Дмитрий Емец

Ошибка грифона

Этот человек имел отношение к науке о растениях и знал много разных вещей. Знал, например, что есть такое понятие: спящая почка. У яблони ее не видно, но садовник умелой обрезкой дерева может заставить ее пробудиться, и тогда на гладком месте вдруг выстреливает новый побег. Старый знакомый (…) однажды сказал ему, что и у человека бывает что-то похожее на это явление. Ты можешь прожить долгую жизнь и даже отойти в лучший мир, так и не узнав, кто ты — подлец или герой. А все потому, что твоя жизнь так складывается — не посылает она испытаний, которые загнали бы тебя в железную трубу, где есть только два выхода — вперед или назад. Но может и послать.

Владимир Дудинцев. «Белые одежды»

Я назвал это чувство радостью, и это научный термин, который нельзя отождествлять со счастьем и удовольствием. У моей радости есть с ними одно общее свойство — каждый, кто их испытал, хочет их вернуть. Сама по себе радость скорее похожа на особую печаль, но это именно те муки, которых мы жаждем. Несомненно, каждый, кто их испытал, не променял бы их на все удовольствия мира. Удовольствия, как правило, в нашем распоряжении; радость нам неподвластна.

Клайв Стейплз Льюис

Глава первая

Юность мечника

— Почему свет не говорит с людьми каждодневно, каждую секунду, каждое мгновение нашей жизни? Мы бы так этого хотели: слышать его, быть всегда с ним!

— Мы только притворяемся, что хотели бы. Мы очень быстро перестали бы его слушать! Мы фыркали бы на свет, как фыркаем на родителей, отворачивались бы, притворялись глухими. А это был бы даже не абсолютный тупик, а даже не знаю как назвать. Хуже тупика.

Бэтла и Гелата (из диалога)

Арей сидел на берегу быстрой предгорной реки и смотрел на свое отражение. Река вздрагивала от скрытой силы. Сотрясала камни на дне. Вода непрерывно сменялась, и Арею казалось: она одно за другим уносит его отражения, а на месте унесенных рождаются новые.

Арей зачерпнул воды ладонью. Стал пить. Потом, бросившись на живот, окунул в реку голову и раскинул руки. Река шевелила его, сдвигала, пыталась унести с собой. Арей лежал и смеялся в воду, пока не закончился воздух. Тогда он встал и выбрался на берег.

Арей был изящен и тонок. Маленькая бородка. Небольшие усики. На голове — короткий ежик волос. За спиной у Арея вздымались огромные крылья. Он не любил убирать их, как другие стражи. Никакой дематериализации! Если у тебя есть крылья, зачем их прятать? К тому же от частых дематериализаций перья портятся, как волосы от частого мытья.

Давая крыльям обсохнуть, Арей взмахнул ими, и река пошла рябью от сотен сорвавшихся с перьев капель. Раскинув крылья, он встал по ветру. Стоять с распахнутыми крыльями было непросто. Он постоянно чувствовал тугое давление воздуха, сбивавшее его с ног. Попытался дотянуться до ствола молодой ивы, но сильный порыв ветра толкнул его в грудь, и, чтобы не упасть, Арей взлетел.

Набрал высоту. Понесся к реке, сделал у воды «бочку», затем «змейку» и дальше уже летел без фигур, изредка снижаясь, чтобы зачерпнуть ладонью воды. Легок и стремителен был его полет. Не задумываясь, Арей повторял все изгибы реки, легко уходя от столкновения с накрененными деревьями.

Сияло солнце. Река, разбиваясь о выступавшие камни, обдавала Арея брызгами. Крылья надежно опирались о воздух. Чувствовали все его потоки, ловили малейшие случайные ветерки, налетавшие с берегов, сверху и снизу, и либо использовали их, либо, уклоняясь, позволяли им безобидно скользить по перьям.

Но тревога все равно грызла Арея. Он не чувствовал себя таким же счастливым, как в Эдеме. Не мог летать столь же безмятежно. Не испытывал больше той незримой любви и защиты, которые прежде постоянно были с ним и которых он раньше совсем не ценил.

Теперь Арей был сиротой. Но не несчастным сироткой, а сиротой, добровольно бросившим своего отца и рассекшим связывающую их пуповину…

Впереди показался утес. Огромный, черный, нависающий над рекой. Сдавливал, преграждал русло. Пропускал под собой бурлящую, негодующую реку. Арей развернул крылья параллельно земле, на мгновение почти встав на воду, затем вскинул их над головой, несколько раз с силой взмахнул и — опустился на утес. Здесь он сел и, повернув голову, стал рассматривать свои крылья.

Его волновали даже не темные перья, которых теперь было больше половины. Темные перья появлялись у Арея и прежде, еще в Эдеме. Порой они темнели, затем, когда он разбирался, где допустил ошибку и исправлялся, опять светлели. Перья были как зеркало, позволявшее взглянуть на свое внутреннее состояние со стороны.

Ладно! Темные перья, и темные! Копаться в себе Арей никогда особо не любил. Он не Троил, в конце концов, который наказывает себя за малейшую душевную слабость и из любой черной точки на кончике пера устраивает трагедию. Черные перья, или серые, или белые! Какая, в конце концов, разница! Крылья должны обеспечивать полет, и все! На скорость цвет не влияет! А летает Арей лучше Троила! Лучше их всех!!!

Арей подумал об этом, и остатки хорошего настроения смялись как подгнившая груша, на которую наступили сапогом. Летает или летал? В последние недели в крыльях возникла какая-то онемелость. Каждое утро, просыпаясь, он чувствовал то, что чувствует человек, отлежавший во сне руку. Приходилось долго разрабатывать крылья и много летать, прежде чем контроль над ними восстанавливался.

— Что ты тут делаешь? — внезапно раздался голос за спиной у Арея.

Даже не оборачиваясь, Арей узнал Лигула. У него был неприятный, стеклянный какой-то голосок. Вроде бы и ласковый, и участливый, но ужасно противный. Арей любил искренних стражей, у которых всякое слово равно чувству. Хорошо стражу — хохочет. Плохо — огрызается, забивается в угол. Пусть даже кричит, ругается, но не хитрит и не выдавливает улыбку.

С Лигулом все было иначе. Он обволакивал, втискивался в душу. Расспрашивал, всегда узнавал подробности и никогда ничего не забывал. Любил подружиться, а потом предать. Причем и дружил, кажется, искренне, и предавал искренне. Все это у него как-то сочеталось.

Арей иногда думал о Лигуле и удивлялся, как много подлости в нем умещается. Бездна подлости. Океан. Но раз столько подлости, значит, столько же было в нем в момент творения чистоты, искренности, радости. Потому что для подлости тоже нужна глубина, а глубина всегда задается изначально.

Сейчас же с Лигулом вообще нереально было общаться. Стоило, положим, Арею случайно упомянуть при нем, что у него паршивое настроение, как Лигул сразу выкатывал глазки и хватал его за руку:

— Ах! Ты устал! Ах! Ты заболел!

Проходил день или два. Арей уже успевал забыть, что когда-то там жаловался на настроение, но Лигул помнил. И при случае будто случайно заявлял Кводнону:

— Арей хочет вернуться к свету!

Кводнон вздрагивал и, поворачиваясь, пристально смотрел на Арея:

— Ты хочешь вернуться? Арей, почему?

— Куда вернуться? Я ничего такого не говорил, — торопливо возражал Арей.

— Ну Арей, ты же говорил, что у тебя скверно на душе? Говорил или нет? Вот я и подумал, что ты скучаешь без света, — пищал Лигул.

Кводнон больше не слушал Лигула. Про Лигула он давно все знал и едва ли заблуждался на его счет. Он смотрел на Арея. Арей же старался не смотреть на Кводнона. Тот гибок и силен, его тонкое лицо исполнено нервной красотой мысли, но последнее время с ним что-то происходит. Половина лица становится менее подвижной. Кожа обвисает, точно мумифицируется, и это страшно вдвойне, потому что другая половина лица остается такой же прекрасной, как тогда в Эдеме, когда многие пошли за ним, пораженные невероятной красотой, которой полыхало это озаренное светом вдохновенное лицо. Тогда они подумали, что это свет самого Кводнона. Но он оказался лишь отблеском.

— Разве мы не ушли все вместе? Разве это не было нашим общим решением? Разве мы не собираемся проложить СВОЙ ПУТЬ? — спрашивал Кводнон медленно и страшно.

— Да, — эхом откликался Арей. — Свой путь!

Он не кривил душой. Он действительно собирался прокладывать свой путь. Только не понимал, почему должен прокладывать его с такими, как Лигул.

Сейчас, на камне над рекой, Лигул топтался рядом с Ареем. Пытался заглянуть ему в лицо, но Арей стоял на краю утеса, и забежать вперед Лигул никак не мог. Да еще эти раскинутые крылья! Арей скрыт за ними как за щитом.

— Что ты тут делаешь? — нетерпеливо повторил Лигул.

— Стою, — ответил Арей, по-прежнему глядя лишь на воду.

— И все?

— А что ты хочешь, чтобы я делал?

Лигул некоторое время ждал продолжения, но, увы, продолжения не было. Арей старался отвечать кратко, потому что Лигул даже из одного слова мог вылепить невесть какие конструкции лжи.

«Арей стоит! — скажет он Кводнону. — Арей, ты признаешь, что ты стоял? Я ведь не искажаю факты? А ведь обычно ты такой деятельный! Когда деятельные люди стоят, они что-то задумывают, не так ли? Расскажи нам с Кводноном, что ты задумал! Может, тебя что-то тревожит? Мы же друзья!»

Арей, конечно, что-то прорычит. Он не считает Лигула другом, да и Кводнона теперь тоже. Но говорить об этом нельзя. Лигул сразу зацокает язычком. Его маленькое личико выразит искреннее огорчение.

«Ты злишься, Арей? Почему? Ты нам не доверяешь? Может, объяснишь почему?»

Но сейчас всю эту цепочку было не раскрутить. Арей просто молчал, и Лигула это выводило из себя.

— Значит, крылышки сушишь? — невинно спросил он.

Голос у него был дружеский, участливый. Но Арея этим было не обмануть. Он понимал зависть Лигула. У Лигула крылья отпали одним из первых. Облетели как осенние листья. Некоторое время на лопатках еще сохранялись культяпки, похожие на присохшие к ветке черенки скелетированных листьев. Все ждали, пока они исчезнут, но культяпки почему-то не исчезали. Напротив, они укорачивались, толстели, сливались со спиной и при каждом шаге вздрагивали, как подушки жира. Арею уже понятно было, что со временем жир слежится и образует горб.

— Да, — ответил Арей. — Сушу. Ты как всегда наблюдателен.

Иронией Лигула не прошибить. Он и иронию умеет использовать во вред. Главное, что Арей заговорил. Неуязвимо только молчание. Когда же Арей говорит, всегда можно найти лазеечку для змеиного жала.

— Да, — мягко согласился Лигул. — Наблюдательности у меня не отнять. Я замечаю… только не обижайся… ты стал летать как-то хуже. Нет, все так же быстро, я не спорю. Но что-то стало пропадать. Какая-то, знаешь, легкость полета! Раньше ты летал как мастер, а сейчас — как умелый ученик. Да и перья, знаешь, какие-то ломкие стали. Вот еще одно выпало. Ай-ай!

Лигул наклонился и, подняв с камня крохотное перышко, смиренно протянул его Арею. Двумя пальчиками протянул. Мизинец с длинным аккуратным ноготком предупредительно отставлен. Арей покосился на перо. Да, сомнений нет. Это действительно перо из его крыла. Не птичье, не какое-нибудь еще. Его перо.

— Спасибо! — сказал Арей.

Лигул вздрогнул точно от удара и едва не упал в реку. Арей еще мог говорить «спасибо», Лигул и Кводнон уже давно нет.

— И кого ты благодаришь? — завопил Лигул в ужасе. — Кого?!

— Тебя, — сказал Арей. — Перышко вот ты мне нашел! Я и сказал «спа…».

— НЕ-ЕТ! — Лигул попятился. — Ты безумец! Ты еще на что-то надеешься! Надо гадить Ему, гадить!.. Отомстить Ему надо!

— За что? — спросил Арей. — Разве у нас что-то отняли, когда мы ушли из Эдема? Он был к нам великодушен.

— Ничего не отняли?! — зашипел Лигул. — Ничего? А мои крылья? А лицо у Кводнона? А маголодии?

— Никогда не любил играть на флейте, — сказал Арей без сожаления.

— Твой свет нам ничего больше не дает! Вообще ничего! Мы тратим только то, что у нас есть!.. Живем на старых запасах! А что потом? Что будет, когда они исчерпаются?

— Ну, это уже не Его вина. А ты как хотел? Обрубить все связи и что-то продолжать получать?.. Не думай, что я сожалею о своем уходе. Я ни о чем не сожалею. Но все же тут что-то одно: или плевать в колодец, или пить из него воду.

Бровки Лигула на мгновение вскинулись, и Арей безошибочно понял, что его фразу запомнили и сегодня же передадут Кводнону. Эх, Лигул, Лигул! А ведь когда-то и ты был светлым стражем и плакал порой от радости и восторга, целуя лепестки цветов! А какой у тебя был почерк! Лучший в Эдеме! Каждая буква прекрасна, как готический замок! А завитушки, а переходы между буквами, а рисованные элементы! Если твоим полетом, Лигул, никто никогда не наслаждался, ибо летал ты как сброшенный с горы пингвин, то смотреть, как ты пишешь, собирался весь Эдем!

— Конечно, побежишь сейчас к Кводнону? Опять у меня будут неприятности, — сказал Арей.

Лигул едва не облизнулся от удовольствия. Он обожал комбинации, когда кто-то просил его чего-то не делать. Такая просьба создает страх, а страх порождает зависимость. Лигул же обожал, когда кто-то от него зависим.

— А что? Советуешь промолчать? — спросил он вкрадчиво.

— Да нет. Почему? Говори, конечно. — зевнул Арей, быстро заступая Лигулу за спину, чтобы преградить путь к отступлению. Теперь тот, не имея крыльев, никак не покинул бы утес.

Лигул пугливо оглянулся. Внизу плескала и ревела вода.

— Жарко сегодня. Не купался еще? — невинно спросил Арей.

— Нет! — взвизгнул Лигул. — Не делай этого! Я не умею плавать! Ты пожалеешь!

— Такая уж моя судьба! Всю жизнь я совершаю поступки, о которых потом жалею. А когда не совершаю их, то жалею, что не совершил, — грустно признал Арей.

— Нет! — закричал Лигул. — Поклянись, что пальцем меня не тронешь!

— Клянусь, что пальцем не трону, — пообещал Арей и, подождав, пока на личике Лигула появится облегчение, сильно взмахнул крыльями, создав воздушную волну.

Лигул завизжал, замахал руками и, так и не сумев вцепиться в Арея, свалился со скалы в реку. Подождав, пока затихнет вопль и горбуна затянет под камень, Арей неторопливо взлетел и завис над водой с противоположной стороны утеса. Вот кипящий котел выплюнул корягу, вот бешено завертелся сосновый ободранный ствол, вот мокрые ветви. А вот и непонятный, облепленный водорослями шар, захлебывающийся, жадно хватающий воздух.

— Как тебя зовут, голова? Тут у меня друг упал! Ты его не видела, голова? Тебя как вообще зовут? — спросил Арей.

Голова что-то бессвязно захрипела, тараща глаза.

— Наверное, я обознался, — извинился Арей. — Того, кого я ищу, звали как-то иначе. С меньшим количество булькающих звуков… Ну ладно! Спасу тебя ради доброго дела. Может, перышко какое побелеет.

Он сгреб утопающего за шиворот и, ударяя его по рукам, чтобы тот в него не вцеплялся, отбуксировал к берегу. Двойной вес да еще течение — серьезная нагрузка для крыльев. Арей и сам едва не свалился в реку, пока тащил. Утопающий, слепо шаря руками, выполз на берег и упал на живот. Потом, пошатываясь, встал на четвереньки. Его рвало, но даже сквозь рвоту он ухитрялся выкрикивать угрозы.

— Ну вот! Никакой благодарности! «Спасибо», и то не сказали! — сказал Арей и взлетел, предварительно убедившись, что его «спасибо» заставило беднягу Лигула опрокинуться в собственную же лужу.

Он ни о чем не жалел. Даже о том, что ему достанется от Кводнона, и, видимо, сильнее обычного. Но и так бы досталось. Лигул есть Лигул. Относишься к нему хорошо — он шантажирует и хамеет. Относишься к нему плохо — мстит. И в обоих случаях гадит. Такая вот парадоксальная личность. А ведь тоже строитель новой жизни, бросил вызов рутине — ну и все такое прочее.

А вот чистюля Троил никогда бы не поступил, как Лигул! Кажется хрупким и мягким, но на деле — скала! Хоть и уступчивый, хоть и можно на него всегда свалить самое неприятное дело, которое не хочется делать самому, — а ведь не пошел же с ними! Не увлекся сиянием Кводнона и его зовущими за собой словами: «Свобода! Путь! Независимость! Сами проживем!»

Просто отвернулся и ушел, когда все кричали, что никому ничем не обязаны! Эх, яблочки эдемские, как все запутано в этой жизни!

Арей летал еще около часа, но настроения уже не было. Он все прокручивал в памяти слова Лигула, что перья стали ломкими. Да, так и есть! С каждым днем в перьях появлялась неуловимая жесткость, которая одна и отличает мертвое крыло от живого. Но Арей не замечал ее, потому что боялся думать о том, что новые перья не растут, а старые рано или поздно, не имея смены, выпадут или сломаются. Вскоре он станет таким же бескрылым стражем, как Лигул или Кводнон, который давно уже не рискует летать, хотя, возможно, на материализацию крыльев еще и способен.

— А ну хватит ныть! Выбрал путь — иди! Привыкай, что летать ты скоро не сможешь! — вслух сказал Арей и назло себе, назло всем поднялся на огромную высоту.

Прежде на такую высоту он поднимался, быть может, всего один или два раза в жизни. Холод здесь был запредельный. Суровые ветра, как овчарки, сгоняли вместе бараньи стада туч. Вырывающийся изо рта воздух превращался в лед. На перьях застывали сосульки. Арей обламывал их там, где доставала рука. Другие поневоле оставлял, и они, сталкиваясь, позвякивали.

Зная, что здесь его никто не увидит, Арей дал себе волю. Метался в тучах, кричал, бил их кулаками, вспарывал крыльями.

— Почему меня изгнали?.. За что? — кричал Арей. — Но разве я не сам хотел уйти? И вот я получил что хотел — но почему же мне так больно и плохо? Потому что дверью хлопнул не я?

Арей кричал, врезался в грозовые тучи, заставлял их метать молнии, но ответа не получал. И отлично знал, почему это происходит. Потому что ответ этот уже был в нем самом, а он желает какого-то иного ответа. А зачем отвечать, если правильный ответ заранее не устроит вопрошающего? Если он заранее готов его отрицать, в диком упрямстве повторяя одно и то же?

Щенок сосет молоко матери и растет. Если он отказывается сосать молоко, то погибает. Мать не может заставить его сосать. Она может только толкать его носом, массировать языком, возможно чуть покусывать — и все. Остальное — это свободная воля щенка, куда бы она ни вела.

Он, Арей, ощутил в себе перемену еще в Эдеме, еще до близкого знакомства с Кводноном. Началось все с того, что он перестал мысленно разговаривать с незримым, трепетным светом, вдохнувшим в него жизнь. Случилось это как-то совсем неприметно, когда он захотел превзойти всех в полете. Переключился на свои крылья. Зациклился на них. Изучал, как влияет на полет расположение каждого пера. Угол его изгиба, плотность, форма. Ведь даже мелкие, немаховые перья могут изменить характеристики полета, по-разному взаимодействуя с воздухом.

С незримым светом он уже почти не говорил. Все его дары воспринимал как должное. Едва ли не считал, что ему обязаны за то, что он, Арей, позволил произвести себя на свет. И теперь, раз его выпустили в мир, за ним обязаны бесконечно следить, заботиться и восхищаться им.

А как-то утром, в Эдеме, когда воздух был особенно прозрачен и сад дышал свежестью, Арей вновь попытался говорить со светом и понял, что сказать ему уже нечего. Нет в нем ни благодарности, ни терпения, ни радости, ни любви к создавшему его. Он потерял что-то важное, какую-то тонкую настроенность. Между ними просочилось нечто чужеродное, постороннее, непонятное ему самому. Арей ощущал все это без слов. Единой мыслью ощущал, целостно. И было ему от этого душно.

Сейчас Арей летал долго. И кричал долго и безответно. Наконец, охрипнув и устав, полуживой спустился на землю. Усы и бородка были покрыты панцирем льда. Такой же панцирь, состоящий из многих отдельных шариков, был и на его одежде. Арей шагал, слушая, как осыпаются с него шарики льда. Ему хотелось согреться.

Вся долина, примыкавшая к лесу, была в кострах. Сотни костров. Когда смотришь сверху — кажется, будто горит на солнце чешуя огромной рыбы. У каждого костра — стражи, а вокруг, в темном пространстве леса — множество служебных духов, ставших нежитью. Когда-то они подчинялись павшим стражам света и, как управляемые ими духи, покинули Эдем с ними вместе.

А пало их много. Треть всех стражей света и огромное число служебных духов. Кводнон стал бациллой, заразившей остальных. Все, кто мог противиться этому вирусу, устояли. Тот, кто имел в себе нечто родственное Кводнону, был мгновенно охвачен болезнью.

Арей знал, к какому костру ему нужно. Его вело безошибочное чутье. На опушке леса, вздрагивая от ветра, пылал огонь. У костра сидело с десяток стражей. Еще издали Арей узнал среди них Хоорса, Вильгельма, Барбароссу и Кводнона. К удивлению Арея, почти все они держали палки, а у Барбароссы в руках был длинный и прямой ствол ели, заканчивающийся острым сколом. Барбаросса, долговязый, тощий, страдающий оттого, что борода у него красного цвета и растет пучками, демонстрировал этот ствол Хоорсу и Вильгельму.

— А ведь им можно ткнуть! Даже бросить можно! И будет, наверное, очень больно, если попасть! — восторженно говорил он.

— Да! — соглашались Хоорс и Вильгельм, имея на лице такое же детское восхищение.

— А еще можно привязать к палке острый кусок камня! — рассуждал Барбаросса.

— Камень отвяжется! Лучше привязать кость! Ребро какое-нибудь острое! — спорил Вильгельм.

Барбаросса первым заметил Арея и замахал ему рукой:

— Арей! Иди сюда! Смотри, что у меня есть!

«Сейчас будет хвастать палкой», — подумал Арей.

На сосну в руках у Барбароссы он смотрел без всякого интереса. Он вообще не понимал этой тяги к палкам и камням, которая появилась у большинства стражей совсем недавно. Этим дубинам даже слово уже выдумали: «оружие». Но против кого его использовать? Друг против друга? Против зверей и птиц? Но ведь и звери и птицы совсем недавно были друзьями и до сих пор помнят это. Если захочешь, можно подойти к любому льву, велеть ему открыть пасть и ощупать его клыки. И лев будет как кот тереться о твои ноги.

Арей вспомнил, как в мир впервые пришел страх. Кводнон нашел жука. Жук был черный, огромный, с длиннющими усами. Он сидел на ладони у Кводнона и ощупывал ее усами, видимо пытаясь осознать, где находится, и не отыскивая в своем разуме объяснений. Кводнон долго смотрел на него, потом вытащил из костра короткую, заканчивающуюся угольком палочку и коснулся одного из жучиных усов. Ус мгновенно свернулся, образовав у основания плотный комок сгоревшей плоти. Жук подпрыгнул и заметался по ладони, то и дело касаясь сгоревшего усика лапкой.

— Ему больно! — закрывая рукой глаза, воскликнул Вильгельм.

— На самом деле мы понятия не имеем, что испытывает жук. Не исключено, что наслаждение! — заметил Кводнон и потянулся палочкой ко второму усу. Все стражи стояли рядом и, вцепившись друг в друга, смотрели, как Кводнон касается второго усика. Потом Вильгельм зарыдал и убежал.

— Неправда! Ты знал, что ему больно! — крикнул он издали.

— Допустим, я догадывался! — признал Кводнон. — Но я хотел проверить свои ощущения. Будет ли мне так же приятно причинять кому-то боль, как это было в первый раз? Нужно все испытать, все попробовать.

Теперь Барбаросса бегал вокруг Арея, показывал ему палку и делился впечатлениями, как можно ее использовать:

— Если на меня кто-то нападет, я ему ка-а-ак дам!

— А кто на тебя нападет-то? — спросил Арей, и Барбаросса озадаченно замолчал. Такой вопрос, как видно, не приходил ему в голову.

— Ну кто-нибудь… — буркнул он разочарованно. — Можно же попросить кого-нибудь напасть! Ну в шутку!

— Вильгельма! Он тут главный злодей! — сказал Арей.

Застенчивый Вильгельм зарумянился как девушка и сдул со сгиба руки ночного мотылька. Касаться его пальцами он не рискнул, чтобы не повредить пыльцу.

Арей вспомнил, что и палку первым додумался взять именно Кводнон. Когда Арей спорил с ним, Кводнон вдруг мелко ощерился, схватил с земли дубину, принесенную кем-то для костра, и замахнулся двумя руками.

— Если ты еще раз скажешь мне «нет!», я вот этой вот штукой двину тебя по голове! — крикнул он в запальчивости.

Помнится, все стражи, разинув рты, с изумлением уставились на Кводнона. До этого ни у кого и в мыслях не было, что можно кому-то угрожать или, тем более, ударить. Кводнон почувствовал, что сделал что-то не то. Смутился. Отшагнул от Арея. Пугливо разжал руку. Палка выпала. Это была часть древесного корня, расширявшаяся к стволу и похожая на палицу.

Хоорс присел на корточки, разглядывая то, что выпало из руки Кводнона.

— Любопытно! А ведь этой штукой действительно можно сильно стукнуть! — заметил он. — Тут получается рычаг, а массивное окончание делает его опасным! Вот, смотрите, я сейчас ударю этим рычагом хотя бы по дереву!

Сказано — сделано. Полетела кора. Вильгельм бросился к сосне. Стал гладить ее, дышать на место со сбитой корой.

— Перестань, Хоорс! Что ты? — в ужасе воскликнул он. — Дерево же живое! Ему больно!

Хоорс смущенно бросил палицу в костер. Казалось, все благополучно забыто, но через неделю Арей обнаружил, что Барбаросса ходит с дубиной и говорит всем, что хромает. Но когда начинаешь выяснять, на какую ногу и что случилось, — злится и грубит. Еще через день палка появилась у Кводнона. Хорошая палка, в его рост, и даже, кажется, из красного дерева. А еще примерно через месяц Арей шел по лесу и услышал какой-то непонятный звук.

Он остановился. Прислушался. Звук повторился. Казалось, кто-то рычит и плачет одновременно, кусая себе руки. Арей пошел по направлению звука и в овраге обнаружил Хоорса. Хоорс сидел на корточках рядом с мертвым оленем, и спина его содрогалась от рыданий. Рядом лежала палка с веревкой и валялся окровавленный камень. Видимо, камень был привязан, но отвязался, потому что на веревке и сейчас еще были узлы.

Другие олени подходили к оврагу и, не спускаясь в него, издали чуяли кровь. В их повадках Арей замечал нечто новое: беспокойство, недоверие, страх. Услышав шаги Арея, олени оглянулись на него и, шарахнувшись, унеслись. И это тоже было непонятно. Раньше Арея никто не боялся.

— Что случилось? — спросил Арей.

Хоорс повернул к нему голову. Руки у него были в крови. Видимо, пытался помочь умирающему животному.

— Олениха… — прохрипел он. — Олениха!

— Она поранилась? Налетела на сук? Такое бывает! — утешил его Арей.

— Она не поранилась. Я ее убил, — крикнул Хоорс.

Лицо его скривилось. Арей ожидал новых рыданий, но Хоорс внезапно расхохотался. Он хохотал и бил по земле окровавленными кулаками. И в хохоте его, помимо горя, было и что-то новое, страшное, чему Арей пока не находил определения.

— Как это — «убил»? — не поверил он.

— Так!!! Шел по лесу с этим вот и думал, как испытать мое новое оружие. Искал какое-нибудь трухлявое дерево. А тут олениха!.. Она сама подошла! Первая! Стала нюхать мне руки. Я говорю ей: «Уйди!» Она не ушла! Я ей снова: «Уйди!» Лижет руки, пристает, попрошайка! Тогда я размахнулся, ударил — и камень на палке поразил ее точно в голову. Я не знал, что будет такая сила! Правда, не знал! Но мощь-то, мощь! — В страдающих глазах Хоорса вспыхнуло что-то новое. — Если найти камень с дырой, он не отвяжется, как этот.

Арей, не отвечая, поднялся и побрел прочь. Он уже понял, что Хоорс прекрасно переживет это горе. И не только переживет. Вскоре в лесу будут находить много мертвых оленей. И не только оленей. Ведь появится и новое оружие, которое тоже нужно будет на ком-нибудь испытывать. Животные, и детеныши животных, и детеныши их детенышей начнут бояться стражей и убегать от них. Львы, тигры, медведи, волки перестанут доверчиво тереться о ноги, а возможно, и додумаются однажды, что их длинные клыки и когти — оружие ничуть не хуже, чем камни и палки.

Сейчас Арей подошел к костру. Сел на корточки. Протянул к огню ладони. Льдинки оттаивали, превращаясь в капли воды. Усы с бородой заплакали прозрачными слезами.

— Летал? — понимающе спросил Вильгельм. — Я тоже летаю. Но высоко не рискую, а то упал недавно. Крылья уже плоховато держат.

— Ничего, — утешил Арей. — Главное: летаешь!

Он смотрел на лицо Вильгельма, озаренное костром, и вспоминал.

Одним из сильных доводов Кводнона, когда он настраивал всех против Эдема, было то, что многим казалось, что в Эдеме блага распределены неравномерно. Почему есть красивые и некрасивые? Сильные и слабые? Умные и глупые? Особенно это потрясало худенького жертвенного Вильгельма, который всегда и во всем искал справедливости.

Вильгельм вечно отыскивал где-нибудь в зарослях робкого стражика с короткими крылышками и начинал кричать, что его обделили. «Куда смотрит Дом Светлейших? И там, на последних небесах, куда смотрят? За что вот ему — как там тебя зовут? да тебя, тебя! — короткие крылышки? Может, он недостоин длинных крыльев? А если недостоин, то кто сделал его недостойным? Да стой ты ровно, тебе говорят!»

Робкий страж пытался забиться куда-нибудь в угол, но Вильгельм, не отпуская, таскал его за собой за ворот, шумел, и мало-помалу многим начало казаться, что добро не так уж добро и справедливо.

«А все-таки, — подумал Арей. — Вильгельм был искренен. Правда: почему короткие крылья? Ну да. если бы он летал, а не отсиживался в кустах — крылья бы у него окрепли. но ведь можно было дать ему и желание летать?»

Кводнон, до того отвлеченный разговором с кем-то, увидел Арея. Безобразная половина его лица заметно сморщилась. Красивая осталась такой же безмятежной. Кводнон шагнул к Арею. В руках у него была палка из красного дерева.

— Зачем, Арей? Зачем? — крикнул Кводнон. — Почему ты напал на Лигула? Едва не утопил его! Твои товарищи изумлены! Твои товарищи поражены!

Арей удивился, что Лигул так скоро сюда добрался. Ишь ты, шустрый!

— Он мне надоел, — сказал Арей.

— Лигул тебе надоел? Как ты можешь? Он же твой друг!

Арей терпеть не мог этой интонации добровольных собраний, этих негодующих глазок и протянутых к нему укоризненных ручек.

— Лигул не мой друг, — проворчал он.

— Как не твой? Мы же все вместе! Мы так решили!

— Это ты так решил, — буркнул Арей, испытывая неожиданное раздражение. — Так тебе удобнее манипулировать. Вот ты и скажи: «Я!» А то… «Мы изумлены… Мы поражены!»

— Что? Да как ты.

Голос оборвался. Кводнон отступил чуть назад. Все же Арей ничего не заподозрил, пока на него не упала тень. Он вскинул голову, но было уже поздно. Палка из красного дерева обрушивалась на него сверху, через рыжие искры костра. И там же, через костер, видел Арей и черное, неузнаваемое лицо Кводнона. Арей попытался отпрянуть. Поздно. Первый удар пришелся ему в плечо. Бросил его на землю. И сразу отнялась рука. Онемела до кончиков пальцев.

Второй удар проломил бы Арею голову, но его не было. Кводнон выронил палку. С ужасом смотрел то на нее, но на свои руки:

— Прости! Я не знаю, зачем я это сделал!.. Я не хотел!

Арей вскочил и побежал, придерживая за запястье болтавшуюся руку. Отскочив шагов на десять, он вспомнил о крыльях и взлетел. Вслед ему пронеслась палка, задевшая его по ноге, и несколько камней.

— Больше не возвращайся! — догнал его голос Кводнона. — Убирайся к своим светлым! Только они тебя не возьмут! Не нужен ты им!

Арей поселился на глинистом склоне холма, спускавшегося к реке. Река была медлительна, широка, ленива. На закате и на рассвете реку ало заливало солнцем, и она становилась похожа на чешую огромной рыбы.

Рука не работала дня два, потом понемногу начала служить. Арей выкопал себе пещеру. Склон поддавался легко, только все время осыпался, пока Арей не додумался выложить потолок еловыми ветвями, подперев их бревном. Костер он не разжигал. В первую ночь очень мерз. Во вторую, когда плечо еще сильно болело и Арея бил озноб, откуда-то пришла большая рысь и согревала его. На третий день вечером, пролетая над рекой, Арей встретил юного Вильгельма. Вильгельм издали крикнул ему, чтобы Арей возвращался. Кводнон больше не сердится. Он вроде бы даже поссорился с Лигулом, и тот теперь непрерывно скулит, вымаливая прощение.

Подлетев к нему, Арей спросил, из-за чего вышла ссора. Вильгельм объяснил, что из-за расщелины в земле, из которой вырывается раскаленный пар с каплями пахнущей серой воды. Кводнон предположил, что расщелина идет к центру земли и что можно спуститься, найти пустоты, пещеры или, быть может, что-то еще более впечатляющее.

— Там будет наш мир! — воскликнул Кводнон. — Лучше, совершеннее Эдема! Существующий по иным, рациональным законам!.. Как мы его назовем? Ну не знаю. Пусть будет Тартар!

Стражи заинтересованно слушали. Распаляясь все больше и больше, Кводнон стал искать того, кто смог бы протиснуться в щель. Самым щуплым, несмотря на горб, оказался Лигул. Вот только лезть в щель, плюющуюся кипящим паром, герой отказался наотрез. Вцеплялся в корни деревьев, вопил, кусался, и закончилось все тем, что в щель он так и не полез и Кводнон избил его.

— Так ты вернешься? — крикнул Вильгельм Арею.

Арей покачал головой и, набрав высоту, описал над рекой полукруг, чтобы Вильгельм не выследил, где он прячется и случайно не проболтался Кводнону. В тот же вечер, бродя по лесу, Арей случайно засмотрелся на высохшую молодую сосенку. Выдернул ее из земли, очистил от лишних ветвей. Сосна была длинной, прочной, очень ровной. Именно палка, а не палица. Никаких утолщений. Идеальный прямой шест.

Очистив ствол от коры, Арей провел по нему ладонью, запоминая мельчайшие неровности. Да, утолщение, конечно, усиливает удар, но зато сколько минусов. Палку с утолщением нельзя вертеть. Нельзя использовать другой ее конец. Нельзя наносить тычковые удары. Неудобно отражать чужие удары. Да и вообще — зачем их отражать? Зачем вытеснять силу встречной силой?

Можно подставить свою палку так, что чужая палка только скользнет по ней. Палица пронесется, утолщение помешает ей быстро вернуться, а в это мгновение можно нанести свой удар по незащищенному противнику.

Арей почувствовал заинтересованность. Подобный жадный, постоянно возрастающий интерес он испытал когда-то к полету, когда, разглядывая крылья, впервые задумался, что, если чуть изменить угол наклона перьев, совсем неприметно, крылья станут более управляемыми и подойдут для пилотажа. Но это крылья! А тут какая-то палка! Неужели можно всерьез размышлять, как, используя палку или что-то еще, нанести противнику наибольший урон? А если противник не один? Если их двое, трое, пятеро? Задача бесконечно усложняется, но появляются и новые варианты решения.

Когда-нибудь крыльев у него не будет, а палка останется. Не одна, так другая. Палок в мире бесчисленное множество, и, возможно, они могут быть не только деревянными.

Арей перехватил шест за середину и, медленно вращая, стал воплощать то, что складывалось у него в голове. Движения шеста ускорялись. Худые руки дрожали от напряжения. Ничего! Когда-нибудь, руки, вы окрепнете, и ты, Кводнон, больше не сунешься ко мне со своей дубиной из красного дерева! Я научу тебя бояться!

Шест свистел, рассекая воздух. Арей жадно наблюдал за ним. Ага, ясно! Самые опасные части шеста — его концы. Последняя четверть или, может, треть. А вот первые две трети лучше подойдут для отражения чужого удара. Спору нет, оружие Хоорса, которым он убил олениху, опасно. Но если камень пронесется мимо цели, второй удар быстро не нанесешь. Шестом же можно достать и издали, только надо получше изучить тело. Его уязвимые зоны. Что это может быть? Глаза? Шея?

Так начала зарождаться математика смерти.

День проходил за днем. Месяц за месяцем. Арей все тренировался, потеряв счет времени.

Шест свистел, подгоняя себя своей тяжестью. Гнул молодые деревья, сбивал ветви, оставлял выбоины на коре. Арей радовался его силе, но где-то внутри зарождалось уже и недовольство. Нет, он не остановится на шесте! Да, шест удобен, хорош, но… его мало. Оружие должно быть мобильнее, удобнее, легче. Оно должно не ломать деревья, а срубать их. Жалить, разить, крушить, но подходить и для тонкого, осторожного, скальпельного движения. Быть и молотом, и палицей, и шестом, и копьем — всем сразу и одновременно.

Что же это может быть?

Глава вторая

Доктора вызывали?

Зимой мозги смерзаются, летом кипят, весной все мельтешит от гормонов, осенью мозги полны ужасом зимы. Когда же думать?

Из дневника Ирки

Серая дорога. Много грязных машин. Дождь со снегом. Конец ноября в Москве — противное время. Утешать себя можно только тем, что в декабре будет противнее, чем в ноябре, а в январе противнее, чем в декабре. А там уже потихоньку можно ждать весны, и это, опять же, некоторое утешение.

Ирка сидела в машине, грызла ногти и злилась. Ехать надо было далеко — с юга-запада на север, и, разумеется, Матвей пропустил нужную развязку, заехал в центр, и, конечно, они угодили в пробку. Автобус пыхтел и дворником размазывал грязь по стеклу.

Пробка была страшная, безвыходная. Автомобили пробирались и по тротуарам, и по дворам, и по газонам, и на камеры давно наплевали. Самые мудрые постепенно вылезали из машин, раскладывали на капоте колбаску с помидорчиками и виновато разводили руками, показывая соседним водителям расстояние в пять сантиметров, на которые продвинулся поток. Успокойся! Подожди! Куда спешить? Кому бибикать? Все уже давно приехали!

Посреди всей этой пробки вертелся худенький подросток на скутере. Умело так вертелся, по-хозяйски, ужом протискиваясь в узкие щели между машинами. На шее у него болталась картонка с крупными буквами:

«ОБВИДУ ВАКРУГ ПРОПКИ ЗО АДИН ЭЙДОС!»

Только в слове «эйдос» и не было ошибки. Ирка с Багровым уже троих заприметили, кто, опустив стекло, подозвал к себе этого юркого подростка. И пахло от него духами и туалетным мылом, а лицо, если смотреть вблизи, казалось простроченным.

— Давай его грохнем! Сил моих нет на это смотреть!

Ирка стала вылезать из автобуса, но их приперли так, что и дверей было не открыть. Ловкий подросток, учуяв опасность, оглянулся, мгновенно все просчитал и, дразняще высунув язык, вместе со скутером неуловимо переместился машин на тридцать вперед.

Видно было, как он шныряет между автомобилями, показывая каждому водителю через стекло свою картонку.

— Гады эти суккубы! Совсем обнаглели, — сказала Ирка.

Голос ее звучал вяло. Она очень устала.

— Угу, — невнимательно отозвался Багров, постукивая пальцами по рулю. — Угу. Обнаглели. Да. Есть такой момент!

— Чего угукаешь? Третья поездка за день! Сегодня мы проторчали в машине восемь часов. И проторчим еще три. Мы даже бессмертного щенка отдали знакомым, потому что нас никогда не бывает дома! А он скучает и скулит! — пожаловалась она.

— Так давай телепортируем! — предложил Матвей.

Ирка молча повернулась к нему и постучала по ящику. Это был небольшой деревянный ящик зеленого цвета. Такие ящики уважают водопроводчики. Обычно при откидывании крышки они раскладываются, и под рукой оказываются разводные ключи, лобзики по металлу и холодная сварка. И этот ящик раскладывался тоже. Вот только вместо водопроводных прокладок и пластиковых заглушек внутри теснились пыльные стеклянные банки с подписанными ярлычками: «Драконья желчь», «Мертвая вода 30 %», «Ногти гномов», «Волосы троллей», «Спиленные зубы бермудской ведьмы», «Разрыв-трава (летний сбор)», «Лунный свет фаршированный», «Уши конька-горбунка», «Листья заживляющего дерева (разжеванные)», «Тартарианский корень».

— Да знаю я, все знаю! — сказал Багров. — Если мы телепортируем с этим ящиком, рванет так, что мама не горюй. Воронка будет с трехэтажный дом. Нам так сказали. А без ящика мы никому не нужны. Так?

Ирка сердито укусила себя за мизинец. Она ненавидела у Багрова эту привычку срывать со всякого хорошего дела его возвышенность и приводить все к циничному знаменателю. Например, визит к Бабане он называл «полить цветочки» или «продернуть родственников».

— Нам не говорили, что без ящика мы никому не нужны! Нам сказали только, что при телепортации ящик рванет, — напомнила она.

— Пусть так! Но разве эта работа для Девы Надежды? Для элиты, можно сказать, света? — продолжал бухтеть Багров. — Ездим по Москве и помогаем не пойми кому! Кто мы сейчас? «Скорая помощь» для нежити! Никакой зарплаты и бензин за свой счет! Где вселенский размах? Я ожидал, по меньшей мере, что нас пошлют диверсантами в Тартар!

— Матвей! — сказала Ирка трагически. — Я перестаю тебя понимать, Матвей! Мы с тобой сидим в одном танке, но едем в разные стороны!

— То есть в Тартар диверсантом ты не хочешь? — уточнил Матвей.

— НЕТ!!! Постучи по дереву, а то и правда отправят!

Багров послушно постучал по ящику. В недрах ящика зашипела бессмертная гадюка, от укуса которой когда-то умер вещий Олег. Стражи света посадили гадюку в этот ящик, и она застряла где-то между четвертым и пятым измерениями. Видеть ее было нельзя, но временами доносилось шипение. Ирка жалела гадюку и изредка подкармливала ее шпорцевыми лягушками.

Остановившись на светофоре, Матвей от скуки порылся в ящике и достал бутылочку, подписанную «Циклопьи блохи». Крупные блохи ползали по стеклам, особенно густо собираясь у пробки.

— Не вздумай выпускать! Они высасывают три литра крови в минуту! Их даже в шутку нельзя сажать на кожу! — предупредила Ирка.

— Что, серьезно? — Багров вытянул пробку зубами и, отловив двумя пальцами крупную блоху, усадил ее себе на шею рядом с артерией. Блоха немедленно начала разбухать, но вдруг дернулась и с шипением растворилась, испустив вонючую струйку пара.

— H_2SO_4. Серная кислота, — сказал Матвей.

Ирка хмыкнула.

— Хорошо, что у тебя кровь не брали на резус-фактор! Представляю, что написали бы в карточке, — заметила она.

— Ничего не написали бы. Я умею маскироваться. Написали бы «первая положительная. Проба взята у трупа» или что-нибудь в этом роде.

Наконец пробка понемногу тронулась. Вдоль рядов машин шла беременная с очень большим животом, пританцовывала и делала руками медлительные движения, будто сушила лебединые крылья. Потом женщина остановилась, и пробка остановилась. Женщина подошла к машине, что-то крикнула через стекло сидящему за рулем мужу, достала из багажника минеральную воду и стала пить. Вся пробка ждала, пока она допьет. Потом машины опять чинно и медленно двинулись, как раскормленные гуси. Все равно впереди был затор. Больше поторопишься — дольше постоишь.

— Я тоже так хочу! — сказал Багров.

— Чего хочешь? — подозрительно спросила Ирка.

— Ну чтобы ты пила минеральную воду. В минеральной воде много бульков, и в каждом бульке сидит витамин.

— И больше ничего не хочешь? — спросила Ирка.

— А чего еще? — наивно спросил Багров.

Микроавтобус тронулся, переполз перекресток, и дело пошло чуть бодрее. Пробка постепенно рассасывалась. Беременная женщина не могла больше идти со скоростью потока и села в машину.

Откинувшись на спинку, Ирка сонно глядела на светофоры. Зеленые и красные, они непрерывно мигали, чередовались. Их сияние размывалось во влажном сумраке. В их повторяющемся до одурения мигании таилась загадка. Добрую часть детства Ирка проездила по врачам на машине Бабани. И тогда уже, помнится, секрет светофоров занимал ее. Она безнадежно пыталась понять, почему машины не едут на красный, ведь люди же на красный стоят! Ей казалось, красный — для машин, зеленый — для пешеходов. Все очень просто и логично. О том, что существуют два красных и два зеленых, она тогда не задумывалась.

«Почему я злюсь? Потому что спешу и не успеваю. А зачем я спешу? Куда? Буду просто жить. Разве мне сейчас плохо? Я с человеком, которого люблю. Я служу свету. Разве это так важно, сколько дел мы сегодня переделаем?» — подумала Ирка, и эта простая мысль принесла ей успокоение. Ей стало хорошо. Легко.

— Приехали! — сказал Багров, взглянув на навигатор.

Матвей припарковался и вылез из машины. Ирка увидела длинный дом, пятиэтажный в левой части и четырехэтажный в правой. Кажется, один дом когда-то просто пристроили к другому, а место скрепления домов замаскировали желтенькой арочкой.

— Какое у нас задание? — спросил Матвей.

— Не помню. Сейчас посмотрю.

Ирка открыла тетрадь. Самую обычную. В клетку. Сорок восемь страниц. На обложке — кошечки. На последней странице — ссылка на полиграфкомбинат города Ульяновска. Никак не скажешь, что тетрадь не горит в огне и не тонет в воде. Матвей, любивший все проверять на практике, недавно потратил вечер, пытаясь уничтожить ее всеми известными ему способами. Из сталелитейной печи тетрадь вышла целой. С Ниагарского водопада обрушилась, но осталась сухой. Даже драконье пламя опалило лишь уголок обложки.

— Старый домовой. Живет в бывшем каретном сарае. Сарай завтра идет под снос, а он не хочет переезжать, — сказала Ирка, подув на страницу и прочитав появившуюся запись.

— Так пусть остается! — разрешил Багров.

— Так нельзя. При сносе здания домовой гибнет. Мы должны уговорить его переселиться в офисный центр на «Красносельской».

Матвей понимающе кивнул и нырнул в арку. Каретный сарай напоминал башенку с ржавым штырем от флюгера. Последние сто лет в нем был гараж. Матвей осторожно шагнул внутрь. Ворота уже кто-то снял. Повсюду валялись железки, тряпки. Стоял холодильник без двери.

— Ну и где этот домовой? — поинтересовался Матвей.

Ирка снова заглянула в тетрадь:

— Мы должны громко сказать: «Здравствуйте, Арчибальд! Мы от Глокой Куздры! Передаем вам привет от вашего давления!» Причем сказать мужским голосом. То есть тебе придется.

— Ни за что! Он решит, что у меня не все дома! — возмутился Матвей.

— Напротив, он поймет, что ты тот, кто ему нужен. Это такой пароль.

— Тупой пароль!

— Отдел паролей света не любит скучать. Там сидят совсем молодые стражи с хорошим гуманитарным образованием и страдают от необходимости заниматься фигней. Ну говори!..

Матвей открыл рот.

— Тшш! — вдруг сказала Ирка. — Видишь этот значок?

Багров посмотрел, куда она показывает:

— Огонек и глазки, что ли?

— Да. Это предупреждение, что он очень вспыльчивый!

— Я тоже вспыльчивый! — Матвей набрал побольше воздуха в грудь и гаркнул: — Здравствуйте, Арчибальд! Мы от Глокой Куздры. Передаем вам привет от вашего давления!

Едва он закончил, как ржавый холодильник завертелся, взвился под самую крышу, снес одну из балок и вместе с кучей трухи обрушился туда, где только что стоял Матвей. У молодого некромага хватило реакции перекатиться через голову и вскочить уже у стены.

— Отстаньте! Все от меня отстаньте! Никуда я отсюда не поеду! — завопил кто-то.

Посреди каретного сарая возник крошечный лохматый старичок с красным носиком, похожий на слегка спившегося Эйнштейна. Старичок подпрыгивал, топал ногами, и все предметы вокруг него, срываясь со своих мест, летели в Матвея и Ирку. Те, перебежав, укрылись за холодильником, который, один раз упав, лежал уже смирно, лишь дрожал мелкой дрожью.

— Но у нас поручение! — сказала Ирка, подождав, пока ярость домового Арчибальда начнет утихать.

— Ага! Поручение! То есть вам самим на меня наплевать? Жил здесь и умру здесь!

— Почему?

— Храню я, а они не понимают! — крикнул старичок.

— Что хранишь?

Домовой, побагровев, опять затопал ногами, и в Ирку с Багровым градом полетели гвозди из обшивавшей стены вагонки. Один из гвоздей едва не оставил Ирку без глаза. Багров вовремя прикрыл ее доской и за локоть вытащил из бывшего каретного сарая. Доска вся была утыкана гвоздями.

— Пусть остается! Мы сделали все, что могли! — сказал он.

— Мы не выполнили задание! — возразила Ирка.

— Знаешь, ты мне как-то подороже задания! — возразил Багров и заорал: — Эй ты, Глокая Куздра! Скажи своему Фортунатову или кому там, что мы ушли! Нету нас в твоем сарае! Все, утопали мы!

Каретный сарай перестал сотрясаться. Убедившись, что они и правда ушли, старичок притих. Ирка с Багровым растерянно стояли рядом с аркой и совещались, что им делать.

— Сил моих больше нет! То джинна в кондиционер затянуло, то африканский божок в сувенирном барабане спьяну уснул… А тут еще выживший из ума старикан-домовой, торчащий в развалинах! Хранит он тут, видите ли, старый холодильник!

Едва Багров это произнес, как из сарая донесся вопль и в сторону Матвея, со свистом рассекая воздух, вылетела крышка канализационного люка. Описала в воздухе дугу, врезалась в кирпичную стену дома на уровне второго этажа и засела в ней, застряв до половины.

— Думай прежде чем говорить! Домовые же обижаются! — шепотом предупредила Ирка.

— А плевать мне с большой чихальни, кто там на кого обиделся!.. Зато полочка получилась! Ни у кого такой нет! Можно с той стороны книжки ставить! — сказал Багров.

Ирка предостерегающе толкнула его локтем. Возле них стояла маленькая девочка и, засунув в рот палец, смотрела то на Ирку, то на сарай. Видимо, она стала свидетельницей полета.

— Привет! Испугалась? — спросила ее Ирка, подмигивая.

Девочка, только что смирно стоявшая, сорвалась с места и убежала, издавая вопящие звуки.

— Чего это она? — озадачилась Ирка, привыкшая, что дети ей доверяют.

— Московским детям нельзя говорить «привет» и уж тем более нельзя подмигивать. Им с младенчества внушают, что, если незнакомец поздоровался, то он обязательно маньяк, — заметил Багров.

— Все равно не понимаю!

— Да чего тут понимать? Вон у тебя кровь на скуле. Ты выглядишь чуток зловеще!

Ирке все стало ясно. Она схватилась за лицо, стала спешно вытирать, но Багров отвел ее руку, притянул ее лицо к себе и, слизнув кровь, прижег рану ногтем.

— Только не надо называть меня вампиром. Слишком предсказуемый ход мысли. Не люблю! — сказал он.

— Ты уверен, что не будет заражения? Гвоздь-то небось был ржавый, — спросила Ирка.

— Стерильно! До свадьбы заживет, тем более что дату все равно буду назначать я! — утешил ее Матвей.

Ирка посмотрела на него счастливыми глазами.

— И не надейся! Я откажусь! — сказала она.

— Бесполезно. Я тебя перехитрю. Мужчине очень просто обмануть девушку, пользуясь несовершенством ее мышления. Если бы я собрался сделать предложение девушке, в чьем согласии я не уверен, я провернул бы дело так. Подошел и спросил громко и четко: «Выйдешь за меня замуж? Тебе нужны папка-файл, две фотографии три на четыре, заявление в свободной форме и бланк на замену фамилии». Девушка отвлеклась бы на мелочи, стала бы говорить: «Ой, а у меня нет папки — файла!» Или: «А фотография черно-белая нужна или цветная?» А главный вопрос бы пропустила, и это было бы как бы автоматическое согласие.

— А если я не отвлекусь? — спросила Ирка.

— Девушки всегда на мелочи очень отвлекаются. Не на одну, так на другую. Так отвлекаются, что о прочем можно не беспокоиться, — заверил ее Матвей.

Они сели в автобус и оттуда уже Ирка связалась с Антигоном через старый зудильник, валявшийся у них в бардачке. Антигон скучал у плиты, готовя валькирии-одиночке картофельный супчик с акридами — толченой сухой саранчой, которую он добавлял в надежде на взбучку. Но, увы, Даша, увлеченная в жизни всем, кроме быта, обычно ела, не глядя в тарелку, и изредка даже зачерпывала ложкой пустое пространство рядом с ней. Сама Даша никогда не готовила, перебиваясь тем, что первым сваливалось на нее с полки в супермаркете. Единственным же блюдом, которое Даша освоила во всех тонкостях, была знаменитая КВМВГ — картошка в мундире, варенная грязной.

Этим она была очень похожа на Ирку. По каким-то таинственным причинам хозяйственные валькирии-одиночки призывались к служению редко. Зато валькирии золотого копья или валькирии воскрешающего оказывались хозяйственными всегда, равно как и валькирии медного копья — деловыми, валькирии сонного — упитанными, а валькирии лунного — кокетками. Видимо, каждая, от чего-то оттолкнувшись, должна была пройти свой путь, что-то пережить, от чего-то отказаться и куда-то добрести.

Путь Даши был трудным. Едва ли легче, чем путь колясочницы Ирки. Смешная, сутулая, длиннорукая, имевшая дикие проблемы с кожей, которые мешали ей даже футболку со швом надеть, Даша долгие годы была общешкольным изгоем. Милые ее одноклассники вели себя как куры, которые, как известно, заклевывают калек. Если кому-то надо было мимо нее пройти — он, чтобы не прикасаться, отталкивал Дашу шваброй или ботинком, после чего непременно вытирал его обо что-то, пока все остальные громко орали ему «сифак!». За одной партой с Дашей соглашался сидеть только очень толстый мальчик, который был таким же изгоем, как и она, потому что в животе у него вечно что-то бурлило и стреляло, а штаны сзади при попытке наклониться взрывались по шву со звуком пистолетного выстрела.

Но и в такой ситуации Даша ухитрилась не озлобиться. Она вообще, кажется, не подозревала, что что-то идет не так. Ее спасала рассеянность и то, что она существовала в каком-то параллельном мире, который вынужденно соприкасался с этим миром лишь в строго необходимых пунктах.

И еще ее спасала верховая езда. Лошади, даже незнакомые, ходили за ней как собачки, порой забывая, что на спине у них собственный наездник, часто имеющий свои какие-то отдельные планы перемещений. То, что другая два месяца не могла объяснить с помощью хлыста, Даша объясняла лошади одной фразой: «Ариадна, ты меня огорчаешь!» И Ариадна переставала хватать всадников зубами за колено или ложиться в самую грязь.

А теперь у Даши появился Антигон, и Ирка была за нее спокойна.

Ирка кратко обрисовала Антигону проблему. Тот кивал, и с ним вместе кивал его огромный бугристый нос. Со стороны казалось, что это нос кивает Антигоном.

— Старикан дерется? — подытожил Антигон, когда Ирка закончила.

— Да.

— И больно?

— Больнее некуда. Холодильниками швыряется.

Антигон на экране зудильника перестал размешивать картофельный супчик.

— О, это уже интересно! Что же вы мне сразу не сказали?

— Антигон!!! — укоризненно воскликнула Ирка.

— Что «Антигон»? Я скоро буду! Ждите меня!

Кикимор выключил плиту и, достав из-под плиты булаву, смахнул с нее паутину. Застрявшего же в паутине паучка, недолго думая, бросил в суп.

— Новой хозяйке надо отъедаться! А то смотреть не на что: одни кости и любовь к лошадям! — заявил он.

Ирка мысленно содрогнулась, представив, сколько паучков и тараканчиков съела она сама, пока это вот милое существо числилось ее пажом.

— Давай скорее! У нас следующий вызов! — Ирка опасливо подула на тетрадь, обложка которой нагрелась докрасна, что означало крайнюю степень срочности.

— Один момент! — пообещал Антигон и, показывая, что разговор окончен, плеснул в зудильник супчик на предмет его остывания. Запах как-то передался, и в машине Ирки и Багрова сильно запахло супом. Оба невольно вспомнили, что сегодня весь день не ели.

— Варвар! Так обращаться с магическими предметами! — сказала Ирка.

— А я все слышал, между прочим! — заявил Антигон, возникая между Иркой и Матвеем. Параллельно он ухитрялся облизывать булаву, которую уронил в суп. — Ну, как там зовут вашего домового?

— А это так важно? — спросил Матвей.

— Еще как важно!

— Арчибальд!

— Пуф! — схватился за голову Антигон. — Все понятно! Хотите узнать характер домового — спросите у него его имя! Обилуха, Одяка, Оглендя, Орля, Остроух — эти все будут добряки. Далята, Давило, Дедилец, Дитята, Добриша — тоже ничего, но маленько с ленцой. Их обычно над всякими сенными сараями ставят, а над скотным двором ни-ни! Задора, Зеленя, Зернко, Зимород, Зух, Зюзя — это хозяйственные домовые. В печи живут, с кашки первую пробу снимают. Колобуд, Кушпет, Куденя, Курило, Кривослав, Крикун, Крепшун, Круглец, и на «Л» которые: Лихач, Лихолат, Лиховид, Лют, Лютко, Лютобор, Лютобран — это домовые с крепкими кулаками. Им дома не сидится. Только бы гномов каких-нибудь погонять или лешакам зубья пересчитать.

— А на «А» если имя? — спросил Багров.

Антигон мрачно посмотрел на него и шмыгнул носом:

— Если на «А», тут уж держись!.. Арчибальд, Аризон, Антриссаний, Афродитий — это все будут полные психи! Ну то есть вообще на все извилины хромающие!.. У нас же имя не сразу дают, а когда характер определится!

— А имя «Антигон» на какую букву? — задумчиво спросил Багров.

Антигон побагровел. Буквально накалился. В микроавтобусе сразу стало жарко.

— Я не чистый домовой! Я, клянусь ластами моей бабушки, еще и кикимор! А кикиморы на «А» — это сборище всех совершенств! — заорал он.

— Ладно, сборище всех совершенств! Поехали мы! — сказала Ирка виновато. — У нас тут тетрадь от нового вызова с ума сходит!

Антигон выскочил из автобуса, лихо хлопнул дверью и, заправив булаву в трусы, отправился в каретный сарай разбираться с другим сборищем всех совершенств.

Багров ввел в навигатор новый адрес. По счастью, это оказалось в той же части Москвы, но ближе к «Войковской», там, где трамвай выписывает невероятные петли, всякими хитростями пробираясь на ту сторону Ленинградки.

— Домовой домового всегда уговорит, — сказал Багров.

— Тебе ж сказали! Антигон не чистый домовой! Он ходячий интернационализм. Если хорошо покопаться, в нем можно обнаружить даже кровь гномов… Давай гони! Там русалка где-то пересыхает! Опасность для жизни!

Вскоре они добрались до «Войковской». Багров вылез из автобуса, с недоумением разглядывая забор из бетонных секций. За забором помещалось одинокое здание промышленного вида, непрерывно содрогавшееся и живущее какой-то утробной жизнью.

«Мосводоканал. Станция № 31», — прочитал Матвей на вывеске и, пожав плечами, перемахнул через забор. Ирка поспешила на ним.

— Хорошенькое место нашла себе русалка, чтобы пересохнуть! — сказал Матвей, брезгливо выдирая ботинки из грязи. — И где охрана? Где автоматчики и прочие вневедомственные стражники? Почему у меня никто не требует пропуск?

Где-то близко забренчала цепь. Из будки высунулась утомленная жизнью дворняга и закашляла на них старческим лаем.

— Бедная! — Ирка опустилась рядом с ней на корточки. — Смотри, Матвей, какая на ней цепь! Такой можно титанов приковывать! Ты же меня не укусишь, нет?

Собака перестала кашлять. Лай перешел в глухое рычание, которое вырывалось небольшими порциями, точно пар из дачного чайника.

— Нет, ты, пожалуйста, сформулируй, что ты хочешь выразить своим лаем? Идея твоего лая какая? Вот, например, такой вой означает глубокую тоску и одиночество. Это вой молодой волчицы, которая ищет своего волка.

И, вскинув голову, Ирка завыла как волчица. Собака перестала рычать и трусливо перевернулась на спину, задрав лапы. Видимо, она своего волка уже давно не искала и предпочитала вовремя сдаться в плен.

Пока Ирка находила общий язык с собакой, Матвей обошел строение сбоку и, обнаружив запертую дверь запасного входа, вскрыл ее. Когда Ирка подошла, Багров как раз доедал большой замок, который превратил в шоколад.

— Хочешь? — предложил он Ирке.

— Давай! — согласилась она и послушно доела государственную собственность.

Жуя шоколад, она обнаружила на стене табличку:

«ТЕРРИТОРИЯ ОХРАНЯЕТСЯ ЗЛОЙ СОБАКОЙ.

За укусы и раны, нанесенные находящейся при исполнении собакой, администрация ответственности не несет».

— Сурово! Кто-то тут не лишен творческой жилки! — одобрила Ирка. — Интересно, это про какую собаку речь? Или, может, та собака была отвлекающая, а сейчас на нас с крыши спрыгнет десантный пес с обработанными цианидом зубами?

Она достала из ящика, который Багров успел уже перетащить из машины, зеленку и ватной палочкой написала на животе собаки в том месте, где не было шерсти, «Злой собаккер». Усмиренная собака послушно лежала, подставляя Ирке живот, и изредка вздрагивала задними лапами.

Внутри здания шум был гораздо сильнее, чем снаружи. Что-то дрожало, грохотало, тряслось. Ветвились толстые трубы с запорными кранами. Скрытые внутри моторы поднимали и обрушивали воду. Железная лесенка спускалась вниз. Там они обнаружили еще одну дверь, а за дверью — бассейн технического назначения. Влага здесь была повсюду. На кафельных стенах, потолке и просто в воздухе. Более сырого места Багров не встречал в жизни. Ему казалось, что при каждом вдохе он втягивает в себя литр воды.

Пахло рыбой и плесенью. На краю бассейна сидела русалка и расчесывала зеленые волосы.

— Простите! Не подскажете, кто тут умирает от осушения? — спросила у нее Ирка.

Русалка перестала расчесываться и цепко посмотрела на Ирку.

— «Здрасьте», между прочим, надо говорить! — заявила она, и Ирка по одной уже этой фразе почувствовала, что эта русалка та еще штучка. Женщин терпеть не может, с мужчинами сюсюкает, а при случае и до смерти может защекотать.

Ирка послушно поздоровалась.

— Вы кто вообще такие? Новенькие?

— Д-да.

— Вот я говорю, что новенькие! А где джинн? Всегда же джинна присылали! — сказала русалка недовольно.

— Кто-то напал на него и рассеял его сущность! Ящик со снадобьями пропал! — объяснила Ирка.

Именно по этой причине первое время она таскала на все вызовы рунку, а Матвей — палаш.

Постепенно, правда, они обленились и стали оставлять оружие в машине.

Русалка кратковременно загрустила, после чего высказалась, что все там будем.

— Так где пострадавшая? Кому помощь оказывать? — спросила Ирка.

— Пусть он спросит! Такой хороший мальчик и молчит. Тети стесняется? Тети не надо стесняться, тетя тебя не съест! — Русалка улыбнулась Матвею.

Зубы у нее были белейшие, но опасной формы. Такими зубами голову у килограммового карпа можно отхватить как нечего делать.

— «Он», спроси! — разрешила Ирка.

— Кто осушается? — повторил Багров.

— Я осушаюсь! Разве не видно? — огрызнулась русалка. — Вы принесли чернила спрута?

Матвей с Иркой переглянулись. Спору нет, чернилами спрута русалок лечат от осушения. Но одновременно они действуют и как сильный алкоголь.

— То есть это был ложный вызов? Мы просто так сюда как сумасшедшие гнали? — уточнила Ирка. Русалка лениво плеснула хвостом, окатив ее с ног до головы.

— Остынь, детка! Я тебя не слушаю. Пусть он спросит! — потребовала русалка и опять улыбнулась Матвею.

— «Он», спроси! — согласилась Ирка.

Багров повторил вопрос.

— Не связывайтесь со мной! У меня справка есть, что я истеричка! Я ее в бутылке храню, чтобы не промокла. Лучше гоните чернила добром! — предупредила русалка.

Железная дверь сама собой захлопнулась. Посыпались искры. Запахло электросваркой. Лампы на потолке закачались.

— Я сейчас рассержусь! — мирно предупредил Багров.

Ирка успокаивающе коснулась его плеча.

— Да ну ее! На нежить не обижаются. Лучше дай ей чернил, они все равно больше ни для кого не нужны! — шепнула она.

— Сама нежить! Я все слышала! А с остальным я согласная! — закричала русалка.

Багров еще немного покипел, но потом открыл ящик и протянул русалке стеклянную бутылку с чернилами, возникшую в ящике одновременно с поступившим вызовом.

— Только чтобы в Эдеме не знали! — предупредил он.

— Само собой, шеф! У вас выполненный вызов, а я не умру от осушения! — заявила русалка, целуя бутылочку.

— А на чай? — насмешливо спросил Багров.

Русалка кисло посмотрела на него, куда-то отплыла, животом выкинулась на плиты бассейна, пошуршала в тумбочке и вернулась с чем-то завернутым в бумажку.

— Что это? — поинтересовался Матвей. — Жемчуг Посейдона?

— Сахар, — сказала русалка. — На чай я даю сахар. Все, топайте отсюда!

Железная дверь, загрохотав, распахнулась.

— Веселая у нас жизнь! — вздохнул Матвей, подходя к лестнице. — Спаиваем русалок, у которых есть справка, что они истерички. Домовые швыряют в нас холодильниками. Подделываем ведомости в Эдем, потому что по бумагам нам вместо перхоти барабашек прислали труху чудо-дерева, а объяснять это канцелярии себе дороже. Там заведут дело о возврате и будут присылать нам розовые бланки на заполнение. И так каждый день!

— Может, это и есть добро? Ну, в смысле, такое, какое должно быть. Кривое такое, но настоящее? — спросила Ирка.

Они вернулись в автобус и нашли на сиденье надрывающийся зудильник. На экране нетерпеливо прыгал Антигон.

— Куда вы подевались? Хотите новость? — завопил он.

— Я не хочу новостей, — сказал Багров. — Я хочу домой и спать.

— Вы где? — перебил его кикимор.

Ирка описала ему место, и ее бывший оруженосец немедленно телепортировал, свалившись на крышу их автобуса. Причем ударов было даже два, потому что за мгновение до Антигона туда же на крышу шлепнулась его булава.

— Вмятины будут! Хотя я даже рад! Автобус Бабанин, — сказал Матвей.

Ирка недовольно покосилась на него. Матвей и Бабаня вечно ее делили, как когда-то подружки в забытом детстве. Каждая тянула ее за рукав шубки в свою сторону, и обе кричали: «Моя! Нет, моя!» Дружить с Иркой вместе у них почему-то не получалось.

— Мерзкая хозяйка! Пните меня хорошенько, чтобы я обрел дар речи! — потребовал Антигон.

Ирка старательно пнула его так, что Антигон перевернулся через голову. Она знала, что если сделать это слабее, он обидится.

— Так! А теперь ушко покрутите! — промурлыкал кикимор.

Ирка схватила его за ухо и, дернув вверх, закрутила винтом. Нос у Антигона умиленно замерцал.

— Уф! Как же мне этого не хватает! Даша — она так не может. Максимум терзает мне нервы, отказываясь есть мою стряпню!.. Короче, вот новость, гадская хозяйка! Домовой Арчибальд не может переселиться, потому что он что-то хранит! Он вам пытался объяснить, что не может, но вы не поняли, и он разозлился. Просит у вас прощения за холодильник и за летающие гвоздики.

Ирка махнула рукой, показывая, что не сердится:

— А что он хранит?

— Он не может сказать. Но если он перестанет хранить, всех ждут большие беды.

— Какие?

— Думаю, он сам не до конца знает. Но говорит, что очень большие! — Показывая, как велики будут эти беды, Антигон раскинул руки и с удовольствием задел Багрова по лбу.

— Так, значит, надо, чтобы старый каретный сарай завтра не снесли! — решительно сказала Ирка.

— Не волнуйтесь, кошмарная хозяйка, завтра не снесут! — пообещал Антигон и ласково, как котенка, погладил свою булаву. — Бульдозер, который должен был приехать на снос, как назло сломался… Ай-ай-ай, какие они хрупкие, эти бульдозеры! А такие огромные на вид!

— Так они другой пришлют.

Кикимор смущенно зашмыгал носом, стал толкать его рукой, смял и принялся расправлять.

— Другие бульдозеры у них тоже того… Между нами говоря, этот Арчибальд совсем ку-ку! Я рядом с ним просто образец психического здоровья! За то время, пока он поломал три бульдозера, я сломал всего один.

— Три бульдозера? За то время, пока мы лечили русалку от осушения, вы не только поладили, но и сломали три бульдозера? — недоверчиво переспросил Багров.

— Малость побольше. Три — это так, для разминки. Правда, Арчибальд поломал свои бульдозеры некачественно! Просто оторвал гусеницы и забросил их метров за пятьсот. Ну и двигатели, конечно, слегка расплавил. Хотя скрывать не буду: он чуток разбирается в боевой магии! Ну так, в общих чертах! — сказал Антигон и ревниво мигнул носом, потому что терпеть не мог никого хвалить.

Когда Антигон телепортировал, спеша к Даше-валькирии, Ирка стала припоминать, что еще она сегодня не завершила. В памяти беспокойными тараканами шевелились минимум два незавершенных дела.

Ага, вот и первое! У Бабани сегодня день рождения, а она, забегавшись, чуть об этом не забыла! Внучка, называется! Деловая колбаса! Всем пересыхающим русалкам помогла — где тут о родной бабушке вспомнить! Ирка метнулась звонить — да куда там! Денег на телефоне по закону подлости не оказалось. У Багрова же аппарат явно сглазили, видимо, все та же русалка. Стоило поднести его к уху, как из динамика начинала хлестать вода, да еще так хлестать, будто внутри был заключен небольшой водопад.

— Матвей! Сделай что-нибудь! — умоляюще сказала Ирка.

Матвей вздохнул и послушно отправился что-нибудь делать. Осторожно ступая через раскисший газон, он подошел к девушке лет двадцати, гулявшей с дрожащей собачкой на длинном поводке.

— Привет! Дай мне свой телефончик! — потребовал он.

Девушка испуганно уставилась на него.

— Телефон дай! — повторил Матвей.

Девушка пригляделась к нему внимательнее. Парень на вид немного странный, но молодой, симпатичный. В глазах роковая печаль.

— Ну не знаю. как-то неожиданно. Может, лучше по контакту спишемся? — предложила она робко.

— Телефон! Вопрос жизни и смерти! — повторил Багров еще настойчивее.

Упоминание о жизни и смерти произвело на девушку впечатление.

— Ну хорошо. — решилась она. — Записывай! Плюс семь девятьсот шестнадцать.

— Какой «плюс семь»? Просто телефон дай — нам с невестой бабушке надо позвонить! — объяснил Матвей.

Девушка наконец поняла, что у нее просят, и, вспыхнув, сунула ему свой мобильник. Звонок был сделан, и Бабаня поздравлена со всей возможной тщательностью.

Матвей отдал девушке телефон, поблагодарил ее и вернулся.

— Я, кстати, теперь знаю, как знакомиться. Только что придумал, хотя уже и неактуально.

Ирка ощутила укол ревности:

— С телефоном, что ли?

— Да нет. С телефоном — это так: метод для бедных. Есть способ получше! Надо подойти на улице к незнакомой девушке, шепнуть ей на ухо «Не ходи за мной!», после чего быстро улепетывать дворами, временами таинственно оглядываясь и поднося палец к губам.

— Ну да, — рассеянно согласилась Ирка. — Может сработать! Если хочешь, чтобы женщина что-то сделала, запрети ей делать именно это.

Представляя себе девушку, выслеживающую дворами некромага, она случайно нашарила в памяти еще одно дело, которое давно откладывала, как откладывают все действительно важные дела, требующие большого выплеска души.

— Матвей, бросай здесь машину! И ящик тоже бросай. Пока новых вызовов нет, давай быстренько телепортируем в центр! — велела она.

— На «Арбатскую» в переход, что ли? — сразу угадал Багров.

Глава третья

Новый друг Корнелия

Революцию подготавливают гении, осуществляют фанатики, а плодами ее пользуются проходимцы.

Отто фон Бисмарк

Ирка и Багров долго барабанили в железную дверь, подписанную «Ответственный: Гормост», пока им наконец не открыли. Корнелий был в шарфике, в свитере и в тапках, надетых на толстые шерстяные носки. Видимо, элементарно мерз. Рядом с ним сидел и печальными глазами смотрел на Ирку Добряк.

— Привет! Кто тут ответственный гормост? — весело спросил Багров.

Ирка незаметно толкнула его ногой. Шутка была на грани фола, поскольку напоминала о Варваре. Однако Корнелий шутке не вздрогнул и улыбнулся Ирке вполне доброжелательно. Заметно было, что гостям он не особенно рад, но, с другой стороны, не то чтобы и не рад. Смешанные ощущения.

— Проходите! — пригласил он.

Ирка и Багров прошли. В комнате, за которую отвечала гражданка Гормост, ныне переселившаяся эйдосом в свет, мало что изменилось. Казалось, если бы сюда сейчас вошла Варвара, то и не заметила бы никаких перемен. Даже ее серая пайта висела на прежнем месте, на спинке стула, рукавом касаясь пола.

Единственное, что добавилось — растрепанная стопка нотных листов, исписанных небрежно и торопливо. Тут же, рядом с флейтой, помещался и саксофон, но лежал он несколько в стороне от флейты, смущенно и виновато, как большой пес, контрабандой проникший в дом со двора, приткнулся бы рядом с маленьким пуделем.

Ирка и Багров зависли посреди комнаты, не решаясь ни сесть, ни к чему-либо прикоснуться. Темы для разговора как-то не нашаривалось. Про свет и валькирий говорить не хотелось. Все это могло задеть Корнелия, всколыхнув в нем былое. Про мрак упоминать тем более не имело смысла, и Ирка, пролистав память, сообщила, что только что они с Матвеем видели в городе уникальный самокат.

Корнелий спросил, что же в нем уникального. Ирка, развивая тему, поведала, что обычно в Москве все катаются на легких, с аккумуляторами, вошедших теперь в моду, даже и зимой некоторые ухитряются. Единственное, чего страшатся их хрупкие колесики, это дурного асфальта и выбоин. Этот же самокат был единственный в мире! Дорожный рабочий сварил его из колес для садовой тележки и случайных труб, которые покрасил в желтый цвет. Руль же взял от детского велосипеда. Получившийся самокат лавировал в пробке не хуже мотоцикла и не боялся ни выбоин, ни открытых люков, ни иных препятствий.

Корнелий про самокат выслушал вяло, хотя прежде бы непременно заинтересовался. Даже кинулся бы спешно отыскивать неудачливую садовую тележку для эксперимента.

Теперешний же Корнелий только спросил:

— Дутые хоть колеса?

— То есть? — не поняла Ирка.

— Садовые тележки бывают с дутыми колесами, а бывают с шинами из сплошной резины. Вторые катить труднее, но они не протыкаются. Какие там были колеса?

— Сплошные, — вспомнила Ирка.

— Плохо. Я бы сделал дутые, — заметил Корнелий, и на этом на теме идеального самоката был поставлен крест. Однако Ирка еще некоторое время хваталась за самокат, как за соломинку, чтобы не увязнуть в болоте молчания.

— А колеса-то… колеса… — говорила она по инерции, и Корнелий с Матвеем терпеливо кивали, пока и Добряк не задергал мордой, поддавшись настроению всеобщего соглашательства.

— Навестить решили? — вдруг спросил Корнелий, решительно прощаясь с самокатом.

— Да, — сказала Ирка.

— Да, — сказал Багров.

— Это хорошо, — одобрил Корнелий.

— Как твои дела? — спросила Ирка.

Дела у Корнелия, как оказалось, относились к разряду «хорошо». Багров отозвался, что это здорово, когда дела хорошо. Хуже, когда они плохо. Ирка опять толкнула его ногой.

— Музыкой балуешься? — спросил Матвей, которого, видно, надо было бить не ногой, а ломом.

Корнелий вздрогнул.

— Музыкой, — согласился он и добавил через укоризненную паузу: — Балуюсь.

— А почему саксофон? Ноты для него разве такие же, как для флейты? — задала вопрос Ирка.

— Что ноты? Ерунда ноты! Музыка у меня давно здесь, — Корнелий ногтем указательного пальца царапнул себе лоб.

Багров взял ноты в руки. Когда-то и его учили играть, только на клавесине. Смешной такой старинный клавесин. Маленький Матвей очень его любил, хотя и задумывался порой, что случится, если подложить под него бочонок с порохом и выпалить из пистолета.

Ноты были заложены метательным ножом. Но не метательный нож удивил Багрова — метательных ножей он видел немало, — а то, как тщательно нож был подлажен, правильно заточен и как долго его, должно быть, использовали. Это было заметно по множеству мелких ссадин на металле.

— Откуда? — спросил Матвей, зная, что Корнелий прежде не особенно дружил с метательными ножами.

— Отдай! — потребовал Корнелий.

Матвей послушно отдал. Корнелий подержал нож в руке и метнул его в стул. Нож отсек от спинки стула длинную щепку, после чего, тренькнув, отлетел в угол.

— Мимо! — сказал Багров. — Но ты его напугал! Больше стул не будет тебя обижать!

Корнелий грустно улыбнулся:

— Не умею я, да. Но я учусь. А нож — это подарок.

— Чей?

Корнелий задумался, взвешивая, говорить или нет, а потом сообщил, что недавно встретил в переходе человека на каталке. Ног у него не было по самые бедра, и перемещался он в тележке с колесами от роликов. Очень ловко перемещался. Руки у него были сильные и ловкие, как у. Тут Корнелий осекся, но потом все же договорил слово «обезьяна».

Ирка стала слушать совсем внимательно. К инвалидам у нее было особое отношение. Отношение изнутри. Она знала, чего им стоят самые неприметные вещи. Никто не поверит, как это трудно. А вот попробуйте-ка! Ложитесь на пол, представьте, что у вас парализованы ноги, и попытайтесь вскарабкаться на кровать, а с кровати пересесть на стул, который будет изображать кресло.

— В общем, все было так! — сказал Корнелий. — Я хотел поднять его по лестнице. Он усмехнулся, встал на руки и обогнал меня ступенек на десять, хотя я бежал изо всех сил.

— А тележка?

— Она закреплена. Там фартук такой кожаный. Мне кажется, из пушки надо попасть, чтобы тележка потерялась.

— И ты пошел с ним? — спросила Ирка.

— Да. Мне стало любопытно. У него бородка такая мушкетерская. И усики. И сам он такой весь вспыльчивый, резкий и галантный. Меня он заинтересовал… Мы шли и говорили — не помню уже о чем.

— Вы шли? — переспросил Багров.

Ирка опять его пнула.

— Я шел. А он катился, — укоризненно поправился Корнелий. — А где-то на середине Старого Арбата ко мне пристали два комиссионера и два суккуба. Они часто приставали ко мне и раньше, издевались, бросали грязью. Понимали, что я ничего не могу им сделать.

Корнелий вздрогнул. Видно, происходило это часто. Комиссионеры и суккубы обожают глумиться над бывшими стражами.

— И? — спросила Ирка.

— И мой спутник вдруг что-то сделал. Что-то очень быстрое — и их вдруг не стало. Только четыре кучки на асфальте. Две кучки как мокрая глина, а две — просто тряпки, пахнущие духами. А потом. потом я пригляделся к нему и понял, что он тожестраж света! и тоже бывший, как я!

Корнелий почти выкрикнул эти слова, такие они были важные.

— Его зовут Дион. У него нет ни флейты, ни крыльев, ни ног. Когда-то он сражался с Ареем. Вызвал его на поединок. Арей в бою разрубил его флейту, отсек ему ноги, сдернул с шеи крылья и ушел, отчего-то пожалев добивать. Дион выжил и остался на земле.

— А вернуться в Эдем? — спросила Ирка.

— Без крыльев и без флейты? Нереально. Да Дион и сам не захотел бы стать предметом всеобщей жалости. Все на тебя смотрят и притворяются, что с тобой все отлично, просто лучше не бывает, а сами-то глазками шмыг. шмыг. Нет, для Диона это невыносимо! Слиться же с абсолютным светом он сможет только в момент полной смерти.

— И он… — начал Багров.

— …остался на земле и продолжил борьбу с мраком! — сказал Корнелий. — Потом мы с ним разговорились. Судьбы-то схожи. Я спросил: «Что ты умеешь?» — «Я умею метать ножи». — «И это все?» — «Я умею метать ножи!» — повторил Дион.

В этом месте рассказа, по словам Корнелия, бывший страж света положил на ладонь два ножа, бережно поправил их пальцами свободной руки, а потом ножи просто исчезли и звякнули об асфальт за спиной у Корнелия.

«И это все?» — спросил Корнелий.

«Да, — грустно ответил Дион, подъезжая на тележке и наклоняясь, чтобы поднять ножи. — Боюсь, что все. Ведь я тренировался всего двадцать два года по девять часов в сутки. Большего мне достичь не удалось.»

Корнелий хотел утешить его, но тут с него вдруг свалились очки. Корнелий подхватил их. Оказалось, что крошечные винтики на его дужках были аккуратно раскручены — именно раскручены! — сорвавшимися с ладони ножами.

Багров оценивающе нахмурился:

— Винты? Раскрутил? Не верю!.. Ножи, конечно, артефактные? Простыми он бы суккубов не прикончил!

— Артефактные, — согласился Корнелий. — Но это не такого рода артефакт. То есть метанию это мало помогает. У меня вон нож даже в стул не воткнулся. В общем, теперь мы с ним дружим. Он иногда приходит сюда, но предсказать время его появления нереально.

— А живет этот Дион где? — спросила Ирка.

— Везде, — отозвался Корнелий. — Он выслеживает комиссионеров, суккубов, даже, кажется, стражей мрака. И стражи мрака, разумеется, тоже не прочь его найти и исправить, так сказать, оплошность Арея. Поэтому жить в одном месте Дион себе позволить не может. Ночует на чердаках, в подземье, в метро… У него сотни убежищ по всему городу. А уж маскируется он — ого-го!

Голос Корнелия зазвучал вдруг весело и живо. Лицо точно осветилось изнутри. Он стал вдруг каким-то особенным, новым, горящим как люди, сосредоточенные на чем-то одном и постоянно имеющие в сердце одну греющую их мысль. Какую-то такую затаенную важную мысль, которую невозможно отнять, даже уничтожив человека или стража совсем.

— И ты тоже будешь теперь метать ножи? — спросила Ирка.

— Да. Не знаю. Нет. Не буду, — путано сказал Корнелий. — То есть я хочу научиться метать и даже делаю каждый день по сто бросков, но это все не главное. А сто бросков — да. Делаю и буду делать.

Корнелий кинул взгляд в угол комнаты, и Багров, обернувшийся вслед его взгляду, обнаружил там широкую деревянную доску со следами строительного раствора. Доска имела множество следов от метательного ножа.

— А главное что? — спросила Ирка.

— Я мечтаю создать такую музыку, которая уничтожала бы суккубов и комиссионеров без магии! Вытесняла бы их! Не позволяла им приблизиться! Защищала бы сердца людей! Заливала их ярким ровным светом! Ведь если каждый истребит комиссионера и суккуба в себе, им просто нечего будет делать на земле и их всех отзовут в Тартар! — Корнелий сказал все это тихо, но вместе с тем и восклицательно. Сказал — и сразу отвел взгляд, на всякий случай оберегая свою мечту от Ирки и Багрова. А то мало ли. Мечты — они хрупкие.

— Как думаешь, смогу? — спросил он минуту спустя.

— Сможешь. Если будешь работать по девять часов в сутки двадцать два года подряд, — отозвалась Ирка.

— Не пугай его! Можно и за шестнадцать лет обернуться, если тренироваться по двенадцать часов в сутки! — утешающе сказал Матвей, у которого было очень неплохо с умножением и делением, поскольку во времена его детства калькулятор был еще не изобретен.

Глава четвертая

Левый грифон

Большинство безнадежных задач перестают быть безнадежными, едва только начинаешь их решать. Например, когда считаешь, что автобус уедет, но все же начинаешь его догонять, то в восьми случаях из десяти успешно догоняешь и только в двух случаях он уезжает. Проигрывает только тот, кто сам сдается.

Эссиорх

Мефодий лежал на спине и смотрел на небо. Небо было затянуто невообразимо яркими облаками. Казалось, с противоположной стороны пробивается ослепительный солнечный свет. И при этом ласковый, хороший какой-то свет. Мефодия наполняло ощущением заботы. Он чувствовал себя в огромных, бесконечно любящих руках. Другая особенность туч состояла в том, что они были неподвижными и очень плотными. Точно кто-то взял тучи и спрессовал их неведомой машиной, устроив уровни как во многоэтажном торговом центре. Местами тучи все же расступались, и в зазорах Мефодий мог видеть следующий ряд туч, намного более яркий, чем предыдущий.

Буслаев лежал тут уже долго. По сторонам почти не смотрел, лишь ощущал, как изредка по его лицу скользят тени, видимо, от деревьев, которые раскачивал ветер. У него не было никаких мыслей, никаких желаний. Ему было просто хорошо. Бывают такие состояния, когда ты так счастлив, что боишься даже двинуться или подумать о чем-то, потому что тогда это ровное тихое счастье будет нарушено и в него подмешаются тревога и суета.

Но бесконечно не думать Мефодий не мог, и постепенно какие-то мысли стали просачиваться в его сознание.

«Где… я?» — подумал он, и от этого «где» до «я» прошла, казалось, целая вечность.

Возможно, следующую мысль Буслаев думал бы так же долго, если бы в воздухе что-то не просвистело. Недалеко от Мефодия в землю кто-то врезался и, прокатившись, ударил Мефа пятками в грудь.

Буслаев рывком сел. Перед ним, оглушенно вращая головой, сидел пузатый, очень широкий в плечах рыжебородый гном. На лбу у гнома вздувалась шишка размером со сливу. Гном сердито посмотрел на Мефа, вскочил, прислушался и опрометью бросился прятаться в кустарник. Немного погодя из зарослей послышался треск, и появились четверо домовых в красных рубашках с подпоясками. Двое домовых были средних лет, один пожилой и один совсем юный, у которого ни борода, ни усы пока не пробились.

— Шпиона видел? Опять в наш сектор пролез! Им только волю дай, они все изумруды выкопают! — закричал этот молодой, подскакивая к Буслаеву.

— Шпиона? — непонимающе переспросил Меф.

— Мы его из катапульты запулили, домой, стало быть, вертать, да смазали маленько. За вершину дерева зацепился и кудай-то сюда бумкнулся, — объяснил домовой.

Тут в кустах, где прятался гном, опять затрещало, и все четверо домовых, переглянувшись, кинулись на этот звук. Маленькая поляна опустела. Буслаев посидел еще немного, а потом встал и, потирая ушибленную гномьими пятками грудь, побрел по едва заметной тропинке.

Шел он долго и не переставая прокручивал в голове одну и ту же мысль. Мысль совсем простую. Буслаеву важно было додумать ее до конца и раз и навсегда поставить точку, чтобы, все для себя решив, больше к этому не возвращаться.

«Меня убили. Я в Эдеме. Убили меня, в Эдеме я».

Мефодий, наверное, потому так усиленно вертел в голове одну и ту же мысль, что ждал, что она ужаснет его или испугает, но почему-то не испытывал ни ужаса, ни страха — лишь удивление. Дважды он задирал майку и то ощупывал, то просто смотрел на то место, куда вонзилось копье Джафа. Ни шрама, ни боли, ни каких-либо морозных ощущений. Ничего.

О том, что произошло недавно, Мефодий помнил очень немного. Помнил рану, нанесенную копьем, и как больно и страшно было ощущать в себе нечто чужеродное, бесконечно холодное, сковывающее его льдом. Потом помнил маленькую точку на небе, которая, становясь все больше, превратилась в корабль с наполненными солнечным светом парусами. Лишь одного память Мефодия не сохранила — самой ладьи. Что было на ней? Как он оказался в Эдеме? Что стало с его телом и то ли это тело или уже другое?

Буслаев пробирался сквозь заросли уже около часа, когда на глаза ему попалась молоденькая слива, покрытая плодами. Меф съел одну, потом другую и протянул руку за третьей, как вдруг с ветки кто-то сказал:

— Три — это перебор!

Мефодий задрал голову. На дереве сидела крупная птица с радужным оперением и лицом женщины. Лицо у птицы было красивое, но загнутые когти внушали опасения.

— Почему? — спросил Буслаев осторожно.

— Ты что, новенький, что ли? Это персики честности. Два еще нормально, но с третьего персика будешь резать правду-матку, даже если тебя не спрашивают. Кричать приятелю, что он плохо выглядит, еще метров за пятьдесят! — сказала птица и расхохоталась.

Зубы у нее были под стать когтям. Когда у тебя такие зубы, бесполезно утверждать, что ты питаешься только вишенками.

— Ты кто — сирин? — спросил Буслаев.

Вопрос был невинный, но птице он почему-то не понравился. Она махнула крылом — ив полуметре от Мефа в землю с металлическим звоном вонзилось длинное, в две ладони перо.

— Метательное? — спросил Меф.

— Ну не то чтобы метательное, но уложить может! — признала птица не без удовольствия. — И еще кое-что! Заруби себе на извилинах: я не Сирин!

— Алконост?

— У Алконоста руки есть? — произнесла птица с глубоким укором.

— Н-нет, — наудачу сказал Меф.

— А вот и мимо! У Алконоста руки как раз и есть! А у меня, как видишь, нет! — пояснила птица. — Кроме того, я не Финист, не Феникс, не птица Фиюс, не Куропь, не Габучина! И вообрази себе: не Дребезда, не Кува, не птица Обида…

В голосе птицы постепенно зазвучала истерика. Она явно накручивала себя. Еще одно метательное перо опасно зазвенело в воздухе, скользнув над головой Мефодия.

Буслаев попятился и стал быстро отходить. Птица захлопала крыльями, снялась с места и устремилась за ним.

— Не Чирея, не Грызея, не Подкожница, не птица Удавница! — кричала она, тяжело перескакивая с ветки на ветку и сотрясая деревья.

— Она Гамаюн! — шепнул кто-то из кустарника. — Скажи ей «Гамаюн», а то не отстанет!

— Ты Гамаюн! — крикнул Меф.

Лицо когтистой птицы исказилось от разочарования.

— Заложили! — сообщила она мрачно. — Я знаю, кто это сделал! И кое с кем расквитаюсь!

Кустарник захохотал, да так, что листья задрожали, а с веток посыпались ягоды.

— Запомни свои слова, Лаура Беатрис Третья! Запомни их на всю жизнь! — загремел голос. — Ты обещала расквитаться со мной! Считаю до трех и требую, чтобы ты выполнила свое обещание! Один, два. Ну, я жду! Сейчас скажу «три» и выхожу!

Птица Гамаюн развернулась и, хлопая крыльями, трусливо унеслась в лесную чащу. Выждав немного, Мефодий раздвинул руками ветки кустарника. На земле сидела довольно крупная лягушка. От гнева она была ярко-красной, но уже начинала остывать.

— Поцелуй меня! — потребовала она у Буслаева.

— Зачем?

— Глупый, что ли, женщине такие вопросы задавать? Целуй!

— Только я жениться не буду! — предупредил Мефодий на всякий случай.

— Да кто бы сомневался! Ну!

Буслаев послушно поцеловал лягушку, без брезгливости отплюнув мушиное крылышко, прилипшее к длинному лягушачьему рту. И — ровным счетом ничего не произошло. Ни лягушка не превратилась в человека, ни Мефодий — в лягушку.

— Что, никак? Значит, не ты! — сказала лягушка надрывно. — Пророчество гласит: я превращусь в человека, когда полюблю того, кто меня поцелует! А я все не люблю и не люблю. И ты ведь меня не любишь? Вот в чем проблема! Все на месте: романтическая чаща, говорящие бабочки, припадочная птица Гамаюн трещит кустами, пролетают гномики из катапульт. Все есть — только любви нет!

— Ты Василиса Прекрасная? — спросил Меф.

— Нет, Василиса — моя дальняя родственница. Кстати, никакая она не прекрасная, но это строго между нами. А я Василина Ужасная, — серьезно объяснила лягушка. — Улавливаешь разницу?

Василина — это почти василиск. Я умею взглядом превращать в камень, оттого Гамаюнша меня так и боится.

— А-а! — протянул Меф. — А как мне выбраться отсюда?

Лягушка задумалась, пристально разглядывая Буслаева. Ее горло то надувалось, то сдувалось.

— Выбраться — запросто! — сказала она наконец. Шевельнула лапкой, и прямо из воздуха выкатился золотой клубок. — Он выведет тебя из Чащи Нежити прямиком к Дому Светлейших!

Василина Ужасная выстрелила липким языком и, проглотив пролетавшую стрекозу, сплюнула крылышко.

— Что-то не так с этой стрекозой! Вкус не типичный, — сказала она задумчиво. — Не удивлюсь, если это была какая-нибудь заколдованная девушка. В начальный период истории древние боги очень злоупотребляли массовыми превращениями.

— Мы в Чаще Нежити? — спросил Меф, прокручивая в голове полученные инструкции.

— Ну да. А куда еще нежити деваться, кроме как в чащу? Из человеческого мира нас вытурили, а здесь хоть жалеют.

Василина Ужасная плаксиво квакнула, и из ближайшего болотца ей отозвалось еще лягушек десять, тоже, видимо, волшебных. Подождав, пока гвалт ее товарок смолкнет, Василина Ужасная посмотрела на Мефа и таинственно коснулась лапкой рта.

— Только вот какой тебе совет! Ты им сюрприз сделай! Обрадуй их! — прошептала она.

— Кого «их»?

— Их, всех! Светлых! Ты ведь Мефодий Буслаев?

— Откуда ты знаешь?

— Ну как же? А волосы? А отколотый зуб? Думаешь, я стала бы целоваться с кем попало?!

В голосе лягушки было столько негодования, что Мефодий виновато кашлянул.

— Это ведь тебя Ладья Света привезла? Видела я, как она у нас над леском летела. Надо было тебя сразу к Дому Светлейших везти, да ветер, видать, не попутный случился. Вот ладья тебя в чащу и сгрузила. Светлые там теперь небось измаялись. Цветочки готовят, плакаты пишут. «Пример для подражания», «Лучший боец света вернулся на родину», «Буслаев — ты наш кумир!» Ну и другое, может, что. Мне отсюда из леса не видно.

— Да ну, ерунда какая! — фыркнул Меф. — Разве я лучший?

— Ну-ну, не скромничай! А какой же ты? Худший? Кто Джафа победил, кто к свету из мрака шагнул? Ты теперь в Эдеме номер один, ну после Троила, конечно…

Мефодий смутился. Он хоть и не считал себя первым после Троила — но с какой стати лягушке обманывать? Да, глупейший момент. Тебе будут говорить: «Ты первый!», а ты будешь краснеть как принцесса и повторять: «Ну что вы! Я обычный парень! На моем месте это сделал бы каждый!.. Давайте поговорим о чем-нибудь другом! Как цветочек этот называется?»

— А нельзя ли как-нибудь избежать всего этого? — спросил Меф.

— Чего?

— Ну, торжественной встречи!

Василина Ужасная радостно квакнула:

— Это правильно! Ква! Квазимудро! Ты хочешь войти в Дом Светлейших запросто, незаметно, без помпы! Скромность — вот истинное величие! Не сомневайся — это поймут и оценят!

— Так можно или нельзя? — нетерпеливо повторил Меф.

Лягушка надолго задумалась, изредка вкрадчиво скашивая на него круглые глазки.

— Есть один способ! Ты, как клубок тебя приведет да обратно укатится, по сторонам смотри! Перед Домом Светлейших будет оградка, а в ней — ворота. Ты к воротам не иди, левее огибай, по тропочке, вдоль кустов. Ищи, где можно через кусты протиснуться к самой стене Дома Светлейших. Там маленько горячо будет, но ты ближе к кустам жмись! Не сгоришь! И крадись до самого входа!

— Думаешь, проскочу?

— Конечно проскочишь! Ждать-то тебя у ворот будут. А там внутри уж как-то глупо с транспарантами бегать. Ну, может, сунут цветочки — да и все дела… И сразу на третье небо спеши! Теперь-то ты там сидеть будешь, рядом с Троилом! Ну, может, переведут его в более скромный кабинет, а ты уж в его старый!

Василина Ужасная махнула лапкой, и зависший в воздухе клубок, вздрагивая от нетерпения, упал на траву.

— Только вот совет! Клубок руками не трогать!

— А что будет, если трону?

— Ну что-то да будет! — уклонилась от прямого ответа лягушка. — Ну ступай! И как Шмыгалку увидишь, передавай ей привет от Василины Ужасной! Мы с ней старые подруги. Договорились?

Мефодий пообещал. Лягушка легонько подула, и клубок, ускоряясь, покатился сквозь чащу. Катился он быстро, не разбирая дороги. Буслаев несся за ним как молодой лось. Перемахнул через поваленные стволы, кувырком скатился в ручей и едва не сломал ногу, прыгая по скользким валунам. Клубок даже не попытался приостановиться, золотым мячиком прыгая далеко впереди.

Лес, по которому бежал Мефодий, был полон жизни. Легкие, как дуновенье ветра, дриады раскачивались на ивовых ветвях. В ручье плескалась полупрозрачная наяда, а хмурый козлоногий сатир караулил ее за большим камнем, готовя сеть из водорослей. Заметив вынырнувшего из чащи Буслаева, он слегка смутился, спрятал дубинку за сеть и сказал: «Чего смотришь? Я, может, предложение сделать хочу! И вообще я тут рыбу ловлю!»

На поляне у озера трое водяных забивали козла. Козел блеял и бодался. Потом, поддев одного из водяных рогами, вырвался и умчался на луг, где в невесомо легком серебристом ковыле ходила небольшая группа кентавров. Взрослые кентавры неспешно беседовали, а юные носились, взбрыкивая как жеребята, и то и дело падали, чтобы поваляться в траве.

Клубок скользил в траве, изредка высоко, метра на два, выпрыгивая из нее, чтобы Меф мог его разглядеть. Опасаясь отстать, Буслаев разгонялся все быстрее. В какой-то момент он потерял клубок из виду. Остановился, растерянно вертя головой, взбежал на холмик, опять огляделся и, ничего не увидев, наудачу нырнул в траву, продолжая то примерное направление, в котором они двигались до сих пор.

И именно в это мгновение клубок выпрыгнул из травы у него перед глазами. Мефодий машинально махнул рукой и поймал клубок в ладонь. Клубок, точно взорвавшись, распутался и с ног до головы обвил его золотой нитью. Буслаев рванулся, пытаясь порвать ее, но бесполезно. Он уже больше походил на кокон, чем на стража. Пытаясь съежиться в надежде, что нити соскользнут с него, Мефодий невольно сделал выдох и слишком поздно понял, что, выдохнув, он одновременно и подул, то есть сделал то же, что делала лягушка, отправляя клубок в путь.

Клубок заметался, опутывая Мефодия еще больше и придавая ему округлую форму, а потом рванул прямиком через луг, неся Буслаева в себе. Мефодий прыгал внутри клубка, точно закатанный в снежный ком. Шар подпрыгивал, шлепался в траву, катился по кочкам, по косогорам, и Буслаев, мгновенно потерявший ориентацию, потому что земля и небо посекундно менялись местами, удивлялся лишь тому, что до сих пор не свернул себе шею.

«Хва-тит. Хва. Тит. Тит. Тит. Хва. Тит. Тит», — стучал зубами Мефодий, произнося «хва» всякий раз, как шар отделялся от земли, и «тит», когда он в нее врезался.

Меф уже не верил, что останется в живых, когда клубок вдруг остановился, и нити, распутавшись, освободили его. Выплюнутый наружу, Буслаев лежал и смотрел, как клубок, неторопливо свивая нити, приводит себя в порядок. Чем-то его движения напоминали движения кошки. Свившись, клубок подпрыгнул, притворяясь, что хочет вновь коснуться Мефа, и неспешно покатился к синевшему в отдалении лесу.

Мефодий, в страхе отдернувшийся от клубка, скатился с небольшого холмика, вскочил на ноги и сразу же упал. Голова кружилась. Опять вскочил — и опять упал. Больше вскакивать он не рискнул и стоял на четвереньках, борясь с тошнотой. Наконец тошнота отступила. Мефодий перебежал на четвереньках к ближайшему дереву и, держась за ствол, встал.

Недалеко от него, самое большее в полукилометре, был Дом Светлейших. Он походил на столп света, на который, точно колеса детской пирамидки, были нанизаны неподвижные облака. Отчетливо Мефодий видел только ближайшее. Следующие уровни скорее угадывались в разрывах первого облака.

Прикрывая козырьком глаза, потому что яркость была зашкаливающей и глаза в ней просто захлебывались, Мефодий стал осторожно оглядываться. Он стоял у холма в стороне от всех дорог. Едва ли кто-то сейчас его видел, и это было хорошо.

О чем тут говорила лягушка? Ага! Вот ограда из кустарника примыкает к Дому Светлейших. А вот и ворота, в которые то и дело ныряют и из которых появляются стражи света. Да, многовато их! Незамеченным не проскочить, это точно.

Держась ближе к деревьям, которые закрывали его от дороги, Мефодий приблизился к ограде. Даже с этой стороны он ощущал ровный сухой жар. Пот заливал ему лицо. Спешить в Дом Светлейших Мефу уже совершенно не хотелось. Напротив, хотелось повернуться и бежать со всех ног. И как только кустарник не сгорит? А он, кажется, не только не горел, но и выбрасывал огромные алые цветы. Каждый цветок существовал всего секунд двадцать, а затем погасал и вспыхивал в другом месте. Однако, пока цветок был открыт, на него успевало усесться несколько огромных бабочек с крыльями в две человеческие ладони.

«Нет, мне все-таки надо туда, раз уж там меня ждут!» — упрямо подумал Меф.

Подпрыгнув, он попытался перекатиться через кустарник — в конце концов, стена была не такой уж высокой, — но ветки, пружиня, отбросили его как живые руки. На вторую попытку Буслаев не решился: чувствовал, что все повторится. Поднявшись с земли, он побежал вдоль зеленой стены, пристально вглядываясь в нее. Через какое-то время ему повезло: в одном месте кустарник был посажен неравномерно, и, хотя наверху ветки и смыкались, внизу между стволами оставалась щель, куда вполне можно было протиснуться.

Мефодий лег на траву и, обдирая ветками спину и плечи, ужом пробрался на ту сторону. Осторожно поднявшись и вжимаясь спиной в кустарник, он стал боком пробиваться ко входу. В узком зазоре между кустарником и стеной было невыносимо жарко. Меф ощущал, как раскаленный воздух обжигает ему кожу и легкие. Глаза он рисковал открывать лишь чуть-чуть, крошечными щелочками. От раскаленного света лицо Мефодия отделяло самое большее сантиметров пятьдесят. Он буквально ощущал, как белеют его брови и поджаривается кончик носа.

Отыгрывая каждый сантиметр, он с силой откидывался назад, вжимаясь в кустарник и боясь, что тот сейчас вытолкнет его вперед, как сделал это раньше.

Один шаг — один вдох — одна сухая порция воздуха, обжигающая губы и легкие. Тридцать шагов… пятьдесят… Временами Буслаеву чудилось, что от него остались одни угли. Он бы уже много раз вернулся, но понимал, что лазейки ему больше не найти и в нее не протиснуться. Теперь придется либо погибнуть, либо пробиться ко входу. Глаз он больше не открывал даже щелочками. Все равно ничего не увидеть. Ошпаренные веки болели, и Меф понимал, что, открыв глаза, ошпарит и их, и это будет уже конец. После сотого шага Буслаев сбился уже и со счета, потому что никакая последовательность цифр не держалась в его раскаленной голове, и только мысленно повторял: «Один. два. много. один. два. много».

Внезапно его правая нога куда-то провалилась. Мефодий попытался вцепиться в кустарник, но тот ускользнул от руки, и, не удержавшись, Буслаев куда-то полетел. Послышался плеск, и вдруг наступила долгожданная прохлада.

Вода! Жизнь! Меф вынырнул и опять нырнул. Первые секунды он ни о чем не думал — только жадно глотал воду и нырял, ощущая, как кожа остывает, исцеляясь от ожогов. Он ощутил это и по векам, которые внезапно перестали болеть. Мефодий рискнул открыть глаза и осмотреться. Он барахтался в небольшом, идеально круглом пруду с песчаным дном. Ограда здесь отодвигалась от Дома Светлейших шагов на сто и дальше шла уже по берегу пруда. Над прудом, нигде его не касаясь и нарушая все возможные законы, парил мостик без перил.

Отсюда видны были и ворота, а у ворот довольно много стражей. Правда, все они шли по своим делам, и не похоже было, что они кого-то ожидают. Ни цветов, ни обещанных плакатов — ничего. Но Мефу больше не хотелось ни в кого вглядываться. Убедившись, что здесь не так жарко, как у стены, он животом выбрался на мостик и зашагал ко входу.

Перед Домом Светлейших, у единственного в него входа, неподвижно сидели два каменных грифона. Мефодий, слышавший о них от Дафны, поначалу посмотрел на грифонов с легким опасением. Потом даже и не с легким опасением. Почему-то оба грифона совсем ему не нравились, а раз они не нравились ему, то почти наверняка и он не нравился им. Мир устроен как огромное зеркало: любовь рождает любовь, страх рождает страх. Всякое сильное чувство почти всегда обоюдно.

— Я что, их боюсь, что ли? Никого я не боюсь! — сказал Меф, причем, как понял после, сказал это вслух.

Пересиливая свой страх, он сделал первый нерешительный шаг. Потом еще один. И все это время напряженно вглядывался в грифонов. Вдруг ему почудилось, что он услышал предупреждающий клекот. При этом оба грифона оставались неподвижными, и Буслаев затруднился бы сказать, кто из них издал этот звук. Последние шаги Меф делал медленно и осторожно, хотя и догадывался, что это глупо. Грифоны не собаки. Их не перехитришь вкрадчивостью движений и не испугаешь притворно схваченным с земли камнем.

Грифонов было два, но почему-то Мефодий смотрел только на одного, на левого. Именно у левого первым треснуло каменное веко и проглянул круглый желтый глаз с четким контуром зрачка.

Морда грифона пока оставалась каменной, но Меф теперь видел, что под камнем таится жизнь. Камень рвался как оберточная бумага, уступая тому, что под ним. Сквозь камень проступала напряженная плоть. Сухие мышцы, сжатые для прыжка. Мощь льва и резкость птицы. Круглый орлиный зрак, не отрываясь, смотрел на Буслаева. Невольно продолжив направление его загнутого клюва, Мефодий обнаружил, что тот смотрит ему в центр груди — туда, куда ударило копье.

— Послушай, — сказал Меф, надеясь успокоить грифона звучанием своего голоса, — давай в открытую! Я тебе не нравлюсь! Ты считаешь, что мне здесь не место!

Грифон остался неподвижным. Было непонятно, понимает он человеческую речь или нет.

— Но вообще-то я сюда не напрашивался. Меня привезла ладья. И вообще давай договоримся, что не тебе решать, хорошо? — видя, что грифон не нападает, чуть смелее продолжил Меф.

Грифон опять никак не отреагировал, однако Мефодию показалось, что его круглый зрак начинает каменеть, а трещины на груди и лапах пропадают.

«Пронесло! Значит, я все-таки достоин! Надо же!» — подумал Меф.

Успокоенный, он сделал большой шаг вперед, и одновременно с этим левый, а потом и правый грифон, раскинув крылья, прыгнули на него с постаментов. Воспользовавшись, что крыльями они зацепили друг друга, Буслаев сделал то единственное, что ему оставалось. С воплем рванувшись вперед, проскочил между грифонами и, чудом избежав удара когтистой лапой и упав грудью на великолепно отшлифованный мрамор, буквально вкатился в Дом Светлейших.

Оба грифона ворвались в холл следом за ним, сбив с ног трех стоявших на посту златокрылых. Спиной безошибочно ощущая погоню, Меф вскочил, перекатился, опять упал и еще раз перекатился. Лишь стремительно перемещаясь, он мог спасти себе жизнь. Это была игра в кошки-мышки. Две огромные кошки ловили мышку, которой, увы, оказался бедный Буслаев. В мрамор совсем близко от него врезался загнутый клюв. Плечо ободрало когтями. Меф успел броситься в сторону, безошибочно понимая, что это уже все, конец. Даже будь у него спата, она не сильно продлила бы ему жизнь. Максимум он умер бы с мечом в руке.

Один из грифонов сбил его с ног крылом. Удар крыла получился сильнее, чем ожидал сам грифон. Меф прокатился по мрамору, чудом избежав нового удара клювом. Вскочил, поскальзываясь, побежал и, оглядываясь, налетел на кого-то грудью. И сразу же его схватили, удерживая на месте.

— Отпусти! Да отпусти же, тебе говорю! — крикнул Мефодий, пытаясь освободиться и сгоряча готовый уже ударить.

Но его не отпустили. Кто-то, перехватив в воздухе его кулак, дал ему болезненную затрещину, приводя в чувство. Сильные руки схватили его за плечи и, развернув, задвинули за колонну:

— Оставайся здесь! Не двигайся!

Послышалось рычание. Захлопали крылья. Мефодий все же не удержался и выглянул. Перед колонной, загораживая его от грифонов, раскинув руки, стояли генеральный страж Троил и Эльза Керкинитида Флора Цахес, она же Шмыгалка. От входа и от лифтовых рун к ним бежала замешкавшаяся охрана, но заметно было, что ей не успеть.

Грифоны приближались, не сводя круглых глаз с колонны, которую они огибали с двух сторон. Заметно было, что они полны решимости довести дело до конца.

— Стоять! — крикнул Троил. — Кому говорю: нельзя!

Правый грифон неохотно остановился, но левый продолжал медленно двигаться, обходя Троила сбоку как досадное препятствие. Главный страж, перебежав, опять раскинул руки и заслонил ему дорогу.

— Не трогай его! — повторил он твердо. — Он не твой! Он должен быть здесь! Назад!

Грифон, почти коснувшись Троила грудью, осел на задние лапы. Его кривой клюв, распахнутый в предупреждающем клекоте, почти касался лба генерального стража. Видя, что он не нападает, Троил немного расслабился:

— Ну вот и молодец! Ну вот и умница!

— Нет! — внезапно крикнула Шмыгалка, первой заметившая напряжение мышц на задних лапах грифона.

Грифон прыгнул на колонну и, как кот лапой, попытался выцарапать из-за нее Мефа. Сбитый с ног, Троил упал на плиты пола и заскользил по ним лопатками. Не пытаясь подняться, генеральный страж поднес к губам флейту и атаковал грифона маголодией. Мефодий навсегда запомнил сухую вспышку этой маголодии. Запомнил и то, как, возникнув звуком из флейты, она ударила грифона чуть выше передней лапы. Брызнула кровь и почему-то полетели осколки камня.

Грифон от боли зашипел, повернулся, чуть подался назад, замахнулся на Троила лапой, но тут его настигла штопорная маголодия Шмыгалки. Видимо, она была сильнее маголодии Троила, потому что грифон, не устояв на лапах, упал на пол. Сразу вскочил и свирепо рванул себе клювом раненый бок, пьянея от вкуса собственной крови.

— Успокойся! — крикнул Троил. — Не надо!

Грифон прыгнул и, раскидав крыльями подбегавших стражей, вырвался из Дома Светлейших. Троил и Шмыгалка устремились за ним. Мефодий хотел догнать их, но его не пустили златокрылые. Часть златокрылых держала Буслаева, другие смыкались вокруг второго грифона. Правый грифон сидел на месте спокойно.

«Видимо, мы оба для них опасны. И я, и грифон. Они понятия не имеют, чего от нас ждать», — подумал Мефодий.

Вернулись Троил и Шмыгалка. Раскрасневшаяся Шмыгалка поправляла флейтой прическу. Лицо у нее было крайне недовольное. Троил отрывисто втолковывал что-то высокому стражу, бежавшему справа от него. До Мефодия долетели обрывки их разговора:

— Грифон улетел из Эдема. Он ранен, взбешен и, скорее всего, находится в человеческом мире. Его непременно нужно найти, пока этого не сделал мрак!

Глава пятая

Капитан Сильвер

К каждому сказанному либо написанному слову надо кровавыми нитками пристегнуть сердце.

Только тогда оно будет сильным и вечным.

Из Иркиного дневника

Утро выдалось свободным. Московская нежить решила дать Матвею и Ирке немного отдохнуть. Пришел лишь вызов от уже знакомой русалки, которая опять умирала от осушения. И опять наивная канцелярия света отозвалась на этот вызов большой бутылкой чернил спрута.

— Интересное кино, — сказал Матвей, открывая справочник магической медицины, выпущенный на Лысой Горе в год, когда там свистнул первый рак. — Одна чайная ложка чернил спрута условно равна 0,75 литра медицинского спирта. Во вчерашней бутылке было граммов двести. То есть наша русалка выдула столько, сколько и батальону солдат не выпить!

— И что будем делать? Накапаем на нее свету?

— Бесполезно. Я этот народец знаю. Русалка настрочит заяву, что она угнетаемое меньшинство, лишенное родного болота и вынужденное проживать в тухлом бассейне. А в конце припишет, что мы не проявили к ней участия и вымогали взятку за оказание бесплатной медицинской помощи. Свет, конечно, ей не поверит, но проверку все равно пришлет. Прилетит молоденький стражик, не знающий уловок нежити, и будет нам заглядывать голубыми глазами в самое сердце: как мы могли так поступить? И в каждом глазу у него будет блестеть по слезе!

— Перестань! — Ирка давилась от смеха. — Лучше скажи, что будем делать. Она же нас загоняет за водкой бегать!

— А ничего не будем делать. Я сам у нее побываю, — сказал Матвей подозрительно бархатным голосом. — Отвезу ей чернил! Если что, выпьем вместе.

Он сел в автобус и уехал, а Ирка отправилась бродить по Сокольникам, замерзла и сама не поняла, как оказалась в небольшой парикмахерской, примыкавшей к парку. В той же, где она не так давно оставила свои длинные волосы. Мастер, которой досталась Ирка, была уже не та, что в прошлый раз, но тоже со склонностью к самовредительству. Ее голова была подстрижена под футбольное поле. Видимо, она уже сделала со своими волосами все, что смогла, и зашла в тупик. Правда, и в тупике она не растерялась и оставшийся на голове пушок ухитрилась покрасить в три цвета.

Ирка сидела на кресле и смотрела в зеркало. Ее волосы падали в бою, подкашиваемые ножницами. Потом пришла уборщица со щеткой и начала небрежно сметать их, смешивая с чужими волосами, лежащими у других кресел. С волосами рыжей крашеной старушки и маленькой девочки, под которую подложили что-то похожее на ящик, чтобы мастеру удобно было работать.

Ирка поймала себя на мысли, что абсолютно равнодушна к дальнейшей судьбе своих отрезанных волос. Она уже не признавала их частью себя. Ей было все равно, что будет с ними дальше. Сожгут ли их, набьют ли ими диван, или они окажутся на свалке.

«И с ногтями то же самое, — подумала она. — Я их отрезаю, и они уже все, не мои. В момент отделения от меня наша связь расторгается. Может, и с телом когда-нибудь так будет? Я буду смотреть на него сверху, и мне будет смешно и досадно, что я была к нему привязана?»

— Ну вот и все! — радостно сказала парихмахерша и, сдернув с Ирки накидку, с гордостью посмотрела на ее голову. — Нравится?

— Здорово! Совсем неузнаваемый человек! Встреть я себя на улице, я подумала бы, что где-то я эту девушку видела — но вот где? — сказала Ирка.

Из зеркала на нее смотрела решительная молодая женщина с крутым умным лбом и двумя точками румянца на скулах. Лоб, пожалуй, был даже слишком умный и слишком крутой. Стоило бы прикрыть его челочкой, чтобы не смущать лишний раз молодых людей, особенно в их низколобой разновидности.

Пока Ирка расплачивалась, вторая парикмахерша закончила стричь маленькую девочку. Оглядев свою работу и набело щелкнув пару раз ножницами, она с какой-то смущенной растерянностью выбежала в коридор, видимо в поисках ее мамы. Девочка терпеливо ждала, не пытаясь слезть с ящика, на котором сидела. В этом спокойствии маленькой девочки, которая просидела три четверти часа неподвижно и сейчас не пыталась бежать, было что-то непонятное.

Где-то хлопнула дверь, звякнув китайским колокольчиком. Это вернулась парикмахерша, которая уже и на улицу успела выглянуть.

— Твоя мама еще не приехала, а у меня следующий клиент, — обратилась она к девочке и тотчас, посмотрев на Ирку и оценив ее внешнюю добропорядочность, попросила: — Слушай, не в службу, а в дружбу! Можешь посидеть с ней, пока ее мама вернется? Всего несколько минут!

— Хорошо!

Улыбнувшись девочке, Ирка протянула ей руку:

— Ну, спрыгивай! Идем журналы посмотрим!

Предложение было хорошее, но девочка почему-то осталась на месте, а парикмахерша, внезапно испугавшись, замигала круглыми глазами, о чем-то сигнализируя Ирке. Попутно она оттянула накидку чуть дальше от стула, словно для того, чтобы отряхнуть ее от волос, и Ирка увидела, что у девочки нет правой ноги по самое бедро, а рядом с креслом стоит костыль.

Если Ирка и растерялась, то не больше чем на секунду:

— А! Ну держи меня за плечо! Опирайся!

Она подхватила девочку под колено другой ноги и стянула ее с кресла. Едва оказавшись на полу, девочка резво запрыгала как воробей, взяла костыль и, умело сунув его под мышку, устремилась в коридор. Двигалась она невероятно быстро и ловко. Ирка едва за ней поспевала.

Оказавшись у кожаного дивана, девочка отбросила костыль и, ловко повернувшись, села:

— Ну давай журналы! Хотя нет, не хочу журналы! Давай разговаривать! Как тебя зовут?

— Тетя Ирка. Тьфу, Ира. Тетя, — поправилась Ирка, на которую новая ее прическа накладывала важность.

— Ага, Ирка, — кивнула девочка, почему-то сразу отбраковывая «тетю».

— А тебя как зовут? — спросила Ирка.

Девочка посмотрела на нее очень серьезно:

— Я капитан Сильвер! Я потому и протез не ношу, чтобы быть как он.

— А сколько тебе лет, капитан Сильвер?

— Сорок пять и восемь.

— Ясно, — сказала Ирка.

Какое-то время они молчали. Капитан Сильвер вертела на коленях журнал, но в журнал не заглядывала, а, вскидывая голову, быстро посматривала на Ирку.

— Я вижу то же, что и ты? Ну, что ты такая? — спросила она вдруг.

— Какая? — не поняла Ирка.

— Ну, особенная. Не такая, как все. Чудеса всякие можешь творить!

Ирка насторожилась. За все те годы, что она была валькирией, потом Трехкопейной девой и теперь Девой Надежды, ей никто не говорил таких слов. Никто из людей не замечал ее особой сущности, а те, кто замечал, строго говоря, уже и так обо всем знали, потому что и сами были призваны светом или мраком.

— Ну, не знаю, могу или нет! — сказала Ирка уклончиво. — А ты откуда знаешь?

— Я увидела в тебе лебедя. Потом волка. Потом человека. Волк и лебедь ушли, а человек остался, — спокойно сказала капитан Сильвер.

Ирка кашлянула:

— Ну да… Животные всякие — это да, зверушки — это хорошо. Бегают там, и все такое, — буркнула она, не зная, что еще сказать.

Указательным пальцем капитан Сильвер проковыряла в обложке журнала дыру и сквозь нее смотрела на Ирку. Со своей стороны Ирка видела большой детский любознательный глаз.

Ища, чем отвлечь девочку от опасной темы, Ирка пошарила в кармане и, обнаружив сосательную конфету, не съеденную потому, что она, подтаяв, намертво вцементировалась в бумажку, достала ее:

— Хочешь?

Капитан Сильвер занялась конфетой.

— Так все-таки, — сказала она, — что же будет?

— А я откуда знаю? — спросила Ирка. — Я не пророк.

— А все-таки?

Ирка честно задумалась:

— Все будет хорошо. Потому что все, что кажется плохим и трудным, вообще безвыходным, это на самом деле очень хорошо для нас. Только надо не спускать флаг.

Капитан Сильвер проделала в обложке журнала еще одну дыру и смотрела теперь на Ирку двумя глазами.

— Ничего не поняла! А со мной что будет? — спросила она.

— Тебе будет тяжело. Тяжелее и больнее, чем многим другим. Но от этого твой эйдос — только не спрашивай, что это! — будет становиться лучше, ярче. А потом, возможно лет через семь, ты станешь валькирией. И тогда, — Ирка искоса взглянула на ногу капитана Сильвера, — кое-что изменится. Но легче не будет. Напротив, будет еще труднее.

— Ага. Ясно, — просто сказала капитан Сильвер и еще проще добавила: — Я поняла. Ногтем надо.

— Чего «ногтем»? — не поняла Ирка.

— Бумажка к конфете присохла. Надо ногтем. У тебя ногти-когти есть?

Ответить Ирка не успела. Звякнул китайский колокольчик. Дверь распахнулась, и появилась запыхавшаяся женщина.

— Машину переставить хотела! А там одностороннее. Пришлось весь район объезжать, пока снова встала! — крикнула она виновато.

— Мама! А мне конфету дали! — радостно воскликнула капитан Сильвер.

Мама улыбнулась Ирке и протянула девочке руку. Мама капитана Сильвера совсем не была похожа на Бабаню, чего подсознательно ожидала Ирка. Она была компактная, бойкая, с очень живым лицом. Наверное, так будет выглядеть Ната Вихрова лет через пятнадцать, если жизнь, пожалев ее, пошлет ей проблемного ребенка. Потому что без заботы о ком-то Нате точно к свету не выкарабкаться.

Мама помчалась к парикмахерше извиняться и платить за стрижку, а капитан Сильвер подхватила свой костыль и длинными скачками понеслась к двери. У двери она обернулась к Ирке и крикнула:

— Я в машину! Ну пока! До встречи!

Дверь закрылась. Колокольчик прощально звякнул. Ирка выждала в парикмахерской еще минут пять. Ей почему-то не хотелось видеть, как капитан Сильвер и ее мама уезжают. Она сидела и разглаживала дырки, которые девочка просверлила пальцем в обложке журнала. Ни одна встреча не бывает случайной. Значит, и эта была для чего-то нужна. Возможно, ей предстояло сказать какие-то слова, которые запомнятся девочке. Сейчас эти слова уйдут на дно, но, когда пробьет их час, всплывут.

Или, возможно, девочка когда-нибудь станет валькирией-одиночкой, ведь ни одна валькирия не живет бесконечно.

Когда Ирка вышла на улицу, девочка и ее мама давно уехали. Остался лишь след мокрых шин на асфальте. Ирка отыскала знакомую лазейку в ограде Сокольников и вскоре была уже дома. Случайно у нее получилось вернуться одновременно с Матвеем. Он шел по аллее — уставший и весь пропахший рыбой, будто разгружал траулер. Даже на носу у него была чешуя.

— Ты что, подрался с ней? — спросила Ирка тревожно.

— Я не дерусь с женщинами! — возмутился Багров. — Это она со мной подралась!

— Что, просто так?

— Не просто так, — неохотно признал Матвей. — Я ее немножко заморозил, она меня чуть-чуть сглазила. Я ее слегка проклял, она меня маленько утопила. В общем, потом я отдал ей эти чернила, будь они неладны, и предупредил, что это в самый последний раз. Надеюсь, она поняла.

— Она их пьет? — спросила Ирка.

— Нет, романы пишет! Пьет, конечно! — сказал Матвей. — Хотя клялась, что не одна пьет. Якобы у нее там бригада водяных, которые занимаются ремонтом бассейна. И что даром они не работают.

— Врет? — спросила Ирка.

Багров пожал плечами:

— Ну, врет не врет — судить не берусь… Врут только откровенно глупые женщины. Те, что поумнее, настолько верят своей лжи, что она становится для них правдой.

— А водяных ты видел?

— Одного видел. Упитанный такой дядечка водоизмещением литров на четыреста. В такого много чернил войдет.

Ирка, медленно подняв руку, коснулась своей головы.

— А теперь пугайся! Готов? Трум-пурум-пум-пум! — сказала она и, выдохнув, сдернула с себя шапку.

Она ожидала от Матвея какой-то реакции, но лицо у него осталось непроницаемым, как у игрока в покер. Она даже усомнилась, заметил ли он, что у нее изменилась стрижка.

— Ну? Хорошо? — спросила Ирка с тревогой.

Матвей начал открывать рот.

— Погоди! — перебила Ирка. — Только не повторяй, что за короткие волосы девушек хвалят только их злейшие враги в надежде на то, что они поведутся и в следующий раз вообще снимут с себя скальп. И про то, что женщина, оказавшаяся в парикмахерской, — это баран, сам себя приведший на заклание, тоже не надо. Это я уже слышала. Надоело!

— Тогда я лучше вообще промолчу. Тебя сразу душить или потом, умная ты моя? — спросил Матвей ласково.

— Но я же стриглась ради тебя! — воскликнула Ирка чуть ли не со слезами.

— Тогда я сейчас ради тебя убью вон ту собаку и нескольких кошек! И, может, кого-нибудь из прохожих.

— Не смешно.

— Ну тогда и ты не говори, что сделала это ради меня. Ради меня нужно было сварить суп. Или убраться в комнате.

— Ага! Суп тебе! Щазз! Ты тот еще домостроевец-эксплуататор!

— Примерно! — согласился Багров. — «Дороже она многоценного камени. Радуется на нее муж ее. Увидев поле — покупает: от плодов рук своих насадит пашню. Крепко подпоясав стан свой, укрепит руки свои на дело. Муж ее заметен всем у ворот, когда сядет на совете со старейшинами и жителями земли».

— Откуда это? — спросила Ирка жадно.

— Не скажу. Если интересно, сама посмотри. Интернет есть.

Ирка слегка надулась:

— Интересно, а Мефодий тоже домостроевец? Заставляет Дафну делать супчики?

— Ну уж не знаю. Зато знаю, что из волос Мефодия можно выкроить семь твоих теперешних стрижек. Или, пожалуй, даже восемь! — сказал Матвей, и Ирка, не выдержав, расхохоталась. Матвей тоже рассмеялся. Лед, возникший было между ними, растаял.

Но смеялись они недолго. Одновременно спохватились и посмотрели друг на друга.

— Прости, дурак я! Мефодий же… — начал Матвей.

— Не надо. Знаю, — быстро сказала Ирка, зажимая ему рот рукой. — Ты сказал все правильно. Из его волос действительно можно выкроить семь моих теперешних стрижек.

Глава шестая

Новая валькирия

Пока человек не готов умереть ради победы, он не готов и победить.

Арей

После обеда Ирка и Багров собирались встретиться с Брунгильдой. Встреча у них была назначена в бассейне небольшого спортивного центра, у входа в который болтались полусдувшиеся воздушные шарики.

— Без справки не пущу! И без пропуска в клуб! — строго сказала молодая администраторша, которая была, может, всего на год старше Ирки.

— А без ласт и акваланга? — сказал Багров.

— В смысле? — напряглась администраторша.

— В смысле, что в воду мы явно не полезем, — сказал Матвей. — Мы просто подождем там одного человека, хорошо? Динамит в бассейн обещаем не бросать.

И он положил рядом с администраторшей шоколадку.

— Игорь, нет, ты видел?! Мне взятку дали! — крикнула администраторша похожему на медведя охраннику.

— Какую? — басом откликнулся тот.

— Шоколад!

Охранник засопел и медленно наклонился вперед, нашаривая что-то в тумбочке.

«Дубинку!» — подумал Багров.

Охранник достал из тумбочки чайную чашку и затопал к администраторше.

— Плесни-ка кипяточку, мать! — сказал он сурово.

Ошеломленный Багров обнаружил, что охранник сочетает защитную форму со шлепанцами. Хотя в чем еще охранять бассейн? Было бы хуже, если бы он надел сапоги поверх водолазного костюма.

Администраторша плеснула ему кипяточку.

— Чего стоим, кого ждем? — обратился охранник к Багрову, протягивая крабовую клешню к шоколадке. — Бахилы надевайте — и вперед!

Послушно надев бахилы, Ирка с Багровым вышли к бассейну. Бассейн был не слишком олимпийского направления. Серьезно плавала там только плечистая тетенька в красной резиновой шапочке и спортивных очках. Кролем, брассом, на спине. В ее движениях и, главное, в квадратных плечах ощущалась серьезная подготовка. Остальные просто плескались, пользуясь тем, что бассейн стыковался с мелкой полукруглой чашей, вода в которой подсвечивалась бьющими со дна разноцветными прожекторами.

— Где Брунгильда? — спросил Матвей.

— Понятия не имею. Ждем-с! — ответила Ирка и, чтобы не скучать, стала разглядывать молодые пары в чаше бассейна. Оставаться в неподвижности ее мысль не умела.

Ирка сидела и наблюдала. Вот эту красивую девушку ее спутник почему-то постоянно носит на руках. И в воде носил, и на берегу еле-еле с рук спустил. Ирка даже подумала поначалу, не инвалид ли она. Нет, фигурка хорошая, ножки крепкие. Но вот только не кормят ли ее с ложечки — не факт. Молодой человек абсолютно все делает за нее. Даже побежал вот за халатом, хотя ей до этого халата идти шага полтора, а ему пришлось протискиваться между пластиковых шезлонгов и перелезать через какого-то пузана.

Получившая халат куколка поощрила молодого человека очень лаконично. Подняла правую руку и пальцем в красной окантовке маникюра слегка ткнула его в нос, точно это был выключатель.

— Пык! — громко сказала она, и вот он уже счастлив. Собачка получила поощрение.

А вот и вторая пара. Непрерывно воркуют под огромным грибком, с краев которого стекают потоки воды, и повторяют: «Мой клювик… мой лобик… мое ушко… моя шейка!», не соображая, что вода вообще-то разносит звуки.

— Типичный некромаг! Стопроцентно наш кадр! — одобрил Матвей. — Она еще жива, а он уже прикидывает, что можно взять на бульон.

Ирка молча толкнула его локтем и стала разглядывать третью пару. Эти были в стилистике Верхнего Тартара. Оба худые, смуглые, в татуировках. Движения как у охотящихся гепардов. Стремительно догоняют друг друга в воде, сбивают с ног, захватывают руками за шею. Причем хорошо так душат, без халтуры. Девушка мало чем уступает юноше. Вот она освободилась от захвата, притопила своего спутника и, встав ногами ему на спину, издает торжествующие вопли победителя.

Но все же самой интересной была пара номер четыре. Молодой человек лежал спиной на воде, подложив под голову плавающий коврик, и лениво поглядывал по сторонам, а девушка буксировала его от одной стенки чаши к другой.

— Тут холодная струя бьет! Ты что, не чувствуешь? Туда тащи! — говорил он капризно, и девушка ответственно тащила его в другую сторону.

— Это и есть твой идеал, сидящий на лавочке у ворот, пока его жена покупает поле? — шепотом спросила Ирка у Багрова.

Тот отмахнулся. В этот момент квадратная тетенька в плавательной шапочке вылезла из бассейна. Она стянула шапочку, сняла очки, закрывавшие значительную часть лица, и Ирка узнала Брунгильду. И ей сразу же стало неловко, что она не узнала ее раньше. Как она не свела воедино мощную фигуру, буквально вспахивающую воду, и то, что Брунгильда назначила им встречу в бассейне!

— Идите сюда! Идите же! — закричала она и дружелюбно махнула рукой, бицепс на которой был мощнее бедра среднего мужчины. Причем совершенно очевидно, что таким сотворила его природа, потому что со штангой Брунгильда явно не занималась.

Парень и девушка, похожие на гепардов, перестали возиться в воде и оба, вытянувшись как солдатики, неотрывно смотрели на Брунгильду. В их глазах было почтительное уважение мелких хищников, которые видят хищника крупного.

— Ну где же вы? Я не могу к вам подойти! — снова закричала Брунгильда.

Ирка удивленно посмотрела себе под ноги. Между стулом, на котором она сидела, и Брунгильдой не было непреодолимых препятствий. Ни шезлонгов, ни разбитых стеклянных стаканов. Только десять шагов по кафелю.

— Почему не можешь? — спросила она осторожно.

— А если грибок? Я оставила шлепанцы с другой стороны бассейна! — плаксиво объяснила Брунгильда.

Ирка и Багров подошли к Брунгильде.

— О чем ты хотела поговорить? — спросила Ирка.

— Не здесь! — сказала та, озираясь. — Давайте у вас в автобусе!

— Почему?

— Вдруг кто-то подслушает? Вон те двое смотрят!

— Они далеко, — сказала Ирка. — А если мрак, так от него и автобус не спасет. Разве что охранную руну нарисовать.

— Все равно. Не здесь! — сказала Брунгильда и отправилась в раздевалку.

У дверей мужской душевой, толкаясь, громко ругались два парня.

— А ну тихо мне тут, герои! Развоевались! Здесь женщины! — рявкнула на них Брунгильда.

Парни обернулись на голос, явно собираясь что-то вякнуть, но, увидев Брунгильду, пугливо смолкли и юркнули за дверь душевой. Слышно было, как они стоят там и сопят, шепотом обмениваясь впечатлениями.

— Спаслись, герои? Хорошее место нашли? — спросила в щелку Брунгильда.

Один из парней промолчал, а другой, немного выждав, распахнул дверь, высунул голову и, думая, что Брунгильда ушла, задиристо крикнул:

— Слониха! Мамонт в юбке!

Крикнул он это вперед, туда, где, как ему казалось, находится Брунгильда. Но Брунгильды там не оказалось, и парень, опомнившись, замолчал, не понимая, куда подевалась слониха. На его лице, которое начало медленно поворачиваться, стало проступать жутковатое понимание, когда Брунгильда с силой надавила ладонью на дверь, прижав парня поперек груди. Тот захрипел, пытаясь освободиться, но шансов у него не было.

— Ты нехороший человек! — сказала Брунгильда. — Ты женщин обижаешь! Зачем тебе жить? Ты же все равно вымрешь как динозавр, потому что женщины тебе потомства не оставят!

Парню было не до философии.

— Коля, помоги! Меня задушат! — просипел он, призывая на помощь приятеля.

Позванный Коля бросился к нему и стал толкать дверь от себя. Несколько секунд Брунгильда без усилий сопротивлялась сразу двоим, а затем резко отпустила дверь, и оба парня, не удержавшись, повалились один на другого. Валькирия каменного копья, наклонившись, подхватила одного левой рукой, а другого правой, подтащила к бассейну и столкнула в воду.

— Смойте дурь! С женщинами сражаться невыгодно. Победа славы не принесет, а поражение вдвойне позорно, — сказала она.

Похожая на гепардов пара в восторге захлопала, пара под грибком перестала обниматься, и даже молодой человек, которого девушка таскала на коврике, утрудился повернуть голову, посмотрел на Брунгильду и сказал своей девушке:

— Настя! Это дико смешно! Можешь смеяться!

Настя послушно засмеялась. Ее спутник придирчиво посмотрел, как она смеется, и добавил:

— Но при этом ты меня, пожалуйста, вези! А то тут вода холодная! Смейся, но вези!

Но, увы, Брунгильда не сумела остаться на пьедестале победы до конца своего пребывания в бассейне. В момент наибольшего торжества она уставилась на свою руку, пошатнулась и побледнела:

— Ой, кровь! Откуда? А, это длинный меня укусил, когда я его тащила! Что теперь будет? Вдруг он какой-нибудь заразный? Надо срочно сдать его на анализы! Где он? Дайте мне его сюда!

И дальше началось уже сплошное безобразие, больше похожее на разудалую семейную ссору, чем на сражение. Брунгильда гонялась за долговязым парнем по всему бассейну, вопила и пыталась забрать его с собой. В конце концов бедный парень, полуживой от ужаса, спрятался в туалете, а его приятель в раздевалке. Они сидели там и, не рискуя открывать двери, перекрикивались.

— Миша, ты жив? Ты где? — кричал один.

— А ты где?

— Я в туалете! Она не ушла еще, нет? Может, полицию вызвать?

— Лучше сразу десант. Советую покричать в унитаз. Оттуда вынырнет водолаз с подводным ружьем, — мрачно сказала Брунгильда и, капая на укушенную руку нестерильными слезами, отправилась одеваться.

Ирка и Багров ждали ее в фойе. Брунгильда появилась минут через пять. Перед дверями на улицу она остановилась и стала искать шапку.

— После бассейна нет ничего хуже сквозняка! Чуть-чуть продуло, температура тела понизилась до тридцати шести и — фьють! — началось стремительное размножение микробов! — поведала она, волнительно дрожа губами.

— А разве не ты говорила, что плавала прошлой зимой в полынье? — напомнила Ирка.

Брунгильда задумалась.

— Ну, допустим, плавала, — неохотно признала она. — Но ведь это полынья! И потом, даже в полынье я не снимала шапку… Пошли к вам в машину! Не хочу разговаривать на холоде!

Багров пустил Брунгильду в автобус.

— Теперь поехали! Я хочу, чтобы печка работала! — велела Брунгильда.

— Куда поехали?

— Куда-нибудь. Люблю просто кататься. Только верните меня потом назад, у меня здесь машина!

Багров завел двигатель и тронулся. Тем временем Брунгильда распотрошила автомобильную аптечку и, промыв укушенный палец перекисью, обложила его сухим льдом.

— А! Обгоняй его! Обгоняй! — закричала она, показывая на вынырнувшую перед ними белую «Мазду».

— Зачем? — спросил Багров. — Здесь до перекрестка триста метров. Ну погоню как псих на холодной машине, посажу двигатель, а потом он будет стоять сзади меня на светофоре и издеваться!

— А! И правда! — удивленно сказала Брунгильда. На десять секунд она замолчала, а потом снова начала кричать: — Тормози! Тормози! Куда ты гонишь? Мы сейчас врежемся!

— В кого? — снова спросил Багров, пытаясь найти, в кого тут можно врезаться.

— Вон в ту «Газель»!

— Она же далеко.

— Сейчас далеко, а когда-нибудь потом будет близко.

Матвей осторожно выдохнул.

— Ты позвала нас на встречу! Хотела что-то сказать! — напомнил он.

Брунгильда решительно кивнула:

— Короче, вот! Цель встречи! Я хотела попросить тебя о дополнительных тренировках! Через три недели бой с Черной Дюжиной. Они нашли замену Джафу, и вроде неплохую. Фулона говорит, что только каменное копье вскроет стену их щитов. Другого тяжелого копья у валькирий все равно нет.

— А моя рунка какое копье? — ревниво спросила Ирка.

Брунгильда растерянно почесала нос.

— Получилось, что я проболталась. И, главное, никто не поверит, что я сделала это случайно, — пробормотала она. — Да, рунка, конечно, тяжелое копье. Но. э-э… сражаться в строю валькирий ты больше не сможешь.

— Почему? — крикнула Ирка, не узнавая собственного голоса. — Я Трехкопейная Дева!

— Нет, — сказала Брунгильда. — Ты Дева Надежды! Только не спорь со мной и не вдавайся в магические подробности. Я все равно в них ничего не пойму. Это решение Фулоны, и она его не изменит.

Что было дальше, Ирка помнила плохо. Ее точно захлестнуло. Она кричала на Багрова, чтобы он гнал. Кажется, даже пыталась, наклонившись, нажимать рукой на педаль газа. Брунгильда то вопила от восторга, что они так гонят, то ее начинало трясти и она требовала у Багрова немедленно остановиться. Закончилось все тем, что на одном из перекрестков Брунгильда не то выпала, не то выпрыгнула из автобуса. Потом, уже в той части Москвы, где жила Фулона, Багров снес кому-то зеркальце, и Ирка, выскочив, побежала. Она не помнила, какими дворами бежала и как находила дорогу. Запомнила только, как дышала через шарф и как во рту вкус шарфа смешивался с железистым вкусом крови.

Хорошо, что она не телепортировала, забыв о самой возможности телепортации. Это сохранило ей жизнь, потому что в таком состоянии успешных телепортаций не бывает. Дальше Ирка помнила, как ворвалась в подъезд Фулоны и забарабанила в дверь. Фулона уже открыла, а Ирка, не понимая этого, продолжала бить в дверь руками и ногами. Она колотила ее так, словно перед ней был человек, прикончивший всех ее родственников.

Фулона, не пытаясь вмешаться, с понимаем наблюдала, как избивают ее дверь.

— Знаешь что, — сказала она ласково, — давай-ка я оставлю вас наедине! Ты стучи в открытую дверь, не стесняйся, а я пойду поставлю чайник. А потом, когда надоест, вспомни, что у меня есть и звонок. Кнопочка такая! И когда я услышу, что ты звонишь, я пойму, что ты успокоилась.

Фулона даже не дошла до кухни, когда Ирка перестала стучать и начала звонить.

— Нет! — сказала Фулона. — Слишком быстро! Дверь еще не совсем доломана. Давай-ка ты постучи еще, а потом мы будем приводить в порядок твои руки! Ты, кажется, поранилась.

Потом в памяти у Ирки опять наступил короткий провал, и она опомнилась уже на кухне, когда откуда-то появившаяся Гелата лечила ей разбитые костяшки, ради забавы рисуя Ирке на коже зеленкой бабочек и стрекоз.

— Дизайнерская медицина! — щебетала она. — Плохой доктор просто ляпнет пятно зеленки, увидит, что заражения нет, и сочтет свою миссию выполненной! А мы, смотри, подрежем у пластыря края и сделаем стрекозе тело, а зеленкой нарисуем крылышки!

Слушая Гелату, Ирка дико засмеялась, потом заплакала, потом опять засмеялась и заплакала. И, как ни странно, ей стало легче.

— Это уже истерика! Она дизайнерской медициной не лечится. Хотя, конечно, таблеткам валерьянки тоже можно приклеить какие-нибудь съедобные крылышки, — сказала Гелата.

Постепенно Ирка перестала всхлипывать. До нее стало доходить, что это конец. Завершение целого периода жизни. Валькирий Ирка ощущала как нечто дробно-целостное, составленное из разных характеров, привычек, образа жизни, но одновременно безмерно единое. Раньше и она была частью этого единства, а теперь из него выпала, как выпавший зуб сразу становится куском непонятно чьей кости. И опять ей вспомнились отрезанные волосы. Такими же волосами теперь стала и она. Бабка со щеткой, где ты? Сметай меня! Бросай меня в ведро!

— Я спокойна, — сказала Ирка. — Теперь я спокойна! Значит, я больше не валькирия, не Трехкопейная Дева и не имею к вам никакого отношения!

— Ну почему? К нам ты отношение имеешь и будешь иметь. А использовать Деву Надежды в битве нельзя. Валькирии заменяемы, Дева Надежды — нет… — Фулона сказала это так спокойно и одновременно просто, что Ирка поняла, что решения своего она не изменит.

— Дева Надежды бессмертна! — напомнила Ирка.

Фулона взглянула на Гелату:

— Объясни ей! Это по твоей части!

— Да, бессмертна. Но бессмертие это весьма относительное, — заявила Гелата. — Как видишь, когда ты била по двери, твои руки сами собой не заживали. Или заживали?

— Не заживали, — буркнула Ирка.

— То-то же. И когда мрак приковал тебя к коляске, ты тоже не начала прыгать по улицам на второй день после аварии. И гриппом ты болеешь, и другие болячки липнут к тебе не меньше, чем к остальным. Если мрак тебя искалечит, ты просто станешь искалеченной Девой Надежды — вот и все.

— Я могу сражаться рункой!

— Можешь, — признала Фулона. — Чисто технически ты, конечно, помнишь, как это делается. Но полного единения с рункой у тебя уже не произойдет. Ты не растворишься, не составишь со своим оружием единого целого, и мрак этим, конечно, воспользуется.

— Чем? — слабо крикнула Ирка.

— Этим. Тартарианцы же не слепы. Как боец ты стала хуже. Твой гнев — только не ломай мне двери, это ничего не доказывает — уже какой-то искусственный. Это гнев слабости, а не силы. Ты стала добрее и мягче. Отныне твой путь — помощь и сострадание, а не битва. Ты будешь дарить надежду, зажигать погасших, поднимать упавших! Чтобы сохранить тебя, мы все готовы погибнуть! Мы воительницы, солдаты, в нас этого нет!

В голосе Фулоны, который всегда казался Ирке суховатым, административным таким голосом, теперь звучали любовь и истинное увлечение. И Ирка чутко откликнулась на эту любовь. Она всегда чувствовала правду и искренность порыва.

— Но у вас теперь нет двенадцатого! Вас теперь снова одиннадцать! Даже с Брунгильдой, Дашей-одиночкой и Маларой!

— Да! — согласилась Фулона. — Одиннадцать. Арифметика верная. Но не совсем… Иди сюда!

Она встала и, переглянувшись с Гелатой, поманила Ирку за собой в комнату.

На голубом, вытканном рыбками покрывале что-то лежало. Что, Ирка не видела, видела лишь длинный след, продавленный тяжестью этого предмета на покрывале.

— Дай руку! — велела Фулона. — Коснись! Нет, не здесь! Тут порежешься!

Ирка коснулась и ощутила холод, пробежавший по правой руке от кончиков пальцев до плеча и от плеча до сердца. Дыхание перехватило. Ирка отдернула руку и начала растирать пальцы, восстанавливая кровообращение.

— Ну? Почувствовала? — спросила Фулона.

— Ледяное копье! — прошептала Ирка.

— Да! Ледяное копье Джафа. Хотя почему Джафа? Оно не принадлежало ему изначально, а было всего лишь его трофеем. Теперь это опять копье валькирий, — сказала Фулона. — Единственная сложность — мы не можем найти ему хозяйку.

— Почему?

— Этим копьем была ранена Дафна. Затем им же убит Мефодий. Оно совершило и много другого зла и пока не очистилось. Обычному человеку его не вручишь. Оно уничтожит своего владельца.

— Как?

— Как угодно. Любая уловка, вроде отколовшейся ледяной щепки, которая вонзится хозяйке в глаз. Оно способно на все.

— Да, тяжелый случай. И кому вы его отдадите? — спросила Ирка.

Фулона пожала плечами:

— Не знаю. У меня пока нет кандидатов. Слишком сложные условия поиска. Оно должно принадлежать той, кто ощущает себя мраком, но уже внутренне отвернулась от него. И это должна быть девушка волевая, с таким характером, чтобы нравное копье согласилось признать ее власть над собой. Такая девушка, как…

— Прасковья! — ляпнула Ирка не задумываясь.

— Что?! — вздрогнув, переспросила Фулона.

— Простите! Само как-то вырвалось. Конечно она не подходит! — торопливо сказала Ирка.

Глава седьмая Глиняшки

Тогда и студенты, и студентки повторяли в каком-то экстазе:

— Человек — червяк!

В этой формуле для них сидело все учение, которое получило смысл не один только научный, а и революционный.

Боборыкин о влиянии Дарвина

Ильга, Радулга и Гелата стояли в метро на станции «Митино» и ждали остальных.

— Моя машина в сервисе! Я просила у них на замену хотя бы «Форд», но у них не оказалось свободных! — каждую минуту повторяла Ильга.

Она ужасно боялась, что кто-нибудь из знакомых случайно увидит ее здесь. Для офисной красотки оказаться в метро — это такое же запредельное падение, как принять звонок по скайпу ненакрашенной.

Грохоча, подкатил поезд. Валькирии разом повернули головы, загадывая, кто будет следующим. Из поезда появилась Малара, долговязая, гибкая, обманчиво ленивая в движениях. На плече у нее висела огромная сумка со снаряжением. И никакого оруженосца рядом.

— А где твой. — начала Гелата.

— Высадили на кольцевой! Подрался там с одним. Тот за травмат, а мой за кулак. В общем, не разошлись, — с зевком сказала Малара.

— А-а, — протянула Ильга, — бывает! А я, видишь, на метро, среди простого народа!

Малара, щурясь, отвернулась. Вид у нее был скучающий. На следующем поезде приехали Ламина и валькирия-одиночка Даша. Ламина в вагоне познакомилась с двумя «мужчинками», как она их называла, и вместо своего телефона дала им телефон своей мамы, которой надо было срочно вскопать на даче огород.

— Если хоть один позвонит, то я олень! А если приедет и сможет вытерпеть мою маму два часа подряд, то я лось! — сказала она Даше.

Даша устало кивнула. На куртке у нее была шерсть, ботинки в грязи, а из карманов сыпался овес. Утро она провела в конюшне.

Следующим приехал Петруччо Чимоданов со своей девушкой Олей. Парочка обменивалась тумаками, вопила и весело лягалась. Ильга и им сообщила, что ее машина в сервисе и поэтому она среди простого народа.

— Бывает. Ну что тебе сказать, бабуля! Держись! — сказал Чимоданов, и Ильга надулась, поскольку бабулей Петруччо быть все же не могла.

Чимоданова попросила приехать Фулона, поскольку ему была хорошо знакома тактика мрака. Убедившись, что собрались не все и придется ждать, Чимоданов сел на корточки и краем топора стал чистить ногти. Топор был боевой, много переживший, с зазубринами. Молоденькому сержанту полиции, вынырнувшему непонятно откуда, Чимоданов объяснил, что топор оружием не является, поскольку служит для производства каши.

— Какой еще каши? — озадачился сержант.

— «Кашу из топора» читал? — спросил Чимоданов строго, и сержант торопливо кивнул, чтобы не догадались, что на самом деле он смотрел только мультик.

С помощью появившейся Фулоны историю удалось замять, но топор Чимоданову пришлось убрать в сумку. Соскучившись, он стал задирать Олю и класть ей руку на колено, повторяя:

— Люблю это дело! Это всегда так трогательно!

Ольга убрала с колена его руку и дала Петруччо подзатыльник.

— Тебе трогательно, а ты не трогай! — сказала она.

Вслед за Чимодановым приехал грустный Мошкин, приглашенный имитировать на тренировке стражей из Тартара. Мошкина вчера вызвонила Гелата. По домашнему телефону. Два раза набирала, и каждый раз трубку снимала мама. И всякий раз Мошкина почему-то не оказывалось дома. В третий раз Гелата перезвонила через пять минут, и Евгеша таинственным образом дома оказался. Параллельно в трубке ощущалась возня, будто кто-то с кем-то молча сражался.

— Да не она это! — крикнул кому-то Мошкин, и возня сразу прекратилась.

Гелата сообщила, что валькирии собираются для большой тренировки и зовут Евгешу.

— Нет! — сказал Мошкин.

— Да! — оспорила Гелата.

— Ни за что! — сказал Мошкин.

— Да! — повторила Гелата.

— Даже не уговаривайте! — сказал Мошкин.

— Да! — сказала Гелата.

— Ну разве что… — поколебался Мошкин.

— Да! — сказала Гелата.

— Ну и когда надо выезжать? — сдался Мошкин.

Гелата объяснила.

— Ну хорошо! — простонал Мошкин. — Но учтите, что я не сказал «да». Но я не сказал и «нет». Я же подумаю, да?

Гелата повесила трубку.

И вот теперь Мошкин пришел. Увидев его, Гелата испытала окончательное облегчение и спросила у него, почему мама бросала трубку.

— Мама не бросала. Она приняла тебя за мою девушку, — сказал Евгеша.

— Они не ладят?

— Нет. Они телепатически ощущают присутствие друг друга. Стоит мне оказаться рядом с девушкой, мама моментально начинает трезвонить. Можно подумать, что она на крыше сидит с биноклем. «Где ты? С кем ты? Не смей мне врать! Я слышу, как она рядом дышит!» Едва от мамы отобьюсь, девушка начинает бубнить: «Кто это был? Мама? Чего она от тебя хочет? Ты что, маленький?»

— А ты им скажи, что сам разберешься! — посоветовал Чимоданов.

В горле у Мошкина что-то не то взорвалось, не то булькнуло:

— Они меня не послушают!

— Что, обе?

— Да. Они обе как-то внутренне похожи, но когда им об этом говоришь, выходят из себя. Девушке почему-то нельзя говорить, что кто-то на нее похож. Особенно ее нельзя сравнивать с мамой. Девушке надо говорить, что она уникальная.

Чимоданов расхохотался:

— Держись, брат! Женщина — это не прекрасный пол и даже не прекрасный потолок. Женщина — это клинический диагноз. Лучше расскажи, как ты ухитряешься знакомиться!

Лицо Мошкина несколько просветлело.

— О! — сказал он. — Я даже и не знакомлюсь. Просто задаю девушкам несложные вопросы. Девушки обожают на них отвечать. Например, «сколько минут варить яйцо, чтобы оно было всмятку» или «как пришить пуговицу». Про интеллектуальное кино любит рассуждать одна девушка из десяти, а про салат оливье — все десять.

— И что, есть такие, которые на это клюют?

— Ага, — вздохнул Мошкин. — На это все девушки клюют! Так ты мучаешься, пытаясь соврать, какая музыка тебе нравится, а так девушка сидит и тихо-мирно пришивает тебе пуговицу. И ей хорошо, и мне. Ведь я же прав, да?

Очередной поезд принес Нату. Выглядела Вихрова расстроенной. Даже, кажется, недавно плакала. Правда, заметили это не все. В руке Вихрова держала смартфон и яростными движениями пальца расшвыривала сообщения.

— Нет! Вы это видели? Пока я к вам ехала, меня бросили! Читайте по слогам: МЕ-НЯ!.. Теперь вот приходится удалять его писульки из памяти телефона! Не хочу, чтобы этот гад ее занимал!

В голосе у Наты слышался не гнев даже, а крайнее изумление. Бросили ее — успешную, великую, одно дрожание век которой опрокидывало мужчин на колени! Давно ли Мефодий с Дафной придумали про Нату анекдот: «По улице навстречу футбольной команде шла Вихрова и стреляла глазами. За ней прямо по гильзам ехала «скорая» и подбирала раненых». И где это время?

— Успокойся! — глупо сказал Мошкин, невольно подавая Нате команду к истерике.

— Ты у меня сейчас сам успокоишься на веки вечные!.. — завопила Ната, выдавая гибким лицом такую мимику, что лица у смотревших на нее валькирий невольно задергались. — Куда катится этот мир? Все словно спятили! Сегодня он тебе скажет: «Я больше не люблю тебя, я люблю Лену!» Через два месяца Лене скажет: «Я люблю Катю!» Потом Катя ему скажет: «Прости, но я люблю какого-нибудь Шибзика Петровича!» А что меня больше всего бесит: все вокруг важные такие стоят, такие понимающие! Такое, блин, уважение перед этой, блин, якобы любовью, которая, блин, якобы все оправдывает, блин!

Ната отскочила к колонне и уткнулась в нее лбом. Ее трясло. Ламина подошла сзади и положила руку ей на плечо.

— А ну прекратить истерику! — приказала она весело и холодно. — Улыбочку! Подбородок выше, и вперед!

Ната перестала трястись. В голосе валькирии была сила, которой ей самой сейчас так не хватало.

— Ну! — повторила Ламина.

Ната улыбнулась. Правда, ее улыбка больше походила на оскал.

— Почему он так? — спросила Ната.

— Как «так»? Все люди очень разные. У каждого своя граница надежности. Никогда не знаешь, кого и на чем заклинит. Кто-то аккуратно переходит дорогу, но ест мусор с пола. А другой смертельно боится микробов, но перебегает дорогу перед носом у автомобилей…

Из подъехавшего поезда появилась запыхавшаяся Бэтла и еще издали стала кричать, что она понятия не имела, что линия с «Митино» такая длинная.

— Ага! Ну теперь все собрались? Кого нет — откликнитесь! — велела Фулона.

Никто не откликнулся, из чего валькирия золотого копья заключила, что собрались действительно все.

* * *

До места тренировки они добирались на автобусе. Автобус был полупустой, длинный, как гармошка. Валькирии с оруженосцами и их спутники равномерно распределились по всему салону. У Ильги оказался с собой ноутбук. Ламина углядела там для себя что-то интересное, и ей захотелось срочно это переписать. Она огляделась и, поманив к себе оруженосца Холы, потребовала:

— Дай мне твою флешку!

Оруженосец что-то промычал.

— Что, нет, что ли? Я видела: у тебя есть!

— Не могу! Там все мои файлы за три года, а жесткий диск у меня сгорел.

— Да не жлобься!.. Я верну! Где она у тебя?

Рука оруженосца защитно дернулась к карману, выдавая расположение флешки. Валькирия лунного копья мгновенно залезла ему в карман:

— Вот спасибо! Ты просто чудо!.. Да верну, верну! Честное слово! Не будь жмотом!

И Ламина вместе с чужим ноутбуком и флешкой убежала куда-то в конец автобуса. Оруженосец вертелся как на углях, не решаясь последовать за ней. Наконец Ламина вернулась и спокойно плюхнулась на сиденье.

Оруженосец Холы бочком приблизился к ней.

— А флешка моя? — спросил он жалобно.

Ламина поморщилась.

— Слушай, а она больная какая-то была! — произнесла она с укором.

— Что?!!

— Да троян на ней. Но ты не волнуйся! Мы ее отформатировали!

— Ка-ак? — прохрипел оруженосец.

— Да говорят тебе: больная она была. Антивирусник на ней чего-то нашел. И вообще там ничего не помещалось!

Оруженосец тихо сполз на пол и стал биться лбом.

— Да верну я ее тебе завтра! Какой-то копеечный кусок пластмассы — и устраиваешь такое позорище! — удивилась Ламина.

— Приехали! — крикнула вдруг Фулона, и вся толпа, сорвавшись с мест, стала выскакивать из автобуса.

Потом они долго шли по мокрому лесу, таща сумки со щитами и тренировочными копьями. Алик, оруженосец Радулги, прокладывал их маршрут по навигатору. Он настолько любил свой навигатор, что даже по квартире с ним ходил, определяя, где у него кухня.

— Через триста метров должна быть лодочная станция! — сообщил он.

— Где? В лесу? — поинтересовалась Радулга.

— Слушай, тут написано «лодочная станция»!

— Когда будет написано «пасущиеся мамонты», ты нас предупреди! А то еще затопчут!

Алик вздохнул и, задевая лбом еловые ветви, снова уткнулся в навигатор.

Наконец показалась большая поляна с росшим на ней одиноким дубом. У дуба стоял Эссиорх и, прижав к груди, укачивал своего сына Люминисценция Эссиорховича. Тут же неподалеку притулился и мотоцикл. Как он сюда проехал по мокрому лесу — непонятно, но проехал. Видимо, хранитель чуток нахитрил с магией.

— Ну где вы там? Уже час жду! — недовольно крикнул он.

В следующую секунду по меньшей мере пять пальцев указали на Бэтлу, демонстрируя, кто виноват в опоздании. Бэтла ткнула указательным пальцем себе в висок и сказала «пуф!», точно застрелилась. Бедняга понятия не имела, что большинство валькирий собрались лишь за пару минут до нее.

Успевший проголодаться Люминисценций Эссиорхович хныкал басом, заталкивая себе в рот руки едва ли не по локоть. Он был младенец упитанный. Его щеки свисали как у хомяка, ухитряясь задевать плечи.

Улита как мать была заботлива, но несколько однообразна. Что бы Люль ни сделал: шевельнул мизинцем, моргнул глазом, икнул, повернул голову или захныкал, — Улита истолковывала это в единственном смысле: «А-а-а-а! Трагедия! Держите меня сорок санитаров! Люль кушать хочет!» Когда же Люль наедался так, что еда была у него повсюду, даже порой в носу и ушах, Улита брала банан и, бегая вокруг него, кричала: «Я бешеный банан! А Люлик меня не укусит! А Люлик меня не поймает!..

А-а-а! Бешеный банан идет в атаку!» И наивный Люль, поддаваясь на мамочкину хитрость, с хохотом откусывал банан и показывал пальцем, что вот, дескать, поймал! Не убежал банан!

Эссиорх мог, конечно, перенести из ближайшего магазина детское питание, но ему все же хотелось отвлечь Люля от еды. Он видел, как в упитанном Люле сражаются две силы: сила неба и страшная земная сила плоти. Одна сила тянет его наверх, к свету, а другая заставляет зарываться носом в корытце и едва ли не хрюкать.

— Слушай, сын! Нельзя вечно обслуживать желудочные ценности! Давай все-таки переключаться из телесной плоскости! — сказал Эссиорх.

Словно поняв обращенные к нему слова, Люль на несколько мгновений перестал хныкать и посмотрел на отца мудрым взглядом бездонных глаз. Глаза сына напомнили Эссиорху круглые эдемские озера, когда смотришь на них со Скалы Мечты, любимого места крылатых прыжков. Правда, хватило Люля всего секунд на десять. Потом до него постепенно начало доходить, что небо небом, а он уже час ничего не жевал!!! Рот стал кривиться, бездонные глаза потухать, и, сообразив, что сейчас опять включится пищевая сигнализация, Эссиорх запрыгал с сыном по поляне.

— Да дай ты ему что-нибудь съесть! В здоровом теле — здоровый дух! — крикнула, подбегая к ним, Малара.

Эссиорх ей нравился, и она искренне не понимала, почему он до сих пор не подрался из-за нее в троллейбусе и не сел суток на пятнадцать, а лучше на полгода, чтобы можно было носить ему передачи.

— Первоначально автор этой фразы произнес ее с издевкой, показывая, что именно в здоровом теле здорового духа быть и не может. Потом издевку, разумеется, потеряли и сделали из автора пошлого физкультурника! — сказал Эссиорх, переставая подбрасывать сына. — Кроме того, здоровое тело — это худое, выносливое, жилистое тело. А в дебелом теле дух слаб, капризен и вял.

Эссиорх отвечал охотно, а на Малару смотрел приветливо, но Малара лишь взглянула на него грустно и отошла. Безошибочная женская интуиция подсказала ей, что хранитель никогда не подерется из-за нее в троллейбусе, не пройдет по краю крыши, не заберется на скалу, чтобы крикнуть оттуда «Я тебя люблю!» — а раз так, то нечего и время терять. Краткая любовь Малары потухла, как горящая спичка, по ошибке вместо бензина упавшая в кефир.

Вслед за Маларой к Эссиорху пробилась Фулона. Строго посмотрела на Люля, и тот вдруг замолк, точно раскрасневшийся троечник, который, распахнув дверь, чтобы шарахнуть одноклассника тряпкой, увидел перед собой вопросительно вскинутые брови завуча.

— Спасибо! — сказал Эссиорх.

— Не за что. Это тебе спасибо, что нашел время, — улыбнулась Фулона. — Так что, получилось? Надеюсь, не такие, как в прошлый раз у Дафны? Они до сих пор где-то бродят!

— Нет, — сказал Эссиорх.

Он свистнул, и из-за дуба, двигаясь бесшумно и монолитно, вышагнули глиняшки. Ни у кого из них не было лица. Только сырой глиняный овал. Все со щитами. В руках — палицы, копья и черенки от лопат.

Глиняшек насчитывалось девять. Десятым, одиннадцатым и двенадцатым противниками валькирий должны были стать Ната, Мошкин и Чимоданов. Чимоданов, как создатель Зудуки, при виде глиняшек творчески повеселел и начал проявлять активность. Одного глиняшку по-свойски ткнул пальцем в живот, другому что-то шепнул, третьему палочкой начертил глаза, рот и нос, всего несколькими штрихами создав ему неповторимое выражение лица. Отзываясь интересу Чимоданова, глиняшки окружили его и точно так же тыкали его в живот, трясли и трогали его топор.

Командир и солдаты явно нашли друг друга. Не прошло и минуты, а глиняшки уже перестали быть разрозненной толпой и, прикрывшись щитами, застыли монолитным строем. Ната ухитрилась устроиться у самого могучего глиняшки на плечах и оттуда смущала оруженосцев своей слишком активной мимикой.

Чимоданов бегал за спинами глиняшек и шептал, комбинировал, что-то втолковывал. Одного дружески хлопал по плечу, другому давал подзатыльники. Мошкин скромно стоял с краешку, покручивая в руках шест. Казалось, шест порхает вокруг Евгеши сам по себе, а застенчиво моргающий Мошкин тут абсолютно ни при чем и даже где-то удивлен его назойливостью.

Валькирии разобрали щиты, копья и построились. Чуть впереди стояла Брунгильда с тренировочным копьем, которое во всем напоминало каменное, только не обладало его магическими способностями. Ее прикрывали краями своих щитов Радулга и Бэтла.

— Давай! — велела Фулона, кивая на сплошную стену щитов глиняшек. — Нужна брешь!

Брунгильда побежала на глиняшек. Те ожидали ее, чуть разомкнув строй. Видно было, как Чимоданов, мелькая за их спинами, отдает команды. Не добежав до глиняшек нескольких метров, Брунгильда остановилась и растерянно опустила руку с копьем.

— Что случилось? — крикнула Фулона.

— Я не могу просто так взять и напасть! Я должна разозлиться. Пусть они мне скажут что-нибудь обидное! — объяснила Брунгильда.

— Эссиорх! Обидь ее как-нибудь! — попросила Фулона.

— Я не могу. Я женщин не обижаю! — отказался Эссиорх.

— А ты постарайся! А то нас убьют!

Эссиорх провел по воздуху ногтем, и у одного из глиняшек прорезался длинный рот.

— Ты… плохо… готовишь! Ты… все… пересаливаешь! — негнущимся голосом сообщил глиняшка.

Брунгильда вздрогнула, уронила щит, копье и, ссутулившись, побрела к лесу.

— А сейчас что не так? Ау! Тебя же обидели! — тоскливо крикнула Фулона.

— Меня растоптали! Я просила обидеть меня, а не растаптывать!

Эссиорх схватился за голову. За Брунгильдой, утешая ее, заспешила Гелата. Наконец ей удалось успокоить ее и вернуть, хотя на Эссиорха Брунгильда больше не смотрела — дулась.

— А еще светлый! В душу плюнул! Столько тайной злобы! — шептала она.

— Я пас! — заявил Эссиорх. — Дальше сами придумывайте тексты для обидок.

— Пусть глиняшки скажут, что она какая-нибудь дурочка! — подсказал Вован.

— Ты какая-нибудь дурочка! Бе-бе-бе! — пискляво крикнул глиняшка и высунул язык, который тотчас отвалился, потому что глина была сыроватой.

— Сам такой! На себя посмотри! — хмуро сказала Брунгильда. Копье она подобрала, но держала его как-то вяло, без азарта, точно грабли или лопату.

Вихрова спрыгнула с плеч своего глиняшки.

— Надо не так! Тут другой подход! — заявила она и вдруг сунула руку в карман. — У меня жучок! Я его сейчас убью! Он убьет! Оторвет лапки! — завизжала она дурным голосом и, подскочив к Чимоданову, притворилась, что что-то бросила ему за шиворот.

— Почему я? — хрюкнул Петруччо.

— Потому что ты зверь!

Брунгильда побледнела. Ее пальцы сжались на древке копья.

— Не трогай жучка! Я тебе говорю: не трогай! — сказала она тихо и, постепенно набирая скорость, двинулась вперед. Петруччо стало несколько не по себе.

— Да нет у меня никакого жучка! — заявил он.

— Правильно, нет! Потому что ты его РАЗДАВИЛ! — громко объяснила Вихрова.

Брунгильда зарычала и перешла на бег. Чимоданов торопливо укрылся за спинами глиняшек и начал отдавать приказы. Глиняшки, стоявшие в строю первыми, сомкнули щиты и выставили вперед черенки от лопат и дубины. Казалось, никакая сила не способна прорваться сквозь них. Но они не ведали, на что способна валькирия каменного копья. Не добежав до строя глиняшек полутора метров, Брунгильда подпрыгнула, оттолкнулась копьем как шестом и, перелетев щиты, врезалась ногами в самую гущу глиняшек. Один глиняшка упал. Его соседу Брунгильда буквально смела голову. В образовавшуюся брешь полетели копья валькирий.

— Как ты узнала, что это сработает? — прошептал Вихровой Евгеша.

— Да посмотри на нее! Такие мощные тети вечно жалеют кошечек, — ответила Ната. — Что, кроме сострадания, способно сделать берсерка из такой тюти?

Чимоданов сунулся было к Брунгильде. Дразнясь, легко ушел от одной атаки, от другой, но тут же в тесной давке получил от валькирии каменного копья ошеломляющий удар древком, и его буквально отнесло за строй глиняшек.

— Как копытом лягнула! — охнул он, утешая себя. — И ведь техника-то у нее бедная: один укол, один рубящий удар и один удар тракториста. Их бы с Зигей поставить друг другу ребра считать!

Мимо Чимоданова пролетел оруженосец Ламины и улегся отдыхать. Прикинув траекторию, Петруччо заключил, что и оруженосец пострадал все от того же копья. Разошедшаяся Брунгильда не разбирала, кто свой, кто чужой, а просто размахивала копьем как дубиной, снося все на своем пути.

— Ну да… У винта вертолета тоже скромная техника! А суньте под него хоть самого Арея! Пусть блокирует, — продолжал рассуждать Чимоданов, объясняя сам себе свое поражение.

На Мошкина, в азарте боя отделившегося от строя, напали сразу четверо оруженосцев с бейсбольными битами. Евгеша очень испугался и крикнул:

— Я же сдаюсь, да?

Одновременно с вопросом шест Мошкина ткнул одного из оруженосцев в солнечное сплетение и сразу же с разворота другим концом добавил ему по шее. Оруженосец свалился как подкошенный.

— Нет, кажется, не сдаюсь! — удивился Евгеша, продолжая спорить с самим собой.

Продолжая движение шеста, Мошкин подсек колени второму оруженосцу. Тот рухнул под ноги третьему, а спустя секунду на них же свалился и четвертый. Его бейсбольная бита, вылетевшая из руки, встретив в воздухе все тот же вездесущий шест, изменила направление падения и тюкнула по затылку своего пытавшегося встать хозяина.

— Я больше не буду! — сказал Мошкин виновато. Подумал, осмотрел оруженосцев и добавил: — Хотя больше и не надо!

Поднявшийся с земли Чимоданов управлял оставшимися глиняшками. Делил на группы по двое-трое и заставлял вместе нападать на одну валькирию. Тактика оказалась результативной. Радулгу «убили» почти сразу. У валькирии-одиночки Даши вырвали из рук копье, и она спаслась лишь потому, что Антигон булавой поотбивал у глиняшек пальцы на ногах. Гелата же хотя и не погибла, но получила черенком от лопаты сильнейший тычок в скулу и побрела в лес искать незамерзший подорожник.

— Не то чтобы я заморачивалась, но в подмосковных электричках на женщин с подбитым глазом смотрят неправильно! — объяснила она Фулоне.

Несмотря на потери валькирий, бой складывался не в пользу глиняшек. Постепенно воительницы брали верх. Вышел из боя Мошкин, пораженный в грудь копьем Ламины. У Наты выбили рапиру. Чимоданов залез на дуб и, шипя, прыгал в ветвях, точно дикий кот. Среди валькирий, кроме Радулги, «полегли» Бэтла, Хаара и Малара. Причем Бэтла оспаривала, что она погибла, мотивируя это тем, что ткнула своего противника в сердце палкой колбасы, которая была «кабу-та кинжал».

Брунгильда, копьем сшибив Чимоданова с дерева, схватила его за ноги и трясла, требуя отпустить жучка. Вопли Петруччо, что никакого жучка у него нет и что в это время года уже не найти жучков, не действовали. Брунгильда ему не верила.

— Вот жучок! Выпал! Улетел жучок! — крикнула хитрая Ната и, подхватив что-то с травы, притворилась, что подбросила это в воздух.

Брунгильда разжала руки, уронив Чимоданова на траву. Взгляд ее постепенно стал осмысленным. Она посмотрела на свои руки, на древко копья, измочаленное от множества ударов, и, отбросив его, села на траву. Было холодно. От разогревшейся валькирии каменного копья шел пар.

— Ой! — сказала Брунгильда. — Если я кого-то ушибла, простите меня! Сама не знаю, что на меня нашло!

— Не что, а кто. Жучок на тебя нашел, — сказала Вихрова, но, взглянув на Брунгильду, тему развивать благоразумно не стала.

Из леса показалась Гелата, кроме подорожника нашедшая где-то кусок льда. Теперь она прикладывала к скуле то лед, то подорожник.

— Кого там исцелять, становитесь в очередь! — хмуро сказала она. — К сожалению, саму себя я исцелить не могу, поэтому обхожусь народными средствами.

Эссиорх подошел к Фулоне и дал ей подержать Люминисценция Эссиорховича, который пинал отца как последний ведьмарь.

— Ну, как общее впечатление?

— От ребенка? — уточнила валькирия золотого копья. — Ну что тебе сказать? Они все в этом возрасте похожи на хомяков. Поел — поплакал — поспал! Внешность не главное. Главное, чтобы человек хороший вырос.

У Эссиорха отвисла челюсть. Он считал своего сына прекрасным.

— Впечатление. От боя. С глиняшками, — раздельно объяснил он.

Теперь огорчаться наступил черед Фулоны:

— Ты же сам все видел! Это был не бой, а какая-то драка у винного магазина! Понятно, что копья учебные. Метать трудно, не возвращаются. Но ведь и противники-то глиняшки! А потери какие! Четыре валькирии и почти все оруженосцы.

— Зато Брунгильда хороша. Ее даже не надо особенно готовить. Со своим настоящим копьем она будет просто чудеса творить, — сказал Эссиорх.

Фулона вернула Люля отцу и, зачерпнув с травы немного мокрого снега, умылась им.

— Это да. Но это если вовремя найдется обижаемый жучок, — сказала она.

— И какой вывод? — спросил Эссиорх.

Фулона помолчала. Ей очень не хотелось отвечать.

— Неутешительный вывод. В таком составе мы обречены. Нам нужна двенадцатая валькирия! Причем, похоже, именно та, которую предлагала бывшая одиночка, — сказала она.

Глава восьмая

Страж с опытом ошибок

«В юности отрезало трамваем ногу; потом любимая девушка покинула, и Шергин дал обет иночества; потом пятнадцать лет слепоты и пожизненное одиночество. Поэзия выбирает себе верных духовных певцов. Сладко ли было такую жизнь перейти и не ошибиться, не споткнуться, не зажалобиться? Казалось бы, выгореть должна душа, испепелиться, покрыться мраком, излиться желчью, все вытравливая на своем пути, на доверчивых сердцах выжигая язвы. А тут выработал человек свой нравственный урок и упорно следовал ему до края: «Лукавый ведь может просунуть в сознание тебе: «Вот-де мне что приходится выносить! Вот-де что я терплю!» Вот эта собственная бешенина и застит нам глаза, не дает понять, что не мы терпим, не я терплю, а от меня и только от меня терпят».

Владимир Личутин о Борисе Шергине. — Цит. по: Душа неизъяснимая // Литературная учеба. 1980. № 5.

Исчезновение грифона было чем-то экстраординарным, разом потрясшим Эдем и ударившим сразу по всем. По Дому Светлейших бегали стражи. Даже у Троила лицо выглядело опрокинутым. Порой он застывал и на несколько мгновений закрывал ладонью глаза.

Мефодий уже четверть часа не мог поговорить с Троилом. Ему мешал подпрыгивающий златокрылый с длинным подбородком, ходивший за генеральным стражем как приклеенный. Троил негромко отдавал приказы, а златокрылый, слушая, кивал. Если кивок выглядел решительным, значит, приказ не вызывал возражений. Если же у высокого стража имелось на этот счет собственное мнение, кивок приобретал извилистые очертания, точно страж вычерчивал подбородком в воздухе вопросительный знак. Троил, видя это, начинал разъяснять, и разъяснял до тех пор, пока кивок златокрылого не приобретал решительности. Мефодий заметил, что генеральный страж прихрамывает и, морщась, часто потирает плечо и ключицу. Видимо, ушибся, когда, сбитый с ног грифоном, был брошен на плиты.

«А ведь это Троил закрыл меня от грифона!» — вспомнил Буслаев, преисполняясь самой искренней благодарности.

Вспомнив о Мефодии, генеральный страж остановился, намереваясь что-то ему сказать. Однако, воспользовавшись паузой, высокий страж быстро затарахтел, правой рукой делая смешные движения, словно разрезал свою речь на кусочки и каждую мысль сгребал в отдельную кучку.

Троил, направившийся было к Мефу, отвлекся, принялся спорить, а потом, сделав Мефодию знак подождать, сердито отступил к транспортной руне и исчез в ослепительной вспышке. Златокрылый торопливо последовал за ним, продолжая сгребать невидимые кучки.

— Это Гладий, помофник геневального страва! Уфясный зануда! — сообщил кто-то Мефу.

За спиной у Буслаева стояла Шмыгалка и протирала флейту о свою розовую кофточку. Это была самая нелепая розовая кофточка во всем Эдеме, но Мефодий не позавидовал бы тому, кто даже из лучших побуждений сообщил бы об этом Шмыгалке.

— А почему Троил его терпит, если он зануда? — спросил Меф.

— Я сама долго не могла понять, а потом разобралась. Объясняя фто-то Гладию, Троил объясняет это и себе. А когда фто-то себе объясняеф вслух, видиф недофеты!

Глаза Эльзы Керкинитиды скользнули по лицу Мефодия и, конечно, сразу обнаружили испарину.

— Тебе фарко? — спросила Шмыгалка.

— Да, — признал Меф, вытирая лоб.

— Я так и поняла. Иди сюда!

Она завела его за колонну, и Мефодий увидел большую металлическую ванну, установленную на кирпичных ножках в полуметре от пола.

— Забирайся! Там сухо! Оно и без воды работает! — потребовала Шмыгалка.

Буслаев послушно забрался в ванну. Там и правда было сухо и прохладно, но почему-то пахло рыбой, а к дну прилипла чешуя. По углам было начертано множество рун, слившихся в единый узор, из которых Меф узнал только руну, защищающую нежить.

— А нежить тут при чем? — спросил он.

— Тебе фе тут хорофо? — уклончиво уточнила Шмыгалка.

— Хорошо, — признал Меф.

— Тото фе!

— А запах?

— Не пойми меня превратно! Это холодильник для транспортировки нефити. С конференции по русалкам остался, — пояснила Шмыгалка.

Поняв, где именно он сидит, Мефодий хотел выскочить.

— Нет-нет, не выскакивай! Здефь тебе лутьфе!

— А златокрылые?

— Никто из златокрылых тебя за колонной не уфидит! Все эти герои — бывфые двоефники. Уфасно меня боятся! Внуфти муффине страх, пока он маленький, и он будет увафать тебя фсю физнь! — произнесла Эльза Керкинитида с глубочайшим удовлетворением.

Меф послушно сидел в ванне для русалок и чувствовал, что ему здесь неплохо. Много лучше, чем снаружи.

— Странно, — сказал он. — В холодильнике для нежити мне нормально, а у наружных стен Дома Светлейших я едва не сварился!

— Прафильно! — воскликнула Шмыгалка. — Потому фто с нефитью тефе фамое место! Подальфе от Дома Светлейфих! Даже перфое небо ты едва переносифь! А на фтором или третьем небе ты растаял бы за десять секунд! Поэтому дерфись подальфе от транспортных рун!.. Зафем ты вообфе сунуфся в Дом Светлейфих? Тефя кто-то сюда сфал?

Меф вскинул голову.

— Вообще-то я не напрашивался! Ладья Света… — начал он.

Шмыгалка взмахнула флейтой, указав ее концом в самый нос Мефу. Флейта Шмыгалки, в отличие от флейт многих златокрылых, была без штыка. Эльза Керкинитида считала, что штыком тонко настроенный инструмент только испортишь.

— Ефли я фсе поняла прафильно, ладья Света прифезла тебя ф Чафю Нефити?! Вот там бы и остафалься! Прифыкал бы к Эдему постепенно, как фсе прифыкают. А ты без приглашения полез ф Дом Светлейфих! И фот результат! Тебя едва не разорвал грифон! Неуфели надо объяснять очевидные вефи? Эдем состоит из двух территорий. В Чафе Нефити могут находиться почти фсе, кроме страфей мрака! А вот в Дом Светлейфих войти мофет только тот, кто готов!.. А тебе фто здесь надо?! Ты вообфе фей? Я тебя спрафиваю!

Мефодий озадаченно вскинул голову, но разобрался, что последняя фраза Шмыгалки относилась не к нему, а к волоску на флейте. Придирчиво оглядев волосок, Шмыгалка сняла его длинным ногтем мизинца, который специально оставляла для этой цели.

— Фолосок — это серьезно! Он мофет исфортить звук! А так я выдаю штопорную маголодию ф тфа приема. Могу поразить сразу две цели на одном фыдохе! — пояснила Шмыгалка.

Подняв вверх руку, она безошибочно вставила флейту в наспинный чехол.

— Ну фсе, Буфлаев! Теперь займемся тобой фплотную! Как ты вообфе сюда пролез? Страже у форот был дан строгий приказ тебя остановить! Мы фредвидели нефриятности с грифонами, но не претфидели их масштабов! — заявила она.

— Лягушка, — угрюмо буркнул Меф.

— Какая ефе лягуфка?

— Василина Ужасная! Сказала, чтобы я не шел через ворота, чтобы избежать торжественной встречи.

Лицо у Шмыгалки сделалось мрачнее тучи.

— Тэк-тэк, — сказала она. — Вафилина Уфасная, знафит. И это фсе? Больфе эта офоба нифего не делала, не говорила?

— Дала мне золотой клубок, который пересчитал моей головой все пни! И еще просила передать вам привет, когда доберусь! — сказал Меф.

— Прифет? Мне? Прямо фот так фот? Маленький такой прифетик?

Эльза Флора не то всхлипнула, не то хохотнула и, присев на корточки, закачалась, стиснув ладонями виски. Ее высокая прическа вздрагивала.

— Уфе дфести лет я ифу эту негодную ляфушку! Эту нефтясную волфебницу, которая мнит себя обифенной! — простонала она. — Дфести лет пытаюсь изфиниться за маголодию, которой я разнесла трухлявое дерево, не зная, фто в нем ее дом! И фсе это фремя проклятая фаба непрерыфно делает мне гадости! Ну теперь-то, надеюсь, она довольна? Фто, мне буквами на тучках написать: «Слуфай ты, вздорная фаба! Ты отомстила уфе! Отфянь!»?

Кто-то вежливо постучал согнутым пальцем по металлической ванне, обозначив свой приход. Рядом Мефодий увидел нечто блестящее, похожее на покрытое воском яблоко из гипермаркета. Это была лысина Генерального Стража. Буслаев сообразил, что Троил слышал если не весь его разговор со Шмыгалкой, то всю его «лягушачью» часть точно.

— Идем в парк, пока тебя никто здесь не увидел! — сказал Троил, не без укора взглянув на Шмыгалку. — У нас тут народ, конечно, добрый, но зубы позубоскалить любит. Эту ванну для нежити тебе будут припоминать лет так с тысячу!

Мефодий торопливо выбрался из ванны, вновь ощутив жар Дома Светлейших. Он был выше Генерального Стража, но тот двигался быстро, решительно, собранно, и Буслаев невольно ощутил себя собачкой, которую ведут на поводке авторитета. Такое чувство у него возникало только с Ареем.

По парку они шли уже вдвоем. Шмыгалка осталась в Доме Светлейших. Аллея из желтого песка, уверенно вспарывая холмы и нигде не соглашаясь вильнуть, вела прямо в центр Эдемского сада. То здесь, то там от нее отбегали узкие дорожки. Мефодий шагал рядом с Троилом. Они почти не разговаривали, лишь изредка Троил показывал ему рощицу или отдельно стоящее дерево.

Чем дальше от Дома Светлейших, тем Буслаеву становилось лучше. Он больше не вытирал пот со лба, дышал легко. Мефодий оглянулся и посмотрел на Дом Светлейших. Отсюда он казался огромной, сложенной из солнца колонной.

Троил стоял с ним рядом и тоже разглядывал Дом Светлейших.

— Ты должен был проходить этот путь шаг за шагом. И тогда к моменту, как ты перешагнул бы порог Дома Светлейших, грифон признал бы в тебе своего, — сказал он негромко.

— Вы меня спасли. Спасибо, — поблагодарил Мефодий.

Троил кивнул.

— Спас. Но я ударил грифона маголодией! — сказал он.

— Он вас простит и вернется. Рана не смертельна.

— Грифона убить не так просто. Рана заживет, — согласился Троил. — Но в другом ты не прав. Грифон не вернется. А с ним вместе из Эдема ушла огромная сила, потому что грифон буквально соткан из силы. И вход в Дом Светлейших не может охраняться одним грифоном. Теперь мы уязвимы, и мрак вскоре об этом узнает.

— Грифон может вернуться, — сказал с надеждой Меф.

— Нет, — сказал Троил печально. — Грифон уже переступил. Это люди могут переступать черту добра и зла в обе стороны. Прыг-прыг — как через веревочку! В этом их уникальность. С грифонами, как и со светлыми стражами, все, к сожалению, не так. Мы переступаем лишь однажды.

В стороне от аллеи лежал большой камень. Троил подошел к нему и, погладив камень ладонью, сел. Меф тоже сел и тоже на всякий случай погладил камень ладонью. Вид отсюда открывался удивительный — на теплые шершавые холмы Эдемского парка. Дом Светлейших проступал между деревьями, вписываясь в их ряд так, словно сам был деревом.

— Люблю это место. Всегда тут сидел, еще когда был помощником младшего стража. Помню, когда мне было плохо, смотрел на него и все думал: камню мои проблемы смешны. А завтра мне и самому будут смешны. Такие зарубки времени. И становилось легче, — сказал Троил.

— И Арей переступил один раз? Да? И никакой возможности повернуть назад? — спросил Меф.

— И Арей. И Лигул. И тысячи других. А первые стражи — те рухнули по той же причине, что и грифон — во многом из-за человека, который тогда только появился.

Меф озадачился. Арей ему никогда ничего такого не говорил.

— А человек тут при чем? — спросил он.

— Они сочли его недостойным. Жалкое создание из воды и глины, лишенное маголодий, полета, многих других способностей, — и вдруг такое доверие от Того, Кто сотворил все! Сверкающий эйдос в груди, равный ценности всей видимой Вселенной! Свобода выбора между добром и злом! Сегодня человек может быть хуже Иуды, а завтра что-то в нем изменится, и эйдос просияет. Многие стражи были обижены, оскорблены! Столько даров одному созданию! За что? Здесь и прошла незаметная трещина. Отпали первые, другие сочли, что с первыми поступили несправедливо, и произошел раскол… Были, конечно, и другие причины, но эта главная.

Мефодий жадно слушал. Ему казалось, что Генеральный Страж говорит сам с собой, сидя на своем любимом камне. Он чувствовал, что Троил откровенен, и отзывался этой откровенности.

— Борьба добра с бобром. От бобра добра не ищут! Убей бобра — спаси дерево! — сказал Меф, когда Троил замолчал.

— А? — переспросил Троил удивленно.

— Ну у людей так же. Берем любую войну. И те думают, что правы, и эти. И все как будто хорошие люди, призванные вообще за шкирку. Плохие люди вообще не воюют, они отмазались. Сидят в штабе и заведуют продовольствием.

— Но все равно воевать приходится. И предавать нельзя, — серьезно сказал Троил.

— Это да, — согласился Меф. — А то часто бывает, что предаешь в двух шагах от победы. Бьешься-бьешься, а потом — раз! — сдулся и задрал ручки. А противник-то уже едва на ногах держался, и вообще у него трещина была в руке, сейчас бы рухнул. Нет уж, мне больше нравится подход Арея: достал меч и так сражайся! Когда убьют — отдохнешь.

Троил засмеялся.

— Не очень-то увлекайся теперь драками. Только по делу. Перья потемнеют! — предупредил он.

— У кого? У Дафны? — не понял Меф.

— При чем тут Дафна? У тебя. В конце концов, ты теперь златокрылый!

— Я?!

— Ты. — Троил разжал ладонь. На его ладони лежали золотые крылья. — Это твои! — сказал Генеральный Страж. — Ты получил их от златокрылого, убитого в карьере рядом с храмом Софии! Помнишь?

Мефодий недоверчиво смотрел на крылья и, хотя Троил их ему протягивал, не спешил их касаться. Тогда Генеральный Страж сам набросил ему на шею шнурок. Крылья охватило неравномерное сияние. По ним точно пробежала золотая волна. Потом края крыльев сделались полупрозрачными, в центре же сияние сгустилось и стало чуть материальнее материи.

Чушь! Не может такого быть!

Мефодий недоверчиво моргнул. Ощущение надматериальности не пропало. Середина крыльев и их края ощутимо отличались. Словно на монитор компьютера с подробным изображением морского берега кто-то положил настоящую раковину.

Буслаев осторожно потрогал это место пальцем, а затем, сравнивая ощущения, скользнул вдоль крыла к его краю. Палец ощущал разницу, но словами Мефодий затруднился бы ее выразить. Примерно так, как если ты гладишь настоящее лицо близкого человека, а потом касаешься этого же лица на фотографии.

— Да, — сказал Троил. — Не удивляйся! Любой страж видит свои крылья точно так же.

— То есть мне не кажется, что они другие?

— Нет, не кажется. Они и есть другие. Это позволяет нам понять, что мы еще не в конце пути, а только в его начале. Что есть что-то более настоящее, чем та реальность, которая нас окружает.

— Даже более настоящее, чем Эдемский сад? — недоверчиво спросил Меф.

— Да, — быстро сказал Троил. — Даже так. Понимаешь?

— Примерно, — кивнул Меф.

— Хорошо, что ты не сказал «понимаю», — одобрил Троил. — И еще, если честно, меня очень смущают окончания твоих крыльев.

— То, что они прозрачны?

— Они не прозрачны. Они размыты. Менее настоящие, чем настоящее. И уж конечно, куда бледнее середины. Это означает, что крылья пока не стали твоими. Ты их не вполне достоин. Они твои — да, но внутренней связи пока нет.

— А флейта? — спросил Мефодий. — Или я страж без флейты?

— С флейтой. Помнишь твой последний бой? Незадолго до него Джаф выкупил у победителя флейту погибшего стража. Теперь эта флейта — твой трофей. Эссиорх забрал ее. Вот она!

Мефодий осторожно взял флейту:

— Я не умею играть. И летать не умею. Какой я страж?

— Будешь учиться, — сказал Троил. — Первое время, конечно, маголодий тебе не освоить. Придется действовать спатой. Она по-прежнему твоя.

Ощутив благодарность, Меф наклонился к Троилу и коснулся его руки.

— Нет! — сказал Генеральный Страж. — Это не мое решение. Не я вложил в твою ладонь окровавленные золотые крылья! Не я одолел Джафа и был убит копьем в грудь. Не я сделал так, что у Джафа оказалась флейта. Не я послал Ладью Света. И стражем тебя сделал тоже не я.

— А что сделали вы? — спросил Мефодий.

— Я озвучил тебе результат. И от грифона тебя спас тоже я, — улыбаясь, признал Троил. — Отныне ты страж света, быть может такой же неправильный, как Дафна, или даже еще неправильнее, потому что ты не родился стражем. Ты златокрылый, но у тебя нет ни опыта любого златокрылого, ни сотен лет тренировок с флейтой, ни терпения. Зато у тебя есть опыт человеческой жизни. Опыт ошибок. Опыт выбора между добром и злом. Ну и опыт Дмитровки, 13, его тоже нельзя забывать.

Мефодий опять коснулся пальцем того места крыльев, где сквозь них проходил шнурок. Это его успокаивало.

— Хорош златокрылый! В Доме Светлейших едва не сварился. Грифон не прикончил меня только чудом!

— Это да! — улыбаясь, признал Троил.

— Так что теперь? Я остаюсь в Эдеме и ближайшую тысячу лет зубрю маголодии? — тоскливо спросил Буслаев. — Имейте в виду, что медведь не просто наступил мне на ухо. Он устроил у меня в ухе берлогу.

— Ничего. Медведя мы прогоним. Эльза Флора берется за самых безнадежных учеников. Моцарт и Чайковский всего лишь окончили сокращенные трехмесячные курсы под ее руководством… Но тебе, конечно, придется получить полное музыкальное образование. Музыкальная литература, сольфеджио, фортепиано, хор. Первое знакомство с флейтой. Правильная постановка пальцев, верное дыхание. Лет через триста ты вполне сможешь прицельно сбить вон с того дерева любой плод. А еще через пятьсот приступишь к изучению штопорных маголодий. Надеюсь, на земле за это время не произойдет ничего особенно интересного. Она не уничтожится, на ней не вырастет ядерный гриб ну и так далее.

— Нет! — взвыл Меф. — Ни за что!

Глаза Троила плеснули весельем:

— Ладно, златокрылый страж Буслаев! Учиться тебе, конечно, придется, но без отрыва от производства. Не думаю, что я оставлю тебя в Эдеме. Хотя тебя и убили, твой эйдос еще не завершил свой земной путь.

Мефодий радостно вскочил:

— Тогда что? Возвращаюсь? Когда? Сейчас?

Троил остановил его движением руки:

— Погоди! Ты не дослушал! Ирка теперь Дева Надежды. Ездит по Москве и помогает нежити. Это работа временная, на год, на полтора, но она пока об этом не знает. Твоя задача будет шире. Путешествовать по России, искать магических животных, включать их в опись и оказывать им необходимую помощь. Учитывая, что и Ирка занимается чем-то похожим, вы будете сотрудничать.

— А такие животные-то на Земле есть? — спросил Меф, боясь остаться без работы.

— Странный вопрос, — сказал Троил. — Если нет, то это тогда откуда?

И он осторожно коснулся плеча Мефодия, изодранного когтями грифона. Буслаев стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть.

— Что, правда так больно? — спохватился Троил. — Погоди!

Он поднес к губам флейту, осторожно выдохнул маголодию, и боль стихла.

— Скоро затянется, — пообещал Генеральный Страж.

— То есть я теперь вроде сотрудника зоомагазина? Буду перевязывать химерам раненые хвостики, — хмыкнул Меф.

Троил иронии не поддержал:

— Потребуется перевязывать — будешь перевязывать! А с магическими животными история такая. Кого смогли, мы переселили в Эдем. Прочих взяли себе элементарные маги. На Буян, в Магфорд и в другие места. Третьих уничтожили люди. Отсюда и бесконечные истории о победах над драконами. В результате из магических животных на Земле остались самые приспособленные, сильные, быстрые и умеющие маскироваться. Нередко они смертельно опасны и абсолютно непредсказуемы. В среднем каждого из твоих предшественников хватало на два года. Затем они либо погибали, либо получали тяжелые раны, и я отзывал их в Эдем.

Мефодий кивнул.

— Это уже ничего, — одобрил он. — Хотя бы не скучно. А по лесам я буду бродить один?

Троил посмотрел на него весело и немного лукаво:

— Не всегда по лесам. И не всегда один. Вообще-то я планировал устроить все торжественнее, но эта история с грифоном нарушила мне все планы!.. Минуту!

Он поднес к губам флейту, и негромкий, но не затихающий с расстоянием звук разнесся по Эдемскому саду. Вислые ветви дальних ив вздрогнули, точно струи водопада. От ив отделились и полетели к ним две маленькие фигурки.

— А вот и твоя команда! Работать будете вместе, — сказал Троил, но Мефодий едва его услышал. Сорвавшись с места, он пробежал несколько шагов. Остановился. Фигурки постепенно становились крупнее, но Буслаев замечал из них лишь одну. Вот невесомые, точно отдельно летящие хвосты легких волос, а вот и знакомые крылья!

— Дафна! — крикнул он. — Это Дафна!

— Точно! — подтвердил Троил. — И Варсус!

— А, пастушок! — вспомнил Меф.

— Да, это его прозвище. Вы знакомы? — удивился Генеральный Страж.

Мефодию не хотелось упоминать о Запретных Боях, чтобы не получилось, что он выдал чужую тайну.

— Очень мало, — сказал он торопливо.

Крылья Варсуса выглядели чуть короче, чем у Дафны, но имели более хищные очертания. Белыми их можно было назвать с натяжкой. Часть перьев скорее серая, одно, крайнее, абсолютно черное, а еще три пера изломаны, из-за чего Варсус летел чуть боком.

Троил тоже это заметил.

— Ну вот! — пробормотал он. — Опять перья повредил, хорошо хоть крылья уцелели. Его хлебом не корми, только дай подраться.

Оказавшись над поляной, пастушок на мгновение неподвижно завис. Коснувшись шнурка, дематериализовал крылья и красиво упал с высоты двух метров с последовательной опорой на стопы и ладони. Приземлившись, Варсус эффектно застыл без единственного лишнего движения и сразу же вскочил, как ни в чем не бывало откинув со лба волосы.

Холщовая рубашечка с пояском. Берестяной чехол с тростниковой дудочкой и тут же у пояса рапира без ножен, в клинок которой точно вплетена золотая нить.

Дафна опустилась на поляну не столь красиво и крылья убрала уже на земле. Она стояла, а ее невесомые волосы продолжали лететь. Под мышкой у нее шипел Депресняк. Мефодий бросился к ней и, не добежав метра, застыл. При Троиле и Варсусе касаться Дафны ему не хотелось. Он делал это только глазами. Смотрел на нее и улыбался, а она улыбалась ему. Их волосы тянулись друг к другу, и это был первый случай, когда Мефодий обнаружил, что и его волосы становятся такими же легкими и летучими, как у Дафны.

Варсус приблизился к Троилу и остановился, с легким смущением то вскидывая глаза, то вновь опуская их. Так выглядит отцовский любимец, случайно попавший кирпичом по дверце новой папиной машины. Не то чтобы боится, но все же понимает, что хвалить не будут.

— Прилетел, пастушок? — спросил Троил. — Как погулял? Где перьев лишился?

Варсус виновато шмыгнул носом:

— Своим вопросом, Генеральный Страж, вы заставляете меня впасть в нескромность. Ну что, впадать?

— Валяй! — разрешил Троил.

— Я, да будет мне позволено именовать свои действия таким громким словом, защищал девушку на Лысой Горе! — сообщил Варсус.

Троил нахмурился:

— Не знал, что на Лысой Горе нападают на девушек!

— Еще как нападают! Полуночная ведьма подралась в кабаке с тремя оборотнями. И мертвяки еще, конечно, примазались. Я, как лицо, не чуждое стихийного благородства, вступился.

— И как, девушка не пострадала? — уточнил Троил.

— Да нет. Когда я уходил, поцеловав ей на прощание руку, она отгрызала оборотням головы. И я бы не сказал, что осуждаю ее. Когда уходит любовь, в женском сердце поселяется очень много гнева.

— Осталось узнать, что сам Варсус делал ночью на Лысой Горе. Видимо, искал обижаемых девушек… — весело заявила Дафна.

Слух Мефа зацепило, что она говорила о Варсусе не просто ласково, а как-то по-особенному поддразнивая его. Так поступают только с теми, с кем близко и давно знакомы.

— Примерно! — смиренно признал пастушок. — Конечно, я не знал, что девушки там будут, но не исключал, ибо количество полов, несмотря на все суккубьи старания, все равно не превышает статистической погрешности. На Лысой Горе попадаются порой интереснейшие особы, особенно из элементарных магов.

Крылья Троила запульсировали. Генеральный Страж озабоченно посмотрел на них и поднялся с камня:

— Меня вызывают! Давайте ближе к делу! Пока вы остаетесь в Эдеме. Привыкаете друг к другу, знакомитесь, не ссоритесь, — взгляд Троила задумчиво перепорхнул с Мефодия на Варсуса. — Далее работаете по заданию.

— А задание какое? — спросил Варсус.

— Задание теперь у всех одно — вернуть в Эдем второго грифона и восстановить защиту Дома Светлейших.

— Но он же не вернется, потому что переступил! — осторожно напомнил Мефодий.

— Да, — согласился Троил. — Но можно спуститься в Верхний Тартар, оттуда в Средний Тартар, оттуда к Расщелине Духов, которая простирается до Нижнего Тартара, и узнать у Арея, куда он спрятал третьего грифона.

Дафна не поверила своим ушам:

— Куда-куда спуститься?

— В Тартар, — повторил Генеральный Страж. — Задание, конечно, для самоубийц. Но выхода нет. Если мы оставим без защиты Дом Светлейших, мрак этим воспользуется и отрежет нас от всех небес выше первого, потому что другого пути ввысь нет. А это будет означать медленную гибель Эдема.

— Мы что, пойдем втроем? В Тартар? — спросил Варсус.

Троил кивнул:

— Большой отряд посылать бесполезно. Чем больше отряд, тем скорее его обнаружат и уничтожат. Расклад сил в Тартаре никогда не будет в нашу пользу. Это раз. А два — никому другому, кроме Мефодия и Дафны, Арей все равно не откроет секрета, даже если каким-то чудом златокрылая гвардия и прорвется к Расщелине Духов.

Мефодий ревниво отметил, как хорошо Генеральный Страж понимает Арея. Видимо, когда-то они были друзьями, и Троил, как создание света, не мог не сохранить последнего уголька погасшей дружбы.

— Я не знал, что у Арея есть грифон! — сказал Буслаев.

— Был грифон, — голос Троила потеплел. — Да. Существовал третий грифон, который очень любил Арея. Если бы вы видели, как Арей обхватывал его за шею и обрушивался с грифоном в водопад высотой эдак в три Ниагарских! Брызги, радуга — а потом они вылетали почти из-под самых камней!

— И каменный грифон не тонул? — недоверчиво спросила Дафна.

— Нет, третий грифон почти никогда не каменел. Он был слишком подвижен для камня. Не так силен, но стремителен и непоседлив. Мы воспринимали его как малыша, детеныша тех двух грифонов.

— А он правда детеныш?

— Нет, — качнул головой Троил. — Все три грифона возникли вместе с Эдемским садом, в первый миг его творения. Оттого в них и столько сил. Просто молодой, непомерно активный грифон…

— И он покинул свет?

— Да. Вместе с Ареем. Не думаю, что грифон что-то планировал. Но ведь и тот грифон, которого Эдем лишился сегодня, не продумывал ничего заранее. Мгновенное, спонтанное решение — уходит друг, ухожу и я. Далее следы третьего грифона затерялись. Мы можем лишь констатировать, что его не было ни в Верхнем Тартаре, ни на маяке с Ареем. Он исчез. Хотя Арей, конечно, знал, где он находится.

— Возможно, Арей не хотел, чтобы грифон служил мраку? Предпочел оставить его нейтралом? — предположил Мефодий.

— Бездействие — это уже служба мраку, — отрезал Троил. — Во всяком случае, к Лигулу и Кводнону Арей грифона не пустил. В войне света и мрака грифон не участвовал ни на одной стороне. Но и к свету не вернулся. Просто пропал.

— Может, погиб? — спросила Дафна.

— Мы бы об этом узнали. Грифон — это огромная сконцентрированная сила. Когда такая сила где-то исчезает или где-то появляется, это всегда ощутимо, — Троил хотел продолжить, но Варсус кашлянул.

— Вас, кажется, ищут, — сказал он.

В конце аллеи показался Гладий. Подпрыгивая, он спешил и при ходьбе забавно размахивал руками, словно пытался оторваться от земли, но не мог.

— Смешной он. А почему не летит? — спросил Меф.

— Не может. В бою ему отрубили половину крыла, — объяснил Генеральный Страж.

— А разве… — начал Меф.

— Нет. Крыло дается один раз и на всю жизнь. Пока крыло не материализовано, причинить ему вред нельзя, но если повредить материализованное крыло, оно больше не восстановится. Даже сломанные кости не срастаются, — сказал Троил и заспешил навстречу Гладию.

Варсус, Дафна и Мефодий остались втроем. Буслаев, конечно, предпочел бы побыть наедине с Дафной, без Варсуса, но пастушок был как слово из песни, которое не выкинешь.

— Весело! — сказал Варсус. — Живу я, такой тихий, никого не трогаю, не имею в жизни иных впечатлений, кроме поездок на Лысую Гору, и тут вдруг кто-то начинает назойливо заботиться о моем экскурсионном обслуживании. И особенно приятно, что это, так сказать, бонзы нашего светлого направления в лице Троила!

— Ты о чем?

— Это я так намекаю на поездку в Тартар. Как это еще назвать, кроме как расширением кругозора? Всегда почему-то знал, что докачусь до Тартара!.. Перья опять же темнеют, голос грубеет, ухо чешется. И вообще Арей умер, Кводнон умер, и я себя что-то плохо чувствую.

Дафна покрутила пальцем у виска. Она считала, что слова материальны и притягивают события. Варсус же придерживался строго противоположного мнения и ляпал все, что приходило ему в голову. Казалось, что бредовые мысли со всей вселенной слетаются к нему как мухи и терпеливо выстаивают очередь у ушей Варсуса, чтобы быть высказанными через его речевой аппарат.

— Вас-то, понятно, посылают потому, что никому другому Арей тайну не откроет. А вот меня почему?

— А ты что, разболтаешь? — улыбнулась Дафна.

— Позвольте, дамочка, перебить вас лопатой! — возмутился Варсус. — Да, согласен, я болтун. Но болтун профессиональный, лишнего не разбалтывающий! Чужая тайна во мне умирает, как крыса, которую, перепутав с гамбургером, засунули в микроволновку!

— Все-таки интересно, зачем тебя посылают в Тартар, если Арея ты близко не знал? — спросил Мефодий.

— Как зачем? Защищать хрупких и красивых дам — моя нелегкая работа! — сказал Варсус, клоунски кланяясь Дафне.

Буслаеву это не понравилась.

— Я бы справился и сам. Я уже был в Тартаре, — напомнил он.

— Ну конечно! Видимо, хорошо себя проявил и теперь тебя посылают за ручку с папочкой. Кстати, поздравляю! — Варсус хлопнул Мефодия по плечу. — Видел твой бой с Джафом. Ничего не могу сказать. Блестящий был бой.

— Спасибо, — поблагодарил Меф.

— …если сравнивать с дракой двух мертвецов за ослиную челюсть, — договорил Варсус.

Буслаев мысленно отозвал свою благодарность и, скатав ее в коврик, убрал поглубже в душу.

— Вижу, у тебя теперь флейта и золотые крылья! — продолжал пастушок. — Да, не позавидуешь тебе!

— Почему? — удивился Мефодий.

— Ну как почему? Ребята недовольны. Столь быстрое продвижение по службе попахивает карьеризмом. Я одну серебряную полоску зарабатывал полторы тысячи лет, а потом у меня ее отняли за драку с циклопом. Мне кажется, они бы и бронзовых крыльев меня лишили, но Троил когда — то лично учил меня фехтованию. Если не это, меня давно переселили бы в человеческий мир.

«Ага! Вот почему он так смело ведет себя с Троилом! Троил — его учитель», — подумал Меф.

Варсус подпрыгнул, в прыжке коснулся своих ободранных бронзовых крыльев, висевших на толстом кожаном шнурке, и, материализовав крылья, взлетел. Не успел Мефодий обрадоваться, что остался с Дафной, как Варсус вернулся вновь. В руках у него был сочный плод с ближайшего дерева.

— Хочешь грушу? — предложил он.

— Нет, — отказался Меф.

— Правильно! — одобрил Варсус. — Висит груша — нельзя скушать! Что это такое, товарищи? Нет, вы неправильно подумали! Не суицид несчастной пенсионерки! Это златокрылый страж Мефодий Буслаев отказался от груши ума!.. Дафна, что-то я забыл, у тебя какие крылья?

— Алмазные.

Скрестив руки на груди, Дафна хмуро изучала Варсуса и, казалось, пыталась понять, что заставляет его задирать Мефодия.

— Да ну! Алмазные? — хмыкнул пастушок. — И будет ли мне позволено на них взглянуть?

— Вечером покажу, — пообещала Дафна и, шагнув, вложила Депресняка в руки Варсусу. — Котика не подержишь? А то я устала!

Лысый кот ржаво мурлыкал и терся мордой о сгиб локтя пастушка. Смутно предчувствуя подвох, Варсус держал его двумя руками с тем выражением, с которым неопытный сапер держит мину.

— Хорошенький, правда? Погладь его за ушком! — потребовала Дафна.

Варсус недоверчиво погладил и убрал руку. Потом снова погладил. И снова. Минуту спустя он уже рыдал и повторял, что не хочет жить, а Дафна его утешала.

— Меня никто не любит… ты не любишь… начальство не любит… про лысегорских оборотней вообще не говорю. — всхлипывал пастушок.

— Что, тоже не любят?

— Ненавидят!

Дафна обнимала Варсуса и легонько раскачивала его, чтобы он не грустил.

— Любят тебя, все любят. Как такого хорошего не любить? Котика-то отдай! — повторяла она, жалея уже, что не устояла перед искушением. Подкладывать-то свинью ближнему всякий может, а вот чтобы кота.

— Не отдам! Он один меня понимает! — плакал Варсус и вытирал о Депресняка зареванное лицо.

Отобрать Депресняка силой не вышло. Пастушок стал хвататься за рапиру. Кота он при этом категорически не выпускал и даже пытался обмотать его вокруг шеи как шарфик. Депресняк довольно мурлыкал. Давненько он не вампирил столько энергии.

Внезапно Варсус шагнул к Дафне и, схватив ее за руку, опустился на колени:

— Выслушай меня! Хотя бы раз! Когда-то я был в тебя влюблен! Следил за тобой издали, не решался подойти. Глупый был, скромный! Считал себя некрасивым, смешным, недостойным тебя! Отмечал зарубками дни — там, в парке на коре до сих пор есть мои зарубки! — и говорил себе: «Решено! Я подойду к ней через тысячу лет. Ага! День уже прошел! Осталось всего девятьсот девяносто девять лет триста шестьдесят четыре дня. Ждать-то всего ничего! Пойду позанимаюсь фехтованием и боевыми маголодиями!» — и Варсус, отпустив Дафну, опять зарыдал, орошая кота слезами.

Внезапно он протянул руку, не вставая с колен, сгреб Мефодия за шиворот и притянул его к себе.

— А ведь почему я ее полюбил? Спроси меня: почему? — потребовал он.

— Почему? — спросил Буслаев, взглядом разгибая его пальцы.

Этот дар остался у него со времен мрака.

— Знаешь, какой она была в одиннадцать тысяч лет? А в двенадцать? Скажи, помнишь?

Мефодий уклонился от прямого ответа.

— Отдельные какие-то моменты, — сказал он.

В другой раз Варсус не упустил бы шанса поиронизировать, но сейчас ему было не до того.

— А такая! Дафна была девочкой, у которой все самое лучшее! — торжественно объявил он. — Она говорила: «У меня самая лучшая в мире флейта! Самые лучшие сандалии! Самый лучший письменный стол!» А ведь я же не слепой! Я видел, что флейта у нее не лучшая. И ремешки на сандалиях потертые! А из стола так вообще трава какая-то растет! Я это видел, да, но все это было не важно! Она была такая радостная, такая убежденная, такая всем довольная, что я действительно — понимаешь, действительно! — допускал, что все это лучшее в мире! И, разумеется, все эти лучшие в мире предметы могли принадлежать самой лучшей в мире девочке!

— А я думал, потому что она красавица, — сказал Мефодий.

Варсус презрительно отмахнулся:

— Быть красавицей мало! Три девушки из десяти хороши собой! А на сто — это уже целых тридцать! Представляешь, какая толпа? И только этим тридцати и кажется, что они чем-то между собой отличаются! А начнешь разбираться, так разницы килограмма на три. У одной глаза чуть больше, у другой ноги чуть длиннее, у третьей волосы, у четвертой еще что-нибудь… Но, небо, какой же я был дурак! Чего я ждал?

Варсус повернулся к Дафне и с глубокой укоризной ткнул в нее пальцем:

— Да, да! Тысяча лет еще не прошла, оставалось целых полгода, когда тебя назначили хранителем к этому вот!.. И все! Это было крушение моей мечты! А сейчас кто ты такая? Кто? Ответь на этот вопрос! Не мне! Себе ответь!

Варсус вновь нашарил кота и, используя его как полотенце, вытер им мокрое лицо. Лучше бы он этого не делал, потому что Депресняк выпил из него последние силы, и Варсус без чувств упал на траву.

— Ты слышала, что за бред он нес? Мелодрама какая-то! — пробормотал Буслаев, в полном недоумении оглядываясь на Дафну.

К его удивлению, Дафна, похоже, не считала слова Варсуса мелодрамой. Напротив, стояла красная и сердитая. Вырвала пучок травы и швырнула его себе под ноги.

— Да что с тобой? — спросил Мефодий.

— Со мной все прекрасно! Не трогай меня!

— Почему?

— Потому что он прав!

— В чем прав?

— В том, что теперь непонятно, кто я такая! Каков мой статус? Твоя девушка? Боевая подруга? Страж-хранитель? У тебя свои крылья, да еще и золотые!

— Ничего не изменилось! — сказал Мефодий. — Крылья достались мне случайно. А теперь просто молчи! Меня убили, но я с тобой! И всегда буду с тобой! И никакой мрак, и никакой Варсус нас не разлучат.

Мефодий притянул Дафну к себе и стал целовать ее в мокрые глаза. Несколько мгновений она еще оставалась сердитой, а потом вдруг обхватила его так крепко, словно боялась, что его у нее отнимут.

— Я не знала, где ты. не знала, что с тобой. на что-то надеялась, но и не надеялась уже ни на что. чуть не умерла, когда увидела тебя сегодня. — прошептала она.

Неподалеку, уткнувшись в мох и прижимая к груди кота, надрывно рыдал Варсус, припоминая все свои неурядицы. Дафну и Мефодия он не видел и не слышал. Даже свое имя, скорее всего, забыл, а вот Депресняка не отдавал, продолжая рыдать в него и вытирать слезы.

— Может, отберем? — предложил Меф.

Дафна отказалась:

— Бесполезно. Будет кусаться, но не отдаст. Ему нравится растравлять себя.

— Почему?

— Это все проделки Депри. Вампиры — они хитрющие. Делают так, чтобы ковыряться в ранке было приятно. У, рожа хитрая! Хорошо, хоть у меня иммунитет!

И она погрозила коту кулаком. Депресняк лениво прищурился на кулак и зевнул. Постепенно Варсус перестал рыдать и словно заснул, даже не шевелился. Депресняк, выпивший всю его энергию, выскользнул у Варсуса из рук и погнался за жар-птицей. Вот он вцепился ей в сверкающий хвост и с ней вместе скрылся за деревьями. Жар-птица несла его на себе, разбрызгивая искры, от которых сухо вспыхивала трава.

Через полчаса Варсус открыл глаза и, пошатываясь, поднялся. Мефодий и Дафна сидели рядом и смотрели на Чащу Нежити. Пастушок подошел к ним. Глаза у него были еще красные, но лицо он уже вытер насухо.

— Прошу прощения за свое поведение! Я должен был догадаться, что кот вампир. Я не говорил ничего лишнего? — спросил он будто вскользь.

— Нет, — сказала Дафна.

— А ты не помнишь, что ли, ничего? Не-а, не говорил! — сказал Меф.

Варсус с облегчением кивнул и сел с ними рядом. Ветки в парке затрещали, и показался Депресняк. Поджимая уши и шипя, кот выделывал в воздухе невероятные петли. За Депресняком гналась жар-птица, била его крыльями и долбила клювом.

Глава девятая

Свет первотворения

Люди делятся на две группы — созидатели и разрушители. Особенно явно это прослеживается в литературе. Другое дело, что некоторые разрушители кажутся нам почти созидателями, потому что разрушали они еще на фундаменте относительно твердой нравственности, будучи людьми более чистыми, чем мы сейчас.

Йозеф Эметс

В темноте Арей шел по лесу, когда кто-то с дерева прыгнул ему на спину и попытался вцепиться зубами в шею. Арей, закинув руку, сорвал с себя это существо. С силой швырнул на землю. Сапогом придавил шею. Это оказался большеротый хмырь с острыми зубами, голова которого откидывались как на шарнире.

— Агух больше не будет! Агух ош-ш-шибся в темноте! Агух не знал, что ты такой сильный! — зашипел хмырь.

Несколько мгновений Арей брезгливо разглядывал его. Ничего не мешало ему нажать сапогом сильнее. Услышать треск позвоночника. Он имел на это полное право. Он не свет, он изгнал. Не все ли равно, что он будет делать теперь? Но что-то внутри Арея, что-то, чему удивился он сам, помешало совершить убийство. Он убрал сапог и, переступив через существо, пошел дальше. Агух, догнав его, дернул за одежду.

Чего тебе? Снова хочешь напасть?

Хмырь поспешно замотал головой. Желтоватые рожки, правый из которых был недоразвитым, задергались.

— Будет ли позволено Агуху повсюду следовать за вами? Я буду ваш-шим спутником! Ваш-шим паж-жом!

— Зачем это тебе? — удивился Арей.

— Вы особенный! Вы будете много убивать! У меня на это нюх-:х! А я буду перегрызать горло раненым и обгладывать кости у трупоф-ф-ф-ф! — воскликнул Агух.

Арей представил, что у его ног всегда будет копошиться зубастое жирное существо.

— Кем ты был раньше? Мне кажется, я видел тебя когда-то прежде!

В красных глазках хмыря мелькнуло нечто забытое, погрузившееся на дно памяти.

— Агух-х был дух-х корней! Он следил, чтобы корни деревьев не переплеталис-сь и сильные не отбирали влагу у слабых. Деревья — они такие! Не всем объясниш-шь! Есть очень непослуш-шные. Особенно клены, ели, осины… А есть послуш-шпые: рябины, ясени, березы… Но Агух объяснял всем! Деревья слуш- шались Агуха! Любили его!

Хмырь протянул ладонь к ближайшему боярышнику и произнес что-то неуловимое, почти нежное, похожее и на шелест ветвей, и на звук ветра в кроне, и на журчание ручья. Боярышник, наклонившись, доверчиво коснулся созревшей гроздью ладони Агуха. Агух улыбнулся, лицо его смягчилось, но тут боярышник, вздрогнув, отдернул ветвь, точно зверь, по ошибке пришедший на чужой зов.

На лице у хмыря возникла обида. Он зашипел и, бросившись на боярышник, стал грызть его ствол. Через десять секунд дерево было измочалено и уничтожено. Ягоды Агух растоптал:

— Ненавиж-жу! Убеж-жал от меня! Раньше Агух- х-ха деревья не боялись! И ц-цветы меня любили!

Арей кивнул:

— Я вспомнил тебя. Это ты ужасно быстро рыл рожками землю. Просто фонтаны вылетали!

— Агух-х рыл! Без этого нельзя! Порой корень выходит на поверхность, а его надо направить вниз-з!.. Так вы позволите мне быть ваш-шим спутником?

Арей посмотрел па растоптанный боярышник.

— Нет, — решительно сказал он. — Такой шустрый малый сам найдет себе трупы!

Хмырь недовольно завозился на земле.

— Вы пож-жалеете об этом! Я был бы хорош-ший паж-ж! Я бы грыз ваш-ших врагов! Вас бы боялись! Там, где нет любви, правит только страх-х! — прошипел он, повернулся и заковырял в заросли.

— Трупофф будет много, очень много… Пока ж-животные, но с-скоро появятся и люди, — донесся из зарослей его голос.

Арей похолодел. Слова, которые хмырь только что произнес, показались ему абсолютным безумием. Люди?! При чем тут они? Но почему существо говорило об этом так уверенно?

— Люди в Эдеме. Их берегут как зеницу ока! И их всего двое! — крикнул Арей вслед хмырю. Тот забулькал из кустов ржавым смехом.

Арей поднялся на холм, на котором не был уже давно. С холма открывался вид на равнину. Кое-где на равнине начинали появляться бревенчатые строения, окруженные заостренным частоколом. Частокол удивил Арея. Он как минимум означал, что кто-то кому-то не до конца доверяет. Или, возможно, у стражей появились враги.

Отыскав среди костров тот, что был ему нужен, Арей направился к нему. Шел он долго, почти до рассвета. Шаг был тяжеловат: Арей начинал грузнеть.

Кводнон сидел у костра в окружении самых близких своих соратников. Привстал, вгляделся в Арея, поманил его поближе к костру:

— Давненько не виделись, Арей! Сколько? Года два?

— Три, — сказал Арей.

— Три года… — протянул Кводнон. — В Эдеме это быт бы три тысячи лет! Ну-ка дай на тебя взглянуть! Что-то в тебе изменилось! Повернись!

Арей, помедлив, повернулся. Услышал, как у костра изумленно выдохнули. Да, он знал, что так произойдет.

— Ну и где твои крылья, Арей? — задал вопрос Кводнон.

Лигул собрался подхалимски хрюкнуть, но не решился. И правильно. Жизнь одна.

— Я их отрезал, — сказал Арей. — Мне было противно смотреть, как выпадают перья.

Лицо-половинка пришло в движение. Правая, прекрасная сторона выразила тоску и сочувствие.

На левой же оттиснулось неприкрытое торжество.

— Сам отрезал? Серьезно? — спросил Кводнон.

— Да. Взял раскаленный клинок, отмахнул себе крылья и прижег раны.

Лигул, благоразумно перебежавший на другую сторону костра, не то зашипел, не то засмеялся:

— Бескрылый Арей! Никак не привыкну, что ты такой!.. Прижег культяпки! — прошипел он.

— Зато у меня никогда не будет горба, — сказал в сторону Арей.

Лигул перестал улыбаться и оскалился как хорек.

— И еще у меня есть это! Я назвал это «меч»! — Арей закинул за плечо правую руку, потянул вверх, и в руке возникла прямая длинная полоса металла.

Металл был еще темным, без блеска, со следами удара молота, гарда отсутствовала, но в руках у Арея оружие уже дышало силой. Первым эту силу ощутил Хоорс. Подбежал, уставился с искренним восхищением, прижимая к груди руки, точно опасался, что они помимо воли схватят и не смогут с этим расстаться. Когда-то такими же сияющими глазами Хоорс смотрел на цветущие вишни в Эдеме.

— А это что? Почему здесь он плоский, а здесь сужен? — спросил Хоорс, отважившись протянуть палец.

— Острие. А по бокам заточка. Я додумался до этого только через год. Так он лучше режет. Смотри!

Арей сделал быстрое движение с потягом на себя. Молодая, в руку толщиной рябина даже не упала, а скользнула по собственному своему стволу. Коснулась земли, закачалась и повалилась. Арей отщипнул яркую ягоду, сунул ее в рот, раскусил и выплюнул. Кислятина. А вот зимой, когда прихватит морозцем, будет в самый раз. Хотя для этой рябины зима уже никогда не наступит.

— А почему ты заточил только верхнюю треть? — жадно спросил Хоорс.

— Зачем ослаблять металл? Если кто-нибудь попытается напасть на меня, — Арей искоса взглянул на Кводнона, — я отражу удар незаточенной частью, а потом отступлю чуть назад, чтобы использовать всю длину оружия, и…

Он толкнул ногой перерубленную рябину.

Возникло неловкое молчание. Барбаросса поскреб пальцами шею. Вильгельм очень заинтересовался вылетевшим из костра угольком. Гальпер и Ирос, два мощных стража, похожих на дубовые колоды, неприметно придвинулись к Кводнопу и застыли один справа от него, другой слева. На Арея они смотрели как сторожевые псы, ожидающие команды «фас!». В глазах ни капли сомнения. Такие выполнят любой приказ. В руках у обоих были палицы, пожалуй, что потяжелее меча Арея. Неужели это Гальпер когда-то рыдал на весь Эдемский сад, когда случайно сломал молодую розу? Неужели это Ирос, целуя цветы, собирал губами капли росы?

— Ого! — сказал Арей. — Я вижу, пока я изобретал меч, кое-кто другой изобрел, как превращать бывших эдемцев в идиотов!

Кводнон мягко улыбнулся прекрасной половиной лица и оскалился страшной:

— Не обижай их, Арей! Хоорс тренирует Гальпера и Ироса с утра до вечера. Теперь он умеет убивать не только грубо, но и почти ласково. Вчера он прикончил медведя так, что я даже не обнаружил следов крови.

Арей взглянул на Хоорса и понял, что на оленихе он явно не остановился.

— Значит, на оружии помешан? А ты, Кводнон, на чем? — спросил Арей.

Гальпер и Ирос выдвинулись вперед еще на полшага. Видимо, Кводнона уже не называли на «ты». И уж точно не обвиняли в помешательстве.

Владыка мрака милостиво пропустил опасное слово мимо ушей. Ему тоже было чем похвастать:

— Пока ты в чаще возился с железками, мы тоже не стояли на месте. Осваиваем Тартар. Нам удалось объединить и расширить подземные пещеры. Ну, магия, то-се… И знаешь, я доволен результатом! Началась цепная реакция, которой никто из нас не ожидал! Наш маленький Тартар, который изначально планировался как небольшой подземный уголок совершенства, растет независимо от нас! Просто расползается! Вверх, вниз, во все стороны! Уже сейчас его не обойти и за целую жизнь.

— Там темно, — сказал Арей.

— Нет, — возразил Кводнон. — Не темно. Ну разве что в самом низу, где, признаться, я не люблю бывать, потому что там еще и холодно. А наверху и в средней части довольно светло. Мы развели там много всякого зверья. Почти каждый месяц придумываем несколько новых видов, запускаем их туда, и они быстро размножаются. Некоторые даже ухитряются вырваться на поверхность, хотя, правду сказать, я этого не одобряю. Все совершенство моего мира должно оставаться там, внизу…

Арей вспомнил громадного зверя, которого недавно встретил в лесу. У него были морда и туловище носорога, задние лапы льва и передние ноги страуса. Разъяренное животное ломилось через лес, снося все на своем пути. Арей, испытав жалость, попытался успокоить его, но зверь ничего не соображал Заревел, бросился атаковать. Отброшенный боковой частью его рога, Арей отлетел в кустарник я носорог, ломая лес, промчался дальше. Арей запомнил только, что на его мощной спине были крошечные, нелепые крылышки.

— А этих зверей ты придумал полностью сам? — осторожно спросил Арей.

— Сам! — крикнул Кводнон. — Сам! Это мои звери!

— Я не сомневаюсь. Но, может, ты брал какие-нибудь идеи, существующие до тебя? Части других животных? Птиц? — уточнил Арей.

Повисла зловещая тишина. Слышно было лишь, как потрескивает костер.

— Кое-что я, конечно, использовал, — сквозь зубы признал Кводнон. — Но лишь те идеи, что лежали совсем уж на поверхности. Зачем заново придумывать лапы, желудок или рога? Это же элементарно!

— Конечно, — согласился Арей. — И без того все, я уверен, получилось неплохо. Надо как-нибудь побывать в Тартаре и посмотреть новых зверей. Думаю, они не хуже, чем в Эдеме. Птицы садятся на руки. Тигр дружелюбно облизывает трепетную лань.

Кводнон тяжело уставился на него. Затем окинул зорким взглядом других стражей, проверяя их реакцию. Вильгельм невинно чистил ногти сосновой иголкой. Барбаросса таращился с невозмутимым видом. Бельвиазер, старинный друг Арея, лепил из смолы человечка.

— Какая там лань, какие птицы! — подал голос наивный Хоорс. — В Тартаре и тигров давно уже нет, разорвали!

Кводнон быстро взглянул на него. Хоорс, опомнившись, прикусил язык и принялся изучать рукоять меча Арея.

— Ну да, — неохотно произнес Кводнон. — Наши звери были прекраснее эдемских, но мы несколько переборщили с их количеством. Зверей насоздавали, они размножились, а пищи всем не хватило. В результате вместо того, чтобы немного потерпеть, животные стали рвать друг друга, и сила выживания заставила их преобразиться. Мир молодой, магии много. Теперь одни защищаются броней, другие достигают совершенства в маскировке. И абсолютно все не отказываются от мяса. Порой получаются такие твари, что лучше с ними не встречаться.

— Почему? Разве они не узнают своего создателя? Не испытывают к нему благодарности за его творение? — спросил Арей.

— Видимо, не испытывают. Что-то пошло не так, — процедил Кводнон.

— Снова не так?.. О запуске цепной реакции, которая начнет увеличивать Тартар, ты не знал! О том, что животные примутся пожирать друг друга, не подумал. То, что основа всякой привязанности — любовь, а не страх; тоже, видимо, не учел! — сказал Арей.

Кводнон шагнул к нему. Отодвинул рукой меч, опустил руку ему на плечо:

— Через любовь перешагивают, через страх — нет! Пусть сильные уничтожат слабых. Пусть! Пусть потом уничтожают и друг друга! Но те, что останутся, будут действительно совершенны! Они получат все силы павших!.. Да, мы порой ошибаемся! Но мы ищем, мы идем вперед! Теперь я точно знаю, что пан предстоит совершить в ближайшие столетия!

— И что? — спросил Арей.

Глаза Кводнона зажглись.

— Завоевать Эдем! Захватить его! Получить все их силы, все артефакты! На худой конец — просто уничтожить! — убежденно заявил он.

Арей тихонько присвистнул. Это было что-то новое. Когда он уходил в лес, программа была несколько проще.

— Зачем? Разве мы не для того ушли из Эдема, чтобы построить что-то свое? Доказать, что ни в ком не нуждаемся? Что тоже можем нести первичный свет и первичную жизнь?

— Да! — сердито крикнул Кводнон. — Так! Но нельзя построить свое, пока хоть где-нибудь стоит что-то чужое!.. Вот когда мы разрушим чужое, тогда па его основании построим свое! Они там в Эдеме нам вредят! Это из-за их зависти Тартар получился не таким, как я ожидал, а мои прекрасные звери вместо того, чтобы пить нектар и кормиться пыльцой цветов, разрывают друг друга! Мы уничтожим Эдем — и начнется новая жизнь!

Слова Кводнона были горячи, искренни. Его прекрасное лицо пылало, отражая свет костра. Арею не верилось, что можно говорить страшные вещи с таким искренним, таким сияющим лицом. Помимо своей воли он потянулся к Кводнону сердцем, как когда-то в Эдеме. Готов был простить ему и удар палкой, и свою трехлетнюю ненависть, когда он тренировался в лесу с шестом и мечом. Арей, как и другие стражи, желал во что-то верить, на что-то надеяться. Ночные мотыльки должны лететь на лунный свет. Такими уж они созданы. Но некоторые мотыльки, ошибаясь, летят па огонь и погибают.

Но тут в момент, быть может, максимального увлечения, Арей обнаружил вдруг, что Кводнон нарочито поворачивается к ним лишь одной стороной лица. Вторую же прячет. И сразу очарование исчезло. Актер! Если он может заботиться о том, как он звучит или выглядит, то он жалкий актер! Даже сама его искренность — актерство.

Уловив это, Арей понял основу сущности Кводноиа. Он любит нравиться, блистать, поражать, любит вести за собой, ощущать себя пупом Земли. Он, Арей, находит себя, властвуя мечом, а до этого — крыльями и полетом, Кводнону же для самоутверждения нужна толпа. И чем больше толпа, тем выше наслаждение!

В остальном же он ничто. Он может только гадить. Разлагать. Его цель — окончательное уничтожение и разложение. Гниющие отбросы, как известно, производят тепло. Он хотел бы всю Вселенную превратить в гниющие отбросы и, находясь в центре этой кучи, получать энергию.

Арей неприметно шагнул, повернувшись так, что Кводнону, чтобы и дальше блистать красивой половиной лица, пришлось либо вступить в костер, либо повернуться к другим стражам его уродливой частью. Никто из стражей, увлеченных сиянием Кводнона, не разгадал этого простенького маневра Арея. Никто, кроме Кводнона, который считывал все мгновенно. Угол его рта едва заметно дернулся. Создатель Тартара замолчал на середине фразы и отвернулся.

Незримая трещина, разделявшая Арея и Кводнона уже давно, расширилась и стала глубокой, как пропасть. Но такая же пропасть разделяла уже Арея и с Эдемом.

Арей смотрел па других стражей, по-прежнему увлеченных Кводноном, и понимал, что ничего им не докажет. Даже если кто-то (Вильгельм? Хоорс?) по старой памяти испытывает к Арею дружеские чувства, сейчас это дружба не перевесит. Все же Кводнон что-то им обещал, куда-то их вел, а Арей ничего не обещал и никуда не вел, только сомневался и делал их жизнь неуютной. Он вечный изгой. Он изгнан светом, а сейчас, возможно, будет изгнан и мраком. Хотя мрак-то, конечно, его не изгонит, потому что изгнать уже по определению некуда.

Арей понял это и вдруг расхохотался. Он хохотал как безумный. Даже присел на корточки, и собственным хохотом его качало вперед и назад. Чтобы не упасть, Арей оперся пальцами рук о землю. Некуда изгнать! Некуда! Будут теперь со мной маяться!

Внезапно на Арея опять упала тень. Перестав хохотать, Арей схватился за рукоять меча. Он не забыл, как в прошлый раз после такой же упавшей тени получил удар палкой. Да, это опять Кводнон. Но он не замахивался.

— Возьми! — участливо сказал Кводнон.

— Что взять?

— Кажется, я понял, в чем дело. Ты слишком долго пробыл в лесу! Одичал, Это бывает, Кводнон махнул рукой, кого-то подзывая. Гальпер и Ирос поставили у его ног каменный ларец. Кводнон поднял крышку и деревянной лопаткой, не касаясь рукой, выудил со дна что-то непонятное. Этот неясный Арею предмет то корчился как змея, то твердел и становился похож на винтовой рог или сосульку.

— Держи, Арей! — сказал Кводнон. — Нанижи на шнурок и повесь на шею! Твоя жизнь сразу станет проще! Ты обретешь покой, о котором давно мечтал.

Арей не спешил брать.

— Что это за пиявка? — спросил он брезгливо.

— Мы называем это «дарх»! Он из недр Тартара, с самого его дна. Мы до сих пор не знаем, как он возник, Там огромное давление. Все мутирует, изменяется.

— А почему ты не прикасаешься к нему рукой?

— Не могу, — сказал Кводнон. — Как видишь, у меня уже есть один дарх.

— И что?

— Дарх признает только одного хозяина. Если его коснусь я, он сцепится с моим дархом. Они переплетутся, схватятся, и нужно будет их разнимать.

— И зачем я должен его брать?

Кводнон повернулся к другим стражам, уступая им право ответа.

— Чтобы приобрести силу! — прорычал Барбаросса. — Эта штука творит чудеса! С ней я стал втрое мощнее и вдобавок перестал сомневаться, что делаю что-то не так. Бери!

— А дархи есть уже у всех? — спросил Арей.

— Да, разве ты не видишь? У меня есть! — влез Лигул, однако Арей, не слушая его, смотрел на Вильгельма.

Тот раздвинул одежды. На его тонкой шее висел кожаный шнурок, а па шнурке корчилась серебристая, неуловимо меняющая цвет сосулька.

— Мы гаснем, — печально сказал Вильгельм. — Ты сам это знаешь, Арей. Мы становимся все тусклее. Мы должны откуда-то черпать силы. А эта сосулька дает много сил!

Потом Арей сам не мог объяснить себе, почему послушался. Видимо, поверил грустному голосу Вильгельма больше, чем Кводнону или Лигулу. Взял с деревянной лопатки корчащуюся сосульку, продел, как ему показали, кожаный шнурок Повесил на шею.

И в тот же миг ощутил страшную боль. Точно у него из груди с яростной силой вырвали сердце. Мгновенно вырвали, и так быстро, что плоть ничего не поняла. Даже рана не успела возникнуть, и только где-то внутри зияла пустота.

— Что это было? — прохрипел Арей.

— Ничего. Ты отдал дарху силы своего первотворения! — не скрывая торжества, сказал Кводнон.

— Как?! Ты обманул меня!

Арей рванулся к нему, но Галъпер и Ирос были готовы и схватили его за руки прежде, чем он выхватил меч.

— А вот это напрасно! Ты обиделся, что мы не сказали тебе сразу?

— ДА!

— Зато теперь мы все в равном положении! — сказал Кводнон, — Дарх — твоя собственность. Он будет черпать силы твоего первотворения и возвращать их тебе же, хотя и несколько искаженными. А если захочешь стать еще сильнее, придется подкармливать его эйдосами. Но это пока невозможно!

Арей перестал вырываться:

— Эйдосами? Ты обезумел! Эйдосы есть только у человека!

То, что он услышал, показалось ему нереальным и страшным бредом. Как если бы кто-нибудь предложил нырнуть в глубь солнца и пить его раскаченные недра. Но это было не просто страшно, это было еще и кощунственно, потому что в эйдосе скрывался свет Того, Кто сотворил мир. И это было много больше, чем силы первотворения.

На Арея смотрело множество лиц. Напряженных лиц, волчьих.

— Долго же ты просидел в лесу! — сказал Барбаросса. — Да, нам теперь нужны эйдосы, и мы ищем способ заполучить их!

— Но эйдосов всего два! Потому что людей в Эдемском саду всего двое! И оба под защитой! — крикнул Арей.

Кводнон махнул Гальперу и Иросу, и они, расступившись, отпустили Арея. Правда, далеко отходить не стали: на всякий случай остались рядом.

— Верно! Вот это уже серьезный разговор! — сказал Кводнон. — Человек пока в Эдемском саду. Мы выманим его оттуда прежде, чем закончится период его ученичества. Разрушим союз человека с создавшим его! Устроим так, что постепенно он и верить в него перестанет! Здесь на Земле люди размножатся, как размножились звери. Много людей — много эйдосов! Мы отнимем у них эйдосы и поместим их в дархи!

Арей провел пальцем по кривлявшейся пиявке.

— Но эйдосы в дархах будут страдать! — сказал он.

Кводнон отмахнулся от этого, как от чего-то несущественного:

— Понятия не имею, чем они там будут заниматься! Мне довольно, что дарх дает мне силы уже сейчас, когда в нем нет ни единого эйдоса! С эйдосами же сил станет еще больше! Я предчувствую это! Мы получим те силы, которых нас лишили, когда изгнали из Эдема!

— Если мы посягнем на человека — отрежем себе путь назад, — возразил Арей.

Кводнон уже не думал, какой стороной лица поворачиваться.

— Что?! Как? Ты собираешься назад? — прошипел он.

— Пока нет, — сказал Арей. — Но к чему жечь мосты? Пока мы разрушаем лишь себя, мы еще можем надеяться, что наша связь с создавшим нас не расторгнута. Он слышит нас, он любит нас, он ждет. Есть еще надежда, что что-то изменится, если мы изменимся сами. Он все исправит, даже эйдосы для него — ничто, мелочь. Но если переступим через человека — пути назад у нас не будет. Одно дело уничтожить только себя, и совсем другое — загородиться еще кем-то.

— Ты собираешься просить прощения? Твоя гордость позволит тебе произнести «извини»? И кому — ЕМУ? Он спрашивая у нас, когда творил человека? Спрашивал у меня, когда поместил бесценную песчинку ценой во все предыдущие Его творения в слабую грудь существа, похожего на обезьяну? — крикнул Кводнон.

«Так вот почему он ушел на самом деле. Зависть единственного ребенка, у которого появился младший брат. Остальное все вторично», — подумал Арей.

— Люди слабы! Люди безобразны! Зачем им дали эйдосы? Почему им? Почему не нам? — пискнул Лигул.

Кводнон толкнул его в грудь, и горбун упал.

— Молчи! Нам же лучше! Он предпочел нам каких-то обезьян, а мы будем отнимать эйдосы у тех из них, кто не сможет их удержать! Эти глупцы, лишенные эйдосов, станут нашими послушными марионетками! Мы будем властвовать над теми, кого Он предпочел нам!

Арею захотелось сорвать сосульку со шнурка, растоптать ее, но он ощутил, что если сделает это — боль будет намного сильнее. И он испугался боли и пустоты. Испугался, возможно, впервые в жизни.

«Уйди в лес! Там в лесу взмолись! подсказан ему тихий голос внутри. — Проси — и тебя услышат! У тебя пока не отрезано небо! Твоя душа еще рвется ввысь!»

Но Арей не ушел в лес и не попросил. Зато он понял истинный мотив Кводнона и первопричину его ухода из Эдема. Зависть к человеку! Знак вопросительный превратился в знак восклицательный. Как там? Новый мир и новый путь? Держи карман шире! Досада, ревность и желание отомстить! Разве каждый ребенок хотя бы раз в жизни не мечтал подчинить себе родителя? Да, согласен, ты родитель! Ты мой отец, я не спорю, поскольку об этом говорят факты. Но я просил тебя производить меня на свет? Нет. А раз не просил, вот и исполняй теперь вечно мои прихоти, решай мои проблемы, развлекай меня, потому что ты мне должен, а я буду вытирать о тебя ноги! Или, может, ты сам рассчитывал на мою помощь? Что я буду помогать тебе с младшими братьями, с новыми твоими творениями? Ну, дорогой мой, это несерьезно! Разве ты не можешь сделать все сам? Ведь и о младших братьях я тебя тоже не просил? Ну фьють-фьють, трудись один! Ты же все можешь!

Все это Арей понял как-то разом. Он почувствовал. что, если захочет, сможет еще вернуться в Эдем, где разгуливает этот новый любимчик — человек и, не ведая еще своих сил, не зная цены эйдосу, смотрит на все глазами новорожденного ребенка. И что этот новорожденный ребенок нуждается в Арее как в старшем брате, который поведет его по саду, показывая все творения их общего отца!

Нет! Ни за что! Зависть ужалила Арея. Ему захотелось, чтобы вечный свет, заключенный в эйдосе, горел у него в дархе, наполняя его силами.

— 'Гак ты с нами или нет? — Кводнон безошибочно угадал состояние Арея. Он улыбнулся, и лицо его вновь показалось Арею прекрасным. Это была жуткая красота несущего смерть.

— С вами! — процедил Арей. — С вами, но сам за себя!

— Мы все сами за себя. Это нас и объединяет, — ухмыляясь, сказал Хоорс, первый убийца из всех стражей.

Глава десятая

Книга тайных драконов

Миролюбие кошки проверяется, когда дергаешь ее за усы, послушание собаки — когда отнимаешь у нее еду, а характер человека — когда что-то происходит вопреки его желанию.

Древняя мудрость

Ирка сидела на полу и вытряхивала из рюкзака крошки, веревочки, еловую хвою. Рюкзак пах походами и костром. Последним выпал носок. Ирка взяла его двумя пальцами и отбросила. А Багров поднял, понюхал и преспокойно сунул в карман.

— Будет в резерве! — сказал он.

— Зачем тебе третий носок?

— Тшш-ш!

— Чего «тшш-ш»?

— Понимаешь, носок же не знает, что он третий. Вдруг он считает себя первым или вторым? А ты открываешь ему страшную тайну.

— Матвей!

— Опять же, случается, на улице промочишь всего одну ногу, и носок тогда нужен только один! — продолжал рассуждать Багров.

После рюкзака наступила очередь палатки. Матвей расправил ее на полу, так что палатка заняла всю комнату, и, раскрыв молнию, долго выбирал дохлых комаров, складывая их аккуратной кучкой.

— Ты не помнишь: это они от дихлофоса сдохли или я их проклял? — спросил он.

— А ты забыл?

— Да.

— От дихлофоса. Те, которых ты проклял, летали за нами три дня. И каждый хотел выпить по стакану крови и закусить огурцом. — Ирка вытянула ноги и, рассеянно глядя в окно, за которым не происходило ничего, кроме сырой и бедной на краски московской зимы, задумалась. Пустой рюкзак лежал у нее на коленях. — Не верю, что мы на это согласились! Декабрь, холод собачий, а нам искать Прасковью! Да еще телепортироваться запретили! Самолетом, мол, долетите, а иначе опасно! — передразнила она.

Багров утешающе погладил ее по руке:

— Все лучше, чем навещать пьющую русалку. У меня уже в глазах двоится. Я все в Москве знаю. В Митино — полтергейст. В Кунцево кикимору бросил муж, а она бросила пустой трамвай в трансформаторную будку…

Ирка махнула рукой, прося Матвея не продолжать, а про себя подумала, что он прав.

— И что мы знаем о Прасковье? — спросила она.

— Что она, Шилов и Зигя долетели до Новосибирска и теперь идут на восток. Куда идут, по какой дороге, пешком или не пешком — ничего непонятно, — сказал Багров.

— Негусто. А магия, зудильники, телепатия, поиск по эйдосу? Какие-нибудь полицейские камеры на дорогах? Ты же некромаг! Думай! — потребовала Ирка.

— Шилов и Прасковья все предусмотрели. Если Фулона их не нашла, то и я не найду. Они оставили нам один вид поиска — ножками, — вяло отозвался Матвей.

— Ну и хорошо! Будем искать ножками! — сказала Ирка.

В Приюте валькирий что-то полыхнуло. В двух шагах от Ирки возник Антигон, бережно державший старую керосиновую лампу. За спиной у Антигона топтался домовой Арчибальд. На одной ноге у домового был валенок, на другой — детская кроссовка, поэтому получалось, что переминался он не столько с ноги на ногу, сколько с валенка на кроссовку.

— Я уговорил его переехать, гадская хозяйка! В торговом центре ему веселей будет! — закричал Антигон. — Сперва мы это… маленько повздорили, а потом я его уговорил!..

Арчибальд застенчиво покосился на расцарапанный нос Антигона. Глаза у Арчибальда были добрые, васильковые. Не верилось, что старичок с такими лучистыми глазами недавно метал холодильники.

— А как уговорил-то? — продолжал шуметь Антигон. — Оказалося, мы родня! Троюродный дядя его прадедушки — он ить шурин племянника моего отца! А по матерям-то вообще! В одном, будем грить, мещерском болоте матеря наши росли! Только моя-то матерь годков на триста помоложе будет! Его-то отец уже оженился, а моя маманя едва из икры проклюнулась!

Арчибальд закивал в полном восторге. Потом домовой и наследник всех кикимор разом подпрыгнули и кинулись обниматься. Обнимались они так, что, если бы между ними оказался кто-то третий, ему бы переломали все кости.

— Лампу раздавите! — сказала Ирка.

Антигон и Арчибальд пугливо отскочили друг от друга и принялись разглядывать лампу.

— Уф! Целая! А то б замерз! — непонятно сказал Антигон, с облегчением вытирая лоб.

— Кто замерз? Ты?

— Он ба замерз, а мы ба все сварилися! — объяснил кикимор еще непонятнее.

Ирка с Багровым переглянулись.

— Там что, джинн в лампе? — уточнил Матвей.

— Нет, — Антигон толкнул Арчибальда локтем. — Ну говори давай! Чего молчишь? Я-то че говорить должен?

Арчибальд замотал головой и в свою очередь ткнул Антигона локтем под ложечку. Антигон присел от боли и боднул Арчибальда лбом. Тот в ответ пнул кикимора в голень и опять посмотрел на Ирку лучистыми васильковыми глазами.

— Стесняется он, кошмарная хозяйка!.. — прыгая на одной ноге, объяснил Антигон. — Короче, вот! В лампе то, что в торговый центр взять никак нельзя. Вот Арчибальдя и сидел в своем каретном сарае. Хранил, стало быть!

— Почему нельзя взять? — спросила Ирка.

Ее вопрос вызвал у домового и его приятеля большую тревогу. Антигон с Арчибальдом обменялись еще парой пинков, потом еще разок обнялись, вспомнив общего шурина, и начали шушукаться. Они шептались минут пять, недоверчиво поглядывая на Ирку и Багрова, а потом Арчибальд дал Антигону подзатыльник, этим делегируя ему права для продолжения беседы.

— Да все потому же, гадская хозяйка! — сказал Антигон. — А ну как лампа разобьется? Замерзнет он, разозлится! А там торговый центр, люди… Полыхнет все как свечка! Тут не пошутишь!

— С кем не пошутишь?

— С Огнедыхом! Его пламя в десять раз сильнее драконьего, — объяснил Антигон.

— Такого не может быть, чтобы в десять! — усомнилась Ирка.

— Не меньше. Драконы Огнедыха очень уважают! Против него никакая броня не поможет. Они в него, с тало быть, огнем дыханут, а он в ем только греется. Залетит дракону в ноздрю или в ухо, дыханет — и все: собирай, дядя, пепел в совочек! — заявил Антигон, вручая Ирке лампу. Лампа была чуть теплой. И очень основательно ржавой.

Через законченное стекло было ничего не разглядеть. Дева Надежды осторожно заглянула сверху. Керосиновая лампа горела. Внутри лампы на огне, свернувшись, лежало крошечное существо.

— Саламандра! — воскликнула Ирка.

— Сама ты саламандра! Говорят тебе: Огнедых!! — обиделся Арчибальд. — Саламандра — она ить хто?

— Хто? — слегка передразнил Багров.

— Элеменгаль огня. А энто наш русский Огнедых. Он как огнедыхнет — никому мало не покажется!

— То есть все равно саламандра! — продолжал дожимать Матвей.

— Ты со мной, паря, не шуткуй! Такую чесотку на тебя нашлю — десять лет, окромя носков, никакой одежи не наденешь! Сказано тебе: Огнедых — стало быть Огнедых! Последний русский Огнедых! Последний — это он, стало быть, один только остался, то есть других, стало быть, больше никаких и нету! Слушай и верь! — сдвигая брови, сказал Арчибальд.

Мойка заплавалась немытыми чайными ложечками. Предметы в комнате опасно запрыгали, а стул так и вовсе закрутился на одной ножке. Опасаясь за свой ноутбук, от клавиш которого начинало уже пахнуть горелым пластиком, Ирка наступила Багрову на ногу.

— Ты что, не видишь? Разуй глаза! Никакая это не саламандра! Типичный такой Огнедых! — сказала она.

Стул перестал крутиться на ножке и упал. Ложечки тоже усмирились. Арчибальд заметно остывал.

— А ты откедова знаешь, что типичный? Он единственный! Других огнедыхов и нету вовсе — примирительно сказал он.

Ирка посмотрела на крошечную ящерку и разглядела у нее прозрачные, точно из синеватого огня вылепленные крылышки.

— Быстро летает? — спросила она.

— Еще как! Да только лучше пущай спит! Я тута вот на колесике гвоздиком черту сделал! — заторопился Арчибальд. — Надобно, значит, дальше этой черточки колесико не перекручивать! Слишком сильный огонь — керосину не запасешься. Он замерзнет и разозлится!

— А если огонь слишком слабый? — спросил Матвей.

Арчибальд посмотрел на него с глубокой укоризной. Перебивать домовых не полагалось.

— Если огонь слабый — дык он замерзнет!

— …и тоже разозлится? — напирал Багров. Арчибальд неохотно кивнул.

— Суровый он! Недаром его все тайные драконы боятся! — буркнул он.

— Какие-какие драконы? — напряглась Ирка, сразу выцепив слухом самую суть.

Домовой зажал рот рукой.

— Никакие! — промычал он сквозь руку. — Не скажу!

— А ну говори! Я не отстану! Антигон! Пожалуйста! Сделай что-нибудь!

Арчибальд и кикимор замигали носами, зашевелили ушами. Кикимор жестикулировал, Арчибальд мотал головой. Домовой жестикулировал, Антигон крутил пальцем у виска. Наконец Арчибальд обхватил Антигона рукой за шею и, пригнув его к земле, что-то забубнил ему в ухо. Когда Арчибальд перестал бубнить, считая, что все доказал, кикимор внезапно боднул его лбом, освободился, и весь цирк с жестикуляцией затеялся по новой. Наконец, осознав, что словами тут не поможешь, домовой с кикимором разом замолчали и грозно уставились друг на друга.

— В лягалку? — сурово предложил Антигон.

— В лягалку! Гляди: сам напросился! — запальчиво крикнул Арчибальд.

Прежде, чем Ирка с Багровым успели спросить, что такое лягалка, кикимор и домовой схватились за руки, переплели пальцы и уставились друг на друга.

Лица у них были очень серьезными, как у двух конфликтующих профессоров во время научного диспута, только глаза почему-то вытаращены. Ирка ничего не понимала, пока Багров не дернул ее за руку и, показав пальцем вниз, не шепнул:

— Смотри!

Ирка увидела, что Арчибальд наступает Антигону на ласты, метя, чтобы было побольнее, угодить в тонкую косточку между перепонками, а кикимор, ловко подпрыгивая, норовит стукнуть домового коленкой в живот. Пальцев они при этом не размыкали, продолжая переплетать их и сохраняя на лицах ту же решимость. Так они проскакали не меньше минуты. Затем более молодой Антигон постепенно стал брать верх. Арчибальд скакал уже не так резво — начинал уставать. Это дало возможность хитрому кикимору подскочить выше обычного и неожиданно треснуть его коленкой не в живот уже, а сбоку в челюсть. Послышался характерный звук. Багров невольно поморщился и закрыл рукой глаза. Как некромаг, он знал толк в ударах: пропусти такой хук боксер, он закрутился бы вокруг канатов. Арчибальд же только разжал пальцы и, схватившись за ушибленное место, уселся на пол.

— Ладно! — проворчал он. — Раз ты в лягалку победил — отдам им! Только добром это не закончится!

— Они наши друзья! — напомнил Антигон.

— Друзья, ха! Лучше бы враги! Враги не пробалтываются, а друзья постоянно! Ля-ля-ля, ляля-ля! — Лохматый старичок вскочил, повис у Ирки на плече и горячо зашептал: — Я хранил секрет четыреста лет! Если они узнают, то все, конец! Они и так постоянно их выслеживают! Убивают их, вырезают у них глаза! А если у них будут Огнедых и книга…

— Какая книга? — спросила Ирка.

Арчибальд, сопя, сунул руку в карман, в который на первый взгляд и коробка спичек не вошла бы, и принялся в нем ответственно рыться. Вначале из кармана появилась пила, за пилой — топор, за топором — веревка с узлами. Все это небрежно извлекалось и сразу швырялось на пол.

— Да где же у меня это? — бубнил домовой. — Ага, вот!.. Ну держите, смертнички! Владейте!

И он со вздохом, явно жалея, передал Ирке растрепанную, довольно толстенькую книжечку. Книжечка была издана так, как обычно издаются инструкции к бытовой технике, и называлась «Пособие по пользованию тазиком».

— Очень интересно! — вежливо сказала Ирка.

— Что «интересно»? — спросил Арчибальд, глядя на нее снизу вверх.

— Ну… э-э… — запуталась Ирка. — Я всегда подозревала, что Багров использует тазик неправильно. Нетворчески пользуется, рутинно, без полета, без дерзости эксперимента! А тут он сможет припасть к истокам книжной мудрости!

— А ты пользуешься тазиком, гадская хозяйка? — тихо спросил Антигон.

— Еще как пользуется! На голову нахлобучивает, когда я в нее книжками швыряюсь! — ответил за Ирку Багров. Кикимор понимающе хихикнул.

Видя, как несерьезно все отнеслись к его книге, Арчибальд дернул себя за ухо.

— Ты глупая, да? — закричал он. — Вы все трое глупые, да? При чем тут тазики? Чтобы книга вас признала, нужно постучать по кости! По толстой непрошибаемой кости! По такой вот!

И, схватив «Пособие по пользованию тазиком» двумя руками, он с силой огрел Антигона по лбу. Тот, вытянув ласты, уселся на пол. В ту же секунду книга в руках у Арчибальда начала стремительно увеличиваться и вскоре стала такой огромной, что тот уже не мог ее удержать и положил на пол. Книга подпрыгивала и бурлила. На обложке так, что едва можно было прочитать, вертелись огромные стеклянные буквы:

«КнИга тАйнЫх дрАконОв».

Присев на корточки, Ирка потянулась к книге, но Арчибальд повис у нее на ноге.

— Осторожно! В буквах названия нельзя отражаться! — предупредил он.

— А то что? — спросила Ирка.

— А то все! — важно ответил Арчибальд и большим пальцем полоснул по шее. — Здесь перечислены все тайные драконы, живущие в человеческом мире. Непременно надо их найти. Вот только сложно это — прячутся они!

— Так, может, давно погибли? — предположил Матвей.

Арчибальд цокнул языком:

— Нет. Когда какой-то дракон погибает, это сразу видно в книге!

Домовой отпустил Иркину ногу, по-пластунски, чтобы не отражаться в буквах обложки, подкрался к книге и стал переворачивать страницы. Делал он это с помощью специальной листалки, прикрепленной к переплету. Листалка была отлита из бронзы, но оканчивалась живой кошачьей лапой с когтями и подушечками.

С третьей страницы «Книги тайных драконов» текла вода. С пятой било пламя. На двадцать восьмой со дна болота поднимались газы, и тут же торчали ноги в аккуратных чулках и ботинках с золотыми пряжками.

— Не беспокойтесь! Книга не опасна, если ее не дразнить… — успокоил Ирку Арчибальд.

— А это…

— Ну, это случай особый… Вредитель! Пытался вырвать страницу и угодил под библиотечное заклинание!

Ирка жадно листала страницы. Ее ужалила пчела многочтения, когда все исчезает и мир становится преградой между тобой и книгой.

«Внимание, человек!

Если ты дошел до этой строки и до сих пор жив, значит, ты хозяин Огнедыха! Он — ключ ко всем оставшимся драконам человеческого мира! Найди их и помоги перебраться в Тибидохс или в Эдем! Кто владеет Огнедыхом, того послушают и другие драконы!

Когда-то их было больше, но теперь стражи мрака находят их и уничтожают. Их цель — получить глаза дракона, дающие их владельцу многие способности созданий первомира.

В этой книге перечислены последние драконы — самые осторожные, самые хитрые. Те, кто смог уцелеть.

Исчезающий дракон

Способность к маскировке: высшая из возможных.

Характеристика пламени: низкотемпературное, розовою либо оранжевого цвета. Для стражей не опасно.

Общие сведения: Быстро приспосабливается к новым условиям. В средневековьях скрывался в овощных лавках и на рынках крупных городов. В настоящее время раскладывается па различные продукты в холодильнике так, что невозможно его обнаружить. Голова дракона может притвориться куском сыра, а крылья — капустными листьями. Способен проглотить человека целиком за 0,5 сек. Для тех, у кого есть эйдос, не опасен, за исключением людей, которые открывают холодильник в период с часа ночи до четырех часов утра.

Число уничтоженных стражей мрака: 0

Людей без эйдосов и магов: 9

Комиссионеров: 52

Суккубов: 12

Нарисованный дракон

Способность к маскировке: высокая.

Характеристика пламени: пламя обратной направленности. Способно затягивать добычу внутрь дракона.

Общие сведения: прячется на старом холсте с изображением расчесывающейся девушки. На заднем плане картины можно различить очертания чего-то однотонного, со следами потрескавшейся краски. Это шкаф, в котором скрывается дракон.

Мгновенно атакует, после чего сразу исчезает внутри картины, унося с собой добычу. Охотится только на комиссионеров и суккубов. Для людей не опасен.

Если возле картины окажется девушка с красивыми волосами и начнет расчесываться, дракон может выйти, чтобы потереться о ее ноги. Но если девушка стриглась более двух раз в жизни, дракон никогда к ней не подойдет, хотя бы волосы у нее были и прекрасны.

Число уничтоженных стражей мрака: 0

Людей без эйдосов и магов: 3

Комиссионеров: 22

Суккубов: 30

Цепочка из семи драконов

Способность к маскировке: ниже средней.

Характеристика пламени: пламя всех семи драконов, сконцентрированное в одной точке, способно преодолеть любую магическую защиту. Даже защиту Жутких Врат.

Общие сведения: имена семи драконов — от большого к маленькому. Самого большого зовут Арагмальфунпасмоптун. Второго по величине — Бубирафоиуний. Третьего — Варусанто. Четвертого — Лофогий. Пятого — Мумун. Шестого — Жоф. Седьмого — Ам.

Все драконы являются родственниками и очень привязаны друг к другу. Обычно летают цепочкой. Охотятся тоже вместе, выдыхая пламя разного цвета и разной интенсивности. Излюбленная добыча — собачки породы цвергпинчер. За вечер цепочка из семи драконов способна съесть семь цвергпинчеров.

Уязвимость: драконы неуязвимы в течение всего дня, кроме первого получаса после приема пищи.

Число уничтоженных стражей мрака: 2

Людей без эйдосов и магов: 5

Комиссионеров: 10

Суккубов: 6

Водный дракон

Способность к маскировке: высокая.

Характеристика пламени: выдыхает раскаленный пар.

Общие сведения: живет только в воде, а также в соках, бензине и других жидкостных средах. В последние несколько десятилетий не появлялся, однако сведений о его смерти нет. Есть подозрение, что он был вмурован в бетон при строительстве одного из подсобных зданий на территории стадиона «Динамо». Поиски предпринимались множество раз, но ничего не дали.

Число уничтоженных стражей мрака: 0

Людей без эйдосов и магов: 0

Комиссионеров: 6

Суккубов: 2

Шоколадный дракон

Способность к маскировке: высокая.

Характеристика пламени: отсутствует.

Общие сведения: состоит из шоколада и вместо огня плюется конфетами и шоколадом. Однако не стоит считать его безобидным. Каждый, кто съест такую конфету, на период от нескольких секунд до нескольких часов подпадает под власть дракона и выполняет все его желания.

Места обитания: витрины магазинов, полки супермаркетов с кондитерскими товарами.

Внимание! Дракон может целенаправленно охотиться на тех, кто отразился в буквах на обложке данной книги!

Число уничтоженных стражей мрака: 1

Людей без эйдосов и магов: 8

Комиссионеров: 19

Суккубов: 3

Стеклянный дракон

Способность к маскировке: средняя. Характеристика пламени: выдыхает осколки битого стекла или стеклянный пар, смертельный при вдыхании.

Общие сведения: прекрасно прячется среди посуды. Не виден на фоне оконного стекла. Размером с легковую автомашину, но при необходимости может легко поместиться в хрустальной рюмке. Очень боится звука бьющегося стекла.

Число уничтоженных стражей мрака: 2

Людей без эйдосов и магов: 18

Комиссионеров: 9

Суккубов: 6

Бумажный дракон

Способность к маскировке: высокая.

Характеристика пламени: отсутствует.

Общие сведения: живет в книгах, газетах, журналах, свободно перемещаясь по их страницам. Общаться с ним можно только письменно. Другой речи он не понимает. Очень терпелив. Если дракон выдохнет бумажный язычок, на котором типографской краской будет написано «Ты убит!», то не улыбайся. Это действительно конец.

Число уничтоженных стражей мрака: 13

Людей без эйдосов и магов: 98

Комиссионеров: 82

Суккубов: 61

Невидимый дракон

Способность к маскировке: очень высокая.

Общие сведения: не фиксируется ни магическими, ни обычными средствами наблюдения. Все, что о нем известно — это то, что он действительно существует.

Ботиночный дракон

Способность к маскировке: выше средней.

Общие сведения: очень редкая разновидность. Сплетается из веревок и шнурков. Размеры и форма дракона могут варьироваться. Несмотря на уязвимость веревок, в целом уничтожить дракона практически невозможно. Уязвимы только глаза.

Число побежденных стражей мрака: 0

Людей без эйдосов и магов: 0

Комиссионеров: 9

Суккубов: 6

Перелистывая страницы кошачьей лапой, Ирка не заметила, как бывший домовой каретного сарая вновь взял в руки керосиновую лампу. Погладил ее как живое существо. Подышал на стекло, потер рукавом:

— Ну прощай, Огнедых! Берег я тебя, а теперь, стало быть, расстаемся! Стар я стал тебя охранять! Теперь вот молодым тебя передаю! Прощевай, друг!

Большая, бульонного цвета слеза скользнула по щеке домового и, пшикнув, капнула в огонь. Ящерка, не просыпаясь, шевельнулась в пламени. Арчибальд быстро сунул лампу Багрову, повернулся и, ни на кого не глядя, заковылял к выходу.

Глава одиннадцатая

КЕРОСИНОВАЯ ЛАМПА

Собака — вот она друг человека, а женщина чаще всего не друг.

Чимоданов

Матвей просыпался всегда рано, подходил к гамаку и коварным шепотом задавал Ирке на ушко один и тот же вопрос:

— И что тут делает эта девушка?

А Ирка, до четырех утра просидевшая с ноутбуком, всегда делала одно и то же: спала.

Разбуженная же, сквозь сон начинала давать Багрову поручения, предполагавшие исчезновение Матвея с горизонта. Например, «пожарь картошку».

— А что мне за это будет? — корыстно интересовался Матвей.

— Тебе будет картошка! — говорила Ирка.

— А поцеловать?

— Вот картошку и поцелуешь!

В то утро, получив заказ на привычное блюдо, Матвей выудил из запасников Первого мединститута отлично сохранившийся скелет повара и заставил его заняться картошкой. Пусть Ирке будет приятно. Для того же чтобы Ирке было еще приятнее, Матвей накинул на плечи скелету свою куртку, а на голову надел свою шапку. Теперь со спины повар выглядел точь-в-точь как Матвей. Они и роста были одинакового. Когда Ирка подойдет, чтобы обнять Багрова за плечи и потереться щекой о его спину (имелась у нее такая утренняя привычка!), быстрое пробуждение будет ей обеспечено.

Довольный собой, Матвей стал прохаживаться по комнате. Вот на столе стоит Иркин компьютер, и тут же к нему прискотчена бумажка:

«Матвей! Это мой ноутбук! Трогать его нельзя!

Нельзя — это значит нельзя!

Даже если тебе только принять почту или посмотреть погоду! Даже если ты вернешь его на место. Даже если ты вернешь его на место и положишь рядом шоколадку.

Просто нельзя, и все!

3. Ы. Но я тебя все равно люлю и иулу!»

— Скряга! — сказал Матвей. — В каждой женщине обитает скряга, сложно сплетенная с транжирой! Ну и пусть! У меня и получше компьютера кое-что есть!

Он присел на корточки и выудил из-под кровати переносную печатную машинку в чехле. Багров купил се на «Партизанской», на толкучке, года три назад. Чехол у машинки был светлый, из кожзаменителя. Застегивался на молнию, бегунок которой сдвигался только двумя руками, такая упрямая была молния. Зато она никогда и не ломалась. Кроме молнии, машинка страховалась от выпадения еще и портфельной застежкой.

Матвей открыл чехол, бережно поставил машинку на стол и, наклонившись, понюхал ее. От машинки пахло ружейной смазкой, которой он смазывал ее трущиеся части. Собираясь с мыслями, Багров провел рукой по клавишам. Некоторые, чаще других употребляемые — «а», «о», «и» и некоторые согласные, были чуть затерты и блестели от частого касания пальцами.

Вообще машинка сохранилась прекрасно. В ней дремали десятки ненаписанных рассказов, повестей и даже, возможно, где-то в глубине таился роман. Сложности возникали только с быстро пересыхающей лентой, которую было еще и не достать, но Матвей выходил из положения, замачивая ее в слезах гарпий.

— Ну, что у меня сегодня? Ага… волшебные палочки для лысегорского магазина! Надоели, аж жуть! — пробурчал Матвей, но пробурчал с некоторым творческим кокетством, поскольку задание было интересное.

Багров и Ирка вечно нуждались в деньгах — как в магических, так и в обычных — и потому искали себе подработки. Ирка, при всех своих плюсах, настолько парила над бытом, что самым искренним образом не понимала, куда утекают деньги и откуда они берутся.

«Ведь мы же экономим, Матвей! Мы живем на одной гречке!» — твердила она, но при этом вместе со злосчастной гречкой почти незаметно для себя покупала и шоколад, и кетчупы, и кофе, и фрукты, и круассаны, и сливки в блочных упаковках, и коричневый сахар для гурманов, и какой — нибудь мудреный зеленый чай в шариках. Потом же, уже дома, в ужасе смотрела на чек и, морща лоб, говорила: «Матвей, нет, ну ты видел? Гречка опять па рубль подорожала! Может, на манку перейти, а, Матвей?»

Приготовив машинку, Матвей вставил лист, прокрутил и, настраивая себя на работу, кареткой перегнал на начало строки.

Порой Багрову приходило в голову, что мысли и идеи как птицы странствуют где-то в верхних воздушных течениях. Изредка они спускаются вниз и в поисках хозяина стучатся если не во все, то в очень многие уши и глаза. Ищут, где им откроют. Если не открывают — идеи поднимаются ввысь и вновь странствуют в верхних воздушных течениях.

Если же глаза зоркие и уши чуткие, то порой воспринимаешь даже сторонние мысли и идеи, никак тебе не полезные, а просто смежные. Так нередко Багров улавливал идеи каких-то бытовых изобретений, яркие картины маслом, мысли о написании сценариев и многое иное, никак в прямом смысле ему не полезное. Идея, видя, что не нужна, грустно взлетала и, провожаемая его взглядом, отправлялась в верхние воздушные течения.

Настроение наконец пришло, и Матвей начал быстро печатать, изредка поправляя залипавшие буквы пальцем.

Идеи для производства волшебных палочек (с) М. Багров

Волшебные палочки с электрошоком. Идея состоит в том, чтобы шарахнуть противника электричеством до того, как он произнесет атакующее заклинание. Идея беспроигрышная, поскольку как раз этой атаки противник не ждет. Потом, конечно, разберется, но будет поздно.

Палочки, ворующие магию. Палочка вытягивает магию из всех магических колец и волшебных палочек, к которым прикасается.

Легкие элегантные палочки для молодых ведьмочек в чехле из кожи гиены.

Корпус из ракетного материала. Современный дизайн. Экологичная упаковка. Украшены стразами и другой элегантной дребеденью. Короче, купите у нас палочку, и вы сохраните жизнь одной панде, которую мы в этом случае не пристрелим!

Палочки-трансформеры. Серия палочек, маскирующихся под зонтики, пластиковые водопроводные трубы, складные стулья и т. д.

Палочка-меч. Предназначена для элементарных магов, воображающих себя стражами. Разные варианты исполнения (катаны, кинжалы, горские шашки, ритуальное оружие и т. д.). Возможно производство палочек серии Gunia Glomoff на базе обычного лома. Такие палочки станут грозным оружием даже в руках неопытного, но физически сильного мага.

Палочка для скряг. Ну тут направление мысли ясное. Три магии по цене одной. Оплата эйдосом в рассрочку. Участие в бонусной программе с ежедневным розыгрышем призов. Приведите трех друзей, и вы получите палочкой по голове бесплатно!

Отстучав на машинке последнюю строчку, Матвей перечитал текст, обнаружил пару опечаток и, замазав их мазилкой, исправил. Вот теперь в самый раз! Он убрал письмо в конверт. Вызванный купидончик давно уже вертелся у окна, поправляя спадавшую ему на глаза ушанку. Получив от Матвея послание, купидончик взвесил его на руке и оцепил в пачку печенья.

— Печенья нет. Могу расплатиться мандаринами!

Купидон пошмыгал носом и заявил, что согласен конвертировать мандарины по курсу три мандарина за одно печенье.

— Это наглое жульничество! — возмутился Матвей, но все же расплатился. Купидон улетел, проваливаясь в воздушные ямы. Набитые в сумку мандарины перевешивали.

«Что ж, одной заботой меньше!» — сказал себе Багров, прикидывая, оценит ли производитель палочек его идеи и заплатит ли хоть за одну из них.

Он оделся потеплее и отправился на улицу подтягиваться на сломанных качелях у Приюта Валькирий. Однако рядом с Приютом уже топтался на снегу молодой человек лет двадцати. Лицо у него было похоже на персик — круглое, свежее, с таким же нежным пушком на щеках.

— Простите, вы Багров? Это же вы, правда? Мне так много о вас рассказывали! — закричал молодой человек, бросаясь к Матвею.

После короткого раздумья Матвей согласился признать себя Багровым и поинтересовался, с кем имеет честь. Молодой человек вздрогнул от такой официальности и пугливо сообщил, что его («Простите! Ужасно все же неудобно беспокоить!») зовут Бруня. Он недавний выпускник темного отделения Тибидохса. Теперь вот распределился и живет в Москве. Работает в обществе экспорта джиннов. Следит, чтобы кувшины с джиннами не были треснутыми, и проверяет, не расплачивается ли покупатель исчезающим золотом. А то, бывает, принесут сто слитков, из них настоящий всего один, а остальные — его материализованные тени.

— Хорошая работенка! Непыльная и платят небось хорошо! — со знанием дела сказал Матвей. — По блату устроился?

Бруня смутился.

— Видите ли, Матвей, тут какая история… Моей тете однажды приснился сон… — издали начал он.

Багров махнул рукой. С утра слушать про тетю — это перебор.

— Давай начистоту! Чего тебе надо? От меня, в смысле?

Бруня перестал краснеть и перешел к официальной части. Матвей почувствовал, что парень не промах. Такому палец в рот не клади. Поскромничает-поскромничает, поотнекивается, а потом руку по плечо сжует.

— Перепрошить перстень! — сказал Бруня. — Я хочу, чтобы он выбрасывал как красные искры, так и зеленые! И при этом не перегорал. А то, знаете, конфликт магий!

— Зачем тебе зеленые-то искры? Ты же из темного отделения. Добро потянуло делать? — поинтересовался Матвей.

Когда-то он действительно перепрошил перстень одному юному магу. Просто так, по дружбе, в минуту хорошего настроения. Маг кому-то проболтался, дальше пошло по цепочке, и теперь темные маги валили к Матвею если не толпами, то с завидной регулярностью.

— Нет, — сказал Бруня. — Какое там добро? Помилосердствуйте!

— Тогда зачем?

Бруня опять засмущался:

— Э-э! Понимаете, тут какая штука! Если я красной искрой наколдую что-то, например велосипед, то его вскоре или угонят, или авария… В общем, не бывает без последствий. А если зеленой, то ничего…

— Ясно. Значит, тотального добра не будет! Ты меня утешил, а то, знаешь, я как-то беспокоился… Вдруг ты захочешь спасти человечество! — насмешливо сказал Матвей.

Бруня подпрыгивал от холода и терпеливо ждал, пока Багров закончит язвить и перейдет к делу. На ногах у Бруни были дорогущие туфли из тонкой кожи. По сугробам в таких не походишь. Небось прождал с час на снегу и замерз.

— На пылесосе прилетел? — спросил Матвей.

Бруня замотал головой:

— Да нет, я это… на машине. Купил вот тут недавно.

— А почему не на пылесосе? Труба прохудилась?

Бруня смутился:

— Мне на работу потом, а я чешуей буду пахнуть.

— Правда? Из-за чешуи? — зевнул Багров. — А я думаю: тебе просто лень летать.

— Как? — пугливо переспросил Бруня.

— Так! — передразнил Багров. — Ты хочешь сидеть на двух стульях и медленно жиреть мозгами. И от добра получать бонусы, и от зла, и даже от меня. Искорки тебе, перстенек, непыльная работа! Через десять лет ты будешь как свин. Сможешь только хрюкать и улыбаться начальству.

Бруня пожал плечами, не то чтобы не соглашаясь или негодуя, а скорее уклоняясь от обсуждения неуютной темы.

— Ладно, — махнул рукой Багров. — Тебе ведь не это надо… Давай сюда кольцо!

Бруня с готовностью протянул ему свой перстень. Он был литой, с оттиснутой на печатке оленьей головой. В руках у Багрова перстень ало засветился, и под ногами у Матвея серым ковром зашевелились бесчисленные тела мышей, кротов, червей и прочих живых существ, когда-то составивших эту почву.

— Сильная штука! Откуда у тебя такой? — спросил Багров.

— Это дедушкин. Мой дедушка продал свой эйдос в обмен на вечную молодость…

— А, да-да! Я что-то такое слышал! Это твоего дедушку стражи мрака превратили в жировую ткань? Он теперь лежит в капсуле, в жидком кислороде. Говорят, десять миллиардов лет сможет так храниться! — воскликнул Матвей.

— Не десять, а только пять, — буркнул Бруня, отводя взгляд.

Матвей сосредоточился на перстне. И чего все помешались на этой перепрошивке? Или само слово их привлекает? На деле же перстень не станет лучше. Разве что не перегорит и не раскалится от цепочки из двух-трех искр чужого цвета, как случилось бы с обычным. О побочных же эффектах обычно никто не задумывается…

Скользнув в магию перстня, Багров развел ее потоки, увернулся от старого, почти испарившегося защитного сглаза и нырнул во внутренние слои. Ага! Вот она, начиночка! Багров поставил предохранитель, безопасно замкнув через него потоки магии. По сути, работа была уже закончена, перстень перепрошит, но вес же Матвей на минуту задержался. Осмотрелся, прикидывая, что еще можно сделать, и слегка наслаждаясь своим профессионализмом.

Небрежным движением пальца скопировал с перстня все встроенные черномагические заклинания, расположение коридоров Тибидохса и вообще весь архив деяний кольца, навеки оттиснувшийся на его ментальном поле. Архив оказался неожиданно большим, так как включал не только все заклинания самого перстня, но и отражение всех заклинаний, произнесенных кем-то другим где-то рядом начиная с его изготовления в 1688 году.

Особой нужды в копировании архива Матвей не испытывал, но все же пусть будет. Никогда не знаешь, когда и что пригодится. Можно было уже и выныривать, но Багров медлил. Справа от него, похожее па огромный ртутный шар, вздрагивало хранилище силы. Оно выбрасывало серебристые молнии, которые, отрываясь, сразу втягивались обратно. Вот она — начальная энергия перстня, дающая силу всем его заклинаниям! Мощная штука! Таким перстнем можно луну расколошматить, а хозяин небось использует его, чтобы сводить прыщи и нравиться девушкам.

Багров заинтересовался, что стало основой этой энергии. Первохаос? Искаженный эйдос? Артефакт? Заглядывать в хранилище силы ни в коем случае не следовало, но все же Багров не удержался и, шагнув к шару, осторожно приблизил к нему лицо. Сквозь прозрачные стенки видны были метавшиеся тени. Казалось, они пытаются вырваться, но не могут. На Матвея дохнуло лишенным очертаний страхом — немым, жутким, сосущим страхом, от которого перехватывало дыхание и в голове не оставалось ни одной мысли. Силу перстню давала заточенная частица Нижнего Тартара.

Матвей торопливо отпрянул, но очередная серебристая молния, оторвавшаяся от шара, ударила его в грудь и, точно жабий язык, захвативший муху, затянула внутрь.

И сразу исчезло время, расступилось пространство. Багров провалился в черный испепеляющий огонь, пожирающий себя в абсолютной пустоте. Здесь он не видел уже ничего, но и не видя распознавал рядом миллиарды людей и сотни тысяч стражей, многие из которых даже не замечали друг друга. Тут царило всеобщее безумие. Почти каждый страдал и, страдая, пытался обрести забвение в той страсти, которой чаще всего предавался при жизни. Если не ощутить радость, то хотя бы заглушить боль. Бесполезно. Боль не становилась меньше. Но все равно в слепом отчаянии люди и стражи повторяли одно и то же, точно пьяный, который, едва очнувшись утром, снова начинает пить и получает от этого все меньше радости. Вскоре он пьет лишь для того, чтобы заглушить боль стремительно разрушающегося тела. Здесь же не было и забвения, а лишь бесконечные попытки его обрести. Одна мечта здесь владела всеми. Потерять всякие очертания личности. Раствориться. Не существовать.

Матвей слепо рванулся, пытаясь найти выход. Ужас наполнил его. Он рванулся в одну сторону, в другую, заметавшись, как те тени, что он видел снаружи. Окончательно запаниковав, бросился куда-то вниз и вдруг на кого-то налетел.

— Как ты сюда попал, ученик волхва? Ты что, погиб? — спросил чей-то голос.

— Я бессмертен, — упрямо выговорил Матвей.

— Здесь все бессмертны! Уж этого-то добра тут у каждого… А ну прочь отсюда! Пока ты жив, у тебя еще есть шанс не застрять здесь навечно! — Могучая рука, а возможно, просто стальная воля, выбросила Багрова прочь как котенка. И уже пронизывая стенку шара. Матвей осознал, что это был Арей, и преисполнился к нему благодарности.

— Эй! Все хорошо? Вы живы? — Беспокойный голос Бруни долетел из неведомой дали. Кажется, Багрова трясли за плечи. Но он не был в этом до конца уверен, потому что связь с телом была утрачена.

Медленно, очень медленно Матвей стал выныривать. Щеки жгло. Это Бруня, взвизгивая от страха, хлестал его по щекам.

— Уйди! — процедил Багров сквозь зубы.

Бруня отдернул ладонь. Запоздало взвизгнул в последний раз. Матвей поморщился:

— Перестань голосить… Долго я так лежу?

— Ми-ми-ми… Около получаса!

Багров не поверил. Ему показалось, он провел в Тартаре много меньше. Матвей с трудом сел.

— Голова болит… Почему я мокрый?

— Я вас снегом тер!

— И бил?

— Я не знал, что делать… Вы лежали и…

— Помоги подняться!

Бруня помог. Мало-помалу ощущение реальности возвращалось.

— Я стою?

— Стоите.

— Все. Теперь отпусти меня! — Багров был весь покрыт липким потом. На холодном ветру тело остывало и мерзло.

Бруня пугливо отскочил от Матвея, и Багров слепо побрел куда — то. Ему попалась вкопанная шина. Он сел на нее, сразу встал, снова побрел. Несмотря ни на что, он был счастлив. Как же хорошо просто идти! Просто дышать! Просто существовать! И ошибки еще исправить не поздно, пока ты жив. Багров не помнил, сколько он так бродил: садился, вставал, поворачивал в разные стороны, поднимал и опускал руки. Должно быть, тем, кто смотрел на него со стороны, казалось, что Матвей пьяный.

В какой-то момент он обернулся и обнаружил за своей спиной Бруню. Матвей, совсем забывший о нем, не сразу вспомнил, кто это и чего он хочет.

— Чего тебе надо? — спросил он.

— Мой перстень! — робко напомнил Бруня.

— Какой перстень? А, да! — Матвей опустил перстень на ладонь Бруни.

Тот торопливо сжал пальцы. Видимо, вообще боялся остаться без него.

— Все нормально! — сказал Багров. — Он перепрошит. С тебя комплект зимней резины для моего автобуса. Но учти, комплект — это пять покрышек, а не четыре.

Бруня поспешно закивал. Он явно не ожидал, что перепрошивка перстня будет связана для Багрова с такими испытаниями, и теперь, чтобы загладить свою вину, готов был на что угодно.

— Шины — это да, обязательно… Хотите я найду вам уцененного джинна? У нас один кувшин пришел треснутый. Я его подклеил. Теперь его не продашь, но это действительно хороший джинн! Очень-очень злой! Если сбросить его на какое-нибудь Митино, там ни у кого не останется целой тарелки!

— Не надо. С этим женщины и без джинна справятся! — сказал Матвей и, махнув рукой, пошел к Приюту Валькирий. Бруня зачем-то потащился за ним.

— Про твой перстень! — сказал Багров. — Теперь он не перегорит ни от каких искр. Но имей в виду: усреднение не проходит даром. Каждая следующая красная искра будет чуть-чуть менее красной. А зеленая — чуть-чуть менее зеленой. А однажды случится так, что исчезнут и красные и зеленые искры, а останутся только серые. Все сольется.

— А магия? Магия останется? — с беспокойством спросил Бруня.

— Останется. Но она тоже будет серой. Впрочем, на бытовые вопросы ее всегда будет хватать.

Матвей поднялся в Приют Валькирий и прижался к железной печке-буржуйке, которую еще с утра заботливо подкорм ил дровами. Скелет уже закончил с картошкой и, наклонившись, стоял у Иркиного гамака, ожидая, пока она проснется. Открой бывшая валькирия-одиночка глаза, ее ждал бы сюрприз. Но в том-то и дело, что глаз Ирка не открывала.

— Картошку пожарил? А со стола вытер? Посуду убрал? — бормотала Ирка, ворочаясь в гамаке.

Скелет послушно повернулся и отправился вытирать со стола.

Матвей согрелся и опять вышел на улицу, чтобы немного пройтись. С перепрошивкой перстней он отныне решил завязать. Слишком опасно. Ощущение Тартара постепенно выветривалось, как выветривается страшный сон, но в глубине души Матвей об этом сожалел. Может, если бы помнить об этом всегда, было бы лучше. Надежнее как-то.

Часа через два он вернулся домой. С порога огляделся. Скелета в Приюте уже не было. Куда он делся, Матвей так и не понял. Или рассыпался в прах, или Ирка его убрала, или, может, сам ушел. Ирка, разумеется, сидела со своим ноутом и убиралась на рабочем столе. Это было единственное место в доме, где она вообще убиралась.

— Как дела? — осторожно спросил у нее Матвей. Он не исключал, что сейчас его попытаются придушить.

Однако беспокоился он напрасно. Ирка вскочила и обняла его:

— Отлично! Сегодня утром ты был такой милый! Такой трудолюбивый! Не будил меня, дал выспаться. Все в доме переделал, приготовил! Теперь же ты всегда будешь таким?

Матвей промычал что-то невнятное. Ирка, отпустив его, вновь вернулась к ноуту:

— Смотри, что я нашла в Сети! Как тебе?

Радуясь, что к теме скелета больше не возвращаются, Багров уткнулся в экран и стал читать:

«Американец Джои Нейман получил письмо с текстом «Я добровольно отдам свой эйдос тому, кто за ним придет!» и, переписав его двенадцать раз, отправил двенадцати своим друзьям.

Через неделю Джон стал единственным уцелевшим в крушении самолета. Ему невероятно повезло: он упал на крышу завода по производству пластиковой посуды и сквозь крышу провалился на склад. Невероятно, но администрация завода впоследствии выплатила Джону премию в 20 000 долларов за демонтаж старой крыши, объяснив это тем, что никто не брался за эту работу из-за ее повышенной сложности!

Когда Джона выписали из больницы, он устроил дружескую попойку, после которой один из его знакомых подарил ему подобранного на улице полуживого кота. Джон стал ухаживать за котом, но кот все равно умер. Оказалось, что он подавился ключам от сейфовой ячейки в банке, в которой хранилось 2 500 000 долларов. Джон Нейман истратил эти деньги на кошек, купив им 15 тонн лучшего кошачьего корма.

Узнав о его великодушном поступке из газеты, умирающий миллиардер Жак Дайан сделал. Джона Неймана наследником всего своего громадного со стояния. Вскоре после смерти Жака Дайана Джои Нейман был приглашен на телешоу, однако по дороге на эфир скончался, подавившись мухой, случайно залетевшей в окно такси».

— Красотища! — восхитился Матвей. — А в портфеле у Неймана, конечно, нашли непрочитанное письмо с текстом «Ты не забыл отдать свой эйдос?», которое надо было повторно разослать тем же двенадцати людям в качестве напоминания. А Джон, понятное дело, захлопотался, так как был занят лечением кота.

— Матвей, ты циник! — крикнула Ирка.

— Да-да-да, циник! Он такой! — с восторгом подтвердил кто-то рядом.

Матвей и Ирка разом обернулись. С ними разговаривала дохлая медуза. Во всяком случае, возникало именно такое ощущение. Медуза валялась на столе и вздрагивала.

— Ты кто? — спросил Багров настороженно.

— Я Переговорщик! — сказала медуза.

Когда медуза говорила, рот прорезался у нее под самыми немыслимыми углами, то сверху вниз, то наискось. Слабое красноватое свечение, которое Ирка заметила над медузой, ясно говорило, что существо имеет самое прямое отношение к мраку.

— И как ты сюда прополз? — спросила Ирка озабоченно. — Мы же наставили целую кучу всяких защит!

— О да! — с удовольствием подтвердил Переговорщик. — Мясорубочная руна, две испепеляющие, одна телепортация за тысячу верст с последующим влетом в бетонную стену, два хихикающих заклинания и одно маразматическое… Увы, все это на меня не действует вследствие уникальности моего строения! У меня нет мозга, я не горю в огне и так далее. Неожиданной стала только мясорубочная руна. Мне пришлось сращиваться из фарша, с чем я, впрочем, успешно справился! А ползаю я вот так!

Медуза приподнялась и, с невообразимой быстротой перебирая липкими щупальцами, оказалась на полу', затем на стене и наконец на потолке.

— Кто тебя прислал? — спросила Ирка.

— Ну, видите ли, тут все довольно сложно! — уклонился от прямого ответа Переговорщик.

— Скажем так; существует некое сообщество заинтересованных лиц, желающих получить находящийся у вас предмет. За этот предмет вам предлагают достойное вознаграждение.

— Что за предмет? — спросила Ирка.

— «Книга тайных драконов»! — охотно объяснил Переговорщик. — Мои хозяева долго и безуспешно ее искали. По всему мира были рассеяны мельчайшие песчинки, которые должны были сработать при произнесении ряда ключевых слов. Слов довольно обычных, но тут все дело в комбинации. Долго, очень долго песчинки лежали без всякого дела, а потом одна песчинка внезапно пробудилась.

— Ага! Значит, вашим хозяевам нужны драконьи глаза? — спросил Багров.

Медуза на потолке дрогнула, и Матвей понял, что сказал лишнее. Теперь Переговорщик точно знал, что пришел по адресу.

— Мне такие подробности неизвестны! Я всего лишь посредник. В той же мере ваш представитель, сколько и представитель тех, кто меня послал! — заспешил Переговорщик. — Моя задача — протянуть между вами мостик доверия. Подготовить встречу и произвести обмен книги на вознаграждение. Я набросал целый список того, что пославшие меня могут вам предложить! Готов его огласить! От себя скажу: щедро, исключительно щедро!

В одном из медузьих щупалец возник и стал быстро раскручиваться свиток.

— Нет! — повторил Багров. — Мы ничего не отдаем и не меняем! Ясно тебе?

Переговорщик спорить не стал, и свиток из его щупальца сразу исчез.

— Я уважаю ваше решение! Продуманное, мудрое решение, демонстрирующее самостоятельность характера! Но книга-то хотя бы у вас? Не пострадала? Все-таки столько лет прошло. Бывает, от магической книги остаются одни тряпочки, а виной всему обычная мышь.

Убаюканная ровно льющейся речью, Ирка мельком взглянула па полку, на которой, среди прочих книг, стояло и пухленькое «Пособие по пользованию газиком». Взгляд ее был быстрым, почти неуловимым, но уже в следующую секунду Переговорщик, оторвавшийся лапами от потолка, мчался к тому месту на полке, куда посмотрела Ирка.

Багров прыгнул вперед и рассек его надвое, атаковав палашом. Рассеченная медуза шлепнулась на пол, и ее разрубленные половинки мигом превратились в двух медуз, которые по стене быстро поползли к полке. Матвей разрубил и их. Из двух медуз получилось четыре. Прыгнув на разные стены, они из противоположных углов комнаты поползли к книге.

— Матвей! Не руби их! Бесполезно! — крикнула Ирка.

Она схватила книгу с полки и прижала ее к груди. Теперь все четыре медузы ползли к ней, прыгая, когда наступал подходящий момент. Матвей защищал Ирку, отбрасывая бросавшихся медуз палашом. Только теперь он бил плашмя, чтобы не разрушать медуз, а только отшвыривать их.

Там, где медузы проползали по полу и стенам, Ирка видела белеющие, точно выжженные кислотой следы.

Страшно представить, что будет, если одна из медуз коснется ее кожи.

Очередная отброшенная Матвеем медуза ухитрилась совершить двойной прыжок — со стены на потолок, а с потолка — на лицо Ирке. Дева Надежды взвизгнула и, пытаясь увернуться, ударилась бедром о стол. От толчка со стола что-то слетело и, мягко скатившись по дивану, оказалось на полу. Ирка увидела, что это керосиновая лампа.

Упавшая лампа плеснула растекающимся огнем. Из нее выкатился Огнедых. С секунду он лежал на полу, изо всех сил стараясь не проснуться, но после недовольно встряхнулся и, быстро заработав маленькими крылышками, взлетел. На него бросились сразу две медузы. Одну из них Огнедых испепелил еще на подлете короткой, почти неуловимой струйкой белого огня. Другая попыталась улизнуть, но огненный плевок догнал и ее. Огнедых бил невероятно точно и экономно: ни капли огня не пропадало даром. Едва выдохнув струйку огня, он, даже не проверяя, попал ли, мгновенно выбирал новую цель.

Ирка забилась под стол и сидела гам как мышь, закрывая голову. Комнату прорезали мгновенные вспышки. Душно и противно пахло горелыми медузами. Не прошло и десяти секунд, как все стихло. Ирка осторожно выглянула. Огнедых, складывая крылышки, неуклюже заползал в лампу. Матвей старательно затаптывал лужицу пылающего керосина, добавляя к запаху медуз еще и запах своих расплавленных подошв. Последняя из уцелевших медуз протискивала свое дряблое тело в щель, спеша исчезнуть.

Обжигаясь, Ирка схватилась за ручку лампы и привела ее в вертикальное положение. Вылившийся керосин догорал на стекле, покрывая его копотью. Огнедых свернулся в огне, подобрал крылышки, смешно зевнул, как это делают маленькие щенки, и поочередно закрыл оба глаза.

К тому времени как Ирка разобралась с лампой, Багров сидел на корточках, разглядывая свой валявшийся на полу палаш. Металл палаша в тех местах, где его коснулась слизь, стремительно ржавел и, истончаясь, распадался.

— Конечно, это был не единственный мой палаш, но все-таки любимый. И даже ведь артефакт! И от какой-то жалкой слизи! — пожаловался Матвей.

— Жалкой? Может, пальчиком потрогаешь? — предложила Ирка.

— Ну зачем так сразу «пальчиком»? Существуют и другие формы общения! — уклонился Матвей. — Хорошая у нас все-таки зверушка! Интересно, какой у нее послужной список на предмет стражей, комиссионеров и суккубов?

Ирка предположила, что длинный.

— Когда у нас самолет в Новосибирск? — спросила она.

— Вечером. Но лучше выехать прямо сейчас, — сказал Матвей.

Он был озабочен, и Ирка прекрасно понимала причину. Едва ли те, кто послал Переговорщика, будут его долго оплакивать. Вскоре в Приют Валькирий наведаются новые гости, и лучше, если к этому моменту Ирка и Багров окажутся подальше отсюда.

Глава двенадцатая

АЭРОПОРТ

Каждый человек слышал краем уха, что в вечности получит все, если сейчас немного потерпит и понудит себя, но не верит в это до конца и, как ребенок, хочет пусть мало, но сразу. Это нетерпение — основная коммерческая афера мрака. Тот же вариант, когда в Средние века неоткрытый остров покупали за серебряную монету, наудачу дав их нищему мореходу на покупку весел для его лодки.

Эссиорх

В аэропорт они ехали зашкаливающе нервно. Багров все время заметал следы. На микроавтобус он наложил морок, который менял облик машины каждые пятнадцать секунд. Это был то грузовик, то малолитражка, то маршрутка, то японская машинка с маленьким краном в кузове, то вообще невесть что. Гаишник на перекрестке, двинувшийся было в их сторону, остановился и долго тряс головой. Потом, собравшись с духом, опять двинулся к ним, начиная решительно поднимать палочку. Но не доходя метров десяти, вдруг остановился и, протерев глаза, поспешно отбежал.

— Чего это он? — спросила Ирка.

Матвей опустил стекло и выглянул наружу.

— А, ну да! Мы под мороком танка! Вот он и решил не связываться! Все, поехали, пока зеленый, хотя нас теперь и так пропустят! — сказал он.

В Домодедово они оставили автобус почти у въезда в аэропорт, превратив его в бетонное ограждение, чтобы его не эвакуировали, прошли регистрацию и встали в очередь на проверку.

Керосиновая лампа в руках у Ирки вызвала множество вопросов. Ее просветили, позвали старшего по смене, потом еще какого-то старшего над старшим, который лампу потребовал потушить, слить из нее керосин и сдать в багаж. Ирка представила себе разозленного Огнедыха в погасшей лампе и поняла, что с таким багажом самолет далеко не улетит.

А тут еще к Багрову стали придираться, разглядев в сто рюкзаке кое-что интересное.

— Ножик с собой нельзя! Надо было сдать в багаж. Но уже поздно. Так что бросайте сюда в контейнер! — строго сказали ему.

— Это вообще-то кинжал. Дамаск. Восемнадцатый век! А в рукояти — настоящий индийский рубин, — сказал Матвей.

Старший по смене зацокал языком:

— Какой ужас! Еще наверняка и холодное оружие! Ну ладно, кидайте в контейнер, мы, так и быть, потихонечку выбросим ваш ножик.

— Спасибо большое. Я сам потихонечку его выброшу, — поблагодарил Багров.

Видя, что другого выхода нет и аргументы исчерпаны, он тряхнул стариной и слегка зомбировал старшего по смене. В результате тот не только разрешил им оставить лампу, но и подарил фирменные пакеты аэропорта с бейсболками, шарфиками и тряпичными очками для сна в самолете.

— Надеваешь тряпичные очки — и тебе снятся тряпочные сны! — сказала Ирка Матвею.

Они шли мимо многочисленных аэропортовских магазинов и кафешек. У кафешки — грибка стояла смешная пара. Полнокровная девушка в стиле «мечта вампира» нежно смотрела на пирожные, а молодой человек громко шептал ей:

— Олечка! Ты самая красивая на свете! Прямо бы схватил тебя вот так вот, задушил и съел! Девушка кокетливо дергала круглым плечом.

— Смотри-ка! — сказал Багров Ирке. — Всего три предложения — и сразу три статьи: похищение человека, убийство и каннибализм. А она еще и довольна! Как мало надо женщине для счастья!

— А вы это не цените! — отозвалась Ирка, удивленно глядя себе под ноги. — Смотри, что там!

На отполированных до блеска плитах пола плясало что-то белое, знакомо-непонятное. Ударялось об пол, взлетало. Снова падало на пол и опять взлетало. Изумленная Ирка присела на корточки и увидела, что это бабочка-капустница со сбитой пыльцой, с отсутствующей четвертью крыла, невесть откуда взявшаяся здесь. Где она появилась на свет? Каким великим чудом пережила осень? Но бабочка была, и ее существование не оспаривалось.

Рядом с бабочкой вертелся упитанный карапуз лет четырех, поднимавший крепкую ножку, чтобы припечатать насекомое к полу.

— Зачем ты давишь бабочку? — спросила Ирка.

На лице малыша появилось сомнение. Он убрал ногу и оглянулся на свою маму, красивую, энергичную и загорелую.

— Все он правильно делает! Это капустница! Она капусту ест! — уверенно сказала загорелая мама.

— А капустница! А капусту!

Воодушевленный ее поддержкой, малыш сразу перестал пугаться и дважды повернулся на каблуке. Необъяснимое зимнее чудо прекратило свое существование.

— Умница! Правильно сделал! — сказала мама, с торжеством глядя на Ирку.

На лице у карапуза появилась радость первооткрытия: оказывается, можно кого-то раздавить, и тебя за это похвалят! В надежде на новую похвалу он стал озираться в поисках еще чего — нибудь живого, но из живого поблизости были только Ирка с Багровым, которых раздавить было сложновато.

Ирка молча встала, повернулась и пошла. Говорить о чем-то с этой мамой было бесполезно. Ирка шла и думала, что это раньше люди совершали зло с ощущением зла. Сейчас же они совершают его с ощущением собственной правоты. Если бы этой женщине сказали, что, допустим, в том спящем старике заключено все зло мира, она стерла бы его в порошок с величайшим удовольствием. И не пожалела бы о своем поступке даже в том случае, если бы оказалось, что никакого зла мира в том старике не было и она раздавила его по ошибке.

— И знаешь, что меня злит больше всего? Она считает, что права! Прямо трясется от своей правоты и осознания се несомненности! — сказала Ирка.

— Ну бабочка же ест капусту… В смысле, ее гусеницы, — примирительно сказал Багров.

— У тебя есть тридцать секунд, чтобы показать мне в аэропорту Домодедово любую грядку с капустой или я тебя задушу! — вскипела Ирка.

Багров попробовал отшутиться, что капуста тут рассована у всех по карманам, но вымученная шутка успеха не имела. Она больше походила на попытку отстреляться от разъяренной тигрицы котлетами. Матвей вскинул руки над головой.

— Ну все! Сдаюсь! Почему-то, когда женщины злятся друг на друга, достается в основном их мужчинам! — сказал он, и на этот раз Ирка засмеялась.

Она уже мысленно представляла себя в Новосибирске, но в последний момент их рейс по погодным условиям перенесли на полночь.

— Всегда мечтал вылететь куда-нибудь в полночь, да все метлы не было! И что нам делать еще шесть часов? — сердито спросил Багров.

— Я буду работать! — заявила Ирка.

— А я — спать! Сон — это элитная форма убийства времени! — Матвей нашел свободное кресло, устроил себе подголовник из рюкзака, откинулся и закрыл глаза.

Оставив рядом с ним вещи, Ирка отправилась бродить по длинным коридорам с множеством магазинчиков. Возле прилавка с сосисками на глаза ей попался купидон в красных шортиках с зашитыми из опасения взяток карманами. Кроме Ирки, купидона больше никто не видел. Прилипнув носом к стеклу, крылатый карапуз жадно разглядывал вращавшиеся на разогретых барабанчиках сосиски. За спиной у купидона болтался лук, а вот колчан был пуст. Видно, малютка уже завершил свои дневные стрельбы.

Вскоре Ирка увидела и результаты этих стрельб. Возле красивой девушки, продававшей с рекламного столика часы и браслеты, стоял грустный молодой человек, отдаленно похожий на Евгешу Мошкина. Одним глазом он смотрел на девушку, а другой — исключительно из вежливости — скашивал на браслеты. Браслеты были какие-то особенно дурацкие, с сердечками. С точки зрения Ирки такой браслет можно было надеть только на заблудившуюся в лесу корову, которой не хватило колокольчика.

— Вам что-то надо? — спросила продавщица после того, как псевдо-Евгеша протоптался рядом с ее столиком минуты две.

— Браслет, — заикнулся псевдо-Евгеша.

— Он женский. Вашей девушке?

— Д-ды-да, — соврал псевдо-Евгеша.

Он унизительно стал рыться в карманах, выгребая последние деньги, и каким-то чудом, с недоплатой двух рублей, которые ему снисходительно простили, приобрел браслет.

— Передавайте вашей девушке привет!

— Х-х-хорошо! — трагически пообещал псевдо-Евгеша.

Он грустно повернулся и побрел, унося с собой браслет, завернутый в фольгу и обкрученный ленточкой. Ирка безошибочно ощутила, что псевдо-Евгеша сейчас зайдет в туалет и выбросит браслет в мусорный ящик.

— А только и надо было, что купить купидону сосиску, чтобы он за новыми стрелами смотался! Сэкономил бы кучу денег! — сказала вслух Ирка.

— Что? — непонимающе спросила продавщица.

— Ничего. Простите, — спохватилась Ирка и тихо отошла.

Она вернулась к Матвею, села напротив, разместила на коленях ноутбук и тоже стала убивать время, но уже другой элитной формой его убийства — творчеством. Правда, ей очень мешал громадный телевизор, подвешенный над ее головой.

Не имея пульта, чтобы раз и навсегда истребить эту заразу, Ирка попыталась сделать это с помощью магии. Но тут нужна была техномагия, а в ней она была слаба. После третьей попытки в мониторе что-то замкнуло. Сладковато и едко запахло паленой проводкой.

— Мама! Пожар! — испуганно крикнул чей-то ребенок.

Ирке стало неловко. Она засуетилась, трусливо пытаясь все починить. Запах проводки исчез, а на мониторе внезапно появилось женское лицо, неравномерно покрытое бородавками.

— Здравствуете, продрыглики мои! С вами «Последние магвости» и неповторимая Грызиапа Припятская! На Лысой Горе, которую вы не видите, поскольку камера имеет право снимать только меня, довольно противно! Дождь и снег, снег и дождь! Мы мерзнем и пьем чай с клопами! «Чай с клопами доктор Клоп даст простуде прямо в лоб!» Надеюсь, вы поняли, что это скрытая реклама?

А теперь магвости! В человеческом мире бушует сбежавший из Эдема грифон. Чувствуется, что малыш немного засиделся, охраняя Дом Светлейших. На этих кадрах вы видите последствия цунами в Японии. Это вот бетонные блоки весом по восемь тонн… Что, не мерите? И я не верю. Летают какие-то такие камешки сталкиваются между собой в воздухе. А это лес в районе Вятки! Отдельные деревья еще вполне себе узнаваемы. Вокруг этой елочки можно даже водить хороводы, если, конечно, снять ее с линии электропередачи. Прочие же елочки, сосенки и березки запрудили реку Иж. Как свет, так и мрак предпринимают попытки перехватить грифона, однако похвастаться им совершенно нечем, разве что количеством раненых. Грифон не подпускает к себе никого. Даже меня, манерное, не подпустит, а как это было бы элегантно — красивая женщина с грифоном на поводке!

Грызиана опечалилась горестно, но кратко, поскольку формат теленовостей продолжительной грусти не предусматривал.

— Но хватит пока с грифоном, продрыглики мои! Погнали дальше! Через несколько недель произойдет эпическая, не побоюсь этого слова, битва Черной Дюжины с валькириями. Наконец-то кто-то прикончит этих валькирий! Терпеть не могу властных женщин! Мягче надо быть, женственней! Эй! Куда смотрит осветитель!.. Как он смеет направлять прожектор мне в глаза? Отрубить голову этому хмырю!..

«Аргументы! Аргументы! — кричат, наверное, многие. — Почему Черная Дюжина победит?» А потому, тухленькие мои, что она удачно заменила Джафа! Говоря, заменой Джафу согласился стать сам…

Возникшая откуда-то цыганская игла стремительно зашила Грызиане рот. Не смутившись, Грызиана достала маникюрные ножнички и подпорола нитки.

— Подумаешь, тайна! — ворчливо сказала она. — Ну хорошо, если ни о чем важном говорить нельзя, буду просто сплетничать! Гробыня Склспова родила пятого ребенка. И снова девочку. На этой тайной съемке счастливый отец Гуня Гломов откручивает голову акушерке. Ой! Тайная сьемка почему-то прервалась! Кажется, счастливый отец сделал оператору небольшой гломус вломус!

У Тани Гроттер, которая до сих пор работает дятлом… ха-ха! я, конечно, хотела сказать: до сих пор лечит леших от жучков-древоточцев, пока что всего два мальчика, а девочек нет вовсе!..

Гурий Пуппер, разумеется, в очередной раз холост, разумеется, страдает и даже передал в пользу бедных все свое огромное со… эффектная пауза, пум-пурум-пум-пум!.. собрание ватных одеял! Ну что ж! Зато бедненьким будет тепло!

Заслушавшаяся Ирка случайно оглянулась и поняла, что смотрит «Магвости» не одна. Весь зал вместе с ней уставился на монитор, и у многих уже начинала отвисать челюсть. Возиться с магией времени не было. Опомнившись, Ирка торопливо чикнула в воздухе пальцами, представляя ножницы, и перерубленный кабель провис рядом с розеткой. Но даже и обесточенный, телевизор умер не сразу. Лицо Грызианы сморщилось и начало медленно вытягиваться.

— Ну вот! — произнесла она с укором. — Со зрителями из Домодедово мы, кажется, расстаемся! Ай-ай-ай, Ира! А еще Дева Надежды! Государственную технику ломаешь! Ай-ай!

Телевизор погас. Ирка сидела багровая, пышущая жаром, как печь, и, стараясь не меняться в лице, шарила вокруг глазами. Уф! Кажется, никто не понял, что речь идет о ней. Да и вообще люди уже отвлеклись и снимались каждый своим делом. Взрослые уткнулись в телефоны и планшеты, мелкие попрошайничали «купи! купи!» и тянули родителей к автоматам. Вот уж индюки эти лопухоиды! Есть корм — клюют. Нет корма — мгновенно забывают, что только что клевали!

Долго, очень долго тянулось ожидание. Самолеты взлетали. Люди вокруг менялись. Огнедых тихо посапывал, уютно свернувшись в огне.

Успокоившись, Ирка достала ноутбук и включила его. Мысли у нее были уже вечерние, мягкие, сглаженные суетливым днем. Она гладила клавиши подушечками пальцев и не столько думала, сколько прислушивалась к себе.

Ирка не была ни художником, ни писателем, но все же в сознании у нее порой что-то вспыхивало. Мысли соединялись с образами, и Ирке чудилось, что она может потрогать мысль, провести по ней пальцами, ощутить ее теплоту или, напротив, холод. Бывали мысли шерстяные, бывали скользкие. Встречались ослепительные, как пылающий меч, но чаще скользили трусливые и поспешные, как забивающийся в щель червячок. С такими мыслями сознание отчего-то быстро соглашалось и мигом задвигало их на задворки памяти, где лежат всевозможные скелеты ошибок, которые не хочется вытаскивать на свет.

Сложности у Ирки возникали только при выражении мыслей словами. Но зачем их выражать? Если мысль и так живет в тебе, зачем принуждать ее облекаться в пыльные подштанники слов?

Вот и сейчас, глядя на зябнущие руки спящего Матвея, которые тот заталкивал через подмышки едва ли не в недра своего организма, Ирка ощутила в себе твердую на ощупь мысль, что мужчине достаточно молчать, улыбаться и быть доброжелательным. В большинстве случаев это не только сходит за ум, но умом и является. Человек, который всегда прав, всегда не прав. Величайшее чудо состоит в том, что можно согреться вдали от костра и замерзнуть вблизи него.

Ей захотелось напечатать эту мысль, но слова разбежались, оставив лишь сухой и бессвязный остаток, который уже не слоил того, чтобы обременять им память ноутбука.

И вообще любимый ноутбук вдруг как-то неуловимо, но остро разочаровал Ирку. Она испытала сильное, прямо-таки мучительное желание писать от руки. Когда пишешь от руки — существуешь только в той строке, по которой скользит твоя ручка, в крупном фокусе события или мысли. Проза тогда получается как жизнь — когда видишь только один какой-то день, даже не день, а час, минуту, секунду, целостная же картина ускользает от тебя. А компьютер создает динамику, гонит вперед события, но утрачивает что-то важное, живое, очень нужное.

Подчиняясь новому для нее желанию писать от руки, Ирка купила блокнот и дешевую прозрачную ручку и, покусывая ее пахнущий пластиком колпачок, начала быстро писать, используя закрытый ноутбук как подставку:

«Порой мне кажется, что люди — какие-то отдельные, никак не соприкасающиеся миры, абсолютно изолированные друг от друга. Один говорит — другой не слышит. Потом второй заговорит — и первый не услышит. И лишь изредка эти миры распахиваются друг другу и начинают слышать издалека».

Ирка остановилась, разглядывая синий колпачок ручки, на котором отпечатались ее молодые зубы.

Подрисовала пару стрелочек, подчеркнула пару слов, после чего быстро и почти без помарок написала еще абзац:

«Как нитка повторяет все изгибы за иголкой, так и ребенок повторяет все изгибы за родителем, хочет того родитель или нет. Главное, чтобы в результате иголка остановилась в нужном месте, тогда и нитка никуда не денется».

Керосиновая лампа плеснула светом. Огнедых, кажется, надумал просыпаться. Ирка схватила лампу и торопливо стала вертеть колесико, вспоминая рекомендации домового Арчибальда. До царапины крутить влево или вправо? Больше огня или меньше? Наконец Ирке удалось угадать с пламенем, и Огнедых спокойно свернулся в синеватом язычке огня.

Ирка убрала ноутбук, поставила лампу себе на колени и незаметно задремала, а за полчаса до полуночи Багров разбудил ее и отвел в самолет. Они взлетели, набрали высоту. Вскоре стали разносить еду в пластиковых контейнерах.

Ирка, все еще сонная, по-ночному медлительная мыслями и поступками, поковыряла свою порцию и стала смотреть, как седовласый мужчина в соседнем ряду пакует пустые контейнеры. Ирка всегда завидовала людям с рациональным сознанием. Вот и этот — сразу видно, что опытный. Все коробки в одну сложил, да так ловко, что все поместились. А у нее, у Ирки, они занимают весь столик. Кажется, обратно за сто лет не втолкнешь.

«Вот бы у меня в голове все так ясно было, как у него с этими коробками! Раз-раз — и во всем разобралась!» — подумала Ирка.

Она обернулась и жалобно сказала:

— Матвей! Матвсюшка! На меня нападают эти коробки! Победи их!

Багров хмыкнул и стал убирать за Иркой контейнеры. И все у него прекрасно вставилось, не хуже, чем у седовласого. Вот она — великая мужская рациональность!

Плавленый сыр в фольге, пластиковые ложечки и кетчуп в упаковке Багров хладнокровнейшим образом рассовал по карманам. С соседних рядов на него дико смотрели.

— Ну и что? А зато я некромаг! — громко сказал Матвей.

Приятно говорить правду, когда знаешь, что тебе не поверят.

Ирка закрыла глаза и, гордясь Матвеем, снова уснула. Она сама не знала, почему последние дни все время вредничает и придирается к Матвею. Точно что-то внутри ее заставляло. Видимо, финальные капризы — это последнее испытание, па которое идет девушка, прежде чем полюбить мужчину по-настоящему и окончательно ему довериться. Потерпит ее капризы — потерпит и капризы ребенка, которых будет куда как больше…

Глава тринадцатая

Отчего музы не ходят в музеи

Тот, в ком вирус начал бушевать первым, может быть очень милым в личном общении человеком. Например, Герцен. Скажи ему кто при жизни, что косвенно из-за него погибнут 100 миллионов его соотечественников и 400 миллионов не родятся, испуганно загородился бы зонтиком и перебежал на другую сторону улицы. Потому как действительно приятнейший был человек.

Эссиорх

Варсус выхватил тростниковую дудочку. Выдохнул маголодию. Опутанный проводами столб повалился на машины, припаркованные у главного входа на стадион. Взвыла сигнализация.

— Бежим! — крикнул Мефодий. — Но спокойно бежим! Медленно! Культурно отступаем!

Они нырнули в подземный переход у метро «Черкизовская». Переход был пуст. Слышно было, как гудят лампы дневного освещения.

— Весело! — сказал Меф.

— Что тебе весело? — огрызнулся Варсус.

— Это твой третий трофей за сегодня! Первым был киоск «Союзпечати». Вторым — грузовик с прицепом. Теперь вот столбику немного не повезло… Скоро начнут появляться анекдоты в стиле: «Там три хулигана поджигают мою машину!» — «Это не хулиганы, это стражи света». — «Уф! А я уже начал волноваться!»

— Там кто-то был! — крикнул Варсус. — Клянусь! Я видел, как столб шевелился! У него открылся глаз!

— Это бывает, — успокоил его Буслаев. — Столбы регулярно шевелятся. Дома разговаривают. Но хуже всего, если к тебе обратится лужа. Это означает, что надо срочно переходить на другие таблетки.

Варсус убрал дудочку.

— Не смешно, — сказал он. — За нами следят! Вначале желтая машина, потом киоск «Минеральные воды», потом новогодняя елка и, наконец, этот столб!..

— И как? — спросил Меф. — Тебе удалось убить столб?

— Кого убить?

— Ну ты же в него стрелял!

Варсус покачал головой:

— Нет. Маголодия попала уже в обычный столб. Я не успел прицелиться!

Дафна потрогала ему лоб.

— Тридцать семь и три! — сказала она безошибочно. — Мефодий, ты же у нас биолог! При температуре тридцать семь и три может начаться бессвязный бред?

— Может, — подтвердил Меф. — Когда у меня в последний раз было тридцать семь и три, за мной следил автомат с газированной водой. Но очень непродолжительно. Когда у меня стало тридцать семь и четыре, автомат вежливо извинился и ушел. У него было назначено свидание с телефонной будкой.

Варсус схватил его за плечо, но потом разжал руку:

— Ну смейтесь-смейтесь! Говорю вам, что за нами следят!..

— За нами не могут следить. Мы в Москве всего несколько часов! — терпеливо возразил Мефодий. — Максимум, кого мы сегодня встретили, — это комиссионера на «Преображенке». Да и тот никому ничего не расскажет!

Дафна вспомнила его. Кругленький, с вызывающим доверие лицом, комиссионер торчал у турникетов и, притворяясь, что кого-то ждет, внушал некоторым из входящих женщин мысль, что у них дома не выключена плита. Женщина начинала нервно звонить по мобильному, но оказывалось, что телефон у нес заблокирован или разряжен. Комиссионер словно случайно замечал это и любезно предлагал позвонить по своему. И пока благодарная женщина звонила, быстрым шепотком просил ее произнести формулу отречения от эйдоса. Причем некоторым даже любезно объяснял, что эйдос — это душа. И все равно женщины отрекались, потому как плита — это не шутка! Пожар не пожар, а кастрюлька-то точно сгорит!

Заметив стражей света, комиссионер попытался улетучиться, но, настигнутый маголодией, пшикнул и растаял, оставив запах горелой резины и новенькие подошвы от ботинок. Мефодий ощутил укол ревности. Он поразился, насколько быстро Варсус выхватил свою дудочку. Пожалуй, даже быстрее, чем сам Вуслаев выхватил бы спату.

Каждые полчаса знакомства Варсус открывался Мефодию с новой стороны. Он то хохотал, подпрыгивал и начинал творить невообразимые глупости, например лезть на столб и пририсовывать рекламе усы и рожки, то вспоминал, что он влюблен в Дафну и страдает, и лицо у него принимало соответствующее трагическое выражение.

К тому же влюбленность в Дафну — настоящая ли, или, возможно, частично замешанная на досаде, что вот, эта чудесная птица так и не села на мое плечо, — абсолютно не мешала Варсусу ухаживать и за другими девушками тоже, причем способом довольно интересным.

Обычно среднестатистический мужчина стремится поразить женщину своей крутостью. Агу-Агум убил мамонта! А еще Агу-Агум умеет делать ремонт в пещере и любит маленьких питекантропов! Женщина делает нужные выводы, и маленьких питекантропов становится чуть больше. И не важно, что следы ремонта в пещере потом быстро исчезают, а убитый мамонт, оказывается, умер своей смертью. Это создает дополнительные возможности для ежедневных диспутов перед костром и в конечном счете служит развитию речи.

Варсус же охотился на девушек своей беспомощностью. Например, ходил с оторванной пуговицей на рубашке или надевал свитер наизнанку, так что видны были все швы и этикетка. Девяносто процентов девушек проходили мимо Варсуса, недовольно косясь на него или вовсе его не замечая, зато у оставшихся срабатывал материнский инстинкт. Они кидались к Варсусу, начинали, шепча, показывать ему на свитер или оторванную пуговку, а в ответ Варсус смотрел на них взглядом поэта и произносил что-нибудь эдакое, соответствующее случаю. Типа: «Сударыня! Небо подарило мне вас, а оно ничего не делает случайно!» Глаза у него при этом сияли, и сам он был такой беспомощный, что многим хотелось вытирать ему нос или завязывать шнурки. Смешно было наблюдать, как Варсус роняет в метро мобильник, который сразу рассыпается на несколько частей, и к нему бросаются одна-две девушки и помогают собирать.

— Варсус! Ты же лучший меч света! Как ты себя ведешь? — с укором спросила Дафна после того, как пастушок с торжеством показал ей телефончик очередной спасительницы.

— Какой он меч-то? — взревновал Мефодий. — Лучший меч — это я. Он лучшая дудка света! Гроза всех телефонных будок и столбов, у которых открываются глазки и вырастают лапки!

Поболтавшись по городу и окоченев, они зашли в уличное кафе. Тетенька в шерстяных перчатках без пальцев раскладывала на тарелках бутерброды в пленке.

— Можно три кофе? — попросила Дафна. — Пожалуйста, капучино или эспрессо!

— У нас есть только кофе-растворимо, — сказала женщина, и они согласились на три «растворимо».

Стенки кафе были из шнурованных полотнищ брезента. Теплый воздух вдувался внутрь через огромный мотор со спиралями как у фена. Варсус уселся к мотору под струю теплого воздуха.

— Ты же не против? — спросил он у Мефодия, имея в виду, что, может, тот и сам так хотел.

— Это хорошо, что ты у меня спрашиваешь! Всегда спрашивай! Сразу видно, кто тут главный! — похвалил Буслаев. Он явно задирал Варсуса, на деле собираясь проверить, чего стоит эта лучшая дудка света.

И Варсус — это Дафна видела точно — был не против подраться с Мефом. Только проявлялось это по-своему. В движениях у пастушка возникало нечто жалобное, провоцирующее на щелчок по носу. И Буслаев тоже это почувствовал.

— Знаешь, я тебя даже побаиваюсь! Ты похож на положунчика! — расхохотавшись, сказал он.

— На кого, на кого? — переспросил Варсус. Его взгляд из василькового постепенно делался василисковым.

— На положительного героя. В каждом американском фильме есть такой положунчик. Разумеется, бывший супермен и герой всех войн. Теперь отошел от дел, живет на ферме и разводит кроликов. И тут появляется банда негодяев. Положунчик не хочет с ними связываться, считая, что он уже свое отвоевал. Три четверти фильма бандиты вытирают об него нос, отбирают игрушки, поджигают ферму, наконец убивают его любимого кролика. А весь зал терпеливо ждет, пока положунчик обретет моральное право взять пулемет и замочить всех к чертовой бабушке!

Дафна невольно улыбнулась, оценив точность характеристики. Действительно, Варсус и Мефодий задирали друг друга почти непрерывно. Но Буслаев делал это в лоб, без большой затейливости, методом «Ворота, ворота! Я баран! Иду напролом!». Варсус же пока чуть отступал и казался образцом терпения. Но в этом терпении было что-то дразнящее, заманивающее, обманчиво смиренное. Точно сильный противник намеренно позволял чуток покуражиться над собой, чтобы получить моральное право врезать посильнее ему.

— Не дождешься! Не возьму я пулемета! — буркнул Варсус, но, видимо, был уже недалек от этого.

Дафна выудила из рюкзака одетого в комбинезон Депресняка и, пытаясь накормить, щекотала ему нос сушеными кальмарами.

— Надо где-то переночевать! — сказала она. — Поздно уже. Может, к нам, в общежитие озеленителей?

— Нет уж, — сказал Варсус. — Никаких общежитий! У меня есть идея получше!

Он погрел руки о стаканчик, выпил свой «растворимо» и таинственно позвал Мефодия и Дафну за собой.

Вскоре они уже были на месте.

* * *

Мефодий стащил мокрую куртку.

— Ну и где тут можно одежду повесить? — спросил он.

— Где хочешь, там и вешайся! — разрешил Варсус. Буслаев накинул куртку на батарею и расправил ее, чтобы она сохла.

— Да нет проблем! — сказал он. У него никогда не было проблем, зато потом они всегда возникали у окружающих.

— Все же я хотела бы понять, зачем мы сюда забрались! — сказала Дафна.

— А что, разве плохо? — удивился Варсус. — Тепло. Дождь не капает. Датчики везде. Климат-контроли. А виды какие! Лучше, чем в любом отеле.

— Все равно как-то неудобно!

— Чего неудобного-то? Мы не пачкаем. Газетку постелили. Культурно сидим и режем себе колбаску, — продолжал бубнить Варсус. — А если тебе категорически не нравится Третьяковская галерея, тогда пошли в Исторический музей!

— Нет уж! Раз пришли в Третьяковку, будем сидеть в Третьяковке! — заупрямился Буслаев.

У него с двенадцати лет была жуткая аллергия на музеи, театры, выставки и любые организованные зрелища. Единственное, что могло его развлечь, — это перспектива поудирать от охраны и подурачить камеры. Дафна улыбнулась.

— Ладно, мальчики! — сказала она. — Вы тут сидите режьте колбаску, а я скоро.

— Куда ты?

— Секрет!

Она как шарфик перекинула через плечо кота (Варсус поежился, вспомнив, чем это закончилось для него), поднесла флейту к губам, не то выдохнула, не то вышептала маголодию — и исчезла.

— Красивая! Она даже в темноте красивая! — вздохнул Варсус. — Эй! Ты что, перегрелся? Не вытирай об меня пальцы! Они же в колбасе!

— Прости, я задумался! — извинился Мефодий.

— Почему-то ты всякий раз задумываешься, когда я называю Дафну красивой! Давай я буду называть ее страшной, если тебе так легче!

— Давай. — согласился Меф. — Заметь, ты сам предложил!

Варсус сердито засопел. Он сидел в музейной полутьме, в синеве ночных ламп, освещавших картины, и производил совершенно ежиные звуки.

— Ладно! — проворчал он. — Замяли! В конце концов, нам вместе в Тартар лезть, а мы каждую секунду ругаемся…

— …из-за страшной Дафны, — напомнил Меф.

Варсус еще немного посопел.

— Она не страшная, — выдавил он.

— А мораль? — спросил Меф.

— Чего «мораль»?

— Какая из этого следует мораль? Что надо всякий раз к ней бросаться, когда она несет пакет с одним яблоком? Или уступать ей в метро место, когда свободен весь состав?

— Девушкам надо помогать! — с негодованием воскликнул Варсус.

Мефодий усмехнулся:

— Да кто ж спорит? Да только знаю я таких помогальщиков! Некрасивая девушка может в одиночку вагоны разгружать, максимум ей дадут тачку побольше и заботливо попросят не надрываться. Зато к красивой, которая в одиночку несет хомяка, будут подваливать целые толпы!

Варсус с осуждением посмотрел на Буслаева.

— Дафна — мой друг детства! — строго сказал он.

— Надо же! А я в детстве дружил с плюшевым медведем! — сказал Мефодий.

Эдемский пасгушок сдул со лба волосы.

— Не задирайся! сказал он. — Вы с Дафной соединены навечно. Ваша связь нерасторжима. Если кто-нибудь из троих — ты, Дафна или я — хотя бы на миг перестанет это понимать, это сразу обрушит его в Тартар, но уже не на правах разведчика, а на правах постояльца!

В тихом голосе Варсуса была даже не убежденность, а абсолютное знание, что все так и будет. Он говорил, а на них пристально смотрели картины. Иван Грозный на соседней стене убивал своего сына. Царь слушал, и умирающий сын слушал.

Мефодию стало жутко.

Через какое-то время по залу прошел охранник. Он едва не наступил на расстеленную газетку, которая, как и Буслаев с Варсусом, находилась под мороком невидимости, и удалился.

— Свинство! Чуть колбасу нашу не раздавил! Вот из-за таких вот оболтусов люди перестают ходить в музеи! — пожаловался Буслаев. — Кефир будешь?

— Нет, — отказался Варсус.

— Это правильно, что завязал пить на работе. В кефире алкоголь.

— Опять задираешься? Я же тебе сказал: если захочешь «на шесть и по хлопку» — я всегда к твоим услугам…

— Чуть позже! — сказал Мефодий. — Сейчас я ем. После еды сорок минут нельзя.

— Это правильно! — одобрил Варсус. — Хороший культурист, если хочет набрать массу, должен иметь те же жизненные идеалы, что и послушная свинка. Десять часов в сутки спать, шесть раз в сутки есть, не переутомляться, не бегать, не терять массу и вести напряженную желудочную работу.

— Я не культурист! — нахмурился Меф. — Я никогда в жизни не качался. Отжимания, брусья, турник и беговые кроссы. А теперь мне и не надо… И вообще я бессмертен! Тысяча лет у меня как один год!

— Ну эго если не пропустишь саблей по шее, — резонно заметил Варсус.

Мефодий лег на ближайшую банкетку, закинул под голову руки и закрыл глаза. Варсус бродил по галерее, останавливаясь у картин. Изредка, становясь двухмерным и плоским, он запрыгивал в картину, и тогда то рядом с вернувшимся ссыльным на картине «Не ждали», то на коленях у портрета Льва Толстого возникал худенький, с острыми плечами паренек в свитере просторной вязки, похожем на кольчугу. Кстати, не исключено, что это и была кольчуга, замаскированная под свитер. Эта мысль уже несколько раз приходила Мефодию в голову.

Наконец Варсусу надоело бродить по картинам. Он выпрыгнул из очередной и, оставляя на полу мокрые следы, отправился к Мефу. С его свитера стекала вода.

— Чуть в море не утонул! — пожаловался он, дожевывая яблоко, похищенное с одного из натюрмортов. — Айвазовский опасен! На его картинах выживают только водолазы.

— Вакидзаси! — перебил его Меф.

Эту игру они начали еще вчера в Эдеме. Суть ее была проста: по очереди называть мечи, пытаясь выискать такой, который другому окажется неизвестен.

— Поясной японский! — сразу откликнулся Варсус. — Носится в паре с катаной. Длину клинка называть?

— Да ну ее. Твой ход!

— Анелас, — сказал Варсус.

— Европейский, четырнадцатый век. Клинок сужается к острию… Русский меч!

— Как скандинавский, только более легкий и длинный… Дзюттэ!

— Или дзитте. Тоже японская игрушка.

— Да, — согласился Варсус. — У меня был такой перед рапирой. Удобное оружие противника ловить. Ловишь, отводишь — и сразу штопорную маголодию.

Мефодий поморщился:

— Не люблю сложное оружие. У всякой сложной железки всегда один неожиданный плюс и целая куча вполне ожидаемых минусов. Арей говорил, что если уж давать кому-то по голове, то чем-то предельно простым. У простоты намного больше граней, чем у сложности.

Варсус доел яблоко и, подув на огрызок, вернул его в соседний зал на натюморт, спрятав под изображенную на картине дичь.

Опять! — сказал он.

Что «опять»?

— Ты постоянно говоришь «Арей». Раз в десять минут. Даже чаще!

— Серьезно? — озадачился Меф.

— Да. У тебя из десяти цитат восемь из Арея и только две из прочих классиков. Ты просто как зомбированный!

Буслаев сердито вскочил. Он чувствовал, что Варсус прав, и это было обидно вдвойне. Неужели он так зависим от Арея, что это бросается в глаза?

— Пошли! — потребовал он.

— Куда?

— Все равно куда. На крышу или во двор. Топай давай!

— Созрел для драки? Неужто? А как же твое пищеварение? — насмешливо спросил Варсус.

— Идем, пока Дафна не вернулась!

— Погоди, только газетку уберу! Надо оставить все культурно! — По тому, как нарочито медленно Варсус сворачивал газету, Мефодий угадывал, что ему хочется драться ничуть не меньше. Только он это скрывает.

Они телепортировали во двор Третьяковки и придирчиво оглядели его. Что ж, места хватит.

— Начинаем? — предложил Мефодий.

— Минуту! Надо подстраховаться, а то еще увлечемся! Морок может соскочить.

Материализовав крылья, Варсус неторопливо облетел двор, аккуратно залепляя кружочками колбасы все выходящие сюда камеры. Мефодий следил за ним снизу. Варсус напоминал студента-второкурсника художественного или архитектурного вуза, у которого после мучительной чесотки в лопатках вдруг прорезались крылья. Худенький, пшеничные волосы давно свалились бы на глаза, если бы их не удерживал обруч. Закончив украшать камеры колбасой, Варсус выбросил газетку в урну и тщательно вытер руки влажной салфеткой.

— Вот я и готов! — сообщил он, и в его вытянутой руке вспыхнула рапира.

Отпрыгнув, Мефодий извлек спату и, не теряя ни секунды, атаковал. Он не любил давать противнику время изучать себя и свое оружие. Зачем? Арей — опять Арей! — утверждал, что противник в бою не должен иметь времени думать. Он должен видеть твой сверкающий клинок, жалящий его со всех сторон, и больше, по сути, ничего. В этой ситуации он не сможет ничего планировать, вспоминать удачные связки, комбинации. Одна мысль должна биться в его сознании — бежать, спастись любой ценой.

Меф был уверен в своей атаке. Колющий, рубящий (разумеется, в меру осторожно, чтобы не нанести Варсусу раны) — и сразу же на возврате меча удар навершием в челюсть. И хватит со светлого. От колющего Варсус ушел, красиво отклонив корпус. На рубящий Мефодию не хватило половины шага, потому что Варсус искусно сместился в неудобную для Буслаева сторону. Удар же навершием вообще не состоялся, потому что яростная сила толкнула Мефодия в грудь. Выбила дыхание и впечатала спиной в постамент бюста Третьякова.

Мефодий вскочил, размахивая спатой. Варсус уже отнял от губ тростниковую дудочку и придирчиво ее разглядывал.

— Сфальшивил немного. Ниточка вот прилипла! — пожаловался он, снимая ее двумя пальцами.

Буслаев прыгнул на него со спатой, но опять вытер спиной памятник, так толком и не заметив, когда Варсус успел поднести дудочку к губам. И опять вскочил, и опять бросился. И снова оказался на земле. Раз за разом он упрямо атаковал, но только себе же делал хуже, потому что никак не мог прорваться к Варсусу. Тот защищался рапирой очень стабильно, а маголодии, которые выдыхала его тростниковая дудочка, всякий раз отбрасывали Мефодия назад.

— На шесть и по хлопку!.. Ах, какая неудача! Тут было шесть с половиной! А тут вообще семь… — комментировал Варсус, тщательно обтирая свою дудочку о рукав.

Дождавшись, пока Варсус отвлечется. Буслаев перекатился и прыгнул на него с четырех шагов. И снова непонятно откуда взявшаяся маголодия отбросила его как котенка. Варсус оторвал дудочку от губ.

— На четыре шага! — сказал он. — А знаешь, я ведь и на два могу! И на полтора могу. А вот на шаг пока не могу. Но работаю над этим. Еще лет шестьсот тренировок — и смогу и на шаг.

Буслаев с усилием поднялся, опираясь на руки. Его шатало. Все тело ныло. Казалось, им только что поиграла в футбол команда из восьми страусов.

— Ну что, хватит с тебя? — участливо спросил Варсус. — А то все-таки непросто с тобой. Надо же не просто маголодию выдыхать, а еще ее и смягчать. Боюсь, забудусь и шарахну тебя чем-нибудь серьезным.

Буслаев не сразу понял значение его слов, а когда понял, его обожгло обидой. Получается, все это время Варсус еще и жалел его, смягчая действие маголодий! А ведь мог еще взлететь и обстреливать Мефодия с воздуха, вообще не рискуя попасть под клинок!

— Сдаешься? — спросил Варсус.

Вместо ответа Буслаев вскинул спату и прыгнул на него. Ничего не слышал и не видел. Он был как бойцовый пес, нацеленный на победу. Лишь бы дотянуться до противника клыками! Сколько раз его сбили перед этим с ног, значения не имело. Наконец ему удалось уклониться от атакующей маголодии и, прорвавшись к Варсусу, навязать ему такой плотный бой, что у того уже не было времени поднести к губам дудочку. Но оказалось, что Варсус готов и к такому раскладу. Перед Мефом был блестящий фехтовальщик. Его рапира, сверкая, отражала удары и успевала наносить ответные уколы. Золотая нить рапиры жила отдельно от оружия. Отрывалась от клинка и точно змея оплетала спату Мефодия.

Рассердившись на Варсуса за то, что тот неспортивно придерживал его спату, Буслаев атаковал пастушка магией четырех клинков — когда противник видел сразу четыре руки и не знал, какой из устремляющихся к нему мечей настоящий.

Варсус ответил оживлением статуи Третьякова, которая сзади похлопала Мефа по плечу, а когда он обернулся, треснула его по уху каменной ладонью. Обидевшись за свое ухо, Мефодий наслал на Варсуса икоту, и та подбрасывала пастушка на три метра над землей, всякий раз опуская его на копчик. Варсус, не оставшись в долгу, атаковал Буслаева сентиментальной магией, отчего тот разрыдался, вспомнив, как волк съел семерых козлят. Рыдая, Мефодий сумел наслать на Варсуса любовную порчу из ассортимента Улиты, и Варсус, вирусно влюбившись в нежить, едва не убежал на Москву-реку отыскивать русалок.

Однако перед этим он попытался поразить Мефа куриным сглазом. Определив этот сглаз по спиральному желтому свечению, Буслаев блокировал его, но, не имея опыта в элементарной магии, вместо того чтобы блокировать, только усилил. В результате две магии наложились, Мефодий вообразил себя швейной машинкой и, вместо того чтобы клевать асфальт носом, что предусматривалось куриным сглазом, стал долбить его лбом. Над ним склонился влюбленный в русалок Варсус, приставил к его груди рапиру и, икая, спросил, сдается ли он.

Вместо ответа Меф двинул его кулаком в челюсть и горестно зарыдал, потому что ему пришло в голову, что свалившийся на него без сознания пастушок похож на козленка, которого съел волк. Правда, рыдал он недолго, потому что бесчувственного Варсуса подбросило икотой и он врезался лбом прямо в подбородок Буслаеву.

Очнулись Мефодий и Варсус в одно время. Над ними навис каменный Третьяков, примерившийся для очередной оплеухи. Варсус успел поднести дудочку к губам и вернул статую на постамент.

— Мир? — шатаясь, спросил пастушок.

— Мир, — согласился Буслаев, опускаясь на четвереньки, потому что на двух ногах ему не стоялось. — Но вообще-то использовать элементарную магию нечестно!

— А темную магию честно? — ответил Варсус. — Ты, между прочим, златокрылый!

— А ты?

Варсус сунул рапиру в кольцо.

— Шутить изволите, Мефодий Игоревич? У меня крылья бронзовые. Я и так уже собрал в Эдеме все выговоры! Кишкомотство было, злостное головотяпство было. Даже хроническое неуважение к хроническим выговорам… Начальству потребуется очень напрячься, чтобы придумать новую формулировку! — не без гордости сообщил он.

Пастушок был разгорячен и радостен. Вскинул голову и повернулся лицом к луне. Мефодию, который смотрел на него сбоку, казалось, будто Варсус дышит луной.

— Первые секунды после боя! Как я их люблю! Мне бы хотелось сразиться с Ареем! Вдруг лучший я, а не он? — негромко воскликнул Варсус, обращаясь к луне.

— Чего? С кем сразиться? — спросил Буслаев. Ему показалось: он ослышался.

Светлый страж вздрогнул. Оглянулся. Мефодий понял, что Варсус вообще забыл о его присутствии.

— Ничего. Рапиру, говорю, надо проверить. Она у меня слабенькая на зазубрины. Болеет потом всегда, — буркнул пастушок и стал разглядывать фонарные столбы.

— Ну как? Не следят? Глазки не открываются? — участливо спросил Мефодий.

Варсус махнул рукой и отвернулся.

Переночевали они в Третьяковке, а утром, ближе к открытию, покинули ее и стали прыгать у ворог на морозе. Варсус где-то раздобыл лыжную шапку с рыхлым рыжим помпоном и двумя красными декоративными заплатами на ушах и надвинул ее на самые брови.

— Это неудачливая шапка! Парней, которые ее носили, всегда бросали девушки, — сказал он.

Мефодий усмехнулся. Достать себе именно такую шапку было вполне в стиле Варсуса. Пастушок, как уже заметил Меф, был не лишен особого, очень топкой формы мужского кокетства того стиля, который обычно выбирают музыканты и художники, ищущие себе заботливых муз. Женское кокетство более очевидно, мужское же ловко маскируется.

Как почти у всякого стража света, регулярно бывающего в человеческом мире, у Варсуса имелся свой мобильный телефон. Разумеется, он мог позволить себе любую модель — мало ли па свете неудачливых смартфонов, но зачем-то раздобыл древний аппарат без камеры, с черно-белым экраном, со стертыми кнопками, цифры и буквы на которых давно не читались. При этом корпус телефона был треснут и держался на железных скрепках, которые Варсус лично, раскалив на газовой конфорке, вплавил в пластик.

Варсус любил доставать свой телефон и небрежно бросать на стол. Или просто вертеть его в руках, когда рядом был кто-то еще. И — как замечал Меф — этот трюк всегда срабатывал. Девушки, да и юноши тоже, моментально начинали разглядывать аппарат Варсуса. Просили потрогать его, подержать, посмотреть. И люди с дорогущими айфонами, стоявшие рядом, почти завидовали, потому что их техникой никто особенно не интересовался. Надоела она уже всем давно и надолго.

Мефодий купил мороженое и пытался его разгрызть. Эскимо так замерзло, что, когда им случали по ограде, ограда оплывалась металлическим звуком. — Как ты можешь есть мороженое в такую погоду? — с ужасом спросил Варсус.

— Голодный потому что. Я ничего не ел с того дня, как меня убили!

Варсус задумчиво посмотрел на Мефа, вспоминая, ел ли тот ночью колбасу.

— Кажется, у тебя появилось новое летосчисление! — сказал он.

Дафна появилась внезапно. Прилетела и, стянув морок невидимости, возникла прямо перед писательским домом, где на железных балкончиках, набросив на плечи шубы своих жен, одиноко курили поэты с сизыми от холода коленками. Увидев крылатую девушку с котом, поэты ошеломленно застыли и гуськом побежали дописывать циклы стихов для «Нового мира». Один из них пошел еще дальше и сделал то, чего не удавалось ему пятнадцать лет: придумал рифму к слову «полтергейст».

Подбежав к Мефодию и Варсусу, Дафна радостно воскликнула:

— Ну и где я была? Кто угадает?

— У Эссиорха, — безошибочно сказал Мефодий, едва взглянув на нее.

— Откуда ты знаешь? Подзеркаливал?

— Нет. Твое лицо сохраняет выражение последнего человека, с которым ты общалась.

Дафна покаянно кивнула:

— Ага! Есть такое дело… И что, лицо у меня такое же грустно-одухотворенное, как у Эссиорха?

— Нет. Такое же разбешаканное, как у Улиты. Сочетает радость материнства и профилактическое недовольство мужем… Кстати, ребенок у них забавный! За что я люблю младенцев: их мизинцами легко ковырять в ушах! — сказал Мефодий.

Варсус и Дафна разом посмотрели на Буслаева. Дафна вздохнула, а Варсус легонько и очень вежливо почесал ногтем указательного пальца свой лоб.

— Пошли, златокрылый! — терпеливо сказала Дафна. — Дай мне ручку, я поковыряю твоим пальчиком в ушке! И ты иди, шапочка!

«Шапочка» Варсус послушно поплелся за ними. Они дошли до реки и остановились у мостика.

Москва-река еще не замерзла. В черной воде плавали утки. Между ними затесалась одинокая чайка, которая гоже, вероятнее всего, считала себя уткой.

Дафна бросила через реку задумчивый взгляд на окна венской кондитерской.

— Хотите я накормлю вас булками? — предложила она.

— Ага! Девушка проголодалась! — сказал Варсус.

— Почему я?

— Известный метод узнавать желания девушек. Если девушка спрашивает: «Хочешь винограда?», «Хочешь мороженого?» — значит, она сама этого хочет… Ну пошли!

Однако перекусить они так и не успели.

По набережной с включенными фарами двигалась колонна из десяти байкеров. Эссиорх ехал третьим после двух бородачей. У него на груди в кенгуру висел Люль. За Эссиорхом, частично перекрывая «стопы» мотоцикла, громоздилась Улита. Эссиорх ухитрялся не только управлять мотоциклом, но и читать Люлю лекцию.

— «Восход!» — говорил он сыну, и сам же отвечал за него писклявым голосом: «Пап, «Завод имени Дягтерева!» Умница, сынок! «Урал»! — «Ирбитский мотоциклетный завод!» В самую точку! «Иж!» — «Ижевский мотоциклетный». Браво, весь в отца!.. «Ява» — «Явский мотоцикле…» А вот и нет! «Ява» — это «Ява-моторс», Чехия!.. А вот «Минск» — это да! «Минский мотоциклетно-велосипедный завод»!

Улита хохотала, слушая их разговор.

— Милый, у тебя жар. Откинь голову, дай я тебе лобик через шлем пощупаю! — говорила она.

Последним в колонне байкеров на новом сверкающем «Харлее», стоимостью в маленькую планету, ехал мужчина лет тридцати. Лицо у него было невкусное, тоскливое. И это удивляло, потому что у него был самый лучший мотоцикл, самая лучшая защита и шлем с закрепленной камерой. Но это ничего не меняло: ведь мужчина только притворялся, что увлечен, и уже начинал тосковать, чувствуя, что мотоцикл для него — игрушка месяца на три, не больше. До этого, возможно, был серфинг, до серфинга — горные лыжи. И, понимая это, несчастный с завистью смотрел на толстяка на раздолбанном «Восходе», который себя уже нашел и ничего не ищет дальше.

Заметив Дафну, Мефодия и Варсуса, Эссиорх повернул к ним. Вся колонна мотоциклистов остановилась. Эссиорх слез с мотоцикла и оглядел его любовно-придирчивым взглядом человека, знающего туг каждую гайку. Потрогал бензонасос, поставил мотоцикл на подножку и вручил Улите насос. Сам он использовать его не мог из-за болтавшегося у него на груди Люля.

— Переднее колесо травит! Дорогая, сделай качков десять! — попросил хранитель.

— Неохота мне сегодня с качками драться! — отозвалась Улита, обводя задиристым взглядом окруживших их байкеров.

Эссиорх подошел к тому бородачу, что ехал первым, и что-то негромко сказал, видимо договаривался догнать их позднее. Бородач кивнул, завел мотоцикл и уехал. Остальные потянулись за ним. Остался лишь тот, что был на «Харлее». Других байкеров он знал хуже, чем Эссиорха, и потому решил приклеиться к нему.

— Знакомься! Это наш Ююю, — представила его Улита.

— Кто-кто? — не поняла Дафна.

— Юрист Юрий Юльевич Юшкин. Родители ото-рвались по полной, скажи? И профессию небось по этому же принципу ему присоветовали. Я предлагала ему поменять фамилию на «Чукоткин», даже девушку ему нашла хорошую, но Ююю, конечно, ни в какую. Нос у нее какой — то не такой!

— Чукоткина глупая, — сказал Ююю.

— Ну так зато ты умный! В детях все сравняется. А умную жену тебе нельзя. Ты с ней судиться станешь! — сказала Улита.

Ююю напряженно улыбнулся. Заметно было, что Улита нравится ему значительно меньше Эссиорха.

— Чего ты его задираешь? — шепнул Улите Эссиорх.

— А потому что! — в сторону, но довольно громко сказала Улита. — В гостях сидит до ночи, а когда ребенок орет — морщится. А ребенок, между прочим, у себя дома! Сидит по месту своей прописки и орет!.. И вообще: не нравится чужой ребенок — не торчи в гостях!

Ююю сделал вид, что не расслышал.

— Опять глухота? — докапывалась Улита. — Воспаление среднего уха? Страшный сон юриста? «Чайиик-пром» судится с «Кофейник-груп», а тебя на дележку не позвали?

Ююю оскалился доброжелательной улыбкой.

— Ага! — сказала бывшая ведьма, скользнув беглым взглядом по его лбу. — Спорим, я угадаю, о чем ты только что подумал? Ты не понимаешь, что Эссиорх нашел в этой толстухе. Но вслух ты этого, разумеется, не скажешь. А ты, кстати, знаешь, что всякая гадость, сказанная про себя, портит цвет лица? Лучше уж выплюнь ее наружу. Чего ей внутри-то гнить?

Ююю пугливо отодвинулся к «Харлею» и принялся его торопливо заводить.

— Сигнализацию забыл! — весело крикнула ему Улита.

Ююю, встрепенувшись, стал снимать секретки.

— Думаешь, защитился? Лучшее средство от таких вот умных — шесть мощных мужиков с грузовиком! — сказала Улита. — Подходят, нежно берут мотоцикл на ручки, грузят на «Газель» и увозят его далеко-далеко лечиться от сигнализации. И я пророчески вижу, что с твоим «Харлеем» это произойдет где-нибудь послезавтра.

Ююю завел мотоцикл и уехал.

— Я тебе позвоню! — крикнул он Эссиорху.

Тот махнул ему рукой.

— Напрасно ты! — сказал он Улите. — Ююю хороший и несчастный. Ему противна его работа, но он не решается ее бросить. И он, между прочим, художник Ему очень удаются лица. Такие, знаешь, на грани любви и ненависти. Вроде бы шарж, но страдающий такой, ищущий. Точно его душа бьется изнутри в клетке, пытаясь сломать прутья.

— Ха! Художник! Я тоже хочу быть несчастной с полными карманами денег! — фыркнула Улита.

Эссиорх протянул руку и вытянул у нее из нагрудного кармана заклеенную пачку крупных купюр.

— Ну ладно! Подколол, противный! Не думала, что она так заметно торчит! — миролюбиво пробурчала бывшая ведьма и переложила пачку в сумочку.

Дафна, давно ожидавшая своей очереди, за рукав потянула Эссиорха в сторону. Мефодий услышал, как она негромко спросила:

— Нашел?

— Это было непросто. Особенно за то время, что ты отвела… — отозвался Эссиорх. Байкеры не слишком умеют шептать. Точнее, они шепчут с учетом грохочущих моторов.

— Те самые?

— Да. Работают тройкой.

— А пропуск в…

— …свободный… Но все равно риск велик!

— Покажешь?

— Конечно. Улита, держи Люля! А вы трое цепляйтесь за меня!

Мефодий шагнул к Эссиорху и загреб рукой грубую кожу его куртки. То же самое проделали Дафна и Варсус. Влажная куртка хранителя потеплела и смягчилась, точно оживая. В следующую секунду дома вокруг и чугунная ограда набережной спили размываться, и сквозь них проступил круглый павильон метро «Новокузнецкая».

Дождавшись, пока изображение полностью затвердеет, Эссиорх сделал осторожный шаг.

— Вот! — сказал он. — Это я называю аккуратной телепортацией! Этим методом можно телепортироваться даже в толпу. Ты успеваешь безопасно сместиться, когда видишь, что тебя угораздило вступить в контур какого-нибудь предмета или человека.

— А почему я раньше не…

— Это способ только для хранителей. Или для групп светлых стражей, если в их составе есть хотя бы один златокрылый… — объяснил Эссиорх.

Мефодий коснулся своих висевших на шнурке крыльев.

— То есть ты воспользовался тем… — начал он с укором.

Хранитель не спорил.

— Давно мечтал испробовать, да все как-то златокрылых не подворачивалось! — признался он.

Вытекавшие из метро люди отнеслись к их появлению с досадой. Их огибали, отталкивали или прокручивали па месте. Закон толпы гласит: как только ты перестал двигаться, ты стал препятствием. Двигайся или умри! А то, что ты возник из ниоткуда, толпу волнует мало, поскольку единственная идея, присущая толпе как целому, — это идея непрерывного движения или, на худой конец, «толпления».

Единственным, кого они слегка озадачили, оказался молодой африканский студент, раздающий листовки на бесплатное посещение солярия. Студент вручил Варсусу листовку и, улыбнувшись очень белыми зубами, спросил, который сейчас час.

— Одиннадцать семьдесят пять! — не задумываясь ответил Варсус.

Глаза у студента недоуменно округлились.

— Одиннадцать семьдесят пять — это двенадцать пятнадцать! — объяснила Дафна.

Она уже привыкла к фокусам Варсуса, и ей даже нравилось высчитывать, сколько, например, будет «без ста двадцати ноль». Оказывается, десять часов вечера!

Оставив озадаченного студента и дальше рекламировать солярии, Эссиорх повел своих спутников за павильон «Новокузнецкой», где толпа уже рассосалась и стояли лишь отдельные кучки общающихся людей.

Здесь хранитель поднес ко рту палец и, кивнув куда-то вперед, спрятался за киоск.

— Там! Только тихо! — прошептал он.

Скользнув за ним следом, Мефодий осторожно высунул голову.

— Ну! Давай-ка на наблюдательность! — предложил Эссиорх. — Только к истинному зрению не прибегай!

Глава четырнадцатая

Артисты больших и малых театров

Мне сказала Тетя Соня,

Что слыхала Тетя Алла,

Что во вторник Тетю Цилю Тетя Ханна уверяла,

Что как будто Дядя Нухим Сам слыхал,

Как на прощанье Энык-Бенык, уезжая,

Всем промолвил:

— До свиданья!

Овсей Дриз

У трамвайных путей, идущих вдоль радиоцентра, была глубокая грязная лужа. Ночью она замерзала, днем таяла и глотала окурки и мелкие монетки, выскакивающие из карманов перепрыгивающих ее прохожих.

Перед лужей на корточках сидел бомж в трусах и хозяйственным мылом стирал свои брюки, то и дело их решительно встряхивая. Капли и мыльная пена летели на людей на трамвайной остановке.

Люди шарахались в разные стороны, отодвигались, ругались.

Метрах в десяти от бомжа на газоне разместился уличный музыкант и, отстукивая ритм ладонью по гитаре без струн, орал самым кошмарным в мире голосом. За каждым, кто проходил мимо, музыкант назойливо бежал со шляпой. Причем особенную назойливость проявлял по отношению к тем, кому он, по всем признакам, не нравился.

Чуть ближе к радиоцентру, там, где непрерывно тек людской ручеек, стояла скромная и милая девушка в очочках и, держа в руках папку, предлагала прохожим под чем — то расписаться. Расписывались много и охотно. Даже очередь порой выстраивалась.

— Место неудачное человек для стирки выбрал! — сказал Мефодий, вновь переключая внимание на бомжа в трусах.

— Напротив, очень удачное! Никак его не обойдешь! — сказал Варсус, соображавший быстрее Буслаева.

— Почему?

— Потому что это комиссионер под личиной!.. И тот с гитарой — комиссионер. А девушка в очочках, кажется, суккуб. Комиссионеры не могут в таких хорошеньких превращаться…

— Ага, — подтвердил Эссиорх. — Суккуб. Собирает подписи, чтобы бомжа и музыканта отсюда убрали и посадили суток так на пятнадцать. А на самом деле там крысиным молоком между строк отречение от эйдоса.

— Это же будет не засчитано! Бумажка фальшивая! — заметила Дафна.

— В том-то и дело, что нет, — вздохнул Эссиорх. — Люди, которые подписывают, все без исключения очень искренно ненавидят. Прямо горят гражданской сознательностью. Истребить этих уродов, стереть с лица Земли! Вот подпись силу и обретает… Сама взгляни, как все гладко идет!

Дафна увидела, как, принимая у бодрого пожилого мужчины ручку, суккуб будто случайно коснулся его. В следующий миг ладонь суккуба на доли секунды скользнула человеку в грудь, пройдя сквозь кожу и ребра. Ощутив что-то неопределенное, но страшное, мужчина тихо охнул. Поочередно схватился за сердце, за желудок, за печень. Сердце тикало. Желудок варил. Печень рапортовала о полном своем довольстве. Но тоска не исчезала. Тогда мужчина с острым подозрением уставился на девушку, но та мило улыбалась, одновременно за локоток разворачивая его к метро. Не понимая, что с ним, пенсионер, часто оглядываясь, потащился к павильону «Новокузнецкой».

А суккуб, улыбаясь, уже спешил к шагавшему по дорожке молодому человеку, протягивая ему папку с ручкой. Молодой человек ответил суккубу столь же любезной улыбкой, охотно взял у него ручку и нарисовал на договоре смайлик. Потом полюбовался смайликом и пририсовал к нему еще ушки и реснички. И снова улыбнулся суккубу, еще милее, чем в прошлый раз. Не оставаясь в долгу, суккуб приготовился ответить ему столь же волшебной улыбкой, но внезапно дернулся всем телом, и рот его пополз вбок и вниз.

Несмотря на дурацкую шапочку, он узнал в молодом человеке Варсуса — одного из лучших бойцов света, известного также как «пастушок». В ужасе подпрыгнув, суккуб попытался улетучиться, но жабой обрушился на асфальт. Опять подпрыгнул — и опять обрушился… Варсус укоризненно поцокал языком и показал суккубу договор, внизу которого, чуть ниже смайлика, была изображена небольшая руна.

— Больше не скачи! Сам знаешь: пока эта руна здесь, ты не отдалишься от меня больше чем на два шага! — сказал он.

Тем временем Эссиорх и Мефодий подтащили к ним комиссионеров. Комиссионер Эссиорха был несколько помят, поскольку хранитель приложил-таки его кулаком, а комиссионер Буслаева попискивал и ругался, размахивая мокрыми брюками.

— За ушко! За ушко меня возьми! Так ты меня задушишь! — хрипел он.

Мефодий не поддавался, зная, что уши у комиссионеров легко отрываются. Тот же фокус, что у ящерицы с хвостом. Останешься с ухом в руке и потом развлекай себя тем, что лепи из него оживающих гадиков.

— Люди! Спасите! Есть у вас хоть капля человечности? — голосил суккуб, работая на публику.

Тело у него изгибалось очень художественно, с глубоким драматизмом. Мефодий, как ни привычен был к театральным проделкам сук кубов, и то едва не кинулся вырывать девушку из рук Варсуса, но случайно заметил, что локоть у бедняжки в порыве актерства выгнулся в противоположном направлении. В следующую секунду Варсус аккуратно вставил в разинутый рот красавицы снятую с головы шапочку:

— И не вздумай выплевывать! Я обижусь! Ты понял?

Суккуб закивал с шапочкой во рту.

— Это правильно! — одобрил Варсус. — Еще бы один писк — и из страдающего ты сделался бы пострадавшим!

Комиссионеры, в отличие от суккуба, голосить не пытались, а, шушукаясь, поглядывали на Мефа и на золотые крылья у него на шее.

— Здравствуйте, Мефодий Игоревич! — залебезил «бомж». — С повышеньицем вас!.. А мыто вас еще вот такусенького помним! Сидит себе на Большой Дмитровке, эйдосы принимает, договорчики продлевает! Малюсенький такой, прямо кнопочка, под штанишки телефонный справочник подложен! А такой весь решительный-решительный! Прямо ни-ни! Я тогда уже знал, что вы далеко пойдете! Вот ему вот, Гнусию, говорю: «А наш-то Мефочка далеко, далеко пойдет!»

«Певец» закивал, соглашаясь с ним:

— А Арей-то, Арей! Как без него плохо! И без Улиточки! И без Наточки с Чемоданчиком! Какое время-то было золотое! Золотое время! Хоть и били вы нас — но как били! Своей ручкой! — добавил «певец» и, расчувствовавшись, захныкал. Искренно так зарыдал, со слезами.

Мефодий тоже было расчувствовался, но случайно заметил, как, стекая по одежде, пластилиновая слеза втягивается в ногу и шариком катится вверх, напрямую поступая к глазам.

— Вот и хорошо, что помните! — похвалил он. — А теперь слушайте: бугор будет говорить! И он показал пальцем на Эссиорха, который оказался совсем не готов к такому комплименту.

— Ну зачем же так официально называть мою полную должность? — произнес он недовольно. — Каждой тройке комиссионеров, работающих в составе единой группы, по новому закону выдается свободный пропуск в Тартар! Канцелярия мрака теперь желает получать эйдосы сразу, минуя национальные отделы. Глобализация, елки-палки! Так вот: нам нужен этот пропуск!

Комиссионеры соображают быстро, да и суккубы не тормозят. Вопрос «зачем» у них даже не возник. На личиках появилось даже некоторое облегчение, потому что ясно стало, что их не убьют.

— А эйдосы? — деловито спросил «певец».

— Эйдосы остаются у нас. Мы вернем их хозяевам, по многие, боюсь, с таким подходом к жизни опять их потеряют! — Эссиорх ловко извлек из выдолбленного грифа гитары «певца» спрятанный пузырек из-под валерьянки. Другой пузырек обнаружился у «бомжа» в каблуке, суккуб же хранил эйдосы в пустотелой заколке. С ней пришлось проявить большую осторожность. Заколка кусалась, щелкая как бешеная. Зубцы ее были пропитаны ядом.

Оставленный без эйдосов суккуб как-то сразу утратил силы и из красивой девушки превратился в обвисшего старичка с мешками под глазами, железными зубами и кабаньей щетиной. Группа из трех физкультурно настроенных прохожих, собравшаяся наконец на помощь хорошенькой девушке, при виде такого преображения немедленно сдулась и неорганизованно отступила к метро.

— Пропуск забыли отдать! — ласково напомнил Варсус.

— Если Лигул узнает, нас прикончат! — пискнул «певец».

Варсус достал дудочку и сквозь отверстие в ней посмотрел на солнце.

— Странная штука! — сказал он. — Когда так вот глядишь, солнце кажется тусклым. У меня такое чувство, что моя дудочка просто пьет свет. В диких количествах! А потом подносишь ее к губам и…

— Не надо никуда ее подносить! — торопливо крикнул «певец». — Лигул может и не узнать! Ведь никто ему не скажет?

— Конечно нет! И о том, что вы хомячили эйдосы, тоже! — заверил его Эссиорх и, решительным движением пригнув к себе «певца», без всякой брезгливости извлек из его пластилинового носа приклеенный там эйдос.

— Ну как так можно? — спросил он с укором. — Вещь ценой во вселенную засовывается в грязный нос, где хранится без всякого ухода в жутких антисанитарных условиях!.. А теперь пропуск!

«Певец» с тоской посмотрел на своих спутников и положил на ладонь хранителю треть глиняной пла-стинки. Остальные двое последовали его примеру. Собравшись па ладони у Эссиорха, пластинка стала единым целым. На ней была изображена река с ладьей и унылая цепочка душ, бредущая к ней. От незатейливой картинки веяло такой тоской, что Дафна, взглянувшая на пластинку через плечо Эссиорха, сразу отвернулась.

— Ну вот! — решительно сказал суккуб. — Мы подчинились грубой силе! А теперь, милостивый государь, отпустите меня!

Варсус разжал руку, которой придерживал его за ворот. Суккуб с необычайным достоинством отряхнулся и, с каждым шагом обретая величие, направился к метро. Он шел-шел и должен был, по идее, уже скрыться из виду, но таинственным образом оставался на месте.

Эссиорх и Варсус чего-то терпеливо ждали. Наконец суккуб обернулся и с укором произнес:

— Ты кое-что забыл. Стереть удерживающую руну!

— Вы тоже кое-что забыли! — мягко возразил Варсус. — Пропуск в Тартар у нас — да. Но вообще-то нам нужен и пропуск па возвращение! Мелкая такая деталь!

Суккуб хлопнул себя по лбу.

— Как! На возвращение тоже! Вот я осел! А вы почему мне не сказали? — закричал он на комиссионеров.

Те пришли в ужас и стали без всякой милости колотить себя по лицам и щипать за щеки.

— Ой! Забыли! Ой! Забыли! — голосили они.

Страдания прекратились не раньше, чем Варсус поднес к губам свою дудочку. Тогда на ладонь Эссиорху лег еще один глиняный диск, тоже раздробленный на три части и собравшийся вместе. Он был таким же круглым и стыковался с первым диском в центре. На этом диске тоже была ладья, но теперь она зеркально плыла в противоположном направлении. И уже никакой очереди. Цепочка душ на берегу отсутствовала.

Ага, — пробормотал Эссиорх. — Срабатывает через полный поворот верхнего диска. Диск с душами — в Тартар. Без душ — обратно.

Он придирчиво оглядел диск и, подтверждая, что все в порядке, кивнул Варсусу. Тот стер удерживающую руну, и суккуб мгновенно улизнул, превратившись из старичка в афганскую борзую с оборванным поводком. Оба комиссионера, пшикнув, растворились даже чуть раньше. Спустя мгновение рядом с трамвайными путями валялись лишь оброненные брюки со следами хозяйственного мыла.

— Штанишки забыли! — крикнул Варсус в пустоту, однако за брюками, как и следовало ожидать, никто не вернулся.

Эссиорх передал пропуск Дафне. Та взяла его с бережным испугом и спрятала.

— Не бойся потерять его или разбить, — сказал хранитель. — Его можно только отдать. Однако сложность в том, что он всегда на троих! Если кто-то из вас погибнет в Тартаре, вам все равно придется искать третьего.

— Ты сегодня добрый! — сказал Мефодий. — А как насчет кота? Он входит в общий счет?

— Нет. Только люди или стражи. Иначе каждый лишний микроб обрушивал бы всю математику.

— Но-но! Попрошу без намеков! — обиделась за кота Дафна.

Они дошли до метро и здесь остановились, собираясь прощаться. Случайно Мефодий посмотрел за спину Дафне и застыл. Скамейка перед «Новокузнецкой» — вполне себе благонадежная с виду, с белыми следами голубиного помета и остатками газетки, прилипшими к высохшей краске — внезапно пришла в движение и начала как-то бочком, почти застенчиво подбираться к ним.

Все это продолжалось не больше двух секунд. Потом скамейка выгнулась и, теряя форму, взвилась в воздух. В воздухе она стремительно увеличилась и, окончательно перестав притворяться скамейкой, стала громадной, с вагон, многоножкой.

Буслаев еще успевал отскочить, но Дафна и Варсус, стоявшие к многоножке спиной, уже не успевали. И Мефодий остался с ними. В следующий миг многоножка врезалась в то место, где они стояли.

Эссиорх, в последний миг начавший оборачиваться, был сбит с ног боковой частью головы чудовища и отброшен в сторону. Скатываясь по вздыбленной земле и пытаясь вскочить на ноги, он увидел, как многоножка, извиваясь и раздирая асфальт, стремительно уходит в Подземье. Где-то близко гнило лопнула труба горячего отопления, и пар окончательно скрыл многоножку от Эссиорха.

Потирая ушибленное плечо, хранитель растерянно смотрел вниз. Клочья вырывающегося из тоннеля пара оседали на его куртке, превращаясь в капли поды. Эссиорх не знал, что ему делать. Преследовать многоножку бесполезно. Атаковать ее сильной магией — опасно для тех, кто внутри.

Одно ему было ясно: многоножка уже в Верхнем Подземье и вспарывает слежавшуюся глину со скоростью экспресса. Впереди Среднее Подземье — царство Нежити, а затем и Нижнее Подземье. Это уже почти Тартар. Как бы там ни было, а Мефодий, Дафна и Варсус окажутся там без пропуска.

Кто-то, шипя, плюхнулся Эссиорху па плечо и повис на его кожаной куртке. Хранитель повернул голову. Депресняк. Спина выгнута. Глаза пылают. Погладить его Эссиорх не решился. Биовампир есть биовампир. Будешь потом рыдать и растирать по лицу слезы.

— Ну что с тобой делать? Пошли со мной! — вздохнул Эссиорх и направился к Улите, которая ожидала его у мотоцикла, прыгая на холоде вместе с Люлем.

— А это чего за рыба-прилипала? — Улита ткнула пальцем в Депресняка, который подскакивал у Эссиорха на плече как наездник.

Эссиорх рассказал Улите, что случилось. Бывшая ведьма нахмурилась.

— Они погибли? — спросила она.

Эссиорх, помедлив, покачал головой:

— Нег. Я бы почувствовал.

Ведьма перестала хмуриться и вручила ему Люля:

— Тогда на! Держи свое создание!

— Почему я?

— Он весь в тебя! То хнычет, то не спит! А кто на кого похож — тот того и держит! Почему-то он не унаследовал прекрасный мирный характер мамочки!

— Улита!

— Что «Улита»? Чего я буду раньше времени в обморок падать? А если об асфальт ушибусь? Куда ползет многоножка? В Тартар?..

— В Тартар, — согласился Эссиорх.

— А им куда надо было? В Эдем? Все, папочка, не нагнетай панику!

— Улита! — повторил Эссиорх еще укоризненнее. Осветление Улиты происходило как-то совсем медленно. От грубости она никак не могла избавиться.

— Все, папочка! Поехали домой! Мы замерзли! потребовала Улита.

Эссиорх послушно повесил кенгуру с Люлем на грудь, локтем стряхнул Депресняка в мотоциклетную сумку, кое-как застегнул ее и поехал.

Маленький Люль был рабом расписания. И, как раб расписания, он делал его рабами и бедных папу с мамой. Расписание же у него было самое однообразное: поспал — поел — погулял — немного потаращился — задумался — поменял подгузник — опять поел и поспал. Кроме того, в расписание Люля входил ежевечерний плач. Всякий раз перед сном он минут сорок орал, от крика становясь багровым.

— Матвеем! — говорила Улита.

— Что «Матвеем»?

— Ну становится багровым. То есть Матвеем! Понял? — спрашивала Улита.

Эссиорху было не до наблюдения за словами.

— Может, у него живот болит? Воздуха наглотался? — спрашивал он.

— Ага! Щас! А то я этого хитреца не знаю! Это он себя огорчает, чтобы ночью лучше спать! Я сама такая. Вечером не огорчишься — ночью сладко не поспишь! — заявляла Улита.

— Погоди! Ты же сказала, что он в меня?!

— Да, в тебя! — быстро поправлялась ведьма. — Ты вот тоже недавно вопил, когда мы немного порисовали маслом на твоей картине!..

— Вы оттиснули на картине руки и ноги! Я рисовал ее неделю!

— Ну да! Ножку твоего любимого ребенка и ручку твоей любимой жены! Разве это не умилительно? Все- все-все, на глупые вопросы больше не отвечаю!

В тот вечер все пошло по обычному сценарию.

Люль принялся рыдать, а Улита бегать по комнате, зажимать уши и заявлять, что она сейчас упадет в обморок и устроит соседям снизу сотрясение потолка. Эссиорх успокаивал сына, тряс его, прижимал к груди, а когда и у него терпение иссякло, положил Люля на диван и выскочил на балкон. Стекла дрожали. В доме напротив зажигались и гасли окна. Сигнализации у машин выли. Да, умеет малыш плакать! Ничего не скажешь! Наверняка по материнской линии у него где-нибудь затесалась сирена.

Эссиорх сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и собрался вернуться в комнату, как вдруг обнаружил, что Люль затих и больше не плачет. Не веря своим ушам, хранитель прилип носом к стеклу. На кровати он увидел Люля, прижимавшего к груди какую-то мягкую игрушку и беззубыми челюстями отгрызавшего у игрушки уши.

Опасаясь, как бы ребенок не наглотался ваты, Эссиорх прокрался к дивану — и застыл. Бедной мягкой игрушкой, которой отгрызали уши, оказался Депресняк. Зажатый в железных объятиях Люля, котик даже слегка хрипел, но ребенка не царапал, хотя тот вцепился в него так, словно хотел сделать ему массаж внутренностей. И коленями толкал, и шею стискивал, и загребал на боку кожу, сколько помещалось в горсть. Но, кажется, котику даже нравилась такая бесцеремонность. После пятой безуспешной попытки оторвать Депресняку голову или хотя бы лапу Люль приткнул кота себе под щеку и задремал на нем как на подушке.

Нацепив толстые перчатки, Эссиорх попытался осторожно вытянуть котика из-под малыша, но Депресняк провел сверху вниз лапой, распоров перчатку точно бритвенными лезвиями. Хранитель убрал руку. Когти тотчас спрятались, и кошачья лапа вновь стала мягкой, с кожаными подушечками.

Из кухни примчалась Улита, посмотрела на Депресняка, на сына и хмыкнула. Под щекой у Люля, стиснутый пухлой детской ручкой, которая и во сне, не разжимаясь, держала его за основание крыла, котик ухитрялся выглядеть абсолютно счастливым.

— Эти двое нашли друг друга! И наш малыш наконец-таки сумел огорчить себя перед сном! — сказала нывшая ведьма.

— Все равно не понимаю, почему он его не поцарапал. Хотя, конечно, Депресняк райский котик. Видит, что перед ним ребенок, — умилился Эссиорх.

— Хех! Райский! А почему он мне тогда в коридоре новые сапоги разодрал? — спросила Улита.

— Ты же их в сейф спрятала?

— А он их вместе с сейфом разодрал.

— А ты как хотела? Он же все-таки и адский котик. Метит он тоже по-адски! — сказал хранитель.

Глава пятнадцатая

Модель Маша

У каждого человека в жизни можно выделить одну какую-то приоритетную цель. Причем сам человек нередко обманывается, считая, что у него одна цель, а на самом деле она совсем иная. Так человек может утверждать, что главное для него — стать художником, хотя на самом деле главное для него — прославиться. Или считать, что любит жену (мужа), а на самом деле любить те физические ощущения и бытовые удобства, которые от них получает.

Эссиорх

В Новосибирске было градусов па десять холоднее, чем в Москве. Ирка ощутила это еще в самолете, когда увидела, как все деловито упаковываются в дополнительные свитера, а какая-то бабулька даже наматывает внуку на лицо шарф, оставляя лишь дырочку для носа.

Огнедых тоже чувствовал холод и недовольно ворочался. Ирка торопливо повернула колесико, усилив пламя. Наконец всех пассажиров посадили в автобус и доставили в аэропорт. В пестрой толпе встречающих Ирке попалась на глаза не по погоде загорелая девушка в белой шубке. Девушка держала в руках куцый листик, на котором красным маркером было выведено:

«Ирина Багрова + 1»

«Бывают же в жизни совпадения! С нами летела почти полная моя тезка… Вот только меня взамуж пока никто не позвал», — подумала Ирка, искоса поглядывая на Матвея, чтобы определить, заметил ли он этот лист.

Багров отправился получать багаж. Ледяное копье и щит, упакованные в картон и пленку, напоминали карниз для штор и большое восточное блюдо. Пока он возился с копьем и щитом, Ирка продолжала разглядывать девушку в шубке. Девушка стояла на прежнем месте, проявляя заметное нетерпение. К ней никто не подходил, хотя пассажиры в основном уже рассосались. Оставалась только бабулька, торгующаяся с таксистом, но она на Ирину Багрову явно не тянула.

Ирка призадумалась. Она во второй раз посмотрела на лист и поняла, что это даже не красный маркер, а помада. Решившись, Ирка подошла к белой шубке и робко поинтересовалась, кого она ждет.

— А вы кто? — нервно спросила шубка.

— Э-э… Ну, я Ирина!

Белая шубка оглянулась, проверяя, не стоит ли кто-нибудь за ее спиной.

— Ирина от Вали? — зашептала она, таинственно округляя глаза.

— От кого, от кого? — не поняла Ирка.

— Ну от Вали! От Ва-ли! — мучительно жестикулируя, повторила девушка.

Ирка виновато покачала головой и начала медленно пятиться. Девушка догнала ее:

— Ну от валькирий… Валя! Валькирии! Конспирация! Разве не попятно? Меня просили сопровождать вас в поисках сами знаете кого!

Ирка стала напряженно припоминать, нет ли у валькирий кого-нибудь в Новосибирске, и откуда-то всплыло имя «Маша».

— Маша? — спросила она. — Вы… ты модель Маша?

Девушка радостно закивала, и Ирка, глядя на ее белую шубку с желтыми звездными пуговицами, постепенно вспомнила всю историю. Будь эта история романом, ее озаглавили бы «роман о том, чем человек мог бы стать, но не стал».

Маше суждено было пополнить ряды валькирий. Она родилась сильной, ловкой, бесстрашной, благородной. Медное копье должно было достаться ей, а не Холе. Но в интересы мрака это, разумеется, не входило.

И вот буквально за месяц до гибели предыдущей валькирии медного копья фотографию Маши опубликовали на обложке самого известного в стране глянцевого журнала. Произошло это стараниями хитрого суккуба, сработавшего по указке Лигула. Маша решила, что все, пробилась. Победа! Впереди известность, миллионные контракты, выгодный брак с миллиардером, самолеты и яхты… И Машу закружило. В одну безумную неделю она отчислилась с педагогического, купила себе безумной же дороговизны босоножки, порвала с прежними нищими друзьями, не отвечала на звонки молодого человека.

И когда однажды вечером в дверь к ней позвонила озабоченная немолодая женщина, держащая в руке копье, щит и шлем, Маша не открыла ей, а наговорила через дверную цепочку такого бреда, что Фулона (а это была она) грустно покачала головой и ушла. В тот же вечер офисная московская девушка Ксюша, занимавшаяся продвижением банковских услуг, стала валькирией Холой.

А Маша… Маша так навеки и осталась Машей. Сидела у компьютера и ждала новых контрактов. Первое время ей что-то смутно обещали, а потом и обещать перестали. На ее письма никто не отвечал. В офисах рекламных фирм ей либо делали предложения, от которых Маше (все же валькирии в душе!) хотелось украсть автомат и всех перестрелять, либо, в более мягком варианте, просили перезвонить в четверг, но, когда Маша звонила в четверг, оказывалось, что по странному стечению обстоятельств нужный ей человек в среду ушел в отпуск. В журнал с ее фотографией давно уже заворачивали селедку. Лишь изредка он попадался Маше где-нибудь в привокзальной парикмахерской. Но и там ее не узнавали: девушки с обложек мало похожи на себя в реальной жизни.

Плохо, очень плохо все было у Маши! Даже дорогие босоножки изгадил соседский кот, и, отмытые в одеколоне «Тройка», они стали так благоухать, что все местные пьянчужки принюхивались, когда Маша проходила мимо.

Наконец в какой-то день, очнувшись, Маша связалась с той московской женщиной, Фулоной, но копье уже было занято. Все же Фулона перенеслась к ней, и всю ночь Маша прорыдала у нее на плече, повторяя: «Почему? Ну почему так?»

— Если хочешь понять человека, пойми его идеал. Все остальные движения души человека, его убеждения, воззрения, поступки будут направлены к реализации этого идеала, — сказала Фулона.

И? — не поняла Маша.

— И — суккуб подменил твой идеал. Помнишь, та только что рассказывала, как часто плакала ночами? Мечтала, что совершишь жертвенный поступок и погибнешь на глазах у сотен людей, которые это увидят?

— Да.

— И свет это услышал. И мрак наверняка тоже. Такие вещи все кому надо слышат. Ведь эти слезы были, по сути, молитвой. Свет откликнулся на нее тем, что ты должна была стать валькирией. А мрак руками суккуба все аккуратненько подкорректировал и предложил тебе эти же самые сотни глаз, да еще без необходимости умирать…

— Журнал? — спросила Маша. Как же она теперь его ненавидела!

Утром Фулона вернулась в Москву, а Маша стала помощницей валькирий. Статус непонятный и размытый. Но больше Фулона ничего не смогла для нее сделать.

Все это Ирка вспомнила быстрее, чем средний заика досчитал бы до двух. Мысль всегда быстрее слов. Подошел Матвей и деловито посмотрел на бумажку.

— А про меня тут где? — ревниво спросил он.

Модель Маша ткнула пальцем в «+1».

— Емко! Ничего не скажешь! — одобрил Багров.

Машинка у модели Маши была маленькая, но тоже праворульная, как у Багрова. Ирке это понравилось. Правда, копье и щит пришлось привязывать к верхнему багажнику, поскольку в салон они не помещались. Задние сиденья были завалены картонными коробками. Причем коробки не только лежали вдоль, но и громоздились пирамидой.

— Простите! Убраться не успела! — смутилась Маша.

— А можно на коробку сесть? — спросил Багров.

— Тебе все можно, — разрешила Маша. — Только будет слишком мягко: в коробке торты.

— А зачем тебе столько?

— Я менеджер по кондитерским презентациям.

— Это как?

— Да так. Захочет какая-нибудь фирма перед Ношам годом порадовать своих сотрудников не только вкусной, но необычной и полезной едой — приезжаю я со своими тортиками.

— Представляю, как это выглядит! Все толстые тетки, пожирая тортики, со злобой смотрят, какая ты красивая и стройная! — весело сказал Матвей.

Модель Маша впервые посмотрела на Багрова с интересом. Кажется, из +1 он постепенно превращался в +2 или в +3. Ирка, напротив, уставилась на Матвея гак, что из плюса он сразу ушел в глубокий минус.

— Не совсем! — проворковала Маша. — Наши тортики низкокалорийны. Об этом тоже заботится наша фирма! Ну, поехали! А то холодно!

Хитрая Ирка села вперед. Багров попытался сдвинуть пирамиду тортов, и она начала опасно крениться.

— Не-е-е-ет! — крикнул Матвей, но было уже поздно.

Верхняя коробка раскрылась у него на коленях, выплюнув полтора десятка маленьких круглых пирожных. Прыгая по куртке Багрова, они оставляли на ней кремовые следы, кокосовую стружку и маленькие фруктики.

— Знакомься! Это «Марципановое счастье»! Райское наслаждение и непрерывная забота о здоровье! — радостным голосом сообщила Маша.

Чувствовалось, что торгов у нее много, и их вполне можно списать на какую-то утруску, усушку или потерю товарного вида в результате превратностей транспортировки.

— Что-о?! — взвыл Матвей.

— Чего кричать-то? Теперь ты всем сможешь говорить, что в твоей жизни было марципановое счастье! — утешила Ирка и, взяв с колен Багрова уцелевшее пирожное, откусила от него половину.

Они вырулили со стоянки. Матвей мрачно подпирал плечом уцелевшие тортики, теперь поневоле стоявшие не пирамидой, а колонной, потому что иначе Багров бы не поместился.

— Может, мне в багажнике поехать? — спросил он недовольно.

— Не получится! Здесь багажник для двух хомяков и одной бешеной блохи! — как-то рассеянно отозвалась Маша.

Внезапно она остановила машину и открыла водительскую дверь, чтобы посмотреть назад.

— Странно! — сказала она. — Я готова поклясться, что только что тут стоял человек в черном и смотрел на нас.

— Да нет тут никакого человека! — возразила Ирка, прикинув, что деться он никуда не мог. Парковка была абсолютно пустой.

— Вот и я о том же! — согласилась Маша.

Вскоре они уже ехали по Новосибирску.

— Красивый у нас город! Академический! Пробки как в Москве! А зоопарк какой! Говорят, даже лучше московского! — с гордостью говорила Маша.

Ирка кивала, соглашаясь. Город и правда был красивый. Грязь отсутствовала. Где нужно — лежал снег, где не нужно — его не лежало.

— Ко мне домой заезжать не будем? — спросила Маша.

— Знаешь, наверное, нет, — ответила Ирка виновато.

Модель Маша неожиданно обрадовалась:

— Вот и хорошо! А то у меня дома сестрица с мужем ругается. До драки дело доходит. Она хватает его чемодан и выбрасывает на лестницу. Потом он выбрасывает в окно что-нибудь из ее вещей. Потом они бегут за вещами, мирятся и три недели живут душа в душу. Ходят под ручку, вместе готовят салатики…

— Правильно! — одобрил Багров. — Удачный брак — это брак, в котором люди дают друг другу все то, что они в действительности хотят получить, и при этом остаются вместе!

Маша задумчиво взглянула на него в зеркальце. Кажется, Багров в ее глазах сплюсовался на еще одну единичку.

— И куда мы теперь? — спросила она. — Куда мне вас везти?

Матвей пожал плечами.

— Куда колеса везут, — ответил он. — Тортики есть. С голоду не умрем.

— А точнее? — озабоченно спросила Маша.

Мимо проползла остановка. Девушка в купальнике, изображенная на рекламе, мерзла и дрожала. Скорее всего, это был суккуб, находящийся при исполнении.

— Можно и точнее. Мы выезжаем на дальнее-дальнее шоссе и едем в грустную-грустную бесконечность! — сказала Ирка.

— В Новосибирске нет дальнего-дальнего шоссе. Есть вполне конкретные дороги и магистрали! — строго сказала Маша. Чем сильнее плюсовался у нее Багров, тем строже становилась она к Ирке.

— Ну тогда поехали туда вот! — Ирка ткнула пальцем вперед и чуть наискось.

Модель Маша посмотрела прямо по курсу указующего перста.

— Что? Прямо в стену дома? — любезно уточнила она.

Этому мягкая натура Ирки воспротивилась:

— Нет. Дом можно как-нибудь вежливо объехать.

— А можно я его просто объеду? Не вежливо, а просто возьму и объеду?! — с гневом спросила Маша.

— Можно! — разрешила Ирка, прикинув, что, если так пойдет, очень скоро их с Матвеем высадят из машины.

Маша поехала по длинной улице мимо бетонного забора. Изредка островками попадались магазины с парковками и огороженные автостоянки. Постепенно настроение у Маши улучшилось. Видно, она сказала себе, что работа подождет, а ехать можно куда угодно — лишь бы в хорошей компании.

Прошел час, потом еще час, а они все мчались непонятно куда. Вдоль шоссе тянулся уже не город, а какие-то размытые окраины. Редкие кучки домов. Изредка промзоны. Снова кучки домов. Разговор не клеился. Обмотанное картоном и скотчем ледяное копье, принизанное к верхнему багажнику, было видно Ирке из салона. Она смотрела на него и лениво думала, что вот интересно, привязали его наконечником вперед или назад? И что если вперед, то они теперь вроде рыцаря. Если бы на них неслась другая машина с таким же привязанным копьем, можно было бы устроить турнир.

От нечего делать Ирка и Матвей разглядывали трейлеры, которые им поминутно приходилось обгонять. Трейлеры делились на «шмитцы» и «тиры». Чем они еще отличались, было непонятно, но у одних на бампере было написано «шмитц», а у других «тир».

— Шмитц! — пыталась угадать Ирка, когда они нагоняли очередной трейлер.

— Нет, «тир»! — спорил Багров.

— Еще бывает «кегель»! — заявила Маша.

— Какой-такой «кегель»? И чем он лучше «шмитца» и «тира»? — ревниво спросил Багров. Маша не была уверена, что «кегель» лучше.

— Я просто знаю, что бывает! — сказала она.

Впереди ехал трактор и буксировал прицеп с металлическим ломом. Маша обогнала его. Потом, минут через сорок, обогнала снова. Но прошло еще полчаса, и опять трактор с ломом оказался впереди. Причем это совершенно точно был тот же самый трактор. Ирка видела это по торчавшему из лома велосипедному колесу и разноцветным полоскам на кузове. — Слушайте, он опять впереди! — крикнула она. — Ну почему так? Он тащится, но все равно впереди!

— Нам не хватает постоянства! — миролюбиво сказала Маша. — Мы останавливаемся, на бензоколонку там или в магазин, а он шпарит себе и шпарит!

Ирка красноречиво посмотрела на Багрова.

— Только, пожалуйста, без намеков! Если Буслаев тренировался каждый день, это не означает, что я безвольный. Просто я чуть-чуть менее постоянный! — возразил Матвей.

На глаза ему попался рекламный щит с текстом: «Лишили прав? ДТП? Убытки? Звоните — поможем!»

Багров улыбнулся и что-то прошептал. Маленькая машинка пронеслась дальше, а щит теперь сообщал: «Лишили эйдоса? Забрали в Тартар? Не продлили аренду? Звоните — поможем!»

Багров смотрел в окно и постепенно подъедал пирожные «Марципановое счастье». Внезапно на глаза ему попалась гора деревянных поддонов. Возле этой горы стоял громадный человек в ощипанной кроличьей шапке и без спешки, очень размеренно крошил поддоны здоровенной секирой.

Матвей схватил Машу за плечо:

— Погоди! Тормозни-ка!

Зачем?

— Просто остановись, и все. Кажется, нам больше не надо на очень дальнее шоссе! — сказал он.

— Почему?

— Потому што здесь сыночек нашего Мефодия Буслаева! — пояснил Матвей.

Маша ничего не поняла, но машину остановила. Ирка стала выскакивать из машины, чтобы бежать к малютке Зиге, но Багров ее отговорил:

— Не надо. Мы же не знаем, что мама Прасковья ему приказала. Может, он сейчас сорвется и убежит? Ему-то с его ножищами по глубокому снегу легко прыгать. Лучше посмотрим, куда он пойдет.

Зигя крушил поддоны еще минут десять, не замечая, что к стеклу маленькой машинки прилипли три лица.

— Нам невероятно повезло! — сказала Ирка.

— Типы! Рано радуешься! — остудил ее Багров.

Наконец Зигя закончил с поддонами. Отобрал длинные сухие доски, обкрутил их проволокой и, перекинув через плечо, куда-то понес. Как Матвей и опасался, прямо по снегу. Делать нечего. Ирке и Багрову пришлось выбираться из автомобиля и отвязывать от багажника копье и щит будущей валькирии ледяного копья.

— Может, ты в машине останешься? Чего бегать-то? — спросила Ирка у Маши.

— Нет! Я с вами! — упрямо сказала модель Маша.

Больше часа они, увязая в снегу, издали следовали за Зигей. Зигя не оборачивался и забирал все правее, направляясь к дальнему холму. Вынужденная полубежать-полуидти по глубокому снегу, Ирка раскраснелась. Матвей расстегнул на куртке молнию, что же касается Маши, вообще непривычной к таким нагрузкам, то она двигалась почти на автопилоте и раза три уже укладывалась на снег.

— Ты как зайчик в своей белой шубке! Совсем сливаешься! — сказал ей Матвей.

Модель Маша оторвала от снега мокрое лицо и посмотрела на него пустым от усталости взглядом.

— Интересно, у зайчика колготки тоже по пояс мокрые? — спросила она с таким раздражением, что Матвей уклонился от дальнейших обсуждений, но пол-очка у Ирки все равно потерял. Даже целое очко. Одно за зайчика и еще одно — за белую шубку.

Огнедых в лампе недовольно заворочался. Ирка опять попыталась подкрутить колесико, но вместо того, чтобы вырасти, огонек внезапно зачадил, выцвел и исчез, превратившись в струйку черного дыма.

Керосин закончился! Матвей, у тебя керосин есть? — всполошилась Ирка. Двенадцать разных видов! — заверил ее Багров. — Тебе какой?

Огнедых открыл глаза и, приподняв узкую, как у ящерки, головку, озирался, ища, куда подевался огонь.

— Но я же тебе сказала! Возьми керосин!

— Может, ты сказала это про себя? — огрызнулся Матвей.

— Послушай, но ты должен был сам подумать! Ты же у нас главный по быту! — возмутилась Ирка.

— А ты у нас по чему главная? По буковкам в компьютере?

Маша, увязая в снегу, подошла к ним, вытерла со лба пот и деловито спросила:

— Чемоданы-то где?

— Какие чемоданы? — не поняла Ирка.

— Ну которые на лестницу швырять… Вы как моя сестра и ее муж! Они тоже всегда так начинают. Вежливо-вежливо. «Позвольте — не позволю. Простите — не прощу!»

Ирка замолчала, подумав, что Маша права. Огнедых перестал искать огонь, заработал крылышками, взвился — и что-то вдруг с безумной скоростью пронеслось мимо уха Ирки. Ирка больше не видела Огнедыха, лишь ощущала безумный жар. На белой шубке Маши, которую Огнедых задел крылом, возникла черная выжженная полоса.

— Ложись! — крикнул Матвей, падая лицом в снег.

Ирка и Маша последовали его примеру. Несколько секунд спустя Ирка, осмелев, подняла голову. Одиноко стоящая сосна пылала как свечка, охваченная пламенем от корней и до вершины. Огнедых, прильнув к стволу, сидел в огне и грелся.

— Забери зверушку! — потребовала Ирка у Матвея.

— На обратном пути. Все равно керосина нет.

— Не хочешь? Тогда я сама! — пригрозила Ирка, делая шаг к сосне. Та пылала так, что в двух метрах от нее можно было свариться заживо.

Дева Надежды остановилась:

— Он, кажется, спит. Не хочу будить. Хорошо, на обратном, так на обратном! Но помни, что ты обещал!

Маша засмеялась.

— Коляска! — сказала она.

— Что «коляска»?

— Когда у девушки все не так и она всем недовольна, значит, на самом деле ей нужна коляска! — заявила она.

Ирка вздрогнула. У нее ассоциация со словом «коляска» была своя.

— Нет, — крикнула она с испугом. — Коляска мне точно не нужна! Ребенок еще, может быть, но не коляска. Все равно Матвей…

— …всегда и кругом будет виноват! — весело сказала Маша. Она как-то незаметно приняла сторону Багрова, и тому это очень нравилось.

— Нет, — сказала Ирка. — Я ворчу на него не всерьез. Мне просто это нравится. Я шучу, понимаешь? Все, идем!.. А Матвей все равно заберет потом Огнедыха, потому что это он не взял керосин!

Пока они спорили, Зигя исчез, но остались следы, ведущие на холм.

Ирка, Матвей и Маша тоже заспешили к холму. Холм приближался медленно, точно дразнил их. С одной стороны он был пологий, а с другой резко обрывался. На вершине холма Ирка увидела маленькую покосившуюся избушку. Она настолько вросла в землю и покрылась снегом, что разглядеть ее можно было только вблизи. Из трубы валил дым. Рядом с дверью валялись поддоны с привязанной к ним секирой Зиги.

Глава шестнадцатая

Расщелина духов

Человек устроен чудовищно просто. Как он ведет себя в чем-то одном, так он ведет себя и во всем остальном. Внимательно слушай, что люди говорят о других и как объясняют их поступки. Они обычно приписывают другим свои собственные чувства и желания — тайные и явные. О ком бы человек ни говорил, он говорит всегда только о себе.

Памятка молодым комиссионерам

Арей навеки запечатлел в памяти миг, когда меч, описав дугу; прикоснулся к его шее перед тем, как сбрить с него голову. И лицо Мефодия тоже запечатлел — изумленное, недоверчивое, с залегшей меж бровей складкой. Лицо бойца, который уверен, что его удар будет отражен.

Ему еще, помнится, показалось, что клинок не металлический, а похож на тугую струю воды. Хотя, возможно, это было ощущение собственной крови, хлынувшей из разрубленной артерии. На несколько кратких мгновений Арей увидел кувыркающийся мир, когда его голова, скользнув по лезвию меча, падала, опережая еще стоящее тело. А вот секунды, когда он умер, Арей не запомнил. Потому что он не умер. Потому что смерти нет.

Место, где оказался Арей, было похоже на внутреннюю, спокойную часть смерча. Верхняя часть воронки, постепенно расширяясь и светлея, уходила наверх. Там смерч слабел, стенки его истончались и была свобода. Нижняя же часть смерча, напротив, сужалась и бешено закрученным черным штопором буравила землю. Все, что попадало в нее, затягивалось в Тартар. Внутри же смерча, там, где находился сейчас ставший легким и истончившийся до прозрачной тени Арей, было безветренно и тихо. Какое-то время барон мрака покачивался в пустоте, лелея еще надежду подняться. Вверх! Вверх! Это было ни трезвое решение, ни желание, ни расчет, а тот неосознанный инстинкт, который заставляет тонущего барахтаться и выгребать на поверхность. Добро, зло, Эдем, Тартар, эйдосы — не эти категории сейчас занимали Арея. Он о них и не помнил. Просто выгрести наверх — к свету, к жизни.

Мечник рвался и понимал, что ему сейчас никто не помогает, но никто и не мешает. Он предоставлен сам себе. Он на абсолютно точных весах. Вверх или вниз. Ну давай!

Арей рвался вверх, мечтая обрести внутреннюю легкость, которую еще смутно помнил из давно минувших времен, но этой легкости не обрел и начал медленно, но неуклонно спускаться, как падает подброшенное на воздух птичье перо. Чем ниже он спускался, тем сильнее давила на него закручивающаяся спираль смерча.

И все это время Арей продолжал видеть небо и кучевые облака наверху — там, откуда лился бесконечно радостный и легкий свет. Если бы этот свет хотя бы отчасти был в Арее, он и бескрылый смог бы вскарабкаться по солнечным лучам как по канату, но теперь тяжесть совершенного им зла влекла его вниз. Арей отчаянно старался запомнить этот свет, оттиснуть его в себе, сохранить в памяти хоть малую его частицу.

Но вот уже смерч завладел им, погрузил в ледяной холод и точно через игольное ушко протолкнул в черноту. Он испытал бесконечное, сосущее давление мрака, давление хотя и знакомое ему, много раз бывавшему в Тартаре, по почему-то особенно страшное сейчас.

А потом, как-то совсем без перехода, Арей очутился в кромешной тьме и полном одиночестве.

Первое, что он понял, — это то, что здесь нет времени. Время — это последовательность событий и надежд. Хоть какая-то. Здесь этого не было, поэтому не было и времени. Это напугало Арея, наполнило его — считавшего, что он вообще не умеет бояться! — неподвижным и безрадостным страхам.

Впервые за свою долгую, тысячелетиями длившуюся жизнь Арей понял, что его жизнь никогда не была его жизнью. Она двигалась чем-то иным, данным извне. Чьей-то волей. Чьим-то попущением. Хорошо он поступал или плохо, благородно или мерзко, но силы для поступка ему давались извне. Ему принадлежали лишь решения, лишь устремления души — не более того. Остальное же творилось лишь потому, что этому разрешали произойти.

Второе ощущение Арен было связано с тем, что он лишен силы эйдосов. Кто завладел сейчас его дархам — свет или мрак, он не знал, но кто бы ни завладел, Арею эйдосы больше не служили.

Третье, что почувствовал Арей, — свою мизерность. Он, считавший себя лучшим мечником мрака, оказался никем и ничем. Крошечной точкой. Все метания, отпадения, злодеяния стражей мрака — Это было, по сути, лишь бегством по заботливой отцовской ладони. Злых детей, опасных, способных убить себя и других, но все же детей. А теперь Арей провалился между пальцами, в пустоту, и на ладони его больше нет. Вообще нет. Ничьи заботливые глаза на него больше не смотрят. И эта оставленность была ужасной. Тупиковой. Когда ты сотворен кем-то и для кого-то, оказаться в одиночестве — худшее из всех наказаний. Хуже, чем быть бумажкой от съеденной конфеты. У бумажки есть еще надежда, что она попадет в макулатуру и станет со временем газетой или книгой. Или хоть сгниет и сделается травинкой. Здесь же и эта надежда отсутствовала.

Ведь даже катающийся по полу капризный ребенок, визжащий и красный в потешном своем гневе, на деле жаждет лишь одного: что к нему подойдут, его приласкают и с ним договорятся. И тут вдруг все — конец. Визжи не визжи. Родители ушли. Дверь закрыта. Даже соседи снизу не придут. Ты в пустоте, ты вычеркнут из бытия, но при этом существуешь и будешь существовать вечно. Какие еще могут быть мучения? Даже огонь стал бы разнообразием, потому что не был бы абсолютной пустотой.

Три этих открытия были как три удара. Страшнее сосущего мрака вокруг. Арей пошатнулся и провалился в дряблое безволие. В клетку предрешенности, скованности мыслей, вялости. В краткие мгновения прозрения он чувствовал это и становился сам себе мерзок и одновременно удивителен. Сколько это продолжалось, он не знал. Минута, год и вечность были здесь абсолютно равны. Потом что-то вдруг переменилось не вовне, но в самом Арее. Видимо, кто-то там, снаружи этого огромного мешка смерти, молился о нем или хотя бы вспоминал.

«Думайте! Думайте обо мне, пожалуйста! Просите за меня! Мочитесь обо мне! Здесь я не могу абсолютно ничего, но мне страшно!»

Что-то в Арее дрогнуло, медленно пробуждаясь к жизни.

— А ведь тут еще кто-то есть! Я не одинок в этой темнице мрака! — сказал себе Арей.

И в тот миг, когда он это понял, в темноте небытия точно вспыхнула яркая лампа. Барон мрака увидел плотное кольцо стражей, медленно приближающихся к нему со всех сторон. Было их больше сотни. У некоторых отсутствовали головы. У других были отсечены конечности или зияли раны в груди. Все они с гневом смотрели на Арея, и почти каждый держал в руках оружие.

Барон мрака узнал, их. Это были те, кого он когда-либо убил. Они собрались здесь все, за исключением стражей света, которые, естественно, миновали это страшное место.

— Они мне отомстят. Мне нужен меч! — сказал себе Арей, и меч вдруг возник в его руке.

Ни о чем больше не размышляя, Арей кинулся на своих врагов. Его трясло от ненависти. Он понимал, что с сотней стражей ему не справиться, но сдаваться не собирался. Колол и рубил. Мелькали тела, сталкивались клинки. Кто-то хрипел, кто-то прыгал на него, кто-то грыз его сзади, вцепившись зубами в пятку, а он все никак не мог обернуться, чтобы поразить его мечом. Арей вдыхал, смрад от чужих, а потам уже и от своих собственных ран.

Он убивал, и его убивали. Отрубал ноги, и ему в ответ отрубали ноги, но ничего не менялось. Барон мрака был жив, но и те, кого он рассекал мечом, почему-то продолжали сражаться. Это была тупиковая, страшная, безобразная схватка. Меч Арея продирался сквозь тела как сквозь тесто. Застревал — и барон не мог вытащить его. В такой свалке он не мог уклоняться от ударов и отражать их. Его резали и терзали со всех сторон. От множества пропущенных ударов он ощущал себя уже не стражем, а фаршем, который все равно бьется, потому что не может умереть. Чьи-то выбитые зубы грызли Арея, пока его отсеченная левая рука душила кого-то вдали, пытаясь пробиться к телу.

Сколько это продолжалось, Арей не знал. Ведь даже тысячная часть бесконечности так же бесконечна, как и целое. Потом где-то в глубине сознания мечника забрезжила мысль, что что-то здесь не так. Он не мог остановиться, все так же рубил, колол, рассекал, его все так же трясло от ненависти, но при этом даже в теперешней приглушенности, почти смазанности восприятия Арей ощущал какую-то неправильность.

И в тот момент, когда он почты нашарил причину этой неправильности, чей — то тихий голос шепнул ему через стоны и рев толпы:

— Перестань! Не надо!

Арей резко повернулся и нанес мечом укол в направлении этого голоса. И не промахнулся, поточу что ощутил, как меч проходит сквозь чью-то плоть.

— Перестань! Просто перестань, и все! — повторил голос все так же спокойно.

Барон мрака увидел худенького юного стража в белой, залитой кровью рубахе. Арей толкнул его в грудь ногой, высвобождая свой клинок.

— Почему я должен перестать? Они же меня убивают! — прорычал он.

— Нет, — сказал юный страж. — Они убивают и друг друга тоже. Посмотри!

Арей недоверчиво огляделся и убедился, что все так и есть. Большинство стражей давно уже сражаются друг с другом. Кто-то катается под ногами, сдавливая противнику шею. Кто-то безостановочно наносит удары кинжалом. Правда, и на Арея продолжали наскакивать, но к пропущенным ударам он уже почти привык и даже не испытывал особенной боли.

— Пошли! — сказал молодой страж и, поманив за собой барона мрака, стал осторожно выбираться из толпы. На них кто-то бросался. Их кто-то грыз. Первое время Арей еще отмахивал кому-то головы, но постепенно обнаружил, что как только начинает сражаться, бой закипает с прежней яростью. Когда же Арей не сражается, его оставляют в покое все набрасываются друг на друга и можно постепенно пробираться дальше. Наконец бой остался в стороне. Арей и его спутник поднялись на холм. Юный страж опустился на траву, разглядывая рану, которую нанес ему Арей, Кажется, его больше беспокоила не рана, а испачканная кровью рубашка. Оружия, у юного стража не было. Это Арей заметил еще когда пробирался за ним.

Вершину холма трудно было назвать безопасной. То и дело к ним кто-нибудь прорывался, наносил несколько ударов, но отвлекался от стрелы или брошенного ему в спину копья и скатывался с холма, чтобы расправиться с обидчиком.

— Это твой меч их дразнит! Выброси его, а то нам будут мешать! — попросил юный страж.

— Как это «выброси»? А защищаться?

— Они на тебя бросаются, потому что у тебя есть меч. А ты его выброси!

— Так будут же рубить!

— Так они и так рубят. Какая разница?

В словах юноши определенно была логика. Арей, помедлив, неохотно разжал пальцы и уронил меч на траву. И, правда, на них постепенно перестали кидаться. Схватка как-то выцвела и отодвинулась от холма.

— Я плохо сражался, — пожаловался барон мрака. — Без дарха я ничто. Слаб как ребенок!

— Напротив, без дарха мы все! — возразил юноша. — Дарх держал твое сердце замороженным. А что будет с ним теперь, никто не знает. Если достать сердце с ледника и разморозить, оно или быстро испортится, или… начнет биться.

— Никогда не видел, чтобы сердца после ледника бились. Они всегда протухали, — проворчал барон мрака.

Юноша подтянул к себе колени и обхватил их руками.

— Как тебя зовут? — спросил мечник.

— Левус, — охотно отозвался молодой страж, с надеждой глядя на мечника.

Кажется, он думал, что его имя Арею что-то скажет. Но Арей покачал головой, и молодой страж грустно уткнулся лбом в колени.

— Ты ведь не узнал меня? — спросил он.

— Нет.

— Я надеялся, что узнаешь.

— Я тебя никогда не видел.

— Ты меня не замечал. Еще в Эдеме я часто ходил за тобой. Издали любовался твоим полетом. Мечтал быть таким, как ты. Во всем подражал тебе. Я ушел из Эдема, потому что ты из него ушел. Кводнон был для меня никто… А ты меня убил!

Арей вспомнил, как недавно загнал в него меч.

— Когда убил? Только что? — спросил он.

Молодой страж покачал головой:

— Здесь убить никого нельзя, хотя те внизу этого и не понимают, И никогда не поймут. Ненависть лишила их разума. Нет, ты убил меня давно и по-настоящему.

Арей недоверчиво разглядывал длинное бледное лицо:

— Странно. Мне казалось, я помню лица всех, кого убил!

— Это было давно. Первыми ты заколол моих спутников. Очень быстро, одного за другим. Я испугался и побежал. Ты догнал меня и отмахнул мне голову. Ты даже не заглядывал мне в лицо, оттого и не запомнил его. Потом ты разбил мой дарх и пересыпал из него в свой дарх два эйдоса.

— Всего два? — спросил Арей удивленно.

— Да. Один был эйдос девушки, которая меня любила, а другой — эйдос старика-философа. Кажется, его звали Эпикуром. Он был хороший, добрый человек и очень несчастный. Не знаю, зачем он отдал его мне. Ему важна была его идея, что сам он возник стихийно и душа умирает вместе с телом. Красивая такая идея, продуманная во всех деталях. Эйдос в эту идею никак не вписывался. Потом, уверен, он пожалел.

Арея беспокоило другое.

— Странно. Выходит, я убил тебя без повода? Ты не защищался? — спросил он недоверчиво.

— У меня и меча-то никогда не было, — грустно сказал Левус. — На тебя напали мои спутники. Из засады. Я просто стоял с ними рядом, удивляясь, зачем мы прячемся. Я вообще почти не знал их. Они встретили меня накануне и неплохо ко мне отнеслись. Накормили меня, дали одеяло. А утром сказали, что надо постоять за скалой подождать друга, который должен им несколько эйдосов.

— Другом был, конечно, я! — сказал Арен.

Левус вздохнул:

— Признаться, я подозревал что-то неладное. Думал: может, они воришки из Среднего Тартара, которые отбивают от каравана отставших верблюдов?

— Прости, что убил тебя, — сказал Арей.

— Ничего, — ответил юноша. — Я должен был сразу догадаться. Хотя это трудно… Никогда не знаешь, что у кого в душе.

Арей вгляделся в тонкое умное лицо.

— Ты сохранил много эдемского света, — сказал он.

— Да, — согласился Левус. — Я считаю, мне повезло, что ты убил меня довольно быстро, когда я взял только два эйдоса. Люди тянулись ко мне. Та девушка, философ… Я невольно соблазнял самых добрых и чистых, потому что и сам выглядел хорошим и чистым. Комиссионеры не смогли бы выманить у них эйдосы, они бы почуяли фальшь, а мне они отдали их сами… И я обрек их эйдосы на муку внутри моего дарха! Ведь он не мог быть пустым! Так что благодарю тебя за смерть…

— Благодаришь меня за смерть? — недоверчиво переспросил Арей.

Юноша серьезно кивнул:

— Да. Это плохое место, но я все равно оказался бы здесь рано или поздно. Но тогда во мне не осталось бы уже никакого света, а так он все-таки согревает меня.

— Правда?

— Да. Он меня и сохраняет. А так здесь мало у кого есть рассудок… — Левус с болью посмотрел туда, где, нанося друг другу удары, катались покрытые ранами тела. — Напротив, все стараются забыться. Упроститься до одного занятия, вроде той схватки. Так проще.

— А я почему сохранил рассудок? — спросил Арей недоверчиво.

— Не знаю, — пожал мечами Левус. — Может, тебя кто-то любит и просит о тебе? Не просто много просит, а вообще непрерывно? Когда тебя кто-то любит — это не уходит. Это остается.

Они помолчали. Арей размышлял о том кто может просить о нем свет. Синьор-помидор? Нет, не похоже. Он жалеет, он вспоминает, но чтобы непрерывно просить? Не похоже это на Мефа. Дафна?

Более вероятно, но тоже не верится. Нет, это может быть только она. Женщина, которую он любил и которая любила его.

— Жена, наверное, — сказал Арей, думая о жене. Все вокруг разложено и убито. Не на что опереться. Только она одна с живущим в ней эйдосом стала ему опорой. Крошечной искрой надежды в окружавшей его тьме.

Левус оглянулся. Он, кажется, колебался, говорить или не говорить. Вокруг были только смерть, тьма и холод. Юный страж понизил голос до шепота:

— Когда-нибудь, возможно, ее сюда пустят! Она придет к тебе, как другая приходит ко мне. Я не знаю, во сне или не во сне. Тут же нет сна.

— Кто к тебе приходит?

— Девушка, чей эйдос был у меня в дархе. Я вижу ее. Она утешает меня. Значит, и к тебе, возможно, придут. И с каждым приходом она будет приносить тебе немного жизни и надежды. Это все, что здесь возможно. Глоток воды в пустыне.

— Но как? — спросил Арей.

— А ты молись! — сказал Левус. — Молись ей на встречу. Ведь ты же молился когда-то. Там, в Эдеме, когда мы были с Ним одним целым.

— Не буду! — упрямо отозвался Арей. — Не хочу! Нас здесь никто не услышит!

— Не услышит, а ты все равно молись! — сказал Левус. — Я молюсь. И иногда мне кажется, что меня слышат. Когда стучишься — всегда открывают. Даже если там, куда ты стучишься, и двери-то нет.

Глава семнадцатая

Валькирия ледяного копья

Малое облако, нашедши на солнце, пресекает действие и света, и теплоты его: поймите из этого примера действие мелочей.

Авва Исайя

— Ну что, идем? — спросил Багров. И в этом «ну что, идем?» зоркая Ирка почувствовала нерешительность. Ни Прасковья, ни Шилов не входили в число людей, которых Матвею хотелось видеть в первую очередь, а ожидать от них можно было чего угодно.

Багров постучал, окликнул хозяев и толкнул дверь. Они оказались в комнатке, где по углам громоздились тазы, лопаты, сломанные грабли и прочий хозяйственный скарб, прописавшийся тут, должно быть, задолго до Прасковьи и Шилова. Среди вещей ясных и положительных, таких, например, как рама от велосипеда или ржавое ведро, попадались вещи и весьма тематические. Например, широкий меч броард, маньчжурский меч водао и еще нечто непонятное, но довольно зловещее.

— Что эго? — спросила Ирка. — Клинок не клинок, коса не коса. Мамзелькина забыла?

— Мамзелькина здесь тоже не исключена. Это от серпоносной колесницы! — отозвался Багров и по памяти процитировал Ксенофонта:

«У греческих солдат вошло в привычку собирать фураж небрежно и без принятия мер предосторожности. Выл один случай, когда Фарнабаз с 2 колесницами с косами и 400 кавалеристами вышел на них, когда они были рассеяны по всей равнине. Когда греки увидели, что они надвигаются на них, они побежали, чтобы соединиться друг с другом; в целом их было около 700, но Фарнабаз не терял времени. Отправив колесницы вперед и следуя за ними сам вместе с конницей, он приказал атаковать. Колесницы лихо врезались в греческие ряды, разбили их сомкнутый строй, а конница затем быстро сократила их число до около ста человек».

Модель Маша посмотрела на Багрова с уважением. Природно неглупые девушки делятся на две группы: первая сама читает книги, а вторая, более ленивая, но зволюционно приспособленная, тянется к умным молодым людям, которые их читают.

В углу, в закутке, кто-то громоздко зашевелился. Ирка увидела крупную черную птицу, которая, придерживая за рог, клевала коровью голову. На Ирку птица покосилась без интереса, но с пониманием. Заметно было, что стань Ирка падалью, птица и ее бы без смущения клевала.

— Черный гриф! — узнала Ирка и продвинулась вперед, туда, где была еще одна дверь, раскисшая от влаги. Матвей толкнул ее плечом и вошел. Ирка с Машей протиснулись за ним.

Они оказались в тесной избушке с двумя оконцами. Большая, некогда белая, а теперь облезшая печь занимала всю центральную часть. На печи было три лежанки — одна наверху и две уступами. Причем всеми тремя явно пользовались. Средняя, самая широкая лежанка была вся заставлена игрушками Зиги. Машинки он выстроил в одну линию, а всех зверушек и динозавров — в другую.

Шилов стоял у печи и забивал щели глиной, зачерпывая ее голой рукой из таза. Видимо, делалось это не впервые, потому что серые нашлепки глины покрывали печь со всех сторон. Но толку от этого было мало. Глина рассыхалась. Из щелей просачивался дым. Травил глаза. Ирка с непривычки закашлялась.

Виктор повернулся на ее кашель. Ирка не исключала любых проявлений приветливости, вплоть до самых смертоубийственных, но Шилов остался на месте. Посмотрел на нее, на Матвея, несколько подозрительно на Машу и опять занялся печкой.

— Я видел с холма, как вспыхнуло дерево. Могли бы подкрадываться и потише, — сказал он.

— А поздороваться? — спросила модель Маша. Она относилась к числу девушек, которые любят, когда их замечают.

— Я с женщинами не здороваюсь. Особенно с теми, которые этого просят, — отозвался Шилов.

— Почему?

— Да так. Не здороваюсь, и все.

Ирка стояла с копьем и щитом в руке и искала глазами, куда их прислонить. Бросать на пол не хотелось.

— Спасибо, хоть не убил! — сказала она.

Шилов усмехнулся, кивая на печь:

— Если бы надо было вас прикончить, мне и меч бы не пригодился. Я бы сдвинул любую машинку на пять сантиметров и сказал бы Зиге, что это сделали вы.

Великан, сидевший на корточках у печки, услышав свое имя, перестал возить по полу машинку и говорить «вжжжж!».

— Греемся, значит, в теплом домике? А как же идти но бесконечной дороге? Гладить морды мертвых зверюшек? — спросил Багров. Ирка подумала, что он мог бы и не задираться.

Шилов тускло посмотрел на него:

— Ты когда-нибудь ходил по бесконечной дороге и регионе, где средняя температура в декабре минус двадцать? И постоянные метели? И ветра?

Пока Виктор беседовал с Багровым, Ирка искала глазами Прасковью. От печки тянулась веревка. На веревке висело белье, а под ней стояла детская ванночка, служившая для стирки. В закутке между висящим бельем и стеной Ирка наполовину углядела, наполовину угадала Прасковью.

Несостоявшаяся повелительница мрака стояла на коленях у окна. Перед ней в пластиковом ведре из-под краски, на три четверти наполненном землей, росли помидоры, подвязанные к воткнутому в землю стилету. Прасковья бережно рыхлила землю спичкой. Невероятно, но она вырастила помидоры почти под Новый год, в избушке, куда едва просачивался свет и дуло из трещины в стекле!

Скользнув под мокрым пододеяльником, Ирка осторожно приблизилась к Прасковье. Та искоса взглянула на нее, продолжая рыхлить землю. Всех плодов на помидоре было три. Один еще зеленый. Два других можно было бы уже сорвать и съесть, но Прасковья, видимо, жалела.

— Слушай! — воскликнула Ирка, не сдержав восхищения. — Это же прекрасно! Никогда бы не подумала, что ты такая… Это так на тебя не похоже!

Прасковья, до того сидевшая неподвижно, точно очнувшись, вскинула голову. Схватила ведро с помидором, подняла над головой и швырнула об пол. Потом, опомнившись, метнулась поднимать, но стебель был уже непоправимо сломан у самого корня. Один из помидоров откатился под ноги Ирке. Прасковья подняла его, поцеловала, а после положила на пол и тщательно растоптала ногой. И все это в полнейшей тишине.

Шилов подошел, отодвинул простыню, посмотрел, хмыкнул и вернулся к печке.

— Прости! — сказала Ирка, немного подождав, пока Прасковья остынет. — Я дура!

Прасковья, державшая в руке сломанный стебель, равнодушно дернула плечом, точно говоря: а мне-то что за дело, даже если и так. Медициной это не лечится. Она открыла окно и выбросила помидор на улицу. Потом туда же полетело и ведро.

Захлопнув раму, несостоявшаяся повелительница мрака взяла помаду и, написав на стекле «Чего тебе надо?», неприязненно и остро взглянула на Ирку.

Дева Надежды смутилась.

— Я, наверное, завалила все дело! Ты откажешься! Может, чуть позже об этом поговорим? — робко предложила она.

Прасковья, не поддаваясь, опять настойчиво ткнула пальцем в стекло, показывая на свою надпись и требуя говорить немедленно.

— Ну хорошо! — уступила Ирка, кивая на копье, которое она успела пристроить у печки. — Я принесла это. Фулона предлагает тебе стать валькирией ледяного копья.

Прасковья с недоумением посмотрела на копье, на Ирку и, покрутив пальцем у виска, чтобы показать, что шутка несмешная, вновь кивнула на стекло, на котором алела надпись «Чего тебе надо?».

— Это не шутка! — сказала Ирка. — Я серьезно. Тебе предлагают стать валькирией.

Прасковья вгляделась в Ирку, на миг, проверяя ее, переключилась на истинное зрение — и вдруг расхохоталась. Хохотала она так, что в стене избушки образовалась дыра, а небо, необъяснимые зимой, рассекли сразу четыре молнии, все ударившие в одно дерево в лесу. Позднее сюда приезжали ученые и защитили две диссертации.

К молниям Шилов остался равнодушен. Дыра же в стене его озаботила. Он подошел, поглядел, прикинул размеры, зачем-то ковырнул влажные бревна ногтем и хладнокровно заткнул дыру подушкой.

— Так ты отказываешься? — спросила Ирка. — Что мне передать?

Прасковья даже писать ничего не стала. Только дернула головой, требуя, чтобы Ирка забирала копье и уходила. Но Ирка не ушла. Она смотрела па Прасковью и думала, что сказать. Долгая речь тут бы не сработала.

— Они погибнут, — произнесла она.

Прасковья схватила помаду.

«Кто?» — появилось на стекле.

— Валькирии! Чтобы сразиться с Черной Дюжиной, им нужна еще одна.

«Пусть откажутся!»

— Отказаться от битвы они не могут. Это означало бы потерю копий — и потерю самой возможности существования валькирий! — сказала Ирка, вспоминая грустное лицо Фулоны. Фулона знала, что шансов на победу почти нет. Но погибшие валькирии сохранят копья, которые перейдут к следующим. Валькирии же, отказавшиеся от боя, сберегают свою жизнь, но теряют копья. Получается жестокая такая, но сияющая правда, что, только умирая, валькирия живет. Хочешь жить — умри в бою.

«Кто валькирия?! Я? Какую траву Фулона выращивает в огороде?»

— Они погибнут! — повторила Ирка.

«А со мной что? Они победят?»

— Не знаю, — осторожно сказала Ирка. — Но Ледяное копье должно иметь хозяйку к началу боя. Если ее не будет, мрак может придраться и заявить на него свои права. Типа, валькирии вообще его недостойны и все такое. Но я не уверена… Я только так думаю.

Прасковья равнодушно пожала плечами и опять ткнула пальцем в последнюю запись про Фулону и огород. Ирка не стала ее уговаривать. Последняя надежда потухла как спичка.

— Можно мы хотя бы посидим немного в тепле? — попросила она.

Против этого Прасковья не возражала. Модель Маша уже сидела у печки и, стащив с себя сырую шубку, грела спину. Из кармана шубки, которую она небрежно повесила на единственный в доме стул, что-то выпало. Навигатор, который Маша захватила с собой из машины, опасаясь, что его стащат.

Зигя перестал играться на полу, понимающе сказал «Би-би!» и, притащив навигатор Маше, устроился рядом. Маша водила его пальцем по экрану, давая навигатору разные случайные задания, а Зигя радовался.

— Надо же! — сказала Маша, взглянув на экран навигатора. — До ближайшего бесплатного туалета 331 км! И как вы туг живете?

— Такси берем! — лениво отозвался Шилов.

Прасковья вышла из своего закутка. Теперь она стояла на коленях у печки и протягивала к огню руки. Изредка она опускала ладони на раскаленные угли и оставляла их там секунд на десять. Ирка могла смотреть на это спокойно, Багров тем более, Маша же то и дело отворачивалась. Ну не привык человек, что тут поделаешь?

Так они согревались около получаса. Шилов, проявив некоторое гостеприимство, налил Ирке и Маше чай в пустые банки из-под сгущенки. Учитывая, что там еще оставалось немного сгущенки, чай получился вполне себе ничего. А вот Багрову достался чай в банке из-под тушенки.

— Тебе все равно, — утешающе сказал Шилов.

Матвей отхлебнул из банки чай, пробуя на вкус.

— Мне не все равно… А вот теленку было десять месяцев. Мальчик. Весь черный, но с двумя желтоватыми пятнами! — сказал он, глядя в потолок.

Шилов хмыкнул, отобрал у Матвея банку и тоже отхлебнул.

— Ну да, — признал он. — Все так. Только желтых пятен было три. А в ухе бирка с номером 2324.

— Нет, — оспорил Багров, протягивая руку за банкой. — Пятен было два. Просто пластиковая бирка № 2324 тоже была желтая. Вот ты и посчитал ее за третье пятно.

Зигя и Маша продолжали забавляться с навигатором, который через равные промежутки времени недовольно повторял: «Вернитесь на дорогу! Продолжайте движение по маршруту!»

Прасковья, сердито поглядывавшая то на копье, то на Ирку, внезапно щелкнула пальцами. Ирка ощутила, как ее сдавила чужая беспощадная воля, и, не успев опомниться, она вдруг произнесла чужим картонным голосом:

— Матвей! Пора прощаться! Мы уходим!.. Матвей, возьми щит и ту палку у печки!

Багров и Маша с удивлением вскинули лица и уставились на нее. Ирка вскочила, зажимая рукой рот, но чужая воля уже отхлынула, а Прасковья так и вообще невинно смотрела в сторону.

— Дело хозяйское! Пора так пора! — неохотно согласилась Маша. Она вообще не разобралась, кто это сказал, приписав все Ирке. Багров, может, и разобрался, но смолчал.

— Ну идем так идем! Приятно было погостить! — сказал он и, взяв копье, сунул под мышку и щит.

Маша натянула шубку и выскользнула на улицу. За ней потянулись Ирка и Багров. Прасковья и Шилов вышли их проводить.

Прасковья зачерпнула снега и, слепив снежок, откусила от него как от яблока, оставив яркий след помады. Шилов случайно взглянул па снег в том месте, где его черпанула Прасковья, и ладонь его скользнула за плечо, к рукояти гибкого меча.

— Тут кто-то был… Стоял у окна. След совсем свежий! — прошептал он.

Дальше все произошло очень быстро. От сарайчика тенью откачнулась фигура в сером длинном плаще с обожженными краями и метнула в Прасковью копье. Шилов прыгнул на несостоявшуюся повелительницу мрака, сбивая её в снег, но раньше, чем он успел, модель Маша сделала то, к чему совершенно не готовилась и одновременно к чему готовилась всю свою жизнь. Просто, раскинув руки, шагнула между Прасковьей и копьем. Этими распахнутыми руками она точно умоляла копье не подлетать, свернуть в сторону, удалиться.

Багров и Шилов метнулись к сарайчику, но там, где только что была фигура, теперь осталось лишь фиолетовое свечение быстрой телепортации.

— Кто это был? — задыхаясь, спросил Матвей.

Щит, о котором он так и не вспомнил, выскользнул у него из-под руки и упал на снег.

— Убийца. По почерку — из нижних тартарианцев. Там таких нанимают за два-три эйдоса, — отозвался Виктор. Гибкий меч шевелился в его руке как бич.

— Уф! Ну, кажется, никто не пострадал! — сказал Матвей.

— Ну это как сказать. Тебе она, может, и никто, — рассеянно заметил Шилов.

Багров обернулся. Ирка стояла на коленях рядом к лежащей на спине Машей. Трясла ее за плечи. Матвей подбежал к ним. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться, что копье не послушало раскинутых рук и все-таки сделало свою работу.

Багров, обхватив Ирку за плечи, оттянул ее в сторону.

— Не надо! — сказал он тихо. — Не трогай ее! Не поможет!

— Она не может быть мертва! Крови же нет! И раны!

— Да. Но древко ушло в тело. Видимо, на наконечнике была бескровная магия. Через полчаса копье исчезнет, а ей поставят разрыв сердца или что-нибудь в этом роде.

Ирка посмотрела на лицо Маши. На нем не было боли, а лишь удивление и радость, как от успешно завершенного дела.

— Спасти её нельзя?

Матвей едва заметно качнул головой. Как некромаг, он угадывал смерть сразу и безошибочно:

— Нет. Тут уже Мамзелькина побывала. Разве ты не чувствуешь?

— Я ее не видела. Когда она успела?

— Быстро и на цыпочках, — ответил Багров. — Может, и косу просто прислала.

Выдернув копье — это было легкое копье, сулица, — он поднял Машу на руки и понес ее вниз по склону холма.

— Возьми щит… И на всякий случай будь готова! — сказал он Ирке.

Ирка взяла щит и пошла за Матвеем. На Прасковью она не оглядывалась и на Шилова тоже, хотя чувствовала, что они стоят рядом с избушкой и смотрят на них.

Ирка и кренящийся под тяжестью Машиного тела Багров, постепенно удаляясь, становились все меньше.

— Глупо! — сказал вдруг Шилов. — Я успевал! Сулица прошла бы над твоим ухом. Ну, может, задела бы древком щеку. Зачем она кинулась-то? Где они вообще ее выкопали?

Прасковья взглянула на Зигю.

— Зачем они хотели убить меня? Именно меня? — произнес Зигя деревянным голосом. Шилов точно не знал.

— Может, боялись, что ты примешь предложение и станешь валькирией? — предположил он.

— Неужели я была бы хорошей валькирией? — спросил Зигя.

— Довольно и того, что стала бы… Какой удар по авторитету Лигула! Его воспитанница, почти что повелительница мрака — и вдруг нате вам: валькирия!

Прасковья сердито куснула нижнюю губу:

— Глупо! Бред! Я плохо владею копьем!

— Это — да. Твое царство — это эмоции, — осторожно согласился Шилов.

Прасковья хмыкнула, еще раз покосилась на маленькие фигурки внизу холма, повернулась и ушла в дом.

Ирка и Матвей вновь вспомнили об Огнедыхе только глубоким вечером. Когда Багров, путаясь в старых следах, нашел то место, от сосны остался лишь торчащий из земли черный зуб высотой в человеческий рост. Местами этот зуб еще продолжал тлеть. Матвею стало жутко, когда он подумал, что Огнедых ведь мог и улететь. Увязая в снегу, Багров обежал дерево.

Со стороны небольшого оврага к горелой сосне тянулась борозда, как если бы кто-то крался здесь на брюхе. По сторонам борозды виднелись отпечатки крупных лап и две непонятные полосы, как от плуга. Там, где борозда заканчивалась, Матвей обнаружил рыжеватое существо. В полумраке видно было, как оно ворочается в снегу и тянется к сосне в том месте, где дерево продолжало тлеть.

— Крупная рысь! — определил Матвей. — Нет, какая рысь? А крылья откуда?

Налетевший вечерок заставил угли вспыхнуть ярче. Матвей разглядел загнутый, как у орла, клюв, и оцепенел. На тлеющей сосне сидела саламандра. Песочный, с небольшую пуму грифон почесывал Огнедыху клювом спину, а тот, прищурив глаза, свистяще посапывал от удовольствия, выдыхая через нос струйки дыма.

Все это Матвей наблюдал от силы несколько секунд. Затем, пытаясь приблизиться, сделал неосторожный шаг и скрипнул снегом. Грифон обернулся. Секунду он смотрел на Матвея круглыми желтыми глазами. Потом подтянул задние лапы под живот. С силой оттолкнулся ими и взлетел, в прыжке уже распахнув крылья.

Огнедых, очень недовольный тем, что Багров их разлучил, заворочался на сосне и, повернув голову, как она поворачивается только у ящериц и змей, уставился на Матвея. Тот ощутил себя на прицеле, понимая, что от огненного плевка ему не уйти. На счастье Матвея, беспокойный ветерок продолжал дуть на сосну, и один из углей вспыхнул ало и жарко.

Огнедых воспользовался этим, переполз на уголь животом и, согревшись, успокоился. Выждав некоторое время, Матвей осторожно пересадил его в лампу, уже горящую и заправленную керосином.

* * *

У Фулоны была привычка: когда валькирия золотого копья нервничала, то перебирала гречку. Высыпала горсть-другую на стол и пальцем быстро раскидывала ее на три кучки: черные семена отдельно, хорошие отдельно, и те, что чуть крупнее или облезли — тоже в особую кучку.

Вот и сейчас она сидела за столом, и ее палец скользил по рассыпанной гречке. Перед Фулоной стояли Ирка и Багров. Была уже глубокая ночь, когда они позвонили в двери валькирии золотого копья.

— Я всегда замечала, что мечты сбываются! Не так, как мы ожидаем. Не тогда, когда мы ожидаем, но обязательно сбываются. Мечты — это программа, — сказала Фулона негромко.

— Что? Как? — спросила Ирка, не понимая.

Она была как на автопилоте. Так устала, что начинала глохнуть. Простейшие вещи ей приходилось повторять трижды.

— Мечта Маши сбылась. Она хотела совершить благородный жертвенный поступок, умереть у всех на глазах и сохраниться в памяти. И это произошло, хотя она и не стала валькирией, — объяснила Фулона.

Ее палец продолжал скользить по гречке. Ирку это уже начинало раздражать. Вот оно, начальство! Человек умер, они едва на ногах стоят, а она гречкой успокаивается. Могла бы, что ли, заплакать для порядка, как они с Матвеем плакали.

— Да, — сказала Ирка агрессивно. — Не стала! И Прасковья тоже… Копье — оно там, в коридоре! И щит мы тоже отдали, попрошу замечать!

Она оглянулась на ванную, где шумел водой оруженосец Фулоны, который все пытался проснуться.

Валькирия золотого копья покорно вздохнула. На Иркину агрессию не отозвалась.

— Где вы ее похоронили? — спросила она тихо.

— В лесу, — сказала Ирка и со скрытым вызовом добавила: — А могилу, кстати, копали вашим Ледяным копьем! Оно роет даже промерзшую землю!

Машу они похоронили на невысоком холме у ручья. Место хорошее. Песок и камни. И много сосен вокруг. Домой же к Маше отправили морок. Тот же фокус, который Ирка когда-то проделывала с Бабаней. Родных этот морок обманет, подмены они не заметят. Морок будет уместно улыбаться, вежливо отвечать на вопросы, а через несколько недель заявит, что насовсем уезжает куда-нибудь в Норвегию, махнет фальшивым приглашением и превратится в поток фотографий и кратких писем из социальных сетей. Едва ли сестра и ее муж особенно огорчатся. Может быть, когда-нибудь даже съездят в Норвегию. Морок покажет им старинные замки и представит рыжего норвежца Олафа, который по-русски ни бум-бум, зато ездит на велосипеде и защищает китов. Правда, норвежца этого пока не существует. Его морок тоже придется творить. Ну да это уже дело третье. Ирка человек творческий, Багров тоже — а кто лучше придумает характер европейца, чем человек русский, никогда в Европе не бывавший?

— А как же эйдос? Мрак не имел права убивать Машу, пока у нее был эйдос! — вдруг громко сказал Багров.

До этого он молчал.

Фулона повернула к нему лицо. Она была по-ночному бледной, под глазами — желтоватые тени и заметные морщинки.

«Устала… и немолодая уже!., тяжело ей!» — подумал Багров.

— Он не собирался ее убивать, под копье же она шагнула сама? Сама заслонила? — спросила Фулона.

— Да.

— Вот и ответ! Это был ее выбор.

Слово «выбор» зацепило Матвея.

— Вам ее не жалко? — с вызовом спросил он. — Вы же ее знали! Даже выбрали когда-то для медного копья, которое досталось, между прочим, Холе!

Отвечая на вызов Матвея, Фулона резко поднялась. Стул покачнулся, встал на задние ножки, но не упал, потому что Ирка его подхватила.

— А какой жалости ты хотел? Охать? Растирать слезы по лицу? Мы на войне, дружок! Здесь слез не бывает. Они бывают потом.

— То есть не жалко?

— Жалко. Но одновременно я за нее рада.

— РАДЫ?

— Да! Теперь я спокойна за ее эйдос, а раньше волновалась за него по целому ряду причин.

Есть люди, которые могут только прорваться к свету. Такие, как Маша или Варвара. А если доходить постепенно, они не дойдут. Не хватит постоянства, воли, сил. И эйдос подгниет, и они сорвутся.

Фулона замолчала. Примерно в то же время ее оруженосец в ванной выключил воду. Труба взвыла басом и вдруг замолкла, издав смешной высокий писк. И этот нелепый писк разом сбил все настроение, превратив трагическую сцену в уставший фарс.

— Поздно уже. Вы устали. Можете у нас лечь, — предложила валькирия золотого копья.

— Нет, мы у себя, — отказался Багров.

— Ну хорошо… Тогда до встречи и… спасибо!..

— За что? — спросила Ирка.

— За все, — серьезно и без иронии отозвалась Фулона.

Уже покидая кухню, Ирка случайно посмотрела на стол и увидела на нем лицо Маши. Оказывается, пока они говорили, палец Фулоны машинально вычерчивал его по рассыпанной гречке, где-то чуть раздвигая ее, где-то, напротив, сгребая гуще и прибавляя два-три черных зернышка.

Вскоре под окнами у Фулоны взревел мотор. Двор прочертили убегающие фары.

— Спешат, — заглядывая в кухню, сказал оруженосец. — Злятся. А ведь гололед!

На выезде со двора послышался жестяной звук. Одна из двух фар погасла.

— Гололед, да, — грустно согласилась валькирия золотого копья.

Она выключила свет и вернулась в комнату. Присела на край кровати и, готовясь лечь, стала распускать волосы. И тут входная дверь содрогнулась от мощнейшего, буквально таранного удара кулаком. И уже потом тренькнул запоздалый звонок. Вроде как кто-то спохватился, что можно ведь и позвонить. Оруженосец и Фулона выскочили в коридор.

Дверь, так и не запертая после ухода Ирки и Багрова, распахнулась. В квартирку Фулоны протиснулся Зигя. От малютки пахло костром. В одной руке он держал секиру, в другой — пакет с машинками и зверушками. Видимо, паковаться пришлось в спешке. Как следствие, машинки и зверушки оказались у Зиги и одной куче, и от этого аккуратный малютка испытывал крайний дискомфорт. Почти муку.

Оруженосец Фулоны, не разобрав, что происходит, сгоряча бросился было к Зиге, вырывая сзади из-за ремня пистолет Стечкина. Малютка ткнул его пальцем в солнечное сплетение, бережно сдвинул согнувшееся тело к стеночке и стал расставлять на полу машинки.

— Не здесь, — сказал Шилов, вошедший в коридор вслед за Зигей. — Здесь раздавят! Бери свои цацки и марш в комнату!

Зигя огорченно запыхтел. Взял пакет со зверушками, секиру, подхватил за пятку оруженосца и, как машинку таща его по полу, понуро побрел в комнату.

— А это оставь! Это не игрушка! Человек все ж таки! — напомнил Шилов.

Зигя неохотно выпустил ногу оруженосца. Когда громоздкий Зигя покинул коридор, на освободившееся место протиснулась Прасковья, до этого из-за тесноты вынужденная находиться на лестнице.

Фулоиа, в руке у которой сверкало копье, выжидательно посмотрела на нее. Несостоявшаяся повелительница мрака была в алом платье. Без куртки, несмотря на декабрь. Стояла у зеркала и пальцем трогала оставленное Иркой ледяное копье, упакованное в чехол из-под спиннинга. Раньше чехол был другой. Этот Багров нашел у себя в автобусе.

— Чем могу быть полезна? — холодно спросила Фулона.

Прасковья полезла было в карман за помадой, чтобы писать на зеркале, но помаду доставать не стала и просто ткнула пальцем в лежащего на полу оруженосца.

— Я вообще-то пришла за этим. Ну, если вы не передумали! — прохрипел оруженосец, дергаясь как от тока.

Несколько секунд Фулона пристально смотрела на Прасковью. Ноздри Прасковьи вызывающе раздувались. Заметно было, что она готова развернуться и хлопнуть дверью. И даже с удовольствием это сделает.

— Добро пожаловать, валькирия ледяного копья! — сказала Фулона со вздохом и уже без всякой торжественности добавила: — Чай-то будешь?

Прасковья усмехнулась и опять ткнула в оруженосца пальцем.

— Ледяной? — с ненавистью прохрипел тот чужим голосом.

— Нет, горячий, — сказала Фулона

Глава восемнадцатая

Птички среднего тартара

На человека постоянно действует сила дьявольской атаки, нашаривая в нем лазейку. Поначалу это сила мягкая и неназойливая. Но если видит, что ей уступают, начинает усиливаться, разъедать, а потам следует мгновенное яростное нападение. Если этой силе один-два раза уступили, дальше она входит уже без стука. Как через выбитую дверь. И человек очень скоро оказывается в таком доме лишним.

Эссиорх

Внутри у многоножки было темно. Все тряслось и прыгало. Не понимая, как он еще не сломал себе шею, Мефодий ударялся то о Дафну, то о Варсуса, ловя себя на мысли, что ударяться о колени любимой девушки ничуть не приятнее, чем о колени гораздо менее симпатичного ему Варсуса.

Наконец Буслаев ударился обо что-то третье, даже отчасти мягкое. Обрадовался, обнял это третье, чтобы использовать его как подушку безопасности, и понял, что это дохлая собака, проглоченная многоножкой до них.

Постепенно швырять их стало меньше. Мускульные сокращения стенок желудка приобрели равномерность. Видимо, грунт стал более твердым и скорость движения замедлилась. Встать было по-прежнему невозможно, зато уже не подбрасывало.

Варсус ухитрился поднести к губам свою дудочку, и внутри у многоножки вспыхнул свет. Лучше бы он, конечно, не вспыхивал, потому что, кроме бледных лиц друг друга, они увидели многочисленные кости, а то, что обнимал Мефодий, действительно оказалось дохлятиной, но не собакой, а, судя по размерам, медведем.

Варсус вспомнил, что слышал про этот вид многоножек. Он обитает в Среднем Тартаре и, так как еды там маловато, поднимается за добычей в человеческий мир. В основном за падалью крупных животных. Изредка захватывает и живую добычу. Возвращается в Тартар, забивается в щель и неподвижно лежит лет сто, пока опять не проголодается…

— Говорил я вам про глазки на столбе, а вы меня высмеивали! — заявил Варсус под конец.

Буслаев на четвереньках перебежал к ним поближе. Ему не нравилось, что он обнимается с дохлым медведем, пока Варсус сидит рядом с Дафной.

— А почему она нас не убила? — спросил Мефодий.

— Холодный расчет! — сказал Варсус. — Желудок многоножки так устроен, что переваривает только дохлую добычу. Для живой же он безвреден.

— А покороче? — поторопил Мефодий.

«Покороче» — это мольба о пересказе для особо одаренных? — уточнил Варсус. — Извольте, сударь! Добыча умирает все-таки не одновременно. Какая-то сразу, какая-то через неделю. Многоножке так выгоднее, чем переварить все сразу и потом сидеть голодной. Так и желудок правильнее нагружается, и вообще экономика должна быть экономной.

— Хорошо! — сказала Дафна. — Но почему многоножка выследила именно нас?

— Да, странная история! — согласился Варсус.

Они молча сидели и, глядя друг на друга, слушали, как бока чудовища протискиваются сквозь землю. Неприятные, трущиеся звуки. Мефодий перехватил свою спату лезвием вниз.

— Может, попытаемся ее прикончить? Прорежем и выберемся? — предложил он.

Варсус кисло посмотрел на него.

— Молодец, что поделился! — похвалил он. — Всегда делись хорошими идеями, чтобы можно было тебя вовремя отговорить.

— Почему?

— Прикончить ее я смог бы и сам. Пусть не с первой попытки, а с какой-нибудь десятой. Но что потом? — спросил Варсус. — Мы в десятке километров под землей, если не глубже. Ходы уже частично осыпались. Телепортироваться отсюда нельзя — застрянем. Или ты собираешься вечно торчать в желудке у дохлой многоножки?

— А если воспользоваться пропуском, который мы отняли у суккубов? — предложила Дафна.

Варсус усомнился, что это хорошая идея. Отсюда пропуск едва ли сработает. Да и мрак заинтересуется, каким образом два комиссионера и суккуб оказались внутри многоножки.

— Так что же делать?

Пастушок лег на спину и закинул руки за голову:

— Учиться получать удовольствие от текущего момента! Куда везет нас многоножка? В Тартар! Куда нужно нам самим? В Тартар! Исключительное совпадение интересов! Я бы даже назвал это магистралью необходимости, лишенной перекрестков возможностей и светофоров надежд!

Мефодий посмотрел на Дафну.

— Ты как? — спросил он.

— Мне страшно. — Дафна положила голову Мефодию на плечо. Ее легкие волосы шевелились как живые. И в полутьме Мефодий замечал то, чего не видел раньше. От ее волос разливался легкий, трепетный, ободряющий свет. И по мере того как погасал свет магический, выдохнутый дудочкой Варсуса, этот свет только усиливался.

— Будем ждать? — спросила она.

— Да. А что нам еще остается? — отозвался Меф и подул на ее волосы. Ему нравилось наблюдать, как они подлетают, а потом, медленно светясь, начинают опускаться.

Час шел за часом. Неприятные трущиеся звуки стали привычными, а потом и вовсе исчезли — при том, что скорость движения явно увеличилась. Скорее всего, многоножка добралась до ранее проложенного тоннеля, по которому уже много раз поднималась из Тартара в человеческий мир. Даже вонь от дохлого медведя уже не казалась Мефу противной. Привыкнуть можно вообще к чему угодно. Так свыкнуться, что уже и нормальное покажется чем-то ненормальным.

От духоты Мефодий постепенно стал забываться, Реплики, которыми он обменивался с Дафной и Варсусом, становились все менее связными. Какие-то ответы на незаданные вопросы.

Под конец Мефодий забылся и увидел не то сон, не то видение. За ним кто-то гонялся и кричал, что его тело — части природы, которые пора включать в круговорот. Попользовался — и хватит, возвращай обратно! Мефодий очнулся в холодном поту. На него с интересом смотрел Варсус.

— Вопим? — поинтересовался пастушок.

Буслаев попытался вспомнить, кричал ли он, но так и не вспомнил:

— А что? Нельзя?

— Да можно. Тебе все можно! — насмешливо разрешил Варсус и добавил уже совсем тихо, ободряюще Ты еще не осознал, что ты страж! Ты считаешь себя человеком!

Мефодий не понял сейчас этих слов, просто отложил их в памяти. Он не только считал себя человеком, он и являлся им, а вот стражем себя ничуть не ощущал! Крылья, флейта — для него это был пока что реквизит. Доверял он лишь спате. Именно за нее он и схватился, когда на них напала многоножка.

— Тихо! — сказал Варсус, поднимая голову. — Чувствуете?

Буслаев прислушался. Он не знал, сколько времени бредил, едва ли долго, но все же снаружи что-то переменилось. Многоножка больше не ползла. Зато ее тело быстро приобретало некоторое закругление. В желудке у многоножки становилось тесно.

— Это, конечно, бред! Никому не хочу навязывать своего мнения, но все же вам не кажется, что нас хотят раздавить? — вежливо уточнил Варсус.

— НЕТ! Она свивается в спираль, а не в кольцо! — оспорил Меф, повисая головой вниз, ибо это был единственный вариант, при котором ноги хоть как-то соглашались помещаться.

— И?.. Прости, друг мой, я не понял величия твоей мысли! — съязвил Варсус, придавленный еще сильнее Мефа.

— Спираль — это пружина. У меня такое чувство, что нас сейчас… — прохрипел Меф.

Многоножка с резким толчком распрямилась. Дафна, Мефодий и Варсус вылетели как пробка из бутылки. Лишь дохлый медведь таинственным образом остался внутри. Ему больше некуда было спешить.

— …выплюнут! — договорил Буслаев уже в полете.

Они покатились по земле, вскочили, готовые принять бой, но на них никто не нападал. Многоножка со скоростью курьерского поезда мчалась прочь, и там, где она проносилась, сухая равнина выбрасывала серый, долго не оседающий столб пыли.

— Вы это видели? Она выследила нас, проглотила, привезла в Тартар и добровольно отказалась от добычи! — ошеломленно сказала Дафна.

— Или ее послали, — заметил Меф.

— Кто?

— Не знаю. Не я!

— Чушь!

Варсус хотел все же выпустить вслед многоножке маголодию, но Мефодий помешал, схватив его за руку. Варсус холодно попросил его убрать с дудочки конечность и объяснить мотивы.

— Ты нас выдашь! Любая светлая маголодия в Тартаре прозвучит как удар колокола. Нас мгновенно засекут, — сказал Буслаев.

Показывая, что конфликт исчерпан, Варсус похлопал Мефа по руке.

— Ты прав. Как не неприятна мне твоя конечность, я вынужден сказать ей спасибо! — сказал он.

Шагах в ста от них с грохотом обрушилась пыточная башня. Она сложилась мгновенно, как трухлявый гриб. Варсус изумленно разинул рот.

— А… а… а… — начал он.

— Вспомни, где мы, и давай поблагодарим меня какими-нибудь другими словами! Ну, типа, я тебе помог, ты это не забудешь, за тобой не заржавеет и все такое! — заметил Меф, ощущавший в Тартаре свое превосходство над Варсусом.

* * *

Средний Тартар — это не просто равнина, такая громадная и пустынная, что за год здесь можно не встретить ни одного стража мрака. Это место умерших надежд. В остальных частях преисподней хоть смутно, но еще чего-то ждешь. В Нижнем Тартаре ждешь, что прекратится боль, схлынет жар, отступит холод. В Верхнем Тартаре многие души вообще не понимают, где они. Мечутся. Плохо им, смутно, скверно, как в дурном бесконечном сне. Обрывки каких-то воспоминаний, сотни раз повторяемые ошибки. Но Тартар это или не Тартар — кто ж его знает? Нет там указателей, а душам никто не читает познавательных лекций. Многие вообще считают, что вот-вот проснутся и все это закончится.

Средний же Тартар — место вообще никакое. Здесь все дрябло, серо и противно. Нет здесь ни жара и холода Нижнего Тартара, ни суетливой маеты Верхнего. Главная местная достопримечательность — недостроенная Вавилонская башня, спецпроект Кводнона по захвату Эдема, по счастью порученный Лигулу, который его успешно и запорол, вовремя, впрочем, отодвинувшись от проекта в сторонку и подставив вместо себя других виноватых, которые и понесли заслуженное наказание.

В щелях кладки Вавилонской башни, говорят, водятся страшнейшие гады, которые порой нападают даже на стражей мрака, оставаясь при этом невидимыми. Вокруг башни — стершиеся в пыль пирамиды, развалины языческих храмов, жертвенные камни, какие-то колесницы, троны, растрепанные ветром бумаги, свитки, пергаменты. Все здесь умерло, обветшало, изоржавело, но ничего не уничтожилось бесследно.

Дафна, Мефодий и Варсус тащились по равнине Среднего Тартара, сами толком не зная куда. Со времен Большой Дмитровки, 13, когда к ним заскакивали черные как смоль тартарианские курьеры и, дожидаясь Арея, трепались с Улитой в том числе и об этих местах, Мефодий сохранил смутное воспоминание, что Расщелина Духов находится где-то возле пирамид. Да, точно возле пирамид! Курьеры описывали се как шипящую дыру в земле, из которой вырывается пар и возле которой слышны голоса.

Вот только сложность в том, что пирамид на равнине Среднего Тартара было несколько десятков, и все они располагались небольшими группами. Некоторые стояли так далеко, что, по прикидкам Мефа, идти к ним надо было с неделю.

— Погодите! — сказал Буслаев, разглядывая землю. — Что это такое?

— След многоножки! — сказал Варсус. — Ты что, по ней соскучился?

— Нет. Но ее след ведет точно к ближайшей группе пирамид. Может, тот, кто послал за нами многоножку, хотел и дорогу нам подсказать?

— И что? Мы по ней пойдем? — недовольно спросил Варсус.

Мефодий промолчал.

— Тогда почему многоножка нас не подвезла, если нам в самом деле туда? — продолжал допытываться пастушок.

— Значит, были причины… Ну так что, идем?

— Ну, раз других идей нет… — пастушок оглянулся на Дафну.

Дафна кивнула, и они направились к пирамидам. Правда, ближайшими их можно было назвать с натяжкой. За два часа пути пирамиды почти не приблизились.

— Нам повезет! Я знаю, я везучий!.. — через равные промежутки времени повторял Варсус.

Буслаеву надоело слушать его бормотание. Он чуть приотстал и, взяв Дафну за руку, стал болтать ее рукой как своей. Варсус обернулся.

— Иди-иди, тебе повезет! Ты везучий! — напомнил ему Мефодий.

Тоскливая равнина все тянулась, тянулась. Каждый шаг рождал вулканчик пыли. Все было серым, выцветшим, полутемным. Дафне хотелось яркости и красок. Здесь же она просто задыхалась.

Ужасных существ, населявших Тартар, пока не встречалось, и вообще ничего живого не попадалось, разве что где-то высоко мелькнуло несколько крылатых тварей, которых Дафна культурно назвала «птичками». Самая мелкая из «птичек» была где-то с транспортный самолет, перевозящий военную технику. Дафна, Варсус и Мефодий представлялись для них слишком невзрачной добычей. Питались «птички» явно кем-то покрупнее. Даже многоножкой не побрезговали бы. То-то она и унеслась так быстро, отыскивая убежище.

— Эх, Шилова нам здесь не хватает! — сказала Дафна.

— Говори за себя! — ревниво буркнул Мефодий, которому нравилось считать, что в Тартаре и он не чужой.

— Хорошо. За себя. Шилова мне здесь не хватает, — поправилась Дафна.

Вскоре она заявила, что устала, и, вытянув ноги, уселась между какими-то непонятными конструкциями.

— О! Шестиствольные пушечки! — сказала она, присмотревшись.

— Вообще-то это рибадекины. Их обычно применяли при охране городских ворот, — поправил Варсус.

— А рибадекины не пушки?

— Пушки. Но примерно в той же степени, в которой флейту можно назвать саксофоном. Стреляют не особо точно, но при стрельбе в упор мало не покажется. Особенно когда бьешь в тесные ряды пехоты.

— Проявил свои знания? Ну садись! Пять! — сказала Дафна, показывая на место рядом с собой.

Варсус послушно сел, культурно отодвинувшись от нее на полметра и сложив ручки на коленях. Буслаеву не сиделось. Он ходил вокруг пушек, заглядывая им в стволы.

— Неутомимый ты наш! Может, все же сядешь на пенек? — ехидно поинтересовался Варсус.

Меф пропустил этот выпад мимо ушей.

— Занятно! — сказал он. — Эти два рибадекина примерно одной эпохи. Но этот весь какой-то трухлявый, трогать страшно, а из этого хоть сейчас стреляй. Почему?

— Степень вреда, — отозвалась Дафна.

— Чего «степень вреда»?

— Из обоих этих пушек были убиты люди. Если бы нет — они бы здесь не стояли. Из той, что трухлявая, убили, может, человек сто. А из той, что почти целая, может, одного или двоих. Чем больше степень вреда, тем выше степень разрушения.

Подул ветерок. На лоб Дафне налип желтый листок с обтрепавшимися от времени краями. На листке была печать с немецким орлом и какие-то списки, видимо на расстрелы.

— Тут что, дождей не бывает, что ли? — спросил Варсус.

В выцветшем небе скользнули три тени. Это снова замаячили «птички». На сей раз они были уже не такими крупными, и это вызывало тревогу. Если «птичка» размером с транспортный самолет выслеживает многоножек размером с вагон, то кого клюет «птичка» размером с трамвай, лучше не уточнять.

— Надеюсь, у них плохое зрение, — с тревогой сказала Дафна.

Однако зрение у «птичек» оказалось отличным. Почти сразу они стали снижаться. Вблизи их сложно стало называть «птичками». Кожа у них была грубая, в крупных складках. Клювы короткие, но широкие, с зазубринами. Такими удобно рвать мясо.

— Птерозавры, — сказал Меф.

— Не птерозавры. Но сходство есть. Кводнон явно взял идею птерозавров и на ее основе наварил что-то свое, — оспорил Варсус.

Мефодий, вовремя присмотревший неподалеку бетонный дот, нырнул в него сам и затащил за собой Варсуса и Дафну. Спустя несколько секунд птерозавры атаковали дот, но расковырять бетон не смогли. Один из них, проносясь, клювом подхватил рибадекин, подбросил его, и шестиствольная пушка, подпрыгивая, покатилась по равнине.

— Сейчас улетят! — сказал Варсус, следя за птерозаврами в амбразуру. Ржавые обломки пулемета вместе с прикованным к нему скелетом Буслаев только что отбросил в сторону.

— Как бы не так! — сказал Меф.

Он не ошибся. Описав в воздухе плавный круг, птерозавры вернулись и удобно устроились неподалеку, контролируя единственный выход из дота. В их движениях была мудрая неспешность. За минуту только один из трех чуть пошевелил клювом. Остальные, не проявляя скуки, неотрывно смотрели на выход из дота.

Пастушок занервничал.

— Думаете, они будут выслеживать нас бесконечно? — спросил он.

— Бесконечно, не будут, — утешил его Буслаев. Он посмотрел на Варсуса, дождался, пока тот с облечением вздохнет, и добавил: — Но лет пять — запросто. Они умеют долго терпеть голод. А тут добыча, можно сказать, под носом и никуда не денется.

Лицо у Варсуса вытянулось:

— И что нам делать?

Дафна коснулась его цепочки, качнув ободранные бронзовые крылья.

— Не только у птерозавров есть крылья! — сказала она.

Теперь уже заулыбался Варсус, зато Мефодий перестал улыбаться.

Это что, шутка такая? Я никогда в жизни не летал! — нервно сказал он.

Варсус несильно ткнул его кулаком:

— Ну так пора учиться! И без паники, златокрылый! Ты должен показывать нам пример!

Глава девятнадцатая

Живи и лети

Не великие дела угодны Богу, а великая любовь, с какою они делаются. Нет ничего великого, когда любят мало, и нет ничего малого, когда любят много.

Святитель Василий Великий

— Я не полечу! — повторил Меф.

— И это правильно! — охотно поддержал его Варсус. — Тут можно неплохо устроиться! Видишь коробку с пулеметными лентами? В ней ты сможешь хранить свои вещи. Спать вот в этом спальнике… Блин, чья эта рука меня трогает?

— Не моя! — сказала Дафна.

— Знаю. Я про ту руку, что в спальнике. Короче, размещайся, чувствуй себя как дома! А лет через пять мы принесем тебе сгущенки. «Мы» — я имею в виду: мы с Дафной…

Мефодий шмыгнул носом.

— Уговорил! Я лечу! — сказал он.

Варсус самодовольно кивнул:

— Я всегда умел уговаривать!.. Как материализовать крылья, знаешь?

— Нет.

— Положи их на ладонь! Видишь отверстие для шнурка?.. Погоди, не касайся! Здесь ты сломаешь крылья! Они очень хрупкие!

— А как Арей ухитрялся прыгать с крыльями в водопад? — спросил Мефодий.

— Понимаешь, это был Арей. Он все просчитывал до мелочей, — сказал Варсус.

Отвечая Мефу, он не забывал посматривать в амбразуру, контролируя обстановку. Птерозавры оставались на прежних местах. Тратить энергию на лишние движения не входило в их планы.

— Значит, делаем так! — сказал Варсус. — Я вылетаю первый, чтобы их отвлечь. Вы следом за мной.

— А я? — спросила Дафна.

— Ты страхуешь Мефодия и помогаешь ему разобраться с крыльями. Встречаемся у пирамид. Я имею в виду: все уцелевшие.

Прежде чем Дафна и Мефодий успели одобрить его план, пастушок выскочил из дота и побежал к птерозаврам. Не добежав до них десятка шагов, он притворился, что только что их заметил, отшатнулся и театрально прижал ладони к груди. Потом, точно умирающий лебедь из балета, плавно поплыл в сторону, театрально помахивая руками.

— Мог бы обойтись без цирка! — с досадой сказала Дафна.

После краткого размышления птерозавры, хлопая крыльями, короткими перелетами направились к Варсусу. В воздух они пока не поднимались, а бежали, подпрыгивая и планируя на крыльях. Рассчитывали получить пастушка без больших усилий.

Варсус подпустил их на несколько метров, а потом, сделав высокий скачок, материализовал крылья. Они вспыхнули вдруг, внезапно, ярко. Точно серым вечером повалил снег, отражая размытый свет фонаря. Птерозавры на мгновение отпрянули, но сразу же инстинкт подсказал им, что светящееся мясо на вкус мало чем отличается от не светящегося. Мертвец, страж, тухлятина, фарш, человек, маг, некромаг — это все тонкости для гурманов, которыми птерозавры точно не являлись.

В воздухе Варсус красивейшим движением провернулся вокруг своей оси. Это был воздушный балет. Ничего более прекрасного Мефодию видеть не приходилось. Распахнутая пасть одного из птерозавров захлопнулась в десятке сантиметров от лица пастушка. Варсус скользнул у птерозавра под брюхом, дразняще пощекотав его перьями крыльев, и свечкой взмыл вверх.

Птерозавры перестали подпрыгивать и, набирая высоту, решительно устремились в погоню. Последний птерозавр, улетая, то и дело оглядывался на дот. Видимо, у него возникали смутные арифметические несостыковки. Вроде ж их больше было? Или не больше? Однако думать об этих несостыковках бедняга явно не успевал, поскольку улепетывающий Варсус то и дело начинал извиваться в воздухе, заваливаться на бок и вопить:

— Я мама-птичка! У меня ранетое крылышко!

Временами, опередив птерозавров, Варсус снижался и хлопался на землю, но не на спину, а довольно осторожно — на руки, чтобы не повредить крылья. Птерозавры, мешая друг другу, пытались обрушиться на Варсуса, но «ранетая птичка» в последний момент ухитрялась взлететь и, жалуясь на жизнь, спешила дальше.

Дафна и Мефодий смотрели им вслед через амбразуру.

— Лучше б он, конечно, так не шутил! А то дошутится! — сказал Мефодий.

— Нет. Он настоящий профи. А вот ты нет. — Дафна взяла Мефодия за руку и вывела его из дота. — Соберись! Делай как я! Давай начнем совсем просто! Без поворотов в воздухе, без всего! Вот так!

Дафна подпрыгнула и прикоснулась к отверстию для шнурка на своих крыльях. Крылья, вспыхнув, открылись. Взметнулась слежавшаяся пыль. Крылья Дафны сияли, как и крылья Варсуса, но свет их был менее резким, смягченным.

— Как красиво! — воскликнул Меф.

Дафна оглянулась на свои крылья. Смущенно улыбнулась:

— Это потому что мы в Тартаре. В человеческом мире они бы так не сияли. А в Эдеме было бы видно, что их свет довольно тусклый.

Дафна сделала несколько взмахов, поднялась на пару метров, а потом раскинула крылья и медленно опустилась на полусогнутые ноги.

— Вот так как-то! — сказала она. — Теперь давай ты!

Мефодий высоко, как заяц, подпрыгнул. Золотые крылья тоже скакнули на шнурке. Буслаев по неопытности не учел, что они тоже подпрыгнут, и крылья, подскочив, ударили его по отколотому зубу. Мефодий поймал их уже на лету и все же успел коснуться дырочки для шнурка.

За его спиной что-то распахнулось, его дернуло вверх и в сторону, а в следующий миг Меф боком шлепнулся на землю, в полной мере ощутив себя запущенной в небо жабой. Дафна с серьезным лицом помогла ему встать:

— Осторожно!

Мефодий отпустил ее руку, вскочил — и его сразу качнуло, потащив вдоль земли, точно он стоял на ветру с огромным воздушным змеем. Не понимая, почему так, Буслаев сделал несколько шагов, ощущая упругое сопротивление.

— Парусность! — сказала Дафна. — Крылья у тебя, кстати, еще те! Спортивные, скоростные. На них малость сложнее будет научиться, зато потом хорошо!

Мефодий до боли повернул голову, чтобы увидеть свои крылья. За его спиной что-то золотилось и сияло. Крылья действительно были теперь его частью — такой же, как руки или ноги!

— Хватит собой любоваться! — сказала Дафна. — Теперь так! Попытайся подвигать ими! Ощути их!.. Лететь пока не надо — просто пойми, как они действуют.

Мефодий попытался. Крылья задвигались, но как-то смешно и неправильно, точно привязанные.

— Нет! — покачала головой Дафна. — Не так!

— Но я же двигаю ими!

— Ты двигаешь плечами и лопатками!.. А надо крыльями! Ну!

Мефодий попытался еще раз. Бесполезно. Опять получалось только плечами и лопатками.

— Ты похож на человека, которого заставляют шевелить ушами. И вот он, бедный, шевелит кожей на лбу и губами, считая, что от этого шевелятся уши, — заметила Дафна.

— Но как тогда?!

— Не знаю, как объяснить. Крылья — они не только тут, — Дафна показала за спину Мефа, — но и тут! Тут, наверное, даже больше! — Она коснулась его сердца, и он ощутил тепло ее ладони. — Попытайся представить, но одновременно и крыльями работай! Давай!

Мефодий последовал ее совету. С минуту у него ничего не получалось, а потом вдруг что-то произошло, его куда-то дернуло, крылья мощным взмахом загребли воздух, и, сбитый с ног, Буслаев лицом проехался по земле.

— Неплохо! — одобрила Дафна. — Прогресс определенно есть! Но вообще-то, прежде чем осваивать горизонтальный полет, нужно освоить вертикальный. Воздух тут, конечно, дряблый, неживой какой-то, плохо держит.

— Но ты же летаешь! — сказал Буслаев.

— Ну это ж я! — скромно сказала Дафна.

Мефодий осторожно поднялся, недоверчиво оглядываясь на крылья. Они опять не шевелились. Страшно было представить, что произошло бы, не отвлеки Варсус птерозавров. Пара перьев и подошва от ботинка — вот и все воспоминание о Мефе.

— Вспомни, что предшествовало тому, как ты пропахал носом землю. Может, подумал о чем-то? Или что-то ощутил! — предположила Дафна.

Мефодий стал вспоминать, и опять в какой-то момент его дернуло, да так, что он едва устоял, успев выставить вперед ногу.

— О чем ты думал? — быстро спросила Дафна.

— Да ни о чем. Просто расслабил плечи.

— И все?

— Все.

— Легкость! — воскликнула вдруг Дафна. — Я поняла, в чем твоя ошибка! Ты напрягаешься! Пытаешься сделать огромное мускульное усилие, как будто крылья — это гребля.

— А что, не гребля?

— В том-то и дело, что нет! Легче! Еще легче! Слушай крылья и одновременно верь, что ты летишь! Верь! Стоит на миг потерять эту веру в возможность полета — и полет становится невыносимой тяжестью. Ну же! Давай!

Мефодий закрыл глаза. Попытался увидеть свои крылья. Вот они — огромные, легкие, сильные! Через них протекают потоки энергии — не из Тартара, разумеется! Из Эдема! Вот крылья разливают свет, вот поднимают его над землей! Вот он воспаряет, летит!

Рядом кто-то засмеялся. Можно даже сказать, заржал. Мефодий открыл глаза. Дафна едва не плакала от смеха. Даже на корточки присела.

— Что? Опять не так? — мрачно спросил Буслаев.

— Угу! Ты похож на продавца арбузов на семинаре по медитации! Воображаю, какую ерунду ты сейчас представлял… Легче надо, проще! Просто верь и лети!

Меф рассердился и стал верить. Почему другие могут, а он нет?! Нет уж, милый, давай! Записался в орлы, так переставай быть курицей! У него все так всегда получалось — через гнев на себя.

Что-то произошло. Мефодий почувствовал легкое покалывание. На несколько мгновений он ощутил крылья целиком — от начала до кончиков. Перья раздвинулись, стали просторнее как-то, заняли больше места.

— Ага, веришь! — одобрила Дафна. — А теперь еще крылышками все же помаши! Одна вера-то хорошо, но крылышками тоже махать надо!

И Меф послушно взмахнул крыльями, впервые почувствовав их как нечто отдельное от лопаток. Ощущение было новое, непривычное, чем-то схожее с тем, будто, нырнув, выгребаешь из глубины, ладонями отталкиваясь от воды. Ступни его разгрузились весом, и после и вовсе оторвались от земли.

Мефодий недоверчиво посмотрел вниз, пытаясь заглянуть себе под ноги, и опять неуклюже шлепнулся, ушибив колено. Но теперь он уже знал, что ему делать и где ошибка. И, вскочив, сразу оторвался от земли. Поднялся метра на два, снова снизился и, экспериментируя, стал загребать крыльями то сильнее, то слабее. То сближал их, то полностью расправлял. И каждое движение чутко отзывалось на полете.

— Отлично! — похвалила Дафна. — Понял как? А когда скорость выше — там уже достаточно перо немного подвернуть. А теперь лети за мной! Если голова будет кружиться — сразу снижайся!

Указывая Мефу, что ему делать, она вертелась перед ним как бабочка. И спиной вперед летела, и в воздухе зависала. В ее движениях была та же дразнящая легкость, что и у Варсуса.

Сохраняя в воздухе хрупкое равновесие, Мефодий осторожно наклонился вперед. Руки сразу стали задевать за крылья, и он прижал их к груди. Потом спохватился и опять вытянул руки, готовясь страховать голову, если будет падать. Слушая команды Дафны, он потихоньку загреб крыльями, но тотчас, чувствуя, что начинает проваливаться, панически замахал ими.

— Не барахтайся! — велела Дафна. — Вперед! Потихоньку! Заметь: ты получил уже готовые крылья! А вообще-то первые десять тысяч лет, пока крылья растут, стражи не летают!

Мефодий зачерпнул крыльями воздух и немного продвинулся вперед.

— Молодец! А теперь лети за мной!.. Выше трех метров не поднимаемся!

И Буслаев послушно полетел за ней, чувствуя себя ребенком, который учится ходить. Он летел! Сам! Постепенно восторг нового его состояния — восторг, который не мог заглушить даже Тартар, — начинал охватывать его. Кровь Демида Буслаева начинала просыпаться в нем, наполнять радостью полета.

Экспериментируя, Меф то нырял немного вниз, то кренился вправо, чтобы описать в воздухе дугу. Один раз он попытался даже подогнуть крылья, одновременно распушив крайние перья, как это делала Дафна, когда скользила над самой землей, и закончилось все тем, что он метра четыре проехал на животе, собирая все колючки.

— Осторожно! — сказала Дафна. — У тебя может начаться кризис второго часа! К концу второго часа практики всякому новичку кажется, что он профи. Он начинает форсить, и потом его кости собирают в мешочек.

— Да осторожен я, осторожен! — огрызнулся Меф, не любивший нотаций.

Постепенно пирамиды становились все ближе.

Глава двадцатая

Близость утра

Меня всегда волновал вопрос: почему человек не желает учиться на чужих ошибках? Что в розетку пальцами лезть нельзя — тут он еще готов чужому опыту поверить, а вот в чем-то главном никогда не поверит.

Эссиорх

Корнелию не спалось. Он ворочался, ворчал на Добряка, который шумно чесался на полу, одолеваемый блохами. Простыня сбивалась. Сгоряча Корнелий вообще сдернул ее, собираясь спать на матрасе. Но на матрасе обнаружились какие-то пристроченные тряпичные клочки, а это оказалось еще хуже.

Когда же Корнелий разобрался с клочками, то понял, что дело было не в клочках даже, а в холоде. Масляный радиатор сгорел накануне вечером, когда Корнелий вздумал сушить на нем мокрый свитер. Высохнуть-то свитер высох, но из мести уронил несколько капель на металлические кишочки перегревшегося радиатора.

Спасаясь от холода, Корнелий натянул куртку. Под курткой телу стало тепло, но мерзли ноги. Тогда он додумался засунуть их в рукава, а сам кое-как накрылся одеялом и курткой. На молнии был бегунок с язычком, оказавшийся как раз в районе подбородка. Сам не зная зачем, Корнелий сунул бегунок в рот и стал сосать его как леденец. Потом опомнился и выплюнул.

«Я идиот! — подумал он угрюмо. — Все мои поступки — это поступки идиота! Зачем я заставляю себя спать, если мне холодно и противно?»

— Потому что ночь! — ответил Корнелию голос его здравого смысла.

— И чего?

— А того, — назидательно передразнил здравый смысл, — что ты больше не страж! Живи как человек! Ночью спи, а днем занимайся делами! Устройся на работу, или сойдешь с ума! На обычную человеческую работу! Эссиорх достанет тебе документы!

Корнелий лягнул в темноту засунутой в рукав куртки ногой, пытаясь пнуть свой здравый смысл, но, разумеется, смыслу этим ничуть не повредил. Зато сбросил с себя одеяло, поцарапал подбородок молнией, и ему опять стало холодно.

— У меня даже фамилии нет! — жалея себя, всхлипнул бывший страж.

— Ну и что? Возьми себе фамилию Корнельчуков!

— Как Корней Чуковский, что ли?

— Он был Корнейчуков! — не растерялся здравый смысл.

Будущий Корнелий Корнельчуков опять лягнул темноту.

— И кем я могу работать?

— Да кем угодно. Хоть официантом в кафе!

Не-е-ет!

Тогда в оркестре. Или репетитором по музыке, — непреклонно заявил здравый смысл.

Корнелий, готовившийся в очередной раз завопить, помедлил с воплем, и здравый смысл, сообразив, что попал в точку, размечтался, как его хозяин будет ходить по урокам, а после, получив деньги, покупать гречку, сметану, плавленые сырки, йогурты, яблоки, пельмени и прочие растущие и не растущие на деревьях продукты.

— Я не могу продавать искусство, обучая ему кого попало! — слабо вякнул Корнелий.

— Дети обожают музыку! Иначе родители не отдавали бы их в музыкальные школы! — возразил здравый смысл, но не очень уверенно, потому что ему совестно было хитрить.

Одержав над здравым смыслом кратковременную победу, довольный Корнелий решил развить успех. Если он победил его один раз, значит, сможет победить и во второй, отправившись гулять ночью.

Корнелий натянул джинсы, по запаху подобрал себе чистые носки, утеплился шарфиком, поднял воротник куртки и, сунув под мышку флейту, вышел из подземного перехода. Большие четырехугольные часы показывали пять минут пятого.

— Вот видишь, уже не ночь! — сказал Корнелий здравому смыслу.

Тот угрюмо отмолчался, продолжая дуться. Корнелий огляделся, согревая себе руки дыханием.

Все же в том, чтобы жить в центре, есть свои прелести. За его спиной сиял огнями кинотеатр «Художественный». У ног Корнелия лежал Старый Арбат. Ветер гнал по нему пустой пакет, надувавшийся как парус.

Добравшись до поворота, пакет замедлился, выбирая дорогу, и свернул к бывшему особняку графа Толстого, в котором прямо за окнами первого этажа умер Николай Гоголь.

Корнелий немного подумал, перешел дорогу и направился в ту же сторону, что и пакет, но с пакетом больше не встретился. Тот уже побежал куда-то по неведомым делам. Корнелий держался домов по левой стороне бульвара. Довольно быстро остановился и, опасливо поглядывая по сторонам, немного постоял перед жестяной рекламой подвального магазинчика:

«АЛКОГОЛЬ И ТАБАК

МЫ ВАМ ВСЕГДА РАДЫ»

Со стороны могло показаться, что замотанный в шарфик молодой человек имеет какие-то виды на этот магазинчик, но ничего подобного. Убедившись, что рядом никого нет, Корнелий, хватаясь за оконные решетки, ловко забрался на чердак небольшого двухэтажного дома.

Когда-то они уже были здесь вместе с Варварой, знавшей в центре Москвы все закутки. Чердак представлял собой не полноценный этаж, а тесный длинный треугольный закуток, необходимый для ухода за крышей. Даже выпрямиться на нем Корнелий толком не смог бы. Он лежал на спине, вдыхая запах многих поколений голубей, и играл на флейте.

Звуки флейты были тихие, печальные. Корнелий играл и вспоминал Варвару. Он никогда не думал о ней специально, даже запрещал себе лишний раз вспоминать, но Варвара точно сама приходила к нему. Порой он даже говорил с пустотой, считая, что она сидит где-то рядом.

Вот и сейчас Корнелий играл — и тихие звуки флейты разливались по всему центру Москвы вплоть до Садового кольца, кое-где даже Садовое кольцо пересекали. Их не задерживали стены, не заглушал грохот бетономешалок и мусорных грузовиков, спешивших воспользоваться пустыми ночными дорогами.

Они в каждый дом проникали. В каждую квартиру. В каждый офис, где на пафосных кожаных диванах, подстелив под ботинки газетку и надув припрятанную подушку, дремали бдительные ночные сторожа. Звуки эти были легкие, неуловимые. И везде несли они мир и радость. Вроде и слышали их, а вроде и не слышали. Люди замирали, вскидывали головы, как бы что-то различив, но тихи были их квартиры. Капала вода, включался холодильник Люди опускали головы, утыкаясь в быт, но потом снова, вздрогнув, вскидывали их, тревожимые этими неслышимыми звуками.

Корнелий играл и сам себе удивлялся, что так легко течет сегодня его музыка. Точно прорвало где-то плотину, и музыка хлынула, спеша затопить Москву. Вот только магии не имела. Ну и что? Зачем магия? Музыка и есть настоящая первичная магия, остальное все так, бытовое чародейство!

Долго, очень долго играл Корнелий. И все ему чудилось, что Варвара сидит в темноте и слушает его. Порой он даже улавливал какие-то нечеткие звуки, как если бы Варвара зябко шевелилась в темноте, или хмыкала, или засовывала бы ладони в рукава куртки. Чтобы не разрушать мечты, Корнелий в темноту не глядел и к звукам лишний раз не прислушивался. Сколько раз так бывало: посмотришь — и видишь, что это не Варвара вовсе, а хлопает форточка, или трутся между собой ветки в парке, или ветер раскачивает дорожный знак, или мало ли что еще…

Наконец, перестав играть, Корнелий оторвал флейту от губ. Теперь он просто лежал и смотрел на сереющую, прямым углом сходящуюся внутренность крыши. И тут в темноте опять кто-то завозился. Причем очень явственно завозился. Корнелий больше не мог притворяться, что ничего не слышит. Он перевернулся на живот и посмотрел в темноту.

Чердак был узкий, тесный, но длинный. Не чердак, а целый тоннель, протянувшийся над всем домом. В темноте чердака, в дальнем его конце, шевелилось что-то серое и довольно большое. Мысль о том, что это голуби, сразу отпала.

— Варвара! — окликнул Корнелий.

Серое и больше переспало шевелиться.

Испытывая страх, но и любопытство тоже, Корнелий встал на четвереньки и пополз в темноту. То и дело руки его нашаривали голубиные перья, а один или два раза даже целое голубиное крыло. Это он определял на ощупь. Такие открытия Корнелию совсем не понравились. Если перья голуби вполне себе могли терять и по своей воле, то чтобы вместе с крыльями — тут уж требовалась чья-то помощь.

Чем ближе он подползал к серой тени, тем крупнее она ему казалась. «Варварой» Корнелий тень уже не называл. Он понял, что это не Варвара. Но вот кто? Глаза различали лишь неясный силуэт.

— Ау! — окликнул он метров за десять.

Серая тень шевельнулась и издала невнятный звук. Корнелий отчего-то решил, что это страдальческий вздох или стон.

— Вы себя хорошо чувствуете? Вам помочь? — сострадательно спросил он и побежал на четвереньках вдвое быстрее.

Внезапно что-то взметнулось из темноты ему навстречу. Корнелий увидел распахнувшиеся крылья, занявшие всю ширину чердака. Мелькнул загнутый клюв. Вспыхнул круглый желтый глаз.

Корнелия спасло то, что удар крылом он получил прежде, чем удар когтистой лапой. Крыло запуталось, задев за балку, а потом высвободилось, отчасти неожиданно и для самого существа. Отброшенный метра на два, Корнелий перекатился через голову и упал на спину. В темноте что — то ворочалось, запутавшись крыльями в балках. Загрохотало железо. Когтистая лапа ударила снизу по крыше и начисто снесла огромный лист. Хлынувший снаружи сероватый свет залил мускулистое тело льва и грозную орлиную голову. Глаза искали Корнелия с явным желанием завершить начатое.

«Мне конец!» — подумал Корнелий, но подумал без страха. Для страха тоже нужно время.

Грифон взметнулся и, ломая балки как спички, попытался добраться до Корнелия. Бывшего стража света осыпало чердачным мусором и высохшим пометом. Он попытался откатиться под уцелевшую часть крыши, но его поддели лапой и вытащили из убежища, как мышь. Действуя по наитию, Корнелий поднес к губам флейту и заиграл. Устремившийся к нему загнутый клюв остановился до того, как нанес смертельный удар.

Повернув голову чуть набок, как это делают птицы, грифон с недоумением уставился на Корнелия, не понимая, откуда идут эти звуки. Точно ли от Корнелия? Нельзя ли все-таки его прикончить, но так, чтобы и музыка не прекращалась?

Корнелий продолжал играть. Он больше ничего не опасался. Умирать так умирать! Звуки, поначалу размытые, крепли. И чем увереннее становилась игра Корнелия, тем спокойнее вел себя грифон. Он сложил крылья и устроился рядом с Корнелием. Бывшего же стража, чтобы он никуда не делся, грифон мягко придавил лапой, удерживая его на месте. Лапа была тяжеловата для Корнелия. Он капризно дернул ногой, освобождая ее.

— А ну двинься! Разлегся туг! — велел он грифону.

Грифон угрожающе заклекотал.

— Я тебе порычу! — прикрикнул на него Корнелий, ладонью отталкивая его клюв. Он сам себя не узнавал. И с чего он вдруг осмелел? Вот она — волшебная сила искусства!

Грифон опять заклекотал, но как-то почти виновато. Вроде как и ворчал, вроде как и просил прощения. Продолжая играть, Корнелий разглядывал грифона. Тот лежал удачно — как раз под проломом крыши, заливаемый лунным светом. На боку у грифона Корнелий разглядел плохо затягивающуюся рану. Видимо, она побаливала, потому что грифон то и дело озабоченно поглядывал на нее и принимался терзать ее клювом.

— А ну фу! Перестань! Так она никогда не заживет! — прикрикнул на него Корнелий.

Грифон заворчал, но послушался.

Корнелий все играл. Дважды он пытался перестать, и дважды круглый зрак грифона распахивался, становясь угрожающим, страшным. Корнелий торопливо возвращал к губам флейту, и гнев в орлином зраке погасал Проснувшиеся голуби сонно разгуливали у грифона перед носом, касались его лап, и он не нападал на них.

Маголодия Корнелия набирала силу. Все быстрее звучала она и одновременно все тише. В Москве наступало утро. Протягивало к городу прохладные зимние руки. Касалось крыш. Гладило дома.

Корнелий неутомимо играл, хотя замерзшие пальцы на которые ему толком не удавалось подуть, чтобы согреть их хотя бы дыханием, начинали неметь. Грифон слушал. Его встопорщенные очертания становились все более мирными. Корнелий играл и ощущал как грифон смягчается и душа его теплеет, как теплеет и смягчается душа самого Корнелия. А потом звуки музыки вообще стали исчезать, и в короткие мгновения таких подвисаний Корнелий играл словно в пустоту — играл и чувствовал, что это и есть самая настоящая музыка. И что он прорывается в эту музыку. Пусть на секунды, но прорывается.

А потом что-то вдруг выбило флейту из руки Корнелия. И выбило очень грубо. Корнелий даже ободрал флейтой щеку. Вспыхнул свет. Это был тусклый и мертвенный свет, какой бывает от наспех начерченной руны.

— Уберите его флейту! Он ни в коем случае не должен играть!.. Самого светлого пока не трогать! — приказал кто-то.

Корнелий увидел четырех стражей мрака в грубых, словно опаленных огнем плащах Один из них, только что выбивший ногой его флейту, стоял согнувшись и упирался головой в низкую крышу. Грифон, разнеженный музыкой, не успел вовремя атаковать. На него набросили сеть. Сеть эта — с виду легкая, несерьезная — явно была магического происхождения, потому что хотя грифон и бился, но не мог ее порвать, а только все сильнее запутывался.

К тому же сеть явно подчинялась одному из стражей мрака, который сводил вместе пальцы. И чем больше он их сводил, тем теснее становилась сеть.

— Осторожно… крылья! Он нужен без повреждений! Абсолютно целый! — услышал Корнелий властный, чуть хрипловатый голос.

Обладатель этого голоса нетерпеливо отшвырнул стража в сторону и сам стал управлять сетью, особенно беспокоясь о том, чтобы грифон не распахнул внутри сети крылья и не сломал их.

— Спокойно, мальчик! Спокойно! У нас тебе будет лучше! — взволнованно повторял он, заставляя сеть сжиматься и движениями пальцев дистанционно распрямляя складки.

Корнелий испуганно наблюдал за ним. Страж мрака был невысок, ладен, с красивым лицом. Правда, красивым оно казалось лишь в полутьме, при нечетком свете. Когда же страж шагнул ближе, Корнелий понял, что тот уродлив. Красота лица осталась в прошлом из-за опалившего его когда-то драконьего пламени.

На глазах у Корнелия этот страж передал свой меч тому воину, что стоял рядом, и протянул к грифону руку. Почти под самый клюв, который теперь легко мог до него дотянуться.

— Азгуд! Опять рискуешь! — предупреждающе крикнул один из темных стражей.

Обожженный драконьим пламенем с досадой дернул плечом, но приближаться к грифону не перестал. Грифон отпрянул, точно для атаки, но пока не атаковал. Лишь едва слышно, с угрозой клекотал.

— Я давно тебя искал! Ты мой! Ты покинул свет, как и я его покинул! Нам есть о чем поговорить! — шептал тот, кого назвали Азгудом.

Возможно, грифон не понимал слов, но во всяком случае слушал. Хрипловатый властный голос завораживал его. Клекот стал тише.

— Ты такой же изгой, как и я! Ты не смог убить кого хотел и бросил Эдем, где тебе не позволили поступить правильно! Это очень больно, когда нельзя сделать как подсказывает сердце! Я тебя хорошо понимаю! — продолжал хрипловатый голос.

Грифон чуть повернул голову, чтобы увидеть стража полным глазом.

— Но хватит пока об этом! Ты устал, малыш! Питался небось одними голубями и собаками? И зебра из зоопарка твоего клюва дело? Признавайся! Как видишь, мы наблюдали за тобой!..

Лови!

Азгуд распахнул свой опаленный плащ и бросил грифону кусок сырого мяса. Корнелий надеялся, что грифон откажется, но тот схватил мясо на лету и мгновенно проглотил его, высоко закинув орлиную голову. Корнелий с досадой цокнул языком.

— Ты удивлен, светлый? Считал, что каменные грифоны питаются кусками бетона? — поворачиваясь к нему, насмешливо спросил Азгуд.

Корнелий не ответил. Азгуд обошел вокруг грифона, деловито разглядывая его.

— Ах! Какая неприятная рана! Бедняга! Наверняка без маголодии тут не обошлось! — огорчился он. — Ну ничего: за несколько недель мы тебя подлатаем, а потом, малыш, ты будешь помогать нам добывать глазки!

— Какие глазки? — спросил Корнелий.

Стражи мрака переглянулись. Азгуд поморщился, как бы пожалев, что увлекся и вообще об этом упомянул.

— Вы, двое, прикончите его! Только, пожалуйста, не больно и без всех этих ваших штучек! В конце концов, это он привел нас к грифону и заворожил его своей дудкой. Без него все не прошло бы так гладко! — отрывисто приказал он и, махнув рукой, исчез. Вместе с ним исчезли сеть с грифоном и еще один страж.

Теперь на чердаке вместе с Корнелием осталось лишь два стража мрака. Один из них лениво подошел и пнул носком сто флейту. Другой стоял рядом с Корнелием. Тот с ужасом ждал, понимая, что бежать бесполезно.

— Ну что? Убиваться будем? — спросил страж почти сочувственно.

Корнелий покорно закрыл глаза.

— Какую смерть предпочитаешь? Может, просто голову отрубить, а? — продолжал страж, неторопливо поднимая меч.

Рядом кто-то кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Прошу прощения за вторжение, господа! Я, кажется, помешал вашему уединению!

Стражи мрака с недоумением оглянулись и увидели, как им сперва показалось, обрубок человека, прикованный к тележке. У него были мушкетерская бородка и самые вздорные в мире усики, уходу за которыми он явно посвящал много времени. На своей тележке он быстро и легко катился по неровному покрытию чердака. Изредка колесикам мешали разного рода препятствия, и он легко преодолевал их, отталкиваясь руками и подбрасывая тележку в воздух.

Тот страж, что так и не отсек пока Корнелию голову, махнул свободной от меча рукой, усиливая магический свет.

— Погоди! Где-то я тебя видел!.. Ты Дион! — воскликнул он.

— Совершенно верно! Бывший страж света, у которого нет больше ни флейты, ни крыльев, ни, увы, ног!

Дальше все случилось мгновенно. Корнелий потом восстанавливал все в памяти буквально по фрагментам. Страж мрака попытался нанести Диону укол мечом. Тот, уходя от удара, откинулся назад, оттолкнулся руками и, совершив полный переворот, ударил стража в лицо окованным железом днищем тележки. Страж отшатнулся. Повторно атаковать он не успел. Дион, завершив переворот, что-то выхватил и сделал правой рукой четыре быстрых движения.

Ближний к нему страж покачнулся, схватился за грудь и завалился лицом вперед. Другой страж, обладавший неплохой реакцией, уклонился от первого ножа, но не ушел от следующих двух, которые Дион метнул одновременно. Один из этих ножей вонзился ему в бедро, а другой в лоб.

Корнелий запоздало вскрикнул.

— Не вопи! Оглушил прямо! Бери свою флейту! Уходить надо, пока другие не вернулись! — поторопил его Дион.

Отталкиваясь руками, он подкатился к лежащим стражам и собрал ножи. Потом деловито разбил оба дарха и ссыпал эйдосы в стеклянную баночку из-под детского питания.

Проза жизни! Передам потом кому надо! — объяснил он, не без удовольствия наблюдая благодарное полыхание песчинок.

— Откуда ты здесь? — спросил Корнелий.

Да так. Шатался тут неподалеку! — пожал плечами Дион. — Было у меня ощущение, что надо за тобой приглядеть. Грифона, жаль, потеряли!

Потом, начав уже отъезжать, вернулся и потрогал ткань плаща.

— Надо же! пробормотал он. — Плащики-то занятные… Защитная магия зашкаливает, а нож их пробивает! Загадка просто!

Глава двадцать первая

Неспешный разговор в неприятном месте

1. По-настоящему понимаешь, что был счастлив, лишь когда теряешь то, из-за чего считал себя несчастным.

2. Всякий раз, как я мысленно предаю какого-то человека, ставя на нем крест, или прихожу к мысли, что он конченая сволочь, через пять минут оказывается, что я был не прав. Прямо хоть по часам засекай.

Матвей Багров

Чем ближе подлетал Мефодий, тем понятнее становилось, что та группа пирамид, к которой они направлялись, вовсе не стоит кучкой. Так могло показаться только с большого расстояния. На деле же от пирамиды до пирамиды десятки километров. В пространстве же между пирамидами — множество обветшавших строений ив камня, глины, дерева, мрамора. Маленьких, больших и совсем грандиозных, размером с Колизей. Все эти строения образуют громадный город, не имеющий ни площадей, ни улиц, ни какого-либо плана.

Здесь можно всю жизнь бродить и ничего не найти! — проворчал Мефодий.

Он никогда не думал, что летать так тяжело. Ему всегда казалось, что полет — праздник. А тут взмок. Устал. Спина болела. Видимо, те мышцы, что отвечали за полет, были у него еще слабыми. Или, может, он допускал ошибку, напрягая плечи и лопатки? При этом Мефодий отлично понимал, что в полете выглядит смешно. Дафна легко обгоняла его, делала змейки, горки, петли, бочки.

— Тебе это еще рано! — кричала она Мефу сверху. — И это рано! А это даже не пытайся повторять! Здесь воздух дряблый, я сама чуть не свалилась!

Низко летевший Мефодий задирал голову. Ему казалось, что крылья Дафны сияют, а сама она несет в Тартар то, чего здесь никогда не было — легкость и радость. В этом мертвом мире точно вспыхнуло солнце.

Спохватившись, что оставила Мефодия одного, Дафна снизилась, перевернулась на спину и полетела с ним рядом. Буслаев попытался последовать ее примеру и тоже перевернуться на спину — и не упал лишь потому, что вовремя осознал, что ему это не по силам.

— Это мне, конечно, тоже рано! — крикнул он.

— Ну да, — виновато отозвалась Дафна. — Ты пока тренируй классический полет! Он у тебя, кстати, крепенько так идет! Только не напрягайся так. Ты весь мокрый.

— Классический полет — это как курица? — мрачно спросил Меф.

Дафна хихикнула. Ее бывшего подопечного крепко завозило на курах.

— Ну, курица в целом тоже яркий приверженец классического стиля! — согласилась она.

Обогнув крайнюю пирамиду, они снизились и теперь летели над крышами обветшавшего города. И снова Буслаеву бросилось в глаза смешение стилей. Среди множества строений были и римские трущобы, и что-то сирийское, и иранское, и турецкое, и испанское, и русское. Дома громоздились, теснили друг друга, давили, и нередко новый дом, явно появившийся позже, сминал и рушил те дома, что уже стояли на этом пятачке.

— Интересно, а Большая Дмитровка, тринадцать, тут тоже есть? — спросил Меф.

— Нет. Здесь только отыгранные карты. Дмитровка, тринадцать, еще в работе у мрака. Сюда он переселится, когда в человеческом мире его окончательно снесут и забудут, — сказала Дафна.

— Так его ж снесли! Сегодняшняя Большая Дмитровка, тринадцать, уже не та! — сказал Мефодий.

Держась близко к земле, он летел вдоль плоской крыши, когда кто-то прыгнул на него снизу и, схватив за ногу, дернул к себе. Едва успев сложить крылья, Мефодий покатился по крыше.

Поймал чье-то влажное запястье, рванул, перебросил, навалился сверху, материализовал спату и… виновато опустил руку. Варсус, которого он оседлал, не сопротивляясь, смотрел на него снизу. На лбу у Варсуса выступали крупные капли пота, а лицо кривилось.

— Я ранен, остолоп! Мне больно! — прохрипел он.

— Прости! — спохватился Мефодий, вскакивая.

— Прощу! Но если окажется, что ты сломал… мою дудку, то держись! — отрывисто согласился Варсус, не глядя на него.

Буслаев протянул ему руку. Варсус от руки отказался и, морщась от боли, поднялся сам. Мефодий заметил, что он сильно хромает, а его правое бедро затянуто жгутом, потемневшим от крови.

— Это кто тебя? Те ящеры?

Варсус усмехнулся белыми губами. Вытащил свою дудочку, придирчиво оглядел ее и, убедившись, что она не пострадала, довольно хмыкнул:

— Шутить изволите? Если бы меня поймали те «птички», они отгрызли бы мне ногу целиком. Нет, это хозяин вот этого вот!

Варсус перебросил Мефодию небрежно скатанный плащ. Сшитый из грубой ткани, он был гораздо тяжелее всех плащей, которые Буслаеву до того приходилось держать в руках. Мефодий с недоумением разглядывал его:

— Кто это был?

— Страж мрака, — ответил Варсус — Очень резвый. Метнул в меня копье. Я увернулся, но оно ободрало мне ногу. Я упал. Тут он прыгнул на меня. Я думал, он меня прикончит. Не мог дотянуться ни до дудочки, ни до рапиры. И он был силен как медведь. Я уже мысленно прощался с белым светом, но тут мы вдруг сорвались и покатились куда-то. А на середине склона он завопил, дернулся — и все… Я увидел, что он готов.

— Ты убил его?

— Нет, не я, — сказал Варсус. — Его убило его собственное копье. Есть такие упорные артефакты, которые летают туда-сюда, пока кого-нибудь не прикончат. Оно явно метило в меня, но мы катились, и оно малость промазало.

— И все? Больше оно тебя не атаковало? — Мефодий на всякий случай оглянулся, не исключая, что копье еще где-нибудь летает. Варсус, случайно ступивший на раненую ногу, скривился от боли и на мгновение закрыл глаза:

— Нет. Его мечта убить кого-нибудь сбылась. Я как мог перевязал себе ногу и вскарабкался по склону. Там валялся его плащ. Он заинтересовал меня, и я его взял. Взгляни! Ничего не замечаешь?

Мефодий посмотрел на плащ чуть внимательнее. Плащ пропах дымом, а нижний край еще и потемнел, словно от сильного жара.

— Огнеупорный! Пятый класс магической защиты! — сказал Буслаев.

— Да, — согласился Варсус. — Высший уровень магической защиты. Но обычно пятый класс защиты — это отражение стрел, копий и мечей. А тут на копья и стрелы махнули рукой, а всю магию направили на одну только огнеупорность. А ведь не так уж и часто тебя поджаривают!

Мефодий встряхнул плащ.

— Смотри-ка, а здесь его все-таки прожгло! — сказал он.

— То-то и оно! Хотел бы… или, скорее, не хотел бы я видеть того, кто прожег пятый класс магической защиты! Обычным огнем такой плащ не возьмешь. Разве что каким-нибудь особенно мощным. — Варсус отобрал у него плащ и, перекинув его через руку, отыскал пряжку. Железная пряжка была искусно выкована в форме драконьего глаза.

— Владелец плаща, похоже, был очень увлечен драконами! — сказал Буслаев.

Рядом с ними, сияя разливающими свет крыльями, опустилась Дафна.

— Я нашла Расщелину Духов! Совсем близко… Там, за домами! — крикнула она.

— Вообрази, я тоже ее нашел! В нее-то мы и скатились, — пробурчал Варсус.

Кривясь от боли, он подпрыгнул, стараясь нагружать лишь здоровую ногу, и, распахнув крылья, полетел за Дафной. Мефодий же побежал, избегая при Варсусе летать. Он обогнул несколько домов, протиснулся в щель под каменной оградой и неожиданно для себя покатился вниз по склону. Дафна и Варсус. оказавшиеся здесь раньше, подхватили его:

— Осторожно!

Мефодий вскочил, задирая голову. Над ним фундаментами, частями стен и покосившимися колоннами нависал заброшенный город. Они стояли в начале крутого склона, словно в огромной воронке. Повсюду были разбросаны части каменных и деревянных строений. Все раскрошенное, вмятое, вдавленное в землю. Казалось, неведомый великан ударил по городу булавой, уничтожив все, что здесь находилось. Внизу воронки в земле зияла шипящая дыра, непрерывно выплевывающая белый пар и раскаленные капли воды.

— Это здесь? — спросил Мефодий.

Дафна и Варсус молчали. В этом месте было что-то гнетущее. Осыпающийся глинистый склон с дырой напоминал распахнутую пасть смерти, которая квартал за кварталом и улицу за улицей втягивала в себя забытый город, перемалывая его в забвение. Ощущение тоски было таким острым, что Мефодий отступил на шаг, опасаясь, что и его затянет.

— А голоса? — спросил он. — Если это Расщелина Духов, здесь должны быть слышны голоса!

Выбрав на берегу место потверже, он опустился на колени и постарался заглянуть внутрь дыры. Дафна на всякий случай придерживала его за плечо. Внутри что-то клубилось. Туман мешал заглянуть дальше, но все же по сквозившему снизу воздуху, по какому-то глухому равномерному звуку, похожему на гул, Меф угадывал внизу нечто громадное, страшное, не имеющее не только дна, но и самой его возможности. Даже пахло здесь не обычной для Тартара серой, а чем-то другим — душным и остро-стерильным.

— Запах страха. Так пахнет в приемной ветлечебницы, где много перепуганных животных! — сказала Дафна, которая как-то водила в ветеринарку Депресняка, ухитрившегося получить тяжелый укус в шею в бою с кавказской овчаркой.

«Вы что, девушка, шутите? Даже трогать его не буду! Он не жилец!» — сказал усатый ветеринар, но все же порядка ради стал промывать рану. Пять минут спустя рана затянулась у него на глазах. Депресняк, выцарапавшись из комбинезона и освободив крылья, удрал в форточку. Ветеринара же его помощница приводила в сознание с помощью нашатыря.

Мефодий вслушивался в неясный гул Расщелины, но голосов не различал. Тогда он протянул руку и осторожно коснулся пара, который не валил из расщелины столбом, а имел четкие границы. Поднимаясь из горловины Расщелины, он бугрился, застывая как мыльная пена.

Прикосновение Мефа, легкое и быстрое, не осталось незамеченным в Расщелине. Мефодий ощутил холод, поднявшийся от кончиков пальцев до плеча. В пустоте Расщелины что-то заволновалось, загудело. Звук разносился каскадами, ширился. Длинная струйка пара попыталась коснуться золотых крыльев на шнурке у Мефа, но отдернулась от них, точно обжегшись.

— Арей! — негромко окликнул Мефодий. — Арей!

Голос сто, почти шепот, как показалось Буслаеву, разнесся неожиданным эхом. Казалось, вся Расщелина Духов вдруг рявкнула громко «Арей!», и раздробленное на тысячи голосов имя мечника покатилось вглубь.

От неожиданности Мефодий отпрянул. Прошло совсем немного времени, и туман посреди Расщелины заклубился и, поднявшись прямым узким столбом, начал менять форму. Постепенно он складывался в узнаваемую фигуру. Густел, утрачивал прозрачность. Перед Мефом стоял Арей — такой же, каким Мефодий помнил его по резиденции мрака. Шагая по туману, мечник подошел к нему и остановился в двух или трех шагах.

Обманутый той легкостью, с которой призрак ступал по туману, Буслаев едва не сделал шаг ему навстречу, но Арей, запрещая, предупреждающе вскинул ладонь:

— Не надо. Падать будет высоко! Последний сорвавшийся сюда страж еще не достиг дна, хотя свалился, помнится, около года назад!

— Арей! — воскликнул Меф.

Мечник невесело усмехнулся:

— Мне напоминают мое имя? Я его знаю, вообрази. Хотя многие тут забыли свои имена! Вот и восстановить свою форму я пока могу, а другие уже нет…

Взгляд Арея скользнул по фигуре Мефа и остановился на шнурке с крыльями у него на шее.

— Ну-ка, ну-ка! Ты теперь страж света, синьор-помидор? Да еще и златокрылый! Снимаю шляпу! — Арей поднял руку, словно желая коснуться шляпы, которой у него, впрочем, и не было. — Занятно, — продолжал он, — ты заканчиваешь тем, с чего я начал! Можно сказать, что ты занял мое место. Светлая-то довольна?

Арей легонько поклонился Дафне, показывая, что заметил ее.

— Светлая довольна, — серьезно ответила Дафна, своей серьезностью умело парировав иронию Арея.

— Это — да, — протянул Арей. — Кто-то в Эдем, кто-то из Эдема. Такое вот встречное течение получается!

Мефодий напрягся, точно услышав звоночек. Когда знаешь кого-то так хорошо, как он знал барона мрака, воспринимаешь не интонацию даже, а какие-то более тонкие ее нюансы. Что-то такое неуловимое. Но все же что же это было в голосе у Арея? Зависть? Едва ли. Горесть? Пожалуй.

— Ну-ка, покажи крылья! — внезапно потребовал Арей.

Поняв, о каких крыльях идет речь, Мефодий коснулся отверстия для шнурка и материализовал их. Почувствовал, как, разом прорвавшись в бытие, они распахнулись у него за плечами. Налетевший порыв ветра едва не сбросил его в расщелину. Понимая, что иначе ему не удержаться, Мефодий несколько раз с силой взмахнул крыльями и оторвался от земли. Ветер, который никак не унимался, вертел его как игрушку, а снизу крылья тяжелели от оседавших на перьях каплях воды.

Ощущая свою неуклюжесть и стыдясь ее, Буслаев тяжело развернулся и, опустившись на склон рядом с Дафной, отчаянно замахал руками, сохраняя равновесие. Дафна поддержала его под локоть. Варсус с ехидцей кашлянул, а на Арея Мефодий старался и не смотреть. Знал, что от зоркого мечника ничего не скроешь. Потом все же поднял голову. Барон мрака глядел на него без насмешки, очень серьезно.

— Надо же! Скоростные! Очертания хищные, резкие! У меня были такие же. По форме крыльев очень много можно сказать о страже.

— Они не мои. Я их унаследовал. Предыдущий владелец умер у меня па руках, — сказал Мефодий.

Арея его рассказ не впечатлил. У него тоже много кто умирал на руках.

— Раз попали к тебе, значит, твои. Если бы тебе суждено было получить другие крылья, на твоих руках умер бы какой-нибудь другой златокрылый.

— То есть что, свет специально подсовывал ему златокрылых и заставлял их умирать? — с вызовом спросил Варсус.

Арей повернулся к Варсусу, впервые соблаговолив его заметить.

— А ты у нас кто? Ну-ка, ну-ка… тощий… похож на студентика… кольчуга, замаскированная под свитер! А, ну да, Варсус! — уверенно сказал он. — Я слышал о тебе. Вот только откуда у тебя плащ охотника за глазами драконов? Надеюсь, не на новой работе дали?

Варсус, вздрогнув, уставился на свою руку, вокруг которой до сих пор был обмотан пропахший дымом плащ.

— Он достался мне как трофей. Так вот почему такая пряжка!

— Охотники за глазами драконов — тайный орден мрака. — Арей говорил с Варсусом, но при этом часто поглядывал и на Мефодия, точно подчеркивая, что его слова имеют значение и для него тоже. — Их не очень много, и новых членов они берут не раньше, чем погибнет кто — нибудь из предыдущих… Теперь, похоже, одно место освободилось!

Варсус осторожно кивнул.

— Ты разбил его дарх? — внезапно спросил Арей, пристально глядя на него.

Пастушок вздрогнул.

— Да, — отозвался он после короткой паузы. — Разбил, да. Конечно.

— А вот это глупо! — сказал барон мрака, все так же пристально и одновременно с иронией глядя на него. — Никогда не следует спешить разбивать дархи. Значит, ты никогда не найдешь тайник.

— Какой тайник?

— Почти у каждого охотника за глазами есть свой тайник. Надо было бросить дарх на землю и проследить, куда он поползет. Это старый способ. Именно так ищут припрятанные драконьи глаза.

— А разве охотники за глазами не стражи мрака? — удивленно спросила Дафна.

Арей посмотрел на нее с терпеливой снисходительностью.

— Светлая! Ты меня умиляешь! Ты умиляла меня еще на Большой Дмитровке, когда говорила: «Весь мрак же заодно, да? Почему же стражи мрака не делятся друг с другом эйдосами?»

— И почему? — повторила Дафна, которая и теперь весьма смутно это понимала. Ей казалось, что есть как бы команда хороших и команда плохих и что внутри этих команд не должно быть никаких трений и ссор.

— Да все потому же, — сказал Арей устало. — У охотников за глазами — древняя магия первомира, которой они не спешат делиться.

— Откуда она у них?

— Да все оттуда же — от драконов. Каждый драконий глаз содержит какую-то свою способность. И она всегда уникальна. Порой это что-то такое, на что и фантазии не хватит, чтобы это предугадать. Где ты встретил владельца этого плаща?

— Здесь. Недалеко от Расщелины, — сказал Варсус.

Барон мрака покачал головой:

— Плохо. Значит, он следил за Расщелиной.

— Зачем?

— Грифон, — сказал Арей. — К грифонам у охотников за глазами свой интерес.

— Зачем? Тоже глаза? — быстро спросил Варсус.

— Нет. Но получи грифона — найдешь саламандру. Имея же саламандру, несложно подманить и драконов, где бы они ни прятались.

— Но кого охотник за глазами здесь ждал? Нас? — спросил Мефодий.

— Вас, — мгновенно отозвался Арей.

— Но откуда он знал, что мы сюда придем?

— Охотники за драконами знают много неожиданных вещей.

Голос Арея слабел. Каждое слово отнимало у него силы. Отвечая, он медленно погружался в клубящийся у него под ногами густой туман.

— Даже то, что нас послали к вам узнать про грифона? — Мефодий готовил долгую речь, как незаметно перевести разговор на грифона, а тут все получилось само собой.

Арей невесело усмехнулся:

— Логика — самая жестокая из всех наук, синьор-помидор! Как ни милы старые друзья и как сильно они тебя ни любят, но они приходят в основном, когда им что-то нужно. Хотелось бы, конечно, верить, что ты соскучился по мне, но не настолько же, чтобы ради меня спускаться в Тартар? Но если перед этим из Эдема пропал грифон, то все встает на свои места. Особенно, если ты случайно вспоминаешь, что и сам каким-то боком имеешь отношение к грифонам…

Мефодий опустил голову, потому что при всей жесткости суждения Арей сказал правду.

— И говорят еще, что светлые ничего не просчитывают. Одно голое бескорыстие! Кого еще Троил мог послать ко мне, кроме тебя и Дафны? Это же была его идея? — вскользь поинтересовался мечник.

Буслаев оглянулся на Дафну и неохотно кивнул. Он не забыл, что ничего не раздражает барона мрака сильнее, чем ложь.

— А многоножка? Это тоже вы? — спросил Мефодий.

— Многоножка — это тоже я, — не без едкости признал Арей. — Видишь ли, здесь в Расщелине у меня много свободного времени. Многоножки же иногда приползают сюда, чтобы искупаться в пару и брызгах и вытравить паразитов. Одну из них мне удалось не то чтобы в чистом виде приручить, но установить контроль над ее сознанием.

— Она нас выследила и проглотила! — сказала Дафна.

— Ну да. А что она должна была сделать? Посылать вам душещипательные телеграммы, звонить по ночам и дышать в трубку? Проглотить — это был самый простой способ доставить вас ко мне. Она подвезла бы вас и ближе, но, видно, где-то рядом вертелись хищники, а она особа слабонервная, хотя и раздирает челюстями гранит как бумагу.

— Мы добрались бы и сами. У нас было это! — Дафна сунула руку в карман, показывая пропуск.

Арей прищурился. Зрение призрака отличается от зрения живого. Чтобы призрак что-то увидел, он должен захотеть это увидеть. Зато для него не имеют значения расстояния.

— Пластинка с Хароном? Комиссионерский?.. Неплохо! Самый простой способ попасть в Тартар без возможности возвращения! — хмыкнул он.

— Он двойной! И на возвращение тоже! — возмутился Варсус.

— Правда? — умилился Арей. — Если бы в Тартар можно было так свободно шастать, Лигул заведовал бы не мраком, а будкой с газировкой. Комиссионерам и суккубам этого пропуска опасаться нечего, а вот стражам света я бы не позавидовал… Хотя мне сейчас тоже мало кто завидует!

— Но он работает! — заупрямилась Дафна. — Мы с Эссиорхом…

— …проверили двести семнадцать тысяч сплетений магических узоров на обратной стороне пластины и истолковали все их значения?

— Э-э… — замялась Дафна. — Ну, может, Эссиорх…

— …посвятил этому свободный вечерок? Сомневаюсь. Думаю, он проверил общий потенциал магии и убедился, что пропуск разберет вас на земле и соберет в Тартаре. Вот и все, что он сделал.

— То есть он собрал бы?

— Да. Но лишь однажды. В этом вся хитрость. При повторном использовании пропуск лишил бы вас сущности, и ваши золотые и бронзовые крылышки достались бы мраку в качестве компенсации за использование его артефакта.

Голос Арея звучал уже едва различимо. Где-то близко послышался глухой звук. Мефодий повернулся. Недалеко от них колонна античного цирка покачнулась и, в падении еще распадаясь на куски, обрушилась на окружавшие ее домики.

— Ветхость? — спросил Меф.

Арей качнул головой. Варсус, не медля, взлетел. Он летел быстро и низко, петляя между ветхими строениями и изредка, чтобы осмотреться, делал высокие свечи.

— Красиво летит. Но мальчик не прост… Если тебе, синьор-помидор, когда-нибудь потребуется победить Варсуса, тебе придется одолеть его в воздухе, — сказал Арей.

Он загадочно, но грустно улыбался, а сквозь его голову уже просвечивал противоположный склон.

— Они никогда не будут драться! — упрямо сказала Дафна.

Арей не ответил ей. Берег слова.

Отсутствовал Варсус недолго. Не прошло и минуты, как он вернулся.

— Их шестеро, — отрывисто сказал он. — В таких же плащах. Движутся сюда.

Мефодий схватился за рукоять спаты.

— Нет, — сказал Арей. — Расклад не в вашу пользу. Не здесь и не сейчас! Советую вернуться в человеческий мир.

— Они решат, что мы струсили! Что я струсил! Они меня видели, только не смогли достать копьем! — задорно крикнул Варсус.

Арей нетерпеливо махнул рукой:

— Двое против шестерых — неравный бой. От меня вам помощи не дождаться. А с охотниками за глазами ты еще встретишься. Они не простят тебе того, первого… Бегите!

— Как бежать? Прямо вот так вот бегом? — кисло спросил Мефодий.

— Используйте пропуск!

— А потеря сущности?

— Ты невнимательно меня слушал. Сущность теряется после второго использования. Оттого я и послал многоножку.

Дафна вытащила глиняный пропуск и озабоченно разглядывала его, опасаясь перепутать пластину, которую нужно было повернуть. Мефодий и Варсус обхватили ее руками, зная, что в момент поворота пластины должны составлять единое целое.

— Не держи ее так! — раздраженно шепнул Буслаев Варсусу.

— А как мне ее держать? Как старый шкаф? — огрызнулся пастушок.

Мефодий посмотрел на почти уже растаявшего Арея.

— Арей, а третий грифон? Твой? Где он? — спросил он торопливо.

Прямого ответа на вопрос он не получил.

— Я любил его, — мечтательно отозвался мечник. — Он не так силен, как другие, но быстр, гибок как пантера. Он приходил ко мне иногда, когда я был в ссылке на маяке, и никто не мог его выследить.

— Как его найти?

— Никак. Я же сказал: ищи саламандру, и он сам тебя найдет!

Арей почти исчез, погрузившись в медленно вращающийся туман расщелины, и только голова и грудь еще были видны.

— Арей, погоди! У меня тоже был к тебе вопрос! Я бы хотел с тобой сразиться! — вдруг крикнул Варсус. Он стоял очень бледный и, то и дело отпуская Дафну, подносил правую руку к груди, точно зажимая рану. Хотя ни Мефодий, ни Дафна раны там не замечали.

— Твое желание исполнится. Хотя не так, как бы тебе хотелось! — донеслось из тумана.

Это были уже последние слова Арея. Спустя мгновение он исчез, распавшись на три крупных клуба белесого дыма.

Дафна со щелчком провернула верхнюю пластину. Вначале пропала она, затем Варсус и последним Мефодий. Исчезая, он успел увидеть, как маленькие фигурки охотников за глазами, проскальзывая на осыпающемся склоне, спешат к Расщелине.

Глава двадцать вторая

Ледяная крепость

Не исключено, что ад это когда человека оставляют наедине с продуктами его жизнедеятельности. С его мыслями, желаниями. Просто предоставляют его своей воле. Перестают о нем заботиться. В сущности, нас и наказывать не надо. Только оставить нас наедине с собой и перестать вытирать за нами, как за котами, лужи.

Эссиорх

Заморозки ударили по Москве, как молот по наковальне. Столбик термометра провалился в такой глубокий минус, что сразу два известных метеоролога, накануне предрекавших потепление, утром долго и путано объясняли про холодное арктическое течение, которое, побив все рекорды скорости, оттеснило теплый воздух далеко на юг.

В одну ночь и Яузу, и Москву-реку сковало льдом, в который вмерзли все баржи и теплоходы. По льду, одетые в ватники, мелкими шажками ходили ушлые коммунальщики и, проверяя опоры мостов, отбивали себе ломами мерзлых уток на ужин.

Ближе к восьми утра из подъездов, укутанные так, что торчали только носы, стали понемногу выползать школьники. Па электрических проводах и ветках висели длинные сосульки, поскольку ночью, еще до заморозков, ухитрился пройти дождь. По обледеневшей дороге, хватаясь за ограды и стены домов, школьники семенили к остановкам, не без превосходства поглядывая на несчастных автомобилистов, пытавшихся пробудить к жизни свой замерзший, покрытый панцирем льда транспорт. Некоторые из них поливали свои машины из чайников, другие разогревали автомобильные ключи зажигалками.

В то же утро, ближе к десяти, к Большому Садовому пруду, находящемуся на пересечении Тимирязевской и Большой Академической улиц, подъехал «уазик»- «буханка». Вид у «уазика» был побитый, но одновременно лихой, как у машины, много повидавшей на своем веку грязей, лесов и болот. Вот и сейчас, хотя прямого проезда к пруду не было, «уазик» ухитрился взять приступом склон, скатиться с него и, не перевернувшись, оказаться на льду.

Из «буханки» выгрузились четыре оруженосца и, распахнув задние двери «уазика», извлекли две бензопилы «Дружба», несколько топоров и лом. Неся их в руках, оруженосцы цепочкой потянулись по льду к небольшому островку, темневшему в той части пруда, что примыкала к лесу.

Первым шел кряжистый оруженосец Фулоны, оглядывающий местность опытными глазами бывшего военного. За ним, стараясь ступать в сто следы, — оруженосец Бэтлы Алексей с бензопилой на плече, оруженосец Гелаты и последним — Алик, несущий большой деревянный циркуль и такую же деревянную, метров двух длиной, линейку.

Наконец они добрались до островка. Алексей занялся бензопилами, пытаясь завести их на морозе. Рядом с ним прыгал Алик и с тревогой поглядывал на свои ноги.

— Я же в туфлях! — жалобно повторял он. — Я пальцами уже едва шевелю!

— Потерпи! — сказал оруженосец Фулоны. — Сейчас другие подъедут, может, у кого найдутся лишние валенки.

— Да ну их, валенки! Не ной! — отозвался оруженосец Гелаты. — Я сам в кроссовках! Тут бы до завтрашнего утра дожить, а там я соглашусь и на отмороженные пальцы!

Алексей укоризненно кашлянул. Говорить об этом не полагалось. Оруженосец Гелаты пожал плечами и стал линейкой раздраженно отмерять лед.

— Где начинаем? Здесь? — спросил он.

— Нет. Прямо под стеной! — сказал оруженосец Фулоны.

— А где будет стена?

— Не мельтеши! Стена будет где-то здесь… Нет, еще дальше! Примерно тут!..

Оруженосец Фулоны лопатой прочертил линию и отошел на шаг. Позиция казалась ему не блестящей.

— Кроме этого островка и двух протоков вокруг него, и обороняться негде. Слишком открытое место! Кто его выбирал? — проворчал он.

— Разве не твоя хозяйка? — ябедливым голосом сказал Алик.

Оруженосец валькирии золотого копья недовольно кивнул. Он никогда не называл Фулону хозяйкой, да и она не называла его пажом. Отношения оруженосца и Фулоны скорее вписывались в схему «бескорыстное служение». Они сражались на одной стороне и вместе шли к свету. Из боя в бой, из битвы в битву. Оруженосец прекрасно понимал, что когда-нибудь он погибнет, как погибнет и валькирия золотого копья. Это обычный путь для валькирии и ее оруженосца. Другого не бывает. Он хотел только, чтобы это произошло в одном бою. Ну да это уже как сложится.

Место для предстоящей схватки выбирали накануне вечером Фулона и худощавый, подчеркнуто вежливый страж из Нижнего Тартара. Стража звали Ерлох. Он был карьерист до мозга костей. Пока они выбирали, шел тот противный дождь, который превратился потом в сосульки на проводах и деревьях.

— Прекрасно, не правда ли? — сказал Ерлох, рукой в тесной перчатке обводя окрестности. Фулона сухо поинтересовалась, что же тут особенно прекрасного.

— Сюда выходит одна из расщелин Тартара, но здесь же и прямая связь с Эдемом. В таком месте легко умирать! Любая душа сразу найдет свой путь! — заверил ее Ерлох.

— Лед не выдержит! — возразила Фулона.

Молодой, не ставший еще лед Большого Садового пруда играл под ее ногами. Почти при каждом шаге проступала вода.

— Выдержит! — заверил ее страж мрака. — Не просто выдержит — все промерзнет до дна. Новая валькирия-то одиночка будет? Включили вы ее? И ледяное копье кому? — Он быстро вскинул глаза.

— В бою узнаете, — ответила Фулона.

Ерлох понимающе усмехнулся и не стал настаивать. Вместо этого он наклонился и кончиком кинжала начертил на льду руну. От острых углов руны разбежались трещины.

Одна из них коснулась растущей на берегу мокрой ивы, и ива вдруг зазвенела, скованная ледяным панцирем. Такой же ледяной панцирь сковал и сырую одежду Фулоны. Валькирия щелкнула ногтем по своей куртке, слушая ледяной звук.

— Сильно? — не без удовольствия спросил Ерлох. — Во всем Тартаре такую руну могут начертить только восемь стражей! Ну и, может, столько же в Эдеме. Все холодные ветра повернут к Москве. На три дня здесь замерзнут даже родники.

— На льду сражаться скользко! — заметила Фулона.

— Да, — признал Ерлох. — Но мы даем вам право построить себе крепость изо льда в любом месте пруда. Честь имею кланяться! — Наклонившись, он поцеловал Фулоне руку и с чувством произнес: — Надеюсь, сударыня, после вашей гибели ваше золотое копье достанется именно мне. Я выкуплю его у бойцов Черной Дюжины. На ваш эйдос я, разумеется, не претендую.

— Надейтесь! Надежды юношей питают… — Фулона вырвала свою руку и, повернувшись, стала взбираться по обледеневшему, ставшему почти неприступным берегу. Ноги скользили. Фулона понимала, что выглядит глупо. Немолодая тетка, которая вот-вот грохнется и шарит руками по воздуху, жалея, что не за что ухватиться. Она не оборачивалась, но чувствовала, что Ерлох, стоящий у руны, насмешливо смотрит на нее. Ничего. Завтра, когда в руках ее окажется копье, все будет иначе.

И вот теперь оруженосцы строили ледяную крепость. После пятиминутной возни Алексей, продув свечу, ввернул ее и завел бензопилу. Проверяя, поднес ее ко льду. Полетели колючие брызги.

— Кажется, идет! — довольно пробурчал он. — Нацепите мне кто-нибудь очки!

Оруженосец Гелаты подошел сзади и, отвернув лицо от ледяных брызг, натянул ему на глаза защитные очки. Потом сам взял вторую пилу. Других очков уже не было, и он так и пилил почти вслепую, изо всех сил сощурившись. Его боялись окликать, потому что поворачивался он вместе с пилой, которую и не думал глушить.

Алик бегал вокруг с чертежами ледяной крепости, которые еще ночью нарыл в Интернете.

— Не так надо! Стыкуй! Края не обламывай! — распоряжался он.

Оруженосец Фулоны, оглушенный его криками, молча повернулся и протянул ему лом, которым он поддевал выпиленную ледяную глыбу. Алик с испугом отскочил и отправился досаждать своими советами оруженосцу Гелаты. Но тот повернулся к нему с пилой, и Алик спешно ретировался.

Часа через полтора на двух машинах к ним прибыли и остальные. Среди них были и выпущенный из кугузки оруженосец Малары, и — что совсем уж невероятно — Виктор Шилов. Бывший тартарианец оруженосцем себя упорно не признавал и, когда ему говорили, что он «оруженосец», так грозно вскидывал брови, что его не задирали.

Одетый в слишком просторную для него куртку, Шилов походил на большую, недовольную жизнью птицу. Такую же птицу, как тот черный гриф, что теперь клевал говяжью вырезку на голом полу двушки на «Октябрьской». Двушка эта, расположенная на восьмом этаже, имела очень странную судьбу. Первый ее хозяин выпрыгнул с восьмого этажа, зачем-то держа в руке открытый зонтик. Второй хозяин неправильно понял фразу в кулинарной книге: «Для лучшего вкуса салата добавьте гранат». Стекла пришлось вставлять уже третьему хозяину, который через две недели утопился в ванне, наполненной кефиром. Больше квартиру никто купить не рискнул, и вот теперь в ней поселились Прасковья и Шилов, в первую же ночь изгнавшие из шкафа в коридоре трех мавок.

Шилов ходил по пруду, дул на ладони и недовольно посматривал на приготовленный для крепости лед. Лед был очень разным, многослойным. Слой, который вырубали сверху, — молочный, грязный, бугристый, с желтоватыми вкраплениями. Дальше — слой прекрасного льда, прозрачного, чистейшего, похожего на толстое оконное стекло. И внизу во льду опять грязь — черная, со вмерзшим илом. В нем попадались и рыба, и приросшие к камням мидии. Пруд, как и обещал Ерлох, действительно промерз до дна.

В ухе у Шилова поблескивала серьга с метательными стрелками. Раньше таких серег у него было четыре, а теперь на большой серьге находились крепления для каждой стрелки, которые делали ее похожей на пестрое украшение.

— Гы! Женская сережка! — прошептал Вован, пальцем показывая на Шилова. Хаара толкнула его локтем в бок, советуя помолчать. Вован был нужен ей живым.

Оруженосец Холы стоял на коленях и вбивал в лед деревянные клинья, добиваясь нужного ему разлома.

— Помогай давай! По шее захотел? — крикнул он, раздражаясь на маячившие рядом ноги.

Потом вскинул голову и увидел белое и злое лицо Шилова. Повисла длинная жуткая пауза. Даже бензопилы прервали свой визг. Все оруженосцы смотрели на Шилова, Виктор — на оруженосцев. Потом тартарианец вдруг шевельнулся, провел рукой по лицу и, улыбаясь, сказал:

— Ну… давай помогу! Чего надо?

Работали оруженосцы долго. Уже темнело, когда Алексей выпрямился и, стащив с головы шапку, вытер лицо. Его редкая, пшеничного цвета бородка была покрыта разной длины сосульками.

— Готово! — сказал он, окинув взглядом крепость.

Длинный ряд ледяных глыб перегораживал левую протоку. С одной стороны он касался склона, ведущего к парку сельхозакадемии, с другой — острова. По краям оруженосцы оборудовали нечто вроде боевых башен, с которых можно было метать копья, не позволяя стражам мрака отсекать их с флангов.

— Сегодня в три ночи! — сказал Алексей.

— Завтра в три ночи! — поправил Алик, гревшийся у костра, который они развели прямо на льду.

Алексей выудил из кармана телефон.

— Но через шесть часов! — сказал он.

— Это да. Через шесть. Но завтра, потому что новые сутки! — снова сказал Алик, обожавший ловить на неточности.

Шилов наклонился и подобрал со льда бумажку, выпавшую из кармана у оруженосца Фулоны.

Отошел на открытое место и посмотрел на нее при свете луны. Это был список валькирий, принимавших участие в дуэли.

1. Валькирия золотого копья Фулона

2. Валькирия серебряного копья Ильга

3. Валькирия медного копья Хола

4. Валькирия лунного копья Ламина

5. Валькирия воскрешающего копья Гелата

6. Валькирия сонного копья Бэтла

7. Валькирия ужасающего копья Радулга

8. Валькирия разящего копья Хаара

9 Валькирия-одиночка Даша

10. Валькирия ледяного копья Прасковья

11. Валькирия каменного копья Брунгильда

12. Валькирия бронзового копья Малара

— Смертнички! — пробормотал Шилов, большим пальцем недоверчиво трогая имя «Прасковья», как если бы подозревал, что на бумаге его нет. Но имя никуда не исчезло.

— А? Что ты сказал? — не расслышал оруженосец Ламины.

— Ничего, — сказал Виктор и отправился к костру греть руки.

Глава двадцать третья

Оруженосец Брунгильды

Кто сверх должного насладился телесными удовольствиями, тот отплатит за этот излишек сторичными страданиями.

Преподобный Марк Подвижник

Плохо и беспокойно спалось в ту ночь жителям ближайших к Большому Садовому пруду домов. Они часто просыпались, подходили к окнам, прижимались к ним лбами, но за окнами была лишь колючая метель. Сотни снежинок бились в стекла, точно летящие на свет мотыльки, и ничего, совсем ничего было не разглядеть. Люди снова ложились, ворочались и опять вставали и прижимались к стеклам. И опять за окнами была лишь метель.

Ближе к часу ночи к месту боя стали стягиваться гости из Тартара. Сперва это происходило торжественно: столбы дыма, сухие удары молний, запах серы, а потом уже и совсем просто, по-деловому. Первыми прибыли суетливые ближневосточные джинны. Прохаживались, ревниво поглядывали друг на друга. Кое-кто уже начинал принимать ставки, но особого ажиотажа пока не было. Он начнется позже, уже во время самой схватки.

За джиннами начали постепенно являться и бонзы мрака, каждый с большой свитой. У многих накопились друг к другу сложные и деликатные вопросы, которые им по разным причинам не хотелось обсуждать в Тартаре. Тут же можно было пересечься как бы случайно, вскользь шепнуть пару слов, кое о чем втихомолку договориться, перетереть и тихо-быстро все уладить в обход канцелярской паутины. Возможность ценная, которой никто не хотел пренебрегать.

Начальник русского отдела Пуфс лично встречал наиболее важных гостей. Кланялся, лебезил и так расплывался в улыбке, что потом долго не мог собрать лицо, отдельные мышцы которого все дергались и растягивались, продолжая улыбаться уже каждая сама по себе. Другим же гостям, помельче, Пуфс едва кивал. Протягивал уже не руку, а пальчик, и улыбкой не удостаивал, а только дергал складками кожи на лбу.

— На трибуны! На трибуны! Занимайте места! — повторял он, обводя кругом рукой, и все гости видели пегие, с выцветшими пластиковыми креслами трибуны одного небольшого подмосковного стадиончика, сгоревшего года два назад от молнии.

И тут же как по волшебству — хотя почему, собственно, «как»? — в руках у стражей возникали длинные, недавно отпечатанные билеты с номерами мест, а шустрые контролеры-суккубы, мило приседая, показывали пальчиками, где находится нужный сектор.

Была тут и Мамзелькина. В затрюханной курточке с капюшоном Аида Плаховна устроилась на одном из вип-кресел, изредка прихлебывая из фляжки, которую она, подражая лопухоидам, пьющим в общественном месте, упрятала в бумажный пакет. Рядом с ней, занимая еще одно место, стояла закутанная в брезент коса.

На валькирий Аидушка посматривала виновато и рассеянно подергивала плечиком. По всему было заметно, что она находится при исполнении и готовится «чикать» тех из них, которым не повезет в бою. Пока же Плаховна вкушала заслуженный отдых. Вытягивала ножки, прихлебывала из фляжки, а потом, окончательно развеселившись, облачилась в белую фанатскую майку и принялась размахивать трещоткой.

Такие трещотки продавали, шныряя между рядами, шустрые комиссионеры и брали за них недорого: по гнилому эйдосу. Причем брали и совсем погасшие эйдосы, если усматривали наметанным глазом, что из них еще можно извлечь хотя бы капельку радости, хотя бы одно светлое воспоминание или мгновение бескорыстной юношеской любви.

Суккубы и комиссионеры уже были тут как тут. Все собрались, со всей Москвы. Да что там из Москвы — отовсюду! Это ж какое событие! Когда еще скромным служебным духам удастся побывать на таком бое! Суккубы прохаживались под ручку, скромно опуская глазки и краснея при виде стражей мрака. Так как стражей мрака было много, то и краснеть суккубам приходилось фактически в режиме уличного светофора. Комиссионеры, напротив, старались привлекать к себе как можно меньше внимания. Жались по уголкам, не забывая рыскать глазками. Сидит такая нюня в уголке, жмется, кажется тише воды и ниже травы, а на самом деле не только все заметит и на карандашик возьмет, а и под асфальтом все просветит, если обнаружит там что для себя полезное.

Как мошки роились суккубы и комиссионеры. С каждой минутой становилось их все больше, больше. Вскоре уже и яблоку негде было упасть. Когда они совсем уже стали путаться у стражей под ногами, рыжебородый Барбаросса вышел из себя и длинным мечом буквально пропахал толпу суккубов и комиссионеров. Полетели во все стороны надушенные тряпки. Покатились пластилиновые головы.

Но и тогда суккубы с комиссионерами не сгинули, а лишь перестали наглеть и пересели на крыши ближайших домов. Облепили не только крыши, но и козырьки магазинов, провода, все облепили. Дома на Большой Академической пестрели теперь ярчайшими нарядами. Служебные духи мрака сидели на подоконниках, болтали ногами, а за их спинами к стеклам липли носы хозяев квартир. Тем все мерещилась нескончаемая колючая метель.

Изредка кто-нибудь из комиссионеров сваливался вниз и, сопровождаемый ледяным блеском отколовшихся сосулек, расплющивался об асфальт, и это крайне веселило остальных.

Стражи света стали прибывать ближе к двум. Они держались обособленно и на трибунах сидели тоже отдельно, в своих секторах. Пуфс, опасавшийся, что битва валькирий и Черной Дюжины перерастет в общую битву света и мрака, придавал этому особое значение.

Мефодий, Дафна и Варсус подошли пешком и остановились довольно далеко от трибун, у трамвайных путей. Где-то здесь, у трамвая, они договорились встретиться с Иркой и Багровым, но не обговорили точно, на какой остановке. Чтобы не потерять Дафну в толпе, Мефодий придерживал ее за локоть. Варсус тоже придерживал ее за локоть, только с другой стороны. Депресняк же, которого Дафна успела забрать у Эссиорха, сидел у нее на плече, вцепившись когтями в куртку.

Не найдя ни Ирки, ни Багрова, они ухитрились пробиться к ледяной крепости. Редкая цепочка златокрылых раздвинулась, пропуская их. Валькирии уже все были здесь. Сидели вокруг большого костра и грелись. Отрывавшиеся от костра алые искры устремлялись вертикально вверх, точно эйдосы, спешащие в Эдем.

С Мефодием валькирии поздоровались приветливо, но все же от счастья, что он стал златокрылым, никто не умер. А Радулга — та даже и усмехнулась, увидев на его груди золотые крылья. Чтобы никого не дразнить, Мефодий спрятал их под куртку, где они не бросались в глаза. Зато Варсусу валькирии были очень рады. Его сразу окружили. Шутки, смех. Буслаев и не подозревал, что они хорошо знакомы.

— Он меня когда-то тренировал! — сказала Фулона Дафне.

— О нет, это вы меня тренировали! Я получил неоценимый опыт! — приложив руку к груди, поправил Варсус.

Вид у пастушка был такой скромный и одновременно самодовольный, что Мефодию захотелось натянуть ему на глаза лыжную шапку.

Через минуту Варсус уже отхлебывал из пустой банки из-под сгущенки чай и пошучивал с валькириями. У пастушка был исключительный дар общения с женщинами. Причем не только с красивыми, но даже и с самыми противными, вредными особами. Он не признавался в любви, не лебезил, но безошибочно находил ключик к каждой. Мефодию легко было представить, что, если к Варсусу прибежит женщина с топором, чтобы его убить, пастушок охнет и, прижимая ладони к груди, воскликнет: «Ах! Какой у вас лак для ногтей! А почему вы выбрали именно такой цвет?» И через минуту счастливая женщина, выронив топор, будет мирно готовить ему супчик или штопать носки.

Но сегодня Варсус был другим, грустным. С отрешенным лицом он смотрел в костер. Держал у лица жестянку с чаем и не замечал, что чай из нее капает на угли. Лишь услышав шипение, Варсус вздрогнул и. точно очнувшись, отдернул руку.

Радулга и Ламина, стоя рядом, осматривали трибуны.

— Ишь ты, сколько тут стражей мрака! А Лигул где сидеть будет? — хищно спросила Радулга.

— Да вот же! Прямо у нас перед носом! — Ламина показала на ближайший сектор.

И правда, для Лигула, если он вдруг захочет присутствовать, приготовили лучшее место — почти у ледяной крепости валькирий. Пока что его кресло пустовало, но уже сейчас около пего стояли два суровых стража охраны.

— Надо же! Смелый какой! — хмыкнула Радулга. — А то уж я подумала: может же у меня копье случайно не туда полететь? Каждый может промахнуться. Сорвется маленько рука, а там глядишь — на копье случайно повис маленький такой Лигул. Ну, я, конечно, в слезы… А все вокруг такие: «Ах-ах! Что с бедной женщины взять? Кто ей вообще оружие дал в руки?»

Ламина улыбнулась:

— Мечтай-мечтай! Не улетит далеко твое копье! Там защитный силовой барьер. Видишь, отблескивает? Да и потом что-то мне подсказывает, что Лигула не будет… Тут все-таки Прасковья, а с ней он ошибся. В самый последний момент Лигул вспомнит, что забыл проштамповать бумажки.

Ламина как в воду глядела. Вскоре к креслу владыки мрака вкрадчиво приблизился его секретарь и поставил на него маленькую глиняную жабку с огромными алмазными глазами. Жабка сидела неподвижно. Глиняная мордочка ее ничего не выражала, но громадные глаза впитывали не только то, что видели, но, казалось, даже и то, чего не могли увидеть.

Брунгильда, для которой этот бой был первым, заметно нервничала. Она то и дело поправляла шлем, трогала щит и кусала губы.

— На морозе не надо! — сказала Гелата, взявшаяся ее опекать. — И умбон щита не трогай!

Он холодный.

Брунгильда рассеянно кивнула и, не спрашивая, что такое умбон, ногтем большого пальца стала царапать кольца эспандерной резины, которые надела на копье еще Таамаг.

А это зачем?

— А ты брось его взмокшей рукой, да еще когда все в крови будет! — неосторожно ляпнула Гелата и поняла, что напрасно не удержала язык за зубами.

— В какой крови? — спросила Брунгильда, начиная белеть от кончика носа. Пришлось Гелате спешно доставать нашатырь:

— Не волнуйся! Сегодня все будет иначе! Тебе и копье метать не придется!

— Ну да. Вскрывать щиты, — слабым голосом сказала Брунгильда. — А что, когда вскрываешь щиты, крови не бывает?

— Да нет, — успокоила ее Гелата. — Откуда ж! Щиты — они как консервные банки. Когда консервы вскрываешь — много крови?

— Я не ем консервы. Это вредно! — заявила Брунгильда.

Гелата закивала и вдруг остановилась:

— Погоди… а когда я у тебя в гостях была? Ты же тогда банок десять одной только тушенки умяла! И рыбных банки три! И банку ананасов!

Брунгильда вздрогнула от ужаса этого воспоминания.

— Тогда я сорвалась! Но это бывает редко! — сказала она.

Между валькириями находилась и Прасковья. Одетая в изодранный, с торчащей подкладкой ватничек и в толстые лыжные штаны, она сидела у костра и по своей привычке купала ладони в огне.

— Когда начнется бой, держись в центре, во втором ряду, за щитами Радулги и Ильги! — напутствовала ее Хаара.

Прасковья подняла голову, рассеянно скользя взглядом по валькириям. Валькирий она знала еще неважно и постоянно их путала.

— Нет! — терпеливо поправила Хаара. — Это не Радулга! Это Малара. Радулга, подойди сюда! Скажи девочке, как тебя зовут!

Радулга подошла и, не говоря девочке, как ее зовут, молча уставилась на Прасковью. Та чуть поморщилась, пошевелила пальцами, как бы желая что-то сказать, но сама говорить не стала, а просто положила руку на плечо проходящего мимо Алика. Тот сразу застыл столбиком и остекленел глазами.

— А когда их убьют, мне куда?. — спросил Алик.

— Когда их убьют, перейдешь за мой щит, — сказала Хаара.

— А когда убьют вас? — опять спросил Алик.

— Когда убьют меня, вспомни про собственный щит! — вежливо сказала Хаара.

Прасковья рассмеялась уже своим собственным хрипловатым смехом. Голосовой контакт не был еще разорван, и Алик тоже расхохотался. Он хохотал при прямой спине, сохраняя в глазах и по всей застывшей фигуре ужас.

Фулона слушала Хаару не споря, но было заметно, что с Хаарой она не оттого согласна и Прасковью собирается поместить где-то в ином месте строя валькирий.

Одиночка Даша стояла в сторонке рядом с Антигоном и робко улыбалась в пустоту. Заметно было, что в обществе шумных валькирий ей неловко и что вокруг много стражей — тоже неловко. Даше явно хотелось забиться куда-нибудь в угол, вот только подходящих углов па льду было маловато.

— Как ты? — спросила у нее Бэтла.

— Нормально, — откликнулась Даша.

— Хочешь колбаски?

— Спасибо, я пила, — сказала Даша, и Бэтла догадалась, что она и на первый-то вопрос ответила наугад. Валькирия сонного копья поднялась, приблизилась к Даше и, обняв се, шепнула:

— Все хорошо! Держись!

Даша тоже обняла ее порывисто и благодарно. Бэтла почувствовала, что она с трудом сдерживается, чтобы не разрыдаться.

— Ну-ну… поплачь, если хочешь! Тут все свои! — сказала Бэтла, невольно цепляя взглядом не меньше трех тысяч темных стражей, глядящих на них с трибун.

— Я боюсь, — призналась Даша тихо.

— Все боятся, — успокоила ее Бэтла. — Думаешь, я не боюсь? Еще как боюсь!

Антигон подпрыгнул и стянул с Дашиных плеч наброшенный полушубок. Ярко сверкнул нагрудник, отражая пламя костра. В центре нагрудника было украшение из двух колец, одно из которых вращалось внутри другого, и драгоценных камней, острых, как наконечники копий. Камней было восемь — по два красных, желтых, зеленых и черных.

Все Валькирии разом повернулись к Даше. Поняв, что привлекла внимание, Даша попыталась испуганно отступить и спрятаться за спину Бэтлы. Но Бэтла, не позволив ей спрятаться, ободряюще хлопнула ее по спине и легонько подтолкнула к Фулоие.

— Красиво, правда? Сто лет его не видела!.. Ходит человек в плащике, в джинсиках, а у него дома такая лепота лежит! — сказала она.

Валькирия золотого копья кивнула, любуясь нагрудником. Красный выпуклый камень отражал огонь так, что невозможно было на него смотреть. В каждой из сотен его граней словно жил отдельный костер. Черный же камень вообще ничего не отражал. Видны были лишь его контуры. Казалось, он, как черная дыра, жадно втягивает в себя свет.

— Ты умеешь этим пользоваться? — спросила Фулона у Даши, протягивая руку к камням, но не касаясь их.

— Я считала, это просто для красоты! Даже хотела эти камни отковырять! — призналась Даша.

— Умница, что не отковыряла! — одобрила Фулона. — Если бы отковыряла, на месте дома, где ты живешь, была бы ямка метров сорок глубиной.

Даша осторожно коснулась пальцем красного камня.

— Центральное кольцо поворачивается! Двенадцать положений! — сказала она. — И все восемь камней поворачиваются! У каждого тоже двенадцать положений. И диск, на котором закреплено центральное кольцо, поворачивается… Получается дикое количество комбинаций! Я считала — так у калькулятора цифры на экране не поместились. Кто это вообще придумал?

Фулона пожала плечами:

— Этот нагрудник всегда был у валькирий-одиночек. Первая валькирия, насколько я слышала, знала больше тысячи магических комбинаций камней. Каждая следующая — все меньше. Твоя предшественница Ирка не использовала уже вообще ничего. Носила нагрудник просто как защиту, и то далеко не всегда…

— А Антигон? Он знает? — спросила Даша.

Кикимор важно надулся, после чего сообщил, что если один красный камень поставить против одного черного, то будет большой бум.

— А если два красных камня против двух черных? — спросил оруженосец Фулоиы.

Антигон сообщил, что тогда будет уже не бум, а бабах.

Большой бабах! — добавил он поразмыслив.

— А если еще повернуть красные камни стрелками по направлению к темным? — спросила Даша.

Антигон молча присел на корточки и закрыл глаза руками. Больше о магии камней он ничего не знал, поскольку прежние хозяйки не очень-то его посвящали. Боялись, что он будет трогать камни и все взорвет.

— Ладно, Даша! — вздохнула Фулона. — Садись к костру! И не смотри на стражей мрака!.. Не обращай на них внимания, а то тяжело будет биться!

— Долго еще? — спросила Даша тихо.

— Двадцать девять минут! — ответил оруженосец Фулоны.

— Почему бы не сказать: полчаса! — проворчала валькирия и повторила Даше «полчаса», хотя Даша слышала ответ оруженосца и сама.

Фулона смотрела уже на Брунгильду:

— У тебя же нет оруженосца?

— Нет.

— Вообще никакого? Почему?

— А как их заводят? — нерешительным басом пророкотала Брунгильда.

— Да проще пареной репы! — влезла в разговор Ламина. — Идешь по городу, щуришься и смотришь но сторонам. Некоторые мужские фигуры покажутся тебе словно в синем таком плаще.

Это те, которые, в принципе, могли бы стать твоими оруженосцами. Ты можешь подойти к любому из них, положить ему на плечо руку и сказать: «Иди за мной! Ты мой оруженосец!»

— И он пойдет? — спросила Брунгильда недоверчиво.

— Ну да. Иначе ты не увидела бы его в синем плаще. Но это не каждый раз. Иногда неделю проходишь, пока синий плащ хоть на одном увидишь! — заявила Ламина.

Фулона усмехнулась. Только что Ламина невольно проговорилась, признавшись, что высматривает оруженосцев постоянно. Брунгильда привстала и, нависнув над костром, начала по-медвежьи поворачиваться, осматриваясь по сторонам.

— Нету тут никого в синем плаще! — пробасила она.

— Я ж тебе говорю! Иногда неде… — начала повторять Ламина, но именно в этот момент, перестав поворачиваться, Брунгильда застыла и ткнула пальцем в Варсуса, сидящего через костер от нее с консервной банкой в руке.

— О! — сказала она. — А вот на нем вот что-то синее! Это мне мерещится?

Ламина, Фулона и еще несколько валькирий разом уставились на Варсуса. Куртка на пастушке была желтой па красной подкладке. Если что и было у Варсуса синее, то только замерзший нос.

— Он не человек! — сказала Ламина. — Его нельзя в оруженосцы!

Но Брунгильду уже обуяло упрямство.

— Сейчас проверим! — сказала она и, перешагивая через ноги валькирий, приблизилась к Варсусу. Когда над ним что-то нависло, задумавшийся Варсус удивленно вскинул голову. Тяжелая рука легла ему на плечо.

— Как там надо сказать? — прогудела Брунгильда. — А, да! «Иди за мной! Ты мой оруженосец!»

Ламина расхохоталась, но тут, легко поднявшись на ноги, Варсус произнес:

— Слушаюсь и повинуюсь!

Показывая, как сильно она удивлена. Ламина хотела вылить себе на голову чай из консервной банки, но чай был горячим, и валькирия лунного копья вовремя передумала.

— Ты согласен? Я свою перчатку сейчас съем, если ты мне не ответишь! Ты согласен быть ее оруженосцем? — повторила она.

— Да, — сказал Варсус просто. — Я буду ее оруженосцем! Какие-то сложности?

— Точно, — признала Ламина. — Сложности. С головой. У тебя.

К костру подошли Мефодий и Дафна, ненадолго отлучившиеся, чтобы посмотреть ледяную крепость.

— Чего у вас тут такое? — спросила Дафна.

— Да ничего! — кокетливо поглядывая на Мефа, сказала Ламина. — Интересная команда подбирается. Оруженосец Брунгильды — Варсус. Оруженосец Прасковьи — Виктор Шилов. Осталось, чтобы моим оруженосцем стал Мефодий Буслаев, и вполне себе можно лезть хоть в Нижний Тартар!

— У тебя уже есть оруженосец! — напомнила Фулона и, бросив свою банку в зашипевший костер, поднялась на ноги. — Все, девочки! Пора строиться!

Остальные валькирии последовали ее примеру, и еще несколько банок полетели в костер.

— Если это был последний чай в моей жизни, то я не жалею. Он плохо заварился, — сказала Гелата. Ее оруженосец, от ответственности закусив нижнюю губу, уже надевал на нее блестящие наручи.

Варсус подошел к Брунгильде и с серьезным лицом стал ей помогать:

— Поножи нужно надеть и наколенники! Нормально? Нигде не давит? Подвигай ногой!

— Мне неудобно в этих штуках! — пожаловалась Брунгильда.

— Когда получишь по ноге мечом и уцелеешь — сразу будет удобно! — пообещал Варсус.

Дафна смотрела, как умело и ловко Варсус облачает Брунгильду в доспехи, и не верила своим глазам. Разве может страж света стать оруженосцем валькирии? Подождав, пока Варсус закончит с поножами, Дафна подошла к нему и, отведя его в сторону, задала ему этот вопрос.

— Значит, может, раз она видела синее сияние! — просто сказал Варсус.

— А ты сам его видел?

— Еще мне не хватало видеть свои сияния! Тогда сразу можно в Рощу Шизиков за Лысой Горой, — отозвался пастушок.

— Мрак заявит протест!

— Какой ужас! Я этого не переживу! На Шилова не заявил, а тут заявит! — Варсус говорил насмешливо, однако Дафна улавливала в сердце у него глухую тоску.

— Да что с тобой такое? — спросила она.

— Дай руку! — потребовал вдрут Варсус.

— Зачем?

— Я же не руку и сердце прошу, а просто руку! Дай!

Дафна послушалась. Варсус взял ее руку и прижал к своей груди:

— Чувствуешь?

— Бьется, — тихо сказала Дафна.

— Что бьется? Сердце! Нет, не тут… — Варсус потянул ладонь чуть ниже.

Острая боль пронзила Дафне пальцы. Ей почудилось, что их окунули в расплавленный металл. Она вскрикнула. Отдернула руку.

— Что это? Крылья? — спросила она, с ужасом глядя на свою ладонь.

— Нет. Не крылья.

— Тогда что?

— Дарх!

— Откуда?

— Все оттуда же! — отозвался Варсус с мрачной улыбкой.

— Ты взял в Тартаре пустой дарх? — не поверила Дафна.

Пастушок цокнул языком:

— Нет. Пустого дарха я не брал. Он был отнюдь не пустой. Помнишь, копье убило охотника за глазами и я взял его плащ?

Дафна кивнула.

— Я взял у него не только плащ. Я забрал у него и дарх. Сам не знаю, почему не разбил его сразу. Он уползал от меня по земле, волоча цепь. Я уже поднял рапиру, но вдруг мне захотелось ощутить себя стражем мрака. Хотя бы на минуту!

— И? — с ужасом поторопила Дафна.

— …и я накинул цепь себе на шею. А потом уже не смог ее снять. Когда я пытаюсь сорвать цепь или раздавить дарх, то понимаю, что уже не могу с ним разлучиться. Это уже как руку у себя отрезать!.. Нет, хуже… Как срезать с шеи тонкую полоску кожи! Мне не хватает мужества. И желания уже такого нет. Понимаешь?

Дафна покачала головой.

— И хорошо, что не понимаешь. Завидую!

— Но там же эйдосы! Получается: ты взял дарх вместе с эйдосами! — тихо сказала Дафна.

— Ну разумеется! — мрачно подтвердил Варсус. — А ты как себе это представляла? Что я пересыпал их на газетку? Святая простота!

— А твои крылья? Разве они с дархом не вцепились друт в друга?

Варсус опять усмехнулся:

— Представь себе, нет. Они стараются не соприкасаться. Я пробовал коснуться крыльями дарха, но нс сумел. Они отталкиваются. И как! Едва не придушили меня — один цепью, а другой шнурком!

— А Эдем? Разве ты сможешь вернуться в него с дархом?

Варкус качнул головой.

— Нет. В Эдем мне теперь лучше не показываться. А снять его я не могу! — Эти слова Варкус почти выкрикнул.

Дафна оглянулась на Мефодия, который, стоя шагах в десяти, с удивлением посматривал на них, не понимая, о чем они шепчутся. Ничего, Мефодию она все объяснит потом.

— Зачем ты взял дарх? Какая была причина? — набросилась она на Варсуса.

— Мне захотелось пройти путем его! Той же дорогой, что и он! Шаг в шаг! И сразиться с Ареем, и победить Арен! И стать больше, чем он!

Дафне стало жутко:

— И ты будешь сражаться с мраком? Поэтому стал оруженосцем?

— Да, если придется, буду. Ведь я ненавижу мрак! — убежденно ответил пастушок.

— С дархом мрака ненавидеть мрак? А эйдосы, которые в дархе? Ведь им же больно!

Варсус отвернулся. Напоминание об этом было ему неприятно.

— Я их отпущу. Потом отпущу. Когда-нибудь, — буркнул он. — Они ведь не просто так попали в дарх, верно?.. А пока что они дают мне силы!

Неподалеку загудел охотничий рог. К ледяной крепости приближалась цепочка факелов.

— Черная Дюжина! — крикнула Ламина.

Оруженосцы засуетились, сдвигая щиты. В несколько секунд хаотичная толпа валькирий, перестроившись, образовала грозное, прекрасное в своем единстве военное соединение. Стену щитов.

— А мне что? Бежать уже? Прорывать? Ой, у меня, кажется, шнурок развязался!.. Подержите кто-нибудь мое копье! — суетилась Бруигильда.

Сгоряча она сунула свое копье Бэтле и ужасно удивилась, когда та, захрипев, просела под его тяжестью до земли. Бруигильда не знала, что в бою или вблизи стражей мрака каменное копье приобретает тяжесть взрослой сосны, и это заметно всем, кроме его хозяйки, для которой копье кажется не массивнее прежнего.

— Не надо пока ничего прорывать! Они еще не наступают, — сказала Фулона, замечая, что стражи мрака идут с опущенным оружием и не прикрывшись щитами. Приблизившись метров на тридцать, Черная Дюжина остановилась.

— Чего-то ждут! — сказал Шилов.

— Дают нам попрощаться, — ответила Фулона.

— Круг валькирий? — негромко спросила Радулга.

Фулона кивнула. Передала копье своему оруженосцу и опустила руки на плечи Радулге и Бэтле. К тем же с других сторон уже примкнули остальные валькирии. Ильга держала за плечи Гелату и Хаару, а Хода — Ламину и Радулгу, с которыми до этого вечно ругалась. Но теперь это уже не имело значения. Все они были вместе. И в жизни, и в смерти — единое целое.

— Простите меня за все! — сказала Радулга.

— И ты меня!

— И ты! Простите нас! — донеслось со всех сторон.

Тут же, обнимая одной рукой Малару, а другой Бэтлу, стояла и Брунгильда. Огромная валькирия была до того растрогана, что, всхлипывая, свела руки, прижимая соратниц к себе.

— Полегче, медведица! Ты мне шею сломаешь! — прохрипела Малара.

Все так же всхлипывая, Брунгильда ослабила хватку.

— Я вас люблю, девочки! — едва выговорила она сквозь слезы.

Круг показался Фулоне неполным. Она подняла голову и обнаружила, что две валькирии стоят в стороне.

— Даша! Прасковья! Идите сюда! Может, в последний раз мы вместе!

Даша робко приблизилась и, худенькая, узенькая, втиснулась между Бэтлой и Брунгильдой. Специально ли она выбрала это место или пет, но между ними она казалась совсем крошечной.

Прасковья же пока медлила. По ее губам бродила полупрезрительная и одновременно неуверенная улыбка, какая бывает у человека, который привык всегда быть один и никому не верить. Пока Фулона, улавливающая все эти нюансы, искала подходящее случаю точное, убедительное слово, слова эти пришли совсем от другой.

— Прашка! Валькирия ледяного копья! Не сачкуй, дамочка! Уши отрежу! — задорно крикнула Малара.

Прасковья ухмыльнулась и встала в разомкнувшийся круг между Маларой и Брунгильдой.

Теперь, когда все двенадцать валькирий стояли вместе, что-то изменилось. Все временное, наносное, случайное ушло. Круг начал медленно покачиваться, сжимаясь все теснее. Валькирии наклоняли вперед головы, пытаясь соприкоснуться плечами, щеками, волосами. Поначалу еще слышны были какие-то звуки, говорились какие-то слова, а потом в этой точке пространства повисла великая и страшная тишина.

— Ну все! — сказала наконец Радулга потеплевшим голосом. — Меня затискали! Хватит! А то драться не смогу!

Круг разомкнулся. Каждая валькирия подошла к своему оруженосцу и попрощалась с ним.

— Ты холодец-то со стола убери, если что! А то испортится! — напомнила Бэтла Алексею.

— А теперь главное! — сказала Фулона, кашлянув. — Для кого-то это станет неожиданностью, но… я так решила. Только что поняла, а до этого колебалась! Сегодняшний бой мы проведем без оруженосцев. И крепостью не будем пользоваться — выйдем им навстречу, на лед.

Хаара вздрогнула.

— Как это? А оруженосцы? А Варсус? А Шилов? — спросила она недоверчиво.

Фулона качнула головой:

— Нет. Не будет ни Варсуса, ни Шилова. А остальных подставлять тем более жестоко. Двенадцать их — двенадцать нас. Надеюсь, вы меня поймете.

Шилов и Варсус переглянулись.

— Ну вот. Значит, сегодня я не умру, — сказал пастушок.

— Это никогда не поздно, — отозвался Шилов.

Хаара сглотнула:

— Но почему ты раньше…

— Раньше я молчала, потому что и сама не могла решиться. Мне казалось, мы можем чуть схитрить и воспользоваться услугами Варсуса и Шилова… Тогда нас будет уже не двенадцать, а четырнадцать. Но… — Фулона замолчала и махнула рукой.

— Я не хочу умирать вот так вот, даром! — перебила Хаара. — Место кривое! С нами две новенькие и валькирия-одиночка, которая тоже почти что новенькая… Шилов и Варсус хоть как-то уравновешивали силы, а теперь…

— Хаара, не бузи! Тебе оруженосцев не жалко? Да с ними со всеми справится любой, даже раненый, страж мрака… А брать только Шилова и Варсуса — слишком очевидная трусость! — прогудела Радулга. У нее лишь бровь чуть дрогнула, когда она услышала о решении Фулоны. Кажется, Радулга была даже рада. Отваги в ней было столько, что, казалось, она готова броситься на Черную Дюжину и в одиночку.

Валькирии зашумели. Кто-то соглашался с Радулгой и Фулоной, кто-то — с Хаарой.

Резкий звук охотничьего рога заставил их замолчать.

— Пора! — поторопила Фулона и тупой частью своего копья ударила по льду, поставив его вертикально. — Кто со мной, возьмитесь за мое древко!

Рядом с ее ладонью легла ладонь Радулги, ладонь Бэтлы, ладонь одиночки Даши и совсем неожиданно — прохладная ладонь Прасковьи. Это так поразило остальных, что больше уже никто не спорил. Последней, почти уже на золотой наконечник копья, положила руку Хаара.

— Ну вот и все! — очень тихо, явно не пытаясь, чтобы ее услышали, но все равно таинственно услышанная всеми, произнесла Фулона. — Мы совершили в жизни много ошибок, много раз оступились, но светом так и не стали. Совершим же рывок к свету в смерти! И пусть тс, кто придет после нас и возьмет наши копья, запомнят этот бой!

Руки валькирий до боли, до побелевших костяшек сомкнулись на древке копья, а потом сразу отпустили его и стали натягивать боевые рукавицы. Оруженосец Фулоны, подчиняясь ее знаку, подошел к ней.

— Если что… Ты знаешь, что нужно делать! — твердо посмотрев на него, сказала Фулона.

Тот кивнул.

Глава двадцать четвертая

Костяные часы

1. При общении происходит незримое соприкосновение людей. Наложение, взаимовлияние, обогащение или, напротив, расходование. Нельзя сказать человеку даже «Привет!», чтобы чуть-чуть не повлиять на него или чтобы он на тебя чуть — чуть не повлиял.

2. То, что делаешь, надо делать не оглядываясь на других, кровью сердца. Тот, кто оглядывается во время бега, никогда не прибежит первым.

Мысли Эссиорха, записанные на другой стороне холста

Опять протрубил рог. Черная Дюжина, вытянувшись в цепочку, пошла к ледяной крепости.

— Бой? — спросила валькирия Даша. Она уже несколько раз порывалась метнуть копье, но все никак не могла решиться.

— Нет еще… Рисуются! Показывают себя трибунам! Заодно и нас запугивают! — сквозь зубы сказала Хаара, даже не пытаясь поднять выше щит.

Черная Дюжина постепенно приближалась к ледяной крепости. Первым тяжело ступал очень низкий, очень широкоплечий и оттого похожий на куб страж мрака. Несмотря на небольшой рост, руки у стража были длинные и при ходьбе свисали едва ли не ниже колен. За стражем по льду что-то волочилось, и валькирии долго не могли понять, что это, пока не разглядели, что это ядро. Чем ближе подходил страж, тем слышнее становился металлический звон.

Потом уже, когда на стража упал свет факела, валькирии разобрались, что его ноги закованы в кандалы, а другие кандалы у него па руках. Изредка страж останавливался, вскидывал голову и бросал быстрый, исподлобья, взгляд то на валькирий, то на своих спутников, которые, как видно, его побаивались, потому что держались от него в некотором отдалении. Но даже и в кандалах, безоружный, передвигавшийся неуклюжими мелкими шажками и волокущий за собой ядро, страж ухитрялся внушать ужас. Лицо у него было вмято от когда-то пропущенного удара булавой. На лысой голове — множество шрамов. Один из них проходил через глазницу, рассекая бровь, однако глаз уцелел — разве что смотрел несколько косо.

— Кто это? Почему он закован? — спросила Бэтла.

— Это Вандол, безумный страж-убийца из Нижнего Тартара. Похоже, его взяли вместо Джафа!.. — подал голос Шилов. Он стоял рядом с Прасковьей, продолжая держать ее копье. Бывшая властительница мрака мерзла, недовольно втягивала голову в плечи и обсасывала палец, который ухитрилась поцарапать о древко.

— Что за Вандол? — спросила Радулга. — Я о нем не слышала!

— Неудивительно. Его уже много лет не выпускают в человеческий мир. Держат закованным в Нижнем Тартаре.

— Почему?

— Он просто убивает. Своих. Чужих. Ему важен сам процесс. Порой он отбрасывает секиру, чтобы рвать врага зубами. Видишь, на нем намордник с решеткой? Перед боем его снимут. И оружие дадут перед боем. Лигул много раз пытался стравить Арея и Вандола, но Арей всякий раз отказывался.

— Боялся?

— Нет. Но говорил, что сейчас у горбуна две проблемы — он и Вандол, а после боя проблема останется только одна. Зачем облегчать Лигулу жизнь?

— А Вандол?

— А Вандалу все равно. Он не боялся и Арея. Ему лишь бы убивать. А с мозгами у него совсем плохо: слишком много ударов в свое время пропустил.

За Вандолом, соприкасаясь плечами, шли два ловких, гибких, очень похожих друг на друга стража. Движения их были так согласованы и зеркальны, словно оба тела управлялись одним мозгом. Вооружены они были тяжелыми копьями-совнями. Кроме того, у каждого имелись по три метательные сулицы, висевшие на поясе в особом колчане — джиде.

— А это кто? — спросила Гелата.

Шилов хотел ответить, но его опередила Ламина. Уже много лет она отслеживала всех бойцов Черной Дюжины, собирая о них все возможные сведения. Говорили, что она даже комиссионеров и суккубов отпускала, если они сообщали ей что-то интересное. Только о Вандоле она мало что знала, поскольку раньше в Дюжине его не было.

— Ловус и Аспурк. Эти двое всегда работают в паре. Поодиночке они просто хорошие бойцы, но в парс, пожалуй, стоят четверых, — охотно сообщила валькирия лунного копья. — А вон тот долговязый… вон он точно цапля выхаживает… Гамлус его зовут! На лице у него всегда серебряная маска.

— А за ним кто? Мощный такой.

— Гур. Официальный танк мрака. Аналог нашей Брунгильды, — задиристо скосив глаза на валькирию каменного копья, представила Ламина.

— Почему «официальный танк»?

— А кто еще будет бежать на строй врага с двумя тяжелыми ножами? Подкатится под щиты — и давай кромсать!

— Так его же сверху сразу прибацнут, — неуверенно сказала Хола.

— В тесноте-то? Длинным копьем? Как видишь, Гур до сих пор жив, а о многих, кому он под ноги подкатился, этого уже не скажешь.

— А за Гуром кто?

Хола, привстав на цыпочки, чтобы выглянуть из-за плеча высокой Брунгильды, разглядывала молодого стража, очень легкого в движениях. Наколенники у него были с шипами. Похожие шипы находились и на налокотниках. Но все же куда интереснее был щит — круглый, чем-то похожий на паутину, со множеством прорезей разной формы и острыми углами.

— Интересный щит. Углы — это попятно, удары наносить. А прорези зачем? — спросила Хаара.

— Ими он ловит оружие противника. Зовут его Юм. Говорят, он дерется щитом не хуже, чем мечом. Щит у него с отточенными краями. В бою Юм раскручивается, как юла, и обычно держится за Гуром. Тот проламывает строй щитов, а Юм врывается в брешь и начинает ее расширять.

За Юмом шел крепкий страж с абсолютно лысой головой и красным лицом. Шея у него была такая мощная и короткая, что казалось, будто голова сразу переходит в туловище. Почему-то у этого стража не было щита, а его роль выполнял прочный на вид нагрудник со следами многих битв.

— А этого я не знаю, — удивленно сказала Ламина.

— Мэнго, — отозвался Мефодий, узнавая того по уникальной шее. — Страж непредсказуемых движений. Арсй относился к его технике без доверия, но признавал, что она хороша. А Арей очень не любил хвалить кого-то.

— А что у него за «техника»? — ревниво спросила Радулга.

— Ну… — Мефодий замялся. — Обычно мы все же можем угадать если не следующее движение противника, то хотя бы какие-то связки. От меча можно ожидать такого удара, от ног — такого… А с Мэнго все не так. Он не меньше тысячи лет потратил на выработку собственной техники. Он может, например, упасть в бою па спину и убивать ногами, используя лезвия, которые у него в сапогах.

— Это поэтому у него такая шея? — спросила Бэтла.

— Отчасти. Говорят, Мэнго ничего не стоит несколько секунд стоять на голове и биться руками и ногами. При этом топоры будут у него в руках, потому что так проще держать баланс. И все это в движении.

Восьмой страж Черной Дюжины был в плаще, закрывавшем его целиком. Что под его плащом, никто из валькирий разглядеть не мог. Лишь изредка, когда ветер приподнимал край плаща, мелькало что-то блестящее.

— Это Динор, — сказала Ламина. — В Черной Дюжине он что-то вроде валькирии-одиночки. Обычно они используют его для спецопераций, ночных вылазок и других подобных вещей.

Девятый страж Черной Дюжины был громадного роста и в массивных доспехах. Оружием ему служили два топора. Один был легкий, па длинной рукояти, а другой тяжелый, который можно было назвать как топором, так и мечом, поскольку он имел ряд сходств как с тем, так и с другим.

Торп, — сказала Ламина.

Десятый и одиннадцатый стражи были вооружены луками. Причем у одного, мощного, с очень жилистыми руками, лук казался едва ли не выше человеческого роста и заряжался стрелами размером с метательное копье. Другой страж был крошечным, как пигмей, и очень легким. Серьезных доспехов на нем не было, лишь куртка из толстой кожи со вшитыми в нее металлическими пластинами. Луком он был вооружен нестрашным, почти детским с виду, и стрелы у него были тоже маленькие, каждая не длиннее руки от запястья до локтя.

Звали их Росвус и Киор. Лучшие лучники мрака. Росвус обычно не сближался с противником и расстреливал его издали, пользуясь тем, что его жуткий лук, который и натянуть-то во всем Тартаре сумел бы только он, насквозь пробивает щиты и доспехи. Кнор же влезал в самую гущу схватки и бил из своего маленького лука вблизи. Порой, говорили, он прыгает даже и по вражеским щитам и после, легкий, как белка, бежит по головам, не забывая пускать сверху стрелу за стрелой.

* * *

Ирка и Багров приехали на Большую Академическую еще в два часа. К пруду им пробиться не удалось из-за сильнейшей метели. Ирка настояла, чтобы Матвей бросил машину, и дальше они пошли пешком. Лампу с Огнедыхом Ирка несла под курткой. Для надежности она наложила на свою одежду такое количество маскирующих заклинаний, что сама, приоткрывая куртку, не видела ничего. Даже саму себя не видела, а только почему-то позвоночник, так и не пожелавший стать невидимым. Это было так жутко, что Ирка поскорее запахнула куртку и застегнула ее на молнию, на всякий случай ощупав себя рукой, чтобы убедиться, что тело ее никуда не делось.

— Может, не стоит? — спросил Багров, не хотевший, чтобы Ирка видела, как гибнут валькирии.

Он еще с вечера всеми силами стирался отговорить Ирку, но не сумел. Ирка — обычно мягкая и уступчивая — здесь проявила настойчивость.

— Нет! Пойдем! — сказала она упрямо и пошла, наклонившись вперед. Он догнал ее.

И вот теперь они шагали сквозь метель, помогая друг другу. Ближе к пруду стали попадаться кучки комиссионеров и суккубов. Изредка они подбегали к ним, здоровались и предлагали всего за один эйдос провести по короткой дорожке. Ирка с Багровым вежливо отказывались.

Комиссионеры обычно понимали «нет» с первого раза, суккубы же принимались охать, что вот, валькирий сегодня убьют, и так пусто станет в Москве, так тоскливо. Ирка выходила из себя, хваталась за рунку, которую она на всякий случай захватила с собой, и во все стороны летели надушенные тряпочки. Правда, многим удавалось убежать. Суккубы — народец шустрый.

Уже у пруда, когда из пелены метели вдруг выросли трибуны, к ним деловито подошел комиссионер и сунул приглашение на двух персон.

— Трибуна С сектор А ряд третий, места тринадцатое и шестнадцатое! Это от кого? — удивленно спросила Ирка.

— Подарочек-с! Вип-ложа-с!

Комиссионер загадочно надул щеки, многозначи-тельно возвел глаза и подозвал двух суккубов в стилизованных костюмах японских гейш, которые, быстро размахивая огромными веерами, так что невозможно было ничего разглядеть, повели Ирку и Багрова сквозь пеструю, возбужденно ревущую в предвкушении боя толпу.

Ирка, оглушенная криком, смогла оглядеться, только когда уже сидела на 13-м месте, а рядом с ней кто-то возился и вздыхал. Суккубы уже куда-то сгинули. Ирка повернула голову и увидела Мамзелькину. Старушка не смотрела в ее сторону и то ли притворялась обиженной, то ли действительно дулась.

Только теперь Ирка поняла, отчего у Багрова место было 16-е. Потому что место № 14 было уже занято Аидой Плаховной, а место № 15 — ее косой. Матвей, сидевший рядом с косой, ощущал себя крайне неуютно, потому что Аидушка то и дело задевала косу локотком, и коса начинала, съезжая, крениться в сторону Багрова.

— Трещотку не хочешь? — спросила Мамзелькина, не глядя па Ирку.

Ирка отказалась.

— И фанатскую шапочку Черной Дюжины не хочешь? Красивая шапочка!

Ирка отказалась и от шапочки. Чтобы не смотреть на Мамзелькину, она отвернулась в другую сторону. И сразу же обнаружила, что ее сосед справа — секретарь Лигула. Это был новый, незнакомый ей секретарь. Она и узнала его потому только, что видела пару свежих афиш мрака, где он стоял рядом с Лигулом. Внешность у нового секретаря была запоминающаяся. Невысокий, с умным подвижным лицом, с густыми, очень толстыми волосами, наползающими на лоб, он напоминал умную мартышку.

— Добрый день! Я Мармус! — представился секретарь, улыбаясь Ирке тонко, уместно и довольно приятно.

Здороваясь с Девой Надежды, секретарь стянул войлочную шляпу, и Ирка случайно увидела на обратной стороне шляпы вытканный глаз.

— Надеюсь, вы не против, что мы разместили вас здесь? — продолжал Мармус приветливо.

— Конечно, тут трибуны мрака, но места самые лучшие. Поверьте, нигде лучше видно не будет!

— Спасибо, прекрасные места! — сухо сказала Ирка.

Лицо секретаря почти не изменилось, разве что стало немного кислым. Зато глиняная жабка с алмазными глазами, стоявшая на пустом кресле по левую руку от секретаря, упала набок. Мармус со всей возможной поспешностью привел се в прежнее положение.

— Начальство? — спросила Ирка.

Секретарь опять тонко улыбнулся и чуть шевельнул бровями, точно намекая, что да, начальство — но зачем же говорить об этом вслух? В следующее мгновение на Большом Садовом пруду в третий раз прозвучал рог, и началось то самое шествие темных стражей, которое валькирии наблюдали из ледяной крепости.

— А вот и Вейзес! Новый преемник Тарлантура, предводителя Черной Дюжины, который, как известно, погиб от копья валькирий, — сказал секретарь, начиная представление сразу с двенадцатого стража — светловолосого и красивого. Облаченный в пластинчатую броню, с закинутым за спину щитом, страж этот нес на плече копье, а в левой руке, прямо за лезвие, держал длинный меч без ножен.

Ирка никак не отреагировала, но Мармуса это ничуть не смутило.

— Как хорош был Тарлантур! — продолжал он, с внезапно пробудившимся интересом поглядывая па Иркину куртку, отчего ей стало вдруг очень неуютно. — Да, Тарлантур! Страж первого ранга, Кавалер Ордена Геенны, доверенное лицо Лигула!.. Впрочем, и Вейзес мало в чем ему уступает. К слову сказать, одну из предшественниц Фулоны убил именно он.

В воздухе, почти у барьера, возникли огромные часы. Часовой стрелкой служила массивная толстая кость с трещинами, а минутной — узкая желтоватая. Обе кости были просто колоссальных размеров.

— Femur и fibula, — скрипнула в спину Ирке Мамзелькина.

— Чего? — пугливо поворачиваясь к ней, переспросила Ирка.

— Бедренная кость и малоберцовая. И, между нами, это настоящие кости титана, — объяснил Мармус.

Часы трижды пробили и растаяли. Черная Дюжина отошла и стала выстраиваться для боя.

О чем-то вспомнив, секретарь Лигула вскочил. В его руке оказалась вдруг гробовая щепка, которую он держал двумя пальцами и говорил в нее как в микрофон.

Звук щепка давала сильный, вдавливающий перепонки. Причем откуда он приходил, Ирке было не ясно. Она слышала его дважды: первый раз от секретаря, который сидел близко от нее, и во второй раз — уже с неприятным ожиданием рези в ушах — он являлся неизвестно откуда.

— Прошу прощения! Короткое объявление! К сожалению, глава канцелярии мрака сегодня не может быть с нами по причине крайней своей занятости! — сообщил Мармус, помещая в голос так много сожаления о занятости Лигула, что даже Мамзелькина, умилившись, промокнула платочком глаза.

— Наши светлые коллеги отнеслись к идее сегодняшнего боя крайне отрицательно. Впрочем, напрямую свое вето они не наложили, потому что это противоречило бы самой идее существования валькирий! Сегодня они выбрали роль наблюдателей, стремящихся не допустить так называемого «произвола», — продолжал Мармус, ехидно косясь в сторону светлых трибун. — А теперь хочу кратко огласить правила! Они просты. Бой продолжается либо до полной гибели валькирий, либо до полной гибели бойцов Черной Дюжины. Копья струсивших, убежавших либо сдавшихся валькирий переходят мраку.

— А оружие мрака? — возмущенно спросила Ирка и пожалела, что открыла рот, потому что Мармус как-то хитро повел ладонью — и Иркино лицо, во много раз увеличившееся, отразилось на силовом барьере во всех секторах, в том числе и в светлых. И все увидели, что Ирка, как хорошая знакомая, сидит между Мармусом и Мамзелькииой.

— Как справедливо отметила почетная гостья мрака, оружие погибших бойцов Черной Дюжины переходит валькириям в том случае, если стражи мрака поведут себя как-либо недостойно. Нашей гостье мы, однако, подарим оружие мрака совершенно бесплатно…

— …и мою косу, — вполголоса сказала Мамзелькина.

— …и косу уважаемой Аиды Плаховпы! — с удовольствием озвучил Мармус.

— А кроме случая полной гибели валькирий, бой может быть прерван? — спросила Ирка, понимая, что ей уже нечего терять.

— Кроме варианта полной гибели валькирий, которого так ждет Дева Мрака… — немедленно сообщил в микрофон Мармус, подмигнув Ирке при своей оговорке, — бой может быть остановлен лишь в одном случае: если этот рог прозвучит в четвертый раз! И если остановятся костяные часы!

Секретарь Лигула сунул руку под свой плащ и извлек охотничий рог, украшенный по краю серебром с чеканкой. Рог был бычий, чуть желтоватый. Ирка готова была поклясться, что это тот же самый рог, который недавно звучал на ледяном поле.

— А теперь хватит слов! Пусть говорят мечи и копья! — крикнул Мармус.

Глава двадцать пятая

Двенадцать на двенадцать

1. Когда человеку плохо, он сжимается до своего эгоизма, и единственное его желание, чтобы и другим было плохо и больно.

2. Бумажный кораблик любви размок от слез и соплей, процарапал днище о быт и, наполнившись склоками, отправился ко дну.

3. Есть люди, которые довольны всем. И есть люди, которые не довольны ничем. Промежутков фактически не бывает.

Мысли Эссиорха, записанные па другой стороне холста

Перед валькириями — шагах в ста — темнела линия щитов. Стражи мрака укрывались за щитами полностью, не оставив ни малейшего зазора, в который могло бы проникнуть копье.

— Ну… пора! — отрывисто сказала Фулона.

Убедившись, что Черная Дюжина не пытается обойти ледяную крепость и обстреливать их из леса на острове, Фулона вывела валькирий из ее ворот. Лишь на ледяных башнях оставила двоих: на ледяной башне, что примыкает к парку академии, — валькирию-одиночку, а на другой, что у острова, — валькирию ледяного копья Прасковью.

— Не хочу, чтобы о нас говорили, что мы пользовались преимуществами обороны! — повторила Фулона.

Внезапно щиты мрака разомкнулись, и перед строем выступил Вандол — страшный тартарианец со вмятым булавой лицом. Кандалы с него сняли, остались лишь красные вдавленные следы. В правой руке он держал громадную, с пятнами ржавчины секиру. Был у него и щит — круглый, мятый. Казалось, пять маниакально настроенных кузнецов потратили целый день, стараясь причинить щиту максимальный вред.

Сделав шагов десять навстречу валькириям, Вандол закричал что-то вызывающее и стал стучать секирой по своему щиту. Трибуны мрака ответили ему ободряющим ревом. Вандол, возбужденный этим одобрением, ревел как лось и все громче колотил по щиту секирой. Изредка тартарианец высоко подбрасывал секиру и вновь ее ловил.

— Чего это он? — спросила Бэтла.

— На поединок вызывает. Неплохо придумали стражи мрака! Не хотят оставлять этого психа у себя за спиной во время боя! — процедила Хаара. Она с трудом сдерживалась, чтобы не метнуть в Вандола копье, пока он не прикрыт щитом.

Приблизившись к валькириям, Вандол невнятно крикнул что-то и грозно потряс секирой. Заметив, что из валькирий пока никто не выступил ему навстречу, Вандол с торжеством захохотал и, точно уже победил, вскинул над головой щит. Трибуны мрака опять отозвались торжествующим ревом. Ближневосточные джинны и их многочисленные помощники змеились струйками, принимая в заклад эйдосы.

— Раньше бы Таамаг приняла вызов, — пробормотала Хола.

Стоящая рядом Брунгильда тревожно захлопала глазами.

— Значит, я должна? Нет, если вы хотите, я, конечно, «за»… Но у него на секире ржавчина! Это же верный столбняк! — пролепетала она, начиная нерешительно продвигать вперед.

Радулга поймала се за локоть:

— Куда?! Он тебе еще не по зубам! Давай я!

— Но секира, секира… Пусть хотя бы перекисью ее обработает! На ней же земля, песок… — не слыша ее, лепетала Брунгильда.

В своем ужасе она была совершенно искренней. Не огромный тартариапец ее страшил — подумаешь, серийный убийца-психопат! — но именно нестерильность его секиры.

— Назад, тебе говорят! Он мой!

Радулга уже без всяких церемоний оттолкнула Брунгильду и выступила навстречу Вандолу. Тот перестал колотить секирой по щиту, окинул Радулгу цепким взглядом и, повернувшись, отошел на лед между щитами Черной Дюжины и щитами валькирий.

Валькирия ужасающего копья следовала за ним. Копье она держала, приподняв его над щитом. Не дойдя до строя Черной Дюжины полусотни шагов, Вандол повернулся, еще раз торжествующе взревел и ринулся на Радулгу. Несся он как вепрь, пригнувшись к земле и защищая выставленным щитом голову и грудь.

Радулга могла бы метнуть копье, целя в его иезащищенные моги, но не сделала этого, зная, что в случае промаха останется безоружной. Спустя несколько мгновений секира Вандола врезалась в щит Радулги, заставив валькирию пошатнуться. Отступив на шаг, чтобы сохранить равновесие, Радулга нанесла Вандолу укол копьем, метя в лицо, но он отбил его, быстро вскинув щит.

А дальше начался самый яростный бой, который Ирке когда-либо приходилось видеть. Вандол наседал, теснил, уклонялся, путал валькирии карты. Он и правда был блестящим бойцом. Недаром Лигул пытался стравить его с Ареем. Но и Радулга была прекрасна в бою. Ужасающим копьем она и колола, и рубила, и держала дистанцию, не подпуская Вандола слишком близко.

В какой-то момент схватки Вандол секирой пригнул Радулге щит и, открыв ее, сразу же краем своего щита нанес круговой удар над щитом валькирии. Что-то, сорвавшись, покатилось по льду. Трибуны взревели. Всем показалось, что Вандол срезал Радулге голову. Но это была не голова, а лишь сбитый с нее шлем, потому что уже в следующую секунду, отскочив, Радулга достала Вандола уколом копья в ступню.

Взревев от боли, страж швырнул в Радулгу свой щит и сразу же, перехватив секиру двумя руками, нанес три удара. Первый — подрезающий, чуть ниже щита, по выставленной вперед ноге, другой — обратный, через щит — по голове и третий, рубящий, по голове же. Между вторым и третьим ударами Радулга успела выбросить руку с копьем, метя в грудь Вандолу. Ее удар достиг цели. Сияющий наконечник вышел у стража мрака из спины. Вандол схватился рукой за древко копья и, не выпуская его, нанес Радулге завершающий удар. Тяжелая секира рассекла валькирии голову. Радулга покачнулась и упала на спину, не выпуская копья.

— «С шумом на землю он пал, и взгремели на падшем доспехи», — успела прошептать она, упрямо не закрывая глаз и глядя в белесое небо. Потом едва уловимо вздрогнула и умерла. Ирке показалось, что в небо, оторвавшись от груди валькирии, взмыл голубь, точно сотканный из чистого света.

Вандол повалился на лед у ног Радулги и больше не поднялся. Его тело начало быстро распадаться. Вскоре оно исчезло совсем. На льду остались лишь секира и щит. Рев стражей мрака, до того торжествующий, сменился гнетущей тишиной.

Потом тишину прорезали мерные, страшные удары. Это бойцы Черной Дюжины, настраивая себя на бой, колотили по своим щитам топорами и мечами. Внезапно длинная, едва ли не с копье стрела просвистела в воздухе и ударила в щит Фулоне, пробив его насквозь и остановившись лишь потому, что уткнулась в нагрудник.

Это Росвус, лучник мрака, показался на миг из-за щитов. Фулона в ответ метнула в Росвуса копье, но лучник вовремя укрылся. Черная Дюжина шагом продвигалась вперед, неуклонно сокращая расстояние. Их щиты были по-прежнему сомкнуты. Временами они чуть приоткрывались, позволяя Росвусу выпустить стрелу. Маленький же лучник Кнор взбегал на спину массивному Торпу и, стоя у него на плечах, пускал стрелы в любое мелькнувшее за щитами лицо.

Малара, щурясь как кошка, поджидала, пока щиты приоткроются и Росвус покажется в очередной раз. Происходило это всегда в разных местах, так как лучник незаметно перебегал за спинами у стражей мрака. Затем щиты чуть раздвигались, и сразу же, не мешкая, вылетала стрела. Но только в этот раз все вышло иначе. По легкому дрожанию верхней части одного из щитов Малара угадала, что он сейчас сдвинется, и сразу же, не дожидаясь этого, метнула копье.

Бронзовое копье пронеслось как молния и успело как раз в мгновение, когда щит начал приоткрываться, позволяя выглянуть наконечнику стрелы. Копье скользнуло в эту лазейку, встретило какое-то препятствие, и древко его дрогнуло, чуть дернувшись вниз, а потом сразу резко вверх. Жугкий оборвавшийся вопль подсказал валькириям, что Малара не промахнулась.

А спустя еще секунду, прежде чем кто-то из стражей мрака успел повредить бронзовое копье ударом меча или топора, копье с обагренным кровью наконечником вернулось к Маларе.

— Радулга! Это за тебя! — прошептала Малара.

Щиты мрака продолжали неумолимо надвигаться. Фулона мрачнела, жалея, что они прижали себя к краю притоки. Чем меньше расстояние, тем больше преимущество мрака. Выпускать же Брунгильду опасно: она не готова. Фулона видела это по ее пепельным щекам и невнятному бормотанию на общемедицинские темы.

Строй Черной Дюжины рассыпался. Вперед стремительно вырвалась группа из пяти бойцов. Первыми неслись Ловус и Аспурк, за ними, держась вплотную, Гур и Мэнго и последним, уже сейчас начиная раскручиваться как юла, Юм.

— Таран пошел! — пробормотала Хаара. — Ну-ка, девицы! Ра-азом!

Навстречу пяти стражам вылетело десять копий. Прасковья копья метать не стала, но недалеко от строя Черной Дюжины, лишь чудом никого не расплющив, в лед воткнулся новенький вагон 27 — го трамвая.

Из десяти копий лишь золотое копье Фулоны достигло цели, вонзившись в бедро Мэнго, у которого не было щита. Тот, зарычав, попытался перерубить древко топором, но копье уже исчезло, а сам Мэнго, оставляя кровавый след, пополз по льду к строю Черной Дюжины.

— Так и не удалось бедняге на головке повертеться, топориками помахать! — посочувствовала Малара.

Однако радоваться было некогда, потому что остальные четверо, не смущенные потерей Мэнго, продолжали нестись навстречу щитам валькирий. На бегу Ловус перебросил Аспурку свой щит. Теперь Аспурк бежал с двумя щитами, ухитряясь прикрывать и себя, и Ловуса — причем прикрывать так, что не оставалось ни малейшей щели. Временами Аспурк приседал, убирал верхний щит — и сразу же Ловус метал одну-две сулицы, глубоко застревавшие в щитах воительниц.

Одна из сулиц ударила в щит валькирии серебряного копья, стоявшей в первом ряду. Другая пронеслась рядом.

— Ты это видела? Чуть тебя не зацепил! — возбужденно крикнула Ильга, поворачиваясь к Холе.

Хола, не отвечая, стала заваливаться назад. Вторая сулица, скользнувшая над ее щитом, вонзилась валькирии медного копья в шею.

— Хо-ола!

Пытаясь пробиться к умирающей подруге, Бэтла неосторожно выставила из-за щита ногу. Этим воспользовался лучник мрака Кнор, пустивший короткую, точно игрушечную стрелу. Стрела с узким наконечником скользнула по широкой голени Бэтлы, распоров наголенник и мышцы.

Валькирия сонного копья охнула.

— Я ужасно неловкая! Кажется, меня легко ранило! — прошептала она.

Хола хрипела, захлебываясь кровью. Забыв о своей ране, Бэтла попыталась ступить на задетую стрелой ногу, но ее нога как песок вдруг осыпалась по колено.

— Тартарианский яд! — сказала Бэтла, с ужасом посмотрев вниз. — Но мне не больно и крови нет. Буду прыгать па одной ноге! Держись, Хола!

Глубокие серые трещины взбирались по ноге Бэтлы вверх. Коснулись бедра. От серых трещин устремились в разные стороны трещины помельче. И там, где они пролегали, осыпалось все: доспехи, плоть, кости.

— Я думала, будет страшнее! — сказала Бэтла.

Первая из трещин, дважды изменив направление, скачком добралась до ребер. Здесь валькирия сонного копья впервые испытала боль. Бэтла схватилась за грудь рукой, и серые трещины переселились к ней на пальцы. Пальцы осыпались, превратившись в белый прах.

Гелата рванулась к ней, но Бэтла движением уцелевшей руки запретила ей приближаться.

— Слишком поздно: доходит до сердца. Пора, кажется, начинать волноваться… Копье… мое… возьми! — прошептала Бэтла.

А еще через секунду она умерла, и почти одновременно с ней захлебнулась кровью Хола. Ирка с трибун ничего этого не видела: мешали сомкнутые щиты. О смерти валькирий она узнала по двум светлым птицам, взмывшим в небо.

Прасковья закричала. Валькирию сонного копья она успела полюбить. Рванувшись вперед, бывшая на-следница мрака изо всех сил метнула копье с ледяной башни. Пролетев над головами валькирий, оно неуклюже шлепнулось на лед. Кнор, взбегавший на плечи громадному Торпу, чтобы пустить сверху стрелу, расхохотался, глядя на этот беспомощный бросок. Уже целясь из лука, он ощутил непонятную тревогу и — обернулся. Мгновение спустя трамвайный рельс, прилетевший со стороны Большой Академической, ударил его в лоб. Причем рельс, в отличие от копья, летел очень прямо, прямо-таки с ледяным звоном.

Багров с тревогой поглядывал на копье Мамзелькиной, которое исчезало всякий раз, как кто-то погибал, и почти сразу появлялось на прежнем месте.

— Ай-ай, некромаг! Все нервишки, нервишки! — пропела Аида Плаховна, щелкая по брезенту ногтем. Коса благодарно звякнула, откликаясь редкой ласке. — Вот всегда так: чем лучше оружие, тем меньше с ним удается повоевать. Надеется кто-нибудь на свой артефактный меч, лелеет его, пылинки сдувает, а тут его убивают, понимаешь, каким-нибудь булыжником… А все почему? Выделился! Не надо в бою выделяться. Чем меньше выделился, тем дольше прожил.

Брунгильда, дрожавшая за щитами, случайно увидела щеку мертвой Холы, по которой, застывая, ползла слеза. Это была короткая, мгновенная такая картинка — точно фотоснимок. Что-то перемкнуло в Брунгильде. Она внезапно услышала чей-то крик. Хаара и Ильга, стоявшие перед ней, вдруг разлетелись в разные стороны, точно в них врезался таран. А еще спустя секунду Брунгильда поняла, что кричит она. Это ее рот сведен в крике!

С каменным копьем в руке она бросилась навстречу Ловусу и Аспурку. Ловус атаковал ее совней, однако Брунгильда, не задумываясь о технике, смела его совню точно досаждающую ей спичку. Отскочивший наконечник совни еще не коснулся льда, а копье Брунгильды уже проломило щит Ловуса, застряв в нем. Страж поспешно отбросил его, оставив щит болтаться на копье, и предоставил Брунгильду Аспурку, сам поджидая мгновения, когда можно будет метнуть последнюю оставшуюся у него сулицу.

Широкими движениями совни Аспурк плотно атаковал Брунгильду, и той пришлось бы нелегко, если бы Малара, Фулона и Хаара не поспешили к ней на помощь. Аспурк и Ловус благоразумно отступили, на Брунгильду же с ревом набросился Гур и, подкатившись под ее щит с двумя похожими на кастеты ножами, смел ее с ног, однако раны нанести не успел, поскольку сам проехал вперед по скользкому льду. Ильга, схватив Брунгильду за плечо, оттащила ее к остальным валькириям, попутно сдернув с ее копья застрявший щит.

Малара, сбоку бросившись на стремительно вращающегося Юма, вонзила ему в грудь свое копье. Однако выдернуть копье она не успела. Уже ощущая смертельность раны, Юм отбросил щит и, сам насаживаясь на ее копье, глубоко погрузил меч ей в бок.

Малара покачнулась, вцепившись Юму в плечо. Ее ослабевшая рука выпустила древко. Рука Юма, державшая меч, разжалась почти в тот же миг. Малара и он невольно обнялись как близкие друзья. Каждый, чтобы не упасть, вцеплялся в другого. Малара, чтобы устоять, наваливалась на него. Страж поддерживал ее, чтобы не упасть самому. Малара и ее противник стали союзниками. Не упасть. Устоять. Силы оставляли их. Наконец валькирия виновато улыбнулась и опустилась на одно колено, потянув стража вниз. Теперь и Юм не устоял и тоже опустился на колено. Малара опустилась на второе колено. И страж опустился на второе. Теперь они стояли уже на коленях.

Наконец Малара закрыла глаза, выпустила шею стража и медленно, осторожно, точно укладываясь спать на жесткую постель, прилегла на лед. Ее лицо — часто жесткое, резкое при жизни — теперь было смягчено, точно она видела приятный сон. Юм еще мгновение простоял на коленях, после чего повалился вперед и повис, уперевшись в лед древком торчавшего в нем копья.

Стражи мрака надвинулись. Что-то темное взвилось над спинами Черной Дюжины и метнулось через щиты валькирий. Серый плащ распахнулся. Блеснули нагрудные пластины. В своем полете страж на мгновение ужалил Гелату чем-то похожим на длинный стилет. Гелата осталась стоять, и валькирия-одиночка Даша, наблюдавшая за битвой с ледяной башни, решила, что удар не достиг цели.

Не задумываясь, она метнула копье и подумала, что промахнулась. Черная тень скользнула над строем валькирий, упала на снег, вскочила, точно готовясь к новому прыжку, и вдруг опрокинулась. На снегу лежал молодой страж мрака. Между его раскинутыми руками и нагрудником были треугольные перепонки, выкроенные из кожи летающей тартарианской твари. Эти перепонки делали прыгуна похожим на белку-летягу. Копье одиночки попало между двух серебряных пластин, смыкавшихся в центре его нагрудника.

Даша вновь ощутила в руке вернувшееся копье.

— Динор! Это был Динор! — крикнула она Гелате.

Валькирия воскрешающего копья не отозвалась.

Она сидела на корточках и зажимала пальцами глубокую рану выше ключицы.

Ирка закрыла лицо руками. Уже четверо валькирий убиты. И Гелата ранена!

— Дела идут неважно. Не правда ли? Может, договоримся, пока последних не перебили? — услышала она быстрый шепот.

Не понимая, кто к ней обращается, Ирка повернулась. Увидела подвижное обезьянье лицо. Мармус!

— А? Что? — испуганно повторила она.

— Отдай мне то, что у тебя под курткой, и я устрою так, что валькирий пощадят!

— А что у меня? — спросила Ирка, невольно хватаясь за молнию рукой.

Мармус насмешливо цокнул языком:

— Сама знаешь! Только он нужен мне вместе с книгой!.. Книги — то у тебя, конечно, с собой нет?

Ирка вспомнила о глазе, мелькнувшем на внутренней стороне его шляпы. «Почему он силой не отнимет?» — подумала она и тотчас поняла причину. Охотники за глазами не на лучшем счету и у самого мрака. И вообще — как много знает горбун о своем секретаре? Хотя Лигула в глупости подозревать не следует. Он обожает многоходовые комбинации.

— Хорошо! Берите! — решилась Ирка.

Она потянулась к своей куртке, собираясь открыть молнию. Мармус, поддавшись на эту уловку, которая и самой Иркой не была осознана до конца как уловка, испуганно наклонился вперед, желая сразу взять лампу и спрятать ее, пока она не попалась никому на глаза.

Рог, который он держал, оказался близко от Иркиной руки. Она выхватила его у Мармуса, вскочила на ноги, отпрыгнула и громко протрубила.

Появятся ли костяные часы? Появились! Стрелки дрогнули — один раз, другой, точно что-то им мешало, и, остановившись, осыпались.

Щиты Черной Дюжины опустились. Поникли и занесенные копья валькирий. Даже огненная волна, которую посылала Прасковья, рассеялась и лишь подпалила на острове лес.

— Нет! — завопил Мармус. — Продолжайте! Это не я остановил! Это она!

— Поздно, болезный! — прошамкала Мамзслькина, сгребая иссохшей ручкой свою косу. — Часики видел?

— Так не я же бой остановил!

— Правильно, родимый! Да только кто ж теперь будет разбирать? — согласилась Плаховна.

Ближневосточные джинны понимали это не хуже Аидушки. Они в гневе подпрыгивали, размахивая руками. Прекращение боя означало минимум дикую путаницу с заключенными пари.

Кого считать выигравшим? Кого проигравшим? Одни вопили, что победили валькирии, другие — что Черная Дюжина. Самые хитрые норовили под шумок телепортироваться вместе с чужими эйдосами. За ними с воплями и криками гнались обманутые стражи. Среди обманутых были и не обманутые, а лишь первыми сообразившие, что тот, кто первым догонит джинна, тот и получит все зажиленные эйдосы.

Мармус понял, что ему придется объясняться с Лигулом. Эта мысль буквально оттиснулась на его гибком лице. Он торопливо оглянулся на лягушечку. Глиняная лягушечка таращилась на него алмазными глазами.

— Взять девчонку! Именем Лигула! В Тартар ее! — заорал Мармус.

Сразу несколько стражей кинулись к Ирке. Багрова, попытавшегося вмешаться, отшвырнули в сторону, прежде чем он перебросил ей рунку. Дева Надежды, спасаясь, отпрыгнула за спину Мамзелькиной и щекой прижалась к ее черепушке. Бегущий первым страж мрака сгоряча попытался налететь и на Аидушку, но старушка безобидно ткнула его пальчиком в грудь, и тартарианец опрокинулся, крича, что ему сломали грудную кость.

Однако другие стражи мрака продолжали подступать, а Мамзелькина, скрестив на груди ручки, больше не собиралась ей помогать.

— Вот коли б ты смертью стала, тогда дело другое… Дык и сейчас не поздно! Согласна? — прошамкала она.

Понимая, что вокруг сотни стражей мрака, а со светлых трибун к ней пробьются еще не скоро, Ирка опять затрубила в рог, после чего отбросила его в толпу стражей. Потом вырвала из — под куртки керосиновую лампу и, не раздумывая, швырнула ее себе под ноги. Все равно отнимут, так лучше так. Может, Огнедых улетит?

— Беги! — крикнула она, будто саламандра могла ее понимать.

Лампа разлетелась закопченным стеклом. Вспыхнул разлитый керосин. Потревоженный Огнедых выкатился из лампы. Крошечные, точно из синеватого огня крылышки бешено заработали, и опять у Ирки возникло ощущение, что летать Огнедых не может, слишком они маленькие, — но как бы не так! В одно мгновение он вертикально взвился метров на сто и несколько раз плюнул огнем. Сразу три деревянные скамьи вспыхнули. Малышу было холодно, и он злился.

— Дракон! — крикнул кто-то из канцеляристов.

— Сам ты дракон! — пробормотал Мармус, пожирая саламандру глазами. Его лицо меняло тысячи выражений. Казалось, даже пальцы трясутся от жадности, сами собой сгребая пустоту.

Неподвижно повисев над полем, Огнедых столь же вертикально опустился и опять оказался рядом с Иркой. На миг маленькая мордочка, похожая на мордочку ящерицы, повернулась к Ирке, и Деве Надежды стало страшно: а ну как полыхнет?

Но Огнедых не полыхнул. А еще через секунду Ирка ощутила, что он лезет к ней под воротник свитера и прижимается к шее. Он был очень горячий, но все же не настолько, чтобы сжечь кожу. За несколько мгновений Огнедых ухитрился трижды обежать вокрут Иркиной шеи в поисках самого теплого места, найти его там, где проходит артерия, и высунуть наружу край мордочки.

Умные крошечные глазки зорко отслеживали опасность. Слишком хитрый страж, сунувшийся было к Ирке под прикрытием щита, внезапно с криком отскочил. Щит капал расплавленным металлом. При том даже, что Огнедых дохнул огнем совсем кратко.

— Чего там у тебя? Ась? — спросила Плаховна.

— Хомяк! — невежливо брякнула Ирка.

Аидушка, хотя и имела зрение снайпера, все же извлекла из рюкзачка старушечьи очки с отломанной дужкой и водрузила их на курносый носик;

— Хомяк? Видала я немало таких хомяков, пока кое-кто не стал собирать драконьи глаза!.. Драконы вечно льнули к ним! И не только драконы. Помнится, грифоны тоже потакали всем их капризам… И что, казалось бы, особенного в этих саламандрах? Характер ужасный. Вечно дрыхнут. Питаются крупными стрекозами, поджаривая их на лету. Причем если стрекоза успела коснуться земли, ни за что уже ее есть не станут!

Мармус вытянул из кармана узкую сеть. Ирка пятилась, прикрываясь Аидушкой. Из-за этого секретарь сеть метнуть не мог, и живое лицо его искажалось от злости — потешно, но вместе с тем страшно.

— Взять их! Живыми! — приказал Мармус и, заметив, что сильного рвения никто не проявляет, опять пустил в ход имя Лигула.

Имя Лигула на этот раз пришпорило стражей не слишком сильно, потому что щит того, на кого плюнул Огнедых, продолжал еще плавиться и кипеть. Все же с десяток стражей стали бочком подбираться к Ирке и Огнедыху: кто-то — надеясь на щедрость Лигула, а кто-то — опасаясь мстительности его секретаря. К счастью, это были не лучшие воины мрака, а в основном писаки из канцелярии, знакомые больше с устройством чернильниц, чем с охотой на саламандр.

Ирка мало что успела. За нее все сделал Огнедых. Вспышки его пламени были совсем краткими. Одному стражу он подпалил одежду, на другом расплавил нагрудник, третьему огненный плевок попал в дарх, после чего дарх стал страшно корчиться, свиваясь в кольцо, а его хозяин орать гак, словно подожгли его самого.

Но все же расклад сил был не в пользу Огнедыха, и малыш, замерзающий на шее у Ирки, очень скоро это понял. Вскинув вверх мордочку, он издал свистящий звук — очень тонкий, жалобный, едва различимый.

Услышали его лишь Ирка, которой Огнедых свистел почти в ухо, и Мамзелькина, которая всегда утверждала, что она глуховата. К удивлению Ирки и всех окружавших их канцеляристов, Аидушка резво опустилась на четвереньки. Это было нелепое зрелище: ползущая на животе бабулька, волокущая за собой косу и бодавшая костяным лбом тех из стражей, кто не догадывался уступить ей дорогу. Стражи мрака смотрели на Аидушку с недоумением, но через ее косу перепрыгивали с большим рвением. Не нашлось никого, кто пожелал бы коснуться ее ногой.

Один лишь Мармус, кажется, понимал, куда все клонится, потому что, забыв о сети, пятился, прижимая к груди глиняную жабку. Ирка с Багровым поползли за Мамзелькиной. Ирка врезалась носом в рюкзачок Аидушки, пахнущий сырым погребом.

— А куда мы?

— Зовет, хитрюга такая! — оборачиваясь, прошептала Плаховна.

— Кого зовет? — растерялась Ирка.

— Не кого, а на что! На помощь зовет! — пропыхтела Мамзелькина и больше никаких объяснений дать не успела, потому что за их спинами взметнулся вихрь и мимо Иркиного уха просвистело кресло, недавно служившее для лягушечки Лигула.

Это был странный вихрь — деятельный, бурный, беспощадный и вместе с тем живой. Что-то кипело, бурлило, лохматило морозный воздух. Ирка вжалась животом в настил, цепляясь ногтями за все что можно. Багрова, который полз последним, потащило в центр вихря. На голову ему плеснуло кровью из чьей-то разбитой чернильницы. Не размышляя, Матвей вцепился в ногу Мамзелькиной, ощутив холодную узость ее страшной кости.

Аидушка, сердясь, дрыгнула ногой. Матвея, уже наполовину приподнятого вихрем, перевернуло на спину. Он не дышал: было нечем, хотя ураган, чудилось ему, дул прямо в рот и чуть ли не разжимал зубы. Зато то, что он увидел, запомнилось ему на всю жизнь. Белый плотный столб уходил в небо. Стенки столба рыхлили беззвучные серебристые молнии. Внутри вихря металось что-то нетерпеливое, горячее, гневное.

Снизу вверх, в направлении движения столба, в самых нелепых позах пролетели два канцеляриста, в попытке бегства запутавшиеся цепями дархов. В память Багрову врезались их красные перекошенные лица, выпученные глаза и — сцепившиеся в смертельной схватке сосульки. Кроссовка стала соскальзывать с дрыгающейся моги Мамзелькиной. Матвей ощутил, что еще немного — и он улетит вместе с ней. Он уже готов был вцепиться ей в ногу зубами, как вдруг вихрь опал. Канцеляристы, многих из которых успело взметнуть на десятки метров, теперь падали с огромной высоты. Багров то и дело слышал глухие шлепки.

Вихрь смолк. Там, где он только что бушевал, на расчищенной площадке стоял песочный грифон. Огнедых, успевший удрать с Иркиной шеи, сидел у него между лапами и великодушно позволял чесать себе клювом спинку. Вид у саламандры был королевский. Она ужасно бы удивилась, не пожелай грифом чесать ей спинку.

— Эх ты! — сказала Ирка. — А со мной Огнедых, между прочим, так не дружил!

— И правильно делал. Живем хоть и без дружбы, зато и без огнетушителя! — прокомментировал Багров, наблюдая, как от короткого плевка саламандры вспыхнула толстенная балка, и Огнедых немедленно переполз в огонь греться.

Огнедыха и грифона окружило плотное кольцо стражей мрака. Близко они пока не совались и держались настороже. Это были уже не канцеляристы, которых всех посметало, а серьезные рубаки. Мармус, успевший вовремя отбежать и уцелевший в вихре, был среди них.

— Неплохо! И грифон, и саламандра вместе!.. Азгуд! — окликнул он совсем негромко, но его услышали.

Прямо из воздуха вышагнул страж с обожженным лицом и слизанными огнем бровями. Вышагнул постепенно, сперва появившись ногой, затем головой и рукой — высочайший уровень телепортаций.

— О, заклинатель драконов! И он тут! Как тесен мир! — под нос себе сказала Мамзелькина, но Ирка все равно ее услышала.

Мармус и Азгуд обменялись взглядами. Затем Мармус подбородком быстро показал на саламандру и с глиняной лягушечкой отошел в сторону, встав так, что ее алмазные глаза оказались направленными в другую сторону. У Азгуда же в руках сама собой появилась крупная живая стрекоза, которая, дрожа крыльями, сидела на его согнутом пальце. От хвоста стрекозы тянулась прозрачная леска, заканчивающаяся тройным рыболовным крючком. Выглядела леска невинно, но едва ли ее мог порвать даже портовый тягач, а пережечь даже пламя последней саламандры.

Глаза Огнедыха сперва скользнули по стрекозе без всякого интереса, а зачем вновь остановились на ней. И опять он отвернулся.

— Да уж, да уж! Так мы тебе и поверили! — насмешливо сказал Азгуд.

И правда, Огнедых вскоре смотрел на стрекозу не отрываясь и лишь поджидал мгновения, когда она оторвется от пальца. Огнем он при этом почему-то не плевал, а только высовывал узкую головку из пламени горящей балки. Азгуд дразняще покачивал пальцем — и вместе с его пальцем покачивалась и головка Огнедыха.

— Хороший! Очень хороший! — сказал Азгуд ласково. Он присел и протянул Огнсдыху руку.

— Осторожно! До кости прожжет! — прохрипел кто-то из стражей, но заклинатель драконов лишь с досадой дернул щекой. Видно, он знал, что делает, потому что у всех на глазах Огнедых стал выползать из огня и приближаться к стрекозе.

Но тут на хвостик Огнедыху наступила чья-то лапа. Перед Азгудом вырос распахнутый клюв очень сердитого грифона, который, поднявшись на задние лапы, угрожающе хлопал крыльями. От его крыльев поднимался сильный ветер. В лицо Ирке полетели колючие брызги снега.

Азгуд отклонился немного назад и закрыл лицо сгибом локтя. Руку же со стрекозой спрятал за спину, определив для себя, что при сложившихся обстоятельствах использовать стрекозу никак нельзя.

— Хороший! Замечательный! А красавец-то какой! — похвалил он. Грифон чуть повернул голову, разглядывая его поочередно то правым, то левым глазом. Казалось, для удара клювом ему не хватает какой-то малости. Быть может, страха самого Азгуда?

— Ты узнал меня, не правда ли? Я изменился, но ты узнал! — Голос Азгуда с каждым мгновением набирал уверенность и силу. — Я искал тебя много лет. Еще в Эдеме мне было досадно, что ты дружишь больше с Ареем. Но ведь и ко мне ты относился неплохо? Я запомнил, что ты любишь вот это!

Азгуд раскрыл ладонь. На ладони у него лежал алый комок. Это было сердце кролика, убитого совсем недавно. Оно еще продолжало биться, и из него малыми порциями вытекала быстро густеющая кровь. Песочный грифон перестал размахивать крыльями. На сердце кролика он смотрел такими же глазами, что и Огнедых на стрекозу.

— Да-да! Оно самое! Думаешь, я не знал, куда деваются эдемские кролики? Этот, правда, не эдемский, ну да что ж поделаешь. Теперь я там не бываю.

Песочный грифон, не сводя с Азгуда внимательного взгляда круглых глаз, стал медленно приближаться. Тот поощрял его одобрительными репликами:

— Умница, малыш! Пойдешь со мной — и у тебя каждый день будет много таких сердец!

Грифон вскинул голову. Ирка ощутила, что он сейчас клювом схватит сердце с ладони. Азгуд тоже ожидал этого. Но тут короткий огненный плевок рассек воздух. Спустя мгновение кроличье сердце обратилось в уголек, а сам Азгуд, со стоном присев, уже дул на опаленную ладонь. Грифон сердито оглянулся на саламандру. Огнедых щурился с невинным видом. Потом немного выдвинулся из огня, словно напоминал: что за фокусы? вообще-то обязанности чесать спинку никто не отменял! Грифон подумал-подумал, по-птичьи шевеля головой, и вновь занялся спинкой саламандры.

Кто-то из тартарианцев попытался метнуть копье, но Мармус, подпрыгнув так высоко, как нельзя было ожидать от мирного секретаря, перехватил его в воздухе.

— Не трогать их! Вы понимаете, что такое грифон? — рявкнул он. — Все назад!

Азгуд тяжело поднялся.

— С кроличьим сердцем не сработало! — посетовал он. — Что ж, попробуем по-другому!

Ирка толком не поняла, как Азгуд это сделал, но в воздухе точно приоткрылась дверь, и появились три мощных стража в пахнущих дымом плащах. Между стражами шествовал сбежавший из Эдема грифон. Выглядел он довольным жизнью: рана заживала, а один из сопровождавших его стражей подкармливал его кусочками сырого мяса.

Все же на всякий случай на грифоне был ошейник, переходивший в нагрудную бляху и крепившийся на спине: птичья голова мало подходит для ошейника классической конструкции. Три ведущие от него цепи находились в руках у стражей. Азгуд бесстрашно подошел к грифону и потрепал его по клюву.

— Возьми их, малыш! Начни с саламандры! — приказал он.

Грифон оглянулся на Азгуда, точно поняв его слова, и решительно двинулся к Огнедыху и другому грифону. У Ирки впервые появилась возможность сравнить двух грифонов. Второй был много крупнее и мускулистее, но в движениях не так быстр.

Огнедых наблюдал за грифоном без всякого страха, делая узкой спинкой призывные движения. Мощный грифон стал замедляться. Вид у него был растерянный. Если поначалу он двигался с явным желанием схватить, но теперь сильно задумался.

— Взять его! — опять крикнул Азгуд и ладонью довольно сильно хлопнул грифона по спине.

— Взять! Тебе не страшно его пламя!

Грифон, решившись, шагнул вперед, но до Огнедыха так и не добрался. Маленький грифон, рванувшись ему навстречу, грудью налетел на большого и толкнул его. Крупный грифон подался чуть назад и встречным толчком сбил малыша с ног. Собираясь нанести удар клювом, придавил ему грудь тяжелой лапой — и растерянно остановился.

Маленький грифон, раскинув крылья, лежал на спине и болтал в воздухе лапами. Никакого страха в его движениях Ирка не замечала, хотя два-три удара огромным клювом легко могли бы его прикончить. Напротив, точно наперед зная, что никакого вреда большой грифон ему не причинит, он ударил ею лапой и игриво клюнул в грудь. Потом вырвался и стал носиться кругами, как щенок, приглашающий большого пса поиграть. Щипал его клювом, толкал лапами. Большой грифон огрызался, спасая от атаки маховые перья, поджимал крылья, но в то же время невольно отзывался на игру и тоже начинал так же смешно прыгать.

Саламандра благосклонно наблюдала за ними, изредка вопросительно шевеля спинкой и словно говоря, что, мол, да, все хорошо, я все понимаю! Но чесать? Чесатъ-то спинку кто будет?

Песочному грифону мешали играть цепи, тянущиеся к ошейнику его приятеля. Не переставая прыгать, он скользнул вдоль одной из них и, к удивлению своему, обнаружив на другом ее конце стража, ударил его лапой. Удар показался Ирке несильным, почти шлепком, но громадный страж взмыл ввысь, точно камень из катапульты, и по дуге умчался куда — то в район «Войковской».

— Силы первомира! Эх, были времена! Все кипело, клокотало, взрывалось! — умилилась Аидушка.

Другие два стража отпустили цепи сами и отскочили в стороны. Песочный грифон этого даже не заметил: для него главное было, что цепи не мешали. Играя, он толкнул клювом ошейник. Клюв звякнул о металл. Грифон с укором посмотрел на своего большого приятеля и перекусил ошейник с такой легкостью, словно это был бублик. Потом легким движением головы отбросил его в сторону. Ошейник упал под ноги Азгуду и попытался защелкнуться. Азгуд с досадой наступил на него, гася магию.

Чем дальше, тем больше разыгрывался большой грифон. Чем-то он напоминал танцующую Таамаг. Играл он громоздко и неуклюже, но вместе с тем ответственно, как веселятся взрослые, долго настраивающиеся на праздник люди, которые знают, что веселиться надо, и потому веселятся не по желанию только, но и по чувству долга. Носясь между рядами, грифоны сносили все на своем пути. Ирка с Мамзелькиной снова благоразумно укрылись в завалах опрокинутых кресел.

Азгуд метался, охрип, но ничего не мог сделать. Грифоны его не слушали. Более того, пробегая рядом, резвящийся грифон задел его крылом. Заклинатель драконов подкатился к ногам Мармуса. Сразу вскочил, морщась от боли, и обменялся с секретарем несколькими короткими фразами. Ирка не слышала, что он сказал, но похоже было, что Азгуд оправдывается.

Мармус сердито отвернулся и подозвал уцелевших бойцов Черной Дюжины, успевших уже подняться к нему. Ирка догадывалась, каким будет приказ, однако прежде, чем он прозвучал, она услышала флейту.

Поначалу среди шума и криков флейта звучала почти неразличимо. Затем что-то стало прорисовываться, проявляться. Напевы флейты были печальны, но сквозь их тихость и грусть проступало и нечто уверенное, настоящее, властное, ведущее за собой.

Ирка увидела Корнелия. Он приближался со стороны защитного барьера, отделявшего их от пруда. На Корнелии была зябкая куртяшка, из-под которой выглядывал ворот грубой вязки свитера. Шею закутывал длинный желто-рыжий шарф. У губ Корнелий держал флейту.

Перед ним на тележке ехал некто, кто, даже будучи теперь ростом до пояса, ухитрялся казаться выше многих прочих. Там, где его тележка не проходила, он вставал на руки. На концах колючих дерзких усиков дрожали льдинки. Из-за плеч выглядывали слизанные рукояти минимум двух метательных ножей. Еще четыре ножа вставлены были в специальное, из толстой кожи крепление на груди. Ножи в него, все разных размеров, заправлялись чуть наискось, в довольно странном порядке — одни острием внутрь, а другие острием наружу.

Вейзес, новый предводитель Черной Дюжины, всмотрелся в обрубок стража на тележке.

— Дион! Неужто это ты? Когда-то ты прекрасно бегал, летал и играл на флейте! — воскликнул он.

— А теперь вот прекрасно езжу на колесах! — сказал Дион тоном спокойным, чуть ироничным к себе, но на корню перечеркивающим всякую насмешку.

— Я это вижу. Совершенство бесконечно! — признал Вейзес и, едва уловимо поклонившись Диону, отступил.

Прочие стражи из Черной Дюжины тоже не собирались нападать. Победа над обрубком на тележке и лишенным крыльев мальчишкой с флейтой — это не та победа, о которой будут слагать саги.

А Корнелий все играл. В звуках его флейты была власть тишины и власть правды, живущие там словно помимо своего смешного и немного нелепого хозяина. Вначале перестал бегать и метаться песочный грифон. За ним и большой, сделавший несколько громоздких прыжков, приблизился и улегся у его ног.

Играя, Корнелий постепенно отступал в сторону светлых трибун, откуда к ним с большим отрядом уже пробивался Эссиорх, рядом с которым, размахивая упитанным Люлем, весомо прыгала Улита.

Грифоны следовали за Корнелием. Рядом с ними катился па тележке Дион. Огнедых сидел между крыльев песочного грифона, изредка поплевывая в пространство и поджигая одну-другую скамьи. Капризничал, что ему не чешут спинку.

Мармусу и Азгуду хватило ума понять, что расклад сил не в их пользу. А тут еще глиняная жаба стала раскаляться в руках у секретаря и раскалилась так, что се невозможно стало держать. Мармус догадался, что это означает, и поспешно отбыл в Тартар успокаивать своего начальника.

До светлых стражей оставалось совсем недалеко, когда Корнелий за что-то задел ногой и оступился. Он не упал, но невольно оглянулся и перестал играть. Его флейта затихла всего на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы сбежавший из Эдема грифон вздрогнул, точно очнувшись, и, распахнув крылья, взлетел.

Очень быстро он поднялся над ледяным полем, взметнув во всех ближайших районах снежный порывистый вихрь. Застонали, закручиваясь на проволочных перетяжках, дорожные знаки. Захлопали жестяные листы на балконах. Вращая, понесло куда-то наряженную новогоднюю елку, прежде стоявшую па площадке перед магазином.

Песочный грифон заклекотал ему вслед, но остался рядом с Корнелием, о ноги которого уже терся своей орлиной головой.

— Мы не прощаемся, дружок! Ты все так же занимаешь мои мысли! — негромко произнес Азгуд, взглядом провожая точку, в которую превратился удаляющийся грифон.

А Корнелий уже снова играл, пока рядом не оказался Эссиорх.

— Можешь больше не играть. Он выбрал тебя, — сказал хранитель.

— Докажи! — потребовал Корнелий, отрывая флейту от губ.

— А чего тут доказывать? Просто посмотри, что ты сейчас делаешь! И что делает он! Взглянув вниз, Корнелий увидел, что отталкивает коленом клюв грифона.

— Он тебя пощипывает! Для грифонов это высшее проявление любви. Если они кого-то полюбят, то уже насовсем. Так он любил, возможно, только… — Имя «Арей» Эссиорх почему-то не произнес. Вместо же этого сказал: — Вот! Сравни!

Он протянул к грифону, но сразу отдернул руку, потому что грифон предупреждающе щелкнул клювом.

— Понял? В переводе на русский язык: «Трогать меня могут только саламандра и Корнелий!» Придется тебе отправиться в Эдем. Этот грифон будет охранять Дом Светлейших. Разумеется, на месте он не усидит, но главное, что баланс сил будет восстановлен.

— А второго я упустил… — Корнелий с сожалением посмотрел в небо.

— Нет, — сказал Эссиорх. — Это был его выбор. Звуки флейты нельзя слушать бесконечно, как нельзя бесконечно и играть. Нужно принимать и свои решения. Он не выбрал путь света. Но пока не выбрал и мрак! Будем надеяться на лучшее… А теперь летим!

— Куда?

— В Эдем.

— А мой переход на «Арбатской»?

— Сырой переход не лучшее место. Нельзя бесконечно жить прошлым. Ковырять ранки воспоминаний — тупиковое развлечение. С каждым разом приходится ковырять их все сильнее, придумывая даже то, чего не было. Это единственный шанс растравить ранки, потому что они все равно зарастают! — заметил Эссиорх.

— И как я окажусь в Эдеме? У меня нет крыльев! — трусливо возразил Корнелий.

— Зато они есть вот у него! — Эссиорх кивнул на грифона. — Я мог бы перенести вас и так, но лучше будет, если грифон прилетит сам. И ты у него на спине…

— Он меня не поднимет!

— Он поднял бы даже железнодорожный вагон, если бы пожелал.

— Э! Ты! Погоди! — закричал Азгуд, наступая на Эссиорха. — Какой Эдем? Нельзя влиять на выбор грифона! Если ему так нужен Эдем, чего ж он сам туда не прилетел? Почему прятался на Земле все эти годы?

Эссиорх уперся Азгуду в грудь и цокнул языком, намекая, что хорошо бы сохранять дистанцию.

— Приятно, когда кого-то волнует свобода выбора! — заметил он. — Грифон — существо, сотканное из сил первомира и любви. Из Эдема его увела любовь к Арею. Любовь к Корнелию приведет его обратно. Вот и все!

— Нечестно! Свобода выбора! — опять закричал Азгуд.

— Если ты заботишься о свободе, почему ты привел в ошейнике своего, якобы выбравшего мрак? Кстати, вон он у тебя на ноге болтается!

Азгуд с досадой оглянулся на ошейник, прицепившийся-таки к его ступне.

— Вы привели его на цепи. А я уведу так! — сказал Корнелий.

Он стащил с шеи свой шарфик, накинул его грифону на шею и повел его с собой с той смешной и одновременно величественной горделивостью, с которой девочка восьми лет могла бы вести на резинке от трусов немецкую овчарку.

Несколько стражей мрака ринулись было ему наперерез, но грифон с угрозой приподнялся на задние лапы, и стражи отступили. А потом грифон взлетел, унося на себе Корнелия, повисшего у него на шее и смешно болтавшего ногами. Огиедых же перепорхнул на плечо Ирке. Багров, не успевший еще раздобыть новую керосиновую лампу, пока грел его обычной зажигалкой, целую кучу которых успели ему насовать со всех сторон.

Чтобы защитить Огпедыха, Ирка держалась поближе к Эссиорху. Рядом с ним она ощущала себя намного увереннее. Она слишком хорошо замечала, какими глазами смотрят на Огнедыха стражи мрака. И как бы метко ни плевала саламандра, все равно их хитрость сильнее ее огня. Будь это иначе, Огнедых не остался бы последним в своем роду.

— Что будет дальше? — спросила Ирка у Эссиорха.

— Дальше будет все: и дурное, и хорошее. Спроси точнее, — отозвался хранитель.

— С валькириями?

— Массовая дуэль в ближайшее время маловероятна. Черная Дюжина понесла серьезные потери. И валькирии тоже. Им нужно время, чтобы набрать новых стражей и новых валькирий, — тихо сказал Эссиорх.

Ирка кивнула.

— Проводи меня туда! — попросила она, показывая на ледяную крепость.

Эссиорх взял ее за руку и повел. Златокрылые прикрывали их отход.

Трибуны пустели, исчезая ряд за рядом. Это происходило постепенно, начиная с самого верха. Внизу же ветер долго еще играл растрепанными газетами, афишами и бумажными языками.

Ирка и Эссиорх вышли на поле. Силовой барьер уже сняли. Прасковья, спустившаяся с башни, держала в руках ледяное копье и внимательно смотрела на него. С ней рядом растерянно топталась одиночка Даша.

Брунгильда заботливо, как ребенка, несла на руках окровавленную Гелату. Гелата, очень бледная, прижимала к ране наконечник своего копья. За ними короткими перебежками спешил оруженосец Гелаты и, не зная, чем ему занять руки, хватал со льда совсем ненужные сейчас предметы: щиты, оружие, шлем.

За деревьями острова что-то слабо белело. Ирка не пошла по льду, а заторопилась через тесно стоящие деревья. Ее ноги скользили. Эссиорх следовал за ней. Улита с Люлем отстали, оставшись рядом с Прасковьей.

Там, на гладком льду второй протоки, где снег был чист и не затоптан, стояла деревянная ладья. Чем-то она походила на ту ладью, что унесла Мефодия, но была длиннее и проще в очертаниях. Резной нос ее закруглялся, заканчиваясь грозной головой дракона. Ирка не знала, откуда появилась ладья. Но сейчас это было не важно. В центре ладьи на просмоленных дровах неподвижно лежали четыре фигуры, с головой укрытые светлыми плащами.

Ирка попыталась броситься к ладье, но Эссиорх удержал ее.

— Ты что? Там же Хола, Бэтла, Радулга и Малара! — крикнула Ирка.

— Да, — просто и как-то очень радостно согласился Эссиорх. — Это Хола, Бэтла, Радулга и Малара. Но только тела. Их самих здесь уже нет.

Оруженосцы пустили стрелы, которые факелом зажег Алексей. Вначале вспыхнул парус, затем дрова, и наконец вся ладья занялась ярким, спешащим ввысь пламенем.

Конец

Content

Дмитрий Емец
Ошибка грифона

Глава первая Юность мечника

Глава вторая Доктора вызывали?

Глава третья Новый друг Корнелия

Глава четвертая Левый грифон

Глава пятая Капитан Сильвер

Глава шестая Новая валькирия

Глава седьмая Глиняшки

Глава восьмая Страж с опытом ошибок

Глава девятая Свет первотворения

Глава десятая Книга тайных драконов

Глава одиннадцатая КЕРОСИНОВАЯ ЛАМПА

Глава двенадцатая АЭРОПОРТ

Глава тринадцатая Отчего музы не ходят в музеи

Глава четырнадцатая Артисты больших и малых театров

Глава пятнадцатая Модель Маша

Глава шестнадцатая Расщелина духов

Глава семнадцатая Валькирия ледяного копья

Глава восемнадцатая Птички среднего тартара

Глава девятнадцатая Живи и лети

Глава двадцатая Близость утра

Глава двадцать первая Неспешный разговор в неприятном месте

Глава двадцать вторая Ледяная крепость

Глава двадцать третья Оруженосец Брунгильды

Глава двадцать четвертая Костяные часы

Глава двадцать пятая Двенадцать на двенадцать