Шпанка Уртати

Кавказские новеллы

Skleněný můstek s.r.o.

Vítězná 37/58, Karlovy Vary

PSČ 360 09 IČO: 29123062 DIČ CZ29123062

Мне снилось, что я бабочка

Из цикла «Рассказы для Валерии»

Мое восхождение началось от плато – выше, к поднебесью. От слабости мне это плохо удавалось, и я опять шла на полусогнутых ногах.

Открытая калитка беспомощно висела. Я прошла через пустынный двор, в нем больше не было жизни. Перед дверью я остановилась. Когда-то давно отец сказал про мое внутреннее зрение, теперь я понимала, что оно означает: я чувствовала, что в доме кто-то был.

Долго, очень долго я стояла на пороге, а потом в отчаянии забарабанила в дверь. Я била обеими руками и кричала:

– Открой мне дверь! Ты вернулась, я же знаю, что ты вернулась!

Это было безумие с моей стороны так кричать. Я испытывала боль в груди. Та боль, что скопилась за недолгую мою жизнь, вдруг превратилась во что-то огромное, оно разрывало меня изнутри. И некуда было деться от этого, не было в мире такой стены, которая заслонила бы меня.

Дверь вдруг подалась, от неожиданности я упала на колени и закрыла лицо руками. Я боялась увидеть того, кто вышел…

* * *

Старуха иногда смотрит на меня, не надоедая взглядом. Это она везет меня в глубь гор, хотя я вижу ее впервые. Она попросила отдать ей меня, и меня отдали.

Что-то есть во всем – в горах, в дороге, в этой женщине, в чем невозможно разобраться. Только все время что-то чувствуешь, и ты одинока в этом.

Заглядываю в бездну пропасти, но там, внизу, никак себя не ощущаю. Я наверху, парю в маленькой коробочке автобуса, пропахшего пыль, бензином и летними яблоками.

Теперь мы едем уже не по асфальту, а по осыпи камней, у всех дрожат щеки, а у меня сотрясается все внутри. Нас восемь пассажиров, девятый шофер, мы плывем по горному серпантину – слева над пропастью, а справа жмемся к скалам, нависающим над нами.

Мне не страшно, просто внутри что-то тоненько мучает, не отпускает и кажется, что оно вот-вот прорвется, и все обрушится на нас. Меня даже начинает тошнить, старуха могла бы заметить, я, наверное, бледная.

Но как раз в это время она не поворачивается ко мне, и я вижу ее какой-то особенный профиль, по которому никак не догадаться, сколько же ей лет. Для меня она старуха; ей, наверное, тридцать лет.

Автобус напоследок рыкнул, дернулся – приехали. Она кивает мне, и мы уходим вдвоем по узкой дороге, берущей резко вверх над плато, на котором уже ставший маленьким для нас автобус разворачивается и ползет назад.

Она вдруг забрасывает все концы своего огромного платка на голову, получается неповторимый убор, но это нагромождение спасает ее голову от солнца, в то время как мою нещадно печет.

Теперь я вижу ее узкую спину, размеренную походку. так я могла бы идти только по ровной дороге. Идем – она, будто сосуд на голове несет, стройная и высокая, а я – на полусогнутых ногах.

Меня больше не тошнит, все нутро словно вынули из меня. Я еле плетусь, но ни за что не спрошу, долго ли еще идти.

Мы пришли в тот самый момент, когда мне было уже все равно, сколько идти. Во дворе, обнесенном низким забором горного сланца, стоял оглушительный шум от коз и птицы.

Ковчег дедушки Ноя! И я ваша теперь, дорогие мои звери, я с вами теперь! Ей, видите ли, скучно стало, и она выпросила меня у моих родственников.

Тут она наметила ястребиным взглядом жертву – пеструю курицу, и та сразу начала носиться по двору, чувствуя близкую смерть.

Но ведь не станет же старуха отрывать ей голову сама. Выйдет, наверное, с курицей подмышкой и с ножом в руках и будет поджидать какого-нибудь мужчину, а представить прохожего – здесь же конец пути, самый верх под небесами, сюда однажды забираются, чтобы забыть все, что внизу.

Она взяла свою курицу, добытую в дебрях сарая, и ушла по дороге в другую сторону от нашего пути сюда.

Как только солнце закатилось за вершину, в одно мгновение все померкло. Вмиг потянуло холодом. Я вошла в дом и огляделась. В таком доме, конечно, нет ни книг, ни музыки, ни ванны. Ничего нет.

Пока она растопит печь… Я голодна и не скажу ей об этом, но внутри всё гаснет, и от дорожного волнения и любопытства не остается и следа.

Когда курица будет готова, она мне уже не будет нужна, я хочу есть сейчас. И с дороги я хочу спать, но она, пока не приготовит поесть, не догадается уложить меня.

Мне холодно и противно. Я уже ненавижу этот дом и испытываю лишь раздражение от всего, что меня окружает.

Когда приходишь в чей-то дом впервые, то видишь какие-то вещи и хоть один уголок, в котором хочется в дождь забраться под плед и посидеть с книжкой.

В этом доме нет ничего, что могло бы понравиться. Интересно, долго ли она заставит меня здесь гостить?

Старуха пришла и принесла уже ощипанную курицу с болтающейся головой, и конечно, сырую – разве могла она свариться за это время? Но на блюде у нее оказались горячие пироги, необычайно вкусные.

Тут до нее дошло, что я умирала от голода и усталости, и она быстро постелила мне постель. Я провалилась в бездну сна.

Утро встретило меня ослепительным солнцем и шумом животных во дворе. Я встала и увидела весь этот поднебесный мир.

Вслед за козами я отправилась по склонам, откуда виднелась древняя, узкая и высокая сторожевая башня. Когда-то в момент опасности там зажигали огонь и передавали сигнал от башни к башне.

Вслед за козами я пришла на альпийский луг, собрала там большой букет цветов и горной мяты для чая.

Моя старуха весь день пыталась меня приласкать. Она приготовила вкусные пироги с тыквенной начинкой, мы сидели на крыльце и ели. Я съедала серединку пирога, а края скармливала курам и ягненку.

Тина, так звали мою старуху, расспрашивала о Дине, моей мачехе, но мне не хотелось думать о Дине. Я протягивала кусочек пирога ягненку, он брал его так трогательно, что ладоням было щекотно. Куры зорко высматривали одним глазом, куда упадет крошка. Забавно было так обедать.

Она, кажется, спрашивала о мачехе. Папа долго не женился после моей мамы, а все родственники в каждый его приезд приставали к нему, чтобы он женился, они говорили, что мне нужна мама.

Когда его познакомили с Диной, все увидели, что он поразился ее красоте. Теперь они живут в Сирии, где папа давно работает в посольстве. А я живу у тети, его старшей сестры.

Возможно, моя тетя добрая женщина, но мне невозможно привыкнуть к ее голосу.

Она рассказывает веселую историю, а кажется, что она кричит и выкатывает глаза. Ее нимало не заботит, что в доме все хорошо слышат. Дядя очень тихий человек, а мой двоюродный брат имеет абсолютный музыкальный слух.

Так говорит мой папа, он ему привозит джазовые диски, потому что больше всего на свете мой брат любит джаз.

У него есть пластинки, на которой слепой негр поет о Голубых Гавайях. Хриплый такой, печальный голос.

А у тети есть привычка – говорит фразу, а со второй половины сама себе вторит, например:

– У меня от твоих странностей голова кругом идет, – это она мне —…и голова кругом идет. – И так постоянно.

Странности – это моя «манера никогда не спорить, смотреть искренними глазами, а делать по-своему». Когда она начинает это говорить, я надеваю наушники, которые привез мне папа, и снаружи остаются ее губы.

Я ничего не делаю плохого, просто я сама по себе. Поэтому тете кажется, что она не справляется с моим воспитанием.

– И что тогда скажут все! – сокрушается она.

А больше всего она будет виновата перед братом, моим отцом, потому что сама настояла на том, чтобы он женился на моей мачехе. И теперь не поймешь, довольна она этим или сожалеет.

Она мучает меня своими подозрениями, что у меня появились «плохие» подруги, которые обязательно испортят меня.

– Сейчас такое время, – говорит она – очень много плохих девочек… И очень много плохих девочек.

А моим подругам больше всего нравятся мои красивые вещи. Они ходят в них, пока родители не спросят, откуда у них такие вещи, и не вернут тёте.

Тётя всякий раз перед всеми гладит меня по голове и со вздохом объясняет – несчастная девочка. А с её привычкой все повторять, я слышу это многажды, многажды…

Иногда я могу её ненавидеть…

* * *

Под тем рисунком стояло: «Мне снилось, что я бабочка». Аманда Плоуден, 10 лет, Великобритания. Она была моей ровесницей. Я тогда сказала папе, что Аманда от чего-то страдает.

Он после этого попросил каталог Всемирной детской выставки на английском языке, внимательно перелистал его, а потом кому-то сказал, что у меня внутреннее зрение, и что мне будет трудно жить.

Про зрение я не поняла и обрадовалась, что мне будет трудно, значит, папа не уедет больше. Но папа вскоре женился на Дине и уехал.

А с тех пор, как у меня в Сирии родился брат, они давно не приезжали, потому что малышу было вредно менять климат.

Однажды я совершила безумный поступок – написала Аманде Плоуден в Бирмингем письмо. Я послала ей массу ошибок по английской грамматике, правда, заранее извинилась за все ошибки.

Через два с половиной месяца от нее пришел ответ. Мне перевела это письмо старшая сестра моей одноклассницы, она учится в университете.

Аманда писала, что не понимает, отчего это я, такая здоровая и красивая девочка, как на фотоснимке, где стою с папой в детском парке, могу быть всегда такой печальной. Она написала почему-то «всегда», как будто знала меня.

Аманда всегда весела. Правда, в недавнем прошлом ей пришлось кое-что пережить, и теперь её возят в кресле.

Тогда и случилось то, что ей приснилось – она была бабочкой, у нее были крылья. И чтобы это осталось навсегда с ней, она нарисовала свой сон.

А мама сказала, пусть этот рисунок путешествует по всему миру, и послала его на конкурс, так он попал и в мой город.

Я приколола к стене снимок – Аманда в кресле, рядом ее мама, обе смеются, а позади большой красивый дом, какого я не видела никогда в жизни. У него, как у человека, есть имя «Файнхолл», по словарю – прекрасный дом.

Так он и запал мне в душу вместе с девочкой, летающей во сне бабочкой, ее счастливой мамой, сеттером Джерри, у которого на коричневом носу белое пятнышко.

Аманда спрашивала в письме, предполагаю ли я, когда вырасту, посетить Файнхолл. Я тщательно выписала в ответном письме фразу: «Я предполагаю посетить Файнхолл».

Аманда с мамой часто сидят с атласом в руках и обсуждают маршруты их будущих путешествий по свету, потому что, как говорит мама, Аманда в кресле видит тот же самый мир.

И тут со мной что-то случилось, я стала покрывать стены своей комнаты открытками, наклейками с разными странами и городами. Часть из них привозил когда-то папа, другую часть я вырезала из журналов.

Вокруг меня появился необозримый мир, а в центре, посреди Англии – Файнхолл, место, где живет Аманда, не ступающая на землю ногами, счастливая бабочка.

Я скиталась по домам многочисленных родственников, но мысленно всегда обращалась к одному и тому же месту. Мне предстояло только вырасти, чтобы найти это место.

* * *

Я знаю много домов, мое открытие заключалось в том, что в богатых и бедных домах моих родственников мне хуже, чем здесь, в доме Тины. Только меня не оставляло чувство, что для Тины это временное пристанище, такое же, как для меня.

Здесь не было дома, но потом я поняла, что Тина решила его создать. Она как будто взяла меня навсегда и никому не собиралась отдавать. А то, что тетя с дядей уехали из города, передав, что я могу здесь провести все каникулы, Тине было только на руку.

Она вдруг стала из магазинов, непонятно где находившихся, привозить различные вещички. Наверное, она растрачивала таким образом все свои деньги. И бедное жилище Тины с каждым разом преображалось. Оно не стало богаче, оно стало уютней. А может быть, я стала привыкать к нему.

К нам даже попала роскошная, расписанная золотом и глазурью сахарница.

Мы пили чай, настоенный на травах, которые я собирала на альпийских склонах, любовались нашей сахарницей, а рядом из японских наушников слепой негр пел о Голубых Гавайях. Тина смотрела на меня, улыбаясь. Нам было очень хорошо.

Я тоже украшала жилище, писала акварелью картинки, которые Тина повсюду развешивала. Мне пришла в голову мысль обновить старый и совсем облезлый ковер, на котором вместо узоров проступала стершаяся зала с королевой на троне и придворными.

Тина рассказала, что это грузинская царица Тамара принимает послов, бабушкин ковер. И если не прикасаться к нему, а только смотреть, то наша комната включала в себя ожившую дворцовую залу.

Мы сами делали хлеб, пили с ним козье молоко. Я загорела. Тина радовалась, глядя на меня, и говорила, что меня теперь не узнать, из бледной и хилой девочки я превратилась в красавицу с розовыми щеками.

* * *

Как-то я подумала о Тине, что она как будто ходит под чьим-то пристальным взглядом. Как будто кто-то есть, кого я не вижу.

Иногда она могла весело смеяться и становилась моей ровесницей, тринадцатилетней девочкой, а потом могла застыть и снова стать старой.

Однажды проехал на лошади мужчина, который оповестил всех жителей ущелья о чьей-то смерти в селении под нами. Тина собралась, за нею зашли другие женщины.

Я пошла их проводить и долго еще стояла на выступе скалы, смотрела, как они в черных одеждах вереницей сходили вниз.

Тина выделялась среди них не только своей походкой, она не была похожа ни на кого вокруг меня.

Поздно вечером она появилась с покрасневшими от слёз глазами. Я ждала её и спросила, отчего она так плакала, ведь умершая старуха была ей чужой.

Тина ответила, что чаще всего на похоронах каждый плачет о своем горе, а покойник всегда предлог наплакаться вволю.

А через несколько дней ночью я стояла босиком под дверью другой комнаты и слушала мужской голос, который говорил с Тиной:

– …тебе всех жалко, Тина, кроме меня. Сейчас ты уговариваешь меня полюбить эту девочку. Я полюблю ее когда-нибудь, но почему ты губишь моего ребёнка в зародыше? Носишь-носишь, а потом что-то случается, и все рушится.

Тина плачущим голосом ответила ему:

– Может быть, это всегда было невозможно. В этот раз я особенно молю Бога и очень осторожно хожу. Наверное, это последний раз для меня.

– Тина, – воскликнул мужчина, – ты хочешь сказать, что ты опять…? Почему же ты не вернешься? Как ты можешь жить здесь, ведь это же не дом! Только вернись, я не позволю никому сказать тебе даже слово…

Я вернулась на свою постель и накрылась одеялом с головой, потому что одинаково боялась и слов, и тишины из-за той двери.

И тут открылось мне, что Тина всегда, каждый час ждала этого человека. И меня взяла потому, что ей невыносимо было ждать одной. Она дождалась, и теперь, когда они выйдут из той двери, их будет трое.

Я стала думать о том, кто в этом мире ждёт меня. Дэна задаривает вещами, которые мне вовсе не нужны, чтобы я не плакала и не цеплялась за папу, когда они уезжают.

А тётя на людях совсем не такая, как в доме. Может, она и любит меня, но ведь не больше своего единственного сына, а всем старается объяснить, что больше.

Все почему-то притворяются друг перед другом, что любят меня больше своих детей, хотя все понимают, что это невозможно. Наверное, у них это верх приличия – так говорить.

Я долго плакала и очень от этого устала, и еще что-то во мне накапливалось, непонятное что-то. Рано утром я встала и пошла по склону, где всегда пасла коз Тины.

И там, за склонами, вдруг открылось: он, как сказочный зверь, распластался и сверкал на солнце своей белоснежной шкурой.

И я пошла по ослепительной дороге, соскальзывая с ледяных глыб в расщелины, но это не пугало и не останавливало меня. Я знала, я всегда знала, что такой особенной дорогой можно прийти в прекрасный дом.

Все случилось в одно мгновение – сияние льда ослепило меня. Когда сознание мое прояснилось, я почувствовала нестерпимую боль в левом колене. Спина упиралась в ледяную стену, а когда я попыталась повернуться, то уперлась в ледяные стены плечами. Мне было холодно, очень холодно, мне было больно.

Надо было переждать, пока пройдет боль и попытаться выбраться отсюда. Больше всего на свете мне хотелось согреться, но снизу и с боков был лёд, наверху была узкая полоска неба, залитого солнцем, его лучи не проникали в эту щель.

Мои зубы стали стучать, я стала тихонько завывать, как брошенная собака. Скоро голос охрип, я продолжала зазывать, глядя на узкую полоску неба.

Неизвестно, сколько же времени прошло, но я стала согреваться. Тепло все больше окутывало меня, а боль и тяжесть стали уходить, мне становилось легко и спокойно.

Еще никогда мне не было так спокойно и хорошо, будто ко мне приближалось счастье. Я затрепетала, ожидая его.

И это чувство не обмануло меня – за спиной, где был только лед, появилось что-то легкое и прозрачное, которое я видела, хотя не поворачивала голову. Это были мои крылья.

И вдруг неожиданно для себя я почувствовала, что могу оттолкнуться от ледяной стены и взлететь навстречу голубому сиянию неба.

Я легко поднялась над моею щелью и наверху увидела летящую навстречу мне большеглазую бабочку – Аманду. Мое сердце рванулось навстречу ей, и мы закружились надо льдом, покрытым цветами со звонницами, которые звенели.

– Скорее, скорее в Файнхолл, там ждут нас, – торопила Аманда, и от счастья у меня то замирало, то взрывалось сердце. Я набирала высоту и парила, я ровно взмахивала крыльями, и мы летели. Аманда не отставала от меня.

Впереди уже сверкал дом, я знала, что это дом Аманды. Тот самый дом!

Я смеялась и кружилась, это я танцевала, но вдруг что-то ударило меня по лицу, и голос Тины закричал, чтобы я не смела так поступать. Она мучила меня, и я поняла, что она очень жестокая. Она изгнала все мои цветы со звонницами, а меня, бабочку, придавила чем-то тяжелым.

О моя огромная белоснежная яхта, отплывающая в ту сторону, где каждый дом – Файнхолл, прекрасный дом, где девочка с парализованными ногами посылает в мир не беду свою, а легкокрылую бабочку.

Она опустилась на мое сердце, и с тех пор поселилась в нем непреходящая тоска по дому, где умеют быть счастливыми. Туда и только туда был мой путь, начавшийся с того момента, как меня увезли в горы.

* * *

Я – Аманда, превратившаяся в легкокрылую бабочку. А кто-то плакал и называл меня другим именем, оно мне было знакомо.

– У девочки миновал кризис, – сказали надо мной.

Потом сквозь сумрак проступила комната, цветы оказались рядом в вазе, мое тело перестало быть телом бабочки, я ощутила ноги, но не ощутила крыльев за спиной.

Я не была Амандой, я была мною.

Надо мной склонялись лица, меня целовали, что-то предлагали есть – это было наваждение из множества лиц. Предстояло узнать, кто были все эти люди.

Мне предстояло, кроме того, сложить цепь событий, которые бы объяснили мне многое. И я затратила немало усилий, связывая в памяти все происшедшее в единое целое.

Однако было что-то, что оставалось недоступным моему пониманию.

Губы всех людей были немы для меня, как будто я надела наушники, только вместо музыки отныне я слышала лишь удары собственного сердца.

Тогда я превратилась в тайного, невидимого зверька у своего собственного изголовья, который никогда не дремал, даже когда у него были закрыты глаза и ровное дыхание спящей. Он без устали охотился, вылавливая истину, из которой меня заново рождали на свет, выхаживая после крупозного воспаления легких, полученного во льдах.

Чаще других я видела возле себя красивое, очень красивое лицо женщины.

Сменяя друг друга, обитатели многочисленных домов, где я скиталась в моей жизни, приходили сложить к ее ногам цветы поклонения ее самоотверженности.

По словам этих людей, это была самоотверженность настоящей матери. Все восхищались этой женщиной.

Двух лиц я не помнила – лица моей матери, умершей, когда мне было пять лет, и лица Тины…

И еще одно лицо было мне незнакомо, когда выплыло в зеркале – бледное, с прозрачными, почти салатового цвета, глазами – лицо убийцы Тины, которая умерла от кровотечения, погубив себя и своего ребенка, спасая меня из ледяной пропасти.

* * *

Когда я открыла лицо, этот человек стоял на пороге и смотрел на меня сверху вниз. Я не могла увидеть его взгляда, съежившись, я ждала, что одним движением он наступит, затопчет, убьет меня.

А он молча спустился, сел на последнюю ступеньку и сидел так, уйдя в себя.

И вдруг во мне прорвалось что-то, я заговорила и не могла остановиться. Я рыдала и все ему рассказывала – о Файнхолле, о всех других домах, о доме Тины.

Прошло сто часов, прежде чем он взглянул на меня и долго так смотрел.

Потом встал, поднял меня с колен, взял за руку и повел по направлению к плато. Автобуса не было, и он продолжал вести меня по дороге. За все это время он не сказал ни одного слова.

Через несколько километров нам встретился автомобиль, мужчина остановил его, посадил меня и отправил прочь из гор, в которые когда-то увезла меня Тина.

* * *

Через несколько лет он нашел меня. Было что-то неделимое у нас, мы и не стали это делить. И не стали бежать от случившегося много лет назад, а вместе вернулись в тот дом, стали приводить его в порядок. Это дало нам жизнь, нашу общую жизнь.

Но у нас еще оставалась тоска. Для будущего нужно было победить и ее.

Все лето он трудился над домом, а я посадила вокруг дома цветы. Особенно много там было белоснежных хризантем, которые расцвели осенью.

Наступила поздняя пора осени, мятущаяся, которая приковала нас к унынью. Но еще более печальная участь ожидала ее.

Как старый, облезлый пес, с желтыми в предсмертной тоске глазами, ползла она к подножию гор, за которыми был ледник, и там издыхала.

Ночами ветер рвал её, и клочья долетали до нашего порога. Мне казалось, то же самое происходило с моим сердцем. Это в последний раз, – шептала я себе, бледнея от воспоминаний.

Больше всего на свете я любила теперь этого человека, который строил мне то, что я так рано и мучительно начала искать.

Мы ожидали зиму и надеялись, что её девственная чистота скроет смятение осени, тоска уйдет безвозвратно, и наши сердца отдохнут, наконец, в тихом счастье.

И однажды утром снег принес нам сияющую безмятежность…

1987 г.

Волк, волк…

Из цикла «Длинноволосая юность»

Небо и море были вспороты по горизонту алой полосой заката. Краски были яркие и чистые, как у Рокуэлла Кента, я громко сказала об этом соседним балконам, и все вышли посмотреть фантастическую живопись природы.

Каждодневный ритуал проводов солнца в другое полушарие собирал на берегу всех.

Ежевечерне закат поражал нас неповторимыми картинами: то вздымались в небо огненные паруса, то смотрели из туч два огненных глаза, то падал огненный шар в пучину моря.

Поздно вечером холодным светом зажигались фонари на берегу, растворяясь на рассвете вместе со звездами.

Волк жил этажом выше, спал на балконе и по утрам казался спящим в клетке.

В столовой он молча поглощал пищу, перебрасываясь с другом скорее знаками, чем словами, и изредка вскидывал взгляд, высматривая следующее блюдо.

В море он бросался с самого берега, непонятно как уходя в глубину. Ему было лень искать удобное место, и он бросал свое загорелое напружиненное тело в песок у самой лестницы, куда никто другой не ложился.

Это был молодой и сильный зверь. В лифт, к лестницам, в кресло он бросался так же, как в волны.

Я жадно смотрела, наблюдала, прорезаясь в его взгляде, как в отблеске молнии.

Все остальные люди были отдыхающие. Среди них были известные актеры и режиссеры, издатели толстых журналов, журналисты-международники, советники Министерства иностранных дел, теннисисты и шахматисты с мировой известностью.

Этот пансионат, предназначенный для кинематографистов и журналистов, вбирал в себя не только столичный творческий народ, но и тбилисцев, взимавших дань за территорию солнечной Пицунды.

Здесь, как и всюду, были свои контрасты: наезжавшие в изолированные одноэтажные коттеджи с громким гулом секретности семьи членов советского правительства и – гримерши, костюмерши, попадавшие сюда, как правило, исключительно случайно.

Или – великие актеры, сражавшие наповал обслугу своим обаянием и скромностью, и – дамы тбилисского света, которые с особым шиком меняли по несколько раз на дню одежды и застывали в величественных позах в холлах с видом на море.

Творцы и создатели, оторвавшись от своего прекрасного и напряженного труда, самозабвенно отдавались морю и солнцу, играли в пинг-понг, большой теннис, бильярд, удили рыбу, смотрели кинофильмы, собирались за столиками приятными и нешумными кампаниями, то есть, как было принято говорить среди них, отдыхали «совершенно очаровательно».

Волк был Волк. Жил в номере, питался в столовой, лежал на пляже – красивый, затаившийся хищник, проникший через дыру, открытую для тбилисцев.

Я не искала этого мира, стоя в маленьком аэропорту родного города в получасе лету к морю, имея для недельного отдыха голубое платьице, изумрудный сарафан с драконом и немецко-русский словарь на 80 тыс. слов, который намеревалась подкладывать под голову на пляже, чтобы этой осенью сдать кандидатский минимум в аспирантуре на отделении теле-радио журналистики Московского университета.

В холле металась крошечная, как эльф, кудрявая дикторша местного телевидения с путевкой, которую выбила с большим трудом и которая теперь из-за отсутствия ее подруги, известной танцовщицы, горела в ее руках синим пламенем.

Увидев моих родителей, провожавших меня, она вцепилась в них намертво, обрадовав пансионатом со сверхприличными условиями, снимая тем самым камень с их душ от моего путешествия в неизвестность.

Не искала я и Волка. Каждую весну я наблюдала одно и то же в баре моего московского министерства, где служила в рекламе. Я зримо видела, как к столичным девицам подкатывала волна и несла их к морю, к пылкой и краткой любви кавказцев в жареве пляжей, в прохладе номеров и ресторанов, к буйству душ и тел.

Вкушая пирожное – эклеры, они предвкушали Юг, прелесть которого научились вырывать у серой монотонности жизни как спортивную победу.

Там, где начиналось южное солнце, был мой дом, и великая истина вбита в сознание, что берег Черного моря – не место для настоящей любви, которая определяет для девушки всю ценность жизни.

И я испытывала лишь презрение к девицам, имевшим характеры чувственных бойцов, способных побеждать в себе конец сезона, сворачивать кипящие радости, чтобы следующей весной лечь на новую волну.

Фрейд был непризнанным на моей родине философом, ему, как и персам царя Дария на белых слонах, не суждено было пройти, в древнее горнило Дарьяла, чтобы занять почетное место среди наших исконных старейшин, откуда исходят все великие истины, заполняющие незримый багаж наших предубеждений, вручаемый сотням таким, как я.

И если Бог наказал меня, то не за гордыню или презрение к жрицам любви у моря, а за то, что упрямо рвусь к тому, чему нет места ни среди законов отрицания, ни среди беззакония соглашательств. Не зная сама, чего ищу, я храбро шла навстречу волчьим законам любви.

И вот теперь я без отдыха охотилась за Волком, безоружная, без капкана. Но, пойманная им сама, таскала на шее обрывок шнурка от ошейника со старинной монеткой и была похудевшая, чудом загоревшая, при моей безотносительности к пляжу, с голодным светом в глазах, если в них не отражался готовый к прыжку в сторону Волк.

Он меня щадил, можно сказать, даже тщательно оберегал от себя же. Я сидела словно на пьедестале, поднятая им на высоту, спустив оттуда ноги, и тихонько плакала от невозможности что-либо изменить в этом поединке со зверем.

Мы оба были кавказского происхождения, и он, к своей чести, не имел намерения перейти ни одну из дозволенных граней по отношению «к своей», а на большее – любовь – он и не рассчитывал.

Старухи, бывшие балерины, сидевшие между нами в столовой, наводили на него лорнеты праздного любопытства, и он мелькал в них, притаскивая очередную жертву для вечернего заклания, шокируя старух.

Каждое утро за завтраком они, как на педсовете, подробно обсуждали его вчерашнее поведение. У них была цель отвратить меня, хорошую девочку, от него, интересного, но опасного.

По этой причине они не могли быть равнодушными к нему. Это тоже было охотой на него.

Я же ни разу ничего не заметила. Волк был осторожным или благородным хищником, если такой парадокс уместен.

Поначалу, не разобравшись в его коварстве, я спокойно проводила вечера в пустом номере, заучивая немецкие слова из общественно-политической лексики. Я пропускала фильм за фильмом, идущие в кинотеатре нашего пансионата, где режиссеры и актеры были рядовыми зрителями своих же фильмов, и наблюдать их собственную реакцию иногда было довольно забавно для окружающих.

Когда, наконец, я взбунтовалась, он меня вмиг усмирил, сказав убедительную гадость о фильме. Тот вечер я тоже просидела в своем номере, потому что Волк исчез еще на закате. Это было необъяснимо – наша связь, принявшая с самого начала такую форму.

Начало было положено в баре на территории пицундского «Интуриста», где в ту пору были в основном западные немцы, чехи и немного поляков.

Тот, кто сидел рядом, извлек меня, плачущую, из будки междугородного автомата, где я узнала, что опоздала на экзамен, потому что не успела сделать перевод книги по телевидению, а значит, все откладывалось до следующей весны. Потрясение мое имело ту основу, что в моей жизни ничто не происходило, не сдвигалось – был полный штиль молодой жизни, как во сне, когда ты бежишь из всех сил, оставаясь на одном и том же месте.

Но тот мир, в который я попала, каждое утро включал парад звезд под моей лоджией: дамы в ультрамодных туалетах, бывшие по ту и эту стороны экрана, звезды с детьми, с мужьями, с любовниками, за завтраком, во время вечернего променада у моря… Все это было круговой панорамой, к которой, как в стереокино, не стоило протягивать руку, чтобы установить эфемерность. И в то же время это был самый живой фильм вокруг меня.

Прыжок Волка был откуда-то из-за моей спины, при этом он успел резануть меня взглядом, осушить бокал сока, бросить на стол ключи от общего номера с другом и исчезнуть.

Я запомнила быстрый режущий взгляд серых глаз, фосфоресцирующих в темноте подвального бара, и короткую шерсть на голове.

Это было одно мгновение, мы продолжали сидеть с его другом, у которого улыбка, как оказалось, никогда не сходила с лица, даже во время еды.

Оставшись сидеть в волнах поднявшейся светомузыки, я, тем не менее, перестала вовремя отвечать на вопросы, видеть что-либо вокруг, ощущать себя.

На следующий день после нашей короткой встречи в баре из укрытия с замиранием сердца я наблюдала, как Волк рыскал по пансионату, пока не напал на мой след. Случайно пройдя по его следу, я услышала, как в холле компетентная дама из столичной элиты заметила:

– Этот никому не известный юноша являет собой тот редкий тип мужской красоты, перед которым женщине трудно устоять.

В ответ последовало резюме, что женщина и не должна устаивать перед таким красивым южанином на берегу лазурного моря – и смех дам, много отдыхавших на море.

Волк, найдя меня, стал скромно рассказывать свои сказки, настоящие сказки-притчи, из которых самой мудрой была сказка о Герцоге и Картошке, которую герцог любил. В свою очередь, он просил меня читать свои стихи, и между нами установились волнующе-доверительные отношения, что-то высокое, о чем Волк сказал примерно следующее:

– Красная Шапочка, я – Волк, но не хищник, а философ, и в таком достойном качестве жду, что ты привнесешь в ту сказку, которую мы создадим с тобою вместе, свою прелесть и нежность.

На что моя дикторша, с которой мы жили в одном номере, сочла необходимым заметить, что на побережье моря, в неге песка и волн – это поистине удивительный и редчайший вид соавторства.

Волк, проигнорировав слова белокурой красавицы, бросил мне ободряюще:

– Мы напишем с тобой сказку, – и исчез так же внезапно, как и появился.

Дикторша, чувствуя по старшинству некую ответственность перед моим причастием в мире сказок, продолжила линию человека, тоже немало отдыхавшего на море:

– Волк, может быть, и философ, но в самое ближайшее время вынужден будет сбросить с себя шкуру мыслителя и остаться в нижнем белье заурядного соблазнителя. И поверь, моя девочка, никто на морском отдыхе не ищет идеи большой любви, которую ты готова заложить в свою сказку, как дрожжи в тесто.

Она наставила на меня свои вдруг ставшие печально-мудрыми глаза, умевшие застывать на телевизионном экране без моргания, как у сфинкса, и на следующее утро приняла решительные меры – спрятала меня в женском монастыре нудистского пляжа в конце владений пансионата.

Но частокол из голых тел не мог прикрыть моей стыдливой души, мне казалось, монахини слишком откровенно взывали к мужчинам, лежавшим неподалеку, потому что вдруг начинали, как удивительное растение, тянуться к солнцу, вскакивая вовсеувидение.

Шокированная вкусом моей дикторши к антисоветской экстравагантности, я бежала в глубину нашего номера. Выйдя из повиновения дикторше, я заслужила от нее упрек – если я так страдаю по Волку, то не должна строить из себя девочку, чтобы не испугать его.

И я приняла сакраментальное решение больше не строить из себя девочку. Подойдя к Волку, расположилась на песке рядом с его логовом и расправила вокруг себя юбку из стрекозьих крыльев.

– Волк, Волк, съешь меня, – тихо попросила я.

Но жестокий волчий закон распространялся только на овец, поэтому Волк ответил: глупо утруждать себя поисками пищи за обильным шведским столом. На это уйдет много сил, а результат будет тот же.

Я встала и ушла, оставив вместо себя яблоко. Это единственное, что я могла дать Волку в ответ на его сложную философию духа и плоти. Высокомерный Волк решил не соблазняться и этим.

Вечером у лифта боковым зрением я заметила Волка, притащившего кого-то. Лохматая жертва, добытая в дебрях чужого пляжа, пьяным голосом выдавала… критический разбор его сказки о Картошке, которую любил Герцог!

Я застыла на месте. Застыл растерянно у входа в лифт и Волк. Войди я туда, захлопнулась бы ловушка, и одним нажатием кнопки мы понеслись бы в одной кабине к разным высотам: они – в бар на восьмом этаже, продолжать свою пьянку, я – в преисподнюю пятого этажа, в мой опостылевший номер.

Пришел другой лифт, я села в него. Ровно через мгновение он появился в моей комнате, бормоча о каком-то сердечном препарате для зуба. Я смотрела в окно на море. Он то прикасался к моим волосам, то оказывался на балконе у дверей – метался как зверь в вольере, при этом мягко упрекая меня в чем-то, вероятно, в том, что я так переживаю.

– Одно и то же можно рассказывать по-разному. Им всем я не так рассказываю, как тебе. Что же мне делать с тобой?! Хочешь, я подарю тебе пьесу? Завтра я подарю тебе пьесу! – выпалил он и исчез.

…Я придерживаю веслами лодку, пока старый тбилисский газетчик закидывает в море снасть. Мы качаемся на волнах, рыба плывет в сеть, вечером он будет угощать друзей и женщин жареной рыбой. От блеска моря в лучах утреннего солнца я закрываю глаза и вижу, как плывет к лодке Волк, широко раскидывая руки и охотясь за волной. На морде Волка блестят капли воды, переливаясь радугой. Смеясь, он исчезает в глубине.

Это полусон, здесь нет ни волков, ни акул, никого, кроме нас, и пойманных тонкой удочкой рыбешек. Старый газетчик похитил меня и увез в море, потому что его бесила привычка Волка уходить в сторону от его взгляда в холле, где он, как рыбку из моря, пытался вытянуть из Волка его сущность.

«Почему такие чистые и хорошие девочки попадаются таким стервецам?!»

Совсем недавно в полдневный зной я лежала на кровати и через открытую дверь балкона наблюдала за тем, кто носился за катером на водных лыжах. Это зрелище заворожило меня, я решила без сомнений, что это Волк, и он прекрасен.

Теперь нельзя было даже предположить, что такой фейерверк силы и красоты могла извлечь из себя истасканная сущность Волка.

* * *

К завтраку он приготовил для меня дружескую улыбку, ничем безобразнее он не мог угостить меня.

– Не мешало бы погладить, – вскользь бросила ему костюмерша с Мосфильма, сидевшая за соседним столиком.

– Рубашку? – не понял он.

– Лицо, – пояснила она.

Волчью морду не выгладишь утюгом, поэтому после завтрака он проспал целый день, проглотив только ужин.

– Мы идем на шашлыки, – провозгласил его друг. Все недоуменно переглянулись: зачем, идя на шашлыки, так наедаться ужином?

Что денег нет давно у этой стаи, было особенно ясно, когда они терпеливо ожидали на шоссе автобус. Такси было для них королевским экипажем, когда попадалось к вечеру что-то поприличнее.

Тем временем я спокойно слезла с пьедестала кавказского благочестия, но не как в детстве с забора, обдирая коленки. Я слезла аккуратно, можно сказать, элегантно сошла вниз – на песок пляжа, к волнам, к роскошным овощным салатам в столовой, где передаешь ложку из общей салатницы в руки будущему победителю Каннского фестиваля, к внимательным взглядам мужчин.

Теперь я была почти бронзовой, мои скулы отполировали море и солнце, ожил мой дракон на тонких бретельках.

Тут я впервые взглянула советнику МИДа в глаза, и он рассказал о шрамах на своих руках – реликвиях международного конгресса миролюбивых сил. Оставив на время океан враждебной информации в одной из ближневосточных столиц, он прибыл к морю, чтобы подставить свои шрамы родному, не сжигающему ультрафиолету.

Старые актрисы с печальными улыбками прошлого, молодые актрисы с точеными фигурками, обтянутыми белоснежными костюмами, качели полусонного моря, запах сосен и роз, полутьма вечернего бара, шарм московского остроумия, игристого, как шампанское, – так много разного, делающего «совершенно очаровательной» эту страну отдыха, открылось внезапно.

Волк в измятой шкуре продолжал, теперь уже не таясь от меня, даже с некоторым вызовом, таскать податливых овец на свой этаж, отсыпаясь по утрам в клетке, припадая лишь к обеденной пище. Теперь наши столкновения, ставшие неприятными, пугали меня.

Мое окружение часто сидело приятной компанией в городском баре, имевшем архитектуру старинной крепости, и мы подолгу смотрели, как в центре зала взлетали вверх струйки фонтана, напоминая орган.

Там всегда звучала итальянская музыка, охватившая в то лето все побережье, и кофе по-турецки был настолько хорош, что обычно весь внутренний дворик под небом занимали немецкие туристы.

В этот раз Волк появился в обществе двух актрис – одна из которых, серая мышь среднерусской полосы, вызывающе устроилась напротив меня. Где они играли, никто не смог сказать, сейчас они составляли мажорное и довольно вульгарное трио, вечерняя программа которого была ясна, как день.

Мне показалось, что это могло быть последним пиршеством – три чашечки кофе по-восточному. Волк уже изрядно устал и, по всей видимости, поиздержался в средствах.

У меня тоже оставалось мало – ровно один день. Еще можно опуститься на песок, зарыться в его прогретую зыбучесть и забыться сном, а море уносит с отливом все тяжести, принося взамен покой и свежесть.

Где-то в заливе старый газетчик ловит тонкой удочкой свою рыбку, вечером будет угощать милых дам. Советник греет свои шрамы. Старенькая кинозвезда бредет по пляжу, прикрыв от зноя глаза, так хорошо узнаваемые всеми.

Все проходит в этом мире, и такая капелька жизни, как отдых на море – тоже. Я иду по пляжу в последний раз. Прохожу мимо лежбища Волка и его подруг.

Среди служительниц Мельпомены произошло какое-то движение в мою сторону и раздался смех. Смеялась серая мышь, а за ней – хрипло от чрезмерного курения – ее подруга. Они разбудили дремлющий пляж, кто-то поднял голову.

Волк лежал, зарывшись в песок, безучастный ко всему вокруг.

Мне не хотелось знать, он ли это, или его пустое логово. Пора было спешить к самолету.

Когда же, наконец, этот идиотский смех смолк, меня проводил в дорогу прекрасный голос моря.

1982 г.

Дар царицы

Из цикла «Из жизни одной Иконы»

Сказание о происхождении Иверской иконы и появление ее в Моздоке основано на предании. Предание это вполне согласуется со свидетельствами истории, ими объясняется и подтверждается.

«Сказание о чудотворной Иверской иконе Божьей Матери» Кавказ, 1846 г.

1.

Волы шли ровно, и ничто не предвещало того, что станет потом знамением на века. Но в какой-то миг все изменилось…

Вначале волы встали, как вкопанные, и четверо овсов, что везли свой груз из глубины гор на равнину, одновременно ощутили нечто необычное в остановке волов посреди дороги.

Какая-то незримая, но непреодолимо властная сила остановила этих больших и сильных животных и не позволяла сдвинуться с места.

Мужчины спрыгивали со своих повозок, ближайших и дальних, чтобы ринуться к той единственной арбе, которая остановила весь поезд.

Они пытались сдвинуть волов с места, но те стояли совсем неподвижно, как вкопанные в землю.

Овсы снова и снова напрягали все свои силы, потому что промедление в пути казалось нарушением данного ими слова, впрочем, самим же себе, в своем сообществе переселенцев – прибыть в Моздок вовремя.

Самым странным было то, что они не могли распрячь быков. Тогда они бросили попытки и оставили всё, как есть.

Было решено остановиться и заночевать вокруг той арбы. Горцы завернулись в свои бурки и, тихо переговариваясь, залегли в стороне от повозок.

Луна то появлялась, то закрывалась тучами, наводя на равнину полнейшую темень.

В полночь ко всем в сон проник один и тот же луч света. Проснувшись, каждый продолжал видеть этот свет, озаривший стоянку и намного дальше – большим ровным кругом – всю равнину.

Один за другим овсы разворачивались из своих бурок и изумлённо смотрели, возможно, в самую необычную ночь своей жизни.

Молча, они наблюдали и другую поразившую их картину: волы уже не стояли, привязанные впереди арбы, а были распряжены. Вот только кем, если овсы были теми же, кто отошел от них в начале ночи?!

Огромные быки стояли вокруг не только этой арбы, но и всех остальных, сбив их в один плотный стан.

В том круге были быки от всех других повозок, и все были разнузданы, однако, ни один никуда не уходил и не опускал головы к вожделенной траве – все стояли в ярком серебряном свечении, которого не могла посылать луна, скрытая за тучами.

В окутавшем волов свечении главным атрибутом происходящего были сами животные.

Великие символы жизни, испорченные волей человека, лишившего их естественного продолжения, они когда-то были навсегда выведены за круг солнца в ночную темень. Символы плодородия, они были лишены плодородия собственной природы.

Когда-то и они, как все живое, наполнялись солнечной энергией и были так же беспечны и веселы, как нетронутые быки.

Точно так же они заполняли мир собственной плодовитостью, вспаханные поля плодородием, а когда ночами снились пахарям, один их вид сулил богатство и радость жизни.

Они служили для человека всем, что было у них – и шкурой, и мясом, и своим пожизненным трудом. Они были тельцами и для мены их на золото, и для кровавых жертвоприношений.

Цвет их шкур оповещал не только о мудрости бытия и несомненном изобилии, но и о смертности всего земного.

В их белых шкурах китайцы видели символ мудрости, а греки и римляне – жертву всемогущему Зевсу.

Уделом чёрных шкур была жертва Плутону. Чёрным быкам отводилась самая печальная миссия на свете – перевозить в повозках чью-то смерть.

Всякий раз, рождаясь солнечными быками, они получали смертоносную метку и уходили во тьму бесплодия, откуда глядели на мир своим характерным взглядом исподлобья.

Как изначально ни противоречило это божьим заповедям, вол претерпел от руки человеческой наказание за лучшее, чем был одарен – за силу и мощь, за смирение и покорность.

И когда, с позволения самого Господа, или вопреки, волы стали быками с затронутой плотью, и уделом их стал тяжелый труд в вечном ярме, они безропотно отдали человеку последнее, что имели.

Оно воплощало все, что было в них изначально и что было приведено в такой вид искаженного существа, после которого им не оставалось ничего иного, как получить в награду за смирение свой образ в библейских сценах, дабы напоминать смирение самого Господа Иисуса Христа, взошедшего на Голгофу.

Никогда не было народа и такого времени, когда бы вол не был чрезмерно востребован, но не свирепым тельцом вассанским, о коем сказано: «крепость его как первородного тельца, и роги его, и как роги буйвола; ими избодет он народы все до пределов земли», а тем, о ком сказано было Моисеем – о чистоте его души, не тронутой никакой страстью.

Лунными ночами, сострадая, смотрел на них воловий бог Волопас.

Претерпевший глумление кастрацией, стеная, но, не смиряясь, единственный из всего племени, ушел он, непокоренный, к луне и звездам, чтобы возвыситься над своей судьбой и стать созвездием лунных быков.

С тех самых пор Волопас и начал повелевать своею властью всеми волами на свете.

Днем, предоставленные власти человека, они тащили свои непосильные ноши, везли тяжелые подводы в горах и на равнинах, не сбиваясь с пути и не ломая ноги о каменистые дороги, незыблемые и непоколебимые, как столпы земли.

А ночью… быть может, впервые дано было видеть человеку, как освобожденные волы кружили под небом, подчиняясь неизвестно кому и чему – своему Волопасу или иной силе.

Взгляд исподлобья вернется к ним с первыми лучами солнца, как только веселые быки жизнерадостно встряхнут ночную дрему и встрепенутся, завидев вторую половину своего племени.

Тогда же волы опустят свои глаза долу, и вечная боль потери отразится в них.

А между тем, в стоянии овсских волов виделась не простая неподвижность животных, это было лёгкое, едва заметное кружение, происходившее с ними, как во сне, и в этом случае это был самый медленный танец, который когда-либо происходил.

Танец волов под луной, под созвездием вечного Волопаса, который, возможно, и сам наблюдал подчинение собратьев не тьме, а свету, правившему этой ночью.

Уже никто не сомневался, что волы кружили вокруг той самой арбы и были полностью поглощены своим кружением – все до одного подчинившись тому, что происходило с ними. Эта воловья отрешенность от самих себя, вначале поражала более всего.

И, наконец, ни у кого из овсов не осталось сомнений, что свет исходил из арбы.

Все разом, в единый миг, осознали, что Свет излучала икона, которую они сами завернули в чёрную бурку, чтобы не пострадала в пути.

Теперь овсы знали, что скрывалось за этой иконой.

Но никто на этом свете не может знать всего, что таит в себе святой лик…

2.

Перед тем, как найти сокровенный дар в помощь для овсов, царица вызывала к себе мастеров, смотрела пристально, словно внутрь каждого, хотя уже все мастера впитали то, что называлось иверской иконописной школой, но она всех отсылала и призывала нового.

Наконец, остановив свой выбор на одном, она повелела ему начать писать икону Божьей Матери по установившимся канонам.

Избранный иконописец, готовясь к написанию, прошел шестинедельный пост, усердно молился весь этот срок и, получив внутреннюю готовность и благословение не только царицы, но и высшего священнического сана, ушел в творчество.

На тот момент было неизвестно, получит ли икона благословение от самой Божьей Матери, но мастер, не думая об этом, писал свой труд для овсов, истинной веры у которых в Учителя, как он знал, на тот момент было не больше, чем в одном мазке его кисти.

Так сказала сама царица, доверяя ему свою тайную тревогу.

Поэтому мастер вложил в икону всю надежду – и царицы, и свою, но не ради благосклонности повелительницы, а возвысил свой дух для благословения самой Матери Господа, которое невидимо, неслышимо, но проявит себя, если икона будет писана по ее святому Благословению.

Он думал, нельзя об иконе думать, насколько она хороша ликом, есть только одно мерило – будет ли она таить в себе божественный свет или нет.

Никто из иконописцев никогда не может предугадать, как отнесется сама Богоматерь к написанию своего образа. Порой ему казалось, что она наблюдает за процессом творчества, и кисть ложится ровно так, как должно ей ложиться, и глаза смотрят с печалью и нежностью на мир, как на большого младенца.

Не знала этого и царица, когда, получив икону от мастера, готовилась к отсылке ее за Хребет утром следующего дня.

А на следующий день царица отсылала икону Богоматери в народ овсов как чудотворную, ставшую таковой в ту ночь, когда она велела поставить ее до утра невдалеке от своего ложа, а ночью проснулась от света, который дал понять царице, что в иконе заключен свет Небесной Царицы.

Теперь царица Тамар уверенно отдавала ее, зная, что выполнила обязательство своей души перед Господом.

Однако никто не мог и подумать, что в Иверской иконе Богоматери заключено, казалось бы, своеволие самой Иконы, а правильнее сказать – высшая воля…

3.

В Дзывгисе, горном селении Большого Кавказа, у овсов была крошечная каменная церквушка, где и хранилась икона.

В ней едва бы поместился один престол, такие молельные залы вбирали не слишком много веры от осетин.

Именно это имела в виду и русская царица Елизавета, создав целую Комиссию по вопросу, как оторвать горцев от магометанства, которое ничего им не дало, но разрушило христианскую веру алан, зародившуюся задолго до самих русских.

Было время, когда была у них и греческая православная митрополия и одновременно согласились на католическую римскую, что говорило о политике больше, чем о сознательном выборе способа веры в Господа Иисуса Христа.

Потому что в результате всего овсы вернулись к своей древней арийской, только при этом вобрали образы святых от Учителя, которого забыли.

С ними в горах пребывала та горстка святых, что совместилась с утраченными богами, и они жили в душах овсов, заимев новые имена – христианские.

В тех горных церквушках нашлось место великомученику Георгию, ставшему небесным покровителем путников на всех дорогах, и архистратигу Михаилу, и другому бесплотному архангелу – Гавриилу и еще святым, которым молилась и Россия, и Грузия, и вся христианская Европа.

Но во время жертвенных обрядов овсы по-прежнему обильно орошали землю кровью тельцов и агнцев по любому поводу – от рождения младенца до его смерти, порой в столетнем возрасте.

Грузинская же Племянница из всех своих сил старалась для материнского народа – присылала мастеров с обозами красного, никогда не гниющего, дерева.

Они-то и строили в самом глубоком Цейском ущелье, на той высоте, где альпийские луга встречаются с вечными ледниками, церковку из вечного дерева во имя святой Троицы.

Мастера те повсюду оставляли надписи на грузинском языке. Овсы и не смотрели на надписи, и не пытались их заменить своими, потому что никогда не читали священных писаний, доверив таинство смысла писаний своим небесным покровителям.

На самом деле Племянница старалась из любви и преданности Учителю образумить народ, родной ее по крови, ибо зачата она была княжной Бурдухан, дочерью вождя Западной Алании Худана, от грузинского царя Георга III.

Все надежды иверской царицы были на то, что ее материнский народ овсов возымеет больше веры от ее священных даров, с их помощью научится жить в святой вере, не подвергаясь преследовавшей их гибельности.

Овсы чтили царицу, гордились ею, с открытыми сердцами благодарили за приносимые дары.

Издревле была у них некая разница в отношении к детям, рожденным женщинами от мужчин другого племени. Эти потомки всегда были привязаны к материнскому народу, за что их любили овсы, если не больше своих детей, то почитали больше.

Царица Динара, как звали ее русские, рожденная от аланской женщины, или ясской, как называли русские весь народ, выражала любовь своим стремлением помочь взойти к былому, конечно, не величию, какое величие у потерянного народа, но к почти забытому ими умению выживать во всех частях мира, куда только вели их прежние дороги.

Дороги эти всегда были дорогами войны, от поколения к поколению – то сарматы, то аланы, но всегда и неизменно – воины.

Она же словно подстерегала их повсюду, неусыпная Племянница, старавшаяся в своей совершенной любви к Учителю не только держать в благости свой отцовский народ – иверский, но и родных овсов.

Царица думала ночами, что без веры, с въевшимся язычеством, которое подтолкнет их к гибели, непременно и больше, чем простые человеческие грехи, этот народ всегда висит над бездной.

Огненной лавой, снежной лавиной, злобной мошкарой беды нагрянут из тьмы и поглотят их, думала она, не зная, не предвидя, как именно.

А когда случилось нечто подобное, спустя века, то уже не было на свете царицы-старательницы на ниве овсского безбожия.

Та чума, которая косила всю Европу, заглянула и к ним в горные ущелья. Тогда овсы поставили умирающим городок, чтобы оградить живой окружающий мир от тления, настигавшего их.

Работал инстинкт верных долгу так же, как когда-то, когда, по договоренности с Римом, стояли они сверх организованным охранным отрядом у стены Адриана в Британии.

И сейчас, верные какому-то непонятному высшему долгу и исконной воинской дисциплине, залегли семьями и целыми родами в островерхих склепах – храмах смерти.

Только сейчас оберегали они окружающий мир от безжалостного и невидимого врага, косившего их, чтобы смерть не поднималась к чистейшим лугам и ледникам, у подножья которых стоял храм из негниющего дерева, присланного когда-то царицей-племянницей.

Возможно, и сами не понимали, что делали это во имя Бога, но Бог-то видел это!

А тот непреложный факт, когда мирно сосуществовали у одних и тех же две митрополии, был верхом политического миролюбия у овсов, впавших в простую человеческую усталость от постоянных походов и войн.

Оседлость сделала свое дело, она расслабила их, а когда пошла всесокрушающей лавиной с востока невиданная со времен гуннов сила, они нежданно приняли на себя первый сокрушительный удар.

Завоеватели откатились к степям, из которых шли своей ордой, а сами они – к горам, потому что знали, что эта великая сила придет вновь и сокрушит все на своем пути.

Тогда же народ Западной Алании покинул свои владения в Причерноморье и по всему Дону, который греки прежде назвали Танаисом, а они сами называли все реки, встречавшиеся на их пути, простым и верным словом «дон» – вода.

Оставили тихое спокойное течение большой реки, ушли к своей горской части соплеменников, укрылись в горах, где «дон» всегда был бурным, бешеным потоком, сбегавшим с поднебесья. Он и поил, и исцелял все раны и горести.

Когда уходили, женщины вновь сели на лошадей, как амазонки древности, для многодневных переходов.

А перед тем все долго молились в церквях – роскошных, с высокими сводами и щедро отделанные золотом, у икон, написанных маслом, как у византийцев, в храмах, построенных тоже по имперской византийской моде, со всем ее великолепием и блеском.

Еще не зная, что молятся на долгие века впредь в своей невозвратности к былому.

Простились с уже привычной роскошью, посвященной Создателю, и больше никогда не имели ни одного такого храма – в блеске золотых куполов и окладов, латунных подсвечников и драгоценной церковной утвари из серебра и злата.

Два века потом, закрытые горами как крепостью, они сопротивлялись потомкам чингисхановым, и Тохтамыш, со всем своим умением, не смог покорить их.

Но свобода теперь покоилась на скудной земле, когда ужались они в тех горах, оказавшись вне большого мира, в котором передвигались они прежде с неизбывной свободой.

Ушедший, или оставленный ими мир, содержал многое из того, чем можно было бы гордиться. Но в горах словно отрезало всю память о прошлом. Вместе с верой в Учителя…

Вечерами в глубине Большого Кавказа, черными и долгими из-за рано севшего солнца, они рассказывали детям и внукам свои древние сказания, в которых еще не был рожден Учитель.

Их сказания были древнее древнего, едва ли не от тех пришельцев – невиданных, но след руки которых, окаменевший навечно в цементе строящегося дома, был много больше размера следа ноги самого крупного из высокорослых овсов.

А пятнадцать храмов, сложенных из горского камня этих же скалистых гор, не могли вмещать и троих молящихся. Но было бы место Святой Троице, по вере овсской!

4.

И вот теперь эти овсы спускались в большой мир из села Дзывгис Куртатинского ущелья Овсетии, покидая родные горы, в которых их фамилии жили тысячелетиями, ради плодородной земли. Спуститься с гор и сеять на новой земле повелела им русская царица Елизавета, дочь Петра.

Так некоторое время назад уже поступили их сородичи из других ущелий, которые теперь ожидали их внизу, на равнине.

Уезжая, куртатинцы не могли оставить свою святыню, полученную в дар от царицы Тамар, которая уже шесть веков подряд спасала их от всяких бед, от чумы, лавин и наводнений.

Лишь позднее было проявлено то, что вложил иверский мастер в написание лика. Не тогда, когда икону только что доставили в Дзывгис, а все овсы собрались смотреть на этот дар царицы.

Ничто не изменилось поначалу, да и было понятно, что никто ничего и не ждал, не зная, чего ждать.

Им был привезен дар от царицы, который следовало принять. Это и было сделано с большой признательностью всего общества, но и с не меньшим непониманием значимости для их суровой жизни женского лица с младенцем на холсте.

Подобные лица красивых юных горянок с младенцами на руках являли картину счастливого состояния жизни любого селения, но только живую картину.

Однако после того, как трижды горела церковь у них в Дзывгисе, и всякий раз Икона оказывалась где-то неподалеку, не тронутая ни в коей степени огнем стояла, как ни в чем не бывало, на какой-нибудь горе, изумление сельчан возрастало от раза к разу.

И каждый раз, получив в результате новой беды сгоревшее помещение, сельчане снимали свою икону с горы и снова водружали на самое видное место, чтобы вновь и вновь просить и получать Бог знает как вымоленную помощь у Мады Майрам.

Святая Дева и все тайны святого семейства были забыты, но Мать Мария осталась с ними навеки – мать всем и каждому.

И от их любви и почитания Матери все им прощалось снова и снова – и забвение ее Сына, и небрежность к помещению, где они хранили икону.

Прощалось, как видно, и незнание всей святой истории, которая к тому времени уже проникла в самые потаённые уголки земли, омытая кровью верных апостолов Христа, равноапостольных святых, тысячами распятых за веру и съеденных римскими львами.

Они думали, всего-то надо бережнее хранить эту икону и просить, просить у нее помощи в тяжелых обстоятельствах.

Именно последнее они делали исправно, потому что бед не убывало, а наоборот, все прибывало и прибывало.

А когда царица Тамар умерла, упокой, Господи, душу этой великой женщины, Грузия, потерявшая свою истинность, стала раздираться гордыней и распрями, нелюбовью и соперничеством, пока не утратила все признаки своего процветания и тотчас же подверглась большим испытаниям.

Тогда отовсюду ринулись враги и терзали прежде прекрасную и цветущую страну, пребывавшую под мудрым оком царицы и ее супруга-соправителя овса Сослана-Давида Царазона, воспитанного в доме славных Багратидов.

Отданный в царский дом в малом возрасте путем кавказского аталычества, он был воспитан грузинским домом в славных светских традициях.

И жил, вооруженный знанием переведенного иверами Священного Писания не менее, чем владением воинским оружием, когда вместе с рыцарями Фридриха Барбароссы отправился за Крестовиной Господней в Палестину.

И рос он, и играл в детские игры со своей будущей женой и возлюбленной, ставшей царицей перед Богом и властительницей его души. Русский княжич Георгий, первый царственный супруг во имя укрепления союза Руси и Грузии, тоже сын ясыни и суздальского князя Андрея, обладавший тяжелым пороком для политика – чрезмерной склонностью к вину, был оттого удобной мишенью для заговоров против властительницы Грузии.

На том и канул бесславно в Лету, бежал, разоблаченный, к южным сородичам матери, не пригодившись и там.

Тогда-то и вступил в силу союз двух любящих сердец, и озарил на годы их царствования всю страну Иверию.

Когда же прошел срок их жизни, царственного супруга теперь никак добром не поминали, ни его умения, ни могущества держать в мире и безопасности страну правительницы своей души.

Тогда и сошло на горделивую Иверию на множество веков большое зло.

Ее разоряли и сжигали, убивали и уводили в рабство мужчин и женщин, продавая не невольничьих рынках по всему Востоку, и сердцем Иверии, Тифлисом, теперь правили все – арабы, персы, турки, и вновь жестокие арабы, но только не сами иверийцы. И храмы их постигала такая же участь разрушения.

А овсы так и жили со склоненной головой перед своей судьбой – недоедали, не обозначали себя перед другими, ничего из того, что значило прежде племя, ни перед кем не утверждали, по-прежнему ни на каком языке не писали свое прошлое, одним словом, нищие перед Богом, за что он и продлевал их род.

Если и было что-то, что говорило о них от берегов Британии до Ливии, так были то надгробия аланских могил с неведомыми именами воинов.

Не было у них ни великой веры, ни великих царей, ни рабов. Даже самую лихую бедность они не воспринимали как рабство, а те, кто был богаче, просто имел больше овец и коней, и завезенных через ущелье Дарьял товаров – оружия, утвари, тканей.

Все остальное было одним и тем же, часто общим, как сельские котлы для варки древнейшего – наследство первой человеческой пары – ячменного пива и супа из мяса горного тура, подстреленного среди скал, или баранов, пригнанных с альпийских пастбищ.

Собери всех горцев в одно войско, были бы неразличимы в конном строю, как образ, стершийся во времени.

Стерлось все и в собственной памяти, да и кому до них было дело, и когда русская царица призвала их спуститься с гор к плодородным землям, то с одним негласным условием – вернуться к заброшенному ими христианству новообращенными.

Послушались далеко не все, только часть их, которых так и назовут во всех донесениях царице – «новокрещёнными».

5.

Они двинулись в путь со своего высокогорья на четырех волах, два впряженных, два позади, привязанных для смены.

С собой везли в большой мир имевшуюся у них святыню, когда она стала проявлять свою волю – остановила животных и их погонщиков.

Миссия этой поездки была вполне осознана овсами – они навсегда покидали горы, проехав по равнине всю свою страну, и были уже вблизи конца своего путешествия.

Но если вспомнить все-таки недавнее прошлое, то продвижение на равнину началось задолго до приказа царицы, когда весь Кавказ узнал, что царь Грозный построил на реке Терек город Терки для своего воеводства.

Тогда и овсы стали осторожно спускаться и селиться к ним в качестве новокрещенных.

Проезжая мимо Татартупского минарета, они уже не знали, что на самом деле он был их последним оплотом и остатками храма, порушенного и сожженного, на котором обманно был водружен монголами минарет как символ их веры, а не тех аланских великомучеников во Христе, имена которых давно стерлись в памяти самих овсов.

Магометанский минарет на порушенной колокольне православного храма, обагренного кровью невинных христианских жертв, куда прежде по осени сходились не только их единокровцы из-за Терека, но и множество жителей Большой Кабарды, дабы исполнить благодарственную молитву за все, что дал им Господь этой осенью.

Вновь в них дремало то, о чем они и думать не думали – о чудодейственной силе своей Иконы во время стихийных бедствий и пожаров, когда все сотрясается и гибнет, а она всякий раз оказывается где-то и смотрит на них со стороны, призывая их к себе как своих детей.

Правда, позолота со временем покрылась патиной въевшейся копоти, но это никак не скрывало святого образа от всех, кто смотрел на него с надеждой.

Завернули ее, как ребенка, положили на дно арбы, запряженной волами, повезли с собой.

В этот раз, хотя все вокруг горело, это был не пожар. Горело не красным, сжигающим цветом, а ровным свечением, в несколько раз сильнее, чем лунное – не обжигающее и не холодное.

Вначале тихая радость, проникающая в грудь, в сердце, в душу – у всех одно и то же чувство теплоты и спасительной радости оттого, что Она по-прежнему проявляет себя чудесным образом.

Свет сиял на протяжении всей ночи, овсы больше не дожились спать и не разжигали костров, а молча сидели, окутанные этим сиянием. Каждый ушел в себя, быть может, каждая душа искала путь общения с Богом.

Так и прошла эта ночь воистину волшебного сияния, а утром, когда все растворилось в ясной заре, они легко и беспрепятственно запрягли волов, которые были опять обычными волами.

Однако, как только начали двигаться в путь, все повторилось, и сколько ни понукали волов, никаких сдвигов арбы добиться не могли.

Снова бились с непостижимой силой, но не потому, что хотели сломить сопротивление этих тяжелых и упрямых животных, а затем, чтобы скорее довезти икону туда, где ей надлежало быть – в храм.

Пока один из них, пораженный чем-то внутри себя, не воскликнул, что услышал в своей голове, как сказано было, однако, не его и ничьим чужим голосом, а мыслью:

– Оставьте икону на месте, а сами уходите…

Ему вняли, икону вынули, арбу отвели вперед, а ее поставили, и она встала без всякой поддержки, хотя ни камня, ни дерева в голой степи!

Она больше не светилась, была внешне обычной иконой.

Овсы запрягли всех волов и быков в поезд из подвод и двинулись вперед. Но, уходя, они всё оглядывались и оглядывались…

А икона Богоматери, никем и ничем не поддерживаемая, стояла сама по себе в степи и смотрела им вслед…

6.

Волы в Моздок пришли обычные, с погасшим взглядом, глядя исподлобья и, как всегда, в ярме – ничем не примечательные животные, несчастные тем, что они извечная тягловая сила.

Это случилось в первые годы епископства в Моздоке Гайя, то ли иверийца, то ли овса.

Преосвященный Гайя вывел народ, и крестным ходом они приблизились к месту стояния иконы.

Отслужив молебен перед нею, он подумал, что теперь икону надо снять и скорее доставить туда, где ей надлежит быть – в храм. Поэтому сняли было ее со степи и понесли.

Но и Гайя тотчас же получил от Иконы безгласное повеление оставить ее на том самом месте, где оставили ее овсы.

Преосвященный был вынужден не только подчиниться иконе и оставить ее в степи, но и выстроил в самый короткий срок приют для нее, часовенку, притом не отойдя ни на аршин от нее в сторону.

Это позднее там вырос храм на пожертвования тех же овсов, которые не оставляли без присмотра свою святыню как нечто неотъемлемое, Богом данное, шесть веков хранимый дар почтенной Племянницы, образ которой почитался овсами едва ли не как сама Мать Мария, Мады Майрам.

Но денег овсов не хватило, если б не пожертвования всем миром – от православных черкесов, грузин, армян и русских казаков.

Храм, выстроенный всеми силами, тем не менее, нельзя было не счесть бедным, если сравнивать с храмами столиц – деревянные стены, железный крест, поставленный на тесовой кровле без купола.

Внутри того простого и бедного храма Успения Божьей Матери теперь жил ее образ, творивший чудеса.

И уже третья царица, Екатерина II, пыталась исправить бедность храма возведением более достойного, а также монастырей вокруг него – мужского и женского, однако, денег всегда не хватало, да и чиновники своей медлительностью и неповоротливостью затягивали это дело без малого на целый век.

Между тем, моздокские грузины, посчитав икону единокровной себе, вознамерились купить ее за 360 рублей.

Осетины отдали свою святыню для всех – черкесов и казаков, армян-григорианцев и грузин, взявших свое православие из рук Византии. Горцы чистосердечно разделили единственную святыню, сроднившись с нею за шесть веков в горском заточении.

Но тут они воспротивились, стали собирать названную грузинами сумму, чтобы оставлена икона была там, где стоит, в построенной на их общие деньги обители.

Другой преосвященный, хотя и обратил церковь в приходскую, все же от продажи Успенской церкви отказался, а значит, Икона так и осталась на месте, трижды явив свою волю к остойчивости выбранного места своего пребывания на века.

Когда же Моздок потерял свою первоначальную значимость, а Успенский монастырь опустел и осыпались стены, к Иконе все равно стекался страждущий люд со всего юга российской империи.

В благодарность за исцеление икона обвешивалась золотыми и серебряными крестами, золотниками, туда попал и голландский червонец, и золотой перстень, и серебряные монеты, и куски материй из канавата, перусеня и тафты, и разные другие благодарственные подношения познавших ее благотворную милость.

Просящие приходили по снегу босыми, при этом совсем не чувствуя холода, магометане, получившие помощь, в благодарность принимали крещение.

Святая Дева продолжала воздавать – порой столь щедро, насколько способны были принять божественное воздаяние просящие его.

Икона, рожденная в иконописной школе иверских монахов от великой любви царицы-племянницы овсской не только к Богу, но и к материнскому своему народу, воссоздалась отныне и навеки как чудотворная Моздокская икона Иверской Богоматери.

Но это было лишь одно из проявлений бесконечной жизни Иверской Иконы Богоматери, великое пришествие которой из глубины Кавказских гор завершилось той светлой ночью, когда она осталась в предгорной степи в полном одиночестве, глядя вслед уходившим овсам…

2012 г.

Джоджр

Повесть

I.

Джоджр был красавцем на оба полушария Осетии. Он восходил солнцем из-за Главного Кавказского Хребта в течение полутора десятка лет, пока ему непостижимым образом выдавали бесконечные академические отпуска в вузе по нашу, северную, сторону Хребта, словно он был кормящим отцом полутора десятка детей. На самом деле, я думаю, он был бездельник и лоботряс, и носился, как конь, между обеими частями Осетии сквозь Хребет.

И это длилось, пока педагогический институт не преобразовали в университет. Тут Джоджр потерял интерес к учебе – то ли колорит стал несколько иным, то ли он созрел для профессиональной жизни советского вундеркинда и решил завершить свое ученье, выйдя после исторического факультета журналистом, спецкором АПН у себя на юге.

Через много лет, когда он стал писателем, я сочла, что приложила к этому руку, потому что он оттачивал на мне свой талант к сочинительству, мороча мне голову своими сказками, довольно неожиданными для такой личности, как бабочка на седле того самого коня.

Я только что вылупилась из уникального яйца – БМК (БээМКа), поселка будущего в городе Беслане, который один из моих московских друзей, появившихся много позднее, расшифровал так: «Берегите Молодых Курочек». Для московского интеллектуального еврея это было нормальное толкование.

На самом деле это было довольно фешенебельное поселение вокруг первого в Европе по величине комбината, перерабатывающего маис в глюкозу: посёлок двухэтажных домов из ракушечника и коттеджей в английском стиле. Клуб не уступал архитектурой шереметьевскому дворцу – с высоченными колоннами на фасаде и с такой же высокой ротондой на торце здания. За ротондой начинался парк редких пород деревьев с нашего и американского континентов и подстриженных кустов жёлтой акации вдоль дорожек, а в гуще деревьев – тихо журчащих лесных ручьев.

Со стороны ротонды, в самом начале парка, был поставлен первый в Осетии памятник Коста, народному поэту, и не было ни одного ребёнка, который хотя бы раз не вскарабкался по гранитной улочке с саклями к сапогам поэта.

А вокруг был необычайный микромир с розовыми и абрикосовыми аллеями, прудом и небом с яркими созвездьями, о котором Джоджр мог знать не больше, чем африканский абориген, тоже восходящий с утренним солнцем на небосклоне африканских девиц, жаждущих любви с не меньшим темпераментом, чем девицы с его факультета, которые, как говорили, были все поголовно влюблены в него.

Закончив школу, я приобрела лишь единственный вид свободы – сменить среднюю школу на высшую. Диплом о любом высшем образовании в мое время был необходим для каждого человека без диагноза Дауна, поэтому среди автономных республик СССР по высшему всеобучу Северная Осетия в конце социализма была на первом месте.

На этом моя свобода заканчивалась, потому что никуда уехать далеко от родительского дома я не могла. До поступления в институт ничего другого, кроме своей улицы, которую отделяли от берега Терека всего триста колючих метров поля, я не знала.

Родные колючки вонзались в мои нежные пятки, так и не мужавшие за лето, как не мужала моя душа, слишком открытая для окружающего мира, в котором мне особенно и нечего было постигать, кроме прочитанных книг, звёздного неба над нашим садом и времён года.

Это означало – никакой тебе Москвы с университетом под покровительством св. Татьяны, моего ангела, а только факультет филологии – “что может быть лучше для девочки?!”

Пединституты всегда заполнены домашними девушками, которых некуда деть до замужества – советские институты благородных девиц без пансиона, с мизерной стипендией. Но это не могло быть моей судьбой!

Родители к тому времени собрались на местожительство в Кисловодск – Кавминводы, в четырех часах пути от нас на автомобиле, откуда папа получил хорошее предложение. Они рассуждали так, пока мы с братом будем жить студенческой жизнью, в курортном городе можно подлечить маму, а главное, их отъезд и закалит нас, и в то же время не подвергнет особой опасности: мы на своей родине, среди многочисленных родственников, то есть не без присмотра.

По своей наивности, они считали, что колючки, мои извечные враги, в Москве будут страшнее. На самом деле все обстояло иначе, потому что именно на филфаке, рядом с домом, я была подвержена большей опасности ввиду того, что неподалёку рыскал страшный зверь – Джоджр.

Джоджр – явление характерное со времен искушёного Адама. Вначале адамы искушаются одержимыми евами, затем, пресыщенные их опытом, становятся искусителями для юных девушек, и этот круговорот вечен.

Перед институтским обществом я должна была предстать инфантильным существом без названия, потому что слова “инфантилиус” нет даже в латыни.

Сдана я была для обучения всему, что даст мне диплом, в обиходе – “корочка”, и только потом, как сказали родители, я могу делать всё, что захочу: поступать в институты литературный, кинематографический и даже в ремесленное училище на маляра. К тому времени я буду самостоятельной, возможно, вырасту и стану похожа «не на осеннего цыпленка, а на что-то более сущее».

На том и порешили. Они снялись с места, а я, оставшись в родной автономной республике, вынуждена была со слезами протеста поступить на местный филфак. Для проживания они определили меня в маленький частный домик под белой штукатуркой вблизи учебы к паре стариков, которым я, по их просьбе, каждый вечер добросовестно читала Библию.

Так как я еще не представляла из себя ничего такого – ни самобытного, ни приобретённого с опытом женского шарма, то, по философии окружения, должна была считаться с наличием в этом мире мэтра для юных девушек – всё того же Джоджра.

На гуманитарных факультетах о нём ходили всякие слухи. Когда он возвращался из-за Хребта, из южной части Осетии, то все девицы с его исторического факультета надевали свои лучшие платья. Так гласила современная полу легенда. Я слышала о нём постоянно, но это не занимало моего ума, я никогда не видела его, и мне было недоступно знание, что Джоджр приходил вместе с солнцем, чтобы осветить серое с колоннами, мрачное здание института благородных девиц, разбавленное небольшой группой юношей.

II.

С раннего детства я мечтала о чём-то необычном в Новый Год. В одиннадцатом классе на школьном новогоднем балу за костюм чёрного лебедя – фантазия и много чёрной туши на марле – мне был вручён приз, объявленный «за костюм папуаса”.

Так разрушилась моя первая новогодняя сказка, но я упорно продолжала ждать настоящего чуда.

Через много лет я поняла, что мой второй в студенчестве Новый год был самым необыкновенным годом. Потому что в тот год появился Принц. Он пришел на лестничную площадку общежития, где спонтанно были устроены танцы прямо у комнаты Пожарной Лошади, с которой Джоджра связывала молва. Я уже говорила, что никогда ещё не видела его.

Этот крошечный бал на лестничной площадке с отдушиной лестничного пролета и был моим первым балом, где Принц обозрел меня своими огромными глазами зелёного бархата, в центре которых вместо зрачков были зажжённые светильники. По всей вероятности, он спросил обо мне, потому что тут же ринулся, и я в одно мгновение оказалась танцующей с ним.

Я видела его радостное изумление – откуда здесь такая девочка, о которой он почему-то не знал? У меня тоже почему-то подпрыгнуло сердце, как будто его подняли в несуществующем лифте и сбросили вниз, на эту площадку.

Вот он спрашивает обо мне, это видно и слышно, затем подходит ко мне, мы начинаем танцевать. Затем он исчезает и становится неуютно, словно на ёлке погасли огни. К тому же мне одиноко, я впервые не с родителями дома.

Тут подошли старшекурсницы с его факультета и пригласили к себе в комнату. Это означало одно: так им сказал мой принц или им захотелось сделать ему приятное, потому что Э Т О произошло на их глазах. Ещё нечего сказать, но что-то произошло в эту ночь на лестничном балу.

В эту новогоднюю ночь в мою жизнь с самых небес золотым дождём пришел Джоджр. И я пошла в комнату с праздничным столом в полном смятении, смущении и радости.

Мы расселись, и он опять смотрел смеющимися глазами. Я не встречала таких глаз или не видела, чтобы они имели столько ампер радостного излучения. Может, это был, скажем, знаменитый взгляд Джоджра – что-то ведь должно было содержаться в нем, что делало его столь неотразимым для девушек.

А он, между тем, шепнул мне на ухо, чтобы я сейчас прямо из-за стола отправилась спать, а утром он постучится ко мне, и мы пойдем в кино. Мне понравилось, что я засну и проснусь, а Принц не исчезнет.

После полудня раздался стук, и я возникла на пороге, наверное, со счастливым видом, потому что Джоджр рассмеялся и сказал одеваться для улицы.

Я в своем первом в жизни модном пальто из белого пушистого букле, мини-длины, с бантом под круглым воротничком, которое сшила по журналу мод моя тетя, он в розовой сорочке и костюме песочного цвета – мы вступили в первый бесснежный, солнечный день Нового года.

От Джоджра веяло незнакомым миром, который начинался где-то за хребтом, где я знала, есть еще часть Осетии, но Большой Кавказский Хребет, который я осматривала каждое утро с крыльца нашего дома в Беслане, скрывал от меня потусторонний мир.

Джоджр был необычен своим искренним смехом, густым, но резким басом, иногда напоминавшим рев бизона, своими друзьями, одетыми в его костюмы, которые справляли его родители, а он их сразу же раздаривал, оставаясь всегда в одном и том же, наверное, любимом, песочного цвета.

Это был ещё один экзотический плод на дереве моего воображения.

Справедливости ради, следует уточнить, что вместе с тем сам по себе Джоджр занимал меня не всецело. Таинство заключалось не только в нём, но и в мире, который стоял за ним как за фигурантом того мира. Он был ключиком в дверь, которая звала меня к будущей незнакомой и удивительной жизни, конца которой никогда не будет.

Южан я впервые увидела в институте. Среди них бывали и откровенные дебилы, но бывали и яркие личности с врождённым инстинктом всегда защищать тебя от кого бы то ни было, оттого они сразу же становились верными друзьями. К тому же, похожие на древнегреческих атлетов Фидия, они дарили понятие живой красоты.

Не то, что хлипкий Джоджр – глаза и усы на тонком древке тела, который, однако, необъяснимым образом был в нашем студенческом мире заметнее всех, значительнее всех, известнее всех.

III.

Ничего не изменилось в моей жизни, кроме того, что на меня стали смотреть в фойе, на лестнице, и шептать – это та самая, понимать следовало, которая покорила Джоджра. Рассматривали по-разному: как комара, ничтожество, хорошенькую девочку. И только моя подруга Темина как роковую женщину – и с предыханием:

– Ты дружишь с (самим!) Джоджром? Можешь его к нам в дом привести в гости? (В её литературный салон, где нас будет трое – мы и persona grata Джоджр).

Он охотно согласился, и я привела его. Он был скромен, прост, совсем ручной.

Говорил с нами о литературе – о символистах, обо всем, что было нам интересно как филологиням, – он был мило снисходителен, назидал лишь в той степени, чтобы мы не путали его с собой, а чувствовали дистанцию как младшие и просто девчонки. Он заразительно смеялся, сверкая ослепительными красками лица – яркие глаза, белые зубы под темнотой усов – и между нами была дружба, все были довольны друг другом.

Затем он опять надолго исчез, и я отвыкла от него. Я читала классику по программе, не испытывая никакого ущерба из-за отсутствия его устных сказок, которыми он пичкал меня на подоконнике – моём ежевечернем эшафоте.

И вдруг он объявился. Однажды вечером, когда мы, все восемь обитательниц самой густонаселённой комнаты – “ипподрома”, уже лежали в своих допотопно узких кроватях, на подступах к общежитию, под окнами, раздался рык Джоджра, затем по коридорам его оглушающая поступь, которую слышали все – от первого до четвертого этажей.

Зика, моздокский самородок, танцевавшая во всех концертах индийские танцы, вскочила с кровати и завопила на всю комнату:

– Вставай, одевайся, идет твой Джоджр, сама расхлебывай, а я хочу спать! Чтобы он не разбудил нас всех!

Как будто кто-то мог спать при его приближении.

Я опять должна была быстро одеться и обречённо выйти в коридор, чтобы предупредить грохот в дверь с рыком: ”Выйди, выйди!”, – как на пожар, осознавая, что Джоджр со своими манерами – мой незаслуженный позор, но от этого позора так просто не избавиться.

Я покорно забралась на подоконник, чтобы он не посадил меня насильно, и стала ждать душевных излияний по поводу литературы и её проблем. Ибо после мужского времяпрепровождения должен был следовать целый фейерверк литературных излияний, как будто он вернулся из чёрных бермудских дыр, где изголодался и по литературе, и по слушателям.

И снова беснующиеся светильники в его глазах, а потом неожиданно и совершенно другим голосом вдруг заявляет мне:

– Вот придёт весна, зазеленеет травка, и ты станешь моею…

Мне стало страшно, всё в ушах стихло, как перед землетрясением. Мало мне было мучений от сидения на подоконнике рядом с комнатой “чинз”, невест с национального отделения! Кстати, о них надо рассказать подробнее.

Когда они появлялись из всех сел Осетии с целью получить образование, то начинали демонстрацию своих манер сельских невест. Лучшей манерой была у них стирка. Они стирали день и ночь – в здании без постирочной комнаты, без стиральных машин.

Но у всех у них в арсенале оказывались огромные тазы, словно они поступали на обучение вместе с ними. И они стирали, стирали, а остальные девушки из других мест должны были угнаться за ними.

Эти девицы вместе с тазами и дипломами въезжали обратно в свои села уже просватанными. Все остальные должны были или игнорировать, или подстраиваться, чтобы тоже выходить замуж не опозоренными.

Я тоже стирала, хотя не стремилась замуж. Но каждый раз, когда я вывешивала во дворе общежития свое постельное бельё, ни один южанин не проходил, чтобы не выразить удивления – ты и стирать умеешь?

И всякий раз мне приходилось с достоинством отвечать:

– Если умеешь стирать, необязательно выглядеть прачкой.

И они одобрительно кивали. Если бы я не стирала, они бы плохо думали обо мне.

Я считалась хорошей девочкой, а этот титул обязывал не нарушать привычного набора достоинств – приходить в общежитие не поздно и не просто быть чистенькой, а стирать, стирать, и чтобы все это видели. Сверх того, я стирала рубашки моего брата в его студенческом общежитии.

Но возвращаюсь к той сакраментальной фразе – об опасности будущей весны для меня. С того последнего сидения у двери «чинз» я обходила Джоджра весь семестр до летних каникул.

А он отлавливал меня, приходилось вновь и вновь сидеть на подоконнике, но внутри было постоянное напряжение – этот стервец опасен, его надо избежать, особенно, как только приблизится весна. Это напряжение меня совсем сломало.

Как только в воздухе запахло весной, я опустилась на ступеньку лестницы прямо у ног Джоджра, горько при этом рыдая. Проходившие мимо, поражённо спрашивали у него – что случилось? Не зная, что отвечать, он участливо склонился надо мной и всё никак не мог уловить связи между давно сказанными словами и моим поздним рыданием.

Я была безутешна – Джоджр, с его громкой славой бесконечных похождений и дружеских попоек, был тяжёлой обузой для моей души.

Мои обильные слёзы были искренними – мне нужен был покой, я была маленькая, худая и нервная, мой вид, и мои стенания, должно быть, пробудили в нём сострадание, потому что он положил на мою голову почти отеческую руку и прорычал, как добрый зверь:

– Иди спать, я не трону тебя!

С того момента я ожила, легко сбросив с себя великолепное платье джоджровской избранницы, стараясь больше не попадаться ему на глаза. Оно было мне не по плечу.

На мне была простая одежда – минимум юбочки и чулки из “Детского мира” на тонких ногах. Стыдно признаться теперь, но даже по две пары, чтобы ноги казались толще. Это была моя женская тайна – толстенные чулки в резинку по паре на каждой ноге!

А весной я, как и все маленькие птички, запела. Мне не нужен был Джоджр, мне нужно было солнце, весна, мое будущее, которое тоже сверкало, и в нём никак не просматривался этот буйный принц с его дружескими попойками и бесконечными женскими историями.

IV.

Но счастливо встреченный год принес много изменений. В первой половине лета мы проходили практику за городом пионервожатыми. Моя подруга Марина на сборы не поехала. Она была детдомовкой и практику проходила с самого детства, там старшие воспитывали младших традиционными способами, например, спустить кого-то в целях перевоспитания за «стукачество» или воровство в лестничный пролёт в тумбочке!

Мы были в лагере на положении солдат в воинской части, и она приехала нас навестить. Общество всколыхнула весть, что приехала Марина с “самим Джоджром!”.

Она была как чеховская героиня – под белым зонтиком с какой-то немыслимой причёской, выкрашенная в золотой цвет, а этот ловелас в белом костюме – вылитый Марчелло Мастроянни в свои лучшие годы.

Меня в это время раскачивали на качелях математики, и мне было наплевать прямо с небес на Джоджра и на взбесившихся девиц, пытавшихся отгадать, к кому он приехал: к Пожарной Лошади, ко мне или сопровождал нашу актрису. Пожарная Лошадь, крупная мясистая девица из Пятигорска, тогда же высказалась, что Джоджр – как деньги занимать, так всегда приходит к ней, а в лагерь явился, без сомнения, к… и назвала меня.

Она попала пальцем в небо, потому что мы с ним не виделись, и вообще меня больше занимал вопрос к родителям – отпустят ли в Москву со стихами и как ухитриться перевестись в Литературный институт, чтобы они поняли, что это роковое обстоятельство подлежало исправлению.

Затем было чудесное лето, в котором я открыла для себя Москву, пьянящий настой московского интеллектуального общения, читала стихи, носилась по музеям и просто по городу.

На родину я вернулась под новым именем – “Аланка”. Так прозвали меня в столичном кругу друзей, которые заслушивались моими историческими фантазиями о древней стране Алании. Как и для Джоджра, история и филология были для меня единым пространством.

Но главное – это имя с самого начала изменило всю мою дальнейшую жизнь, мое осознание себя в окружающем мире. Вероятно, рождение под зодиакальным созвездием Близнецов должно было, дополнив недостающим именем – Татьяна и Аланка – обозначить отныне и навсегда некоторую двойственность моей души, и среди множества моих сложностей было ощущение от участия в жизни и одновременно наблюдения за происходящим как бы со стороны.

Я говорила себе – здесь я как Аланка не могу поступить иначе, а здесь я могу побыть просто Таней. Этот внутренний образ помогал формироваться моей личности. Я самоидентифицировалась с его помощью.

С тех пор при знакомстве я предлагала оба имени и неизменно выбирали второе, Аланка, как наибольшее соответствие моему образу. Со временем произошло полное слияние, я нашла сама себя, но в те годы это было новое, на время целиком поглотившее меня событие глубоко личного свойства.

А Джоджр, как оказалось, употребил это лето на то, чтобы… открыть для себя прелести Марины. Это была ужасная история, но самое ужасное было то, что потеря кем-то невинности с помощью Джоджра сказалась злым роком на моей судьбе.

Марина со своей трагедией на время стала, как и Джоджр, persona grata – её ситуация заняла всё светское общество института. Вечерами она то и дело оказывалась у окна на лестничной площадке и в качестве пай-девочки выслушивала советы сострадательных старшекурсниц. Огромный белый медведь в её руках, которого я привезла из Москвы, дорисовывал портрет жертвы Джоджра, соблазнителя наивных девочек. От прежней актрисы с вечным бенефисом, который с рожденья уже был при ней, не осталось и следа. Её золотистая головка вызывала у всех желание погладить это дитя и защитить от таких мерзавцев, как наш проходимец.

Я чувствовала себя так, будто помогала Джоджру совершать это пакостное дело, по слухам, где-то на чердачном этаже и прямо на его светлом, песочного цвета элегантном пальто, которое справили ему любящие родители.

Мне было так стыдно, точно это был мой брат, и он опозорил наших с ним родителей.

Марина каждый вечер порывалась назавтра же уехать, выброситься в мир со своей сломанной судьбой, и все этажи, курсы и факультеты спорили и отговаривали – это был какой-то ужас.

С самого детства в моём сознании было чёткое понятие о возможностях и невозможностях для меня, моих ровесниц и подруг – я признавала строгие нравы, даже не понимая, что они строги. Поэтому со мной проблем быть не могло. Но дальше последовало то, что об истории Марины узнали в горном институте, где учился мой брат. Все его друзья шефствовали надо мной, и даже в моменты возлияний после сессий они не забывали прислать кого-нибудь в качестве проверяющего.

Проверяющий спрашивал, нет ли у меня проблем, и вручал фрукты, привезённые друзьями чаще всего из грушевого Алагира, города у самых гор, а также варенье и присланные моими родителями деньги. Заодно они зорко присматривались, не обидел ли кто-нибудь меня из таких же прохвостов, какими, возможно, бывали и они, но не с сёстрами друзей.

Это бывали серьёзные комиссии, из которых потом получились министры и другие государственные деятели, однако, тогда мне можно было их не бояться, я была вышколенным человеком и потому с большим удовольствием и без всяких задних мыслей и тревог тут же принималась за братские приношения.

Знаменитое лето одной историей Марины не исчерпывалось. Жил в общежитии еще один, местный кударец, то есть южанин – белоголовая бестия с физкультурного факультета, который был тоже не промах. История почти такая же, как с Джоджром, но ему удавалось поучать меня только когда я пробегала мимо. В конце этого же лета он решительно остановил меня, чтобы преподнести свой урок – по его словам, история с Мариной была и у него, и в то же самое лето, когда она работала в своем родном детдомовском лагере, в одном из ущелий. И теперь он не советовал мне дружить с ней, потому что она будет плохо влиять на меня, хорошую девочку.

Но Марина сама бросила меня к сентябрю, нанеся мне глубокую душевную рану. Я страдала от внезапного одиночества, прирученная нашей дружбой.

Другая моя подруга, рыжая Ламинка, жила далеко, в центре города, а Марина была всегда рядом, наши кровати соседствовали, ужинали мы или оставались голодными, если ничего не купили, тоже всегда вместе. Я привыкла делить с ней деньги, присылаемые моими родителями. Я делила с ней всё, что имела.

Однажды она налетела на меня на тихой улице, затащила в подъезд ближайшего дома, и мы обменялись платьями – я натянула её платье и продолжила свой задумчивый путь в общежитие, а она в моём понеслась в театр, которым бредила и где очаровала пожилую чету приезжих актеров.

Кроме привычки делиться с ней, как с сестрой, я привыкла все решать под её влиянием. Для начала Марина перетащила меня в общежитие от старичков с Библией и окунула в комнату с восемью кроватями, самую перенаселённую, приучая жить буквально среди толпы, как жила она с самого детства в детдоме.

И это после того, как в Беслане, на берегу Терека, я жила в доме с отдельной моей детской комнатой и могла при маминых шагах быстро спрятать под учебник книгу. И мама всегда говорила:

– Ты совсем дикая, как же ты будешь жить среди людей, если постоянно закрываешься от всех?!

Но сейчас у меня было неприятное чувство раздвоенности. С одной стороны, доступность Марины – на что она могла надеяться, она не была даже Золушкой, чтобы вырвать своего Принца из его окружения и привязать – к какому очагу? Скорее всего, это была проба любовного адюльтера для юной экзальтированной особы, не скованной никакими узами домашнего воспитания.

Только однажды раскрылась её тайна, когда она повела меня к своей матери, заводской работнице, жившей с каким-то новым мужем, из-за чего Марина оказалась в детдоме. Это было не военное время, в детдом попадали дети, лишённые матерей из-за пьянства, или, как Марина, ненужные даже собственным матерям.

Такой истории с Джоджром у меня быть не могло, было бы слишком много осложнений для соблазнителя. Во-первых, у меня было много братьев, из них только один родной, старший, но зато двоюродных – девять, самых разных возрастов. Затем следовали дальние, а потом были те, с кем я выросла – рыцари моей чести. Еще были алагирцы, жившие в общежитии в одной комнате с братом – это уже означало ущелье, через которое лежал путь Джоджра к себе домой на юг.

А один из моих двоюродных братьев, мой ровесник, мог привести своего закадычного друга, знаменитого бойца с Турханы – Серого. У того в бесконечных уличных драках было повреждено сухожилие, и он прихрамывал. Почти после каждой фразы он употреблял содранное у какого-то, явно, большого, крупного дядьки-хохла слово “добре”.

Я познакомилась с ним в доме у моего дяди, где и встретила свой первый студенческий Новый год: с друзьями брата и моими новыми подружками-однокурсницами, которых пригласила по просьбе первых.

Серёжа тогда выманил меня на лестничную площадку, чтобы потрогать мою тёмно-русую косу. Я стояла на верхней ступеньке в платье, по-старинному настоящем, только коротком, бальном платье – белом, с прозрачными оборками и большим легким шарфом, которое папа привёз из командировки в Москву, купил в ГУМе.

Герой уличных драк оглядел меня с головы до ног и восхищённо сказал:

– Ты настоящая принцесса!

С того момента он всегда был готов сложить свою буйную голову за мою честь – это я знала точно. И до конца жизни, пока его не убили, боясь его политического лидерства, он держал меня в этом образе и выполнял все, что бы я ни попросила. А попросила я однажды военный вертолет…

Возвращаясь к Джоджру, следует сказать, что за любой проступок на моем севере мало бы ему не показалось!

А, с другой стороны, мне было больно, что Джоджр оскорбил мою подругу. Я искренне переживала ситуацию, приняв сторону Марины, за которую некому было вступиться – у неё не было семьи, братьев, фамилии с национальными традициями, к которой в таких случаях можно было воззвать. Это был тупик для моего сознания.

Понимая это, Марина и сама сочла, что она сделала что-то неправедное, даже по отношению ко мне, поэтому она бросила меня в нашей комнате среди чужих людей и сменила не только комнату, но и общежитие.

Джоджра я больше не встречала, он растворился в атмосфере настолько, что, возможно, я проходила сквозь его материю – желудок, шею и между глаз, которые, по всей видимости, на какое-то время погасли.

Я похоронила Принца в сердце без погребальных колоколов. За ним стоял сияющий солнечный мир – он был ласков ко мне, и мое сердце оставалось пушистым комочком, ответно ласковым ко всему миру. Словно для меня у мира была другая оболочка.

Я забыла об этих людях и жила своей жизнью, которая, несмотря на полученный урок, казалась бесконечной и полной ожидания в этой бесконечности только светлого, чудесного и достойного.

V.

С тех самых пор Джоджра я увидела впервые в мой выпускной год, когда он со своей южной стаей шел по старинному Александровскому проспекту, где демонстрировалась вся жизнь нашей столицы.

Он успел прочесть презрение на моем лице перед тем, как я гордо отвернулась и прошла стороной, остерегаясь его, как чумы.

Он обогнал, развернулся и возник передо мной, да так, что я икнула от неожиданности и выронила свое роковое презрение, потому что он внушительно произнес, медленно вдавливая мне в мозг:

– Ты маленькая и очень глупая девочка. Вот станешь взрослой, поймешь, что я ни в чём не виноват!

Я растерялась, и получилось, что мне преподали тему моей собственной глупости для дальнейшего осмысления.

К этому времени подоспела пора распределения нашей группы по стране и республике для преподавания русского языка и литературы, однако, все понимали, что учить я не стану. Я пропадала на телевидении, на радио, блуждала со своими литературными настроениями – вся на виду, в то же время вещь в себе, и никому было не понять, что бродило во мне внутри.

Милый старичок Лукашенко, профессор-лингвист, звал меня в аспирантуру, но я говорила, что мне хочется во все глаза смотреть на эту жизнь. Он рассмеялся и ответил, что у меня есть время и рассмотреть, и вернуться для науки к нему.

И, как когда-то в школе, все вокруг были убеждены, что мне больше всего пристало заниматься журналистикой.

“Место, где Макар телят не пас”, – так называлась кампания в министерстве образования, куда поступил мой отчаянный заказ. Кто-то сказал, там с ног сбились, ищут. И нашли – самое отдалённое горное селение Дзинага в Дигорском ущелье.

Все восприняли это как каприз избалованной девочки или модная на ту пору романтика, почти отъезд по молодежному призыву на строительство БАМа.

Я просила Дзинагу, потому что помнила её, там я каталась на лошади в туристических лагерях после девятого и десятого классов, где бывало пол нашей школы – мы должны были знать свои горы. Дзинага – это альпийские луга и Караугомский ледник, дома и низкие ограды из белого камня.

Наш выводок водили оттуда через перевалы в другую горную жемчужину – Цейское ущелье. Мой рюкзак носили мальчики, я еле плелась, на крутых подъёмах сердце выпрыгивало. Сама я никогда не просила о помощи и не ныла, но все понимали слабость таких, как я, помощь была внутренним законом для сильных.

И вот теперь я одна возвращалась в тот дикий горный край, получив от жизни новый урок – по линии советской партийной системы.

Редактор городской комсомолки сама позвала меня, при встрече была очень ласкова, пообещала работу в ее газете.

Но при этом расспрашивала о…Джоджре. От неё же я узнала, что история с Джоджром имела продолжение.

Оказывается, Марина метнула в глаза своего соблазнителя порошок красного перца – огненно-красное, сжигающее, прямо на зелёный ослепительный бархат его глаз! Говорили, он взревел, как бык на арене фиесты. Навсегда осталось для меня нерешённым – Марина была юным отважным тореодором, или это была подлость – вместо клинка в самое сердце быка гасить светильники его глаз?!

Что нужно было знать газетной партдаме, я тоже не поняла. Джоджру в силу национального менталитета и не грозило жениться на русской Марине, да и вряд ли, имея такой буйный успех, Принц насильственно посягал на невинность этой девушки, которую даже не завоевывал – она ни разу не сидела на подоконнике. Почему же все это происходило, я не понимала.

Редакторше я ответила как будущий честный журналист все, что знала, но без собственной оценки, только факт – да, возможно, это было, но я ничего не знаю. И о красной паприке для глаз я услышала только что от неё. На мгновение я зажмурила глаза, как от жжения, но более никаких эмоций.

Меня манила журналистика, при чем здесь был Джоджр с наперченными глазами и роковая Марина со своей зверской манерой мщения?!

После столь незаинтересованного отношения к нашумевшим городским историям мне было отказано в работе в редакции. Всю последующую жизнь эта партдама будет чинить мне зло по непонятным причинам, вероятно, по моему невезению, что я вообще была знакома с Джоджром.

Много лет спустя, когда я спешила к юбилею Пушкина подарить моей родине версию кровной связи поэта с аланами, она более года препятствовала её публикации, пока не вмешался тот самый Серый, боец-с-Турханы.

Он больше не хромал, не употреблял слово “добре”, а стал уникальным по своей сути обкомовцем, который остался навечно предан друзьям детства и юности.

Потом партдаму с позором выкинули из той самой газеты, куда она закрыла мне вход, восставшие против нее молодые журналисты. А я, волею судьбы, наоборот, стала работать на родине главным редактором газеты старейшин, решительно и бесповоротно объединившей север и юг Алании.

К тому времени я буду иметь свой собственный опыт познания, что любая подлость рано или поздно, но непременно будет наказана. Я наблюдала это собственными глазами и могла говорить уверенно. Сложнее было с такими людьми, как Джоджр.

Кто он был и каков? Никто не называл его мягким именем – Александр, все предпочитали обжигать и обдирать свой язык, употребляя фамилию – Джоджров, сократив ее до имени. Возможно, это и подсказало подсознанию Марины выбрать для мести оружие жгучее, выжигающее.

Но тогда, в юности, для меня главным было то, что меня впервые обманули. Не как Марину – в личных взаимоотношениях. Меня предали – мое будущее, мои идеалы, мою любовь к профессии.

Джоджр, королевский отпрыск, стал корреспондентом Агентства печати Новости у себя на юге.

А моим прибежищем должна была стать первозданно дикая провинция Дзинага, где такой, как я, зимой в горах нужно было суметь выжить.

VI.

Мы ехали с братом, который отвозил меня к месту добровольной ссылки. Ни наши родители, ни он ничего не понимали. Первые сходили с ума от беспокойства, второй был удручен моим самопожертвованием ради этого назначения.

Почему и зачем, если я все уши прожужжала про литературу, если в Москве меня ждали маститые преподаватели поэтического мастерства.

Поэт Сергей Наровчатов посвятил мне в Литературном институте двухчасовой семинар, на котором я читала мои стихи, а потом он сказал своим студентам: понимаете, этой девочке нужна Москва, нужны все вы!

Так что же со мной случилось?

Мама была безутешна:

– В Дзинаге должны преподавать люди серьёзные, привыкшие к горным условиям. Ты обязательно опозоришься и опозоришь нас! – твердила она. – Ты осенью замёрзнешь прямо на улице, как осенний цыплёнок. Ты ещё не человек, только вздор и романтика! Глупая ты, лучше бы я тебя отпустила в Москву! – причитала она.

Папа молча курил, потому что они воспитывали меня так, что если во время колхозного сезона я появлялась у них в курортном городе Кисловодске, где в центре города была богатая старинная библиотека с читальным залом, а в кондитерской рядом роскошное пирожное, они сразу же возвращали меня в колхоз. Что всем, то и тебе, не имей привычки убегать от трудностей!

Я возвращалась в моздокский колхоз, где меня ждал суп из жирной утки и лапши. Правда, были еще горы арбузов и звёздное небо, место моих прогулок. Я ложилась на траву, а невдалеке слышался смех и песни филологинь:

О поцелуй же ты меня,

Перепетуя, в кончик носа,

Я тебя очень сильно люблю…

Все же назначение молодого советского специалиста – это государственное дело, и это следует признавать, так что, по своей сознательности, родители не могли волевым решением отменить мое назначение.

Пока они, устав от моего упрямства, оставались в недоумении, так и не решив, как быть со мной, подошёл срок. И я отправилась в путь в сопровождении брата.

В дороге он продолжал меня переубеждать, просил подумать о родителях, злился – это не по городу носиться от читалки до института, не с книжкой целыми днями валяться на диване, я должна подумать о родителях, я – зимой в горах!

Тем временем мы проехали Дигору, затем въехали в Чиколу – последний крупный пункт перед глубоким Ирафским ущельем. В отделе районного образования уже знали об обвале в горах, там погибли дорожные рабочие и их горный мастер.

Наш путь был прерван. Пока не расчистят горную дорогу от камнепада, Дзинага будет прочно отрезана от остального мира.

Тут меня стал выпрашивать директор школы, но заведующий районо посмотрел на меня и сказал:

– Нет, эта девочка в школу не пойдёт, я знаю, куда она пойдёт…

И направил меня в редакцию местной газеты. Значит, судьба – она и в Чиколе судьба, быть мне отныне журналистом.

Брат же употребил остаток времени, чтобы найти украденную из нашего города в это село невесту, сестру его друга. Оказалось совершенно невероятно, но их сад примыкал к территории редакции! Так опять был найден выход с моим проживанием в семье.

Для потомства из этого дома это была неожиданная радость – они уже сидели у меня на голове, а я раздаривала свои жёлтые и красные носки, которыми запаслась накануне в Москве.

Брат, успокоенный, уехал, а мне постелили в комнате с детьми.

Свернувшись калачиком под новым небом, я тихо заплакала и перед тем, как забыться сном усталости от длинной пыльной дороги и слёз, выплеснула в чужую ночь:

– Джоджр, какой же ты стервец, Джоджр!

VII.

Ираф, Миг-Моей-Юности! Я обретала свою романтику среди редакционных будней – их иногда скрашивал Рамазан-Ромашка, как называли в редакции юного наборщика нашей газеты. Его зеленоглазые с узкими личиками сестры и я были похожи, как четыре капли из одной пипетки, и когда он вел весь наш выводок в кино, никто не пересчитывал, а принимал меня за «девочку Таваоста».

Однажды он привел мне светло серую лошадь. Не скаковую под английским дамским седлом, да и скакать мне, к слову сказать, было не в Булонском лесу.

Я отправилась в центр села, где разъярённый от невиданного в его райцентре поведения шофер рейсового автобуса стал в бешенстве кричать вслед: сейчас же слезь с лошади, ты же девушка, как тебе не стыдно!

Невежда, он не знал об амазонках – прабабушках своего племени савроматов, сарматов, алан и т. д.

Я заехала в школу, где жили мои однокурсницы, попавшие туда по направлению, там же стоял во время летних учений военный полк. Командир одобрил меня в седле, подтянул подпругу, и за Чиколой я поскакала по полю к дороге, которая вела за холмы, в соседнее село.

Там жил объект моего любопытства – председатель сельского совета, окончивший вуз в Ленинграде. Он был худощав, поговаривали, что был безнадёжно болен лёгкими, но строг и аскетичен – близкий мне по духу образ.

Сказок, подобно Джоджру, я не писала, я жила в них. Поэтому, вообразив этого человека классическим литературным героем, я смело отправилась на его поиски. Это был единственный повод направить куда-нибудь своего коня в незнакомой местности.

Выехав за Чиколу, я обнаружила далеко в поле, где был выгон, скамейку, на которой беседовали двое стариков.

Из уважения следовало сбавить ход, что я и сделала. Но, попав в поле их зрения, я тем самым прервала их беседу, и мгновение они молча смотрели на меня…

А затем оба одновременно поднялись со скамейки!

Это было совершенно явное выражение их уважения наезднице, как выражают его, наоборот, младшие старшим. Один из них спросил:

– Чья ты девочка?

– Я – Ваша племянница! – назвала я свой титул, что является информацией, несущей весть о сестре, всегда дорогую для сердца каждого осетина.

В тот миг я была наследницей утраченной традиции, в которой мы, племянники – не наследники фамилии, а дети дочери и сестры, были более любимы и чтимы племенем. Не детям сыновей, а детям дочерей осетины дарили белого, как мечта, коня!

И вот она я – на серой колхозной лошади – проношусь живым ветром прошлого мимо старейшин на этой скамейке посреди мира. До меня донеслись их пожелания, полные гордости, любви и нежности, как только могут в здоровом племени старшие любить своих младших.

И на всю жизнь унесла в себе этот образ: я – на коне и два старика, непонятно откуда взявшихся, оторванных от всего вокруг, существовавших в этот момент для того, чтобы заметить меня и благословить за то, что проношу мимо них нечто необычное для их созерцания мира.

Мне свойственен бурный восторг от жизни, но ни один момент моей последующей жизни не приблизится по знаковой сути к этому мигу! Возможно, вся история с моим пребыванием в том краю была послана Богом для этой встречи.

Из-за своего восторга я не поняла этого тогда, это наступит позднее. Через много лет я вспомню благословение старейшин как знак свыше, на который стану ориентироваться, сверяя свои чувства и степень значимости моего участия в том или ином событии.

Второй знак после моего имени – Аланка, он будет проявлен в тот момент, когда я буду сидеть в центре Европы, в зале брюссельского международного конгресса миролюбивых сил – одна, уже развесив по стенам фотографии со следами насилия над южными осетинами, их расчленёнными телами и мёртвыми детьми – и обречённо ждать появления посланцев тех, кто учинил это.

Вот тогда толкнёт моё сердце Миг-Моей-Юности, и далеко в поле на одинокой скамейке я увижу тех стариков, Бог знает с каких времён, с каких эпох сидевших там, они снова встанут, приветствуя меня и благословляя, ещё не знаю, на что. И я твёрдо скажу себе – на этот день! – и останусь, внешне спокойная, ожидать, что же будет дальше.

И Бог спасет меня – безумный президент в последнюю минуту не выпустит из тбилисского аэропорта сорок своих посланцев, ранее заявленных для участия в конгрессе!

А тогда, по окончании короткой, как вспышка света, встречи, я крепко сжала коленками бока лошади, физически ощущая восторг души и тела, и послала её, как учил отец – шенкелями, вперед, туда, где не ожидал меня загадочный и строгий предводитель села с петербургской бледностью.

По длинной улице, спрашивая у сельчан, я подъехала, наконец, к дому моего героя. Он вышел, и картина – я верхом на коне – ужасно развеселила его.

Смеясь хорошим смехом, он взял поводья, завёл нас с конём во двор, громко позвал сестёр, их оказалось две и обе по виду старые девы. Он строго и торжественно велел “принять гостя, напоить и накормить коня”, и тут же решительно отправился прочь со двора, даже не спросив, зачем я приехала.

И в гордой посадке на коне я оставалась чем-то маленьким пушистым без названия, вызывающим только улыбку или веселый смех! Это не было горем, это было занудством тоски, когда ничто извне не удивляет, не ослепляет – сколько же ждать чего-то невиданного, сколько?!

Сёстры были так удивлены, при этом так явно обрадованы, что горячо взялись исполнять веление любимого и глубоко почитаемого брата и принимать меня как дорогого гостя издалека.

Я была тронута их взрывом гостеприимства, отвечала на бесконечные вопросы, но мне было грустно оттого, что их брат отчего-то не мог создать им более радостного дома с новизной и детскими голосами. Возможно, по своей обреченности…

Через некоторое время, тепло простившись с ними, я оторвала свой транспорт от мешка с зерном, заново взнуздала и двинулась в обратный путь. За селом с громким криком вслед погнался какой-то человек, я на всякий случай припустила коня, затем повернула и помчалась обратно.

– Ты, кажется, девочка из редакции, – сказал парень, подобравший мой шейный платок.

Ночью я не могла заснуть от жуткой боли в ногах, мои кости разламывало изнутри, я плакала от боли, и мне казалось, что я навсегда сброшена конем на обочину жизни. А мне хотелось сидеть в седле и нестись в необъятный простор, в прекрасные дали.

К слову, мой отец долго не выдержит, как только выяснится, что в редакции нет автомашины, а материал я должна собирать, бегая по горным дорогам или на попутках, он немедленно заберёт меня оттуда.

VIII.

В Москву я вернусь только через несколько лет, но все будет идти в ином измерении, чем могло бы идти в ранней юности. Я опоздала в Москве сама к себе, к своим творческим планам и начинаниям. Оттого я стану выплескиваться и из Москвы, и носиться, как неприкаянная, по просторам одной шестой части всей земной суши и буду достигать чего-то скрытого в тумане, а всякую реальность, столь необходимую для жизни человека, упрямо отвергать.

Жизнь в столице давала мне мир, у которого относительно нашей державы не было границ, а моя работа журналиста торговой рекламы и пропаганды средствами массовой информации, отвечавшего за деятельность коллег на территории всей Российской Федерации, воплощала полную свободу передвижения.

Хотя я много ездила и летала, читала и думала, меня всегда томило тоненькое чувство одиночества. Вечерами на сон грядущий я плакала, беспокоясь и тоскуя по родителям. Московские окна уже начинали мучить меня отсутствием родного очага.

В ту самую студенческую весну освобождения от джоджровского влияния, запев, как все маленькие птички, я не поняла что стала дичью – и на всю жизнь.

С тех пор внимание уверенных в себе мужчин отбивало у меня способность воспринимать их рядом с собой. А от неуверенных не ожидалось той силы, которая могла поглотить мою волю. Я смотрела на них на всех с какой-то отстранённостью, которую не могла ни понять, ни объяснить другим.

Все справедливо считали, что я сама не знаю, чего хочу, и было похоже, что меня пугала реальная определённость, а успокаивала бездна пространства и времени.

Я перестала быть по-юношески диковатой. Я стала дикой…

IX.

Вот уж чего я никогда не могла предположить, так это того, что Принц будет приговорен к отбыванию срока в колонии строгого режима!

С тех самых пор, как мы отправились по жизни на разные уровни распределения, мы ничего друг о друге не знали, во всяком случае, не знала я. В Москве я жила уже достаточно долго, сложилась привычка отправляться от родителей к Чёрному морю, чтобы согреться для долгой московской зимы.

Но в этот раз возвращаться в родительский дом предстояло не через Краснодар, а через Грузию, чтобы попасть в Цхинвал. Я впервые ехала в южную столицу, при этом, не раздумывая, почему я поступаю именно так.

Джоджра, повергнув всех его сограждан в шок, наказал своею властью всесильный главный прокурор республики Грузия, которому противостоял этот упрямый и принципиальный журналист. К тому времени, когда я узнала об этом, Джоджр уже вернулся домой.

В Цхинвале, в доме родственников, я взяла телефонную книгу. В его фамилии несколько особей – не много, фамилия немногочисленная. Но среди инициалов он не обнаружился, и я набрала первый же номер.

Ответил мужской голос, я сказала, кого ищу.

– Кто это? – резко спросил голос, и я, повинуясь, но не зная, как объяснить, начала:

– Я из Москвы…

– Где ты сейчас? – прервал меня голос, и я уловила его одновременно удивление и волнение.

Я назвала имя хозяина дома, и голос сказал:

– Будь там, никуда не уходи!

Я слетела вниз, чтобы объявить, что сейчас появится Джоджр, потом взлетела наверх причесать уже просохшие волосы, которые я теперь носила длинными и распущенными по плечам.

Спустя несколько минут мне прокричали снизу, что пришел гость, и кто-то прошел в гостиную рядом с комнатой, где я стояла у зеркала, раздумывая, что же за встреча сейчас будет.

Но когда я вошла в гостиную, человек быстро поднялся с дивана и из его глаз брызнул свет вмиг зажегшихся светильников!

Мой нынешний облик был ему незнаком, и он восторженно встретил мою взрослую женственность. Я искренне, совершенно по-детски, бросилась ему на шею, он так же искренно и весело рассмеялся.

Снизу уже звали обоих неожиданных гостей к столу, но Джоджр шепнул мне:

– Давай сбежим!

И мы понеслись по лестнице, по дороге он прокричал извинение хозяевам. На улице нас ждала… медицинская “скорая помощь”, на которой Джоджр принёсся сюда.

Он привез меня к какому-то особняку, схватил за руку, стремительно куда-то повел, по дороге бросил кому-то приветствие, и мы очутились в рабочей комнате с тремя письменными столами.

Оказалось, что это местный Союз писателей.

Он сидел за своим рабочим столом и смотрел на меня, а я стояла у другого стола и забрасывала его вопросами. Тема тюрьмы раскрыта не была, он хотел забыть, а мне важно было понять – он выжил или сломался.

Он отвечал на мои вопросы, но при этом его рука тянулась внутрь стола, что-то наливала, затем подносила ко рту. Джоджр пил, пил откровенно и привычно, потягивая коньяк или что-то другое. Я не комментировала его действия.

Потом я наблюдала, как он счищает кожицу с огромного персика, который добыл непонятно где и когда, но он в его руке. Нежную обнаженную плоть персика он протягивает мне, я так и съедаю, как прошлый зверёк, прямо с его ладони.

А Джоджр вдруг говорит:

– Если бы тогда не твои глупые капризы, у нас был бы уже почти взрослый сын…

Странно, но в тот момент ни его громкая и скандальная слава, ни брошенные таким человеком слова о весне уже не имели значения, я была взрослая, с привкусом не только постоянной, глубинной печали, но и отчаяния, оттого, что мир всегда не тот, который я представляю себе.

Я приехала с простым и искренним намерением поддержать его, так как подозревала, что эта трагедия могла его сломать. Это подсказывал уже мой жизненный опыт, когда мужчины оказывались в испытаниях слабее и ломались гораздо чаще, чем женщины. И это было важнее, чем наше прошлое, в котором все было столь эфемерно, что ничего и не было.

Мы были две половинки чего-то одного, но это было столь высоко и не найдено по каким-то теперь уже незначительным причинам, что прошлого тоже не было.

На прощанье тем же вечером Джоджр, верный себе, сказал, что скоро он будет в Москве и что “мы должны увидеться и поговорить”. Я спешила домой и на следующий день уехала.

Но не успела доехать до Москвы, как вслед пришло письмо, в котором говорилось, что я, такая цельная и чистая, не должна доверять Джоджру – негодяю и мерзавцу, ибо у него от очередной любовницы только что родился ребенок…

В ночной тиши, в самой глубине Москвы, в поселке художников на Соколе, я пишу Джоджру первое и последнее в жизни письмо.

Я оскорблена? Нет, я радуюсь, потому что слышу его прежний рык, значит, не сломлен!

Я уже не маленькая певчая птичка, я – птица, которая не теряет перьев. Но я по-прежнему ненавижу, ненавижу, ненавижу всякую ложь!

Джоджр, какой же ты стервец, Джоджр!

X.

В московском аэропорту Быково в октябре 1991 года томительная жара от людских масс – несколько дней нет вылета. В моём распоряжении большой самолет Ту-154 с чартерным рейсом во Владикавказ. Меня приглашают к начальству аэропорта и просят мой самолёт, чтобы вывезти людей после недельного ожидания куда-то в Сибирь.

Я даю согласие подождать, пока самолёт вернется обратно, потому что это рейс от моей кампании, одной из множества новых созданий, которые принес ветер перемен в стране, но все мы еще прежние – и пилоты хорошие парни, и я не крутая-деловая и уж совсем не стерва.

Я везу гостей на первую нашу международную конференцию по осетино-ведению или алановедению. По причине моей человечности много недовольных, все устали, меня обвиняют в мягкотелости, которая должна, дескать, обидеть иностранцев.

На самом деле иностранцы и наши интеллигентные ученые понимают ситуацию гораздо лучше, ведут себя благородно, помогают мне, утешают. А рвут меня на части свои, по сути – сброд, который самоназвался гостями конференции и теперь орёт, грубит, хамит мне и ломится с тем же к начальству аэропорта.

Мои нервы уже несколько суток на пределе, я не выдерживаю, плачу навзрыд на груди старой англичанки, жены лингвиста из Кэмбриджа. Наша судьба остаться на ночь в гостинице аэропорта, и только к полудню следующего дня встречают во Владикавказе наш основной отряд конференции.

Мы с баулами вторгаемся в тихий мир гостиницы на набережной Терека, здесь у меня тоже ни минуты покоя: я ответственна от концерна за иностранцев, за питание, за весь порядок, заложенный в программе конференции.

И когда вся эта разноликая толпа – американцы, французы, индусы, англичане – рассредотачивается по номерам, я вижу Джоджра.

Он сидит в фойе неприкаянный, совершенно отдельно от того, что здесь происходит.

Южане ринулись сюда, чтобы вырваться из объятий войны. Я вспоминаю, что Джоджр историк, хотя и сказочник, и поэт. Он тоже пришел из горнила войны, сидит один и заметно, что не видит ничего вокруг, словно не может сбросить с себя потрясение от войны на своем Юге.

Программа конференции насыщена, я занята и только краем глаза вижу, как изредка мелькает Джоджр. И ни разу не обнаруживаю его в ресторане нашей гостиницы, которая обслуживает участников конференции, где южане вмиг создали традиционное осетинское застолье, сдвинув не менее пяти столов в один, и загудели, зашумели не обычными молитвами-тостами, а тостами-политическими спорами.

Американец и австралийка, самые отчаянные из всех, стали проситься в Южную Осетию, чтобы своими глазами увидеть происходящее. И вот тогда я попросила у Бойца-с-Турханы военный вертолёт как единственный транспорт, с помощью которого можно было перелететь через блокадное кольцо, сжимавшее Цхинвал.

Он ответил в неизменной с самой юности манере:

– Будет тебе, девочка, вертолет!

На рассвете мы выехали на юг микроавтобусом, а в Джаве, которая была наполовину стёрта с лица земли недавним землетрясением, пересели в вертолёт.

В Цхинвале обошли все, что показало нам ужасную разрушительную войну, плеснули в людей надеждой, что это когда-нибудь закончится, а они в нас своей болью и тоской, когда там, в центре, защитят нас?!

Война восходила в моей душе накалом чувств до высочайшей степени. Каждый, как и я, в понимании этих спешно сотворенных войн был предоставлен самому себе. Кроме самой войны, в межнациональных конфликтах после развала СССР учителей не было. И в новой стадии самовоспитания я чувствовала мир иначе и обостренным чувством любила более всех людей на свете тех, кто был объединен понятием единой крови – абстрактное, но сильное чувство.

С борта вертолёта я вглядывалась вниз, зная, что где-то там шёл, возвращаясь с Севера на Юг, Джоджр. Я не видела его с того самого момента, как он, словно хищник, подстерёг меня, выходящую из зала ресторана, где ели гости конференции и должен был кормиться он. Но этот одичавший зверь не ел, как все остальные.

Он неожиданно напал на меня, одержимый необходимостью сказать что-то важное для него. От его натиска я оказалась загнанной в угол фойе между стеной и стеклянной ресторанной дверью. Не ожидая такого выпада, я никак не могла вникнуть в смысл его слов. Меня больше волновала несуразность моего положения на виду у людей. Но Джоджру, как всегда, было всё равно.

Он с прежней силой вдавливал в мой мозг какой-то свой новый текст:

– Я был тогда так же чист, как и ты!

И был он в состоянии какой-то ожесточенной решимости заставить меня понять его слова, его глаза горели, но в них мне виделась самая настоящая боль.

Я поняла это высоко в небе. Когда сердце поднято высоко, его вдруг пронзает какое-то молниеносное откровение, недоступное внизу, на земле. Возможно, когда Джоджр подвергался смертельной опасности, как и все осажденные цхинвальцы, все в его жизни становилось ясным для него и согласованным с сознанием.

Тот солнечный год, разбег юности, споткнувшийся о ту историю. Неужели сказочник вполне понимал моё потрясение и даже сострадал мне?

Или его задевало мое презрение ко всему, что вторглось в мое доверительное отношение к нему, разрушив его навсегда? А может, он так мудр, что понимал все, что могло происходить в этой жизни с личностью, выросшей из той девочки?

Внизу, где-то между горами, пробирался тот самый Джоджр, который всю жизнь весело отмерял шагами дорогу между Югом и Севером.

Напрасно я вглядывалась в темноту, увидеть его было невозможно.

Возможно другое, что где-то за Джавой он мог откопать свое оружие или шел вовсе безоружный и мог стать жертвой поругания, бесчестия, убийства, как становились многие осетины.

Самое важное сейчас – это была сама жизнь: его, моя, Бойца-с-Турханы, за спиной которого я сейчас сидела – всех нас.

И наверху, и внизу было пространство моих тревог, моей любви ко всем моим теперь братьям. С самого детства они дарили мне тот мир, где я знала столько бескорыстной доброты, столько сдержанной мужской нежности, что это они создали из меня то, о чём могли бы впоследствии пожалеть – ранимую незащищенность.

Я старалась, как могла, нарастить себе шипы да колючки, но была не способна принять ничего от жизни качественно иного, чем то, что сделало меня такой, и выживала, спасаясь от любой реальности, способной травмировать мою душу.

И, тем не менее, а возможно, тем более, они заслужили мою боль и тревогу за каждого из них.

Я поняла, что путь Джоджра домой был полон той смертельной опасности, которая всегда служит очищением души.

Его не было на банкете по окончании конференции в ресторане кемпинга за городом, что только подтвердило уверенность в его уходе тогда же.

На банкете я не веселилась, во мне уже глубоко поселилась война. Все на другой половине зала развлекались с очаровательным французом Аланом Кристолем из института Греции в Монте.

В сумеречной части зала я танцевала бесконечный народный танец “хонга” с Людвиком, Людовиком, как правильно звали французских королей, ещё не зная, что он вскоре станет на юге президентом, вторым у одного и того же народа.

XI.

Чёрное от плеч до кончиков туфель – мое строгое соответствие происходящему в южной части родины, моя униформа правозащитных конгрессов, уже третьего по счету. Так, в чёрном, я проехала пол Европы под палящим июльским солнцем.

На узкой улочке в Брюсселе, если проходить, то цепочкой, иначе заденешь столики маленьких ресторанов по обеим сторонам – там на меня смотрит пучеглазый красный омар с итальянской витрины или чучело белого гуся в бижутерии от швейцарцев.

В такой обстановке и догнали меня вышедшие из собора Богоматери наши среднеазиаты, и я принимаю по этикету их церемонное сообщение о том, что в католическом храме зажжены свечи за здравие и безопасность боевых защитников Цхинвала.

Говорит об этом мне их главный. И у меня случайно вырывается:

– Значит, за этого стервеца тоже…

Он весело смеётся и со знанием дела говорит:

– Чаще всего в тяжёлые времена как раз из этих стервецов и бывают стоящие парни. Они не предают…

На королевской площади объявлен национальный праздник, там идёт бесконечное шествие башмачников, кузнецов – всех гильдий ремесленников, на огромных конях восседают облаченные в латы средневековые рыцари.

Какое благополучие окружает меня, и какие негодяи содеяли наши войны?! Один получит Нобелевскую премию мира в результате того, как в первый год войны на Юге выбросит поводья, бессильный что-либо изменить, и будет буквально орать русским матом по телефону из Кремля на безумствующего президента Грузии за бесчинства в Южной Осетии – 58 сел уже сожжены! Всё в агонии распада, брошено на растерзание.

Я смотрю на уходящие колонны процессии с развевающимися знамёнами и штандартами. Все ринулись за ними под мост, я остаюсь в одиночестве. Нет, кто-то берёт меня за локоть – опальный советский генерал-диссидент, военный обозреватель крупной московской газеты. Он говорит, что ему нравится, когда свободный, то есть гражданский человек столь внутренне организован и целеустремлён, как я.

Мне не пристало веселиться на чужом карнавале, когда часть моей этнической родины поливается артиллерийским огнем.

Беседуя, идём уже около часа пешком из центра, и я рассказываю ему обо всем, что важно для меня. По-видимому, это интересно и ему – война его профессия. Теперь он объясняет мне политические тайны конфликтов на нашей родине.

А я вспоминаю, как лечу высоко над землей, а внизу дорогой смерти идёт Джоджр, один и, скорее всего, безоружный…

XII.

Джоджр, по своей пожизненной привычке, уже после войны продолжает то появляться в северной столице Осетии, то уходить к себе за хребет.

Однажды, когда я стояла в кругу знакомых людей на бывшем Александровском проспекте, он прошёл совсем рядом – неприкаянный, обросший, с бородой. С седой бородой!

Я спросила, боясь ошибиться:

– Случайно, это не Джоджр?

Ответили, да, именно он.

Я окликнула, он был мне рад.

– Джоджр, почему ты по-прежнему неприкаянный? Ты как будто слишком свободен от всего в этом мире.

И сама не зная зачем, спросила:

– Ты что, очень свободен?

– Да, – ответил он.

Через год в Цхинвале случайно попав в театральное общество, продержавшееся всю войну как сопротивление, я сочла, раз уж оказалась в обители самого Джоджра, сказать что-то хорошее о её хозяине. Вначале я хотела поведать ему самому о важных наблюдениях за прошедшее военное время, но сказали, что Джоджр очень болен и лежит дома.

Незаметно для себя, я стала рассказывать о нём милым и красивым девочкам-актрисам. И тут обнаружилось, что это уже иная планета, иная эпоха, где о Джоджре никто ничего не знает. Свет его прошлой славы уже не лежал отблеском на его чертах.

Это было так странно, непривычно и даже печально, словно это касалось и меня…

И вдруг я начинаю с удивлением осознавать, что Джоджра не знаю и я. И рассказываю то, что слышала когда-то сама о том, как девицы истфака надевали лучшие платья в день его приезда.

Но девочки-актрисы уже не знали и того. Джоджру, явно, было не до обольщения и сказок – была война. А может, он стар для этих девочек.

От моего рассказа кто-то из них начинает с удивлением вспоминать, отыскивать и перебирать его достоинства. Его начинают ВИДЕТЬ. Джоджр на глазах обрастает загадочностью.

Дома у моего племянника Олега я говорю, что, может быть, Джоджр доживает последние мгновения своей порочной жизни, надо успеть проститься с ним.

Олег, цхинвальский врач, удивлен:

– Что с ним?

– Не знаю, но пойдем и узнаем!

Олег собирается, и мы идём по улицам, разбитым артиллерийскими орудиями, в дом Джоджра.

Что это – не дворец, а хрущёвка?! В обстрелянном вдоль и поперёк городе она производит ещё более угнетающее впечатление.

Мы входим в тесную квартирку, и нас встречает мать, которая радостно узнает Олега, они хорошо знакомы.

Я иду по наитию, благо, здесь и заблудиться нельзя, в комнату, где, по моим предположениям, лежит больное тело Джоджра.

Если бы в дом вошла молния, одетая в платье, он удивился бы меньше. Я пришла с той стороны Хребта и теперь стою, глядя на него. Это повергло его в такое изумление, что он забыл про свой огромный тюрбан на голове, который накрутила своему мальчику из козьего пухового платка метр-на-метр заботливая мама.

Джоджр в пуховом тюрбане, поверженный гриппом, без своего властного рыка – Боже, какой ужас увидеть это!

А он тем временем медленно приходит в себя и, спохватившись, очень удивляется, что за чушь у него на голове, сердито срывая тюрбан.

Присев у его изголовья, я принялась участливо спрашивать, не смертельна ли его болезнь.

Тут в дверь входит маленькая девочка, я зову её, она доверчива, как котёнок. Посадив её к себе на колени лицом к Джоджру, демонстрирую тем самым неоспоримое свидетельство – её огромные, излучающие свет глаза.

В глазах у Джоджра я увидела ответную нежность к наследнице его богатства – если полагать, что глаза есть зеркало души, а душа в этом мире – это единственное богатство Джоджра.

Его столица разбита, она стала картой в игре нечистоплотных политиков и разрушителей. Дом его беден, да и никогда Джоджр не был замечен в стремлении к наживе.

Но под грохот взрывов и свист снайперских пуль Бог опять опустил в его руки нечто пушистое и беззащитное. Я искренна: пусть эта крошка победит все невзгоды, вырастет красавицей, но пусть не сводит с ума никакой институтский факультет, а лучистым светом своих глаз осветит чьё-то одинокое сердце и построит с ним счастье!

С Джоджром же мне предстояло проститься на следующую половину жизни.

Дома нас ожидал хорошо накрытый стол. Олег принёс из подвала молодое вино, которое изготовил сам. Я решила, что у нас есть классический повод для застолья, и предлагала своим ближним тост за тостом, и все они были мудры и поучительны.

Олег, видя это, поставил на ночь стакан воды и предупредил, что у меня будет сильная жажда.

Всю ночь я просыпалась от дикой жажды, но когда тянулась к стакану, за ним прятался Джоджр в своем пуховом тюрбане, и я никак не решалась дотянуться до воды.

Утром я задумалась, какая же неприятность случилась со мной в этот раз?

Когда Джоджр прошёл мимо меня на Александровском проспекте и я спросила, почему он по-прежнему свободен и неприкаян, то спросила я его о жизни, а ответил мне он, вероятно, о том вечере, и это должно было ввести любого человека в заблуждение.

Да и меня тоже, если бы я не была по горло сыта его историями и не решила уничтожить его, наконец, в его же логове, что я и сделала.

Потому что ты неисправимый стервец, Джоджр!

XIII.

Я опять высоко в небе, лечу в военном вертолете в Цхинвал. В том здании, куда приходил Джоджр всю войну, куда ежедневно попадали снайперские пули и снаряды, где был театр, в котором когда-то директорствовал его отец, была осквернена статуя Поэта. Была она обезглавлена подонками, пришедшими усмирять город и поставить его на колени.

У всего есть множество граней. И у статуи тоже есть множество причин быть там, куда мы доставим её, но есть и одна тайная причина.

Как всегда, возвращаясь из Москвы, смотрю на снежные вершины хребта – за ними, кажется, сейчас спокойно. Внизу лежит пожизненный путь Джоджра с Юга на Север и обратно. Его часть уже семь лет независима в этом мире.

Всю жизнь мы были разделены вечным Кавказским Хребтом, у каждого была своя родная часть, которую не могла заменить другая. Самым мудрым было объединить обе части.

Надо признать, что всю жизнь Джоджр упорно ходил с Юга на Север и обратно, что было самым совершенным способом ткать полотно единого пространства.

И я сделала то же самое, решительно и прочно соединив в народной газете, где была в ту пору главным редактором, обе части одной и той же Осетии, несмотря на наличие у каждой своего президента.

После пережитых нами событий для меня осталось неоспоримо важным то, что Джоджр не покинул свою часть в самые тяжелые времена. Особенно я ощутила это, когда он бросил конференцию и ушел к себе на Юг в те страшные дни войны.

Он не сбежал, не струсил, а, уходя на север, неизменно возвращался на юг. Он не пособничал агрессии, никого не предавал. Он никогда никого не предавал…

В этот прилёт я его не встречу. Он не придёт на помпезное открытие памятника, на митинг – не в его манере. Джоджр придёт после всех, задумчиво посмотрит на новую статую, отметит, что изваяна она без советской одиозности – Коста сидит, задумавшись, он тонок, аристократичен, одухотворен, прекрасен, мудр и вечно юн.

Я придумала эту акцию с заменой скульптурного портрета для народных старейшин, и они осуществили перелёт со статуей на борту в дар мужественной южной столице древней Алании.

Но ко всему, это мой тайный дар Джоджру, поощрение его литературных исканий, когда он признавал меня единственной слушательницей его сказок.

Прошедшая война против нашего народа научила нас обоих чувствовать глубоко, до потрясения, но чувства эти теперь касаются таких понятий, как кровь, народ, этнос.

Издатель, который иногда публикует в своём журнале мои новеллы – тоже в прошлом стяжатель славы стервеца, но на другой территории – однажды вспомнил:

– Много лет назад мой друг Джоджр сказал мне: “У меня есть девочка, я её воспитываю…”

– Да, – ответила я – это было ровно один день! Мы тогда вышли в ослепительно солнечный бесснежный год: я – в нарядном белом пальто с бантом на груди, он – в розовой сорочке и песочного цвета костюме, счастливые и беспечные, чтобы получить то будущее, которое теперь у нас в прошлом…

2000 г.

Кавказец

Из цикла «Время и Вечность»

1.

Он сказал им, если вам понравился мой конь, возможно, я отдам его. И кинул девой рукой край уздечки одному из них. Пока тот ловил, правой он всадил ему в лоб пулю из нагана и убил наповал.

В тот день Хаджи-Мурат отъехал на коне от своего села Зилга по краю кукурузного поля со стороны села Даллаково, откуда слишком часто предпринимались набеги.

Когда-то в горах, в древнем аланском ущелье было пять сёл и одно из них – Даллагкау, что означало «нижнее село». Осетины оттуда ушли за Терек, а туда зачастую отовсюду сбегались абреки, перемешивались, и это уже были другие люди.

Они тоже однажды покинули ущелье Джейрах, чтобы вместе с селом уйти на плоскость. Село ушло с названием, изменённым на свой лад.

И теперь на кукурузных полях Зилга слишком часто обнаруживала себя засада с той стороны.

Засада для зилгинцев дело обычное, и Хаджи-Мурат ожидал, что там несколько человек, но на этот раз оказалось двое. Наставили ружья, заставили поднять руки. Кричат – лошадь давай!

Убив одного, он соблюдал кавказский этикет, не тронув второго.

А тот, как только увидел друга мёртвым, завопил, сваливая всё на него, безгласного: «Ей-бог, мой не виноват, он мне сказал!», после чего Хаджи-Мурат вынес ему убийственный приговор:

– Ты предал своего товарища!

И сделал рукой знак погрузить мертвеца на его же коня и отвезти туда, откуда они пришли – в Даллаково.

Сам же поскакал в Зилгу.

Дома он переоделся, надел бешмет из домотканого белёного сукна, на пояс под ним прицепил лимонку, протянул петлю от чеки в ложный карман с тем, чтобы в любой момент мгновенным и точным движением продеть в эту петлю палец.

Больше никакого оружия с собой не взял и отправился в Даллаково, потому что покойника должны были похоронить до сегодняшнего заката.

В селе, сориентировавшись, где похороны, он сошёл с коня и продолжил путь пешком. Перед домом привязал коня к дереву и вошёл во двор, заполненный людьми.

Увидев ряд сидевших старейшин, он выделил верховного по самой большой седой бороде, и направился к нему по центру, обогнув покойника.

Подойдя, он соблюдал этикет, который хорошо знал от самих ингушей по службе в Дикой дивизии. И Коран знал, и все ингушские законы тоже знал.

Слегка склонив голову, он выражал на их языке сожаление по поводу смерти человека. Тени сомнений не было у старейшины, принимавшего соболезнование.

И тут он встретился глазами с тем, кого отпустил накануне. Тот стоял за спиной старейшины и смотрел на него в упор.

Хаджи-Мурат знал, что пока он говорит, никто не посмеет его прервать в соответствии с кавказскими традициями.

Палец замер и приготовился к последнему бою, когда всё здесь взлетит вместе с двором, собравшимися и их покойником, со старейшинами, сидевшими полукругом, и трусливым гяуром из засады, который предал своего разбойного товарища.

Тот уже наклонился над ухом старейшины, чтобы нашептать на врага, отпустившего его с поля боя невредимым, но боялся это сделать раньше, чем Хаджи-Мурат закончит свое соболезнование.

И когда, проговорив традиционное, Хаджи-Мурат уже разворачивался всем корпусом, чтобы уйти, разбойник не сдержался и почти выкрикнул в ухо старейшине:

– Это он убил его!

И все, кто был во дворе, резко повернули к нему головы…

2.

Хаджи-Мурат замер, и сознание перенесло его в другой конец земли, в Мексику, где так же точно палец ожидал неслышной команды, а напротив полукругом были те, кто пришёл за конями хозяина, и Хаджи-Мурат, его ковбой, стоял, ожидая начала их действий.

Только тогда никакой лимонки не было, а палец ждал нажатия курка винчестера и готовился быть самым быстрым и ловким на свете, чтобы первым спустить курок и молниеносно разметать противников, которых было слишком много.

В тот раз всё обошлось, семеро на одного не нападали.

В данный момент решающим для Хаджи-Мурата было, осудит ли старейшина подлую привычку нападать из-за угла или из засады, чтобы отнять.

От взгляда кавказского старейшины на эти истины зависела сейчас его жизнь и жизнь всех, кто здесь находился, даже спокойствие души покойника.

Конь для Хаджи-Мурата был священным понятием, он словно родился с конём, без него он чувствовал себя беспомощным перед миром и его пространством.

– Я маленький человек, – говорил он, отмеряя огромные расстояния в любой части света, где только его носило. И чаще всего его выносил из беды именно конь.

Основным постулатом Хаджи-Мурата, горца по рождению, было то, что никто не может отбирать коня, если сам его не вырастил, не обрёл исключительно ему предназначенным образом, скажем, дар отца или друга, память об убитом товарище.

Своего коня он всегда оберегал, как зеницу ока, равняя утрату с предательством верного человека.

События, изменившие ход истории их рода, начались с того момента, когда дед полоснул кинжалом по руке кичливого алдара, который сел в его отсутствие на его коня, а в ответ на претензию догнавшего его деда оскорбительно нанес удар по голове.

Дед в защиту своего достоинства, которое заключалось в том, что никто не имел права на его коня, вернул своего коня, но при этом коренным образом изменил судьбу своего рода.

Цена за коня и честь хозяина была такова, что после того случая он вынужден был оставить родное селенье в горах и поселиться почти в пустыне, хотя и там следовало ожидать мести.

Алдар, по высокомерию своей сущности и низости души, пытался наказать единокровцев – деда и его брата, посылая против них вооруженных до зубов бандитов, но братья опять смогли постоять за себя, убив нескольких из них.

Тогда народ пошел за ними, и в той почти пустыне заселилось более полтысячи человек, и место стало родным для отца Хаджи-Мурата и для него самого.

Их оставили в покое как людей, умевших постоять за себя.

Но поле за селом, засеянное кукурузой, всегда кишело теми, кто не растил коней, а отнимал их. Множеством во всеоружии нападали на одного, отбирали коня, всю упряжь, арбу с добром, если была, снимали с мужчин черкески – и никаких законов чести при этом не соблюдалось.

А если был с оружием и достойно встречал противников, то не ценили этого, убивали своей превосходящей численностью. Спасти могли лишь непомерная храбрость, ловкость и помощь Бога.

Отец Хаджи-Мурата имел всего двух верховых коней, но и кони, и сёдла, и оружие у него всегда были хороши.

Он растил сына без его матери, которой дал свободу уйти, хотя был горским человеком. Собственную свободу он использовал таким образом, что стал первым наездником Осетии.

Ещё он имел немного земли, но землю абсолютно беззаконно обгладывали с обеих сторон два ненасытных генерала. Когда отец вступился за свою землю и честь, их холуи вероломно ударили его колом по голове, глаза залила кровь, так что он не смог направить удар своего кинжала в цель.

Трагедия была не в том, что он потерял землю, а в том, что, как только вынули раздробленные кости черепа, он навсегда лишился рассудка.

Следовало признать, было бы лучше, если бы в том бою он умер сразу, чем не смог постоять за себя и все равно вскоре умер, но только в полном непонимании происшедшего.

Зато сын его, ещё не начав носить оружия, то есть не более четырнадцати лет от роду, смог тогда впервые отстоять своего коня.

Лунной ночью двое взрослых горцев и с ними трое подростков, все верхом, ехали в соседнее селенье, когда на них напали восемь бандитов, обстреляв их вначале.

Мальчик с топором в руках, отбежав с конем в сторону, так отчаянно заявил им, что не отдаст своего коня и зарубит любого, кто приблизится, что они поверили.

В село вернулся с конём один только Хаджи-Мурат.

3.

Таких могучих исполинских коней он видел впервые, и мистера Бейкера веселило его искреннее удивление – а что, в России таких лошадей нет?

Индеец-наездник с этого ранчо, пытавшийся объездить дикую лошадь, не справился с нею, в колючем лесу налетел грудью на сук, рассёк её и, облитый кровью, мгновенно умер.

Русские сказали Бейкеру, что из них всех с лошадьми может обращаться только кавказец.

Самого Хаджи-Мурата они уговаривали защитить их общий российский авторитет.

Это были те, кто однажды снялся с реки Сунгари, в Маньчжурии, где тесали брёвна, возили на тяжелых измученных конях шпалы для Восточно-Китайской дороги за 10 копеек каждая и кусок хлеба и рыбы.

Завербованные в Харбине американцами на три года, они отплыли в Мексику на грузовом судне, где был для них настоящий морской ад, а грешниками пассажиры – китайцы, англичане и русские.

В дороге мучились все, потому что их везли, как скот. Русские выносили иконы и молились, а китайцы бросались на них с дракой, требуя, чтобы русские тоже сидели, опустив головы, и так молились.

Те, кто не выдерживал жесточайшего пути, умирали, только китайцы свои трупы везли дальше, чтобы захоронить в земле, а русских и англичан матросы тут же сбрасывали в море.

До Мексики живыми и здоровыми доехали немногие, особенно после восстания на судне, когда в каком-то порту наставили на палубе пулемётов и стали усиленно охранять капитана, за которым охотились измученные пассажиры, пытаясь добиться человеческих условий.

И опять работа по четырнадцать часов и минимум оплаты, в сравнении с американцами получали гроши, испытывая во всем униженность, а душа жаждала достойного, и такое утешение за страдания они воплотили в усмирение дикой мексиканской лошади.

Ему ещё в Харбине говорили, куда ты едешь, Хаджи-Мурат, там мало платят, при этом сдирают всю шкуру – ведь знали уже. Но он думал, убегу, если будет невыносимо, не привыкать.

С родины он бежал в Манчжурию после того, как вошёл в дом к оскорбителю, сыну местного алдара, который, как выяснилось, всякий раз, когда его младшая сестра спускалась с кувшином за водой к реке, подстерегал её и требовал от неё сотворения греха.

Всякий раз она вырывалась и убегала, а дома молчала, продлевая свое мучительное унижение. Она боялась того, что всё равно произошло: брат расстрелял алдарского сынка в его же доме.

Это произошло сразу после того, как самоуверенный наглец, так ничего и не добившись, грязно выразился по её поводу и назвал «вшивоголовой». Сил её больше не было, она разрыдалась и не смогла скрыть от брата своей беды.

Теперь Хаджи-Мурат жил с сознанием, что в мире всё должно поменять свои места, прежде чем он сможет вернуться домой. И что он должен принимать всё, что дает ему судьба, чтобы Бог простил его, хотя по всем кавказским законам был он тысячу раз прав, отомстив за оскорбление женщины из своего дома.

Вызванный к Бейкеру, он согласился с его предложением.

Несколько человек держали лошадь на аркане, почти удушая её, отчего она вся содрогалась и хрипела.

Хаджи-Мурат велел сразу же отпустить её, как только он сядет. Он мог остановить и направить любую лошадь, но, кажется, эту было невозможно – очень сильная, она требовала больших или равных сил, чтобы заставить её свернуть на просеку в колючем лесу вокруг них.

Она никак не подчинялась, и он погнал её к высокой железнодорожной насыпи и несколько раз прогнал по той насыпи. И лошадь, и он были в полном изнеможении, но это было настоящее зрелище для большой толпы людей, следовавшей за ними – и пеших, и конных, и на автомобилях.

Бежали дети и даже женщины, ему бросали деньги, а девушки платочки, и все его восторженно приветствовали.

Русские, кажется, впервые на этой земле были счастливы, они смеялись и качали его, а потом все вместе весело прогуляли эти деньги.

Вслед за этим пришлось укротить лошадь, ещё более строптивую и прыгавшую так высоко, что победа далась ему мучительно, тело онемело, никакие растирания не помогали, его отвезли в лазарет, откуда через две недели он вышел, опираясь на костыль.

Но для Бейкера он уже представлял неоспоримый авторитет, и хозяин позвал его в конюшню к четыремстам лошадям.

Так как Хаджи-Мурат никогда прежде таких огромных лошадей не видел, то возраст, который он определял, никак не соотносился с их величиной, тем не менее, он уверенно называл его.

При этом, определяя возраст по конским зубам и своей интуиции, он ни разу не ошибся, а когда сказал, что лошади двадцать пять лет, его стали сбивать с толку, но он упрямо твердил своё.

Хозяин рассмеялся и, к удивлению всех, подтвердил, что ей только что исполнилось именно столько.

Это принесло ему ещё одну победу, он стал старшим над всеми конюшнями. Питаться его перевели в английскую столовую.

Лошади создали ему славу и у индейцев, которые решили заарканить самого ковбоя, для чего пришли всей семьей и привели приятного вида индейскую невесту. Он был не прочь породниться, если бы американцы, с их железной логикой, не отговорили его в пользу невест Северной Америки, куда он намеревался отправиться.

Ушёл он с мирным украинцем Иваном Сороколитой, который вначале имел против кавказца необоснованное предубеждение и боялся ложиться спать, если невдалеке был Хаджи-Мурат, думая, что кавказец непременно убьёт его, однако, теперь был неразлучен с ним.

Вдвоем они ушли на границу, в Негалос, штат Аризона, находившийся одновременно и в Мексике, и в США, оттуда перебрались в Лос-Анджелес, затем в Сан-Франциско, сразу после землетрясения 1906 года, которое принесло неисчислимые бедствия со множеством людских жертв и разрушений.

И куда хлынула вся Америка в надежде заработать на жизнь.

4.

Поскитавшись среди живших на горе в Сан-Франциско, где были англичане и вся разновидность русских сектантов: молокане, духоборы, прыгуны и прочие, которые вызывали у Хаджи-Мурата простое любопытство, он все же пытался найти земляков или знакомых по Харбину.

Услышав, что в Сиэтл, штат Вашингтон, приехало много кавказцев, он бросил свою тяжёлую работу клепальщика на заводе и отправился искать своих, а с ним и верный Иван Сороколита.

В Сиэтле они встретили осетин и ингушей и, объединившись с англичанами, большим отрядом отправились на золотые прииски в Фербенкс, на Аляску.

Шли в пятидесятиградусный мороз, под ветром, закутанные в одеяла, все восемьсот с лишним английских миль, меняя каждую сотню шагов впередсмотрящих, которые встречали лицом и грудью ветер и снег, и дольше выдерживать было невозможно.

На прииске золота было совсем мало, а работа изматывала так, что дрожали руки, и редко кто выдерживал подряд два года. При этом искатели работали только летом, а к зиме, как птицы, устремлялись в тёплые края, к тому же зимой коробок спичек стоил четверть американского золотого доллара.

В суровых заснеженных краях, в Канаде и на Аляске, с провизией закупалось много свиного сала, и Хаджи-Мурат ел его вместе со всеми, нисколько не задумываясь над своей формальной принадлежностью к исламу; в любой среде, где бы он ни был все эти годы, она никак себя не обнаруживала, никаких законов не диктовала.

Хотя его родное село по истечении времени выстроило в центре мечеть и объявило себя мусульманским, как и другие приграничные села в окружении народов, не столь давно поменявших христианство на ислам, однако, оно было и осталось сугубо осетинским со всей древней ритуальностью и обычаями, пронесёнными через все времена.

И имя его носило не информацию о паломничестве – «хадже» в Мекку, а услышанное где-то, оно понравилось своим звучанием тому, кто взялся дать имя этому ребенку.

Позднее, в первую мировую войну, когда, мобилизованный в Дикую дивизию, он будет получать один за другим Георгиевские Кресты, православный орден нисколько не будет противоречить его духу потомка древнего племени алан, которым покровительствовал древний скифский бог Арес, всадник.

Когда же награждали его приятелей по Дикой дивизии – ингушей, старались учитывать их мусульманское вероисповедание, давали Крест с изображением не Святого Георгия на коне, а с двуглавым орлом.

Но ингуши бросали свои ордена на землю!

– Сулейман, зачем бросил орден на землю? Ты же его за храбрость в бою получил!

– Хаджи, не хочу с петухом, пусть тоже дадут с джигитом!

Хаджи-Мурат весело смеялся.

Во вторую зиму на Аляске он уговорил приятелей остаться зимовать, не растрачивать на дорогу силы и деньги. Всю осень они подрывали землю и наполняли ею длинные короба, чтобы летом промыть.

Оставшись зимовать, они построили из бревен дом. Хаджи-Мурат накупил оружия, одно ружье он купил для птиц, второе, побольше – для зверей, но здесь, в основном, были кролики. Он метко отстреливал любую живность, и всю зиму они питались жирной крольчатиной и дичью.

Все заработанные деньги он легко тратил на оружие, страсть к которому обнаружилась тогда же, при переходе из Канады к прииску в Фербенксе.

Он обзавелся маузером, и любые пистолеты стали неотъемлемым оружием на всю последующую жизнь.

Кроме двух оружий и маузера, был у него финский нож и топор, которым он ловко орудовал с самого детства – строил дом, рубил дрова, умел использовать как оружие.

Летом оказалось, что золота там меньше, чем их затрат и сил, и средств.

Вскоре Хаджи-Мурат снова поверил статье некоего англичанина о прииске Шушан-Аляске, о котором тот писал, что нашёл золотые самородки, и мужчине можно заработать четыре тысячи американских долларов за день.

Можно грести золото лопатой, решили друзья, и вшестером, осетины и с ними Иван Сороколита, ушли из Фербенкса.

Для длительного и тяжелого перехода они купили двух больших лошадей за три тысячи долларов и подходящий фургон.

Лошади те же самые, каких выращивал в Мексике мистер Бейкер, в подкове одной из них изумленный Хаджи-Мурат насчитал 24 гвоздя и 5 упоров.

Эта пара по лошадиной мощности и вместимости в фургоне всего того, что они везли: палатки, ружья, печку, лопаты, все приспособления для промывания золота, съестные припасы, тёплую одежду – по пятьсот пудов на каждую, была всё равно, что товарный вагон, который исправно двигался и по плохой дороге.

И всё же по просеке, по которой они ехали какое-то время, дальше с фургоном продвигаться было нельзя, они были вынуждены бросить его, а всё имущество навьючить на лошадей.

Хаджи-Мурат легко ориентировался по любым картам и никогда не расставался с компасом, за озером, к которому вышла их группа, он выискал обозначение избушки, решил наведаться в поисках проводника.

Чтобы не обходить озеро из-за его величины, они соорудили плот из двух сосновых бревен, перевязав их отёсанными верхушками тех же сосен, Хаджи-Мурат отплыл на разведку, оставив на берегу друзей и коней.

Сойдя с плота, он сразу же наткнулся на вооружённых индейцев, высокорослых и бородатых. Один из них заговорил по-английски, согласился быть проводником, только просил не денег, а фунт сахара.

Индеец повёл их дикими тропами. Лошади шли тяжело, та, которую вёл Хаджи-Мурат, при попытке прыгнуть через овраг соскользнула и упала в него.

Он рухнул вместе с нею, но не отпускал, ждал, пока с неё снимут тюки. Ей удалось вскочить, однако, она снова рухнула, теперь уже всей своей тяжестью подмяв под собой Хаджи-Мурата.

Он не мог дышать, но чувствовал, что эта лошадь умна, ни разу не пошевельнулась, словно понимала, что иначе переломает ему все ребра. С большим трудом удалось её поднять и вытянуть из оврага. Хаджи-Мурат пришел в себя, но не мог идти из-за распухших ног, индеец лечил его травами.

Вскоре стало очевидным, что и лошадей придется бросить прямо здесь, на пастбище, а дальше идти только пешком.

Прощаясь с лошадью, Хаджи-Мурат в который раз оценил это животное, которое мучительно выполняло все требования и прихоти человека, с любовью и преданностью спасало его, а человек всегда нещадно эксплуатировал, даже истязал своего бесценного друга.

Ему показалось, когда он ласково похлопывал и говорил с нею, в её глазах были слёзы. С горечью махнув рукой, он ушёл вслед за товарищами в гору.

Они шли, обвешанные торбами, всё чаще встречая неудачливых золотоискателей, которые возвращались с дороги, обнаружив впереди непроходимые горы, леса и реки.

Дальше шли уже втроём – все земляки, они дошли до Нью-Штрейка, измученные и голодные, с разбитыми ногами.

Золота по-прежнему не было, а то, что находили, не стоило столь тяжёлой дороги и потери сил при его добыче.

Однако выдержать без лошадей обратный путь тоже было невозможно, они были самой большой мечтой всех, кто пытался уйти с прииска.

В решении уйти их оставалось только двое, они понимали, что уже и терять нечего, потому пойдут через ледники Решл-Глезер, между Тредвиль и Шушан-Аляской, где никто никогда не проходил. Этот путь, судя по карте, сокращал их мучения вдвое – триста миль до железной дороги.

Глядя на решимость кавказцев, за ними пошли еще около двадцати шведов и немцев.

У подножья горы, заросшей густым кустарником, они нашли ветхую землянку, жили в ней три ночи, дожидаясь ясной погоды, чтобы выйти к леднику.

Ранним сентябрьским утром они взошли на ледник, затем пошли над обрывами и пропастями, иногда внизу в двух или трёх километрах шумела река, дальше – камни, песок, спустились на сопку, впереди ждало болото. Так они прошли двести английских миль и вышли к шахтам.

В шахтах за лето можно было заработать больше, чем где-либо за год, только при этом приходилось беспрестанно сражаться со штрейкбрехерами. Хаджи-Мурат участвовал в этих драках, отныне навсегда возненавидев предательство скэбов.

На свой маузер он надеялся, как на закон, потому что на приисках ни закона, ни полицейских не было, все разборки происходили по праву сильного, и тут чувство справедливости Хаджи-Мурата опять давало сбой в пользу его оружия.

После диких шахтёрских драк они сочли, что лучше вернуться в Лос – Анджелес и перебиваться подённой работой, пока не придумают иного.

По вечерам ходили в большой салун играть в бильярд.

В тот раз земляк, Александр Епхиев, спокойный парень огромного роста, решил заработать, сыграв с американцем. Один из шаров, никем не замеченный, упал в лузу, возник спор и драка, американцы вступились за своего, и все вместе стали бить Епхиева.

Хаджи-Мурат видел абсолютную невозможность помочь иначе, чем отвлечь всю компанию от друга, ударил американца по голове кием и побежал, ожидая самых серьёзных последствий.

Русский парень, которому удалось обогнать толпу с полицейскими, гнавшуюся за Хаджи-Муратом, сказал ему в гостинице:

– Спасайся! Все знают тебя по твоей бороде и усам, беги на пристань, иначе застрелят!

Хаджи-Мурат успел добежать до пристани и снова вернулся на Аляску.

5.

Его искали, он это знал, и ничего не оставалось, как покинуть Соединенные Штаты оттуда же, с Аляски, через Гавайские острова и Японию.

В России его поджидала мобилизация на империалистическую войну и первая сотня Татарского полка Дикой дивизии, которой командовал Великий князь Михаил Романов.

Здесь его кормили белым хлебом, Хаджи-Мурат смеялся над тем, что дивизию посылали вслед за бегущим врагом, присваивали кресты и золотое оружие – офицерами была сплошь российская аристократия.

После перенесённых тягот в Сибири, в Мексике, в Америке, он носился по дорогам империалистической войны, оказываясь в Польше, Румынии, Германии, легко справляясь с тем, что квалифицировалось как чудеса храбрости, получал награды, слыл среди вояк отчаянным смельчаком и верным товарищем.

Противник еврейских погромов, и мародерства, он стегал своих же нагайкой, а беззащитного писаря в полку – еврея Киселевича, которого всегда защищал, и русского, который спас его в Лос – Анджелесе, считал навеки братьями. И потому, когда в Бессарабии Дикую дивизию настигла весть о революционном перевороте, Хаджи-Мурат, не сходя с коня, поменял знамя.

Врожденное чувство справедливости вело горца прямым ходом к революционным идеям, а за ним шли другие, готовые подчиняться из-за его безудержной смелости и честности в людских отношениях.

Замбулах, тоже кавказец, с которым были вместе в Маньчжурии, теперь вахмистр конного полка, вступился за него перед офицерами Дикой дивизии.

Наутро верный Замбулах пришёл к Хаджи-Мурату уже рядовым, поскольку вчера вечером офицеры сорвали с него погоны, разжаловав в солдаты.

Он пришёл предупредить, что офицеры намерены убить его за сочувствие революции.

Хаджи-Мурат вооружился до зубов, оседлал очень хорошую лошадь и спокойно разъезжал среди них. Три дня он сам наступал на собрания офицеров, которые, в свою очередь, пытались спровоцировать его.

На третий день он подъехал к ним и заявил, что они не что иное, как сборище коров, но вот пришёл олень под топор, если они мужчины, пусть возьмут его.

На тот момент никто из офицеров полка, ни кавказцы, ни русские, не смогли так просто убить его.

Время братоубийственной войны уже стояло на пороге, ещё не переступив его.

В те дни Хаджи-Мурат ещё мог думать, что он недоступен врагам, особенно, на коне.

6.

В сибирской Мехренге было холодно, как на Аляске – более сорока градусов, эскадрон Хаджи-Мурата и его лыжная рота вместе с другими взяли в кольцо белого полковника Чубаша. Двенадцать суток белогвардейцы, чуть больше полусотни человек, не сдавались врагу.

Бойцы Хаджи-Мурата шли через замороженные трупы своих же товарищей, и Хаджи-Мурат думал, найду полковника, разорву зубами на части, разрублю шашкой на куски, сколько хорошего народу погубил!

Когда, наконец, кольцо сжали, и белые оказались в плену, Хаджи-Мурат позвал из шеренги белогвардейцев: кто здесь Чубаш, выйди!

Предстал тридцативосьмилетний красавец, на голову выше Хаджи-Мурата.

– Бери оружие, я вызываю тебя драться один на один, – сказал он полковнику.

Тот стоял и молчал. Хаджи-Мурат не хотел бить безоружного и снова просил полковника драться по законам мужской чести.

Сам того не осознавая, когда-то давно, когда, Хаджи-Мурат не помнил сам, он отдал себя на волю Всевышнего и, видя веру в себя, Бог, как видно, хранил его, позволив иметь такую судьбу, когда он, пройдя через страны и континенты, через все тяготы и фронты, стал абсолютно бесстрашным воином.

В нём были задатки гражданина мира, который вырвался на просторы планеты. В нём было нечто такое, о чём знали уже повсюду – и белые, и красные – он стал легендой бесстрашия.

Сила и величие воина не всегда зависят от идеи и цвета знамени. Удар – не тот, которым на всём скаку рассекаешь неведомого всадника до его седла, а тот, когда ты побеждаешь своего врага, сражаясь один на один, и ты оказываешься более ловким и сильным.

Когда ты за смелость любишь врага, а он в ответ уважает твою силу и выкладывается до конца, чтобы оказаться достойнее тебя.

Но белому офицеру было не до наивного романтизма дикого горца, он отказался.

В штабе красных, куда были переданы пленные, тоже не было места идеализму кавказца в его поисках справедливости и достойных врагов.

Там белого героя быстро расстреляли.

7.

Конь снова спас ему жизнь. Всю гражданскую войну под ним бывали два серых кабардинца под одним и тем же именем – Варнак, большой и малый.

Малый Варнак, пугливый под разрывами артиллерийских снарядов, при взятии Архангельска свалил Хаджи-Мурата и этим спас его.

И потому он за коня, в тот раз не своего, а красного комиссара, избил его хозяина. Комиссар имел неосторожность явиться к кавалеристам как политический вожак с требованием печати полка, не разнуздав своего коня после долгого пути, бросив его между брёвен.

Хаджи-Мурат своим бойцам, даже тем питерским рабочим, которых впервые сажал верхом и делал наездниками в своем эскадроне, всегда говорил:

– Ты знаешь, что нужно для лошади? Я всегда лошади хвост оттяну. Надо отпустить подпруги, почистить копыта, тогда лошадь будет весёлая и лёгкая. Надо ласково лошадь похлопать, глаза вытереть, назвать по имени, тогда лошадь будет хорошая, будет другом тебе, спасёт, даже жизнь за тебя отдаст.

Воспитанные горцем бойцы доложили ему о комиссаре и его несчастном коне.

Участь красного комиссара была решена. Хаджи-Мурат развернул его к двери, дал пинка ногой, пихнул рукой и вышвырнул прочь!

Неслыханное дело для армии большевиков – побить своего комиссара. Тот жаловался, но его отослали подальше в тыл.

О Хаджи-Мурате знали, горец лишнего себе не позволит, горяч, но справедлив.

А с доносом, что красный командир Хаджи-Мурат грабит крестьян, что его бойцы одеты, обуты и на конях, а другие все босые, разбирались и в штабе, и среди крестьян.

Крестьяне в один голос сказали: Хаджи-Мурат берёт фураж и возвращает, Хаджи-Мурат не обижает нас, а помогает.

В том безумном побоище – всеобщей погибели он брал у крестьян корм для коней взаймы, не трогал стогов, обходил их конницей, порол и стрелял мародеров, справлял бойцам свадьбы, ходил в разведки сам, в бою был впереди своих отрядов.

При разборе доноса Хаджи-Мурат плакал от крестьянского заступничества.

В жестокой и безумной схватке людей одной и той же страны горец продолжал свое стремление к справедливости, с которым пришёл в большой мир из маленького бедного аула.

И Бог давал ему возможность обозреть этот мир и проверить себя самого на прочность человеческих убеждений.

8.

…На похоронах в Даллаково всё то время, пока Хаджи-Мурат говорил слова соболезнования ингушскому старейшине, за спиной того метался враг, а вокруг было не менее сотни их соплеменников.

Старейшина, узнав правду об убийстве, прокручивал ситуацию в своей голове – за ним оставалось единственно верное решение в отношении другого кавказца.

Наконец, он сказал громко и твёрдо, чтобы слышали все вокруг:

– Вас было двое, вы были в засаде. Он был один, и он убил. А ты пришёл, как трус, не отомстил!

Он – мужчина! Скажи всем остальным, чтобы ни один не тронул его, когда он будет уходить.

Хаджи-Мурат развернулся и ушёл со двора.

Никто не выстрелил ему в спину.

9.

Несколько лет спустя, поздним вечером, когда он возвращался к себе домой во Владикавказе, за ним прокралась неслышная тень и нанесла кинжалом удар в спину.

Когда его нашли лежащим на земле, старик крепко сжимал свой кинжал, успев его молниеносно вынуть, но в спине уже зияла смертельная рана, а вокруг была пустота…

Завели уголовное дело и пытались выяснить у Хаджи-Мурата, привезённого в больницу, знает ли он, кто это мог быть.

Воин бесстрашия был уже стар и знал всё про друзей и врагов. Имени врага он не назвал, ответил, когда встанет, разберется сам.

Он всегда знал, кто может ударить из-за спины, знал, что у каждого народа есть свои подлецы и трусы, завистники и продажные люди.

Тот, который ударил в спину, был смертельным врагом, но не был противником чести. С противником сходишься – глаза в глаза, читаешь у него всё, что тот имеет в душе, и видишь, порой скверную, но личность.

Человек, наносящий удар в спину, трусливо предает всех и вся – нет у него личности, имени, и рода тоже нет. Ибо проклятье Всевышнего такому кавказскому роду и его трусливому псу, кто бы он ни был – чужой ли, единокровный ли!

Хаджи-Мурат закрыл глаза, устав от боли в спине. Внезапно боль прекратилась, или он перестал её чувствовать.

Услышав, как невдалеке заржал его конь, он легко встал и пошёл к нему. Это был большой Варнак.

Он стоял в ночи оседланный, и в глазах была радость ожидания седока. Хаджи-Мурат погладил его, назвал по имени, вскочил в седло. Вскоре обоих увлекло не только великое чувство слияния всадника с конем, но и неземное ускорение.

Внизу мелькали знакомые места, являя всю его жизнь, словно в киноленте, которая тянулась через страны и континенты и опоясывала земной шар.

Он снова обогнул земной шар, и на другой стороне, в Сибири, понёсся его эскадрон, вслед за ним его лыжные роты. Падали его бойцы, падали и красные, и белые. Те, кто был убит, тут же вставали и уходили, не оглянувшись. Они шли в синеву, в закат, растворялись у горизонта.

Хаджи-Мурат видел родные кавказские горы и гору в Сан-Франциско, ледник на Аляске, пустыни и леса, океан и небо над ним.

Он обозревал всю необозримую даль, которую пересекал в поисках всеобщей человеческой любви, справедливости, равенства – всего того, чего он не нашёл, но искал всю свою жизнь.

Впереди, как гигантский цветок, раскрылся неведомый ослепительный свет, он увлекал его, пока не поглотил вместе с конём…

2010 г.

Ковчег Наиры

Из цикла «Граждане мира»

Наира выбрала себе в мужья Годо. Но жизнь должна была проверить правильность ее шага, потому что окружающие со стороны Наиры считали это неравным браком, им казалось, что в этом важнейшем деле она не обременяла себя выбором.

Так рассуждали те, которые всегда суетятся и тратят много сил для достижения кажущейся гармонии, но, так и не достигнув ее, потом очень сурово судят других.

И, оберегая свою любовь от непонимания и вторжения со стороны, молодые супруги в восьмидесятых годах уехали из Южной Осетии в Москву, где Годо был востребован как специалист.

Они оставили окружающих с их сомнениями наедине, исчезнув на долгие годы из их поля зрения.

В Москве, наоборот, считали жертвой Годо, а Наиру – избалованной женой. Одна наиболее злостная особа однажды в отсутствие Наиры решила эту проблему по-своему, как в старинных романах: коварная разлучница решила ее извести и посоветовала Годо, который сокрушался из-за худобы жены, попоить ее витаминами.

Бедный Годо, свято веривший в честность людей, стал тайком поить свою ненаглядную витаминами, а она стала расцветать на глазах. Но при этом ее 44-й размер превратился в 54-й, и это продолжалось бы неизвестно сколько, если бы Годо случайно не обратил внимание на старания Наиры втиснуться в свой любимый халатик, который когда-то был велик для нее, и не сжалился над женой, уже начавшей страдать одышкой, как все толстые женщины.

И тогда он признался, что по рецепту злодейки кормил свою любимую гормональными средствами.

Наира простила ему, но никакими средствами и овощными диетами вернуть свое изящество уже не могла.

В следующий раз жертвой злодейства оказался Годо. В их коммунальной квартире жила соседка, имевшая болезненную ревность мужа к завораживающе пышным формам Наиры. Она решила по-своему мстить Годо.

С момента вселения всех жильцов в эту квартиру там не имелось электрического счетчика, и только через год его поставили, обязав всех заплатить за весь прошедший год.

Но так как ни у кого таких денег не было, соседи на общем совете вынесли решение поставить на счетчик жучок, который бы обуздал его бешеный аппетит. А так как в электричестве хорошо разбирался только Годо, то со своей душевной отзывчивостью он взял этот грех на душу и полез всаживать жучок.

Месть соседки была своеобразна, она была готова пострадать в большей степени сама, лишь бы досадить Наире. Поэтому однажды она вызвала контролеров из электросети и собственноручно показала преступное насекомое в счетчике.

Мастера с диким удивлением уставились не на жучок, а на нее. Тщетно она старалась их вернуть к идее, ради которой вызвала их тайно от всех и анонимно. Наконец-то контролеры поняли ее намерение: она требовала справедливости, чтобы обе семьи заплатили по показаниям счетчика, потому как она, будучи патриоткой своего государства, не могла видеть подобного мошенничества.

При разборе данной ситуации оказалось, что Наира и Годо платили ровно половину, притом, что соседей было вдвое больше. И теперь мастера вынесли справедливое решение – все, что накрутили, следовало разделить на количество проживавших душ.

Вышло, что соседка теперь должна выплатить все, что накрутило за год, плюс ту половину, которую заплатил вместо нее Годо. В итоге получилось, что Годо теперь ничего не должен, а государству возместить ущерб должна именно соседка.

Муж вначале едва не убил свою жену, а затем задал ей сакраментальный вопрос – чего ей не хватало раньше, когда за нее платили другие?

Через год после этого события решили провести общий телефон. Желая сделать приятное женщинам, а было это в канун 8 марта, Годо провел телефон. Ввиду того, что он был заслуженным работником связи, ему провели вне очереди. Увидев опять-таки везение Годо, не вдаваясь в подробности, соседка, говоря на обывательском сленге тех времен, «накатала телегу» в министерство связи, откуда прибыли контролеры во главе с начальником, и теперь уже они внимательно рассматривали соседку и не могли понять, чего же она хотела.

Ей объяснили, что, хотя это персональный телефон Годо, стоит он в общем коридоре, и она так же пользуется им, как и все другие.

Но в том и состояла морально-психологическая проблема соседки, что, в отличие от ее десятилетнего бесплодного стояния в очереди на телефон, Годо провел его всего-навсего за год. И никаких доводов связистов о привилегиях Годо ее сознание не принимало, потому что это был муж Наиры!

В ярости она потребовала убрать ненавистный ей телефон из общего коридора, намереваясь дожидаться своего.

Тем временем Годо получил ордер на отдельную квартиру и выехал вместе с телефоном, предоставив соседу разбираться с заковыристым характером его жены.

Как только Наира и Годо стали жить в отдельной квартире, коммунальное государство СССР тоже стало распадаться на отдельные государства, причем, с таким грохотом и войнами, что бежавшим от этих войн, негде было ночевать.

Родственники с обеих сторон забыли о проблеме выбора Наиры и Годо, их больше волновала проблема ночлега, и тут квартира в самом сердце Родины была как нельзя кстати.

У Наиры были две тетушки – жены двух братьев матери, одна – грузинка, другая осетинка, обе, кстати сказать, блондинки. Обеих невесток роднила еще и манера всегда останавливаться у Наиры по дороге в заграничные турне, но никогда не возвращаться к ней на обратном пути. Обратно они заезжали к более престижным, по их пониманию, знакомым, им дарили заграничные подарки и угождали своему тщеславию, поддерживая имидж респектабельных южных женщин.

Наира по доброте своей души всякий раз переживала, доехали ли они до заграницы. И можно было предположить, что тетушка Зарета не возвращалась из Греции уже второй год, как вдруг она появилась, но уже не из Греции, а из какого-то студенческого общежития института, в котором в жизни не училась, но попала туда как беженка из зоны грузино-осетинского конфликта.

Она первая из предполагаемого потока родственников в качестве беженки добежала до Наиры и, чувствуя, как матрос, что, наконец, прибилась к берегу, она вцепилась в этот берег. С ней был двухметровый красавец сын.

Наира никак не могла узнать, открыв в 3 часа ночи свою дверь, кто же стоит перед ней с синяком под глазом. Она помнила роскошную тетушку, выезжавшую в Грецию, и не могла понять, как в такой античной стране могли так жестоко обойтись с тетушкой Заретой!

Та вошла, глядя виновато, то ли за прежнюю односторонность визитов, то ли за нынешний ранний час.

Как только Наира выделила ей одну из двух комнат своей квартиры, оказалось, что они с мужем взяли целиком на свои плечи заботу о греческой тетушке с сыном.

Вскоре Наира проследила какую-то взаимосвязь их манеры при каждом телефонном звонке вздрагивать, а при каждом дверном – прятаться чуть ли не под кровать, с обрывками фраз, в которых звучали: «Логоваз», «Березовский», «Отари Кантришвили» и многое другое, что означало определенные завязки и намекало на криминальные разборки, за которые сыну грозила опасность, уже приславшая свою депешу в виде синяка под глазом тетушки Зареты.

Поэтому Наира покорно подавала кофе в постель жертвам преступного мира.

И здесь простой и бесхитростный Годо вдруг смог при всей своей непричастности к криминалу уладить дела относительно смертельной опасности для парня, так как в этой разборке он неожиданно встретил бывших друзей детства в Цхинвале, которые помнили его хорошим и честным парнем, вызволявшим их из драк.

Но едва разрешилось это дело, выяснилось, что у сына Зареты нашелся спрятанный «мерседесс», и он ни разу в благодарность за сохраненную жизнь не подвез Годо до работы, а после полугодового проживания в гостях съехал куда-то в лучшее место, так как здесь у него не помещались на тахте ноги.

Одновременно с этим в дом пришла телеграмма от другой тетушки из Тбилиси – Этери, которая, в свою очередь, ездила в бывшую Югославию через Наиру, но тоже только в одну сторону.

По сведениям осетинской разведки, она была одной из приближенных особ Гамсахурдии, ярой «черноколготочницей».

Наира помнила Этери – женщину средних лет, высокую, стройную, с пепельными волосами и голубыми глазами. Считалось, что оба дяди Наиры взяли в жены отменных красавиц.

Наира и Годо отправились встречать Этери во Внуково. Хотя самолет прибыл уже давно, среди пассажиров красавицы Этери не оказалось.

Они долго бродили по залу и намеревались уже возвратиться домой, как вдруг услышали жалобный голос, произнесший «Наи», а потом – «Годо». Они удивленно обернулись, не обнаруживая никого, кроме двух странных существ женского пола, из которых одно улыбалось явно им.

Годо, не будучи богатым, тем не менее, имел какой-то комплекс вины перед всеми нищими, он тут же стал инстинктивно рыться в карманах в поисках мелочи.

Наира смотрела на женщину в ободранном сером пальто, на ее сморщенное почерневшее лицо, перевязанное грязно-серым платком, улыбающееся ей. На ней были стоптанные, полуразвалившиеся сапоги, а чуть выше, из-под прорези пальто, были видны черные чулки с огромными дырами, откуда просвечивала белая кожа.

У Наиры мгновенно возник образ из фильмов об отступлении солдат Наполеона из горящей Москвы, в таких же обмотках. И вдруг она с ужасом узнала голос тетушки Этери, который произнес: «Наи-швило, это я, Этери!».

В это время Годо нашел долгожданную мелочь и хотел протянуть женщине, но увидел, как Наира, плача, бросилась обнимать ее. Ничего не понимая, он все-таки сунул эту мелочь стоявшей рядом нищенке.

Наира обернулась к Годо с возгласом: «Это тетя Этери!»

Потрясенный видом тетушки Этери, Годо взял ее под руку и повел к выходу. Но тетушка Этери вдруг оглянулась и сказала: «А это Люсика!», и Годо с Наирой увидели еще более потрясающее существо, которому Годо только что сунул мелочь.

Если Наира, по своей женской гибкости, смогла скрыть свои эмоции, то Годо, по своей простоте, уставившись на «Люсику», своего потрясения скрыть не смог. Наира, не давая Годо прийти в себя, быстро повернула его лицом вперед и поторопила всех к выходу из зала к автобусу.

Годо, как только вошел в дом, сразу юркнул в комнату к тете Зарете и там приник к дырке в двери, за которую его постоянно пилила Наира, потому что он никак не мог заменить эту дверь. Наблюдавшая Зарета отодвинула Годо, чтобы рассмотреть то, что так изумило его. И они попеременно смотрели на Люсику.

Люсика была в черной повязке на лбу, поверх которой был черный платок, а на лице был огромный нос и большие черные усы. Тем не менее, это была женщина.

– Это Люсика! – пояснил Годо Зарете.

Как кошки чувствуют угрозу своей территории, так тетя Зарета почувствовала явное беспокойство за свою. Но, долго не выдерживая такого напряжения, она широко распахнула дверь и с сигаретой в зубах, уже пришедшая в себя за полгода, и даже холеная, принялась с презрением рассматривать бывшую Этери и новоявленную Люсику.

И первым долгом она спросила у Наиры – а где они будут спать?

Накормив гостей, Наира и Годо встали перед проблемой, как разместиться теперь в двухкомнатной квартире, где одну комнату уже занимали гости.

Разделив свою комнату мебельной стенкой пополам, супруги решили ту проблему, которую не могли решить с помощью городской жилищной комиссии, превратив свою квартиру в трехкомнатную. Спальню они уступили Этери с Люсикой, а сами забрались в глубь комнаты и, положив пятилетнего Сашу на тахту, устроились на полу, предполагая, что это ненадолго.

Утром в квартире почувствовалось, что без всякого объявления началась холодная война. Тетушке Зарете надо было укрепить свои позиции, а вновь прибывшим – завоевать, и было похоже, что последние тоже появились надолго. Ни одна из сторон уступать не намеревалась.

По утрам, после ухода Годо на работу, в ванной занималась собой тетушка Зарета – она делала массаж лица, красила ногти и проделывала все то, что беженкам и не снилось.

– Мы будем заниматься бизнесом, – объявили беженки Наире.

На Киевском рынке они купили два чемодана ложек и стали их перепродавать на рынке в Петровско-Разумовском. Годо, придя с работы, никак не мог открыть дверь, так как весь коридор был завален коробами с товаром.

А через пару дней все соседки по подъезду стали просить то соль, то другую мелочь, тем временем обшаривая глазами квартиру и все эти тюки. Наконец, одна не выдержала и спросила Наиру, а что это таскают туда-сюда огромные тюки эти несчастные женщины?

Наира и сама не знала, как на это ответить, потому что они таскали эти огромные тюки, а зарабатывали жалкие пять рублей в день и то иногда, а кормил их по-прежнему Годо на свою трудовую зарплату.

Зарета, видя эти бесплодные усилия со стороны грузинских бизнесменов, хотела своим осетинским размахом переплюнуть врагов и занялась… продажей самолетов. Целыми днями она обзванивала аэропорты на предмет имеющихся самолетов для продажи или передачи их в лизинг. Она хотела продать самолет в Грецию, потому что там жила ее дочь.

Увидев это, грузинская сторона стала смотреть на Зарету с завистью, в то время как Зарета посматривала свысока и с презрением на врагов, специализировавшихся на венгерских позолоченных ложках с Киевского рынка, и делала вид, что ей удалось уже очень многое в ее международном бизнесе, хотя об ее усилиях Греция не подозревала.

К этому времени Этери разочаровалась в Люсике, которая еще в Тбилиси обещала очень хороший бизнес через своих курдов, а теперь весь бизнес заключался в злополучных ложках.

Исчерпав возможности Люсики, грузинская сторона стала делать компромиссные попытки к примирению с осетинской стороной, чтобы выведать стратегические планы торговли самолетами, для чего даже пожертвовать Люсикой, изгнав ее из квартиры.

С самого первого дня Наире приходилось самой убирать и чистить свой ковчег, что приводило обе стороны в страшное возбуждение. Здесь опять начиналась война, принимавшая формы межнациональной, а Люсика как курдианка примыкала то к грузинской стороне, то к осетинской – в зависимости от собственной выгоды.

Зарета выставляла неизменный аргумент – почему это «черноколготочница», явный враг осетин, просит помощи у тех же осетин?! Наира, зная, что в этой войне был убит брат тети Зареты, тем не менее, пыталась всеми силами сохранять в своем доме интернациональное равноденствие.

Со временем Люсика, изучив международное положение, стала незаметно разжигать эту рознь еще сильней и тайно подходила к Наире, предлагая выгнать обе враждующие стороны, чтобы расчистить себе путь к воссоединению в этой квартире с сыном, при этом так ставя вопрос: если здесь живет сын Зареты, то почему ее, Люсики, сын должен вдали от матери снимать квартиру за бешеные деньги?!

Люсика, когда думала, всегда курила огромную длинную трубку.

По ночам, когда тетя Люсика шаркала тапочками, пила крепкий кофе, курила свою трубку и, заложив одну руку за спину, согнувшись, прохаживалась по периметру кухни, как Сталин во время своих ночных кремлевских бдений, вынашивая стратегические планы, она была «третьей силой», которая провоцировала грузино-осетинский конфликт в этом доме.

Из-за нее остальные тоже вставали и тянулись в кухню.

Люсика, кроме всего, гадала на кофе. Однажды поздно вечером она нагадала, что придет гость, и через пять минут, в час ночи, раздался звонок в дверь. За дверью стоял дальний родственник Наиры с потерянным видом и двумя чемоданами. Он просился переночевать.

Увидев целую толпу самых разных женщин, он растерялся еще больше, но не отступил – некуда было.

Встал вопрос, как разделить ночлег между ночующими. Так как в то время сын Зареты отсутствовал, то Наира решила, дабы не создать прецедента, красивую холеную тетушку Зарету переселить к тетушке Этери, а Люсику положить в одной комнате с Георгием.

Георгий в коридоре тихо и жалобно пытался воззвать к милосердию Наиры и не укладывать его в одной комнате с Люсикой, потому что он ее боится. Но ситуацию изменить было невозможно.

После ночевки Георгий не ушел, чем в корне изменил обстановку в доме. Все политические интриги уступили место интересу к Георгию – голубоглазому высокому, широкоплечему блондину, человеку совершенно нордического типа внешности, этому тбилисскому беженцу, бывшему инженеру с задатками экстрасенса, но главное – разведенному.

У тетушек Наиры, по материнской линии, завязалась смертельная схватка теперь уже за сердце Георгия, дяди по отцовской линии. Заигрывали все гостьи, кроме Люсики, оставшейся верной трубке и сыну.

Сам Георгий, необыкновенный аккуратист, словно не замечая кипящих вокруг него страстей, первым долгом навел порядок в кухне, освободив Наиру от уборки хотя бы в этом священном месте. Затем он принялся готовить сам, а уже потом умело использовал соперничество обеих блондинок в пробудившемся у них интересе к кулинарии и закончил тем, что каждый вечер приготавливались самые необыкновенные блюда, но чаще всего благоуханные хинкали.

Этери, несмотря на свои трудные дороги в бизнесе, снова стала пепельной блондинкой, и столичная жизнь, даже в столь трансформированной форме, привела ее в относительный порядок, сразу оцененный взглядами мужчин в московском метрополитене.

Она заблистала тортами с многозначительными названиями, как-то: «День и ночь», «Ночной полет», «Наполеон», намекая на то, что жизнь продолжается.

Зарета усиленно готовила тонкие осетинские пироги с сыром, делая упор на осетинском сердце Георгия.

Соседи, не подозревая о кипящей жизни в квартире, потянулись на запахи, кухня превратилась в полуночное кафе, где Люсика гадала на кофе, и после того удачного случая, когда она нагадала Георгия, мало-помалу ей стали приплачивать. Она забыла свой бизнес с ложками и переключилась на ночной заработок.

Годо не догадывался, почему старушки из подъезда стали сочувственно смотреть на него и шептать вслед: «Бедный Годо».

Соседки стали приводить своих знакомых, чтобы погадали и им. Георгий тоже стал эстрасенсорно размахивать руками, обнаруживая болезни у всего подъезда, это тоже привлекло массы.

Как только Годо случайно обнаружил тайну нового бизнеса Люсики, он немедленно разогнал этот бедлам.

Справедливости ради, надо отметить, что гости постоянно находились в поисках квартир, однако, секрет их долгожительства на самом деле заключался в том, что каждый ждал, когда уйдут другие, и это позволит ему остаться здесь, в этом уюте, где каждый после пережитого ужаса войны ощущал себя в микромире союза Наиры и Годо защищенным вечными истинами доброты и человеколюбия.

В дополнение ко всему, из Греции неожиданно приехала дочь Зареты с маленьким ребенком и, сбросив его на руки матери, радевшей об обеспеченности самолетами Греции, ушла в загул с друзьями, которых не видела с момента замужества.

Георгия опять переселили – в спальне разделили кровати, на одной положили его, на другой легли Люсика с Этери.

И только Наира и Годо по-прежнему спали на полу и оттуда наблюдали весь ужас своего положения.

Этери с помощью Люсики удалось выжить тетушку Зарету, главную соперницу в межнациональном конфликте, в бизнесе и в любви.

Второй покинула ковчег Наиры Люсика, которая, пыхтя трубкой и стеная, ушла ради сына в высокооплачиваемую квартиру.

Этери осталась наедине с вожделенным мужчиной Георгием, и зачастую исключительно наедине, так как Наира и Годо бывали на работе.

Этери цвела, как майская роза, в горделивом ореоле своих пепельных волос, выкрашенных дорогой французской краской, свидетельством ее успешного бизнеса теперь уже на более доходном Черкизовском рынке.

Наира, замечая превращение Этери, втайне задавала себе вопрос, куда девается межнациональная рознь, когда дело касается отношений мужчины и женщины, и не является ли эта рознь враждой между существами, лишенными любви?!

И что любовь есть основа всего, продолжала думать Наира, переселяясь вместе с Годо, наконец-то, с пола, где они провели долгий год, на двухспальную кровать.

Однажды Этери попросила Наиру помочь ей, для чего съездить на ее рабочее место.

Едва Наира вступила на территорию Черкизово, как почувствовала, что на нее обрушилась вся энергетика восточного рынка, которая сжигает на красивой женщине одежду, оставляя одну только пышность и роскошь ее тела. И Наира бросилась прочь от этого места с быстротой лани!

Заметив успех племянницы, Этери не замедлила использовать это для своего бизнеса, для чего она направо и налево удовлетворяла любопытство потрясенных азербайджанцев, заявляя им, что «Наи-швило» – ее дочка, чем вмиг открыла себе дорогу к реализации товара без предоплаты.

Отныне все торговцы считали за честь дать ей товар, а когда настойчиво просили Этери познакомить с ее дочкой, она изощрялась, как могла, и выходило, что «Наи-швило» одновременно была за границей, лежала в больнице и ухаживала за невесть откуда взявшимся братом-инвалидом.

Тем временем Георгий решил упрочить свое положение и собрался во Владикавказ, где в основном пребывали осетины-беженцы из районов внутренней Грузии.

Наира и Годо поехали проводить его в аэропорт.

Они наблюдали через окно, как Георгий направился к своему самолету. И вдруг к этому трапу быстрым шагом подошла высокая женщина, взяла Георгия за руку и решительно потянула к трапу соседнего самолета, вылетавшего рейсом в Тбилиси.

Ореол платиновых волос изобличал в ней тетушку Этери.

В этот вечер Наира смогла ответить себе на вопрос, занимавший ее со времен детских сказок – с каким человеком можно умереть на одной подушке в старости.

Она сидела на диване, сжимая руку Годо, и чувствовала безмерное счастье остаться наконец-то со своей семьей наедине.

Их потревожил звонок в дверь. Когда Наира открыла ее, там стояла группа родственников Годо с чемоданами и заискивающими взглядами, в которых светился извечный вопрос о ночлеге…

1996 г.

Ламинка

Из цикла «Nostalgi»

1.

У Иры были волосы цвета потемневшего золота, карие глаза, прямой тонкий нос, хорошо очерченные губы, удлиненный овал лица, любимый цвет платья серый – это была юная, совершенная Ирен Форсайт с владикавказской улицы.

Голсуорси был моим любимым английским писателем. Из его “Саги о Форсайтах” на протяжении больше половины XX века светско-советские образованные девушки могли черпать для своей жизни манеру поведения и стиль – твидовую юбку с тонким свитером, классический английский костюм.

И серый цвет в одежде был мне дорог воспоминаниями детства – мамино крепдешиновое платье жемчужно-серого цвета с лодочками цвета бордо на высоких каблуках. Но серый цвет по-настоящему был любим моей рыжеволосой подругой, повторяющей по своей врожденной природе не только краски, но и вкусы Ирэн Форсайт.

Ирочка Леменко целиком и полностью укладывалась в понятие героини в соответствии с английской классикой нашего столетия. Она стала моей естественной средой обитания, потому что к ней прилагались мировой кинематограф, литература, музыка, мода и… больной отец, прикованный к постели, а потому открытый для диалога, более того, всегда верно ждущий его.

По своей привычке, я быстро сотворила из ее фамилии прозвище «Ламинка» и присвоила ей.

Мы познакомились с Ламинкой на первом же вступительном экзамене филологического факультета, куда обе были насильственно направлены нашими родителями как хорошие девочки, которых нельзя было отпускать далеко от дома ни для какого бы то ни было образования.

Мои родители, поручив меня кругу родственников и своих друзей, уехали жить в Кавминводы. С началом учебы у меня появился новый круг, где Ира сразу заняла главенствующее место.

И я была ей верной подругой. Наш с Ламинкой союз был единодушно основан на красоте и ценностях всего мира. Мы, как пчелки, питались нектаром: если в малом зале кинохроники шел фильм о французских шансонье, мы неслись туда, потом рассматривали новый художественный альбом, поступивший в книжный магазин на проспекте, читали сонеты Шекспира, и Ира знала, что из оперной классики мне нужно подарить ко дню рождения именно альбом с оперой Пуччини “Тоска”.

Бог нас миловал, в нашей юности грубость и мерзость никогда не касались нас.

Самое интересное место в нашей столице всегда был проспект, бывший Александровский, названный так в честь приезда во Владикавказ царя Александра II, переназванный потом в проспект Мира, а, по сути, утративший всякое название, кроме одного – «Проспект».

Он всегда был местом встреч для всего города, где человека можно было найти в его постоянном месте стояния, сидения, висения. Там отмечали свое возвращение студенты после каникул из Тбилиси, Цхинвала, Пятигорска и других недальних городов; сбросив на квартире или в студенческом общежитии вещи, они неслись на встречу с друзьями.

Старики сидели на скамейках тенистого бульвара посередине проспекта, вокруг которого бегали трамваи с самыми короткими на свете остановками, но всегда переполненные до подножек. На других скамейках могли располагаться титулованные шашисты, продолжая схватки в тесном кольце болельщиков.

По левой стороне, если идти, как в Кейптауне, к Столовой горе – в нее зрительно упирается проспект – ходили или висли на старинных железных периллах, которыми были обведены витрины всех магазинов, со своими компаниями городские парни. Это бывали студенты-медики или из других вузов и просто ребята с соседних улиц.

Девушки никогда не стояли, это было неприлично, они могли только проходить, но это был самый высокий статус показа собственной индивидуальности. Здесь было важно все: от того, как она идет, насколько умеет себя держать, и насколько она хороша, могла зависеть ее дальнейшая судьба, потому что на нее СМОТРЕЛИ!

Правая сторона была «колхозной», там ходили и собирались студенты сельскохозяйственного института, который замыкал проспект в нижней его части, а также земляки с гор и разных сел – люди, как говорилось тогда, «без понтов».

По первым этажам абсолютно всех двухэтажных особняков, не повторяющейся архитектурной роскоши второй половины 19 века, проходила жизненно важная артерия города: магазины, рестораны и кафе, гостиницы, художественные музеи и салоны, дом моды, редакции газет и журналов. С Проспекта был вход в старинный и роскошный во все времена парк с редкими деревьями и лебедями в прудах.

Проспект был сердцем, мозгом и тем не анатомическим органом, в виртуальность которого впечатывалось каждое лицо, появись оно там столько раз, сколько приходилось мелькать каждому жителю не только северной части Осетии, но и южной, из-за Большого Кавказского Хребта.

И, наконец, это был клуб для молодежи города, которой один врач на все времена прописал ежевечерний променад по Проспекту с видением всех вокруг и самих себя в отражении бесчисленных глаз.

Никто, как ни старайся, не мог миновать этот высокий подиум, неважно, зависали или дефилировали поколение за поколением – парни с поднятыми воротниками, болоньевые модники, первые джинсы, первые высокие сапожки на красивых ножках – все это непременно должен был увидеть и оценить Проспект.

Мы с Ламинкой не «ходили по Проспекту», считая это занятие непристойным, но так же, как и все, не могли миновать его: она жила на соседней параллельной улице, а я приходила в читальный зал центральной библиотеки.

Для нас там были маленькие, но лучшие кинотеатры, был зал кинохроники, где мы смотрели все документальные фильмы, книжные магазины и художественные выставки, постоянно сменявшие сменяли одна другую.

Ламинка спрашивала на ходу, хочу ли я пирожное и, не ожидая ответа, заходила в магазин, где продавались восточные сладости, покупала мою любимую пахлаву, изготовленную по рецептам от персидских торговцев, когда-то живших в нашем городе, сливочное полено с изумительной шапкой из крема. И мы лакомились, не обращая внимания на этикет Проспекта.

За все время нашу дружбу только однажды замутило вторжение нахальной девицы из группы, в которой явно прочитывался расчет на то, что Иру, с ее великолепной фигурой и ростом, можно использовать в качестве хорошей рекламы для себя.

Ира при своих данных особенным вниманием парней не пользовалась, но это потому, что она была из той категории девушек, которых по городу замечают, хорошо оценивают, однако, к таким не принято «подъезжать» как попало и кому попало.

Меркантильная Люська так и оценила Ламинку, как элемент чего-то добротного и качественного рядом. Вначале обращалось общее внимание на Ирины достоинства, а при ближайшем рассмотрении внимание могло перенестись на энергичную Люську, потому что Ира стушевывалась в компании и не удерживала первоначального внимания.

Люсе совсем не нужен был дядя Андрик, она постоянно тянула Иру на увеселительные вечера, и вообще ее мир был совершенно иным, чем наш.

На протяжении всего периода их суматошной дружбы я продолжала приходить в дом, несмотря на некоторое отчуждение с Ламинкой.

Как и прежде, я садилась у постели дяди Андрика, и мы беседовали, наблюдая краем глаза за ее сборами на очередной светский раут под патронажем Люси в ее неистовых поисках мужского внимания. Все вроде бы в пределах приличия, но все же с налетом пошлости, которую мы со старым воякой ощущали единодушно.

Когда Ламинка увидела наше устойчивое презрение к хождению на танцы в разные дома культуры и даже в Дом офицеров – считалось, что туда шли те, кто окончательно отчаялся найти мужа – она бросила и танцы, и Люську.

Все вернулось на круги своя, словно ничего и не было.

Итак, отличительной чертой Ламинки с первого взгляда была ее фигура. Сама по себе я еще не концентрировала особого внимания на мужских и женских формах – мне было красиво то, что приятно видеть – синие, зеленые, блестяще черные глаза, улыбка, душа нараспашку, обаяние.

Вокруг был мир, наполненный личностями, и вопрос о вхождении в мир моего женского “я” еще не стоял. Грандиозность и многообразие мира следовало постигать чувством, получая то радость, то неизбежные слезы, но больше, конечно, радости.

Такой внешностью Иру наделили родители – «дядя Андрик» и Ольга Викторовна, учительница начальных классов лучшей школы в городе – номер пять, как духи от Шанели, о которых мы имели представление в те годы только как о неотъемлемом антураже западно-европейской беллетристики. Кстати, в те времена в мире еще не знали нынешних извращенных форм злодейства, которые заложены во всем, даже в «Шанели № 5», когда политая ими жертва мгновенно сгорает до кучки пепла, как от простого керосина.

А пятую владикавказскую школу окончили известные люди – театральный режиссер Вахтангов, маэстро Гергиев, директор питерской Мариинки, и даже какой-то советский шпион, оставшийся с громким политическим скандалом в Великобритании.

Ламинка с самого начала восхитила меня не своими познаниями, а своим отношением к познаваемому. Получалось, что она сосредоточена на других деталях мира, которые я могла не заметить.

Она открывала мне мир конкретный, не связанный со мной лично – маленькой эгоцентристкой, а оттого удивительный и интересный для меня.

Кроме всего, я стала приобщаться к понятию женской красоты посредством ее фигуру. Ламинка постоянно твердила, что у нее слишком узкие коленки, и мне следовало раз и навсегда осознать, что во всем остальном она была совершенна.

На курсе мы с Ламинкой держались в составе обособленной от всех четверки. При полной разности внутренней, мы все еще очень различались внешне.

Однажды после занятий мы стояли в нижнем фойе у гардероба, и кто-то из наших однокурсниц подробно передал нам только что состоявшийся разговор двоих ценителей с исторического факультета. Они были восхищены таким собранием разности и неповторимости каждой, что было естественно. Мы и сами восхищались друг другом в неизъяснимой радости юности: Нина Шатова, волейболистка, была как из внеземной цивилизации – высокие скулы, узкие бедра, тип куклы Барби, которая тогда еще не была рождена.

Вторая, Темина, с огромными черными глазами, томная, в браслетах, привозила из летнего Коктебеля, куда ездила с отцом-драматургом, волшебные тетрадки с переписанными от столичных детей стихами Ахматовой, Цветаевой, символистов, Бодлера. От нее исходил таинственный флер декаданса, который в наших стенах запрещался.

Ламинка – в высшей степени аристократична, к европейской внешности прилагалась сдержанность в манерах.

Когда очередь дошла до меня, они сошлись во мнении: «А эта маленькая – просто прелесть!».

Четверо мы были неразлучны весь день, от первой лекции до позднего вечера, после занятий наступало наше время с Ламинкой, а ночи я проводила в девичьей казарме институтского общежития, “ипподроме” с восемью обитательницами. Это был общественный мир, целая толпа собирающихся к вечеру девиц, с суетой: кто шел чистить зубы, кто наскоро готовил себе еду, кто зубрил тему на иностранном, кто переживал глубоко личное и отворачивался к стене, чтобы «побыть одной», отключившись от шума и гама.

Ламинка жила домашним миром, к которому была несколько холодновата и равнодушна, словно в этот мир она попала случайно. Где-то был другой мир, куда она почему-то не попала.

Возможно, это было из-за длительного лежания отца, прикованного болезнью к постели, в прошлом кадрового военного, утратившего черты мужественного бойца, ставшего от томительной обездвиженности брюзгой и нытиком.

От другого мира у нее хранилось платье – черное вечернее платье с длинным поясом в виде кушака, ниспадающего на одно бедро. Оно перепало ей через тетю от почти незнакомой двоюродной сестры, жены сотрудника советского посольства в Вашингтоне.

Видимо, вся порода их была с такой фактурой, потому что когда Ламинка демонстрировала мне иногда, она была в нем восхитительной девушкой из высшего общества, не знаю, какого – американского, английского, итальянского – у нас в городе такого не было. Оно встречалось нам в фильмах.

Мысль пойти в нем на студенческий вечер нас ужасно смешила, но это платье было еще одним вещественным доказательством того мира, в котором мы себя осознавали – маленькие аристократки духа. В нас обеих внутри жил параллельный мир, ничего не имеющий общего с реальностью.

Что ждало нас впереди? Мы должны были когда-нибудь или уступить несбыточности такого мира, или победить, надев такое платье хотя бы раз к подобающему случаю.

А пока что, если мы куда-то собирались, и Ира принимала душ, то я залетала вслед за нею в ванную с незавершенным рассказом и продолжала его, сидя на лакированной деревянной крышке от унитаза – в узкой ванной больше не было места.

Я весело болтала, Ламинка плескалась под струями душа. Только с годами я осознала, что видела совершенство.

Пока я веселила нас обеих, мои глаза смотрели только в образы моих повествований, поэтому ее тело в струях воды было как бы за краешком моего сознания, как привычная статуэтка в шкафу. Точно так же, ежедневно проходя мимо боттичеллевой “Весны”, мы уже не будем замечать ее, однако, уже навсегда запомнив ее стыдливую женственную позу и цвет ее кожи.

Это была моя школа живописи, в которой я не рисовала, но училась видеть. Ира открыла мне мир гармонии своей природой, подаренной ей Богом. Прекраснее этого сложения нельзя было придумать в человеческой природе ничего.

От золота волос сходила к узким ступням вся утонченность и округлость: тонкая талия, плечи на ширине округлых бедер, высокая круглая грудь, длинные точеные ноги, узкие колени.

Однажды влюбленный в меня Рома Гольдберг, написавший на мои стихи песню «Колхида», которую пел знаменитый в городе студенческий квартет, сидел на съемках телевизионной новеллы по моему сценарию в спортивном зале, окруженном по периметру зеркалами. Он сидел и наблюдал, как я пересекала зал.

На мне было короткое клетчатое платье, зеленое с рыжим, и белые чулки. Я двигалась и чувствовала свою ущербность – Рома сидел где-то внизу, и я шла, старательно переплетая ногами, потому что там, где у Иры шли к коленям стройные ноги, у меня от худобы сквозь просвет мог проскочить кролик.

Ромка отчего-то весело смеялся и стал объяснять мне, что именно то, чего я так стыжусь, и есть самое очаровательное. Я ему не поверила, потому что у Иры никакого просвета выше колен не было, а она была эталоном.

Я словно и не имела своего тела, словно еще не облеклась в него, меня оно ждало во времени. Но я имела перед собой образец прекрасного, что делало меня абсолютно спокойной – придет время, и у меня будет такое же.

Рядом с Ламинкой я имела вид подростка. Несколько раз билетеры попытались не пропустить меня в кинозал на вечерний сеанс, мы были уже третьекурсницы, и я билась насмерть, доказывая, что я уже взрослая, просто у меня такой ненормальный вид.

При поступлении на филфак Ламинку заворожили мои белые гольфы, которые были неожиданны рядом с пюдекюром в открытых босоножках выпускниц владикавказских школ. К ее чести, она сразу рассмотрела за провинциальной инфантильностью мою личность.

С тех пор внешне флегматичная Ира годами выдерживала мою восторженность, выслушивая поток впечатлений от всего и вся, который поэтично сравнивала с журчанием ручейка. Наша дружба не имела проблем, мы никогда не спорили до хрипоты, не обижались, не ссорились. Мы были слишком разные, и обе были интересны друг другу.

За годы нашей учебы я наблюдала, как темнели волосы Ламинки, пока к окончанию факультета они не стали цвета потемневшей бронзы. Я любила Иру за человеческие качества в ореоле золотых волос.

Наша дружба была вместилищем общих интересов: английские фильмы, которые Ламинка ценила за скрытый английский юмор, итальянские, которые я ценила за смех над собой, Тони Кертис, на котором я бы не остановила своего взгляда, красавец Ален Делон, который вовсе не потрясал меня своей красотой. Потому что в те времена Эдик Амбарцумов, мальчик, который любил меня еще с 9 класса, имел черты лица Жана Марэ, обладателя самого мужественного лица в кинематографе. Я считала мужественность неотъемлемостью мужских лиц.

К тому же он терпеливо проделывал путь из своей первой бесланской школы к моей школе номер два, чтобы увидеть меня, а я имела особое удовольствие в том, чтобы прятаться от него.

Просвещенную Европу мы ценили больше, у американцев, кроме “Серенады солнечной долины” с оркестром Глена Миллера, и “Белоснежки и семи гномов” Диснея, которую крутили периодически, на тот момент трудно что-либо вспомнить. Потом все наши мальчики в городе заговорили фразами из «Великолепной семерки» – «Сатэро, друг мой!».

Но вскоре мы были уже захвачены в плен итальянцами – в «Затмении» Витторио де Сика была любимая ламинкина Моника Витти, а самые-самые интеллектуалки из нас шагнули выше – к «Земляничной поляне» Ингрида Бергмана.

Приходило время, и старшие рассказывали младшим о любви из фильма «Мост Ватерлоо», в наш черед вступление сделала красавица Розита Токкати, соседка Ламинки, у которой та выросла на глазах. Роза вдохновенно прочла нам очередную лекцию об этике любви, потом мы пошли смотреть его.

Это была одна из реликвий городского кинопроката. Лучшие зарубежные фильмы советского проката никогда не покидали нашего города, и где-нибудь в самом захудалом кинотеатре обязательно выскакивало нечто такое, куда ломились все утонченные.

Однажды мы вышли после какого-то просмотра, Ламинка запела, а я почему-то на всю жизнь запомнила эту никакую ее песенку из пустой американской мелодрамы:

Кармел-Кармело,

О ты, мое солнце,

Если б не было солнца,

Ты светила б мне!

А после «Укрощения строптивой» с Марлоном Брандо и Элизабет Тейлор она стала говорить шекспировским текстом в переводе из американского кинематографа на русский язык, например: «Если ты скажешь, что светит солнце, я отвечу, что, да, светит солнце, даже если идет дождь…».

Я смеялась и совсем не думала об этой опасности для моей Ламинки в будущем.

2.

…Ламинку заперли в армянской гинекеи на Курской слободке, где жили в большинстве армянские семьи.

У Иры мама была великой кулинаркой, она учила даже меня делать еду из всего и из ничего – сказывалась ее прежняя бивуачная жизнь офицерской жены. Но здесь Ламинке ничего не позволяли делать.

Она была теперь сокровищем этой семьи, как зерна, выведенные для скрещивания и улучшения качества. Молодоженам отвели отдельную комнату, в которой Ира как прекрасная одалиска должна была служить радостям мужа и быть вдалеке от всех. Возможно, пока не забеременеет, потом она будет неотлучно при ребенке. Ее одели в золотые украшения с бриллиантами, у нее появились наряды, выбранные, конечно, мужем, знавшим толк в одежде.

Одна из моих тетушек, модная портниха в городе, которую мой папа, смеясь, называл «ханумой» за ее вечные рассуждения о том, как лучше пристроить замуж ту или иную племянницу, всегда поучала меня, говоря, что лучшие мужья – евреи, на втором месте у нее были армяне.

За мной бегали и еврейские мальчики, и любил красивый армянин с мужественным лицом и не по-армянски жестким характером. Но я была рассчитана только на эфемерность будущего, которое всегда отодвигалось, лишь бы не требовать сиюминутного окончательного решения. Когда-нибудь потом все казалось красивее, серьезнее, благоустроеннее, чем сейчас.

К тому же речь идет не обо мне, а о Ламинке, отныне принадлежавшей мужчине, вышедшей за пределы нашей неразлучной дружбы.

Он и был первым решительным поклонником в ее жизни. Честно говоря, Ламинка имела такой дикий страх не выйти замуж, что он передался и мне, и я ужасно боялась, что никто не женится на этой скромной девушке. Она не была просто смазливой девчонкой, способной, как мимолетная бабочка, легко очаровывать простые мужские души. Ее или должен был полюбить серьезный мужчина, или присмотреть тот, кто отлично разбирался в породистости женщины.

Так оно и случилось, внезапно и неожиданно. Он покорил ее опытностью мужчины, умеющего все оценивать и с большой взыскательностью. Ламинка чувствовала себя так, будто, наконец, получила высокую оценку от мужской половины человечества.

На какое-то время он куда-то запропастился, у нее была истерика, и мы воспользовались этим, чтобы отговорить ее. Ламинка чувствовала, что все теряет смысл, но под влиянием нашей искренней любви к ней нашла в себе силы отказаться от этого замужества и подождать другую судьбу.

Но он появился, и все с легкостью отмел. Мы не успели опомниться, как армяне вобрали ее в себя, как облако. И вот она уже во дворе, где шумит ее свадьба, наученная ими, плывет в армянском танце – великолепная живая статуя, ее пластика, изгибы ее фигуры сводят их с ума.

Потом в комнате женщины профессионально объясняют, как она должна вести себя в интимной обстановке с мужем в первый раз, вручают какие-то тряпочки. А так как я ее сопровождение, то мне не по себе, даже с некоторой брезгливостью к столь узаконенной науке первой брачной ночи, и я незаметно исчезаю со свадьбы.

Долгое время не вижу Ламинку, а потом, когда навещаю ее в этой гинекее, чего-то уже не узнаю в ней.

Дяди Анадрика уже не было, а Ольга Викторовна внутренним чутьем не приняла эту ситуацию, этот парень ей не нравился, но повлиять ни на что она не могла. После свадьбы она спешно собралась навестить сестру в Воронеже.

В их квартире в это время проживала первокурсница, которую родственники прислали из Ставрополя в наш университет на филфак. Во время всей свадебной суеты мы проводили с ней много времени, я оставалась ночевать в этой квартире, потому что мама Ламинки попросила меня присмотреть за девочкой.

Владикавказские особняки по фасаду сохраняли прежнюю прекрасную архитектуру, но в глубину двора такой особняк вытягивался поздней, безобразно длинной пристройкой, как вытянутый череп долихоцефала, или квадратом, который замыкался воротами, как крепость.

Все дома изнутри были изрезаны на однотипные коммуналки, которые состояли из прихожей, она же кухня, проходной комнаты без окон, и – в самой глубине квартиры всегда находилась огромная зала, она же основная жилая комната, с большими окнами и высоченными потолками.

В особняках «бывших» – царских генералов, банкиров, богатых купцов – по-прежнему сохранялась знаменитая владикавказская многонациональность: осетины и русские, грузины и греки, евреи и немцы, поляки и азербайджанцы, турки, армяне и персы, были еще итальянские и французские осколки прошлых колоний, давно смешавшиеся в браке со всеми остальными.

И все они жили в этих ульях и маленьких двориках, с плетущимся виноградом по стенам и балконам, большими и дружными интернациональными семьями – там перемешивались судьбы и кухни. Весь двор брал из всего многообразия самое лучшее: осетинские пироги, армянские голубцы в виноградных листьях, сладкие «пальчики» с толченым орехом внутри – греческий изыск, грузинское сациви и молодое вино от родственников из-за Хребта – и чего только не было, если в таком дворе бушевала свадьба!

Свадьбы были постоянно, дети всех этих народов влюблялись в своих или соседних дворах. В тех дворах было много веселых детей и стариков. Смертей было во много раз меньше, чем в нынешние годы.

В ириной квартире кухня тоже размещалась в прихожей, спальня была проходной. Незаметно для всех новая супружеская пара стала все чаще бывать в центре города и оставаться на ночь.

Самое нелепое было то, что ночевать им приходилось в проходной комнате на огромной немецкой кровати, которая занимала всю комнату, оставляя нам проход к ванной и туалету мимо их ложа любви. От стеснения мы оставались отрезанными от всех удобств.

Мы лежали с этой девчонкой почти рядышком и не знали, куда деться от вынужденного присутствия. Ламинка не могла не представлять трагикомизма нашей ситуации, потому что она совсем недавно была одной из нас и как бы случайно попала в свое из ряда вон выходящее положение. И, вероятно, представив наше смущение, она не выдержала и громко рассмеялась.

Ламинкин смех провел невидимую черту, потому что был оскорбителен для ее сексуального партнера.

Этому человеку была недоступна психология девчонки, потому что, несмотря на его изысканный вкус к классической музыке, джазу и к хорошим «шмоткам», в нем сидел дух волосатого с кривыми ногами архаичного мужа-деспота.

Этот брак воспринимался мной следующим образом: Ламинка теперь принадлежала этому, днем торгашу, а ночью кровожадному животному, которого вовсе не занимала ее особенная душа. Ведь она могла показаться даже занудливой, если не понимать и не прощать ей.

Да, душа Ламинки совсем не занимала его, в это я уверовала раз и навсегда. Еще перед свадьбой он вроде бы в шутку проронил, что женитьбой на Ире хочет улучшить свою породу. Его откровенный цинизм потряс меня.

Обладая ее роскошным телом, он, естественно, намеревался воспитать в ней совершенную любовницу.

И в тот поздний вечер я прошептала маленькой студентке, что нам пора отсюда убегать.

Назавтра утром это решение уже висело в воздухе, муж Ламинки брился в ванной, а мы жались по углам, ожидая очереди, и не находя прежней непосредственности в общении.

Ира пока ничего не осознавала, ей близко было и наше привычное окружение, и завораживала новизна в любви. Ламинка выросла, она должна ублажать своего восточного купца – торговца женским бельем, который получился из студента горного института, всегда исполнявшего на своих вечерах какую-нибудь партию для тенора из итальянской классики.

Если определять его суть более поздним понятием, то этот тенор под давлением своего торгашеского духа больше тяготел к несуществующему тогда шоу-бизнесу, чем к самому искусству, требующему полной самоотдачи и бессребренничества.

Осознание, что рядом с этим человеком моя Ламинка будет со временем трансформирована как личность, было пугающим. Для самоутверждения ему нужно было что-то добротное, дорогостоящее, даже роскошное. Богато одетая и обеспеченная Ламинка становилась таковой. Но что будет с нею самой?

Я думала над тем, что Ира, которая по природе своей не была сильной, самодостаточной личностью, инстинктивно тяготела к ним. До ее замужества рядом в таком качестве была я, эдакий маленький Пигмалиончик на тонких ножках в мини юбке. Тем не менее, власть моя была беспредельна, я расцвечивала ее жизнь гораздо более яркими красками, чем они были в ее суровой повседневности: больной отец, отсутствие родственников. Они не были коренными жителями, как семья военнослужащего после Прибалтики осели на Северном Кавказе случайно.

Ламинка не имела такого круговорота в природе, как я, вокруг меня было много людей, а у нее я была одна. Помня интервенцию Люськи, я учла, что Ламинке с ее домашним положением нужна смена обстоятельств. Я выводила ее в свет студенческих вечеров других вузов, куда приглашали мальчики меня. И в какую-нибудь новогоднюю компанию, если не уезжала к родителям, я принимала приглашение ради нее.

Она была самой чистой моей подругой, не способной ни на предательство, ни на корысть или зависть и ни на какую ложь. Тихонько напевала, разгуливая со мной по своей улице, когда еще было все впереди, и встречные парни говорили нам в лицо, что мы хорошенькие, а, обернувшись вослед, добавляли, что и ножки у нас что надо. Мы принимали это как должное, и в голову не приходило извлекать из этого какую-то выгоду.

Эта скромность тоже была нормальным явлением и совсем не умаляла нашего праздника жизни, потому что и мы хорошо созданы природой, и мир вокруг был бесконечно прекрасен.

Теперь на смену мне пришел тот, кто, по естественным причинам, был сильнее меня, потому что был мужчиной, а я такой же девчонкой, как она сама, хотя и представить не могла, чтобы зависеть от сходных обстоятельств. Я тосковала, что этот мужчина совсем не захочет понимать ее душу, что ему нужно только тело этой девушки.

Когда мы приготовились выйти из дома, он был уже выбрит, брызгал себя одеколоном. И сказал в разворот ко мне:

– Тебе сейчас нужен твой фотоаппарат? Оставь его мне ненадолго. Попользуюсь и верну.

Я охотно кивнула.

3.

Его поступок был ужасен. Папа снова сдержался, как и тогда, в раннем детстве, когда у меня девчонки во дворе выманили розовое алмазное яйцо в серебряной оправе на ножках – старинное, его мне подарила моя няня Евдокия Яковлевна, старая дева, она обожала меня.

Но теперь уже не по моей детской наивности, а по просьбе мужа моей лучшей подруги произошло нечто такое, с чем попросту смириться я не могла.

Этот фотоаппарат папе подарил на фронте друг, которому он спас жизнь. Этот друг уже после войны пропал, папа продолжал его искать всю жизнь. Трофейный фотоаппарат тянулся через все госпитали и ранения за папой, его бережно укладывали в тумбочки, извлекали и вручали, догадываясь, что везет он его маленькому сыну, за будущую счастливую жизнь которого он имел теперь израненное тело, осколок в сердце, и отдал до половины левую ногу.

Тогда все понимали прекрасно и правильно – в тех условиях, где ему без наркоза во фронтовой палатке под разрывом снарядов отпиливали раненную на берегу Днепра ногу, где все держалось на страданиях и зависело от человечности фронтовых друзей, полевых хирургов, медсестер-сестричек – такая вещь, пронесенная через страдания, омытая кровью, была бесценным символом будущего.

Когда, наконец, медсестра привезла раненного папу домой, на плече у нее висел этот фотоаппарат, она сняла его, переночевала и отправилась в госпиталь за следующим «Миленький, потерпи, скоро дом!».

Меня тогда еще не было на свете, но я всегда чувствовала ауру этой вещи, свидетельницы страданий и предвестницы лучшей жизни.

Такой широкопленочный фотоаппарат послужил прототипом отличных советских фотоаппаратов «Москва», они вошли в число тех товаров, качество которых позднее чтилось не только в соцстранах, но и в западной Европе, откуда он был родом.

Вот это качество и обсуждали телеоператоры на кинокомплексе, куда я приходила, когда монтировалась на пленке моя очередная телепередача.

Они рассматривали его, оценивая его возможности очень высоко, в их работе он был незаменим, как конь, который всегда вывезет со стоп кадром, если в горах забарахлила старая изношенная кинокамера.

Увидев свой фотоаппарат, я протянула руку, но узнала, что это уже чужая вещь, недавно купленная. У кого, не сказали, но я все поняла.

Мужчина, не гнушавшийся торговать в студенческих общежитиях женским бельем, продал нашу семейную реликвию. Я почти плача позвонила Ире, и моя благороднейшая Ламинка, недослушав меня, впервые в жизни визгливо закричала:

– Не смей называть моего мужа вором!

И на этой визгливой ноте оборвалась наша дружба.

4.

Я уехала в Москву и осталась там. Однажды меня нашло письмо от мамы Ламинки, она просила встретить ее во время пересадки на поезд до Воронежа, куда опять направлялась к сестре. Отчего-то ей захотелось увидеть меня. О сколько я, в отсутствие родителей, испробовала вкусностей из ее умелых и добрых рук! Возможно, в ее нынешней жизни ей чего-то недоставало, если она позвала меня.

Я ни о чем ее не расспрашивала, но выводы мои были неутешительны – ей было плохо рядом с дочерью, находившейся под абсолютным влиянием своего мужа.

Мы расстались у вагона, больше я никогда ее не увидела, потому что не могла приходить в тот дом, где, возможно, сама эта женщина должна была ужиматься, и только через много лет узнала, что она давно умерла. Письмо ее хранилось среди других, в нем была тоска и недосказанность.

Во время приездов я никогда не встречала и Ламинку, никогда никого не расспрашивала о ней. Но город таков, что из обрывков фраз, даже в трамвае, можно невольно услышать разговор о знакомых людях, а со временем сложить нечто целое.

Итак, Ламинка была всегда одета изысканно и богато. Во время дружеских застолий с нашими друзьями, теперь уже семейными парами, она бешено ревновала мужа к каждой официантке, устраивала ему скандалы и такие, что все опускали глаза. В библиотеке, где работала, она не слыла обаятельным человеком.

Я подумала, несчастная женщина, до чего он довел ее, и сама удивилась, как равнодушно я это подумала.

5.

В середине 90-х я вернулась домой. Хотя это понятие очень условное, потому что я никогда за прошедшие годы не отрывалась от родины, во все праздники и отпуска я радостно летела к моим ма и па!

Просто в этот раз мне не нужно было заранее приобретать обратный билет. Вся недораспавшаяся держава ринулась от трудностей в Москву, ища спасения в ней, а я, как всегда сама по себе, бросив свое жилье, убежала из Москвы на свою маленькую родину, где было вроде бы не так страшно видеть разрушение всего и вся.

Слишком много вокруг моей электрички на Ярославском вокзале было лиц с печатью пропойцы, в каждом метро я содрогалась, встречая изрубленные до половины тела солдат, вернувшихся с непонятных войн. Эти несчастные русские парни просили милостыню, зарабатывая своим рабством каким-то подонкам миллионы. Самое страшное было посмотреть им в глаза и показать свои слезы.

Ни «Прощание славянки», ни полонез Огиньского в переходах не могли заглушить беснующийся русский мат, вырвавшийся на волю, как околоточный пьяница.

Вся душа содрогалась от невиданных в моей прежней жизни страданий одних, равнодушия других, грубости и ненависти в глазах у людей друг к другу. И направленная агрессия против «кавказцев», в тылу которой кому-то было спокойно жить и делать свою политику – видеть все это было невыносимо.

Но теперь после кипящей столицы я должна была заново привыкать к неспешному движению жизни в столице провинциальной.

Само собой пришла неизбежность встреч и визитов людям из моего далекого прошлого, из которого я однажды унеслась и, как оказалось, надолго.

Но и здесь я встретила настоящее в трансформированном виде. Несмотря на хлынувший поток единокровцев – беженцев со всех краев и республик бывшего Союза, в страхе их отделения от России, в глубине города все еще содержалось то самое провинциальное болотце с доморощенными снобами, чрезмерным ханжеством, с испорченным телефоном, передающим из двух версий чаще худшую, искривленную.

Однако теперь это перелилось в гибельное болото всей страны, утопившее не только прежнюю людскую искренность и доброжелательность, оно топило саму жизнь, обрекая людей на простое выживание, иногда любой ценой.

Мое поколение уже стало подсчитывать дивиденды от жизни, и теперь те же стервы, раздавшиеся в бедрах, с закоренелым упорством впихивали на свои нагретые места подросших дочерей.

Было мало открытых глаз и сердец, более того, стоило встретить такую знакомую из прошлого, и доверчиво ответить на вопросы, почти извинившись за свою внешность “не в форме”, и можно было получить прямо в лицо плеснувшее хамство. После московской интеллигентности до перестроечных десятилетий это было ядерное оружие.

Случалось встретить личность с комплексом так и не реализовавшей себя исключительности, человека с предпосылками таланта, которому Бог забыл его вручить, и обнаруживалось, что по прошествии десятилетий поисков себя, конечно, не в себе, а среди других людей, они были страшны своей перебродившей обозленностью на всех и вся.

Кто-то действительно очень устал, кто-то стал нерадостным от вечной несвободы и неудач. Я была, как солдат, который возвратился домой, чтобы жить завоеванным миром, а мир так и не наступил.

Но под моей внешне простой одеждой были укрыты регалии, дорогого стоившие.

И в результате нескольких неприятных или безрадостных встреч во мне пробудился тот чистый образец из моей юности, который сам ничего не получает от своего существования, а дарит его другим. И лишь кажется, что такие люди неталантливы.

То было мое «время Ламинки», когда мы были наднациональны, надмирны, питая свой мозг самой лучшей продукцией, вырабатываемой во все времена во всем мире, когда красота была разлита на земле и небе – вокруг нас и в нас самих.

Я помнила, что у нас с Ламинкой не было тогда и зачатков ханжества, снобизма, ничего из тех уродств, которые поражают милый провинциальный дом, как плесень.

Пора было приникнуть к этому источнику, чтобы передохнуть и сопоставить прошлое с настоящим, найти какие-то знаки и черты для нынешней жизни. И примириться с той несправедливостью, разделившей нас по жизни.

И однажды утром я проснулась с откровенной тоской по юности и по моей Ламинке.

6.

Я сидела в роскошном трехэтажном доме, выстроенном еще одной нашей подругой. Мы говорили о Ламинке, когда подруга произнесла:

– Она всегда была странная. Теперь она больная…

– Но где она сейчас?

– Я знаю, что она снимала квартиру в Москве и ждала вызова в Штаты. Ее дочь шикарно устроена, – добавила она то ли от собственной досады, то ли для того, чтобы уколоть меня, потому что в Штаты я не ездила, и дела мои были не блестящи.

Я не работала ни в Москве, ни на Кавказе, не издавалась, не продавалась, не грабила, у меня не было дочери в США, да еще такой взрослой, чтобы была там замужем.

Я была продолжением самой себя – неизменной, но потерянной во времени, непоколебимой, но ностальгирующей по нашей длинноволосой юности в родном городе, в который вернулась, потому что мои родители уже нуждались в моем присутствии, и это был на тот момент самый верный призыв жизни. И рядом с любимыми людьми я опять была открытой для всего – и для будущего, в котором намеревалась начать издавать книги новелл, и для прошлого, откуда фонтаном били эти новеллы.

7.

Кто же мог знать, что конец мужа Ламинки будет столь ужасен? Это была характерная кончина нового времени, когда жизнь российская уже не стоила ни гроша. Эта смерть была, несомненным возмездием за бесчестие его поступков, даже среди его тогдашних подельников по бизнесу, не исключено, что это мог быть передел в шоу-бизнесе и даже аккуратный рэкет, если учитывать наклонности его натуры.

В этом ракурсе положение Ламинки вырисовывалось тоже как нельзя хуже. Она провела жизнь с человеком, для которого мир ценностей был совершенно иным, чем для нас. Его время пришло, когда наш мир встал с ног на голову. Он с жадностью бросился навстречу этому времени, найдя в нем свои черты.

Но вот парадокс – именно изменившееся наше время поглотило, а затем выплюнуло его тело на дно московского канала.

8.

Я вошла в старый владикавказский дворик. Красавицы Розиты Токкати уже давно не было в живых, она умерла в расцвете лет. Как и дяди Андрика, и ириной мамы.

Все парадные выходы были отделаны богато. Только ниша, где жила Ламинка, оставалась без освещения пустым и темным проемом. Дверь была железная, выкрашенная в черный цвет, глухая, как стена. Мне стало не по себе – прошлое было словно брошено вовнутрь и наглухо заколочено.

Я позвонила в квартиру напротив.

– Ира? – спросил, на мгновение задумавшись, мужчина. – Ирочки здесь нет.

И неожиданно добавил:

– Да, жаль Ирочку, – но при этом, явно, не намереваясь ничего мне объяснить.

– Извините и спасибо, – ответила я и пошла назад через двор.

Калитка в воротах арочного проема не имела замка, а представить замок с набором на этой рухляди было еще нелепей. Я вышла и, завернув за угол, пошла мимо фасада.

Если бы ее муж не нарушил где-то чего-то, его бы не убили. В страшном сне нашей юности нам не мог привидеться такой конец человека, которого мы хорошо знали. Тогда мы презирали тех, кто не вписывался в круг нравственных законов жизни, просто презирали. Теперь за то, что не вписался в повороты крутой жизни, убивали. Если бы его не убили, Ира была бы здесь наверняка.

Если бы я не ушла от дружбы с Ламинкой, я бы видела, как тускнеют ее волосы, а характер все больше портится от страданий, которые приносил ей этот человек.

Как подтверждали в городе, она была измученной от вечной ревности своего мужа к женщинам, с которыми он изменял ей, рано постаревшей, с растолстевшей фигурой, плохой кожей лица, ломкими волосами, потерявшими цвет, с характером, ставшим отвратительно нудным и вечно брюзжащим.

Мне хотелось плакать от жалости и не только к Ламинке, но и к себе, потому что в отношении подруги юности все мои, пусть не идеалы, но надежды на жизнь, в некоторой степени заново, разлетались.

Самой деятельной среди нас была Судьба, которая распределила роли каждому из нас: Ирин муж, как мне сказали, был найден мертвым в канале где-то в центре России. Я вернулась в родной город, из которого Ламинка, потрясенная бедами, куда-то бежала.

Обойдя дом, я приближалась по фасаду к окнам ее квартиры. И вдруг! Из кирпичной стены старинной владикавказской кладки, имевшей высокий цоколь, высокие окна, вырвался и обрушился, ослепив мои глаза, поток света!

Придя в себя, я обнаружила, что именно там, где были узкие окна ириной квартиры, на меня смотрел огромный, широкий проем окна. Рядом была открытая стеклянная дверь примерно на высоте квартиры. Ступени вели в огромную залу, сиявшую огнем множества светильников, которые ослепляли.

Не отрываясь, я всматривалась в зал. В самом центре, куда был обращен свет светильников и люстр, на высоком подиуме стояла… Ламинка, во всем блеске юности!

Прекрасные волосы играли цветом – от яркого золота ее ранней юности до отлива старинной бронзы юности более поздней. Ее идеально выточенные ноги с тонкими лодыжками и узкими коленками, тонкая талия, переходящая в мягкую округлость бедер, делали ее прекрасной девушкой Боттичелли.

Одетая в вечернее серое переливчатое платье, длинные перчатки и изящные замшевые туфли, она являла окружающему миру величественную, всепобеждающую женственность!

Потрясенная, я смотрела, не отрывая взгляда. А манекен, поразительно повторявший Ламинку, ее пластику, изгибы ее фигуры, стоял посреди ее квартиры и улыбался мне:

…Кармел, Кармело,

О ты – мое солнце,

Если б не было солнца,

Ты светила б мне!

Конечно, покидая город, она продала квартиру, и кто-то здесь, на одной из центральных улиц со старинными домами, открыл роскошный, в духе нового времени, салон дорогой и модной одежды.

Я стояла, глядя в глубину нашей прошлой жизни, и плакала от невозможности вернуть назад хоть самую ее малость.

А незнакомая мне Ламинка в это время летела через океан в Америку к своей дочери. Навсегда!

Вместо эпилога

История Ламинки на этом не закончилась. Через некоторое время стало известно нечто иное. То ли родственники, завороженные благополучным завершением ее судьбы в Майами, штате Флорида, стали видеть все иначе, или вправду над всем возвысилось другое решение этих судеб.

Муж ее дочери, однокурсник, владикавказский еврей, и его мать, сверх деятельная особа, сумели хорошо устроиться в Майями, живут все вместе в двухэтажном особняке, уже ставшем их собственностью.

Туда и прибилась измученная Ламинка после десяти лет московского долготерпения в ожидании визы в Штаты.

Оказалось, что ее муж не умер на дне канала, а жив. Возможно, от подельников его спасло то, что он смог укрыться в огромной столице.

Меня никогда не занимала судьба этого человека. Он попал на дно канала еще в ту пору, когда вмешался наш хороший друг по прозвищу Писо – «белый пушистый котенок», с грузинского. Это прозвище с детства соответствовало его доброму сердцу, многим на протяжении жизни он подставлял свое плечо друга.

Узнав от моего брата о моей истории с фотоаппаратом, он вскипел и через своих друзей детства авторитетно, как бывший честный хулиган и популярный в мальчишеском кругу футболист, затребовал торговца к себе. Они были представителями разных, как сейчас говорят, тусовок: один из одного хулиганского района, другой с армянской слободки.

Но Писо отпустил его, объяснив нам потом, что ему стало невыносимо противно бить этого человека, видя, как тот был готов к любому унижению. И нам пришлось извинить нашего друга, потому что мы с братом испытывали такую же брезгливость.

На этом тогда вся история и закончилась.

Версия, оживившая его, сейчас имела значение только для окончания истории Ламинки.

Когда московская теща армянина заговорила о том, что хватит ему помогать бывшей жене, поскольку у дочери в Америке все устроилось, и скоро она сама доберется до цветущей Флориды, этот человек, оплачивавший жилье Ламинки в ожидании визы и уроки английского языка, ответил ей: «Не трогайте этот вопрос. Это свято. Ира – мадонна!»

Ламинка, домашняя затворница во Флориде, каждое утро молится о здравии своего бывшего мужа, потому что на протяжении всей своей жизни она ни одного мужчину, кроме него, не любила.

Говорят, его нынешняя жена внешностью поразительно похожа на Ламинку…

2007 г.

Баллада о Лермонте-стихотворце

Из цикла «Время и Вечность»

На запад, на запад помчался бы я,

Где цветут моих предков поля,

Где в замке пустом, на туманных горах,

Их забвенный покоится прах.

М.Ю.Лермонтов

I.

Юный корнет стоял на берегу подмосковной реки Клязьмы, смотрел, как на склоне неба догорала багряная заря, и думал о том, что в его жизни что-то остается для него непонятным, и, быть может, останется таким навсегда.

Однако очень часто он ощущал себя не в той местности, где находился в данный момент, о чем даже написал: «я здесь был рожден, но нездешний душой».

Тем временем на смену вечерней заре выплыл яркий месяц, и теперь корнет наблюдал его купание в серебряных водах.

Наконец он услышал стук копыт коня и долго ждал, но никто не появился. И так всякий раз – слышится стук копыт, он ждет, но никто не появляется.

Вместо этого промелькнуло и исчезло странное видение. Уже не в первый раз с ним происходило такое, и он отчего-то знал, что видение это из его прошлого, которое находилось за рамками его нынешней жизни.

Вот и в этот раз оно пронеслось, оставив в сердце странное волнение, и он прошептал:

Я видел юношу: он был верхом

На серой борзой лошади – и мчался

Вдоль берега крутого Клязьмы. Вечер

Погас уж на багряном небосклоне.

Образ его видения показался ему столь же глубоко несчастным, сколь глубоко несчастным был он сам от чувства неразделенной любви к девушке, портрет которой писал по памяти, изображая то светской дамой в низком декольте, то испанкой в глубоком темном капюшоне.

Но было и нечто иное: странным образом ему показалось, что он и есть тот юноша. Пораженный, он пытался разглядеть его, но не мог.

Обладай юный корнет волшебным даром ясновидения, он увидел бы, как ровно семь веков назад тот юноша подходит к подножью Эрсилдунских холмов и там исчезает…

II.

Жил он в деревне Эрсилдун, в Шотландии. В лесах, окружавших деревню со всех сторон, играл он на свирели на потеху себе, птицам и дикому зверью.

Он пел, и слова его слагались сами собой. Это была удивительная игра – складывая слова, он чередовал рифму и получал звонкий и мелодичный стих, поражающий, как алмаз, чистотой граней. Это не имело ничего общего с занятием человека, приносившим деньги на еду и одежду, но именно это давало ощущение подлинного счастья.

Если бы его окружал кровавый воюющий мир, он мог быть вооруженным до зубов воином или бандитом, в зависимости от того, какую идею вложил ему в душу и кто – Бог или дьявол.

Но когда человека окружает такая красота, он бывает прекрасен. Томас обладал совершенной мужской красотой: высок и строен, огромные черные глаза излучали свет, идущий из глубины души.

Он очень дорожил своим чаще всего безлюдным окружением – только звезды, небо, деревья, травы, птицы да сверчки.

Такая первозданная гармония природы и человека, конечно же, предполагала появление рядом с мужчиной женщины. По скрытому в Томасе желанию, она должна была иметь бледное лицо, а совсем не смуглое, как у бродячей цыганки, не веснушчатое, как у крестьянки, день-деньской в поле под знойным солнцем.

Она должна была иметь лицо, слепленное из алебастра или вырезанное из слоновой кости – с точеными чертами и нежными красками, самое прелестное на свете лицо.

Поэтому, когда оно предстало перед ним, и Томас увидел, как соответствовало оно его идеалу, он был несказанно удивлен.

Вряд ли она была королевой Шотландской, потому что тогда она была бы женой короля. Но жена шотландского короля без свиты – простая пастушка.

В старой Шотландии, еще не завоеванной англами, германцами, датчанами и римлянами, тьмой шедшими на зеленый остров в пелене морских туманов, люди запросто общались с друидами, гномами и эльфами, которые были законными жителями лесов.

Возможно, что поначалу образ столь прекрасной женщины был лишь предположением самого Томаса, основанным на его мечтаниях о неземном совершенстве. Но она была так же материальна, как свирель в его руках, и пока Томас приходил в себя, она предложила ему сесть за ее спиной на серого коня и поскорее покинуть Эрсилдун.

Причем, покинуть родные места на долгих семь лет! И все это за один поцелуй, что было принято им без всяких колебаний как законное желание, ибо таково было в Шотландии семь веков назад поклонение прекрасным женщинам.

Томас во что бы то ни стало, захотел поцеловать ее, даже если это королева, хотя зачастую это сомнительная истина: иногда простая женщина может быть настоящей королевой, но далеко не всякая королева может быть настоящей женщиной.

Однако именно здесь вопрос заключался в том, что она не могла быть доступной для простого парня из Эрсилдуна. Чтобы получить власть над этой женщиной, даже в таком малом, как поцелуй, мужчина просто обязан был пройти большие испытания.

И вторая вечная истина, связанная с желаниями мужчины – всегда, во все века и времена поцелуй доступной женщины не более трепетное, чем простое прикосновение губ к чашке, из которой в старой и доброй Шотландии каждое утро пили ячменный или желудёвый кофе.

Чем труднее добывается поцелуй гордой женщины, тем больше он запоминается, порой он бывает единственным в жизни поцелуем, который несет в своем сердце мужчина. Иногда ради него он способен умереть или совершить самые трудные поступки!

Именно такое желание – поцеловать прекрасную Даму, а потом пусть даже и умереть, заставило Томаса сесть за ее спиной.

Сидела она не как воинственные простолюдинки, а грациозно спустив ноги по одну сторону седла. Он запрыгнул на горячий круп коня, а чтобы ноги не болтались без стремян, крепко сжал ими бока животного.

Серый конь понес их через лес.

Сидя позади узкой женской спины, Томас не замечал, как хлестали по лицу ветви деревьев. Мысленно он возвращался к поцелую, за который отдал цену, если честно признаться, непомерно высокую. Постепенно им овладевало отчаяние, холодившее сердце.

При всей своей неопытности юноша стал рассуждать, что мужчине порой приходится расплачиваться за свое желание, вопрос лишь в том, не приносит ли оно горькое разочарование, которое может сломать его душу.

Дорога тем временем спускалась все ниже и ниже в узкое ущелье, и казалось, может привести в глубокие недра земли, где будет тесно, душно и совсем темно.

Эти мысли рождал полумрак, царивший в ущелье, воздух был холодный и тяжелый, а где-то совсем рядом оглушительно гремел и извергался бурный поток водопада…

III.

Женщина, кем бы она ни была – королевой или прекрасной самозванкой – меж тем молча продолжала свой путь. И длилось это бесконечно долго, пока серый конь неожиданно не вырвался в пространство, залитое ослепительным светом.

Здесь всадница затрубила громко в рог, возвещая о своем прибытии, и на ее зов вышло множество народа, особенно выделялся своей благородной внешностью король, как предположил Томас.

Томас не ошибся, его Прекрасную Даму встречал царственный супруг со всем своим окружением, среди которого было много музыкантов и менестрелей, готовых с первой же музыкальной ноты начать слагать стихи и песни.

Из-за предосторожности Томас смешался с толпой простолюдинов, боясь попасть под взгляд супруга, думая, что тот мог оказаться буйным ревнивцем.

Но все оказалось выше обычной семейной обыденности, король глубоко чтил королеву, и Томас, увлекаемый своей неразделенной страстью, остался свободным невольником в этом королевстве, к которому навсегда привязал его несбывшийся Поцелуй Королевы.

Королева, одним утром посадившая на серого коня за своей спиной юношу, никогда за семь условленных лет не покинула его, а наоборот, посвящала ему почти все свое время. Она вновь и вновь поощряла в нем личность, открытую высоким чувствам и наделенную высочайшим даром поэта. Весь срок она пестовала талант своего ученика, желая направить его в нужное русло, не жалея ни своих, ни его сил.

Из всего, чему учила она Томаса, он понял, что божественный дар поэзии сопровождается непременным даром мудрости и прорицания. Это высший язык мира, который создан для общения с Богом.

Но недостаточно быть наделенным таким даром, нужно еще иметь сердце, достойное этой щедрости и умеющее страдать. Ибо умение страдать, не озлобляясь, а, облагораживая свои чувства высокими понятиями, дается лишь людям избранным.

Однако щедрая Королева не рассчитала своих сил и преподала Томасу так много чувств и способности их выражать, что впоследствии, наблюдая за объектом своих трудов, она осознала, что превзошла саму себя.

Вне всяких сомнений, Королева, увлекшись своим занятием, просчиталась и дала Томасу то, на что требовалась не одна жизнь, отмеренная для простого смертного. Вследствие этого Томас должен был жить несколько жизней, чтобы вычерпать свою душу до конца.

Томас жил и всякий раз торопился писать, выплескивая все скопившееся в душе – печаль одиночества и чувство любви к своему идеалу, к женщине, скорее всего к той, которая однажды навсегда увезла его сердце из Эрсилдуна.

А поэтический дар Томаса все не иссякал и, казалось, никогда не иссякнет.

Только поначалу был он столь прост, что известен лишь жителям лесов и полей. Однако со временем вся Шотландия уже говорила о нем и поклонялась ему как мудрому Поэту, наделенному божьим даром провидения.

Прозывался он теперь Лермонт-стихотворец. Умирая, он снова рождался и снова создавал поэзию, чтобы успеть сказать все, что хотел сказать.

Но всякий раз не успевал…

IV.

Юный корнет, стоявший тем вечером на реке Клязьме, снова печалился оттого, что чувствовал у себя глубоко внутри, чему не было ни объяснения, ни подтверждения в окружавшей его жизни.

Он и сам не понимал двойственности своей натуры. То был он легок и победителен во всем, остроумен и везуч в любви, то мог впасть в тоску, был мрачен и неистов в своих несбывшихся надеждах, потому был дерзок и насмешлив с другими людьми. Он страдал сам и приносил страдания всем тем, кого любил и кто любил его, хотя таких людей было не очень много. И это тоже заставляло его страдать.

Матери он лишился, когда был совсем еще мал. Но его бабушка в своей любви к нему была столь самоотверженна, что мальчик испытывал боль и тревогу за ее любящую душу. Эта душа была единственной в подлунном мире, которая была предана ему без остатка.

И еще одна двойственность жила в нем. Он очень любил свою страну, ее сказки, былины, древнюю историю. Все дворянские дети его возраста должны были свободно владеть множеством языков: европейские языки: французский, немецкий, английский – они знали от родителей и гувернеров, а древние языки: старославянский, греческий и латынь – учили в лицее.

Он вслушивался в древний язык славян, который певуче отзывался в церковных молитвах, он любил Русь и чувствовал себя глубоко русским.

Но из непостижимой глубины какая-то другая земля стучалась к нему в сердце, он слышал зов иной страны. И искал ее через своих предков, зная, что русский люд легко смешивается со всем миром, и человек, имеющий внутри персидские или испанские корни, чувствует, как что-то спасает его от березовой ностальгии и, наоборот, звук сааза или кастаньет неизбывно волнует его кровь.

Так он искал самого себя в себе и в мире, чаще всего загруженный таинственной печалью, задумываясь то о восточных, то об испанских своих корнях.

Не верьте, что только сиротство заставляло мальчика грустить, ибо любви своей матери он не узнал, но бабушка, его любимая бабушка была всегда рядом и заполняла его своей лаской.

Однако, если не было знакомой печали, он мог неожиданно для себя дерзко затронуть кого-то, а мог впасть в такую тоску одиночества, что впору было принять его за странного человека. Такова была его натура, данная ему свыше.

Наконец, он нащупал нечто искомое в туманной островной стране, о чем с неизбежной грустью и тоской написал:

Я здесь был рожден, но нездешний душой О зачем я не ворон степной?

…

На древней стене их наследственный щит И заржавленный меч их висит. Я стал бы летать над мечом и щитом, И смахнул бы я пыль с них крылом;

И арфы шотландской струну бы задел, И по сводам бы звук полетел; Внимаем одним, и одним пробужден, Как раздался, так смолкнул бы он.

Но тщетны мечты, бесполезны мольбы Против строгих законов судьбы. Меж мной и холмами отчизны моей Расстилаются волны морей.

Так мальчик нащупал в себе глубоко спрятанную древнюю страну Шотландию, и не в географической карте, по которой любил блуждать пытливый царскосельский лицеист, а теми чувствами, которые открывают нам большие тайны мироздания. Словно Бог на мгновение приподнимает завесу над ними.

Так стал он избранным, чувствуя некую отрешенность от реальности, потому что человеку избранному всегда дается много больше, чем, на первый взгляд, способен он иметь. И порой он не знает, как распорядиться таким даром в своем земном существовании. В этом, пожалуй, самая большая проблема поэтов и мудрецов.

И у мальчика не было ясного представления о том, что содержится на земле, ибо все есть, вопрос лишь в том, как скоро мы добираемся до истины, чтобы найти самую важную для нас весть – о нас самих, кто мы на этой земле, откуда и куда идем.

Как видно, в одном из своих рождений Лермонт-стихотворец заблудился, оказавшись в огромной заснеженной России, куда привели его шотландские предки по имени Лерма.

Был он уже корнетом Царскосельского лейб-гусарского полка. Но более всего другого был он уже Поэтом!

V.

Всем – и современникам, и потомкам – всегда казалось, что российский Лермонт-стихотворец был слишком одинок в этой жизни. Пожалуй, в этом заключалась самая большая его загадка.

Никто не мог постичь тайн его души, а бабушка – самой большой ее заботой было оградить любимого внука от бед!

Может, было неуютно шотландскому Лермонту-стихотворцу в заснеженной России?

Но Бог ничего не совершает бесцельно. Не потому ли Он прислал его в Россию, что здесь живет так много грусти, и есть столь необъятный простор для ее воспевания? И не для того ли так рано Бог призвал к себе юную женщину, давшую жизнь поэту, чтобы научить его истинной боли страданий?

Муза ребенка-поэта стала всепоглощающе печальной, а стихи его были мудры тысячелетней мудростью. И был этот человек порой так отстранен, так неприкаян, так не боялся утратить своей жизни: то рвался он на Кавказ, пылающий войной, то принимал все вызовы на дуэли, на которых неизменно стрелял в воздух, ибо ценил чужую жизнь, в отличие от своей.

Он умел зло смеяться над чьей-то натурой, но умел и сострадать. Он бывал всяким, и мир тоже был к нему неодинаков.

Имей он с детства полное счастье…, да нет же, не мог он иметь счастливого очага, ибо судьба у него была другой. Он должен был грустить о своей бесприютности в мире и воспевать ее.

И в отчаянии некой безысходности своего существования, взявши в себя библейский грех, пел он Демону. Но Бог прощал его страдающую душу, вложив ему в уста чудесную молитву.

Метался Томас в теле последнего Лермонта-стихотворца, чувствуя, что нет у него времени дожить до глубокой старости, мечтая, как счастливец Пушкин или мистический Гоголь, уйти под конец жизни в монастырь.

К слову, никому из этих гениев не довелось сделать этого. Как видно, Богу бывает нужен весь опыт страстей, любви и одиночества избранных. А более других испытывал он душу Лермонта, самого юного мудреца печали.

Что же за страна такая – Россия, за которую всегда так бьются иноземцы, чтобы завоевать ее? А те, кто попадает в нее неведомыми путями, чтобы остаться в ней навсегда, уже совсем с иной душой, российской, рвутся служить ей изо всех своих сил и дерутся за нее на фронтах так, что и смерть бывает не страшна.

Что же страна такая Россия, которая чаще всего не защищает лучших своих сыновей, а отдает их на растерзание?

Едва успел пасть от руки нечестивого Дантеса, приемыша нечестивого Геккерена, великий сын России Александр, семя жизни которого так долго вызревало – от Мстислава Храброго, рода-племени Владимира «Красно Солнышко», крестившего Русь, Александра Невского, бояр Всеволожских, князей Холмских, петровских флотоводцев Головиных и прочего великого и простого люда, строившего Россию.

А рука с пистолетом уже ищет новое драгоценное для России сердце – Лермонта-стихотворца! Но тот, играя своим единственным оружием – смехом, не думая об опасности, не боится назвать «безотечественным иноземцем, дурно говорящим по-русски» самого высокопоставленного графа в государстве российском, и вправду сына беглого австрийского солдата, бросившего свою армию. Лестью, а значит, нечестивостью, подобрался тот к самым верхам царского двора.

И клеймил Лермонт всех подобных ему в защиту чести великого своего собрата-Поэта. И сам имел честь быть Поэтом России!

Было в мире множество великих поэтов, Александр Пушкин был королем русских, Фридрих Шиллер – немецких, Джордж Байрон – английских, но юный поэт Лермонтов стал всемирным королем печали, последним Лермонтом – стихотворцем, которым Бог возжелал наградить Россию.

Творец не дал ему прекрасной внешности Томаса, а дал, как сочувственно сказала дама из высшего общества, насладившись с ним беседою – «душу поэта, которая плохо чувствует себя в небольшой коренастой фигуре карлика».

«И скучно, и грустно и некому руку подать в минуты душевной тревоги», – говорит он людям и Богу. Черные, как маслины, глаза горят огнем, а легковесные дамы и щеголи большого света видят в нем некрасивого, с мрачным взглядом, язвительной улыбкой и совсем не видят его огня.

Бежит он на Кавказ, где ищет со страстью воина боя или со страстью художника уединения, с жадностью оглядывая холмы и горы, рисуя их, мечтая и говоря со своими героями, которых исторгает из глубин кавказских.

Тоскует по любви своей, спешит назад, в столицу. Но еще хуже душе в императорском подворье. А Судьба уже нащупывает руку для прицела в сердце. Ближе, еще ближе!

Судьбой подвигается он к последнему своему приюту, вернувшись к горам и холмам Кавказа, где бьют из глубины земли горячие источники и напоминают они вечному стихотворцу другую родину и ту страну, в которую увезла его когда-то Прекрасная дама.

Однажды вечером он, как и его герой, хлещет коня, чтобы догнать ее карету, но тщетно, это не Она! Над ним высокое кавказское небо с мириадами звезд, одинокая луна, и он один посреди мира…

VI.

Одна гроза разразилась на две стороны – Шотландию и Кавказ, одна страшная гроза!

Над Эрсилдунскими холмами грохотал гром, потоки ливня омывали вершины холмов и неслись вниз, к подножью, образовывая бурлящие реки. То же самое было и над горой Машук в Пятигорье, под которой стоял Поэт, спокойно ожидая ответного выстрела. Свой он сделал в воздух, высоко подняв руку с пистолетом, чтобы видел противник, стоявший не по законам дуэли, а, по попустительству секундантов, всего в нескольких шагах, откуда промахнуться было невозможно.

Отчего-то он ЗНАЛ, и потому выстрелил в воздух, возвещая Вселенной, что сейчас уйдет, вот только подождет, пока наведет враг на его сердце дуло пистолета.

Еще одна человеческая душа, посланная Богом для того, чтобы мы говорили с Ним на Его языке, завершала свой путь познания земного бытия.

Выстрел прозвучал. Лермонтов упал. Его тело сорвалось со скалы…

И в тот же миг с Эрсилдунского холма сорвался огромный валун. Он долго катился вниз, и звук его падения заглушали раскаты грома, разрывая ушные перепонки зверей и птиц.

Лермонтову казалось, что он несется на том самом коне, который вез его много веков назад.

Он мчался на сером борзом коне, и только Ангелы видели, куда направил он его бег – в милую сердцу Шотландию. Вот долина, вот уже река, пока еще темно, но скоро ослепительный свет вырвет его из сырого и мрачного ущелья!

Еще миг, и он у цели, где на пути к Создателю ждёт его древняя шотландская Фея с прощальным поцелуем.

Так заканчивал своё последнее существование на земле Лермонт-стихотворец.

Великая гроза возвестила на оба мира, что уходил тот самый Томас, которого теперь считали величайшим российским стихотворцем, а любили больше всего, как и в древней Шотландии, на Кавказе…

На том Кавказе, где вместо колыбельной песни пела мне мама своим нежным голосом о звезде в высоком ночном небе, которая говорит с другой звездой, а из глубокой теснины родного нам Дарьяла спешил бурный Терек, под шум которого я засыпала.

И снились мне вечно юный Томас, прекрасный, как полубог, и его Королева. Он больше не страдал, весело играя на свирели, и глаза его, огромные и лучистые, сияли безмерной радостью.

Был ли это последний дар Королевы своему Поэту – венец всех его прожитых жизней и новых воплощений – Поэзия, достигшая совершенства, и последний уход, без старости и болезней, в сиянии вечной юности?!

Об этом знают лишь звезды, передавая эту историю одна другой. И так идут тысячелетия…

2005 г.

Нарты и Далимоны[1]

Из цикла «Сказки Большого Кавказа»

Глава 1

Караван большого ущелья

Шел караван в ночи по ущелью Дарьял, и в тишине был слышен топот верблюжьих ног, ступавших по каменистому пути. А сверху бесстрастно смотрели звезды, определив заранее судьбу каждого из погонщиков и разбойников, притаившихся у дороги.

И раздался стон женщины. Этот тяжкий стон так подействовал на обе стороны, что невольно выдали себя разбойники, и завязался бой. Погонщики и купцы в этот раз были не из робких, притом хорошо вооружены, прикупив на долгом своем пути через половину тогдашнего мира вместо затупившихся свежие дамасские клинки.

Бой превратился в настоящую бойню сильных и здоровых мужчин, так что жалобные звуки женщины были перекрыты рыком дерущихся и стоном умиравших. К рассвету никого в живых не было – ни тех, ни других.

В незнакомом мире ночного ущелья осталась одна только беззащитная женщина.

* * *

К рассвету женщина перебралась поближе к горной реке, и на берегу, под оглушительный шум воды и камней, в муках родила ребенка, девочку. Кинжалом перерезала она нить соединения, омыла крошечное тельце, вернулась к каравану, размотала с помощью того же кинжала тюк ткани и закутала свое дитя в шелк невиданной прежде в мире красоты согдийских мастеров.

Бережно положила она на траву свое сокровище, освежила свое тело в водах реки, берущей начало из высокогорных ледников, тем самым вернула себе силы. Только тогда она осмотрелась и стала думать, что же делать дальше.

А потом в порыве чувства к новому созданию открыла ее лучам рассветного солнца, называя дочерью солнца, а не луны с ночным побоищем.

И просила она на коленях более счастливой судьбы для своего дитя, чем была и есть ее собственная судьба.

В ущелье она была наедине с чужим богатством и одинокими мыслями. Кто она и откуда, уже не имело значения. Все, как всегда, зависело от Бога, а теперь еще и от маленького существа, которое мирно спало, проделав свой трудный переход из ласкового материнского лона в холодный рассветный мир дикого ущелья.

И женщина, продолжая неистово молиться Богу, называла его неизвестными в данной местности именами, но суть ее просьб была вполне понятна – дать счастье ее крошечной дочери.

Через некоторое время Бог послал ей навстречу пастуха, который гнал небольшую отару овец. У него были какие-то мысли и предчувствия, которыми он не хотел делиться ни с кем, далеко обогнав своих товарищей.

И вот он, идущий впереди своего стада овец, встал, пораженный, и созерцал картину увиденного. Была она ясна, судя по трупам его единокровцев и чужаков. А кому-то рядом нужна была его помощь.

Он подал руку женщине, поднял ее с ребенком на коня, осмотревшись, погрузил на остальных коней добро богатого каравана, и пошли они своим новым путем, навстречу судьбе, неведомой всем троим.

Глава 2

В стране поздних Нартов

Нарты разъезжали по своей горной стране вокруг Большого Хребта и говорили на незнакомом всем вокруг хаттиагском языке.

Святые и ангелы слушали их и были весьма недовольны.

Почему по всему Востоку и Западу люди делают дверные притолоки низкими, чтобы, входя в дом, склонять голову, а нарты продолжают делать столь высокие проемы, чтобы не склонить головы перед Богом? Зачем нарты взращивают в себе такую гордыню?!

Однажды нарт увидел под ногами персидскую золотую монету – туман[2] – обронил ее купец из каравана, который вез из далеких стран – Китая и Согдианы драгоценные товары. В те шелка одевалась знать по всей Европе, краски у них были несмываемые, а красота рисунка невиданной.

У диких норманнов крупнотелые брунгильды были с таким терпким запахом пота, что пробивал насквозь тончайший, роскошный шелк, и оттого его надо было много.

Днем и ночью проходили по узкому пути меж гор и скал богатые караваны с Востока на Запад и обратно, и потому придумали потомки нартов закрывать ворота в ущелье, чтобы иметь за это немалую плату золотыми монетами и шелками.

С тех пор одни продолжали заниматься честным тяжелым трудом, другие – грабежом и насилием. В ущелье, где был им знаком каждый камень, дававший возможность спрятаться и спрятать награбленное добро, они нападали на караваны и одиноких путников.

И жила в одном из селений Шелкового пути жестокая и грубая женщина Маг-киан, далимонша, которая занималась тем, что подслушает какое-либо слово у караванщиков – персидское, сирийское, даже враждебного племени, выведет из него некий сокровенный смысл для нартов и грозит всем, кто не знает такого слова.

А знать никому и невозможно, потому что Маг-киан переведет его по-своему, на то она и далимонша коварная.

И придумывает она всякие небылицы о своем величии и божественном происхождении, что летела она в одной стае с первыми созданиями Бога, оттого знает все языки на свете. И намекала нартам, чтобы сделали ее главной среди них и даже богиней.

Надо сказать, все далимонши были грубыми, надменными и очень завистливыми особами. Больше всего они любили проклинать кого бы то ни было, и часто висели эти проклятья над головами, пока не обернутся новыми людскими бедами.

А время от времени Маг-киан грозила нартам натянуть на их головы желудки свежезарезанного барана, чтобы срослись с кожей – то ли для того, чтобы позабыли все на свете, то ли для того, чтобы запомнили ее навечно.

Но женщины истинных Нартов, имевшие добрые и любящие сердца, умели делать из этой части барана более нужные и приятные вещи, например, сычужные сыры, используя засушенный бараний желудок как закваску.

Их научили этому еще в ранней древности пастухи, гонявшие на пастбища и обратно свои отары и стада, а по пути готовили себе еду из молока, придумывая новые и новые блюда.

Теперь никто вокруг не делал таких вкусных сыров, как нартские женщины – мягкие летние сыры из парного молока и зимние, в крепком рассоле, и чтобы в больших дырках таяло ароматное масло.

Женщины мудрее мужчин уже потому, что всегда призывают к миру, увещевают отказаться от кровавых набегов. Но на ту пору избаловались мужчины, в большинстве своем разучились пахать, проливая пот, хотели только пировать, как после славных походов.

Больших походов у нартов больше не бывало, оставались только пиры, которые развращали всех, потому что стар и млад, сидя рядом, напивались одинаково, чего прежде никогда не могло быть.

Пировали повсюду одинаково, начиная от вершин гор до подножий и долин. Жертвенного барашка или тельца зажаривали и съедали с неизменным завидным аппетитом, под бокал благостного ронга[3]-второй-третий – и так до девяносто восьмого!

Те, кто разбойничал, пропускали мирных пастухов и их овец, белоголовых, черноголовых и золотистых, идущих к самой крыше мира – на альпийские луга, вроде бы без оплаты, разве что в виде молодого барашка. Из него готовилось скорое угощение. И ждали их как своих посланцев, чтобы повторить на обратном пути дружеский ужин у костра.

В тостах они всегда были вполне искренни, творя молитву, в которой просили всех благ идущим наверх дорогой к Богу.

Что и говорить, любили поздние нарты пировать не меньше прежних нартов, закончивших свое существование тем, что когда-то уже успели разозлить Бога своим непослушанием.

А сбивали этот народ время от времени с истинного пути далимоны, существа от зла, и тогда нарты нарушали все заповеди: одно говорят, другое думают, третье делают – лицемерием и фальшью дьявол не обидел!

Помощь собирали не бедному, а богатому, причем, соразмерно его богатству и престижу.

И чаще бывали в чести именно бесчестные, лишь бы имел баранов побольше, а где и как он этих баранов добыл, было неважно. И стало склонять нартское большинство с почтением головы перед важничающим нечестивцем!

Запустит дьявол к нартам таких далимонов, и творят они беззакония, и тянет нартов совсем не на великие дела, для которых создал их Творец, и гибнет их больше, чем рождается. Так время от времени дьявол вымачивал нартов в их собственной крови, смеясь в лицо Богу.

Далимонов всегда тянуло на разбой. Возвращаются и перед честным пахарем задирают голову, дескать, глуп, недоумок, пашет и пашет и зависит от погоды. А на самом деле следует выбирать другую судьбу, брать все, что можно; не дают добром – отбирать хитростью или силой.

А самые-самые далимоны среди них выдавали себя за богов. Настоящих святых вообще ни во что не ставили или вспоминали для компании и тостов. Святилища часто были заброшены, в грязи. Но Маг-киан ни за что не напомнит нартам, что вначале нужно навести в них порядок, а кричит: нарты – великий-превеликий народ!

Если же кто из волнующихся сердец напомнит собратьям о грехах, далимоны насылали такую злую напраслину, что могло разорваться сердце у оклеветанного человека. На то они и далимоны, что не свет в их сердцах, а тьма.

Тогда в толпе с гордостью начинали думать, что есть и у них громогласные, а что были это, как правило, коварные далимоны, не всегда понимали, потому что к тому времени черта между добром и злом оказывалась стертой.

И так всякий раз, даже спустя века – далимоны-то живут вечно, просто иногда они так надоедают Богу, что забросит он их на время в дальний угол земли и забудет, но они каким-то образом найдут дорогу и опять тут как тут. Притягивает родина к себе даже злых существ.

Смотрел Бог на Нартов, как на детей, которым дал от щедрот своих, но что-то не заладилось у них.

И решил, пусть пройдет народ нартов большие испытания, чтобы выправить свое предназначение на земле. Закрыл им пути по необъятному миру, где носились эти счастливые дети бога войны Ареса[4] на быстроногих конях ровными рядами, под знаменами, в сверкающих на солнце шлемах – и мир запоминал их не кровожадными врагами, а благородными рыцарями.

В наказание завел их Создатель в глубокие горы, окружил соседями, впадавшими в непримиримое озлобление, оставил одинокими и сказал – выживайте, как сможете…

Пока не придут ко мне истинные из вас, готовые отдать свои сердца и души во имя всех остальных, и не наберется их столько, чтобы смогли победить дух далимонов, до тех пор будут у вас ваши беды.

Глава 3

Жизнь в горах

В то раннее утро пастух, забрав женщину с ребенком на руках, пошел по направлению к другому ущелью и вел их через никому чужому не ведомые узкие проходы.

За ним, как за первым человеком, шли кони, овцы, огромные псы, охранявшие в горах стада и отары.

Шло малое сообщество людей и их верных помощников долго и тяжело, кони с трудом несли поклажу, а женщина была еще слаба после ночного своего подвига. Но пастух вел их неумолимо, зная, что уводит от всяких случайностей, рыскающих диких зверей и своих разбойных братьев на дорогах.

Шел пастух, а кто-то шептал ему на ухо, что будет ему счастье и удача за его доброе и мужественное сердце, никогда больше не будет он одиноким, не будет спать под открытым небом, а будет у него свой дом и очаг. И не придется ему брать в руки оружие, чтобы защищать этот очаг.

О таком мечтает каждый человек на земле, но за эту благость он не должен оставить в ночи голодным и холодным никого другого, тогда Бог не оставит и его.

И открылось счастье прежде сирому и несчастному, словно солнце взошло над его головой и никогда не заходило: мудрая и красивая жена, дочь, выросшая прелестной, он ходил с нею даже на охоту и не на кротких зверей, а на самых хищных.

Однако удивляло отца, что стреляла дочь метко, с первого выстрела поражала любую мишень. Хотя он многому учил ее, но было много и такого, чего он и сам знать не мог, но знала она – вот только откуда?!

Так и жили эти люди в любви, согласии, душевной чистоте. Возделывали землю, ели плоды же своего труда да не из простой посуды, а из драгоценных серебряных и золотых чаш, одевались в лучшие ткани далеких стран. И вместе с тем привечали всех бедных и кротких путников, щедро одаривая их едой, вниманием и помощью.

И разнеслась о них слава по ущельям – о благородной семье, чтившей божьи заповеди и при всем том совсем не бедной! Потому, по мнению большинства, семья непонятная, даже таинственная.

Глава 4

Всякий люд на дорогах жизни

Как это бывало прежде, когда она еще росла, села на рассвете А-Лань на своего коня, гордо несущего не только собственную голову на высокой шее, но и маленькую наездницу, и поскакала, резвясь и пробуя свои силы.

Вначале скакала она по горному плато, затем по горной долине и устремилась еще дальше, как в бесконечность. Земля, покрытая травой, мягко отлетала из-под копыт тонконогого жеребца.

На таких скакунах носились когда-то предки нартов. И не было границ их стремительных походов по планете. Основным занятием была война, но воевали они со знанием дела, красиво и умно, обучая этому другие народы, даже таких могущественных, как римляне и вестготы.

Оттого во многих странах оставались их слова, имена, названия крепостей и городов, быстроногие кони, боевые псы, легкая и совершенная одежда воинской моды.

Но с тех пор, как Бог отвернулся от них, только такая скачка внутри гор была доступна им. И А-Лань, внутренне осознавая высший предел, носилась весь день по горам и долам.

Вернулась она к вечеру и не узнала своего дома! Там были только развалины и мертвые тела ее родителей. Не было ни коней, ни овец и коз, а храбрые и верные псы сложили свои головы, сражаясь с неизвестными врагами.

Всякий люд встречается на дорогах жизни, кто в собственной крови, кто готов пустить кровь другому.

Прежде нежная и трепетная, А-Лань вступила на трудный путь сопротивления тем, кто нес смерть и страдания. Не мщения искала она, протестуя против насилия и убийств. Ездила она по всем ущельям и возвещала неправедность разбоев, сражалась с кровавым буйством сильных, будила дух сопротивления у слабых – и всех призывала к любви, которая в людях была изначально от Создателя.

Она рассказывала об оскверненных нартских святилищах, призывала чистить их, чтобы не отвернулись святые от людей. Порицала она тех, кто устраивал в святилищах попойки. Со слезами на глазах говорила о предательски заброшенных последних пристанищах тех, кто навсегда ушел в мир иной.

Вначале толком никто не знал, кто она, эта А-Лань, потому что никогда она не носила надменных, лицемерных масок, скрывающих пустоту ума и сердца.

Рожденная от проходящего мимо каравана, она не кичилась, как другие, чистотой своей крови, но не из-за отсутствия чести и достоинства, а потому что была взращена своими старшими в любви и гармонии.

Кровь должна поить своей живительный силой тело для цветка души, а не возводить постыдный грех гордыни.

Многие нарты услышали ее слова, поверили ей искренним своим сердцем и полюбили ее.

Кого-то ее горячие призывы вернули к тем забытым понятиям, без которых рано или поздно, но заблуждается и отдельный человек, и целый народ, уведенный лживыми словами, догмами и развращенностью.

И всегда старалась она заронить в сердца слушавших уважение к самим себе, к детям истинных нартов, которых становилось все меньше и меньше.

Часто отправлялась А-Лань в чужие края и говорила с любовью о своем народе, который волею судьбы из великого превратился в малый и беззащитный, оттого слишком часто проливалась его кровь.

Но далимоны тоже не дремали, они порочили А-Лань, натравляя друг на друга всех, кто верил и хотел лучшей жизни.

Народ давно перестал быть сплоченным, а были такие, кто вероломно предавал соплеменников, продавал единокровцев в рабство или убивал. Таким мешала не только А-Лань, но и все те нарты, кто без устали сражался за те же истины, прежде всего с далимонским духом, видя в нем первопричину своих бед.

Большинство же, по наущению далимонов-погубителей, продолжали пировать и пировать, сделав даже смерть поводом для своей утробной радости жизни. Кормились от поминальных столов точно так же, как от пиршественных застолий, со временем разница между ними совсем спуталась.

И стали прежде строгие, с привкусом печали, угощения нартских поминок пышными и сладостными, как на веселых свадьбах далимонов, вечных существ от зла.

В древнем народе сдержанных в еде воинов развелось множество чревоугодников, пьющих уже не благородный ронг, а то, что путает и убивает мысли. И кричали через стол друг другу о прошлом величии, не беря от него ничего в сегодняшний день.

Много всяческого горя пришло от новых обычаев и их злостных приверженцев. И стали те нарты, кто оставался верным своему земному предназначению, один за другим покидать землю, чтобы собраться с силами в верхнем мире и просить Бога вернуть их назад. Все чаще стало казаться А-Лани, что пустел для нее подлунный мир.

Немногие видели на рассвете или под лучами вечернего солнца одиноко едущую всадницу, и те, кто видел ее, словно читали в своем сознании печальные ее призывы – сплотиться всему народу, чтить законы выживания, растить детей не в коварной пагубности лицемерия и лжи, а в жизненной правде.

Не обманывать, не обеднять, обирая всеми способами и без того бедных людей. Собрать силы свои и не терять сыновей, бросая их навстречу коварному врагу, вместо того, чтобы сберегать свою молодежь, мудро предвидя и обходя опасности.

Не предавать друг друга, не создавать живые мишени из соплеменников, а не бросать в беде, всегда подставлять верное плечо.

Но даже тем, кто встречал ее прежде с радостью и пониманием, стала видеться она все реже, отдалилась в печали от своего народа, от своего дома родного, словно изгоняли ее, изживали даже имя ее – злые силы, далимонские.

Глава 5

Печаль по А-Лани

Давно миновало счастье родного очага, где всегда ждали ее лучшие люди из всех, кого узнала она в подлунном мире. Долго после разорения ее дома, гибели любимых отца и матери одиноко блуждала А-Лань на верном коне по родному краю, по чужим краям, искала истину для всех, догадываясь, что Бог отвернулся и от плохих, и от хороших, словно провинившихся всех сразу.

Как в связке людей, идущих на вершину высокой горы, где все в равной степени висят над пропастью, и если один не устоит, то потянет за собой других.

Устала А-Лань, истощила свои силы в неравной борьбе со злом.

Постепенно все далимоны узнали о ее происхождении от ночного каравана, шедшего по ущелью. И стало сжиматься кольцо зла вокруг А-Лани, до самозабвения любившей этот народ и эту землю.

Далимоны свирепствовали, кричали о ее «нечистокровности», они припомнили ей все, что раздражало их, что вызывало зависть и досаду, когда чувствовали превосходство ее смелой и свободной, как ветер, натуры.

Словно в противовес им, надменно называвшим себя «чистопородными нартами», в ней было то, чего, при всем их желании, не было в них, как ни бились они видеть и слышать то, что дано было изначально ей.

И теперь ими владело только одно чувство – ненависть и злоба к ней, такая же, как ко всем истинным, смелым и верным нартам, которых осталось к тому времени совсем мало.

* * *

Однажды уставшая А-Лань расположилась под деревом и крепко заснула. Оружие ее лежало под рукою рядом, но крепкий сон был предательским.

С низкого свинцового неба черной птицей слетела Маг-киан и нависла над спящей А-Ланью.

И какой глупец сказал, что человек всесилен, вот она передо мной, и я могу сделать с ней все, что захочу. Кто оценит ее бесстрашие и любовь к ближним? Кто придет к ней на помощь? Где храбрый отец и мудрая мать, от которых брала она силы? Где ее верные друзья?

Одна она, и в этом мое преимущество!

Нет, не нужны поздним нартам никакие другие. Пусть одни будут нетерпимы к победам других, пусть в разобщенности и одиночестве гибнут они, пусть тяга к богатству заменит им все земные радости и божественную любовь.

А если вдруг встанут истинные нарты и победят, то изгонят из себя дух далимонский, коварный и губительный для них, потому не должно быть среди них ни отважных, ни зовущих к мудрости и свету, нет, нет и нет!

Слетелись и другие далимоны. Яростно скрежеща зубами, они тоже хотели терзать ненавистную А-Лань, всегда мешавшую им своими словами, песнями, своей любовью к людям, не стоившим такой любви, ездой на гордом и прекрасном скакуне, дарившем ощущение полета и совершенства.

Создатель, давший поздним нартам все, что было необходимо для счастья и удачи, смотрел, как взращенные нартами далимоны клевали и терзали не успевшую проснуться А-Лань.

И, ослепленные яростью, не видели они, что Бог уже протянул руку навстречу белоснежной, окровавленной птице, летевшей просить у Него прощение этому народу…

2009 г.

Прямой путь по кругу

Из цикла «Кавказ, мой Кавказ!»

В нашем городе много любви, мало свадеб. Молодежь сплошь и рядом пребывает в состоянии влюбленности, а старики сетуют – не по правилам, мол. Как только вышел возраст, собирается межфамильный парламент, где все должности выборные, с одной стороны, по линии отца, с другой – по линии матери, и выносится решение – женить.

Моему двоюродному брату подбирали невесту до тех пор, пока в одном доме его не столкнули нос к носу с его же любовницей, представленной ему безнадежно синим чулком, которого с трудом отрывают от книг.

Мой брат не только скромно отказался от женитьбы, но вдруг с неистовым рвением возжаждал тоже засесть за учебники, чтобы продолжить свое образование.

– Мир перевернулся! – сокрушенно заключили старики. – Никого не женишь и не выдашь замуж. Все ударились в учение!

Итак, в городе установилось летнее равноденствие – никто не женился, никто не похищал невест, никаких скандальных историй!

Но мир устроен так, что никакое равноденствие не может длиться вечно.

* * *

– Нет! – сказала мама Хаби – в своем доме второй раз в жизни. Первый раз она сказала “нет” его отцу, когда они еще не были женаты. Можно догадываться, насколько убедительно это прозвучало, если отец Хаби все же женился на ней.

Теперь “нет” заявлял весь стодвадцатикилограммовый, от солевых шишек на ступнях до третьего подбородка, волевой ее характер.

Все дело состояло в том, что Хаби привел в приличный кавказский дом свою девушку в мини-юбке. Больше всего поразили Маму ноги девушки – они нахально торчали из-под юбчонки, как две тонко отточенные палочки.

В нашей столице не бывает пришлых бурь и ураганов, потому что расположена она в чаше, которую оберегают от ветров лепестки гор. Раз в год просачиваются с Каспия теплые ветры, но они только ласково лижут крыши домов и задирают нам юбки.

Ураганы имеют так называемый локальный характер, то есть рождаются в этом городе, как рождаемся все мы.

После девяти баллов обстановка в доме разрядилась, но моральный ущерб был невозместим. Отец Хаби заметил, между прочим, что скажи Мама двадцать лет назад свое “нет” с такой же экспрессией, по крайней мере, сейчас в доме было бы спокойнее.

– Пусть мой сын приведет в дом самого черта, но не в мини! – поставила точку Мама.

Современность часто создает проблемы для тех, кто отстал или свернул в сторону. Маме Хаби было попросту не разместиться на этой дороге с ее комплекцией.

Вся мировая фабрика косметики от Нью-Йорка до Сингапура – через всю Европу, – точно так же ложится на юный эпидермис северокавказских девочек, не обветренный или сожженный колхозным солнцем, как и у парижанок, потому что колхозы для них так же неактуальны, как и в Париже, а мода, любовь – да!

Так вот, все девочки учатся или работают, но все сведущи в модном макияже и основных направлениях моды и очень самостоятельны в любви. Маме самой не разобраться, нужна подробная информация: в такой-то фамилии, в такой-то семье растет девушка, на которой следует жениться ее сыну.

Через некоторое время информация была получена – скромна, послушна, за длиной платья следит вся родня.

Смотрины состоялись. Хаби, которому разрешено было, если понравятся друг другу, сводить девушку в кино, уже третий день подряд водит ее на итальянский фильм. Итальянский кинематограф близок нашему городу темпераментом и сицилийскими сюжетами.

Решение играть свадьбу в этот раз было бескомпромиссным для блюстителей традиций, для обеих фамилий и для Мамы. Успокоенные старики с радостью вдохнули неизъяснимый аромат свадеб. К тому же жених покладист, а невеста, чувствуется, редкое создание в наше время, готова исполнять любой старорежимный завет.

Во время свадьбы согласно обычаю старушки из фамилии жениха уселись в круг, а невеста обнесла их большой чашей цветочного меда, не закапав ни одного праздничного платья. Таким изяществом манер она обезоружила всех, и все почувствовали в ней ту породистость, каждая особь которой в Осетии ныне на строжайшем учете и нарасхват для семей, имеющих сыновей и соблюдающих чистоту своей крови не хуже, чем на лучших конезаводах мира.

До поздней ночи не смолкало торжество. А чуть свет новоявленная свекровь проснулась от звука метлы во дворе. В переводе на язык общемировых ценностей он был подобен звуку фанфар, возвещавших, что Мама укрепила пошатнувшуюся ступеньку в лестнице кавказских традиций, ведущей в Вечность.

В конце концов, если каждая юная невестка начнет свое первое утро, подметая двор, то мироздание будет намного чище – вот древняя мудрость клана осетинских свекровей.

Мама метнулась к балкону, чтобы притворно пожурить перед соседками невестку за чрезмерное усердие, при этом она нечаянно зевнула, да так и осталась с широко раскрытым ртом!

Во дворе девушка весело орудовала метлой, а из-под кратчайшей юбчонки задорно торчали две параллельные прямые, которые согласно евклидовой геометрии нигде не пересекаются.

1979 г.

Пойдем в Цветлин!

«Селение это было настолько удалено от всего на свете, что никому бы и в голову не пришло, что здесь может жить кто-то, способный изменить чью бы то ни было судьбу…»

Габриэль Гарсиа Маркес «За любовью неизбежность смерти»

Часть I

Первопричина Цветлина

Замок на горе

На севере Хорватии, всего в километре от границы со Словенией, в самой глубине гор, стоит маленькое село с милым для славянского слуха названием – Цветлин, доверчиво говорящим о свете и доброте мира.

По дороге к нему справа на горе виден огромный старинный замок, который возвышается над Беднянской долиной бывшего Загорского графства, играя в небесной выси белыми башнями.

С тех пор, как в конце 16 века король Максимильян подарил его кардиналу Юраю Драшковичу за заслуги перед отчизной, это стало пожизненным владением аристократов Драшковичей.

Правда, был некий период охлаждения у потомков графа, когда они забросили его, наслаждаясь светской жизнью в Вараждине, старой столице, однако, вернувшись в следующем веке, заново полюбили его, в доказательство чего пристроили с запада и востока две огромные зубчатые башни.

Вместо средневековых рвов, окружавших высокие крепостные стены из тёмно-серого нешлифованного камня, появились два больших голубых озера и роскошный парк в глубине реликтовых лесов древнего Загорья.

Внутри замка есть каменный, оправленный в чугунное литьё большого мастерства колодец, с которым любая крепость могла бы выдержать долгую осаду врага.

Но не внешнего врага надо было ждать воинственным Драшковичам, враг таился внутри, то была человеческая греховность, которая и отдала прекрасный замок на поругание.

И было то не нашествие варварских разбойников, грабивших старинные покои во всём их великолепии, чем должны быть богаты дворцы и замки, пережившие многие поколения своих владельцев.

Богатство это составляли старинные портреты гордых аристократов, мебель искуснейших мастеров, гостиные залы и кабинеты, полные редких книг, живописных полотен, ковров, гобеленов, изысканных обеденных сервизов, предметов искусства из золота и серебра с драгоценными инкрустациями и прочего, что охватить глазом невозможно.

Там веками хранилась и пополнялась огромная коллекция всех видов старинного оружия, вплоть до пушек, а в кабинете одного из воинственных Драшковичей были развешены портреты всех его боевых товарищей-офицеров.

Словом, это был весьма достопримечательный замок умного и талантливого рода, умевшего сказать свое слово в истории.

Но замок постигла беда бесчестия! Как передавалось из поколения в поколение, виной несчастья была графиня Юлиана, которая за одну ночь проиграла в карты не только замок, его земли, нивы, леса, горы, окрестные сёла, но даже католический храм, устремлённый тонким шпилем к Богу!

Иногда, правда, делали поправку – не Тракошчан, а Кленовник, который в девяти километрах от него и тоже с большим замком и окрестностями.

Но в народе упрямо твердили, что речь идёт о белом замке на горе, который граф Юрай VI, подарил племяннику – Ивану IX, супругу Юлианы, урожденной Урдёду, венгерки.

Кто знает, может быть, графиня сошла с ума по смерти сына, когда села играть в преферанс, и кто был тот, кому она проиграла тракошчанскую гордость – немец, австриец, венгр? И не заплатила ли она преждевременною своею смертью за содеянное?

Или это говорил завистливый взгляд из подножья любой горы? А может, свела её в могилу всего за год тоска по умершему сыну?!

Не найдя истины, разделили то, что имели в умах, на две отдельные части: согласно первой, назвали цветлинскую школу именем графини Юлианы и при входе вывешивали её портреты, сделанные учениками на уроках живописи.

Вторые же несли в сердцах незаживающую рану, нанесенную всему хорватскому роду, и считали графиню беспутнейшей из женщин, никак не желая простить ей той злополучной партии в преферанс.

Так или иначе, но в самом замке, где в галерее был длинный ряд портретов представителей рода от первого до последнего, Юлианы не было.

На самом видном месте висел портрет Софии Валет-Латур, жены полковника, сделавшего при жизни дар следующему Драшковичу, на котором всё и закончилось.

Противники графини приобщили к вопросу о своей попранной чести решительный ответ австрийского праправнука Драшковичей партийным функционерам времен распада федеративной Югославии, желавшим сделать замок знатной резиденцией властей.

Он сказал: замок был подарен отчизной первому из Драшковичей, и никаким временщикам, а только отчизне и ее народу он останется навсегда.

Справедливости ради, следует сказать, что много средств и сил вложила прежняя республика Югославия в то, чтобы обновленный замок, которому более чем полтысячи лет, возвышался во всем своём великолепии, оставаясь из века в век геральдическим символом обитающих в Тракошчане.

Так завершился один жизненный цикл, и вроде бы жизнь у подножья той горы продолжается по собственной спирали судьбы, однако, у Бога вершины и низины всегда связаны воедино, и никогда не знаешь, как отзовется эхом то или иное событие.

Мужской принцип Цветлина

Как не счесть в хорватской Адриатике всех островов, предполагают, что не менее двух тысяч, так не счесть и крошечных сел в Загорье.

Особняки и виллы владельцев, приезжающих для короткого отдыха в местность, которую считают анатомическими легкими Хорватии, здесь давно прозвали «викендами» – тенденция к западному воскресному отдыху.

Но Цветлин остался тем селом, где каждый дом – это единственный дом хорвата, живущего на земле прадеда, деда и отца.

У цветлинцев никогда не было собственных дворцов и вилл, правда, когда-то низкие бедные деревянные домишки, превратились в крепкие особняки с архитектурой, характерной для современного мира – мансарды, балконы, парадные входы.

Главное в Цветлине совсем не то, что в нём всего-то двадцать пять дворов, есть в горах села и поменьше. А то, что подраставшие здесь мужчины относились к женитьбе с явным предубеждением, и потому на ту пору, с которой всё началось, в Цветлине насчитывалось пятнадцать домов неженатых мужчин самых разных возрастов, и тенденция не ослабевала.

Было похоже, что это и есть то самое эхо проигрыша графини, спустившей внутреннее достоинство тракошчанцев в каньон, которые встречаются в этих горах.

Если бы не столь известная причина, можно было бы предполагать чьё-то грозное проклятье, павшее на всех.

Те из цветлинцев, которые всё же женились, ясно осознавали, что принимают на себя эту миссию только для продолжения цветлинского человеческого рода.

Остальные давали непонятно кому обет безбрачия. Постепенно могло создаться впечатление, что эти цветлинцы – аскетическая порода людей и беспорочная.

Единственно, что могло противоречить такому утверждению – цветлинцы пили крепкие напитки не хуже всех других, дома с друзьями или в баре, который называется здесь «гостильница».

По селу шла единственная дорога, очень извилистая, имевшая разную высоту над уровнем моря, вокруг которой и стояли все дома. В конце этой дороги, окончательно взмывавшей ввысь, стоял дом одинокого Штефана.

Чтобы отстроить себе новый дом на родительском участке, Штефан свободно ездил в разные страны и во времена единой Югославии. Работал в Италии, Ливии, Австрии и Швейцарии, со всеми сдруживался, при этом общался с каждым на его же языке. Но однажды все решительно забросил и возвратился домой.

В войнах и стычках при распаде Федерации на отдельные страны он не участвовал, потому что был противником любого кровопролитья, считая это всегда чьим-то грязным политическим делом, и потому, что любил Югославию как время своих лучших лет.

Его ближайший сосед и одноклассник Симон был женат на словенке. А из соседнего дома на спуске девушка, вышедшая замуж за серба, была вынуждена уехать в США, потому что в момент двухсторонней агрессии сербов и хорватов они с мужем не могли найти себе места ни в Сербии, ни в Хорватии. Штефан не был рад разрушению своей державы.

К тому же, в те годы несколько раз ему пришлось спасать каких-то людей, перемещавшихся через его край в Словению, чтобы попасть оттуда в другие страны. Это были люди бывшего социалистического лагеря, а в последний раз – отряд болгарских женщин, стремившийся выйти через Словению, чтобы устроиться в западных странах на любую работу и дать выжить своим детям и старым родителям.

Он выполнял свою работу в цепи, которая вела через северо-западную границу Хорватии, но не за деньги, а из сострадания гражданам рухнувших государств.

Не раз и не два приютил он беженцев в своём доме. Однажды дал им в руки охотничье ружьё и велел, если нагрянет полиция, бежать в горы, а если не успеют, то разбить этим ружьём огромное окно со стороны гор и принять на себя вид самовольно забравшихся сюда на ночлег, вконец уставших людей.

Этот вечер он просидел с друзьями в баре, втайне молясь за своих гостей, и все обошлось, иначе бы он не смог продолжить своё альтруистическое дело.

Возможно, именно в это время Бог более внимательно взглянул в глубину Брежанских гор и высветил Цветлин, и потому что-то начало происходить именно с того момента, когда Штефан принялся спасать многих людей.

К тому моменту он уже успел спасти свою собственную душу любовью к больной матери, будучи ей не только сыном, но и заменив дочь, уехавшую в Германию для собственного блага. Мать не хотела её больше знать, видя, как трудится за двоих преданный ей сын.

Штефан построил-таки дом, каждую весну засаживал свою ниву всеми видами домашней продукции: кукурузой, фасолью, зеленью. Табак тоже имел свой, но курил не трубку, а с помощью целого арсенала немецких и французских приспособлений заполнял высушенным и размельченным табаком пустые гильзы сигарет.

Когда-то эти богатые земли разделил граф между тружениками в крошечных сёлах внизу, под горою, имея свой процент, но потом кто только не владел этими землями – австрийцы, венгры, итальянцы!

После второй мировой войны социализм опять поделил землю между тружениками, и теперь каждый цветлинец имел свой лес и мог топить дровами печи и камины, не уничтожая и не истощая этот лес, а, наоборот, заботясь о нем.

Штефан имел десять десятин собственного леса, восходившего к вершине горы прямо от его дома. Чтобы сберечь этот лес, он покупал огромные кругляки в местной дровяной фирме, а потом до седьмого пота работал топором или электропилой.

До центрального отопления дома газом цветлинцы своим благосостоянием то ли ещё не дошли, то ли Загорье старательно сохраняло свою экологию в том виде, в каком его вручил Господь.

У всех домов, и возле дорогих «викендов» тоже, всегда лежали заготовленные поленницы для каминов, дым весело вился из всех труб Загорья.

На этом не кончалось исполнение божьих заповедей, направленных не на разрушение, а на сохранение.

В один из дней Штефан подумал, что всё своё благополучие, на которое ушли лучшие годы его жизни, ему придется отдать в никуда, прежде чем, в конце концов, удалиться в богадельню.

Это решение отчаявшегося Штефана заставило Бога более внимательно взглянуть на свое создание – Цветлин – и подумать, куда идёт это село с его упрямым мужским принципом.

Ранним июльским утром Штефан сел в свой «Рено» и помчался в противоположную от Цветлина сторону, на юг, в Истрию.

Там, в древнем Поленсиуме, Пуле, время сохранило даже римский амфитеатр, построенный в 1 в. на главной дороге Виа Флавиа, не говоря уже о францисканских храмах и бенедиктинских монастырях.

Он въехал в Пулу, куда Певец уже привёз Лару с массагетской царевной…

Путь в Нидерланды

Лару вывез из России дальний родственник, путь они держали в Бельгию, в крайнем случае, в Голландию, Антверпен.

Тогда у Лары еще была квартира на Северном Кавказе, в Беслане, которую она продала для денег на дорогу, сжигая все мосты для отступления.

В её раннем детстве семья, состоявшая из родителей, двоих сыновей и девочки, переехала с гор Большого Кавказа на равнину, в Беслан, купив просторный кирпичный дом мощной старинной кладки.

Но в 2004 году в бесланской школе № 1 произошел чудовищный по своей жестокости акт терроризма. 1 сентября нарядные, с цветами дети, не только с родителями, но даже целыми семьями в три поколения, оказались в заложниках – три дня без питья и еды, перевитые проводами от взрывателей, а потом убитые или искалеченные…

После этой трагедии ряд частных домов снесли, чтобы построить вместо пострадавшей две самые современные школы России.

Ларе тогда досталась однокомнатная квартира, потому что отец и братья никак не могли смириться с её избранником, с которым она жила уже несколько лет. Не помогло даже то, что Лара ожидала ребенка.

Она обиделась и кое-как выживала, но никогда не обращалась за помощью. Когда умер её муж, семья вполне искренне горевала о его уходе, как вообще бы горевала об уходе молодого еще человека.

Лара решила, что эта двойственность могла иметь место, потому что они понимали, что одна с ребёнком она остается ещё менее защищённой, чем даже при нём, не имевшем работы в республике, вступившей в тотальную безработицу после развала советской промышленности.

В это время из-за границы появился тот самый певец, которого многие помнили в детстве в виде чёрного, как цыганёнок, со свесившимися на глаза кудрявыми лохмами, и с ним еще двоих таких же смоляных и лохматых – их было трое у матери, работавшей день и ночь, чтобы прокормить без отца эту буйную ораву.

Лара знала их с самого детства и, считаясь с этим дальним родством, заботилась о детях его беспутной сестры, которая и пила, и слыла наркоманкой.

Его сестра, чем труднее жилось, тем легче заводила детей, обещая им такую же бедность, если не большую, в какой выросла сама – она не работала, как её трудолюбивая мать, а бросала детей на сердобольных окружающих, среди которых чаще всего бывала Лара.

Теперь с таким же смирением Лара взялась поднимать со дна певца, который поначалу пускал всем пыль в глаза, а потом сорвался и запил.

По его приезде на родину, в некоторых газетах Владикавказа, и даже в Москве, появились статейки о нём как о барде, потому что он, действительно, имел концерты в Бельгии и раздаривал диски с этих концертов.

Вначале это произвело впечатление, но когда он вконец опустился, стало невмоготу даже его друзьям детства, которые и сами-то едва выживали в трудное время российского разлома.

Верила в него только Лара. К тому времени ему удалось уже твёрдо поселить в её сознание картину относительного благополучия в европейской стране на социальное пособие беженцев – не менее пятисот евро, на которое и сам существовал, и даже не растерял своих сверх амбиций.

Лара жила с ребёнком на тысячу российских рублей в месяц, которые складывались из детского пособия, порой годами не выплачиваемое, и доплаты всем детям в городе после теракта в школе. Но самое удивительное, что она научилась выживать на эту несчастную тысячу.

Певец морочил ей голову рассказами о Бельгии, о возлюбленной Natali, которую приобщал к искусству тем, что купил ей вечернее платье для богемных тусовок. А по пьянке признавался, что это та самая стерва и шлюха, которая всякий раз вызывала полицию и демонстрировала синяки от «российского бандита», как только он хотел с ней разобраться.

Он делал ей бесплатно ремонт, тратя все свои силы, необходимые для карьеры певца. На пути к вершинам богемы он много раз скатывался в тот самый момент, когда надеялся победить.

Лара поддалась на его мечту о Нидерландах, на его предложение ехать с ним, где он, снова встав на ноги, поможет встать и ей с ребенком. Она продала квартиру и отдала всё до копейки в его распоряжение.

Певец купил поясной кошель, положил туда все деньги, и с тех пор с этой амуницией не расставался. Ещё он купил себе новые джинсы и майки, мобильный телефон и прочие необходимые для зарубежных гастролей атрибуты и обещал никогда больше не возвращаться в Беслан, кляня последними словами всех и вся: страну, свою малую родину и сородичей.

Он перестал пить, вновь взял гитару и запел, но с тех самых пор приобрел над Ларой власть и тон, вначале покровительственный, затем все более приказной, а когда они уже покинули Беслан и достигли Москвы – тон уже был неисправимо хамским.

Как оказалось, в певце бедное детство взрастило сильный комплекс неполноценности, который был особо грубо проявлен, как только в его руках оказались деньги Лары.

В канун их отъезда в мае подоспел день рождения Лары, он решил заодно отметить и прощание с родиной выездом на природу, пышно заказал два микроавтобуса, угощение, и вся компания отъехала на берег реки.

Тут – то мы и познакомились с нею, потому что я была приглашена певцом с большой торжественностью – как еще одна личность из бесланской школы № 2.

Я захватила бутылку дорогого коньяка из запасов моего брата в нашем родительском доме, куда мы оба приезжали из Москвы.

Ни я, ни Лара не подозревали, чем обернётся для нас обеих эта встреча.

Певец сказал, что в Москве у него много возможностей, и предложенная мною помощь с приютом вряд ли потребуется. На самом деле, едва появившись, он сбросил ко мне Лару с ребёнком, как балласт, и нырнул в какие-то московские глубины.

Через две недели он позвал Лару в дорогу, да так, что она почти бежала с ребёнком на руках, едва не падая, боясь не успеть к назначенному им времени.

А во мне осталась вполне ощутимая тревога за судьбу Лары и её ребенка.

Встреча в Пуле

Уже неделю певец и Лара с ребёнком жили на полуострове, где хорваты испокон веков перемешаны с итальянцами, потомками тех римлян, что простёрли когда-то одно крыло своей могучей империи над этой землей.

Но Истрия, как ничто другое, напоминала и русское, изначальное, из Киевской Руси, откуда славяне принесли с собой имя реки, которое трижды Истрия – явление исторически невероятное, потому что для Руси варварами всегда были те, кто шел войной на нее, но сюда, во владения Западной Римской империи, однажды тучей пришли сами славяне.

Изначальная и утраченная родина иллирийцев, обитавших здесь до нашей эры, до римлян и славян, византийцев и венецианцев, венгров, турок и австрийцев – всех, кто претендовал на эту благословенную землю, родившую, кроме красоты гор и моря, людей, чей генотип состоял из смешения почти всей индоевропейской расы.

Здесь даже кровожадная Медея, заворожённая местностью, оставила свою привычку убивать всех без разбора – детей от Ясона, своего брата – ибо даже она, как оказалось, ощущала человеческую потребность в красоте и доброте.

И это возвышенное понимание разделял Интерпол, считая Далмацию и Истрию самыми спокойными местами в Европе для международного туризма.

Древняя Пула, ставшая после всех своих мытарств от бесконечных нашествий и завоеваний тихой гаванью, хранила проявленное величие Римской империи, открывая объятья всем, кто хотел прикоснуться к вечности.

Но здесь же, в 90-е годы, время развала всего социалистического лагеря, обреталась масса новорощенных авантюристов всех мастей – купив визу от туристического агентства в Москве или любой другой столице бывшего СССР, они имели свои виды на открытую границу со Словенией, формально для хорватов.

Тем не менее, дальше пролегал дешевый и самый короткий путь в любую европейскую страну.

Среди прочих авантюристов был столь же заинтересованный в беспределе на своем пути в Нидерланды певец, который и завёз сюда хитрыми путями Лару с ребёнком.

Хитрый путь был открыт накануне вечером, когда певец после долгих стараний нашел, наконец, лазейку: по горящим путевкам примкнуть к группе, вылетающей рано утром из московского аэропорта Домодедово на юг Хорватии – в Пулу и Пореч.

Теперь он рыскал по Пуле, чтобы найти путь в Словению, и ему подсказали, что надо перебраться в Загорье, где самая близкая граница, всего в километре.

В кафе за столиком он попросил у мужчины зажигалку для сигареты, на самом деле, чтобы завязать разговор.

Ему повезло, это был Штефан, который зашел выпить кофе и рюмочку векии[5].

Часть II

Приди в мой дом

«Прекрасный Цветлин – мой мир и мой дом…»

Из гимна Цветлина

Гости Штефана

– Будем же честны, граждане славяне и итальянцы, – громко произнесла удивительно красивая, светловолосая, идеального сложения девушка возле бывшего римского форума, ровесника христовой эры.

– А ведь если задуматься о том, что храм императора Августа использовали во времена социализма как зернохранилище, то разве в этом было больше кощунства, чем попасть в него авиабомбой от англо-американских союзников во вторую мировую войну?! – вещала она, как экскурсовод, приставучему парню неславянской внешности, причем, на русском языке.

Шедшая впереди женщина с двухлетней девочкой обернулась и засмеялась. Так они тогда и познакомились – Лара и Лена.

Вместе они прошлись по центральной площади Гардини, при этом к ним несколько раз приставали местные «чайки»– профессиональные ухажёры по всему хорватскому побережью Адриатики, и девушкам пришлось заинтересоваться выставкой «Разведение олив и виноградарство в античную эпоху», сделав вид, что сейчас же спустятся в выставочный полуподвал.

На самом деле они нырнули в крошечное кафе у старой ратуши, заказали себе по чашечке кофе, а малышке взбитые сливки. Кто-то опять попытался пристать, но они дружно, по-русски, отмели его.

– Что ты здесь делаешь, Лара?

– Еду в Нидерланды, меня везёт мой дальний родственник.

– В Нидерланды? – заинтересовалась Лена.

И Лара рассказала свою короткую историю Лене, русской девушке из Сибири.

Штефан через небольшой промежуток времени тоже знал историю будущих бельгийских иммигрантов, еще не видя Лары, не подозревая, что она вырвалась побродить по городу, чтобы прийти в себя от грубости и хамства певца, становившегося всё более труднопереносимым с тех пор, как они покинули Беслан.

Поздно вечером он привёз их в Вараждин, где ни в одной гостинице мест не нашлось: был июльский наплыв туристов.

Массагетская царевна мгновенно приникла к душе Штефана. Едва только он взял её, как котенка, на руки, чтобы отнести в свою машину, она крепко прижалась к нему своим крошечным телом, обвив ручками шею, чего никогда не делала с певцом.

Мать Штефана, была известна сельчанам как самая добрая и сердечная женщина, особенно с детьми. Тогда еще Цветлин был густо населен, детей было много, и все любили тетю Минкицу.

Она собирала целебные травы и цветы, как древняя ведунья, и возила их на продажу в Словению. Стараясь прокормить двоих детей после смерти мужа, она продавала также разные деревянные поделки: ложки, лопаточки, половники. Возвращалась Минкица всегда с полной торбицей за спиной, и дети Цветлина ждали её с нетерпением, стараясь помочь, а по дороге жевали розданные им гостинцы. Многие, кто был еще беднее, находили еду и приют в этом доме.

Когда этот незнакомый измученный ребенок доверчиво прижался к Штефану, и он услышал стук маленького сердца, что-то отозвалось у него из глубин души.

В конце концов, ему ничего не оставалось, как поздно ночью привезти их к себе домой и уложить спать, выделив Ларе с ребенком спальню, а певцу комнату с террасой над двором. Как он понял, эти двое не были ни супругами, ни любовниками.

Но на следующий день все будущее благополучие Лары в Нидерландах вмиг лопнуло, и началось то, что не могло присниться ей в страшном сне ни в Беслане, ни в Москве, ни по приезде в древнюю и роскошную, как мечта, Пулу.

С утра Штефан отвез певца к тем, кто мог переправить его с Ларой через границу, сам же вернулся домой, не подозревая, что певец уже всё решил для себя и развернул широкую рекламную кампанию в «гостильнице». Он предлагал каждому «настоящую российскую жену», добавляя в это понятие, кроме чрезмерного трудолюбия, ещё и восточный элемент рабской покорности.

Обо всем этом Штефан узнал позднее от своего знакомого, к которому певец тогда обратился непосредственно.

В то же время певец наметанным глазом уже оценил ситуацию одинокого и вполне благополучного Штефана, с особняком, усадьбой, хорошим автомобилем, поймав однажды его внимательный взгляд на Лару и заметив мгновенно возникшую детскую привязанность «пираньи» к доброму Штефану.

Он сделал надлежащие выводы, и еще через день, когда уже была достигнута договоренность с теми, кто брался помочь перейти в Словению, попросил Штефана завезти его к своему парикмахеру, чтобы тот привёл его в более подходящий для Запада вид.

Штефан был так ошеломлён, когда увидел певца, словно преображённого в негра-альбиноса – с белой гривой вокруг тёмного лица с широким носом, что остальное пропустил мимо внимания.

На самом деле гораздо важнее было то, что певец передал для Лары 350 евро и обещал появиться завтра, а сейчас он явно спешил всё по тому же пограничному делу.

Штефан принес деньги Ларе, и та долго смотрела на них, разгадывая в этом символе гораздо больше, чем Штефан.

По-видимому, через какое-то время оглядываясь назад, певец в результате своих нечистых помыслов вдруг открыл для себя, что ничего преступного ему вменить нельзя, потому что судьба Лары неожиданно для него самого складывается удачно.

Он не продал её подобно сутенеру, не бросил с ребенком в чужой стране, он просто оставил её со всеми проблемами Штефану, судя по всему, приличному одинокому мужчине, что как нельзя лучше должно было устроить их всех.

И навсегда исчезнув из Цветлина, он продолжал названивать ей веселым голосом, демонстрируя родственные чувства и не остывавшую заботу о ней и «малышке», которую прежде называл не иначе, как «пираньей».

Звонил он из Словении, якобы посаженный в тюрьму полицией, отобравшей все его деньги, затем позвонил из Голландии, еще позднее он звонил уже из Бельгии, судя по его телефонной карте, номер которой она знала.

А Лара сидела в доме у Штефана, оглушенная шоком, в состоянии думать лишь об одном, не больший ли ужас ждал её, когда певец готов был не только продать её любому, кто снимет с его плеч заботу о ней, но еще выпрашивал под свою опеку её ребенка, которого порой, похоже, ненавидел?!

Штефан, вручив Ларе крохи от её средств, посланные заботливым родственником, еще не подозревал, кому помог выбраться из страны. Про свои деньги Лара сказала ему не сразу, а только когда пришла в себя и обратила, наконец, внимание на хозяина дома, под крышей которого продолжала жить и пользоваться радушным гостеприимством.

Массагетская царевна уже постоянно висла на нём, весело смеялась, принимала подарки от всех, кто заходил проведать Штефана, и была вполне счастлива в его доме, как не была уже счастлива в своей маленькой жизни, ставшей такой трудной, кочевой.

Иво и Габриэл, цветлинцы

А потом пришёл Иво со своей улыбкой и сладостями, массагетская царевна полюбила Иво.

Братья Иво и Габриэл, оба из когорты непримиримых противников графини, жили рядом со Штефаном.

Иво, с нежным, как у девушки, лицом, с вечной полу улыбкой, так сторонился всего чужого и чуждого, что отказывался где-либо работать за пределами дома.

Ещё была жива мать Иво и Габриэла, когда Штефан взял его с собой в Австрию, где работа, на взгляд Штефана, была не бей лежачего, но Иво, вернувшись, пожаловался матери, что ему было невыносимо трудно.

Штефан, со всей своей ответственностью за все, за что брался, не мог понять его, проще было решить, что тот не хочет работать и больше никуда его не тянуть.

Однако со временем стало ясно, что Иво – человек Цветлина, со всеми его предрассудками, псевдо мужскими принципами и заблуждениями. Оттого он не мог задержаться ни в Италии, ни в Швейцарии, куда еще дважды кто-то всё же его вытаскивал для хорошо оплачиваемой работы каменщика.

Денег у братьев хватало, когда их приносил старший брат Габриэл, работавший в фирме, где шили чехлы для завода автомобилей.

Иво пил тихо и дома, с такими же смирными друзьями. Габриэл шумно пил в любом баре, а если в своей «гостильнице», то с другом пел до полуночи.

Когда спускались все деньги, пригождался талант Иво вести домашнее хозяйство. В сарае у него всегда были традиционные осенне-летние заготовки: квашеная капуста, сушёные грибы, картофель, фасоль и прочее. Готовил Иво, как когда-то их мать, фантастически вкусно.

Друзья пили виноградное вино, принесённое от Томо или Симона, имевших лучшие виноградники в бывшем лесу графа Драшковича.

Иво не был ленив, наоборот, был способен работать день-деньской – он жил и делал всё, что необходимо для человека в этих горах, кроме ловли зайцев капканом и убийства кабанов.

Друзья приносили ему мясо убитого в соседнем лесу дикого кабана или пол зайца, но уже разделанное, как из магазина.

Чувствовалось, что Иво по рождению пацифист, хотя и отслужил в Приштине солдатом в регулярной армии, но то было еще бескровное время до распада государства.

Он не тронул ни одной куницы, которые в благодарность съели всех его кур, заведенных еще матерью.

Иво убирал в доме, колол дрова, сам стирал белье: в их доме, который на фоне остального Цветлина выглядел бедным бунгало, была вся необходимая бытовая техника, в том числе стиральный автомат.

Из года в год он поддерживал огонь в огромной изразцовой печи старинной печной архитектуры, дававшей тепла больше всех других печей в селе.

Никто в своем новом особняке не мог повторить эту уникальную печь. Она обогревала дом так, что бесполезно было пытаться со своего балкона угадать, в каком состоянии находятся братья, если у них на морозе не вьётся дым из трубы и даже настежь открыта входная дверь.

«Эта печь настоящих мужчин», – похвалялся Габриэл, ни разу не разжёгший огонь в её очаге.

Иво готовил на ней еду и приносил очередное блюдо Штефану. Ни центр, ни «гостильницу» он не посещал, кофе, сахар и сигареты привозил ему Штефан. Однако для массагетской царевны в кармане у него всегда находились конфеты.

И всегда на нежном лице Иво, которого все любили за простодушие и непорочность, играла улыбка, полная природного обаяния.

Все знали, что Иво чист, как слеза Господа, и что весь его темперамент забрал Габриэл.

Как ни странно, но здесь присутствовала некая гармония, ибо в улыбке младшего брата было что-то от высшего, а старший был ему полной противоположностью.

Габриэл на тот момент положил глаз на девушку, обслуживавшую его с друзьями-выпивохами в «гостильнице», которая, возможно, и ответила бы ему взаимностью – Габриэл был красивым и соблазнительным для женщин.

Но когда однажды его приволок в бар один из друзей, и был он в пиджаке и туфлях с носками, а остальное на нем были шорты, очень похожие на семейные трусы в цветочек до колен, и подавать ему векию было бесполезно, потому что он и так уже ничего не соображал, а только мычал, девушка передумала.

Женитьба любого из братьев была бы катастрофой для обоих. Их дядя, считавший себя обязанным после смерти родителей позаботиться о мальчиках, заложил во дворе фундамент нового дома, который теперь смотрелся как археологические раскопки еще одного римского амфитеатра.

Габриэл не обращал внимания на ветхость дома, пока однажды во время своего ночного концерта не проткнул гитарой стену. Тут он заметил, что и потолок готов свалиться ему на голову. С тех пор в свободное от работы время одно занятие Габриэла – пить вино, сменяло другое – чинить бунгало.

Единственной особой женского пола в обоих домах долгое время была Мица, Мицика, шестнадцатилетняя собака Штефана, с великолепными зубами и шерстью, помесь ротвеллера и эскимосской самоедской лайки, белоснежный цвет которой бесследно утонул в черном. Ничего и от ротвеллера в характере у Мицики не было, она была слишком добра.

Мицика жила на два дома, как, впрочем, и кот: если первое блюдо они съедали у Иво, то за вторым приходили к Штефану, и наоборот.

После перенесённой тяжелой операцию эта мудрая собака смотрела на всё, как из вечности, и нисколько не злилась на Лару за то, что теперь не спит на втором диване в комнате Штефана, что её не возят на заднем сиденьи автомобиля, как прежде, что она уступила все свои блага чужой женщине и ребенку.

Мица умела радоваться за хозяина, с которым раньше делила не только его еду, но и его одиночество.

Даже на ветеринара, который ежегодно делал ей прививки, она не обижалась, а всякий раз доверчиво подходила поздороваться, и в это время он втыкал ей в шею шприц с очередной прививкой.

Лена и Марко

– Здравствуй, Лара, ты меня помнишь?

– Конечно, ты Лена! – хотя Лара и не сразу узнала Лену, а только когда вгляделась в её измученное лицо и похудевшую фигурку.

– Ты изменилась, – невольно вырвалось у неё.

– Да, было от чего. Убежала из Ливии, вырвалась через наше посольство в этой самой Джамахерии. Да какие посольства, если бы сын хозяина притона не помог!

И она рассказала, как Манукян с Йосей Шифнером переправили её туда, пообещав большие деньги, как только завершится договор о работе манекенщицей, на самом деле они продали её в сексуальные рабыни.

Как в подвале день и ночь она обслуживала самых грязных феллахов, от которых воняло потом хуже солярки. Когда она воспротивилась, не имея больше сил выдерживать такую жизнь, её приковали к железной кровати.

Лена задыхалась, подставляя своё тело так, чтобы всё скорее закончилось, и мечтала умереть. Она впадала в транс, и снова в тайге двигался грузовик её отца, и она ждала его у окна, маленькая, с двумя хвостиками, уже без бантиков, когда они остались вдвоем после смерти мамы, и безработный отец еще не спился.

– И что ты намерена делать, – спросила Лара, выслушав леденящий душу рассказ.

– Не знаю. В Россию нельзя, Йося с Манукяном найдут – убьют. Я и здесь их боюсь, у них повсюду агенты, такие же подонки и конченая мразь. Сейчас новую партию девочек отлавливают по России и переправляют в разные страны. Наши теперь по всему миру. А где найдешь защиту?

– Давай к нам в Цветлин, пока тебя не хватилась полиция, – решительно сказала Лара. – тот гуманоид смотрит на нас.

«Гуманоидом» был охранник высокого роста, наголо бритый, в черной форме. Он внимательно смотрел, пока они стояли в узкой улочке, напротив особняка российского посольства.

– Сейчас подъедет мой муж, и мы поедем к нам. Отдохнёшь, придешь в себя, а там решишь.

Лена подняла брови.

– Да, да, муж! По дороге расскажу всё. Только уедем поскорее из Загреба. У меня ведь тоже ничего не получается с документами вовремя, хотя я теперь хорватская жена.

Разные законы, у них на каждый случай выдают свидетельство о рождении, а у российского гражданина – один раз и навсегда, когда он родился, остальное его копии. И это только одна деталь. Замучились мы со всем этим!

Они спустились вниз по улочке к автомобилю Штефана. Тот вышел, чтобы познакомиться с Леной, вскоре они уже мчались по шоссе, ведущему на север Хорватии.

Лара не открылась, что, увозя несчастную Лену, она надеялась на чудо, какое произошло с нею. Тогда кто-то из цветлинцев найдёт свое счастье, а Лена – любовь и покой в Цветлине.

И едва Лена вышла солнечным утром к Брежанским горам, как по верхней дороге спускавшийся Марко даже зажмурился от видения – волосы у неё светились золотым ореолом вокруг синих, как цветы, глаз.

Позднее, когда Марко, совсем переставший пить, сел за руль, чтобы повезти её в Лепоглаву, Лена, увидев первое же придорожное распятие Христа, выбежала из машины, обняла его подножье и, как простые славянские женщины, разрыдалась в голос. Ее узкая спина и плечи так содрогались, что Марко, не выключая мотора на трассе, где только и сновал «Горан-полицай», выскочил за ней, чтобы поднять с колен и прижать к своей груди.

И это была вторая пара Цветлина, освобождавшегося от своего Принципа.

Ёжи и Кира

Ёжи-цветлинец когда-то захотел попасть в книгу рекордов Гиннеса и не чем иным, как пятиметровым стеблем конопли. Он вырастил такую коноплю и попал в знаменитую книгу, а вместе с тем попал на три года в хорватскую тюрьму за разведение марихуаны.

Выйдя из тюрьмы, он сразу оказался на войне – то с боснийцами, то с сербами.

Навоевавшись, он пил, иногда беспробудно, потому что было нечто такое, чего он, как ни старался, забыть не мог.

Ёжи погибал, пока полгода назад не вытащил из летней сутолоки возле Церкви Девы Марии – Киру, растерянную, неизвестно как попавшую туда, и неизвестно куда стремившуюся бежать дальше.

В этот зимний вечер они снова заехали в супермаркет под Бедней, над крышей которого всегда светился сакраментальный вопрос «ЧТО?». Ёжи набрал несколько бутылок пива, светлого и тёмного, чтобы пить до одурения.

Пока он ставил в гараже машину, Кира успела разжечь камин, они устроились возле него на полу, покрытом ковром, упираясь спинами в тяжелые кресла, и пили бутылку за бутылкой. После пятой бутылки Ёжи неожиданно сказал:

– Всё ничего – и гашиш, и тюрьма, ушло и всё! Но я убил его!..

И заплакал, как плачут дети.

Кира уставилась на него, пытаясь лучше рассмотреть в отблесках каминного огня. У неё было чувство, что всё, что было до этого, того не было, а то, что есть сейчас, это продолжение её погибельной жизни последних лет.

– Кого ты убил? – вначале почти беззвучно спросила она, потом яснее осознав эту страшную для неё новость, ломавшую всю её нынешнюю жизнь, стала трясти его, повторяя:

– Кого ты убил, отвечай, кого ты убил!

Она трясла его, он продолжал рыдать, пока, наконец, смог ответить:

– Маленького сербского мальчика, когда был снайпером. Он выскочил неожиданно и бросился к отцу. Тот уже лежал убитый. Я не знаю, как это вышло, но я убил и его!

Через какое-то время Ёжи, наконец, обратил внимание на то, что Кира съежилась в кресле, притихла и странно смотрела на него, будто только что осознала:

– Я ведь тоже убила… мальчика…, – и разрыдалась. Я знала, этот человек обманул меня, а у меня не было даже крыши над головой!

Дед Киры был генералом, они жили втроем: дед, мама и Кира в самом центре Москвы, на Остоженке, напротив того места, где со дна водного бассейна вновь поднялся Храм Христа Спасителя.

В той большой квартире старинного двухэтажного особняка родились и Кира, и её мама. В эпоху перестройки перемены стали косить старых фронтовиков, они быстро уходили один за другим. Умер и генерал.

Вскоре друзья стали предупреждать, что на такие квартиры в центре Москвы – с метровыми стенами, большой площадью – у нуворишей особый спрос.

Когда был объявлен капитальный ремонт дома, Киру с мамой выселили – «временно, на срок капремонта» – в какие-то хрущёвские трущобы, куда нельзя было вывезти ни мебель, ни книги их большой библиотеки.

Мама Киры в это время была уже тяжело больна, её пришлось положить в больницу, откуда она ни в какую квартиру больше не вышла. С похоронами помогали все друзья семьи.

И теперь испытания продолжались самым жестоким образом. Когда ремонт дома закончился, Кире квартиру не вернули.

Генеральскую квартиру очень быстро продали. Счастливчиком оказался шустрый телеведущий одного из каналов Центрального телевидения, который в своем интервью гламурному глянцевому журналу не смог скрыть горделивой радости, что стал владельцем старинной московской квартиры в самом центре столицы. Ко всем удовольствиям, она досталась ему без проволочек и совсем не дорого.

А самым замечательным было то, что его окна смотрят прямо на Храм Спасителя, словно это давало перманентное очищение от всех грехов.

Его передачи затрагивали самые больные для зрителей страны темы, которые цинично можно было считать «модными», если бы не их жесточайший реализм.

Но, как в истинном шоу, к концу передачи всем всегда должно было становиться легко и радостно, как было заметно, легко и радостно становилось ему, телевизионному живчику, умевшему вовремя все свернуть на нужной волне и так, словно он и вправду решил и эту проблему, и решит назавтра следующую. Набив на этом руку, он весьма преуспевал.

И никогда он не обратил внимания на одинокую фигурку, которая в любую погоду жалась к высокому каменному основанию величественного Храма и смотрела на его окна.

Кира смотрела на окна своего дома, где родились и мама, и она, и где они были очень счастливы, пока с ними был сильный и добрый дед. И глядя на эти окна, как в глубину прошлой жизни, она научилась беззвучно рыдать.

Зато её заметил молодой священник, но и он как человек, сопричастный современным российским проблемам через страдающую паству, не мог ответить, где и как ей жить дальше в родном городе, если у неё все отнято и попрано все.

Кира опять бросилась к друзьям деда, ей попался внук одного из них, удачливый бизнесмен, он обещал защиту и помощь. Кончилось это тем, что Кира осталась беременной, а он внезапно уехал в какую-то страну.

Старинные друзья семьи, уже никакие в этой новой жизни, перезваниваясь по цепочке, передали Киру старому опытному гинекологу, старушка сделала ей аборт у себя на дому.

За это время ушлые «менты» того района, куда их выкинули, продали её временное жильё, как недостаточно оформленное документально. Кира попыталась найти правду, но ей пригрозили, что посадят в тюрьму за наркотики, которых она никогда не видела.

Так внучка боевого советского генерала стала асоциальным элементом в родной Москве.

Одна из той старинной цепочки друзей, Марья Владимировна, предложила Кире жить у неё с тем, чтобы квартира осталась ей, но Кира уже знала, что за старыми одинокими москвичами охотились банды черных риэлтеров, преступная вертикаль которых восходила к чиновничьим верхам всех уровней и ведомств.

Кира уже не верила в возможность снова обрести кров, кроме того, любая попытка прописать, то есть дать ей юридическое право на владение, могла поставить и её, и эту беззащитную старую женщину под смертельный удар.

В таком полубезумном состоянии Кира случайно встретила бывшую однокурсницу, которая работала в турагентстве, и рассказала ей все.

Та хорошо помнила нежную, благовоспитанную девушку и искренне озаботилась её судьбой.

– Тебе надо уехать, Кирочка, причём, как можно скорее – вот только куда?!

И тут же принялась отслеживать горящие путевки, рассуждая, раз они на филологическом изучали старославянский язык, то Кире надо ехать в славянскую страну. И когда попалась путёвка в Хорватию, подруга всеми правдами и неправдами сделала необходимые документы, сама же и выкупила эту путевку.

Они прощались в аэропорту Домодедово, обе плакали от сознания того, что несчастную Киру выбрасывает волной с родины в полнейшую неизвестность и, возможно, навсегда.

Так Кира оказалась в том месте, куда Бог уже направил её любимого.

А сейчас она билась в истерике, вернувшись к тому, от чего бежала, повторяя и повторяя:

– Я убила ребёнка! Он уже шевелился во мне…не было дома…никаких надежд…

Теперь испугался за нее Ёжи. Он вдруг понял, как они одинаково беззащитны в этом мире, и если они не поверят в искренность друг друга, то окружающий мир поверит им еще меньше.

Он отнес её на кровать, лег рядом, обнял, и они заснули под потрескивание в камине сырых дров, тесно прижавшись друг к другу, как наплакавшиеся дети.

А из глубины измученных сердец уже поднималась мягкая волна успокоения.

И была это третья пара обновлявшегося Цветлина.

Бранко и Снежана

Из сорока лет, которые Игнасио провёл в Бразилии, последние тринадцать были кошмаром по имени Бранко, его младшего брата. Как и все молодые цветлинцы, выплескивавшиеся в самые разные страны, он поехал в Италию, потом из Генуи отплыл в бразильский порт Сантос за кофе, каучуком, бытовой техникой, мягкой древесиной и прочим, чем богатая Бразилия снабжала Европу.

В том порту он вышел и на судно больше не вернулся. Вначале поработал на автомобильном заводе между Сантосом и Сан-Пауло, потом отправился рубить для целлюлозного комбината в Монте-Алегри, штат Парана, мягкую древесину фернамбука и ипекакуану. На заработанные деньги Бранко продолжал носиться по всей Бразилии – от восточного побережья до западного мыса Педро.

В Пернамбуко он встретил то, что буквально свернуло ему мозги. Девушка была необычайной красоты, доставшейся от далекой прабабки-кафусо, которая получилась от смеси индеанки из племени чиригуано, по-видимому, с последним голландцем, потому что на тот момент португальцы уже изгнали из Пернамбуко их всех до одного.

Красоты одной этой кафусо хватило на триста пятьдесят лет потомства, среди которого было много шлюх, даривших свою красоту морякам в портах восточного побережья.

Девушка спала с Бранко, но уехать с ним отказалась, считая Европу лоскутным одеялом своей индейской прабабки. А Цветлина на карте она не нашла.

Огорчённый Бранко хотел забыться в работе, грузил палисандровое дерево для самой дорогой мебели в Европе, добывал с индейцами каучук из серинейры в бассейне реки Амазонки.

Там, в амазонском сельвасе, он заблудился. Племя индейцев камаюро, куда он случайно попал, встретило его столь сердечно, что он снял с себя часы и золотую цепь и подарил одному из них, как оказалось, вождю племени. Вождь с тех пор заботился о нём, как о сыне.

Из молодых камаюро на тот момент никого не было, и Бранко некому было вывести из селения.

Если говорить об индейском плене, то это индейцы были в плену у буйного Бранко, который трижды бежал от гостеприимных хозяев непонятно куда, и каждый раз им приходилось отлавливать его в непроходимом сельвасе, где он мог столкнуться нос к носу с незнакомым оцелотом.

Через полгода появилась английская экспедиция, которой нужен был носильщик, и племя с радостью отдало Бранко в носильщики. Англичане вывели его к Трансамазонскому шоссе, откуда он уже добрался до брата. Тот работал архитектором в городе всё того же восточного побережья.

Их мать строила в Цветлине большой дом, похожий на «викенд», на деньги, которые присылал Игнасио.

У Бранко, кажется, заканчивалось буйство крови, и он возвратился, чтобы жить в материнском доме с братом.

Игнасио, издававший в Бразилии на португальском книги по архитектуре, печатавший сборники своих стихов, теперь всерьёз занимался живописью. Вернувшись, наконец, на родину, он постарался купить себе дом подальше от Бранко.

В это время из Словении тем же путем возвращался отряд болгарских женщин, которым когда-то помог Штефан. Это был настоящий криминальный роман, в котором Бранко использовал весь свой опыт амазонского сельваса, при этом взял в плен болгарское сердце Снежаны.

Но не скоро он выпустил свой дух буйства – часами висел высоко в небе на дельтаплане, обозревая, как ястреб, Брежанские горы.

Тогда Снежана не находила себе места, зная, что он висит и над Флорианом, где всего-то три дома, но где когда-то жила его первая любовь.

Он привил яблоневому дереву семь разных сортов яблок, это новое цветлинское чудо символизировало нынешнее состояние Бранко, твёрдо осевшего на родной земле.

И это была четвертая пара нового Цветлина.

Давор и Аида

Когда юная Аида влюбилась в Давора, когда уже назад, в Казахстан или в Россию, для неё не было хода, когда, целуя его левую серьгу в ухе и бриллиантовый пирсинг на волевом подбородке римского цезаря, она поняла, что любит этого мужчину безоглядно, как взрослая женщина, только тогда она узнала, что её возлюбленный гробовщик!

Аида всю жизнь боялась покойников и смерть, как таковую. Ее родители попали в странную катастрофу, в ней подозревали их лучшего друга, с которым её отец начал свое дело – автомобильный сервис и продажу.

Её единственный брат, бросивший из-за их с сестрой нужды последний курс юридического института, был убит при не менее загадочных обстоятельствах, когда с друзьями перевозил спиртное из России в Казахстан через границу.

Он был расстрелян в упор вместе с тремя остальными парнями, а огромная фура со спиртным словно растворилась в воздухе.

Всех её близких хоронил дядя по матери, но Аида не согласилась перейти жить в его семью, а с его же разрешения как единственного старшего в их сильно поредевшем родстве, перебралась в Россию.

Она получила новый паспорт, гражданство, работала секретарем-переводчиком в небольшой фирме, хорошо зная языки: английский и немецкий, кроме, конечно, русского и казахского.

Но из года в год Аида лелеяла одну и ту же мечту – уехать далеко-далеко от пережитого ужаса туда, где нет смертей, где можно увидеть бессмертие воочию, прикоснуться ладонью к тёплой от солнца вечности.

И по туристической путевке она вырвалась на Адриатику.

Давор встретил её на пути из Италии, когда она переходила ко второй части путешествия. Сердце гробовщика дрогнуло от необычайной свежести личика Аиды, поразительно живой красоты жизни – у Аиды была яркая смесь матери-казашки и русского отца.

Восхищённый Давор, похитил её у группы любознательных туристов, и сам не представлял потом, как ему удалось влюбить в себя эту девушку.

Несмотря на мрачность его профессии, его ценили в Цветлине за то, что был он незаменим в самый тяжелый час. Высокий, худощавый, очень сильный, он знал свое дело, нигде ему не обучившись, словно Господь поставил его бессменным часовым на границе жизни.

Если у остальных цветлинцев были сады и нивы, свои леса и участки гор, то у Давора был необычный сад на склоне горы, который весь день освещало солнце.

Он заготавливал землякам маленькие ладьи для большого путешествия в Вечность, провожая их на свой космодром, откуда у них был прямой путь дальше. «Дальше» Давора не касалось, жизнь после жизни он не исследовал, мужественно и честно выполняя свою работу на земле.

Кроме основного, он засаживал вечнозелёной туей и цветами последнее пристанище земляков, следил за порядком и чистотой всего кладбища, но, когда он выходил за пределы сада мёртвых, то был весьма жизнерадостным человеком.

Вечерами он играл с друзьями в карты, причём, в Цветлине играли не на деньги, памятуя о графине Юлиане, а строго на престиж победителя, командами по двое игроков.

Друзья Круно и Бранко решили придать «гробарю» некоторую праздничность, прокололи ему левое ухо и повесили золотую серьгу. Не ограничившись этим, они украсили бриллиантовым пирсингом ямку на его волевом подбородке.

Украшенный Давор не знал, что так Бранко воплотил свою память о пирсинге на животе прекрасной бразильянки из порта Пернамбуко. С его чувством собственного достоинства, он попросту не мог подозревать столь легкомысленного коварства Бранко.

Аида вначале была до ужаса потрясена его профессией, но гробовщик был трогательно нежным с возлюбленной, к тому же, его чёрные ладьи простаивали закрытыми в сарае – никто в Цветлине не собирался в ту дорогу.

Давор всё своё время отдавал Аиде, и она забыла об обратной стороне человеческого бытия, а позднее на смену мучившему её чувству пришло иное понимание перехода из мира видимого в невидимый.

Он научил девушку не только уважать, но даже любить смерть как продолжение жизни, рассказывая о многих её таинствах.

Не раз бывало так, говорил он ей, что именно ему, а не падре, доставались те последние, драгоценные мгновения жизни, когда человек стоял уже за порогом, но что-то ещё связывало его с жизнью.

Точно так же много мертвецов живёт среди живых, одни помогая, другие, отравляя им жизнь, – объяснял он возлюбленной.

Со временем Давор, стоявший как воин у последней черты, стал казаться юной Аиде самым мужественным и сильным человеком из всех, рядом с которым она нашла забвение от своих мучительных воспоминаний.

И это была седьмая, самая счастливая пара в Цветлине.

И все любители «belot»

Цветлинские матери, вырастившие своих сыновей, чаще всего в бедности, теперь получали от них со всего света не только деньги на еду, ремонт или достройку домов, но и дорогие подарки.

Мариан прислал неграмотной матери Любице часы, да не какие-нибудь, а швейцарские, и теперь все цветлинцы считали своим долгом постоянно спрашивать её о времени.

Любица, однако, быстро нашла выход – она протягивала вперед руку и с лёгкой небрежностью произносила: «Посмотри сам!»

У цветлинцев были открыты не только души, но все входные двери были со стеклом и редко у кого закрывались на ключ. Воровство никогда не заглядывало в Цветлин.

Перед Рождеством падре обходил свои владения, кто не мог дожидаться его в доме, оставляли двери открытыми, и на их внутренней стороне появлялась очередная наклейка с образами и библейскими сценами.

Кто сколько мог, оставлял на видном месте свое пожертвование храму. Католический бог, посещавший своих овец через падре, судя по отсутствию катаклизмов в Цветлине, был вполне доволен их набожностью.

Всех цветлинских мужчин можно было увидеть вместе, когда выпадал обильный снег, и они выходили на свою единственную дорогу, ведущую резко вверх от начала села до дома Штефана и дальше, в сторону еще меньшего села за горой.

Туда, как замечали новые жительницы Цветлина, изредка поднимались роскошные автомобили, которых ничем, кроме как генетической памятью, нельзя было связать с чёрными, обрушенными временем, деревянными постройками.

И одинокий пес, верный кому-то одному или всему селу, остался исчерпывающей фауной уже несуществующего села. Ночами сквозь вой ветра прорывался его тоскующий зов, на который отзывалась сострадательная Мицика.

Цветлинца можно было встретить в любой стране мира, где ему подходила работа. Но сердцем цветлинского мужчины можно было овладеть только в Цветлине. Так устроил сам Господь, и он вполне нёс ответственность за этот порядок в судьбах своих подопечных.

Из Испании домой вернулся Милан с уругвайской женой Эстер и её трехлетней дочуркой, которая неожиданно заговорила на хорватском, да так чисто, что все диву дались.

У Хорватии с Уругваем не было визового соглашения, поэтому в Цветлине они жили по визе, которую получили в Словении, куда выезжали всякий раз, чтобы продлить.

И это была по счёту пятая пара нового Цветлина.

Шестой парой были Звонко, Звонимир, и Оксана-украинка.

Время от времени наезжал «Горан-полицай», проверявший срок годности виз, но даже Лене дружное цветлинское сообщество помогло не иметь проблем.

Одинокими пока оставались Матей, Франьо, Бруно, Фабиан, Даниэл и… обособленный Игнасио. Однако он был более чем другие цветлинец, потому что увёз цветлинский мужской принцип за моря и океаны в солнечную Бразилию, с ним же через сорок лет вернулся.

Кроме дома Иво и Габриэла, было ещё одно общежитие строптивых – трое братьев в большом двухэтажном доме, с балконами и удобствами «викенда», который издалека поддерживали средствами две замужние сестры и четвёртый брат, пожертвовавший собой для женитьбы, чтобы не иссяк их род по мужской линии.

В уютном холле этого сугубо мужского дома собирались цветлинские холостяки на ежевечерние турниры по игре в «belot». Не обходилось, конечно, без векии, чтобы снимать напряжение игроков и болельщиков от большой игры.

Иногда, расчувствовавшись, они пели гимн, который когда-то написал влюблённый профессор, изгнанный из этих мест – влюблён он был в жену мэра.

Но гимн остался, и любители «belot» вдохновенно пели:

«Прекрасный Цветлин – мой мир и мой дом…»

Часть III

Зимой в горах

«Лучше зажечь одну маленькую свечу, чем клясть темноту»

Конфуций, V в. до н. э.

Возвращение в Цветлин

В тот год Лара отбыла с певцом в Бельгию в июле, а в сентябре снова появилась у меня в Москве с ребенком на руках, в странной одежде – мужских джинсах, мужской куртке и с чужим баулом, в котором лежало «гарантное письмо» от какого-то хорвата, который подписью, заверенной нотариусом, обещал жениться на ней.

Но для этого, вероятно, как в русской народной сказке, она должна была пройти все препятствия на своем пути – в консульстве, в его родной полиции незнакомого мне Загорья и ещё Бог знает где.

Оказалось, что в Москву она приехала, по сути, зря, исполняя закон, по которому после трёх месяцев нужно пересечь границу, можно сразу туда и обратно.

Законопослушный хорват не догадался или не захотел рисковать Ларой и ребёнком, чтобы пересечь её за гораздо меньшие затраты в километре от себя – в Словению.

Нельзя было не заметить, что Лара постоянно говорила о хорвате, приютившем её. И еще я узнала об её истории с певцом, тут мы сошлись во мнении, что Лара была в большой опасности, которой избежала, благодаря Богу. И хорвату, имя которого Штефан.

Она пробыла две недели, и улетела, но теперь уже явно не в неизвестность. Вскоре она сообщила мне, что они поженились.

Не прошло и двух месяцев, как Лара вновь появилась с ребенком на руках, в ужасном состоянии ума, в котором никак не могла понять, за что её выслала полиция, если она уже стала женой хорвата. Из-за их женитьбы она пробыла там вместо трех, как положено по визе, четыре месяца, но визы у неё все равно не было.

Для новой поездки в Москву её хорват продал свой автомобиль. Это было невероятное благородство, если сравнивать с певцом.

И начались мытарства с консульством. Лара со своим гиперактивным ребенком на руках, в предзимнюю слякоть, из Ближнего Подмосковья – пешком до электрички, метро до улицы Остоженки, опять пешком до хорватского консульства в Коробейниковом переулке!

Она словно отупела от всего и ничего не могла понять, что нужно и кому нужно то, что от неё требуют. И как она может делать заново российский паспорт с новой хорватской фамилией, если её брак узаконен лишь одной страной? И где брать новые справки, если она уже отовсюду выбыла, но никуда не прибыла?

Последние деньги мы отдали переводчику, уютно устроенному в своей квартире в Филях в полном согласии с консульством, посылающим к нему на дом весь поток переводимых.

А темнеет в ноябре-декабре в Московии рано – опять метро, электричка, пешком по бывшему дачному поселку, ставшему коттеджным, где по улицам уже не ходят, а летают на иномарках, и никаких тебе тротуаров.

Сотрудники консульства подавляли своим высокомерием, глядя на вынужденное отупение загнанных людей, как на природное.

Консульство обрекло её на сидение в России в течение почти четырёх месяцев – без средств, без крыши над головой, с маленьким ребёнком на руках! Жестокость и равнодушие чиновников убивали её. Мы, россияне, привыкшие к этому, но и по всему бывшему соцлагерю законы все те же, лагерные?!

А я поняла, что Ларе нужен этот хорват. Ещё я чувствовала, что Лара уже коснулась где-то далеко, в каких-то горах, чего-то иного и страдает, не имея возможности вернуться туда.

И это что-то совсем другого свойства, не имеющего никакого отношения ни к государствам, ни к их законам, ни к их исполнителям.

Тогда я написала письмо послу Хорватии в России, в котором просила о помощи, выражала мнение, что у полиции какие-то бесчеловечные законы, наводила на мысль – уж не имеют ли они под собой на самом деле беззаконие, мешая людям воссоединиться и мучая их?

Выезд без промедления разрешили. Денег мы наскребли только на дорогу поездом, самым дешёвым, номер пятнадцать до Будапешта, в прицепном вагоне до Загреба, потому что понимали, у мужественного хорвата денег нет совсем. У нас, впрочем, тоже…

Но тут в Венгрии начали бастовать железнодорожники, и пришлось сидеть ещё месяц. И мы уже совсем нелогично подозревали во всем хорвата Штефана и его нерушимую привычку к свободе и одиночеству.

А Штефан тем временем обходил все инстанции, защищая свое право иметь именно эту жену и этого ребенка. Кроме международных проблем, он имел основную – не было денег.

В тот момент приехал молодой парень по имени Младен, из партии одиноких, который работал в Италии в той же фирме, где когда-то работал Штефан, и застал Цветлин в процессе гадания – вернётся или нет «штефанова русскиня».

Он собрал верных друзей, всех до одного женатых: Младо, Дражена, Ёжи и Ивицу, и тем же вечером они пришли к Штефану с вином и деньгами.

И уже назавтра Штефан прислал на мой электронный адрес билеты на самолёт. Лара с массагетской царевной, которой в это время исполнилось три года, улетели.

Потом Лара рассказала, как, встретившись в загребском аэропорту, они втроем плакали. Кто-то из цветлинцев вез их в горы, потому что своего автомобиля у Штефана уже не было. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, а массагетская царевна крепко обнимала Штефана за шею, пока после первого же автобана не уснула у него на руках.

В поисках утраченного…

После вылета Лары я тоже не осталась в Москве, а вернулась на нашу с ней родину, в Северную Осетию-Аланию. В южной части, за Большим Кавказским Хребтом, началось новое испытание кровью во имя независимости.

И опять все мы с болью смотрели в сторону гор и круглосуточную программу московских телевизионных «Вестей» о разрушениях Цхинвала, страданиях и смерти.

Мой дальний родственник, пережив нечто невероятное, стал окончательно седым. Весь цхинвальский городской район, прозванный «шанхаем», был уже разрушен до основания, оставался целым только один дом, где внутри стоял он, хозяин дома, и смотрел, как солдаты грузинского президента Саакашвили наводят на него орудие. Через мгновение всё будет кончено.

Он закрыл глаза, ибо уже ничего нельзя было сделать, он был, как капитан своего корабля, только вместо затопления его корабля – всепожирающий огонь обрушит дом, придавит хозяина тяжестью своих стен, балок, крыши. И даже выбежать во двор не было ни времени, ни смысла.

Единственное, о чём он успел подумать, хорошо, что за день до этой войны отправил дочь с тремя маленькими внуками к нам на север, во Владикавказ. И всё!

Но через бесконечное мгновение убийственной тишины Иван Николаевич не выдержал, открыл глаза и увидел потрясающую картину.

Он говорил потом, когда уже мог смеяться, что из своего чудом уцелевшего дома наблюдал, как грузинские «НАТО-швили» удирали, бросая танки и даже личное оружие, потому что уже «шли русские».

И что в тот момент он наблюдал позор одновременно двух государств – Америки и Грузии.

В тысячный раз каждый из нас задавал себе вопрос – куда ушло то время, когда мы все любили друг друга, и неужели так быстро становятся другими?!

Неужели то, о чём спросил себя не в нашей эре Периандр, правитель Коринфа: «Что причина всего?», и сам же ответил: «Время!», именно оно разбросало нас и погребло все лучшее, что было в нас?!

Югославия была моей первой зарубежной страной. Но прежде трое бдительных стариков из парткома снимали интеллектуальный допрос: а каким советским орденом был награжден югославский король Михаил?

Я понятия не имела, мы все в СССР знали про Броз Тито, что в соцлагере он сам по себе, что умел выбрать золотую середину, никого не держал в железной клетке, заключил со всеми странами договоры, и югославы были значительно благополучнее нас. На зарплату они могли одеваться, покупать мебель, автомобили, а когда не хватало денег в стране, ездили на заработки по всему миру.

А наши люди на всей шестой части планетарной суши, запускали первые в истории космические ракеты и едва дотягивали от получки до получки, брали в долг друг у друга, играли на работе в «черные кассы», куда сами же и вкладывали свои крохи – игра, она и есть игра.

И потому в Югославию нас выпускали так же неохотно, как в капиталистические страны, чтобы не сравнивали…

То есть, если ты ещё нигде не был, в Югославию тебе не попасть, пока не съездишь все равно куда: на золотые пески Болгарии, в Чехословакию, Венгрию, Румынию, ГДР.

Старики простили мне незнание – слишком невинный вид – и выпустили.

Я и диссиденткой не была, мне не довелось знать настоящих из них, а те, кого видела, были не чище карьерных комсомольцев, только смотрели в разные стороны.

В Далмации я впервые увидела Европу, и даже не современную, а в ретроспективе – с узкими старинными улочками римскую провинцию императора Диоклетиана, исчезнувшую Византию, коралловые острова в лазурном море.

За моей спиной с длинными волосами постоянно вились «чайки», словно я была продолжением моря, и мне хотелось писать о них повесть под завораживающим названием «Далматинская чайка». А еще мне казалось, что когда-нибудь я обязательно вернусь на Адриатику.

Но я вернулась уже не в Югославию, а в отдельно существующую Хорватию, и не на юг, а на север, называемый Загорье.

Потому что хотела прикоснуться к тому, что Лара не могла объяснить, но дала мне почувствовать.

Уж не то ли, что на данный исторический момент МЫ УТРАТИЛИ?

Независимая от всяких кланов и продажных услужений журналистка, как перед Богом, я была открыта сердцем перед всем тем, что происходило с моей крошечной и с моей необъятной родиной. И для меня уже жизненно необходимо было прикоснуться сердцем к чему-то иному, что не приносит боли, а дает покой!

Одни и те же обстоятельства в разные моменты бывают обставлены абсолютно по-разному. Памятуя весь кошмар с Ларой, я откладывала отношения с хорватским консульством. Да и российский овир, с его вечными очередями, не побуждал к действию.

Однако мой паспорт неожиданно для меня сделан в срок, мне достался последний билет на поезд, хорваты в консульстве – сама любезность, виза за полчаса, с улыбкой, потому что еду праздновать с друзьями католическое Рождество.

Что-то изменилось в нашей жизни или это кажущаяся эволюция нашего строя без определения и названия?

Но теперь можно медленно продвигаться вперед, чтобы за окном мелькали города и страны, как в детстве, когда ехала с родителями. Я хотела видеть старинный Львов, я хотела медленно продвигаться по своей прежней великой и могучей стране, стране воспоминаний.

Но венгры в тот год опять начали бастовать, прерывая международное сообщение, все поезда неделями простаивали на границе. Пришлось сдать билет и лететь самолетом.

Через два с лишним часа в загребском аэропорту я обнимала массагет-скую царевну и Лару, знакомилась со Штефаном, шла к их новому автомобилю, рассматривала горы, «викенды» на вершинах гор и в узких расщелинах, эстакады и тоннели новой дороги в Словению, аншлаги с портретом неизвестного неандертальца, обнаруженного у них под Крапино в пятидесятых годах прошлого столетия.

Мы мчались на север, в глубокие горы, куда Бог воткнул этот самый Цветлин точкой, которой нет на карте.

Автомобиль Штефана летел по Старой «autoсeste», тем не менее, совершенно гладкой, без привычных российских колдобин.

Кредит, силки и чашка кофе

Когда Лара вернулась из Москвы, она не стала делать пустых признаний благородству Штефана, а быстро устроилась в «Boxmark», фирму пошива чехлов для немецкого завода автомобилей. На работу, которая требовала большого мужества и сил – вставать в три пятнадцать ночи, всю смену строчить кожу, не разгибаясь, дважды по десять минут перекур, в любой момент могут без всякой причины выкинуть, чтобы набрать новых работников, за что основная фирма приплачивает.

И сразу же кинулась с головой в омут – взяла в банке кредит. Самое интересное, что заинтригованный клерк уже приехал к ним в дом с 30 тысячами кунов в барсетке, а потом, глядя в её самый настоящий российский паспорт, да еще без всякого намека на страну Хорватию, стал звонить шефу – можно ли давать хорватский кредит чужой гражданке?

Шеф ответил, можно, раз чёрт уже принес его в такую дыру, из которой и с деньгами не выберешься.

Тот вручил их Ларе, она купила Штефану «Peugеot». На этом красивая истории с кредитом закончилась, и началось суровое сосуществование с «Загребачкабанка», его итальянским филиалом.

Вначале аннулировали кредитную карту, и всякий раз с начала месяца, хотя Лара получала зарплату в середине, банк присылал ей угрозы в роскошных конвертах, и всё чаще угрозы судом, причем, всё это за счет Лары. Зарплату свою она больше никогда не видела.

Зато на автомобиле Штефан мог вывозить её в полицию, для которой у Лары всегда не хватало какой-либо одной бумаги, встречал с работы, и поначалу со всеми своими «мастер» и «маэстро-картами» они заезжали в супермаркеты, но потом все реже и реже.

К моему приезду взаимоотношения с банком достигли высшей фазы враждебности. Мои друзья сидели «в минусах», без кофе и бензина, а со мной уже перешли целиком на содержание цветлинского милосердия, после того, как мы слегка попировали на привезенные мною доллары. Доллар у них, в отличие от моей страны, уже совсем не котировался – только евро и собственная валюта в виде куны, которая взбита непомерно высоко, как яичный белок в бизэ.

Если вначале мы повсюду заходили в бары и за чашкой кофе любовались каминами, рождественской и новогодней иллюминацией, то теперь они оба получали мешки конвертов и сверялись, у кого «минус» меньше для погашения, выстраивая хитроумные комбинации, как перебить эти кредиты новым, если уже аннулированы даже все банковские карты – и «мастер», и «маэстро».

Лара часто медитировала, чтобы выиграть в лотерею семь миллионов кунов, и навсегда разделаться с «Загребачкабанком», который уже грозил ей и во сне по ночам, но на лотерейный билет денег не было.

Штефана цветлинцы снова стали вытаскивать каждый вечер играть в «belot» – истинно хорватская игра в карты, откуда он приносил что-либо съедобное.

Приносили в дар, кто что мог: солонину, грибы, вино. Брат гробовщика приволок на спине огромный мешок картошки, мы нажарили её с хрустящей корочкой, и массагетская царевна сыто отвалилась от стола, поглаживая свой животик.

Когда мы шли по улице, открывались стеклянные двери, и малышку угощали яблоками и апельсинами. По понедельникам нам часто дарили кофе в золотистом килограммовом пакете, когда работавшие в Австрии цветлинцы приезжали домой на выходные.

Штефану каждый отдал для дела свой лес, и он повсюду расставил капканы на зайцев, а потом регулярно ходил проверять их и докладывал нам о положении дел в лесу: в эти капканы попадал то дикий кабан мордой, разрывая рабочий инвентарь, то серна ножкой, тоже не оставляя ни ножки, ни капкана.

И мы расстраивались то за пораненную ногу серны, да и за морду кабана – даже представить неприятно, не то, что испытать.

И зайцев было жаль, но они-то как раз и не попадались.

Мы могли стать вегетарианцами, если бы не Иво, он ходил к сестре за гору и приносил домашние мясные деликатесы.

Габриэл тоже состоял в деловой связи с «Загребачкабанком», но на свой кредит купил не автомобиль, а …свинью в готовом виде: колбасы, ветчина и прочие изделия – закуску на всю зиму.

Он пил в баре, как правило, не закусывая, зато мы часто в обед питались его кредитом. Таким образом, нам не прямо, но косвенно доставалось и что-то положительное от «Загребачкабанка», его итальянского филиала.

Массагетская царевна

В пути по извилистой горной дороге колеблется, словно тихо бьется, сердце из красного бархата, вышитое золотыми нитями «Я тебя люблю» и подвешенное на шнурке возле лобового стекла.

Это все, что есть у Лары, кроме воспоминаний, от отца массагетской царевны. А та и вовсе не помнит его, он умер, когда ей не было и года.

Однажды, в свои первые три месяца жизни, когда она не смогла достать ручкой выпавшую игрушку, она взяла её обеими ножками и подтянула к груди. Наблюдавший отец был изумлён и сказал, что не зря назвал её именем древней массагетской царевны Тамирис – его дочь не простая девочка!

Теперь эту малышку Штефан повсюду возил с собой, говорил с ней на хорватском, готовился дать ей свою фамилию, как только Лара получит гражданство. И не скрывать от неё правды об отце, но позднее.

А сейчас они жили душа в душу – «тата» и проступившая из мрака одиночества крошечная девочка, с сияющими зеленоватыми глазами, требовавшая ежеминутного внимания из-за буйного характера, сильная, фантастически выносливая.

Эта абсолютно бесстрашная девочка, делавшая в первый год жизни сальто в колыбели, теперь, в четыре года, делала его на мостике над речкой!

Штефану, если не успел перехватить её, впору было зажмуривать глаза от её подвигов.

Неизменно весёлая, она начала говорить поздно, при этом исключительно на хорватском, а из русского произносила только «спасибо», старательно, уже как иностранка, хотя мать с ней говорила сразу на трех языках – русском, хорватском и осетинском, и она всё понимала.

Как-то раз появились цыгане на грузовике, сборщики металлического лома. Штефан отдал им старую газовую плиту. Чтобы поставить плиту в кузов, им пришлось выгрузить роскошный детский велосипед, голубой, с колёсами из белой резины, а когда хотели положить его обратно, массагетская царевна вцепилась в него и подняла такой крик, что испуганные цыгане умчались, бросив своё имущество.

И теперь она, как гонщица из телевизора, в очках для подводного плаванья, в коротких штанишках, кудрявая и неустанная, как perpetuum mobile, носилась на нём по коридору, потому что в Цветлине, не дай Бог, разогнаться на велосипеде по отвесно спадающей вниз улице.

В декабре мы точно так же всей компанией носились на автомобилях по дорогам Загорья – вверх-вниз, круто влево, ещё круче вправо!

В нарядных городах на всех дверях – рождественские веночки, на все балконы по верёвочной лестнице уже поднимался с мешком за спиной Святой Никола, наш родной Дед Мороз.

Напротив дома Штефана, во дворе у Симона глиняный американец, в полметра ростом, с бутылкой рома в руке, по уши в снегу, как в золотой лихорадке на Клондайке. А от излюбленных хорватами белых лебедей с туловищем-цветочницей, торчали только красные клювы, потому что самого Симона нет, он с женой-словенкой живёт в Словении.

Однако каждую весну его привозит жена на своём форде «fokus», и он с радостью вливается в холостяцкую жизнь с игрой в «belot», вечерними бдениями с векией и гимном.

Но каждой осенью у него неизменная тысяча литров лучшего вина в Цветлине, красного, с чудным ароматом «изабеллы»! И этот «фокус» похлеще форда его словенской жены.

В предрождественское время в Цветлине, как по всему Загорью, на каждом балконе, в окнах, домах и барах сверкающие праздничные гирлянды.

«Сретан Божич!». Вокруг – снег и вечная зелень, не знающая осеннего увядания, и радость от скорого Рождества Христова, которое мы, российские, чувствуем, как истинные христиане.

Однажды по пути мы завернули в сказочно разукрашенный бар, манящий ароматом горячего кофе и теплом камина.

В самом углу за столиком с мягкими диванами сидел человек наедине с трубкой, чашкой кофе и большим бокалом, вероятно, того, что Штефан обычно пьёт крошечными рюмками.

Штефан пояснил, это Игнасио-«бразилец».

– Тот самый, брат Бранко?

Он подтвердил и повёл нас к нему.

Массагетская царевна, как всегда, производила среди всех столов большой шум и уже пыталась пробовать напиток «бразильца», судя по всему, векию, и он, смеясь, заказывал ей сок, а нам капуччино и коньяк.

Игнасио от долгой жизни среди креолов, мулатов, индейцев совсем иной – таинство иного материка, индейского преображения.

В его маленькой картине маслом на стене в доме Штефана – пейзаж, которого, как он сказал, нет в Бразилии, как нет в Цветлине. И нет самого Цветлина, нет ничего другого – всё есть где-то в том легком предчувствовании, которое никогда не воплотится в действительность.

Мы с Игнасио прощаемся, отчего-то избегая смотреть друг другу в глаза – у каждого своя страна, и реальная, и нереальная, каждому из нас никто не нужен, кроме всех сразу, вероятно, того, что называется человечеством.

Штефан и Лара

К моменту моего появления в Цветлине мои друзья уже создали противодействие тому, что до сих пор диктовала своей волей таинственная, никем не разгаданная графиня Юлиана, страдавшая или развращённая, сведённая в могилу тоской по сыну или цинично предавшая всё, что было свято.

Лара, не боявшаяся трудностей нигде и никогда, неожиданно для самой себя оказалась втянутой в тяжёлое и ответственное дело – развернуть Цветлин от его угасания к жизни.

Вся эта стратегия заключалась в том, что она полюбила убежденного холостяка и изменила его дом, быт, даже привычки. Не только в Цветлине, но и во всем мире для миллионов тружениц это весьма трудоемкое дело.

Однако путь к упрочению общей стратегии наметился тогда, когда она привезла с собой Лену. Вместе они, сами не предполагая того, нанесли ощутимый удар по Принципу, чтобы дать зажить Цветлину необычной для него жизнью, которая на самом деле является самой обычной.

С тех пор Цветлин разрастался не в ширь, а в глубь каждого дома, разжигая погасшие очаги, создавая регулярность питания, искореняя пагубную привычку пить, неважно, на виду ли у общества в «гостильнице», или в одиночестве от непонятной тоски.

Вечерние пары на единственной улице, теперь не спускаясь к «гостильнице», а столь же приятно – от дома к дому – проводили время за чашечкой кофе и рюмочкой векии, обсуждая вовек не звучавшие здесь темы.

Под Новый год в горах выпал еще больший снег, и все мужчины вышли чистить свою единственную дорогу.

В домах женщины тут же принялись готовить угощение для встречи любимых с друзьями.

У Лары подошло тесто для трёх пирогов, тонких с сыром, над которыми необходимо произнести молитву.

Цветлинцы уже знали этот обычай древнего народа, прошедшего свой путь от скифо-сармато-алан через весь Восток и всю Европу – в Кавказские горы, для полного забвения и одиночества на долгие века. Это аланы-осетины, сохранившие своё сердце высоко в горах, от которых произошли мы с Ларой.

Здешние мужчины научились стоять торжественно и молча, как кавказцы, вокруг стола с тремя сакральными символами единства людей, слушая обращение к Богу этой женщины на незнакомом древнем языке – с молитвой о них обо всех. Уходя, они спрашивали, когда в следующий раз она будет готовить «священные колачи».

Лара поначалу кормила и Марко, и Славко, и Круно, и других одиноких, у кого обед чаще всего состоял из одной только векии. Те с видимым смущением стали приносить продукты и мечтать вслух, чего бы им больше всего хотелось съесть.

Теперь у многих был свой очаг. У Киры, ко всему прочему, на столе стояло большое блюдо свежесваренных креветок к пиву для того, кто зайдёт вместе с Ёжи.

Лена замерла у окна, посматривая иногда, как печётся сибирский пирог с рыбой. Она ждёт, и ей снова кажется, что сейчас из смертельных объятий тайги, с её снежным бездорожьем, вырвется, наконец, грузовик отца.

Он войдёт и поднимет её высоко-высоко на вытянутых руках, а мама ласково скажет:

– Иди скорее, отец, мой руки, всё стынет на столе.

Они сядут своей маленькой и счастливой семьёй за стол, и Лена, как заворожённая, будет смотреть в синие-синие, всегда смеющиеся глаза отца.

И она заплакала от невозвратности той жизни в той стране.

Выстрел в спину Цветлину

Год назад многим приснилась графиня, причём, как стало известно позднее, в ту самую ночь, когда особенно неистово выл пёс из села за горой. Мицика волновалась и из всех сил поддерживала его. От этого проснулся Штефан. Он тихо встал, стараясь не разбудить Лару, и слушал, стоя во дворе, зов пса, полный тоски и ужаса.

По дороге в заброшенное село уже наливались цветлинские виноградники, на скамейках напротив них допоздна засиживались за разговорами виноделы, и им казалось, что они ощущают движение соков в лозах.

Но на полпути к селу, где заканчивались виноградники, всё останавливалось. Дальше была пустота с доживавшим свою несчастную жизнь псом.

Кто-то беспощадный, как время, погасил очаги, оставив полусгнившие оскалы домов и сараев. И некому было возродить движение жизни. А сострадание жалостливой Мицики, долетая к одинокому сердцу, не побеждало тоску. И каждую ночь посреди ночи тревожил мир рыдающий по-собачьи голос.

Штефан вернулся в дом и попытался снова заснуть. И тогда ему приснилась графиня. Вид её был ужасен, Штефан во сне подумал, вот отчего воет пёс. Там её темное царство, и этот последний страж борется все ночи с нею или с её призраком.

В ту же ночь графиня грозила пальцем Ёжи, отчего тот, не просыпаясь, прижался к Кире и тяжело вздохнул, но вспомнить во сне ничего не мог.

Гробовщик увидел графиню, она пристально смотрела ему прямо в глаза. Он похолодел, но нашёл в себе силы отвернуться. И графиня, хохоча, выстрелила ему в спину.

Он почувствовал резкую боль, пришедшую со спины к сердцу, мгновенно покрылся липким потом и только тогда проснулся, томимый тяжестью не только в душе, но и во всём теле.

Выстрел, который прозвучал вскоре, полоснул по сердцу Цветлин, показав, что Бог создал его таким же, как создал все остальное, где счастье и несчастье составляют одно целое – называемое жизнью.

Неделю спустя после ночного кошмара многих цветлинцев Лена с Аидой отправились прогуляться по дороге, ведущей вверх от дома Штефана. Лене нужно было сказать Аиде что-то очень важное.

Она прошла вперед, потому что Аида, увидев во дворе Лару, которая вешала постиранное бельё, остановилась, чтобы ответить на пару её вопросов.

Отставшая на минуту-две Аида, едва вступив за поворот, увидела невероятную картину: Лена с чрезвычайной быстротой мелькала между деревьями в лесу Штефана, явно стремясь наверх, а на дороге у синего «ауди» сидел на корточках человек и прицеливался в неё из пистолета.

Аиду он не видел.

Давор научил её не бояться смерти, она и не думала о ней, когда прыгнула на того человека, и её, оглушенную словно взрывом, отбросило в сторону.

Она лежала, уткнувшись лицом в землю, и приходила в себя, не смея пошевелиться. Но была тишина, она подняла лицо и медленно повернула в сторону человека.

Тот сидел с окровавленной грудью и остекленевшим взглядом.

Она вскочила вся в крови, в его крови, и закричала Лене, она звала её, и сама побежала к ней в лес, карабкаясь так же, как прежде Лена.

И обе услышали выстрел. Человек с развороченным нутром, улыбаясь, выстрелил Аиде в спину.

Давор был страшен. Он сорвал серьгу с уха и вырвал из подбородка, как зверь, когтями, амстердамский бриллиант Бранко, оттого был весь в крови. Цветлинцы шарахались от него, Давор впервые был столь устрашающ в своей прямой связи с вопросом смерти.

Аиду он оставил на цветлинских женщин, в дом больше не входил и во двор не выходил. Он закрылся в сарае, где стояли его заготовки.

Несколько раз в сарай пытался проникнуть падре, но тот захлопнул перед его носом дверь.

Давор лежал в своей ладье и беседовал с Господом. Он не упрекал и даже не протестовал, он теперь боялся смерти – не своей, а её смерти!

Круно и Бранко уже давно выкопали могилу, но не там, где диктовал порядок, заведённый Давором, а в самом центре, напротив входа, причём, оба, не сговариваясь, сразу направились с заступами к тому месту.

Лена почернела лицом, у неё открылось кровотечение, и все узнали, что она, оказывается, была беременна.

Когда перед мужчинами встал вопрос, куда деть автомашину мёртвого киллера, кто-то предложил перебить номера, перекрасить и наградить единственных, кто не имел своего автомобиля в Цветлине. В остальных семьях их было по два, по три и более.

Но братья решительно отказались, и не потому, что Иво никуда не ездил, а потому что не любил крови, и Габриэл тоже… предпочитал всему векию.

И когда уже зарыли киллера где-то далеко в ничейном лесу да так глубоко, чтобы дикий кабан не вернул его ни в каком виде снова в этот мир, вопрос об автомобиле ещё не был решён.

Решили его с подачи «Горана-полицая», который вне службы был человеком, различавшим добро и зло.

Но это осталось государственной тайной Цветлина.

Ночное происшествие

Вечерами, отцепив от себя массагетскую царевну и пригубив с друзьями глоток-другой вина, принесённого Штефаном после очередной игры от любителей «belot», я шла в свою комнату, чтобы за столиком у окна почитать из ноутбука что-либо из того, что заложила в Москве перед отъездом, или просто ощутить себя в ночном мире Загорья.

Отведённая мне комната располагалась в торце дома, из её большого окна я могла видеть только подножье штефановой горы и развилку: днем по левую сторону были видны на горах и в низинах другие деревни, их сады, нивы и виноградники.

Я уже говорила, что вправо дорога вела только к цветлинским виноградникам, а дальше становилась тупиком, потому что, огибая гору, она шла к тому самому селу, которое ночами будоражило мир голосом своего единственного живого существа.

Тем поздним вечером отчётливо проскрипел снег под неторопливым, даже тяжеловатым шагом человека высокого роста, которого я увидела только со спины.

В цепи ночных фонарей улицы последний был вровень с торцом этого дома, он высветил человека, когда тот уже сворачивал вправо, и хотя он шёл не быстро, всё же чувствовалась его целеустремлённость.

Я знала, что зимой в ночи никто никогда не ходил в ту сторону, и стала ожидать, что он сразу же повернёт обратно.

Не дождавшись его возвращения, я заснула, как всегда защитив себя от еженощного перелая пса и Мицики музыкой из крошечного радиоприемника с наушниками.

Перед рассветом что-то толкнуло моё сердце и заставило вскочить. Отбросив наушники, я отчётливо услышала скрип снега и осторожно прильнула к окну. Те же шаги, только ещё медленней и тяжелее при спуске.

Человек шёл обратно и нёс на руках что-то большое. Какое-то длинное тело было явно тяжёлой, но мягкой, полусвесившейся ношей, и было непонятно, это зверь или человек.

Где-то тихонько взвизгнула Мицика, но не залаяла. После того, как стих скрип шагов, установилась мёртвая тишина.

В коридоре мы столкнулись со Штефаном, каждому из нас было что сказать, и мы зашли в пустую комнату с выходом на летнюю террасу над двором.

Я рассказала о ночном походе человека и могла поклясться, что человек нёс или что-то живое, или то, что прежде было живым.

Штефан сказал, что он точно так же не мог заснуть, как и в ту ночь, когда бесновался пёс за горой, а всем приснилась графиня, подавшая каждому свой ужасный знак. И было это накануне убийства Аиды.

Быстро одевшись, мы вышли на дорогу и тут же увидели на снегу заледеневшие капли крови. Тонкая дорожка кровавых леденцов тянулась через весь спуск… к дому Давора.

После этой ночи никто не видел Давора сравнительно долгое время, чтобы цветлинцы могли оставить это без внимания.

И хотя в Цветлине строго соблюдается личная независимость человека и допускается существование личных тайн, всё же выяснение всех обстоятельств было поручено Фабиану, относительно не занятому и не очень пьющему.

Несмотря на то, что над домом Давора вился крепкий дым, этот цветлинский барометр состояния хозяина, дверь была захлопнута днем и ночью.

Фабиану оставалось пытаться проникнуть глазом в любое отверстие – сквозь щель жалюзи или окно на балконе второго этажа. Но все его старания были напрасны, пока однажды сам Давор не дал такую возможность, оставив приспущенными жалюзи.

Он сидел в холле первого этажа лицом к камину. В руках у него был лист бумаги, он явно что-то читал, возможно, написанное им же.

Эта картина сама по себе не могла удивить Цветлин, ибо Давор был почти философом, а после гибели Аиды мог стать поэтом, вторым Петраркой, чтобы вечно воспевать любимую.

Если бы эту картину не дополняло нечто удивительное: рядом с креслом сидел огромный пёс, внимательно слушал Давора и преданно смотрел ему в глаза, боясь пропустить слово. И, словно боясь, что может потерять Давора, держал лапу на его колене.

Фабиан доложил собранию любителей «belot» всё, что увидел, и мужчины приняли такое обстоятельство как право Давора побеждать своё одиночество, потому что все точно знали, что Аида была и осталась единственной возлюбленной Давора, постигшего все человеческие пути и здесь, и там, куда она ушла.

Случайно я стала свидетельницей того, как Давор, всегда стоявший на той таинственной черте, за которой останавливается время, шел на помощь другому такому же стражу, чьё безжизненное тело он принёс той же ночью.

Возможно, Давор, трагически потерявший свою любовь, был той щелью, через которую мог проникать призрак в надежде сохранить безжизненный цветлинский Принцип.

Вдвоём они смогли победить графиню, но в какой схватке пёс потерял так много крови и едва не лишился жизни, знали только эти двое. Давор выходил пса, с тех пор они были неразлучны.

Отныне эта история как продолжение истории любви Давора к Аиде будет легендой Цветлина.

Открой свое сердце

Снег шёл все дни, и уже бесполезно было с ним бороться. В последний раз мы оставили автомобиль внизу, у подножья села, потому что ни на какой скорости наверх подняться ему было не под силу.

Мы вышли, чтобы идти пешком, оглянувшись, его не увидели – накрыло снегом. Внутри осталось одинокое сердце…

Это было настоящее восхождение на гору. Но на вершине нас ждал пылавший поленьями камин, который растопил неожиданный гость. Это был Игнасио.

Его лицо смеялось в отблеске огня. В такую погоду, когда снег и сильный ветер, провода часто не выдерживают, гаснет свет.

Мы сели поближе к очагу, поставили на стол вино из виноградников Цветлина. Пришел Иво с жареной рыбой, покрытой дольками лимона.

Дым из нашей трубы созвал остальных, пришли все, нас стало много, и стол вмиг оказался накрытым для встречи Нового Года.

Рядом спала массагетская царевна, подрагивая во сне, как щенок, набегавшийся за день.

Она была единственным ребенком в новом цветлинском обществе, когда трёхлетняя уругвайская полиглотка выезжала для обновления визы в Словению.

Каждый принёс всякую мелочь и положил под елку: конфеты, шоколадки, колечко от ключей с сердечком, пустую газовую зажигалку, перо ястреба и еще массу бесполезных во взрослом мире вещей, которые утром должны были сделать её самой счастливой и богатой на свете.

Нынешняя зима в горах временами отрезала нас от мира, вероятно, для того, чтобы мы лучше ощутили самих себя.

Каждый, глядя внутрь себя, знал, через что прошёл и он, и другой. Здесь были все, кто мечтал или хотел изменить себя и свой мир. Но никто не мог знать будущего.

Когда весной я буду улетать, высоко в небе поднимусь с сиденья и направлюсь в хвост самолёта.

– Ты бежишь от своего счастья…, – скажу я.

– Никто никогда до конца не знает, что оно такое, счастье, и где оно ждёт человека, – с тяжёлой печалью ответит Лена.

Ни одна таможня не смогла бы остановить её за то, что она тайно увезет под сердцем, упорно стремясь найти утраченные черты прежней жизни там, где их уже не могло быть, и не было.

Лене всегда казалось, что её счастье обретается где-то на той земле, куда она устремится, бросив Марко и Цветлин. Ибо опыт того, что дано изначально нам от Бога со страной, родителями, детством и юностью, в большинстве из нас сильнее всего – и страха перед опасными врагами, и благополучного существования на чужой земле, пусть даже с любимым человеком.

Но однажды Лена позвонит мне в Москву. Она будет не одна, с ней будут малыш и… Марко.

Он будет долго искать их по всей Сибири, а когда, наконец, найдёт, скажет только одно: «Пойдём в Цветлин!»

Я буду провожать их в аэропорту Шереметьево, слушая от Лены обо всем, что ей опять пришлось хлебнуть за это время от беззаконья наших изощренно жестоких и лишённых всякой нравственности чиновников, и что она, наконец, поняла – счастье неповторимо, но оно имеет много форм и свои временные периоды. Для счастья нужна смелость духа.

В последний момент Марко подойдёт ко мне и скажет:

– Я знаю одного старого бродягу-бразилеро, он иногда сидит в гостильнице, молча дымит своей трубкой и кого-то ждёт…

Когда Бог создал больше одной души, то, казалось бы, он посеял хаос, ибо столько стран, городов, островов и материков, откуда не всякая душа может пробиться к другой.

Тогда Он стал создавать удивительные места, в которых можно залечить свои раны в сердцах и сознании, забыть свои унижения в той или иной стране – и создал Цветлин, куда стали прибиваться души тех, кто несмотря ни на что, сохранил в себе нечто ценное в глазах Бога.

Нам кажется, что самое совершенное из творений Господа – это те места, где нет войн, лжи и воровства, а есть доброта и милосердие. Но для Него, вероятно, самое главное, что несмотря ни на что, каждый сумел победить себя и встать после всех страданий и унижений.

Давным-давно мудрый Конфуций сказал, что величайшая слава человека в том, чтобы уметь подняться всякий раз, когда падаешь.

В ту новогоднюю ночь собрались все те, кто изменил себя и свой мир любовью, открывшие новый Цветлин.

Пришел и Давор со своим верным стражем.

Были зажжены свечи: в память о нежной Аиде, единственной и вечной возлюбленной Давора, и с чувством надежды каждого из нас на будущее. И просто как свет, чтобы видеть друг друга в темноте.

Мы пили вина загорских лоз за тот Цветлин, который снял с себя все проклятья и комплексы, чтобы зажить простой человеческой любовью, которая есть основа всей жизни.

Мы сидели в глубине гор, защищённые от неспокойного мира, с его войнами, террором, глобальным экономическим кризисом – под вой ветра штефанова леса и согревающее душу потрескивание дров в камине – в Цветлине, которого нет на карте, но всегда есть близкий и родной фантом в необъятной Вселенной.

Январь-февраль 2009 г. Хорватия, Загорье

Полеты над крышей мира

Из цикла «Алания. Север и Юг»

I.

В середине девяностых я оставила в Москве должность вице-президента в авторском культурном центре и вернулась на юг, во Владикавказ, чтобы стать главным редактором газеты кавказских старейшин. В ней я собрала журналистов севера и юга Осетии, таким образом, газета старейшин первая объединила осетин по обе стороны Главного Кавказского Хребта.

Мне очень хотелось чем-либо утешить южан, перенесших в начале девяностых – во второй раз за последнее столетие – агрессию, когда сжигались осетинские села по всей Южной Осетии. Её столица, древний Цхинвал, была в длительной осаде, поливалась тяжёлой артиллерией, пронзалась снайперскими пулями спортсменов бывшей сборной СССР, преимущественно женщин – из Латвии и Украйны милой.

По селам рыскали срочно амнистированные уголовники и варварски отрубали пальцы старушек с золотыми обручальными кольцами, жестоко расправлялись со стариками, которые не покинули родные места.

Когда распад сверхдержавы пустил моду на нематериальные, кроме деревянных рублей, вещи: перестройку, гласность, суверенитет, мгновенно переросшие в хаос и вседозволенность, южные осетины воспротивились уходу вместе с Грузией от России, надеясь на остойчивость её могучего корабля, за что и получили свою трагедию.

Вначале советские, а затем уже российские солдаты стояли миротворцами, иногда от нечего делать, а может, из сострадания осаждённым безоружным цхинвальцам продавали по сходной цене оружие за Бог знает, откуда собранные зелёные бумажки с портретами американских президентов. Деньги государства, в котором гражданская война между Севером и Югом была лишь однажды, служили хорошей приметой, и миротворцы брали только в этой валюте.

Северяне же, наоборот, заиграли в суверенитеты, но крошечные – в каждом ущелье, что имело не политическое, а культурно-познавательное значение. Они быстро построились по ущельным признакам и в качестве ностальгирующих патриотов понеслись забивать в родных горах участки для дач и вилл. В них не был пробуждён освободительный дух южан, потому что по эту сторону Хребта проблем с геополитикой не оказалось.

Куртатинцы, кобанцы, туальцы и все другие выходцы из недр Большого Кавказа по обе его стороны занялись очень престижным делом – пировать на фамильных праздниках, знакомиться с однофамильцами[6], зятьями, невестками, их должностями, успехами в бизнесе, автомобилями, на которых подъезжали к местам схода.

Цхинвальцы же в эти годы держали оборону своей столицы, как древней крепости, зная, что за кольцом осады уже всё разрушено, а те, кто уцелел, разбрелись за Хребтом. Что помощь не придёт ни от российского, ни от северо-осетинского правительств.

Через перевал поступали лишь крохи от разграбленной по дороге гуманитарной помощи из Германии, Кубани или от тех неисправимых осетин, которых хоть истребляй, но они упрямо числят себя, прежде всего «истинными аланами», а уж потом представителями “многонационального народа”, даже без прилагаемого перечня национальностей.

Цхинвальцев оскорбляла проливавшаяся кровь, но больше всего их потрясло, что рыцари Гамсахурдии[7], вволю наиспражнявшись в национальном драматическом театре, обезглавили статую великого для осетин поэта – Коста, век назад написавшего: «Весь мир – мой храм, любовь – моя святыня, Вселенная – отечество моё!»

Южан следовало утешить из-за пережитого, северян – упрекнуть в том, что они, поддавшись бывшему советскому партийному руководству, по инерции эволюционировали не сознанием, а внешней формой – заимели собственного президента для северной половины. И в поддержку восставших южных братьев позицию свою не особо проявили, даже на волне модной гласности.

На южан, особенно изгнанников из внутренней Грузии, где они, живя тысячелетиями, и поняли-то в чём дело, когда им под нос сунули автоматы и подожгли их дома, северяне смотрели вначале косо, затем свирепо, затем, забывшись, спутали виновника их бед с их прародителем и прозвали «гамси-ками».

А те после урока политической географии засели за географию экономическую, принялись зубрить идею рынка – совсем не ту рыночную идею, посредством которой поделили и разграбили великую страну, а простую идею выживания.

Южане заполонили собой и товарами рынки севера – челночничали, перекупали, контролировали прожорливое чрево Владикавказа вместо ингушей и азербайджанцев, вытесненных этими мигрантами, считавшими, что это продолжение их этнической родины и больше бежать им некуда.

Но местные власти продолжали брюзжать, играя на перенаселенности столицы, третьей после Москвы и Санкт-Петербурга по плотности, и сумели настроить против них большинство населения с титульным названием “многонациональное”.

И северяне, не гнушаясь, тем не менее, покупать у этих загнанных дорогами и трудностями бездомной жизни южан товар более дешёвый, смотрели презрительно, как патриции на ублюдков и позор своей нации, издревле не торговавшей товарами, даже во времена Великого Шёлкового Пути, проходившего через Дарьяльское ущелье, самые древние ворота в Закавказье.

Моя простая идея состояла в том, чтобы северяне поскорее преподнесли в дар южанам новую скульптуру Коста, поэта 19 в., одинаково любимого по обе стороны Хребта, для замены пострадавшей. А для этого вполне подходила работа скульптора – моего друга, крайне нуждавшегося на тот момент.

С этой беспроигрышной идеей я вошла в кабинет начальника, народного трибуна, и заломила ему цену – пять миллионов неконвертируемых деревянных рублей, что в нищей республике, вступившей со своим кударским[8] рынком как единственным видом производства на путь такого же дикого, но гораздо большего российского рынка 90-х годов эпохи Великого Развала СССР, было достаточно много.

Начальник – председатель общества старейшин, которое одни переводили как Большой Совет, а другие, без церемоний, как Большая Болтовня, народный трибун, был избран на эту должность принародно на съезде и единогласно, если считать по количеству голосов, нашим первым президентом, чего теперь северяне не могли простить трибуну.

О нём злословили, что, даже бреясь перед зеркалом в ванной, он играет перед своим наполовину бритым изображением роль патриарха, что в бурное время молодости бывал по женской части непростительно непочтителен к адату, что слишком лихо оседлал белого коня народного избранника.

Непримиримые находили, что теперь это был серый мул, еле передвигавший ноги, потому что народ всегда упрямо индифферентен к такой избранности.

Всякий раз, когда я входила в его кабинет, заставала его в яростной борьбе с оппонентами, невидимыми в этом кабинете, потому что они были по всей Осетии, независимо от того, действительно ли они бездельничали, как обличал их трибун, или заседали за хорошо накрытыми бесконечно длинными столами.

Трибун всегда жаловался всякому входящему на то, что, как бы много он ни работал на ниве национального института старейшин, они не признавали его авторитета вследствие собственной лености и праздности.

Хотя трибун был прежде профессором научного коммунизма в местном университете, он не понимал одного, что это непризнание ничьих авторитетов проявлялось еще при царе Горохе или короле Артуре, когда аланы сидели за длинными столами и раздавали всей Европе направо и налево свой принцип равенства, передав этот генетический вирус средневековому рыцарству.

Что из того, что теперь это горстка старых коммунистов, перемеленная, как зерно, татаро-монгольским нашествием, подчищенная великой чисткой советских 30-х, выложившаяся во всех пятилетках, оглушенная перестроечной гласностью, прибитая рыночным изобилием?!

Все равно аланы, переназванные когда-то осетинами, упорно оставались теми же самыми: любили не митинги, а застолья, умели хорошо и толково воевать.

Но в стовековом содружестве перехватили у русских братьев пристрастие губительно пить и великое терпение терпеть, терпеть и только потом встать и жахнуть во всю свою силу!

II.

Так как каждая воспрянувшая фамилия поддерживала своих выдвиженцев, неважно на какие посты в республике, то я подозревала, что мой шеф вытряхивал из какого-нибудь «крутого» однофамильца средства на содержание своего поста.

Но меня, главного редактора газеты старейшин, и моих журналистов он считал своими наложницами, независимо от пола, и как султан не платил своему гарему зарплату.

Однако мы были строптивы, и нередко после выхода очередного номера газеты и незамедлительного звонка разъяренного президента республики мой шеф сидел с лицом цвета огненной лавы под пеплом отчаяния.

Так долго продолжаться не могло. Наша газета была уже оппозиционной самим старейшинам, которых мы жалели за то, что они до сих пор пребывали в пелёнках коммунистического прошлого, и хотели показать им в своей газете демократию, потому что в стране и республике они могли не успеть увидеть её при жизни.

Однажды мы так разошлись в своих стараниях, что телекамеры республиканского телевидения, установленные на заседании правительства, не могли выхватить ни одного государственного лица – все они были уткнуты в нашу газету, предсказывавшую шансы новых президентских выборов.

А президент на экране чувствовал свое одиночество и предчувствовал будущую плохую избирательность в своём неблагодарном народе.

После этого он совсем загнал народного трибуна в несмываемый красный цвет, когда должен был лопнуть или сердечный сосуд у того, или наша газета.

Обладая политическим чутьем и уже физически ощущая удавку на шее нашей газеты, накинутую трибуном-цензурионом, мы гордо и дружно всей командой подали в отставку.

Но это было потом, а пока я вошла в кабинет с идеей, которая должна была объединить нас.

Патриарх, выслушав меня, начал стенать на мотив скупого рыцаря, а значит, уже лихорадочно соображал, из кого выдернуть деньги. Это означало путь к незабвенности – после великого нашего поэта Коста он становился вторым в глазах благодарных цхинвальцев. Молодого скульптора старейшина, конечно, в расчёт не брал.

Вскоре он вручил моему другу деньги, тот ему скульптуру, талантливо изваянную в годы студенческой юности. В ней не было одиозности советской поры – позы трибуна и взгляда, устремлённого в светлое будущее неизвестного времени.

Поэт сидел, задумавшись – самая характерная поза человека, видевшего дальше, чем его народ.

III.

Вскоре в начале рабочего дня патриарх объявил, что сегодня я отправлюсь вместе со скульптурой в Цхинвал, разрешив заехать по дороге в аэропорт домой за вещами.

Он был необыкновенно возбуждён и одухотворён – всё утро его кабинет дозванивался в Москву, добиваясь разрешения от Минобороны на вылет военным вертолётом в Южную Осетию, потому что везти скульптуру Транскавказской магистралью четыре-пять часов было не лучшим решением.

Вернее всего, патриарх мыслил спуститься со статуей к цхинвальцам не иначе, как с небес.

По моему наблюдению, старейшины так вцепились в военное руководство страны, что могли забыть о самой статуе. Дважды я, как бы, между прочим, напомнила о ней, но они не услышали.

Они сидели, вытянувшись и неотрывно глядя на трибуна, разговаривавшего с Центром, как будто вернулись в те времена, где были на фронтах орлами и соколами и докладывали о боевых успехах самому генералиссимусу Сталину.

Словом, у меня было сильное предчувствие насчёт статуи…

И только потом они отдали приказ троим – скульптору, его другу и шофёру «Волги» трибуна ехать за скульптурой, которую две недели назад увез грузовик, дабы в любой момент быть готовым к отправке на юг. Меня они должны были завезти за вещами.

Приказание нам отдал референт шефа – полковник. У трибуна постоянно менялись референты, причём, все были военные отставники высших чинов. На подхвате у него были генералы и полковники – молодые, подтянутые, вернувшиеся после службы со всех концов необъятной прежде родины, где всегда были хорошими воинами и традиционно уважались солдатами. Плоха стала сама Армия, в которой полководцы стали числиться по столь же опущенной категории советских инженеров.

А в крошечной Осетии им было трудно разместиться: на каждый квадратный метр приходился один генерал, два полковника и несколько подполковников, а ниже званий у осетин-военачальников не бывало со времен нашествия гуннов в 4 веке христианской эры.

Кроме того, они привыкли командовать строевым порядком, а в самой Осетии осетинами не покомандуешь.

Здесь на страже будней всегда стояла другая армия – иерархическое осетинское застолье, где в чине маршала – сам тамада, по правую и левую руки – его заместители, не ниже, чем генерал-лейтенанты.

И был единственный бессменный Генералиссимус. Когда Никита Хрущев с шумом выносил его отовсюду: из Мавзолея, дворцов, парткомов и парков, – осетины заносили его бюсты обратно – в свои дворы. Да так, что «широкая грудь осетина», как писал поэт Мандельштам, которую тот носил в Кремле, теперь упиралась в начало стола, а дальше располагалось его войско коммунистов-фронтовиков, шедших с его именем в атаки.

Осетины не навязывали своих притязаний на единокровие при его жизни, в 30-х годах поддержали большой исход, как и вся страна, правда, недобровольно, но, по чёткой статистике, каждый десятый навечно остался в списках комитета государственной безопасности от своих же граждан под кодовым названием – “враг народа”.

Однако дремавшие в них гены старых, как евразийский мир, воинов вынуждали относительно мирно переживать политические изломы и считать павших убитыми в боях, неизбежностью во время походов великих полководцев – Атиллы, Македонского, а также кровно родственных Фридриха Барбароссы и того же Иосифа, сына Дзугаты, то есть Дзугашвили[9].

К короткому аланскому слову, которым они подтверждают ум и мужество – «ЛАГ», что означает «мужчина», они старались никогда не прибавлять «ГУ», дабы не напоминать лишний раз…

Так же спокойно приняли они отверженного вождя на его кровной родине, отведя ему почётное, почти святое место – этот народ разучился молиться в храмах, давно вернувшись к древним ритуалам, где к Богу шли молитвы тостами с последнего застолья перед боевым походом.

И ответ от Бога за устаревшую форму общения получали тоже через наполненный бокал. Этого я тоже не могла понять, потому что в раннехристианском святилище – Святой Роще Хетага, покрывшейся патиной язычества, старейшины воздвигли молельню для молитв-тостов, очень похожую на “бистро”.

Бывало так, что юноши, настоявшись с бокалами под властью велеречивого старшего – тамады, даже по разу пригубив за сказанное, после усердного моления садились за руль и уносились туда, куда пешим старейшинам было не поспеть за ними, и светил им в той дороге красный свет.

В отчаянии, смешивая почтение с отношением как неразумным, я пыталась воспитывать старейшин своей газетой, понимая, что это неблагодарное дело.

Они могли использовать вето в отношении единственной женщины, допущенной к сонму мудрейших. Забываться мне не надлежало – с нашим-то европейским воспитанием, которым отличались все поколения после второй мировой войны.

IV.

Мы помчались в святилище в поисках уехавшего из дома водителя грузовика, как сказала нам его старая мать.

Там, где несколько сельских прихожан занималось благоустройством святилища, старик ответил, что наш парень отправился на пасеку в ущелье, куда точно, он не знает, но к альпийским лугам. Старик не мог скрыть важной детали: парень не расстается с Коста, они повсюду ездят вдвоем.

Кола застонал – скульптура не была отлита в бронзе, оставалась изящной гипсовой…

Мы ринулись в ущелье, но застряли в зобу его узкого горла, где справа ниспадал водопад источника, а слева была шашлычная с изумительными запахами.

Кола решил ждать здесь, потому что из-за поворота автомобили выносились, как бешеные, но мимо шашлычной проезжали с почтением – в надежде увидеть друзей и «сойти с коня».

От яркого солнца и ласкающего горного воздуха Сослан, друг художника, обнажил свой торс, поиграл мышцами, сделал омовение в струях источника, и когда он встал перед нами, озаряя всё светом красоты и совершенства человеческого тела, я отнеслась к этому, как к национальному богатству. Кола понимающе улыбнулся, он его не раз воплощал в скульптуре.

– Сослан, тебе со всей этой красотой надо сниматься в кино, – подытожила я с восхищением.

Решили вернуться к началу ущелья. Там стоял киоск с девушками, которые крутились вокруг него и весело щебетали.

Мы с шофёром отъехали к дому нашего пасечника в надежде, что тот мог приехать домой другим путем, а когда вернулись, на площадке царила мёртвая тишина: девушки в своем карточном домике держали оборону от наших романтических друзей.

Нас друзья ждали к обеду с классическим ассортиментом всех киосков страны в период перехода от голодного социализма к сникерсному изобилию.

Но тут мимо нас промчался бешеный грузовик, и мы бросились за ним, при этом скульптор стонал всякий раз, когда тот взлетал и с грохотом падал на шоссе, сплошь с выбоинами.

В моем доме нас ожидала некоторая паника, которую внушил по телефону референт-полковник, угрожая, что старейшины взлетят без статуи и без нашего сопровождения, но в срок.

Такая пунктуальность была совершенно несвойственна старейшинам, по-видимому, они не отошли от утреннего ностальгического шока.

V.

В аэропорту моего родного города Беслана мы загрузились в пустое брюхо военного вертолёта со скамейками по борту.

Старейшины быстро разлили что-то по бокалам и вознесли молитвы покровителю путников – святому Уастырджи, которого в новые времена стали называть Святым Георгием, однако, сохранив за ним статус «покровителя мужчин».

Молодые с большим достоинством отказались, мне, конечно, не предлагалось.

Спустя несколько минут начался взлет души к Богу. Я медитировала: какая удивительная акция взлетать в небо с белой статуей, со старейшинами, с друзьями над Главным Кавказским Хребтом – и сердце плавало в полом пространстве груди.

Мы летели над горами, ущельями, каньонами, вечными снегами, над родиной Коста – Наром, над Рокским коридором, соединяющим обе части Осетии. Здесь, в небе, не было ни таможни в конце Алагирского ущелья, ни блок-постов с кордонами российским солдат, думавших, что они стоят на южных рубежах России и северных – Грузии.

Здесь, под крышей мира, было видно, что под нами единая пространственная Осетия, и никакая дурная сила политиков не уродовала гармонию пространства.

Обернувшись в салон, я увидела, что все приникли к окнам иллюминаторов. Казалось, Коста сидел, еще более углубленным в свои мысли. Это была вершина впечатлений за всю мою жизнь!

Одним взглядом я охватывала ушедший мир предков – там, внизу, они скользили по узким тропам, то скрываясь от преследователей, то преследуя хищного зверя, худощавые, в легких, протертых до дыр арчита[10], умевшие проходить, словно тень облака, по узким лазам ущелий, над пропастями так, что ни один камешек не срывался, чтобы повлечь за собой обвал или камнепад.

Перемещаясь в широком пространстве от начала Даргавса до южных ущелий, они проносили свое великое свойство выживать, и за это сейчас я испытывала к ним благодарную любовь и нежность потомка.

Я снова обернулась – на месте трибуна сидел не вдохновенный актёр на сцене жизни, не скупой чинуша, способный назавтра опять завести свою волынку о нехватке денег на мою дерзкую газету – там сидел задумчивый осетин, разглядывавший внизу жизненное полотно своих предков, и профиль на фоне иллюминатора был волевым, словно вырезанным из камня.

И был он мне сейчас родным и понятным именно потому, что и его давно ушедшие вглубь земли предки являли ему одному то, чего никогда не увидит человек из другого племени.

Здесь, высоко в небе, летя над югом и севером родины, лучше думалось о нашем бытии.

Можно надругаться над всем, что нам дорого – все мы поголовно на этой земле язычники, потому что идеализируем массу материальных вещей, но всегда найдутся те, кто восстанавливает порушенные святыни, найдется мастер, найдутся мудрые старейшины.

И я стала неистово молиться Богу, проплывая над единственным местом в мире, где осталась наша этническая родина, сузившаяся до крошечных пределов, с которых сойти просто некуда.

Я просила Бога, чтобы он скинул с нас невыносимое бремя зависеть от политиков – зачастую извращенцев, избавить нас от жестокой судьбы быть разделёнными на две части вокруг Хребта, который на самом деле есть НАШЕ КРЕПКОЕ СТРОПИЛО ПОЗВОНОЧНИКА!

Еще я просила Бога дать нам любовь друг к другу – надменным снобам и несчастным беженцам, потому что дети и тех и других – единое племя.

– Если ты не дашь нам всего, о чём молю Тебя, то можешь сбросить нас сейчас в одну из пропастей под нами, потому что невыносимо жить иначе!

Бог не сбросил нас в пропасть, но дал мне ощущение птицы, парящей высоко в небе, над крышей мира…

А вскоре мы уже кружились над южной столицей.

VI.

Мы долго кружились над городом, то ли запрашивая Тбилиси о посадке в стойко независимой уже шесть лет Южной Осетии, то ли выбирая для тяжёлой статуи место поближе к театру, пока, наконец, не приземлились на стадионе.

Вертолёт мгновенно был облеплен ребятишками, среди которых прыгали совсем малыши, не знавшие войны. Они не подозревали, что такой же «рыжик», как прозвали его в городе, приносил кровь и смерть.

А мы не подозревали, что мужчины, наблюдая за нашим кружением, сжимали кулаки и мечтали о «стингерах», и у кого-нибудь из защитников города могли сдать нервы от плохих воспоминаний.

Те, кто бросился нам навстречу, ждали нас уже не менее четырёх часов, и вместо приветствий у них вырвалось: «Стол остыл совсем!»

И вскоре мы оказались при входе в небольшой зал научного института, где, сомнений не было, нас ждал прекрасно накрытый осетинский стол – по три пирога на блюдах, мясо, фрукты, молодое вино, пиво древних Нартов и, конечно, русская водка.

Старейшины стали занимать свои места, молодые – свои позиции для обслуживания их.

Трибун, на мгновение забывшись, пригласил и меня, на что я с холодным достоинством ответила, что не припомню, когда в доме моего отца я сидела бы со старейшинами за одним столом.

Все закивали, одобряя мое классическое кавказское воспитание, а парни мигом собрали мне пышный «хай»– «долю», положив сверх меры сладких фруктов.

Я взяла свою «долю» и вышла на улицу, раздумывая, что делать дальше, в какой дом направиться. Сопровождавший меня цхинвальский журналист предложил сразу же отправиться в дом, где я намерена остановиться, и там украсить хозяйский стол своим приношением.

Мы пошли в дом, где я хотела поскорее обнять хозяйку. Дело было не только в том, что этот дом я любила за славный, ничем не изживаемый юмор и теплоту его обитателей по мужской линии – дядюшки, старого тбилисского интеллигента, мужа-врача и двоих сыновей. И не только в том, что по женской линии, через прабабушку Абайон, я восходила фамильным родством к хозяйке дома.

В рассказанном мне эпизоде эта женщина, блиставшая в молодости необычайной красотой, вновь в полной мере проявила свое достоинство.

Шеварднадзе, сменивший в Грузии на посту президента режим Гамса-хурдия, с размахом сменил и оружие против непокорного Цхинвала – бандитские обрезы и автоматы на стрелковую артиллерию – а по окончании своей военной кампании приехал извиниться перед цхинвальским народом. Увидев Зару, он поспешил подойти к ней и, как в прежние времена, протянул руку.

Перед ним стояла постаревшая осетинская женщина, которая потеряла свой старинный тбилисский дом, пережила с родным городом, дядюшкой, мужем и обоими сыновьями все ужасы войны.

Она сказала ему:

– Нет, Эдуард Амброссиевич, руки я Вам не подам…

«Белому Лису» только и оставалось поступить, как кокетливому французу, которые утверждают, что мужество женщины рождает нежность мужчины. Он ответил:

– Я-вас-по-ни-маю…

VII.

Старейшины уже второй день встречались с народом: коммунистами, интернационалистами, сталинистами, ветеранами войны, труда, снова войны – недавней, потому что в городе оставались после войны одни старики и женщины – молодежь после военного противостояния выплеснулась в мир.

А самых смелых и верных, странным образом, уже после войны кто-то перестрелял, вменив им грехи сицилийской мафии.

Все рады приезду братьев с такой прекрасной миссией. Цхинвальцы не утяжеляют своих сердец грузом обид – они светлы и искренни, как дети, вновь переступив через свои смерти. Все вместе возносят молитвы к Богу, поют героические песни, говорят друг другу хвалебные тосты: южане благодарны за Коста, северяне – за героизм и мужество южных братьев.

Произошло большее, чем геополитическое слияние – осетины становятся осетинами, поэтому обе стороны провозглашают отныне и навеки единую Осетию, которую никто – ни Сталин, ни Хрущев, ни Горбачев, ни Ельцин, ни кто-либо другой больше не раздерет на части.

«Аланию» – поправляют северяне, уже назвавшие исторически правильно свою часть.

Мы с Кола бродим по мастерским художников, мне дарят герб непризнанной Южной Алании, Кола всюду встречают бокалом молодого вина и куском неповторимого осетинского сыра.

Фамилия Кола в Грузии звучит как Джугашвили, в Южной Осетии как Дзугаев, на севере как Дзукаев, поэтому он богат родственниками.

Сослана не видно, Кола говорит, что его приняли за античного полубога и увезли в Джаву пробовать молодое виноградное вино под молодого барашка.

На третий день пребывания делегации в театре состоялся митинг по случаю замены статуи. С прошлым покончено, да и новый Коста в своей задумчивости даёт повод заново осмыслить прошлое и будущее.

Этот акцент и наш отъезд следует, конечно, отметить банкетом.

И в зале ресторана, знавшего в былые времена, как любая точка страны, пышность приемов московских гостей из ЦК коммунистической партии, а сейчас пустого и необжитого после войны, тем не менее,… нас встречает хорошо накрытый бесконечно длинный стол – вполне достойный апофеоз на земле наших южных братьев.

Затем мы спешим к вертолёту, чтобы успеть на север до захода солнца, кружимся над городом, устремляемся по Рокскому коридору – и вот мы уже в бесланском аэропорту.

VIII.

Встречал нас референт-полковник. Под командованием у него находилась пара: юноша в черкеске и девушка. Юноша – рука на рукоятке кинжала на поясе, стойка номер один и – на носках по кругу перед старейшинами, вовлекая в круг и девушку!

У неё в руках большое блюдо с тремя пирогами и большим куском мяса сверху – осетинские хлеб-соль. Она передаёт кому-то блюдо и плывёт навстречу юноше.

На лице трибуна удовольствие – не забыли еще на малой родине, чтут! Он начинает свою речь перед собравшимися, среди которых наша делегация и вертолётчики, за прошедшие три дня полностью национализированные цхинвальским застольем.

Трибун говорит о значимости прошедшей акции, о прошлом и будущем единого народа, затем ему подносят почётный бокал и блюдо, чтобы он отщипнул хлеба-соли.

Блюдо держит на вытянутых руках… форменный урод с оттопыренным брюхом, раздувшимися щеками, скрывшими глаза – полностью изуродованной анатомией. Этот зомбированный держатель блюда целиком ушел в осмысление речи трибуна: куда ездили, зачем вернулись…

У меня вырывается стон – в каком виде южане вернули античного полубога?! Как же так, старейшины ведут застольный образ жизни, а подтянуты, стройны и легки! А этот…

– Старая закалка, – поясняет Кола.

Митинг окончен, мы едем домой. Но через километр опять остановка. Я понимаю, что теперь у святилища, к которому мой род имеет самое прямое отношение.

Мой дед и его братья, всего четверо, в конце прошлого века вернулись на север из той части Осетии, которую потом генсек Хрущев подарил своему шурину Мжаванадзе, тбилисскому партийному боссу – оба они, как говорили, были женаты на двух сестрах Петровнах.

Как видно, один угостил другого бутылкой хорошего грузинского вина, а тот, расчувствовавшись, подарил ему часть моей родины. Так потеряла я колыбель своего рода – селение с целебным озером и родовой башней близ Коби, дорога к которому ведёт через Дарьял. А граница с соседней республикой, теперь государством, подошла к самому горлу Владикавказа.

Дед и его братья, обосновавшись на равнине, в Беслане, соорудили здесь святилище покровителю нашего рода Таранджелозу, чей образ, вернее всего, восходит к Архангелу Михаилу, которое недавно переименовали согласно новой моде в святилище Святого Георгия, имея в виду древнего покровителя мужчин, путников в частности – Уастырджи.

Опять на капоте машины разложены яства. Тост-молитва теперь посвящается Святому, но пить и закусывать должны собравшиеся, вертолётчиков с нами уже нет.

Вечерних рейсов в маленьком аэропорту тоже нет, на трассе никого, кроме одного автомобиля, который удивлённо останавливается. Водитель и женщина с маленьким ребенком подходят и с почтением замирают.

Это придает некоторую свежесть речи трибуна, он рассказывает теперь святому Георгию о наших делах, словно хороший мальчик для похвалы старшего. И мы тоже в который раз замираем в почтении и к Покровителю, и к трибуну, который и впрямь говорит святые для каждого осетина слова.

IX.

На следующий день, я села перед компьютером, чтобы излить всю душу в статье на первую полосу, и мне часто мешали слёзы…

В редакции был только один из журналистов, его голос и раздался из-за спины:

– Пойдем, я заварил чай, отдохни.

И мы сели за длинный полированный стол, который выпросили у старейшин, на нём удобно было макетировать газету и перекусывать. Парень во главе стола, я – напротив.

Тост всегда с осетином, как раньше верный конь. Мой журналист тихо и вдохновенно говорил о своём понимании прошедшей акции, о будущем нашей родины.

Я слушала, мне становилось тепло и радостно, и в неожиданном для себя порыве я высоко вознесла свой бокал горячего чая:

– Оммен, Господи, за дела Твои!

1997 г.

Отдай свой праздник другу

Из цикла «Кавказ, мой Кавказ!»

Восточные осетины – это Северная Осетия, от Кавказского высокогорья до Кабарды, со столицей во Владикавказе.

Южные осетины согласно древнейшим картам, приложенным к Библии – это закавказская часть могущественной Алании, простиравшейся некогда до Армении и Персии, но теперь это несколько десятков селений со столицей в Цхинвале.

Разницы между ними – три шипящие буквы и сорок километров, включая тоннель сквозь Кавказский хребет, но различают друг друга они не хуже, чем японцы и жители нордической Лапландии.

Если переводить с северного языка на южный или наоборот, то «арак» – это арака, кукурузная водка, местная сестра шотландскому виски, а когда ее много, то наши мужчины теряют любой язык.

Обычаи у нас одни и те же, и если какая-либо девушка нарушила их, то провела наждаком по совести и тех и других одновременно.

* * *

Посреди одного северного села, перенявшего по дружбе с Кабардой формальное мусульманство, высилась стройная старинная мечеть с ударным призывом 30-х годов советской поры на карнизе – «Больше зерна государству!»

Муллу, тогда же отказавшегося от поста хранителя колхозного добра в своей мечети, вместе со сподвижником – муэдзином отправили в паломничество в Мекку, но в обход, через Колыму.

С тех лет единственной достопримечательностью остались тонкие и гибкие, как виноградная лоза, мосты, нависшие по всему селу через реку, на них хорошо было качаться.

Если с противоположных берегов переправлялись юноша и девушка, они неизбежно сталкивались где-то посередине, где им нельзя было разминуться, и надолго повисали над рекой. По вечерам это напоминало Луна-парк, за неимением других развлечений. Но все проблемы любви и брака у молодежи возникали и разрешались на этих мостах.

Старики усмотрели в этом подвох для нравственности поколений и после долгих совещаний вынесли решение построить большой мост на бетонных сваях, где бы могли разминуться даже автомобили.

С тех пор старшее поколение и автомобили двигались по новому мосту, а молодежь по-прежнему висла над рекой на мостах, гибких, как лозы.

На окраине селения жила Лестра, принявшая в дар от судьбы и рано умерших родителей необыкновенную красоту. Она жила то в одной, то в другой семье однофамильцев, поддерживающих фамильное родство согласно древней традиции.

Однако слишком рано, в нарушение всех канонов, Лестра поспешила приобрести личную независимость. Такую возможность ей давала работа на молочной ферме, и чтобы быть поближе к ней, она поселилась в крошечном, давно покинутом домике на окраине села, где у нее была кровать, немного посуды и коробочка пудры на окне.

Росла Лестра, росла озабоченность села – репутация его была явно подмочена, так как к нему словно пришили ярлык испорченности не только невест из этого села, но даже женихов – никто не хотел с ним родниться.

Надо было срочно что-то решать, Казалось бы, село стоит перед неразрешимой задачей, но тут хромой Агубе, в своей жизни ни разу не выехавший дальше родного села, предложил выдать Лестру замуж в южную часть Осетии, где ее никто не знал.

Это был настоящий марафон большого Кавказа, в котором, не взыскуя олимпийских наград, выкладывались трое юношей.

Негаснущим факелом они высоко несли имя Лестры, достойнейшей невесты из их села, для передачи его другому, не менее достойному селу.

За факел с жадностью ухватилось одно южное селение. Оно возжаждало женить своего лучшего парня на жемчужине северян. Исполнив свой долг, посланцы вернулись, и северяне ощутили волнение, с каким обычно отдавали девушку далеко – в Чечню, Кабарду, Дагестан.

Однако, если девушка не умеет смущаться, то можно усомниться в ее кавказском происхождении. Лестра была и в этом исключением, и ее следовало обучить священнодействию. Уроки давали девушки, которым уже было пора выходить замуж.

В этом особенном состоянии дар, передаваемый из поколения в поколение – святыня. Он исчезает лишь тогда, когда невестка, воинственно подбоченившись, выходит во двор с резкими обвинениями против соседских кур в своем огороде.

Но Лестра, которой от природы дано было много совершенств, оказалась прилежной ученицей. Когда она впервые смущенно опустила ресницы, село затрепетало и поверило в успех своего предприятия.

Сватовство превзошло все ожидания северян. Лестра была очаровательна, нежный тепличный цветок, взлелеянный селом, которое боялось дышать на него. Южане заторопились со свадьбой.

– Ради нашей невесты мы не пожалеем никаких средств! – как всегда высокопарно заявили южане, что, конечно, задело северян.

Несмотря на то, что река делила село, оба берега были единодушны в желании не ударить лицом в грязь перед южанами.

Девушки перевернули все сундуки прабабушек, чтобы вышить золотом костюм для невесты – они словно прокладывали свой путь на карте Судьбы.

Сельский мастер по серебру чеканил пояс для стройной Лестры, а изящный крошечный кинжальчик, подвешенный к нему, был свидетельством строгости и невинности невесты.

Женщины варили по древним рецептам чёрное пиво в котлах, его солодовый аромат будил множество воспоминаний о праздниках.

Жертвенные овцы старательно паслись, ибо даже их коснулось волнение села, разлитое на пастбищах вокруг него.

Мужчины, как всегда в ответственные моменты, заседали за совещательными, хорошо накрытыми столами.

…Утренняя заря взвила алые флаги. И хотя южан ожидали к полудню, село с раннего утра самозабвенно ударилась в празднование. До полудня был пущен по кругу не один рог горного тура.

Застольные песни рвались из груди села, освобождающегося от неуважения соседей.

Главный тост из 98 традиционных был витиеват и закручен настолько, что долго блуждал по лабиринтам извилин южан, но так и не найдя выхода, растворился в крепком араке, как ничто другое объединяющем север и юг.

Лестру, воздушную, в белоснежной одежде, ждал эскорт автомобилей.

Женщины вытирали слезы, отцы держались мужественно.

В ущелье Дарьяла сирены эскорта громогласно пропели свадебный гимн, увозя рыдающую невесту за Кавказский хребет, на юг Осетии.

***

– Вот, – сказали южане в своем селении – мы привезли вам образец целомудрия! Сколько волнений, затрат, но мы выполнили долг старшего поколения, у которого младшее распустилось совсем.

Мы, конечно, обманули северян. Разве отдали бы они свое сокровище за такого шалопая, как наш жених?!

Но, может быть, он остепенится теперь и станет, наконец, порядочным человеком, и наше село вернет себе уважение среди соседей!

1979 г.

Птицы, летевшие за богоматерью

Из цикла «В бездне»

Спасатели

Это пришло позднее, не тогда, когда почти вся Осетия – северяне и южане, кто успел из-за Хребта, стояли в Беслане вокруг первой школы необычным стоянием толпы. За все три дня ни один не позволил себе выплеска эмоций. Все замерли в том сверх напряжении, какое только могли выдержать люди, чьи родные люди и, в большинстве своём дети, находились под автоматами террористов без питья и еды.

Позднее люди будут умирать от того напряженного ожидания. Умрёт и наш друг Барспи, все три дня проведший на большом камне возле школы, пока его единственный сын-второклассник со своей матерью томились внутри.

Кольцо людей вокруг школы никому не под силу было разорвать – ни властям, ни омону, ни приказам, ни увещеваниям. Да и незачем, все и так замерли в мерцательном сознании.

Только однажды, в первый день, когда во двор стали выбрасывать тела первых застреленных мужчин, кто-то подумал, что бандиты решили прорываться со всем своим оружием, люди дрогнули и побежали прочь от школы. Остальные, не понимая происходящего, бежали за ними.

Не знаю, почему, но я спиной ожидала того, что уже взорвалось в памяти кадрами австрийского или французского, не помню, фильма «Старое ружьё» – огнемёты второй мировой войны! Страшнее для человека оружия я не видела и испытывала дикое ожидание за спиной убийственного огня.

И побежала за всеми.

Это было со стороны железнодорожного полотна, напротив старого дома моего деда. Схватив за руку старшего брата, тянула его вперёд. Он сопротивлялся, не видя своего сына, который, как оказалось, не бежал, а отошел в тень дерева, потому мы его не видели.

В какой-то момент я всё же оглянулась и увидела другого племянника, сына нашего двоюродного брата, который вырос через дорогу от школы, в том самом дедовском доме. Он стоял и смотрел нам вслед. Бежать он не мог – врач, он был старшим в отряде местных спасателей.

Наш Олег, ставший спасателем, вырос практически без матери, хлебнул всё, что выпало с самого начала первой грузинской агрессии против Цхинвала, вместе с женой-южанкой, однокурсницей, которая увезла его после института на юг.

Он тогда не убежал на север, даже с двоими малыми сыновьями, а пробыл всю войну на осетинском юге анестезиологом при своем друге-хирурге вначале в осаждённом Цхинвале, потом ходил в Джаву оперировать раненых, безоружный, по смертельной Зарской дороге.

С тех пор он продолжает спасать, но уже на севере – носится с отрядом к опавшим лавинам, к утопленникам, но чаще всего к терактам.

Никогда не забуду, как спасатель стоял и смотрел нам вслед, возвышаясь над всеми из-за своего роста.

От моего родного спасателя до следующего, к которому мы подошли, произошло всё то, что произошло с бесланской школой.

Московский спасатель из «Альфы» или «Вымпела» тоже стоял и смотрел нам вслед, когда мы уходили от городского морга. Мы пришли, зная о том, что боевики разрешили взять со двора школы тела убитых ими мужчин, уже вздувшиеся от трёхдневного лежания под жарким сентябрьским солнцем. Но спасателей, вошедших во двор, расстреляли.

Никто не знал, убили чьих – местных или московских. И никто не знал, с какой стороны по ним стреляли, потому что когда они пошли за телами, одновременно начался штурм, и спецназ был обречен.

Конечно, спецназ всегда знает, на что идёт, он готов к смерти, и всё же трудно представить, что человек в последний миг приемлет свой великий переход в результате чьего-то предательства.

Конечно, за выполненный перед государством долг – посмертные награды, пенсии семьям. Но кто бы отказался от иного – и выполнить свой честный долг перед любимой страной, и видеть глаза своего ребенка?!

И никто тогда не знал, что от преданных спасателей и заложников, наш путь прозрения приведет к самому Спасителю. Вот этого невозможно было ожидать, по человеческому неведению…

Московский спасатель был тоже высокого роста и благородной внешности, но заметней всего налёт боли и печали во всём образе одинокого стояния в карауле у мёртвых товарищей.

А тут мы со своей плеснувшей из сердца радостью, что наш жив! После двух-трёх шагов от него, все трое, не сговариваясь, развернулись и вновь пошли к нему, чтобы извиниться за невольно проявленное чувство – он должен был знать, что мы разделяем его боль.

«Альфа», как стало известно, нигде никогда не теряла своих, сколько в этот раз, даже при взятии кабульского дворца в семьдесят девятом.

Он нас, конечно, понимал и грустно улыбнулся.

Уходя, я опять оглянулась и подумала, что спасатели – это гражданский ранг святых посланников.

Только святое, это когда посылает Бог и родина, а не государство благоденствия олигархов, чиновников и попсы.

Всем остальным – та безысходность, в которой мы все уже давно, но для нас пик её пришёлся на момент ожидания правильных действий – вот только от кого?

Пока что накалялась обстановка ожидания – ни туда, ни сюда, выходы безвольной власти со сводками, в которых преуменьшение числа заложников в пять раз, ничего не значащие слова успокоения, такое невыносимо долгое и напрасное ожидание действий Москвы – людской мозг уже начинал изнемогать.

Наши парни в домашних тапочках, как ринулись из домов, так и застряли на улицах с различными берданками в руках – часто говорили, у населения много оружия, но не говорили, как быть мирному населению, которое постоянно подвергается нападениям и которое никто не защищает.

Власти не могут, самим не дают, и вот он, пример – более тысячи человек в ловушке, перевитые проводами от взрывателей. И, главное, среди детей совсем малыши и даже грудные.

Как после этого мужчинам смотреть в глаза женщинам и детям, если не делать Богом заповеданное дело – защищать их? Это означает, ломать в себе заповеданные человеческие инстинкты, а где ответственность властей, провоцирующих их вынужденное желание озвереть?

Больше всего мы все боялись штурма с российской стороны, чтобы не вызвать у террористов-смертников крайних мер. Если уж они так основательно засели, так что на верхнем этаже и на крыше – повсюду располагались их снайперы, и всё было под их прицелом и, по-видимому, в школе вдоволь оружия – вопрос пока без ответа: как и когда завезено?! – значит, перевес силы был на их стороне. И мы снаружи тоже были в их власти.

Но те, кто в спортзале, были заложниками действий обеих сторон, и неизвестно, какая в итоге окажется опасней для их жизни!

Одни говорили потом, что террористы выводили школьниц и насиловали, другие, что не видели такого. Но о том, что наших безоружных мужчин они расстреливали и выбрасывали через окна во двор, уже знали. А подойти было нельзя.

Все стояли, иногда молча обнимались с подошедшими родными или знакомыми, но ничего не говорили о сути дела, из-за которого стоят, чтобы и словом не вспугнуть надежду на лучший исход.

Журналисты из московских, в основном, и зарубежных теле-радио компаний и газет располагались в сквере у правого торца Дворца культуры, вблизи штаба чрезвычайной ситуации. Как только началась перестрелка, сквер мигом опустел, все снялись и побежали в безопасное место, а самые отчаянные понеслись к школе.

Я стояла у левого торца здания, когда рядом упала подстреленная женщина. Её быстро отнесли за здание, а я продолжала ошеломлённо стоять, зачем-то рассуждая, как сюда, за две улицы от школы, попала эта пуля, так коварно, бесшумно и по явно изогнутой траектории, хотя ничего в этом не смыслю.

Фрагменты того, что происходило в школе и вблизи в результате развязки трёхдневной ситуации, мы увидели вечером, но все три дня муза телевидения не портила себе хорошее настроение трагедией.

Над нами кружились военные вертолеты, на плече моего брата уже лежало истончённое личико маленького сына наших друзей с чёрными кругами вокруг глаз. Его раненная мать была увезена в больницу, и мы пошли искать её, потому что сын невыносимо страдал, не видя матери.

Картина со спасателями уже вонзила в мой мозг мысль о равной безысходности всех: и тех, кто в нарядных бантах или в бабочках под крахмальными воротничками, ждал решения своего главного вопроса – жить им или не жить, и тех, кто ждал приказа, наконец-то, идти спасать – чей черед, тому быть мёртвым, и всей до умопомрачения терпеливой толпы, отныне и навсегда объединенной «бесланским синдромом».

На двор больницы, сплошь и рядами выложенный мёртвыми телами детей и взрослых – итог теракта и спецоперации по его ликвидации – невозможно было смотреть, если только не стояла задача, свыше человеческих сил, высмотреть того, кого ищешь.

Мамонтов, московский тележурналист, маячил у ворот, опустив камеру, в нём была видна полнейшая опустошенность, в отличие от тех, кто исторгал дикий вопль ужаса при узнавании в мёртвом теле своего ребёнка, красиво наряженного первым сентябрьским утром.

Мы никогда столько не молились, как в те дни, город стал нерукотворным храмом, в котором молился каждый, даже неверующий. И нашим пастырем был сам Господь.

Но только за что он попустил это жертвоприношение, кому нужен был изощрённо кровавый спектакль, небывалый со времен царя Ирода, умерщвлявшего всех младенцев?

Каждый думал, как и почему могло такое случиться, хотя всего навиделись, но это было нечто невероятное.

Уже садилось солнце, когда уставший спецназовец сделал фотокамерой снимок школы, в который вошло небо над нею. Он увидел то, что отснял, и покрылся холодным потом.

На снимке в небесах был самый настоящий человеческий глаз, который смотрел на школу, на город, на всех нас…

Детский городок

Мы в тот вечер все одинаково думали, что картина, когда весь двор устлан телами застреленных, взорванных, полусожжённых и обугленных людских тел – это катастрофа всей страны, всего мира.

Никто в толпе не ожидал и даже не предполагал предательства, главным из которого было то, что вначале будут слишком долго выжидать, затем взявшие исход теракта в свои руки выдали городу людские потери в невообразимом количестве.

Никто не имел предвидения недалекого будущего, заполненного жалкими инсценировками судов, стараниями спасти карьеры, давлением на знавших больше, чем следовало, чем нужно было.

Никому бы тогда в голову не пришло, что вскоре этим можно будет кормиться стервятникам, которые будут ненасытно глотать большие куски от сострадательного мира. Вокруг города завьются тугие клубки неразгаданности – следствия, суды, комиссии, договоренности, невыверенные ДНК и прочие формы доведения всего до жесточайшего абсурда. И потерпевшие, хоть разбей свои головы, не сдвинутся с мёртвой точки понимания истинных причин происшедшего.

И, конечно, все, кто допустил, пропустил и не доведет до логического конца причин трагедии, скорее всего, получат повышение и заживут своей неправедной жизнью, кроме тех, кого определят крайними и дадут показательные отставки.

Многие семьи потеряны целиком, те, кто остались, искалечены навсегда, смертельно ранены в самое сердце.

Беслан так и останется бедным городишком неизживаемого горя с детским кладбищем в центре внимания.

Вечно цветущее живыми цветами кладбище с бесчисленными одинаковыми надгробиями красно-коричневого мрамора и фотографиями красивых и весёлых детей.

В начале сопереживающие гости входят в первую бесланскую школу, где в центре спортзала стоит высокий тонкий крест, цветы и свечи, а по всему периметру – лица, лица…

Потом их везут в Город Ангелов, как сразу окрестили иностранцы густонаселенный городок, где те же самые детские лица улыбаются вам и смеются, но уже со своих надгробий.

Реальное противостояние тому абсурду – не смирившиеся, не забывшие, не простившие, и потому, что такое произошло, и потому, что все в стране и республике остались столь же беззащитны перед любым следующим терактом.

Но когда не смирившиеся будут выходить в пикеты в столице и растягивать свои полотнища аншлагов с требованием объективного расследования, с боков будут пристраиваться некие лица с плакатами, призывающими к любой агрессии, вплоть до похода за кровью к соседям.

А столица и так задыхается в отравляющих дымах старинного электроцинкового завода, который остался в центре города, и людям надо думать, как выжить, как уберечь оставшихся детей, ибо идёт чье-то чудовищное обогащение через убийство живой жизни в городе.

Милиция будет пристрастно переписывать паспортные данные редких уже столичных журналистов рядом с пикетом бесланских матерей, требующих честного расследования, а через неделю террористы-смертники в который уже раз беспрепятственно проедут через все кордоны к месту назначения и взорвут очередной автомобиль в центре города, где больше всего народа.

И старик, торговавший вениками на пересечении двух около базарных улиц, будет разорван тротиловым эквивалентом вместе со старушкой, торговавшей лимонами, с которой всегда весело по-соседски перебрасывался фразами как старые добрые владикавказцы. И множество людей вокруг вновь безвинно падёт в очередной мясорубке.

Безотказно действующий планировщик поставит очередной знак в графе терактов по Северному Кавказу.

Кавказская карусель, на мгновение взмывающая ввысь и опускающая – непременно к смерти…

В бездне Беслана

В Беслане была еще одна физическая реальность – время, отпущенное на «Беслан» – до, в процессе и после события. Она включала то, что сейчас не зависело от нас, и ту нашу способность или неспособность постичь это в будущем.

Когда в школе всё закончилось, стали проявляться проблески того, что нельзя было вложить в понятие «лежащее в плоскости события». То, что навсегда останется в бездне Беслана, которую нам не то, что постичь, но и заглянуть в неё невозможно.

Всё проявившееся из бездны никто специально не расследует, потому что, хотя оно и обнаруживает множество признаков своего существования, его нет. Никто не возьмет на себя ответственность ни утверждать, ни опровергнуть это – ни философы – материалисты, ни даже священники…

Мы продвинулись лишь в понимании одного: всё, что происходит с нами, это, прежде всего, проекция нашего общего сознания на нашу жизнь.

Человечество гоняет свой негатив, как ветер тучи, и он обрушивается то там, то здесь смертельными лавинами. Где-то бывает особенно тонко, можно прорвать, и тогда всё устремляется в ту ужасную точку.

В той бездне даже раздавленная бабочка из рассказа Рэя Бредбери несёт нарушение гармонии во всем пространстве Вселенной, а уж наш родной Беслан возвестил колоколом, что мир впал в полнейшую разгармонизацию всего и вся, что человечество, как Молох, стало пожирать своих детей.

В нашем родном городе столкнулись две силы, сцепились в один клубок, поместились в одно пространство школьного спортивного зала, куда было загнано около полутора тысячи людей.

Что есть чёрная сила – террористы, недобросовестные верхи, продажные все те, кто причастен по долгу службы?

Из кого бы ни состояла та сила, противостояли всей земной нечисти дети, совсем маленькие.

И во дворе больницы над всем, что лежало на земле взорванное, разорванное, подстреленное, полусожженное, кроме крика, женского плача, мужского стона, было еще нечто такое, чего мы не видели, не могли даже предполагать…

Заканчивался процесс разбора на живых и мёртвых, на искалеченных, но ещё живых. Разобрали всех, одних подняли со дна трагедии для выживания, других – сожжённых, разбитых, замученных, предстояло вскоре опустить глубже земного ада.

Всё, что поддалось ещё большему распаду, на второй день распоряжением, конечно, неустановленного лица было вывезено на свалку и сброшено там: обрывки вещей, ручки, ножки – не кукол, … человеческие.

Взорванный, сожжённый зал остался стоять готовым памятником трагедии.

А к нам проникло нечто такое, чему нет объяснения…

Во дворе с венками, сложенными вдоль всех стен, где посередине стоит электрический столб, вместо столба в тот момент встали две тонкие полупрозрачные фигурки в белой одежде до пят, в белых шапочках на маленьких головках с узкими личиками. Одна фигурка сложила свои тонкие руки на груди.

Взглянув на двор, видишь столб. На снимке, сделанном кем-то спонтанно, нет никакого столба, а стоят две светящиеся тонкие фигурки, такие же реальные, как разбитые стены школы и венки по всему периметру!

Смерть уже планировалась кем-то где-то, о чём пока не можем знать, потому что не наши государственные суды, а только Время проводит свое объективное расследование. Оттуда, где всё содержится, и нет категории времени, это всёё, пройдя какие-то круги, возвращается, открывая скрытую до поры до времени информацию.

Пока же Вселенная предупреждала маленьких о предстоящей войне больших, делящих этот мир, рвущихся к власти и карьерам – диких, необузданно алчных, неотвратимо жестоких, безнравственных и продажных – вся дьявольская рать, в руки к которой мы все попали, только тем, кто будет в школе, будет страшнее и намного больнее.

Тихо, без выстрелов, вначале умрут дети с инсулиновой зависимостью. А снаружи, где-то совсем рядом, уже коварно закручивались клубки, обещавшие кровь и смерть тем, кто мужественно переживет три дня дикого плена.

Задолго до этого информация уже блуждала в пространстве, подавая свои сигналы во многие головы, отчего бесланские дети начинали видеть сны, которые, конечно, разгадать не умели.

Вторгаясь в сознание, она пыталась сказать о том, что где-то уже создан адский план, зловещая инсценировка которого выльется в кровавый спектакль, когда наступит день прихода в школу. Что вся, созданная людьми структура, состоящая из власти и охранителей её, а не нашего покоя, не будет направлена на спасение их от такого огня, который не затронет деревянного пола, а сожжёт их трогательно нежные тела.

Светлые невинные головки получали страшные сигналы будущего бедствия, но в силу детского доверия к взрослым, дарившим им любовь и ласку, они не приводили их в ужас. Наяву они писали стихи и рисовали, не понимая сами, откуда бралось то, что они выражали своим творчеством. Девочка писала о том, что собирается в путь, пока неведомый, но там всё будет иначе, всё прекрасно, и скорей бы.

Она уйдет по своему билету счастья, полученному во сне, пережив наяву ужас и боль своего обугленного тела…

Мальчик рисовал спортивный зал в огне, когда ничто не предвещало адского огня, в котором он сам сгорит.

Женщины и дети, которых выставляли боевики в окнах, заставляя махать тряпками и кричать – не стреляйте – умирали, сражённые пулями с той стороны, от которой все три дня они ждали спасения.

Дети писали и рисовали свои предчувствия, готовясь к празднику. Они подбирали воротнички и бантики, добросовестно набивали своим школьным добром ранцы с наклейками, подвязывали к кармашкам зверушек и куколок, забавные брелки и прочие игрушки.

Они видели сны, а наутро рассказывали их взрослым, но взрослые тоже не умели разгадать.

Девочке Дзерассе снилась большая шеренга школьников – белый верх, чёрный низ – шли они в сторону аэропорта. Впереди были ворота, перед воротами на сверкающем троне в сиянии – седовласый старец, который задавал каждому по три вопроса. Ответившие входили в ворота, и они поглощали их.

Не ответившим предлагалось вернуться назад для продолжения учебы. Они, по всей вероятности, остались в живых.

Дзерасса радостно сказала маме, что она ответила на все три вопроса. С тех пор мать ночами сходит с ума – на какие вопросы ответила её умница дочка, всякий раз мучительно думая, быть может, они таили какую-то разгадку.

Но это лишь добавляет боли, ибо подготовленность кровавого плана ей все равно не удалось бы устранить, даже если бы побежала на трассу и упала под колеса автомашин, в которых ехали посланцы смерти.

И новый вопрос – чья пуля, с какой стороны сразила Дзерассу, составляет суть второго пожизненного вопроса, ещё более мучительного.

Её девочка скользнула в ворота, которые вскоре материализовались и стали вратами в Город Ангелов, где все могилы одинаковые, с них смотрят школьники, шеренгой вошедшие туда, куда вошла и юная Дзерасса.

Ангел

О том, что ещё один наш друг вынес на собственных руках сгоревшее тело маленького внука, я ни тогда, ни спустя много месяцев не знала.

Пока длился мой шок от событий родного города, я в него не приезжала, по слабости духа. Друзья из газеты присылали мне её во Владикавказ, я прочитывала о характерах и судьбах, способностях и талантах, мечтах и стремлениях тех, у кого всё это уже раз и навсегда было отнято.

Бесланские газетчицы, как профессиональные плакальщицы, писали, раздирая всем сердца, а все добросовестно прочитывали, страдали и плакали. Это производило сверхтяжелое впечатление, но это было данью живых мёртвым, и через это нужно было пройти.

Вновь и вновь мы вбирали в сознание свою трагедию, словно она была нашей общественной кармой, хотя так оно и было. Любой из нас в крошечной республике мог оказаться на месте погибших и потому должен был поступать так, как хотел бы, чтобы поступали сограждане.

И Владимир, особо гуманный к пишущим моим собратьям, делал то, что редко кто делает. Он спасал нас, творческих, и, на его взгляд, одарённых, от униженных просьб о деньгах на это невинное дело; так и была издана моя первая книга «Кавказ, мой Кавказ!».

Пообещав, он не солгал и не спрятался – редчайший случай в практике российской благотворительности: те, кто понимает, денег не имеет, а те, кто имеет их, никогда не поймет, говорят, легко спустит миллионы, но не даст на такое дело. При этом никогда не скажет «нет», будет, как уж, извиваться и изворачиваться, но не сделает обещанного, пока проситель не отвернётся сам от своей просьбы, как от чего-то гадливого, унизительного.

А информация о его страшном горе обходила меня, словно ускользала!

Ту статью я обнаружила в поезде по дороге в Москву, кто-то из друзей, вероятно, на вокзале положил мне в сумку. Она содержала тоскующий разговор деда с ушедшим маленьким внуком, который был назван в его честь.

Всю дорогу после этого я вновь испытывала «бесланский синдром». Кроме того, меня мучило то, что в тяжелейшем горе, когда искренние слова сочувствия воспринимаются как плечо друга, я не смогла выразить свое соболезнование ни Владимиру, ни его семье. И нелепо объяснять, что не могла ни писать, ни говорить о пережитом, пока длился шок, а у других – не так ли.

Вернувшись в Москву, я вскоре увидела во сне двенадцатилетнего мальчика в образе ангела, одетого по всем правилам в белое. С полным ощущением реальности происходящего я знала, кто он, хотя никогда прежде не видела.

Мальчик-ангел увел меня за руку от края пропасти.

В том сне я чувствовала, как мне становится легко оттого, что, оказывается, совсем и не нужно было говорить с Владимиром о его страшной потере, потому что мальчик жив!

Через несколько дней мне стало ясно, что сон говорил о реальной опасности для моей жизни. Я могла сгореть в пожаре, случившемся у меня: пожарные приехали без воды, отправились заправляться, пока моя комната горела. Но огонь по деревянным перекрытиям никуда не перешёл, ожоги на моем лице, к удивлению врачей, через неделю бесследно исчезли, всё материальное, что сгорело, вернулось улучшенным.

Я вынесла из своей ситуации, что сны бывают точками соприкосновения двух миров.

Бесланский класс…

А потом мне случайно встретилась Нелли Кабисты, которая рассказала, что тоже видела ушедших бесланских детей, их был целый класс.

Старшая её сестра умерла незадолго до теракта, и Нелли, очень привязанная к ней, ежедневно приходила к её осиротевшим детям.

В том ужасном сентябре, укладывая девятилетнего мальчика спать и целуя в лоб, Нелли сказала: «Спи, во сне к тебе придет мама и расскажет сказку».

К её удивлению, ребенок серьезно ответил:

– Нет, маме сейчас некогда, она занята детьми из Беслана.

Этот необычный ребенок научился говорить поздно, однако, на тот момент, когда происходил наш разговор с Нелли, был уже пятиклассником и умел легко запомнить по прочтении любую статью энциклопедии.

Накануне второй годовщины смерти сестры Нэлли плакала и молила Бога дать хоть на мгновение увидеть её, понимая всю абсурдность своей просьбы.

Однако той же ночью ей приснился сон, в котором она долго пробиралась сквозь темноту, наконец, увидела свет и вошла… в самый настоящий класс, где за партами сидели дети.

Узнав в учительнице сестру, она хотела броситься к ней, но та жестом предостерегла её от этого.

Сестра объяснила, что эти дети – бесланские жертвы теракта, ответила на все вопросы Нелли и дала наставление, как идти дальше – не отвлекаясь ни на что, не оборачиваясь, не заговаривая ни с кем.

Нелли вышла к свету, проснувшись, запомнила свой сон до мельчайших подробностей, мне передала его как своё откровение.

Философия смерти

Дочь тогдашнего редактора бесланской газеты в спортзале находилась рядом с моей подругой Лидией.

В то первое сентябрьское утро ей отчего-то очень не хотелось вставать и идти в школу, причём, она могла найти массу причин не идти, и, главное, в редакционном фото архиве было достаточно снимков с таких торжественных линеек в той же школе.

Но чувство долга всё же вынудило появиться перед линейкой, где она, как и другие, ничего не понимала, когда всю радостную толпу стали загонять в школьный спортивный зал.

Странным образом, но девушку в расцвете лет и красоты незадолго до случившегося начинает занимать философская сущность смерти, и она принимается читать одного за другим древних и поздних философов.

В результате всего освоенного она пришла к выводу, что смерти не надо бояться, к этому великому переходу надо готовить себя нравственно. Смерть и есть самое великое событие жизни.

Как только её схватили, отняли фотокамеру и затолкали в спортзал, она увидела то самое окно, которое видела накануне, и даже не во сне, а наяву, каким-то внутренним видением.

Она его узнала и побежала к нему, и все три дня её существование было связано с тем окном. В первое время она сидела под ним, делая попытки забраться на подоконник, но моя подруга удерживала её, боясь, если наши начнут штурм, она станет первой жертвой.

Однако, как только на противоположной стороне туда положили детей, Фатима забралась на подоконник, вытянулась вдоль рамы и больше не спускалась. Так и лежала без движения, порой впадая от жажды в транс.

Возможно, это состояние спасало её сознание от стресса постоянно видеть зал, заполненный более чем тысячью плененных, страдавших от обезвоживания, и среди них совсем малышей.

Только грудные дети могли быть безмятежны в той зловещей обстановке, и молока им пока хватало, и было неведомо, каково их обезвоженным матерям, готовым от стресса потерять их пропитание, пока их все же не освободили мирным путем.

Осталась одна кормящая мать, которая передала с освобожденными своего грудного ребенка, чтобы не бросить своего второго, постарше, а потом кормила своим грудным молоком наиболее слабых детей вокруг.

И только её мальчик решительно отказывался, боясь, что не хватит его крошечному брату, которому принадлежало это молоко по праву рождения.

Если кого-то из заложников и выпускали в туалет, те ухитрялись перехватить в кране глоток воды и, как птицы в клюве, принести другим, учителя приносили детям, дети – матерям и всем, кому могли.

Это было время самоотверженности, пик настал в тот момент, когда надо было бежать прочь от взорвавшегося зала, и старая учительница встала на колени, а её маленькие ученики взбирались ей на спину и выпрыгивали через окно. Она так и ушла в мир иной – не на коленях, просто не успев разогнуться, как рухнувший мост.

Первый взрыв выбросил Фатиму во двор, она опередила на мгновения остальных, но, оглушенная, одна во дворе, оттого, не понимая, куда следует бежать, побежала туда, где её ожидало препятствие из двух заборов. Перескочив через них, она оказалась среди гаражей.

Найдя убежище под прислоненным к одной стене большим фанерным листом, она проползла под ним и легла на живот.

Там она лежала все время, пока шла перестрелка, не поднимая головы и не переставая молиться Богу. Как показали отверстия от снарядов, подними она голову, была бы убита.

В какой-то миг затишья, услышав рядом родную речь, она закричала, её вытащили двое парней, отвели в безопасное место, к людям.

Когда стали снимать фильм о Беслане, её спросили, как она пережила захват заложников и что думает по этому поводу. Вечером режиссёр фильма стал монтировать отснятый материал и долго смотрел на неё в пленке, словно впервые видя.

Дело было не в том, что девушка красива и фотогенична, настоящая осетинская мадонна, которой рожать детей, а не корчиться от пожирающего огня. Он вдруг осознал, что это его судьба.

Вадим, сын православного священника, настоятеля храма в Пятигорске, увез её в Кавминводы, там состоялась их свадьба, потом они уехали к нему в Москву.

Сразу после трагедии немецкий журналист, писавший о Беслане, обратил внимание на некоторое обстоятельство и просил Фатиму повторить вместе с ним её путь спасения.

Оба они кое-как преодолели первый забор, а на второй забраться, не смотря ни на какие старания, не смогли.

Как она смогла перенести через две высоты своё тело, ослабленное за три дня от обездвиженности, обезвоживания и общего стресса, Фатима не знала, не помнила.

Но она понимала, что всю эту историю невозможно было принять в плоскости однолинейного события.

Она и сама считала, что начала свой путь, давший ей столь ужасный опыт, с того самого момента, когда захотела понять философию смерти.

В те три дня небытия или ожидания, когда все вместе и каждый в отдельности ждали решения своей судьбы в заминированном пространстве, она делала три вещи – восстанавливала в памяти те или иные знаки, посылаемые Свыше, желала постичь их связь с реальностью, не уходила от Бога, непрестанно отправляя ему молитвы о спасении.

Она сказала мне: я хочу ребенка, чтобы он вернул меня к смыслу жизни, я устала искать этот смысл в неразрывной связи с пережитым опытом смерти. Нужно оторвать свое сознание от той цепи, которая сковывает страхом.

Я не боюсь смерти, но у меня есть незыблемое убеждение, добавила она философски, что к её величию нужно прийти в результате прекрасно прожитого, а не в результате жестокого насилия.

Малыш

Хаби вошел в комнату, где я в доме моих друзей сидела в Интернете. Он переодевал тенниску, я увидела на его боку длинный шрам и отвернулась, зная историю этого мальчика. Во время теракта моя подруга в зале долго высматривала Хаби, сына своего брата, пока не увидела, что он с другими девятиклассниками сидел где-то у стены.

Только на второй день, когда боевики выпустили его попить воды, он смог пробраться к ним и остался с ними до взрыва.

Их выпускали к воде в тот короткий промежуток, пока еще надеялись на переговоры с нашими властями, потом озверели, что эти люди никому не нужны, а зачем тогда они им, пусть дохнут без воды.

После взрыва, когда все, кто мог, кинулись к окнам, Лида кричала мальчикам, чтобы они скорее убегали, потому что сама никак не могла, падала от слабости, оттеснённая другими.

Хаби, уже влезший на окно, услышал позади какого-то малыша, тот просил помочь ему. Хаби втянул его на подоконник и собирался прыгнуть, но малыш опять сказал: – Дай, я прыгну первым!

Малыш прыгнул и, сражённый на лету пулей, упал на землю мёртвым. Хаби уже летел следом, пуля, как лезвие, рассекла левый бок, он побежал, придерживая живот рукой, сквозь которую хлестала кровь.

Сейчас он весело спешил, вероятно, на свидание. Студент политеха, носится в стареньком автомобиле по городу с друзьями и подружками, но откуда бы мы ни позвонили с Лидой, он тут же является на наш зов. Никогда не скажешь, по его весёлости, что он был в лагере смерти.

И лишь однажды выдал, что в его памяти неизменно – тот малыш, его голос он слышит: Дай, прыгну первым! – и прыгает, всякий раз получив ту пулю, которая должна была сразить его, Хаби…

У каждого чудом выжившего есть свой мучительный миф несостоявшейся смерти.

Светящийся крест

Через два года снова возникло событие, связанное с детьми из моего города, когда я, неожиданно для себя, попала в бывшую усадьбу поэта Федора Тютчева в Мураново, по Ярославской дороге в Подмосковье.

Накануне вечером что-то внезапно оторвало меня от компьютера, и я понеслась в церковь по моей улице Лермонтовской в Клязьме, в тот поздний час, когда уже никого там быть не могло.

Дежурившая служительница принялась рассказывать мне об иконах в старой, очень уютной деревянной церкви, потом мы молчали, что-то меня не отпускало, пока неожиданно для себя я не сказала, что родом из Беслана.

Она всплеснула руками – завтра будет освящение в Мураново детского парка, заложенного в память о погибших детях Беслана!

Рано утром мы выехали электричкой, и она привела меня через лес в деревню близ Мураново. Само место было освящённым, и дело не только в храме и часовне, а в многочисленных источниках вокруг. Они били из-под земли до того момента, пока при генсеке Хрущёве не стали поить этой водой скот.

Тогда в одночасье, ключи, все как один, ушли под землю. Но едва начали восстанавливать храмы, и потянулись отовсюду люди, источники забили вновь и с такой силой, что молодой священник Феофан едва успевал делать каптажи.

Местные священники окормляют по соседству космические войска, солдаты помогают им во всем: копают, строят, служат звонарями.

В тот раз, когда они стали снимать опалубку с памятной стелы, на которой намеревались написать имена погибших бесланских ребятишек, все восемь участников вдруг увидели, как на сером бетоне стелы… светился православный крест!

Об этом мне рассказали они, когда я развешивала воздушные шары по периметру крошечного парка.

Прихожанин на небольшом склоне высаживал цветник жёлтыми цветами с теплой надписью, обращённой к душам ушедших малышей.

Солдаты заканчивали все приготовления к приему гостей, на улице был накрыты стол с самоваром, булочками, сладостями.

За мной пришёл маленький солдат и препроводил через небольшое поле в домашнюю церковь внутри имения поэта, где в трапезной были накрыты поминальные столы.

В Мураново теперь было своё откровение, связанное с бесланскими детьми – тот крест, что светился на стеле. И продолжалось то свечение не менее сорока минут, как утверждали наблюдавшие.

Уходя, я увидела в новом парке белого гипсового ангела, одиноко сидевшего на черной кованой скамейке. Он сидел в задумчивости, сложив свои маленькие крылья и подперев голову руками.

Я отсняла его камерой мобильного телефона, чтобы он был со мной.

Сон Ирины

И снова вокруг воздушные шары, исключительно белые, по всему небу – по количеству ушедших в теракте, в первую годовщину в Беслане, когда, стоя во дворе первой школы рядом с одной из матерей, Ириной, я узнала о судьбе её сына Давида.

Свой сон она увидела еще до своего замужества: в ослепительных лучах солнца столь же ослепительный образ женщины – всё сверкало и переливалось так, что не давало увидеть её лицо. Женщина божественного сияния плавно прошла мимо и ушла вдаль.

А за нею летело множество белых голубей…

Тогда Ирина рассказала о сне будущей свекрови, и та послала её поставить в храме свечи, был день великомученицы Варвары. Вскоре девушка приняла крещение.

Ещё прежде все гадалки, к которым так любят обращаться у нас, предсказывали ей одно и то же – троих детей, двоих сыновей и дочь.

Но третьим у Ирины снова родился мальчик. И все обратили внимание на то, что он был абсолютной копией старшего брата – два человека разного возраста абсолютно одной и той же внешности… Это и был младший сын Давид, попавший в спортзал во время теракта.

Отец мальчика за два месяца до трагедии тоже увидел во сне, что в его автомобиле почему-то сидит сосед, который говорит ему, что умер его младший сын.

Он даже во сне не поверил!

К новому 2004 учебному году Ирина перевела из первой школы двоих сыновей в школу № 2. Давида она хотела перевести в школу № 4, но не успела.

Первого сентября семья разделилась – мама повела старших мальчиков в их новую школу, а папа повёз на автомобиле Давида в первую школу. Во дворе отец и сын попали в праздничную сутолоку и сразу потеряли друг друга, потому что мальчик побежал в другую часть двора к своей учительнице за какой-то фотографией.

В поисках сына Владимир дошёл до дверей спортзала, когда совершенно неожиданно к его груди был приставлен автомат, и террорист в маске приказал войти внутрь, куда уже были загнаны все заложники.

Таким образом, он оказался у самой двери, сел и стал искать глазами сына. Не найдя, с облегчением подумал, что его мальчик сюда не попал.

Бандиты тем временем устанавливали растяжки, дверь открылась, террорист приказал Владимиру закрыть её, пообещав застрелить, если он вздумает бежать.

Владимир закрыл дверь и сел, но дверь снова открылась. Террористы были заняты, и Владимир решительно бросился на улицу. В него стреляли из спортзала и сверху, где были снайперы боевиков.

Поразительно, но пули в него не попали, выбежав со двора школы, он сел в автомобиль и понёсся домой.

Дома Владимир понял, что сын остался в школе!

Ирина, пытаясь восстановить всё, что происходило с сыном в те три дня, расспрашивала всех, и узнала, что Давид, оставшись один, пробрался к своему однокласснику Вове, тому самому, который спас меня во сне – в эпицентр будущего взрыва.

Мальчики до конца были вместе, вместе и погибли.

Лида, узнав Давида по фотографии, вспомнила, как часто он задавал свой единственный вопрос: «Нас убьют?», и она каждый раз отвечала: «Нет, детей не тронут. Всё будет хорошо!»

В ту годовщину на кладбище над нашими головами взмыло множество белых голубей… Ирина сказала мне, что признаёт в увиденном сне вещий знак случившегося.

Но её сознание никак не могло примириться с проявленной жестокостью к её мальчику, рождение которого внесло путаницу в предсказания, и он не имел собственных черт во внешности, абсолютно точно повторяя другого человека.

С этим мальчиком, пришедшим, как оказалось, ненадолго, она прошла свой путь материнства и теперь страдала, как страдает любящая мать, потеряв своего ребёнка.

Еще через год, по приглашению израильских властей, около сорока бесланских матерей отправились в Иерусалим. Там они горячо молились о душах погибших детей.

Многие снова просили у Бога детей. Среди них была сорокапятилетняя женщина, потерявшая единственную тринадцатилетнюю дочь. Кроме той единственной беременности, в которой она выносила свою девочку, другой у неё никогда не было. Она тоже молилась о новорождённом.

Возвращение?

Эльберт сделал уже несколько ходок в спортзал, где всё было покрыто пеплом, и не было понятно, кто жив, кто мёртв, пока не прикоснёшься, не тронешь то, что может ожить в твоих руках, а может распасться на куски. И надо спешить, разгрести, бережно изъять, быть может, удастся спасти. В зале ещё что-то взрывалось, он выносил и выносил тела ещё живых.

Кто-то заметил, что силы ему изменяют и предложил больше не ходить, но он ещё не нашёл своих – Марину и сына.

Наконец, он увидел их. Они лежали, как изваянные из серого пепла, он взял сына на руки, ничего не обнаружив, кроме тонкой струйки крови на виске мальчика.

Малыш был жив, он прижал его к груди и побежал. Но мальчик умер у него на бегу! Он понял, если не пойдёт за Мариной, то сейчас умрёт здесь же, вслед за сыном.

– Помоги мне, – сказал он жене, – ты не встанешь? – попросил он, но она снова впала в кому.

Пока он нёс ее, безжизненную, страдал, что может потерять и её. Марина с сыном лежали прямо под баскетбольным кольцом, вблизи от взрыва, у неё было множество ранений, рука висела как оторванная, с перебитым нервом.

Это была его последняя ходка. Он рухнул прямо на асфальт.

Марину в аэромобиле так и держали с отключенным сознанием. После Москвы она долго пробыла в Германии, где руку ей спасли. Британский фонд хотел помочь им иметь детей, готов был оплатить любую операцию.

У них было продолжение жизни, но больше не было смысла – трогательно нежного и тихого Тамикоши, Таймураза.

Тоненькая, хрупкая, намного моложе мужа, который женился поздно, Марина со всем мужеством боролась за то, чтобы снова родить сына, они ездили в Москву, но всякий раз никаких надежд, слишком велико было потрясение её духа и тела.

Кто-то в клинике подсказал молиться Николаю-чудотворцу. Марина искренне молилась всем Святым, даже не будучи крещённой.

Подходил срок ехать в Москву для искусственного оплодотворения, Марина медлила от невыносимой мысли, что в её ребенке будут гены чужой женщины, и та связь, которая была с Тамикошей, уже не повторится никогда. Она пропустила назначенный срок в декабре 2006 года.

В январе 2007 года тест ещё ничего не показывал. Её, как она говорила, тянуло к земле, она плакала, обращаясь к сыну – или вернись, или возьми меня к себе. Потом снова и снова молилась о чуде сотворения ребенка всем Святым, каких только знала.

Однажды во сне она услышала необычный голос, который произнёс, что у неё родится мальчик. «Вот этого ребёнка назовёшь Николаем!». Это было в ответ на её тайные мысли назвать ребёнка, которого просила, Сергеем, именем одного из двух святых, кому особенно молилась – Сергию Радонежскому и Николаю Чудотворцу.

В это же время её соседке приснился Николай Чудотворец, он протянул ей два ножа, рукоятками вперед. Она взяла один и отчего – то потянулась за вторым, на что Святой сказал: «Ты пока одного подними! Второй отдам той, что напротив тебя». Напротив, в селении Зилга, рядом с Бесланом, жили Марина с мужем.

В глубине души Марины была надежда на помощь. Однажды под утро ей приснился ласковый Тамикоша, который спросил: «Мама, ну почему ты всё время плачешь?» И, протянув руки к её животу, мальчик сказал: «Я у тебя там!». Уходя, он весело помахал рукой со словами: «Коля, Коля!»

Больше он не приходил. А вскоре оказалось, что она ждёт ребёнка, и Эльберт чуть с ума не сошёл, не смея поверить!

Одновременно родился ребёнок и у соседки напротив.

У Марины и Эльберта родился мальчик, которого, как и следовало, назвали Николаем, а ласково – Никошей. Как две капли воды похожий с Тамикошей, он имел с ним одни и те же заболевания в одном и том же возрасте.

Марина прежде страдала, что первый сын был слишком тихим и нежным, ей хотелось, чтобы он был подвижным, даже буйным. Этот малыш, кажется, воплотил все её прошлые желания.

Но родственники порой не выдерживали его взгляда, им казалось, что малыш смотрит на них так, словно знает их. Порой и Марину посещает чувство, что это тот же самый мальчик, её сын, Таймураз, которого теперь они зовут Никошей и любят за двоих. Пути Господни неисповедимы!

* * *

Я позвонила Ирине, она рассказала мне о поездке в Иерусалим и о том, что скоро у той сорокапятилетней женщины, потерявшей единственную дочь, появится ребёнок, как показывает ультразвук, это будет мальчик.

А Ирина ждала своего давно предсказанного третьего ребёнка – девочку!

В Беслане выстроили две прекрасные школы, а детскому дому дали имя старого учителя, грека Каниди, который, как герой античной трагедии, отдал себя совершению подвига: в последние минуты жизни сумел отключить какой-то взрыватель и пытался отнять автомат у молодого сильного боевика, который попросту застрелил его.

Наш город дал миру, вероятно, самое большое количество ангелов и мучеников нового времени. Не может быть, чтобы столь невиданная трагедия оставила Бога равнодушным к нам! – тысячи раз посылалось такое в небо.

В лето 2010 года Спаситель явил свой Лик, проступив сквозь стену школы, развороченную снарядами, оттого вся правая половина лица обезображена большим увечьем!

Никто из нас не знает, являл ли где-либо ещё Иисус Христос свой лик как отражение нынешней людской агрессии, взаимной вражды и ненависти друг к другу – всех грехов нашего времени?

Здесь, как и две тысячи лет назад, Он снова был истерзанной жертвой, только теперь вместе с полуторатысячной толпой бесланских заложников, из которых большая часть – дети. Значит, мир людей стал еще страшнее, чем прежде.

Спаситель, принявший те же раны, которые приняли заложники, вероятно, тем самым снова сказал нам, что Он с нами.

И первая же верующая, обнаружившая Лик на стене, упала перед ним на колени. Потом его увидели остальные и застыли в немом молчании. Весть разнеслась.

Образ появился на стене расстрелянной школы, на той территории, где когда-то за одну ночь была снесена церковь, и дети 20-х годов, встав утром, больше не увидели её сверкающего купола.

Неподалеку осталась стоять мечеть, уничтоженная не разрушением, а морально – семьдесят лет прослужила промышленным предприятием.

Перед шестой годовщиной теракта во дворе пострадавшей школы было освящено строительство православной церкви.

Многие стояли и думали об одном и том же: вновь появится Святой храм, но преклонят ли колени перед его алтарём все, начиная от высшего эшелона власти и кончая теми, кто накануне, имея предупреждение о готовящемся теракте, снял блокпосты с шоссе под предлогом проезда президента Осетии с усиленной охраной в соседнюю Кабарду на некое торжество, тем самым открыл дорогу террористам?

Преклонят ли колени те, кто воровал и наживался на пожертвованиях со всего мира несчастным пострадавшим, искалеченным душой и телом, потерявшим самое дорогое, нередко всю семью и смысл жизни?

Преклонят ли колени все, кто не выполнил свой долг, солгал, струсил – предал, одним словом?

Образ Спасителя, проступивший на стене с огромной раной на лице, светящиеся фигурки Ангелов во дворе, Всевидящее око над школой в день освобождения, вещие сны детей, принявших мучительную смерть и заселившие бесланский город ангелов – как много непостижимого проявилось в нашем маленьком городе.

Пострадавшие – все мы, граждане огромной многострадальной страны, безмерно терпящей бедствия во всех её концах.

Быть может, всеми российскими жертвами, в особенности в бесланском теракте против детей, Бог призвал к самоочищению страны от власти алчности и наживы, воровства и бандитизма, коррупции и терроризма, растления людских душ и убийственной жестокости ко всем её гражданам?!

Не стал ли наш маленький город в три сентябрьских дня 2004 года спасом на крови?

* * *

В первую годовщину после поминовения в школе мы пришли на площадь нового кладбища, которое тогда же иностранцы успели окрестить «Городом Ангелов».

Дети счастливо и безмятежно смеялись нам со своих надгробий, а мы все стояли в горестном ожидании открытия памятника в центре нового для мира Городка мёртвых детей.

Огромное покрывало сползло, обнажив изваянное из камня высокое дерево, кроной его были матери, державшие на вытянутых руках ветви. На тех тонких ветвях … сидело множество маленьких белых ангелов, в которых превратились невинно загубленные бесланские дети.

В это время выпустили огромное количество белых голубей. Они взмыли в небо, но вскоре стали падать нам на головы, плечи, под ноги… Этих птиц везли из Москвы в вагонах, они устали в дороге.

И я почувствовала, как на короткое время приоткрылась бездна, скрытая и непостижимая.

Этот момент соприкосновения был так же реален, как птица в моих руках – живая и тёплая, одна из тех, что летели вслед за Богоматерью во сне бесланской матери…

2006–2010 гг.

Пушкин и древняя Алания

Из цикла «Время и Вечность»

Бог решил напомнить людям, что они должны слушать своих поэтов, и соединил чернокожее африканское племя с блистательной великосветской ветвью в северной заснеженной стране. Так Он снова и снова объяснил, что мир перевит родством всех и вся – черных, белых и желтокожих, и что там, где скрещиваются далекие судьбы, произрастают самые редкие и удивительные растения.

Есть истина, из века в век непреложная – никогда не прекращает своего движения Река жизни, она несет свои воды, вбирая на своем пути самые маленькие речушки, которые делают ее полноводной и могучей. Все, что рождено на этой земле, исполнено смысла, великое множество людей и поколений участвует в предопределенности существования той единственной в своем роде личности, которая суммирует весь опыт и выдает нам его с непревзойденной силой своего таланта.

При всей кажущейся простоте всяческого существования, оно полно таинств и безмерной глубины непознанного.

В российской своей линии жизни потомок незначительного и никому не известного африканского аборигена оказался ввергнутым в круговорот российской истории, став потомком великого князя Александра Невского.

Двадцать два родовых колена протянулось от великого воина к великому поэту. Это шесть столетий русской истории, замешанной на крови княжеских междоусобиц и народных освободительных войн, дворцовых интриг и переворотов, стрелецких бунтов и жесточайших казней, на христианском всепрощении и нехристианском предательстве друг друга, на любви и ненависти – на всем, чем жила российская держава.

Через столетия неслась непрерывная Река Жизни – от рода к роду, от колена к колену, и все русское общество было повязано далеким и близким родством.

Сам Пушкин сказал, дорожа этим: “…имя предков моих встречается поминутно в нашей истории”.

Праправнучка Александра Невского соединилась узами брака с боярином царя Василия II Иваном Всеволожским, внучка боярина Всеволожского, Василиса Ивановна, стала женой князя Даниила Дмитриевича Холмского.

Дочь от этого брака, Анна Даниловна Холмская, вышла замуж за киевского казначея Ивана Владимировича Головы, родоначальника тех Головиных, которые сыграли в истории отечества весьма заметную роль.

Был среди них сподвижник Петра Великого – флотский адмирал Иван Петрович Головин. Браком с Марией Богдановной Глебовой он породнился со славной древней ветвью, идущей от Мстислава Храброго, сына Владимира I ”Красно Солнышко”, крестившего Русь.

Дочь Ивана Головина и Марии Глебовой родила Александру Петровичу Пушкину Льва – будущего деда поэта.

Лев Пушкин родил сына Сергея.

У Сергея Львовича Пушкина 26 мая 1799 года в Москве, в день Большого Вознесения, родился великий российский поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Вернемся же к корням пушкинского генеалогического древа на два поколения назад – к великому князю Александру Невскому, сыну Ярослава II от суздальского князя Всеволода III и Марии Блаженной.

Брак Всеволода III и Марии Блаженной продолжил ветвь древнерусских Рюриковичей и подарил будущей России великих полководцев – Александра Невского и Дмитрия Донского, царей – Василия Шуйского и Ивана Грозного.

Наконец, эта прямая ветвь привела к поэту Александру Пушкину.

Мария Блаженная родилась в 1158 году. Удивительный 12-й век! В Европе – походы на Восток крестоносцев. На Руси неведомый автор в разгар братоубийственных междоусобиц писал “Слово о полку Игореве”, оплакивая загубленное князем Игорем войско, позор самого князя.

В Грузии Шота Руставели писал своего “Витязя в барсовой шкуре”, воспевая царицу Тамар, но более всех – ее супруга и соправителя, воспитанника царского дома Багратидов, славного рыцаря из древне-аланского царского рода Давида-Сослана Царазона.

Загадочен образ древнего поэта, возможно, это он еще не так давно содержался на фреске стены древнейшего иерусалимского храма Креста под надписью – Шота Руставели, туаллаг. Не он ли проделал свой таинственный путь с Запада на Восток и не он ли писал, как великие поэты на Востоке?!

Но стерта была надпись тайными злоумышленниками и порушен тот образ на стене храма, и не можем мы до поры до времени разгадать. Однако приставка к имени Шота – Туаллаг означала туальского алана из самой глубины Кавказских гор, конечно, воина, преданного своему герою-витязю, о котором написал. Кем был он, кто был им?

Кому и почему так важно было скрыть аланское имя и образ человека, запечатленного на стене старинного храма, уж не за то ли, что был он великим поэтом, ходившим за моря со своим витязем в походы крестоносцев в древний Иерусалим и превзошедшим всех иных?

Тайны преследуют народ ясов, пронесшихся сквозь азиатские степи и европейские земли на своих длинноногих конях, порой трудно установить их след. И так благородны были они, что каждый желает запутать их след, дабы присвоить себе древний великий статус рожденных воинами. Такова судьба этого народа, Бог, испытывая их, дает им порой непобедимые трудности, и все же хранит их, чтобы рано или поздно отыскивался их след.

Он отыскался в той линии, ведущей начало от африканского аборигена и Мстислава Храброго.

Запутанным и скрытым путем след привел к супруге великого владимирского князя Всеволода, ведет же он к тому же ясскому народу, ибо была она Марией-ясыней.

Великая русская княгиня, рожденная аланами, создавала гнездовье с двенадцатью детьми великому князю Всеволоду, прозванному за это “Большое гнездо”. Она возводила церкви и монастыри во Владимире, своем стольном граде, набиравшем силу, в то время как терял ее древний Киев.

Быть может, история христианства Восточной Европы способна была бы сказать об этой женщине больше, чем скупые строки древнерусских летописей, быть может, в византийских источниках скрыты крупицы истины о великой женщине.

С Х по XIII вв. ее ясский народ, народ аланов, принадлежал к наиболее крупной и важной для окружавших его народов политической силе Северного Кавказа. Влиятельная Западная Алания заключала династические браки с монархами Византии, Грузии и Руси.

Согласно древним русским летописям в 1107 году Владимир Мономах женил сына своего Юрия на внучке аланского князя Осени. Всеволод, женившись на Марии, выдал сестру ее, ясыню, за Мстислава, сына Киевского князя Святослава.

Из той же Западной Алании вышли аланская царевна Бурдухан, дочь царя Худдана, давшая жизнь грузинской царице Тамар. И не было более благоприятного и великого времени в царстве Грузинском, чем при правлении племянницы ясского народа и соправителе ее и муже – царственном алане.

Две христианнейшие особы, великие современницы, близкие по крови – грузинская царица Тамар и русская княгиня Мария “Всеволожья” – беззаветно служили христианству.

Первая старалась вернуть в веру Христову Восточную часть Алании, отходившую по воле исторических обстоятельств к своей исконной древней арийской вере, к язычеству.

Жизнь же Марии-ясыни доказывает служение не только христианству, но и будущему российской страны, раздробленной княжескими распрями. Примером совей семьи создала она модель единого русского государства – Большое Гнездо. Ее супруг, князь Всеволод, выделялся из круга своих современников спокойствием, мудростью и миролюбием, заслужив свой титул Великого князя.

Но только Лаврентьевская летопись сохранила нам известие о княгине Марии:

“ В марте (1206 г.) постриглась великая княгиня Всеволожья в монашеский чин в монастыре св. Богородицы, который сама же и создала, и нарекли ее Марией, как и крещена была. И проводил ее великий князь Всеволод со слезами до монастыря с сыном Георгием и дочерью Всеславой…

Были епископ и игумен Симон, отец ее духовный, и другие игумены и чернецы из всех монастырей и горожане все – провожали многие со слезами, потому что на всех изливала добро благоверная княгиня Всеволода, с детства любившая правду…и нищих любила, и странников, печальных, унылых и больных всегда утешала и подавала милостыню”.

Она умерла на второй день после пострижения в монахини, “и была положена в монастыре своем в церкви св. Богородицы, погребена с рыданием и плачем великим над нею…”

Шквалом политической истории нашей страны церковь эта была позднее разрушена.

За мудрость, доброту, сподвижничество мужу и благочестие Мария провозглашена Святой, и явилась третьей Святой на Руси – после Киевской княгини Ольги Прекрасы, принявшей в Константинополе христианство, сделавшей первые шаги к принятию на Руси христианства, после Владимира I, крестившего Русь.

Четвертым святым на Руси стал сын Марии князь Михаил Черниговский, пятым – внук Марии Александр Невский, двадцатилетним юношей защитившим родину от врагов, шестым стал правнук Даниил, так и прозванный Святым.

Ясыня, ясская княжна, православная Мария, подарила России семь святых и… величайшего российского поэта всех времен!

* * *

По-разному складываются судьбы народов. “Царство алан сильнее и крепче всех народов, которые вокруг нас”, – сказано в Кембриджском документе Х века.

“Осетинцы – самое бедное племя из народов, обитающих на Кавказе”, – скажет Пушкин в своем “Путешествии в Арзрум”.

“Женщины их прекрасны”, – добавит он, не ведая о том, что восемь веков назад в лоне одной из женщин могущественного на тот период племени алан зародилась предопределенность его существования.

Ветвь, идущая от одного сына Александра Невского – Андрея III привела к рождению Александра Сергеевича Пушкина.

Ветвь, идущая от другого его сына – Даниила Святого, привела к рождению прекраснейшей из женщин, первой красавицы российского двора – Наталии Николаевны Гончаровой.

Судьбе же было угодно соединить обе эти ветви в их счастливом и трагическом союзе.

Согласно той судьбе на обширной карте родословной поэта, где переплелись не только разные народы, но даже расы, прочерчена в глубь веков линия к Алании раннего средневековья. К тому воинственному племени, в реку жизни которого влилась кровь скифов, сарматов, алан, прозывавшихся на Руси ясами…

1985 г.

Праздник святого Георгия

Из цикла “Кавказ, мой Кавказ!”

Мелисса, тридцатипятилетняя женщина, изваянная, словно статуя, поднялась, как всегда, рано, чтобы отдать свое прекрасное тело восходящему солнцу. Так рождалась она каждое утро и умирала поздно вечером на своем одиноком ложе.

Одиночество иссушало ее уже не одну зиму и осень, но вот весной, в момент возрождения природы, клетки ее тела послали в мозг мудрейший на этой земле сигнал – пропеть гимн жизни. Мелисса захотела утвердить в себе женщину, пусть даже вследствие какой-то чудовищной ошибки одинокую, отметить свое существование праздником. Что-то должно было подсказать ей, каким праздником отмечают величие природы и свое единение с ней.

– Господи, научи меня! – взмолилась она, хотя Бог был для ее земляков ни чем иным, как вместилищем вопросов самого разного толка.

В таких случаях ответы могли черпаться отовсюду и даже из собственной головы.

– Я так и не поняла, в чем загадка моей жизни, и я не согласна с этим!

Но Мелиссе не пришлось мучиться в догадках, ответ незамедлительно прозвучал откуда-то из-за сарая:

– Ты слишком горда, Мелисса!

Тогда она осмелилась задать еще вопрос:

– Чем я могу восславить эту жизнь, чтобы заслужить прощение?

На него тоже последовал ответ:

– Постарайся хоть однажды угодить мужчине, смири свою гордыню…

Древнейший праздник Кавказа – праздник Святого Георгия.

Празднуется он осенью, когда земля щедро воздает дарами за труд. В этот праздник мужчины, все до одного: красавцы и уроды, молодые и старые, сильные и слабые, – все, кто только способен держать в руках бокалы, пить за мужское здравие, есть мясо, освежеванное утром этого же дня, встречаются со своим покровителем.

А женщины, не наводя праздничной красоты, с утра пораньше, засучив рукава, готовят для них обильную еду.

И Мелиссе было подсказано, что именно в этот день она должна принести в жертву свою чрезмерную гордость, ставшую несчастьем для нее самой.

– Но я не знаю, как… – сказала она.

На это Господь продиктовал ей подробную инструкцию праздника. Кажется, он был готов продиктовать даже список приглашенных, но на Святого Георгия приглашались все мужчины без исключения.

Решение это укреплялось с каждым днем по мере того, как Мелисса все более погружалась в хлопоты.

Она готовила сыр, который вымачивала в рассоле, время от времени обмывая его головки чистой водой нежно и тщательно, дабы не пересолился он и не затвердел. Вялила мясо домашних животных, заказав охотникам для пышности стола еще и турьего мяса из глубины гор, где туры спускаются с поднебесья пить целебные нарзаны.

Она печалилась из-за мужского запрета подавать в этот день дичь, потому что ее куры обещали быть к столу ароматными, что зависит не только от корма, но и умения мужчины выпустить кровь из надреза на шее – ни больше ни меньше, чем подсказывает опыт, чтобы на подносе появилась нежная, с желтизной подкожного жира, благоухающая как амбра, домашняя курица.

Женские хлопоты не исчерпывали смысл затеянного. Душа Мелиссы, полная величия, не согласилась с тем, чтобы, облюбовав какого-нибудь мужчину, хорош он или плох, заманить его в дом, угождая ему всячески и привязывая к уюту. А одного-единственного в своей жизни не встретила…

И Мелисса передала свою просьбу собранию старейшин на Ныхасе, выспрашивая их высочайшего разрешения на чествование Святого Георгия в этот год в ее доме, чем повергла стариков в крайнее изумление.

Мелисса же уповала на их мудрость, и они не опорочили себя перед молодой женщиной, ибо признавали право женщины на безрассудство. И безрассудство женщины прекрасно, если оглянуться назад, в свою собственную молодость…

Словом, они сказали:

– А почему бы и нет?! – После чего о месте застолья были оповещены все мужчины ущелья.

Пришли все – от седых мужей, отлюбивших свое, до юношей, готовых к любви. За длинный стол дружно сели самые разные возрасты, характеры, темпераменты, фамилии. Мелисса принимала у себя во дворе целый народ мужчин, еще пока чуждый и непонятный.

Они пришли принять то, что она приготовила для них за много дней и ночей. Осеннее изобилие продуктов матери-земли, поданное руками красивой женщины, не оскверненной никакими пороками, недоступной ни одному мужчине.

Вот пришли они и сели каким-то своим порядком, по старшинству и достоинству. Она молча наблюдала за их торжественным расселением, как в палате общин. За спинами старших встали младшие, готовые служить им, чтобы они не испытывали никаких неудобств: не остывала еда, не пустели бокалы.

Пожалуй, не лучший момент наблюдать за ними, еда не самое красивое занятие мужчин, но держатся они с достоинством за столом, ничего не скажешь.

Хозяйничали мужчины сами, ей не должно было вмешиваться, и она могла предаваться своим мыслям. Медленно продвигаясь невдалеке от одного конца бесконечно длинного стола, составленного из досок, к другому, она украдкой всматривалась в лица, изучая их.

Смотрела на них с интересом, как будто видела впервые, будто попала на планету, населенную только мужчинами. Кто были они все, зачем созвала она их в свой дом, устроив для этого пиршество, зачем забила в колокола своего одиночества?!

На это мог, наверное, ответить Святой Георгий, но его-то не было видно здесь. Мелисса окинула внимательным взглядом весь двор, заполненный до отказа, как будто мужчины из ее жизни, все, кого она могла встретить за свои тридцать пять лет, собрались здесь, чтобы она могла выбрать одного их них.

Возможно, так оно и было. Вот седой, породистый, как горный тур, он мог поразить ее воображение, когда ей было пятнадцать лет, тогда он было молод и очень красив, она помнила его. Он и сейчас красив. И даже сейчас они могли быть парой. Вдруг он представился ей в роли мужа – что бы он хотел съесть за ужином?

Любой из них, кто сейчас с аппетитом поглощал еду за праздничным столом, с таким же аппетитом мог съедать ужин, приготовленный красивой Мелиссой, – эдакая статуя у плиты готовит вкусную еду, смотреть одно удовольствие, где только глаза у всех мужчин?!

Но они едят и пьют, в последовательности произнося тосты, которых всего девяносто восемь – тост за Святого Георгия в этот день их главный тост. О женщинах они не вспоминают.

Потом они приблизились к тосту за изобилие стола, чтобы оно никогда не иссякало, вовеки вечное изобилие. Последним был тост за порог этого дома, чтобы чаще переступали его гости. И чтобы в этом пожелании не прозвучало непристойности, касающейся дома одинокой женщины, они тут же, в тосте, предостерегли, чтобы никакой гость не оскорбил этой чистой женщины.

Для Мелиссы прозвучавший тост означает возвращение кого-то одного из всех. Но кто же он? О нет, она не расставляет силков из обильной пищи, она честно и мужественно созвала всех, но, как у девочки, замирает сердце – кто же станет суженым из всех?

– Интересно, повсюду они одинаковы – мужчины? – задала бы она вопрос Святому, и у нее еще оставалась масса вопросов.

Праздник был в разгаре, его венчали застольные песни, посвященные Святому Георгию, покровителю мужчин и путников, в частности. Не его ли голос различала она в общем хоре, похожий на голос, дававший ей наставления за сараем?!

Правда, звучал он из груди того, кто выше отметки ничтожества никогда не поднимался в глазах Мелиссы – выпивоха и грубиян. Хотя он никогда не нагрубил ей, но тем не менее на таких в душе Мелиссы было табу – вечное, священное табу порядочной женщины.

Да, для такого Мелисса всегда была недосягаема – в этом заключался смысл или бессмыслица ее одиночества – такой даром не нужен, а лучшего не встретила. Поэтому этот голос ровным счетом ничего не означал. Но, возможно, Святой Георгий и вправду был среди них, как пели они в этот момент.

Вот подошли они к концу своего застолья, высказаны теплые слова благодарности ей, женщине, потрудившейся во имя этого. Что же дальше будет, ждет Мелисса. Все же она единственная женщина, о которой они вспомнили в этот день. Ведь для того устроила она святилище еды покровителю чужого пола, чтобы отыскался покровитель и для нее, не Бог, просто мужчина, но это важней. От Бога ребенка не родишь, она не Мария, да и утром следует просыпаться рядом с горячим телом мужчины, а не с бесплотным духом.

Но тут Святой Георгий собирает свое стадо и уводит по дороге. Увел их, наевшихся, а значит, слепых и глухих – правду ли говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок?! Она наполнила множество желудков, не найдя ни одной дороги к сердцу.

Ее мог бросить только один мужчина, но она, опять же в гордыне своей неосознанной, посягнула на целое стадо неразумных, и в том, что она обманута и покинута сразу всеми мужчинами, увидела окончательное предначертание на всю жизнь.

– Ах, сказала себе Мелисса, – их покровитель такой же, как они, не может быть, чтобы женщина была сотворена из ребра мужского, как полагают они. Женщина больше, чем мужчина, со всеми его ребрами вместе взятыми.

Так она стояла, потрясенная, пока они уходили вслед за седым красавцем, который не обратил на нее внимания ни тогда, когда ей было пятнадцать лет, ни теперь, в расцвете ее женской красоты.

Ей не пришло в голову, что тогда она была слишком молода, сейчас же он слишком стар. И она, ощущая на пересохших губах горький привкус отчаяния, осталась совершенно одна среди грязной посуды и объедков, к которым слетались птицы, и собаки со всей округи уже хрустели костями под столом.

Но оказалось, не всех забрал Святой Георгий, обронив одного под раскидистым платаном во дворе – не мог идти от выпитого арака и теперь естественно и просто спал сном сытого и утомленного дружеским застольем мужчины.

Ушел со двора Мелиссы мужской праздник, оставив этот никчемный залог или подарок, привалившийся к вековому платану и осквернявший женщину своим присутствием.

Тщательно отгородившись от всего мира и пьяницы под платаном крепкими запорами на двери, свернувшись калачиком на постели, Мелисса горько плакала, но тут кто-то тронул ее за плечо – как только он проник сюда?

– Ты Святой Георгий? – спросила она, ослепшая от слез, но с волшебной надеждой.

– Георгий, – ответил он. «Но далеко не святой» – это он подумал про себя, вспомнив, как однажды вечером, просто-напросто завалившись за чьим-то сараем, вдохновенно нес что-то в ответ на вопросы, которые вслух никто не задает, разве что наедине с собой…

Голос этот обладал тем таинственным свойством, что ей не хотелось ни тогда всматриваться, кто же скрывался за сараем, ни сейчас – за ее спиной, но хотелось излить голосу всю свою горечь и безысходность.

А тот, кто стоял за спиной, смотрел на рыдающую Мелиссу и видел перед собой не изваянную, словно статуя, а беззащитную, как ребенок, женщину.

Видно, в жизни каждой женщины наступает момент, когда какой-то мужчина для нее Бог, в его власти вытянуть ее из пропасти одиночества или столкнуть. Это-то и переваривал он в своей голове, освеженной вечерней прохладой платана. Но не только прохлада платана отрезвила его.

– Клянусь, из каждой такой статуи выглядывает испуганная девочка. Мы с тобой оба мужики, Святой Георгий, и наши шутки одинаково скверны. Взять хотя бы тебя… Какой болван из твоей компании придумал, что из наших ребер рождены эти создания? Тогда бы один из моих друзей иначе распорядился своими ребрами, шесть из которых он потерял в пьяной автомобильной гонке. А ты, Святой Георгий, был в тот момент не могущественнее уличного регулировщика.

– И кому из нас двоих, брат, быть святым для этой женщины, решать мне, – так закончил Георгий свой внутренний монолог над рыдающей Мелиссой.

А она, жаждавшая чьих-то наставлений, готова была принять их послушно и в этот раз. И если нужно было напоить его водой, а потом постелить постель, как подсказал ей он, то она тут же сделала это, потому что Святому Георгию видней, как должна поступить однажды женщина, хотя он и покровительствует мужчинам. Иногда мужчина и женщина – половинки одного и того же, значит, он простер свое покровительство и над нею.

Так Мелисса в ту ночь обрела покровительство Георгия, а был ли он святым, или стал им, этого никто не узнал.

Да и важно ли это, если утром Мелисса вышла, желая вобрать как можно больше солнца, чтобы вечером отдать его любимому?!

1985 г.

Из Стамбула в Константинополь

Из цикла «Мои девяностые…»

По дороге из Владикавказа в Анкару – самолётом до Стамбула – мы чувствовали некоторую отчуждённость от рыночного авангарда нашей страны – «шоп-туристов». Приземлившись в стамбульском аэропорту, вместо того, чтобы проехать в центр города в автобусе, специально поданном к рейсу, мы поспешили отмежеваться от мешочников, сели в такси и приехали туда же, выбросив деньги на ветер.

С нас уже содрали на нашей родине за авиабилеты, как с иностранцев, притом, что мы взяли валюту в долг для поездки на Хельсинскую Ассамблею, чтобы встретиться со своими оппонентами – грузинскими участниками.

Нам следовало переговорить с грузинскими правозащитниками, выезжавшими на все международные конгрессы, об их родине, взявшей вместе с курсом вон из России тактику сжигания и изгнания в начале 90-х годов осетин с места их древнего проживания.

Чтобы Грузия не могла говорить на всех представительных форумах, что это, оказывается, её обижала наша маленькая, и вправду мужественная часть родины, разделенной властью большевиков на две части.

Из Стамбула нам никак не удавалось выехать в Анкару, потому что мы бросались прочь от пристававших автобусных зазывал. За билетной стойкой, нагловато улыбаясь, многочисленные кассиры называли нам цену авиабилетов на автобус.

Инстинктивно избавляясь от этого мира, мы резко повернули в другую сторону и оказались перед ограждённой трамвайной платформой, к которой не знали, как подступиться, пока молодой турок не взялся нам покровительствовать, разговаривая с нами на русском языке.

Он прыгнул куда-то вбок, затем запрыгнул обратно с билетами и втолкнул нас в трамвай. В переполненном трамвае я наступила каблуком на ногу женщине, она ойкнула. Я извинилась и спросила, почему она едет в турецком трамвае, как в какой-то Жмеринке. Она ответила, что здесь она за товаром, – просто, но для меня пока еще загадочно.

Гостеприимный стамбулец привёл нас в крошечный офис, где рядом со столиком транспортного бюро ютилась стойка валютного обмена и висела клетка с птичкой, распевавшей во все горло. Прощаясь, он велел нам сидеть здесь и ждать.

Дина, девушка из моего города Беслана, которую я позвала с собой на Ассамблею, чтобы была делегация, предусмотрительно захватила с собой русско-турецкий разговорник. Из него я задавала туркам вопросы о житье-бытье.

Они угощали нас чаем от уличных разносчиков, поминутно забегавших с круглыми подносами и крошечными фигурными стаканчиками. Так уютно и оживлённо пережидали мы время до того момента, как появится транспорт и отвезёт нас из древней столицы в молодую.

И вдруг в огромном, во всю стену окне, появилось то, что нельзя было спутать ни с чем, как флаг родины! Нашинские, советские, а ныне российские зады, которые, как могучие жернова, перетирали любые расстояния между странами, тяжесть огромных баулов и перипетии своей новой миссии на чужбине. Сейчас они целеустремленно проплывали туда и обратно, напоминая огромных рыб в океане, которых мы разглядывали через стенку батискафа.

Раньше эти опознаваемые части укладывались в картину советского туризма за рубежом, где худощавые, обтянутые спортивным трико, обнаруживали мужской пол, а пышные формы, завораживающие Восток и изумлявшие Запад – женский. В дополнение к различению полов были еще подследники, не для предохранения пяток от зарубежной пыли, а, наоборот, окружающего мира от порепанных пяток вечных тружениц земли советской.

Оказалось, легче сменить у государства строй, флаг и герб, чем породу его граждан. И это окно выдавало нам краешек российского мира на туретчине, полностью который мы увидели позднее.

Впечатление вполне отпечаталось на моём лице, потому что, улыбнувшись, турок поспешил объяснить это явление одним исчерпывающим словом – «Бизнес!».

Был декабрь 1993 года, на нашей родине повсеместно, даже в провинции, чувствовалось вступление в рынок, который прежде, чем вложить кусок в наше горло, уже смыкал на нем свои челюсти. И все же экономическая жизнь моей страны была за бортом моего сознания.

Дина, будучи более от мира сего, пояснила, что это были челноки в работе. Обычно одетые люди из нашего самолета были не в счёт, потому что именно в эту минуту я впервые осознала понятие «челноки».

Позднее стало понятным почтительное отношение к нам турок – мы направлялись в их столицу, куда путь российским челнокам был заказан. Рыночное гетто для наших людей было очерчено границами Стамбула.

* * *

Возвращаясь через несколько дней из Анкары верхним ярусом двухэтажного автобуса, мы ещё оставались высокомерными по отношению к нашим шоп-туристам.

Под Стамбулом на остановке автобуса кто-то назвал моё имя – анкарские осетины позвонили стамбульским, и встречавший нас человек, предки которого оказались здесь, возможно, в бурное время Октябрьской революции, пересадил нас в свой автомобиль и повёз через весь город мимо морского порта в гостиницу, откуда мы, спустя несколько дней, могли улететь домой обратным рейсом с очередным шоп-туром.

Он привёз нас в “Париж” – гостиницу с таким названием для северо-кавказцев и еще Бог знает кого.

Холл отеля с колоннами встречал роскошью старинной гостиницы: позолота, канделябры светильников, огромные кресла, в которых утопали временные аристократы-мешочники.

Но фешенебельность резко обрывалась при движении по лестнице или лифтом наверх. Туда восходил, будто искусственно воссозданный советский барак с мерзкими номерами, с протекающей сантехникой, ободранной и изломанной мебелью.

Войдя в номер, указанный на нашем брелке от ключа, мы сразу задохнулись от этого убожества после пятизвездочных отелей в Анкаре, которую покинули только вчера вечером.

Дина сочла себя оскорблённой и принялась втолковывать свой протест хитрому турчонку за стойкой в холле:

– А ну звони, ищи нам место в любой другой гостинице!

Я дополнила, произнеся волшебное слово, которое устилало наш путь в Турции дружелюбием, помощью и несомненным уважением – “Мы – черкесы!”.

В холле сновала масса таких же “черкесов”: дагестанцы, кабардинцы, ингуши, чеченцы, и, действительно этнические черкесы – торговля невидимой стеной отделяла этот многоязыкий северо-кавказский народ от политики и вражды в своей стране.

Произнесённое мною слово “черкесы” было кодом, понятным турку: мы – Черкесы, категория людей, которую в Турции принято уважать. Это отношение было заложено страданиями тысяч горцев, гонимых почти два столетия назад ветрами судьбы и волнами Русско-Кавказской войны.

Турки вылавливали лодки с раненными воинами имама Шамиля и их семьями и везли на свой берег, поселяя там под неизменным покровительством и защитой. И благодарные кавказцы брали турецкие фамилии, однако, втайне сберегая свои имена как реликвию древнего своего происхождения.

И все – черкесы, адыги, вайнахи и, значительно в меньшей степени, осетины, принявшие ислам, были объединены одним этнонимом – “черкесы”, ставшим в нашем случае сезамом, который открыл нам двери ключиком, вынутым портье из глубины стойки.

Ключ подходил к номеру по-прежнему без излишеств, но в приличном состоянии ванной и гостиной, выходившей окнами теперь не в узкий колодец внутреннего дворика, а на улицу, где кипела торговая жизнь, и можно было, не выходя, наметить маршрут по лавкам и магазинам.

Вечером, когда торговля замерла до утра, зажглись фонари и светильники, закрылись магазины и подвальчики, разъехались торговцы, исчезли разносчики товара и зазывалы, и все стихло, внизу под окнами обнажилась улица с изумительной своим великолепием архитектурой старинного города, одетого в переливающееся неоновое одеяние современного города.

Однако выходить в город нам было нельзя, потому что черкесское происхождение подразумевало высокую этику поведения, запрещавшую вовлекать себя в какие-либо приключения.

Вдыхая прохладу декабрьского вечера, мы смотрели из окон на древний восточный город.

* * *

Меня не переставало мучить ощущение того, что таилось в другой части город. Это был морской порт, заполненный благополучием торгового и пассажирского флотов Турции, кораблями из самых разных стран.

Но мне казалось, что опять всё было, как тогда, когда хлынула первая огромная российская волна – окровавленная, нищая, все потерявшая, бурным потоком уносившая отечественный люд от родных берегов.

Теперь шла вторая российская, только бескровная волна наших людей, и я ощущала пробуждённую из глубин времени боль, глядя на город, которому судьбой уготовано всегда быть на перепутье трагических российских дорог, ведущих прочь от родины.

Провожая нас, анкарский осетин, купивший лучшие места второго этажа омнибуса, сказал с внезапной печалью:

– Ночью вы увидите с левой стороны на горе огни нашего старого села.

Это было первое, теперь заброшенное пристанище осетинских переселенцев, откуда выплеснулись потомки по всей Турции. Мы встречались с ними в их фешенебельных офисах, адвокатских конторах, в ресторане с близким для осетин звучаньем – “Аланья”. И каждый новый единокровец, приходя к нашему очагу, называл себя, но всякий раз имя это было не турецкое.

Это было Богом хранимое имя его по ущелью предков в Осетии-Алании!

Утром следующего дня мы вступили в отведённый для нас мир и, обходя квартал за кварталом, обнаруживали, что улицы и здания были облеплены по фасаду всем на свете товаром, и тем же были заполнены их чрева.

Это делало кварталы на одно лицо, потому, заблудившись, мы никак не могли выбраться к нашему Парижу.

И отовсюду – из лавок, подъездов, подвалов, из всех дверей и проемов звучало призывное “Наташа!”, как в квартале развлечений.

Только Наташи были без конца снующими, пролетавшими мимо, они отмахивались, не давались в руки, весело балагурили или хмурились, охваченные своими мыслями, словом, были самые разные, но с одной лишь целеустремлённостью – купить то, что нужно и как можно дешевле.

Я знала множество Наташ и самую главную из них, кроме знакового для всех девчонок школьного образа войны-мировской Наташи Ростовой, первую красавицу российского царского двора Натали Гончарову. Из её судьбы я бережно вытягивала ниточку собственного исследования, просиживая зимними вечерами под зелёной лампой бывшей ленинской библиотеки.

Я изучала кровную связь поэта Пушкина с Марией-ясыней, женой великого Владимирского князя Всеволода III, по прозвищу «Большое гнездо», как предполагала, аланской княжной.

Однако здесь мы столкнулись с тем отношением к себе, которое набрасывало на нашу собственную ауру плотное покрывало турецкого предубеждения, раз и навсегда заклеймившего в душе каждого турка российскую «челночницу» этим нежным, но в данных обстоятельствах унижающим, как выжженное тавро на плече, прозвищем.

Тысячи «Наташ», как амазонки, являлись сюда, перелетая через море самолетами, переплывая из Сочи и Батуми паромами и баржами.

Они заполняли улицы этих кварталов и стамбульский рынок «Каппалы-чарши» (на слух) своей этнической разноликостью, разностью языков, цвета волос и глаз, характеров и привычек, со всей огромной территории российской империи, подогнанные под один стандарт – несчастные дети вчерашней страны Советов.

И поверх торговых сделок, договоренностей о сроках, ценах, поставках товаров, интересующих обе стороны, независимо от социального происхождения, воспитания, образования, внешности и деловых качеств, здесь всегда витал флёр кажущейся доступности наших гражданок, манящий турецких мужчин.

Оттого Наташ звали, зазывали, приглашали, что-то предлагали, о чем-то просили, а могли наглеть и, возможно, даже творить насилие.

При всем том, турки в общем проявляли мягкосердечие, доброту, ласковость, желание идти на любой контакт и компромисс и, как самое верное доказательство мира и дружбы, поголовно овладевали русским языком и довольно хорошо изъяснялись на нем.

Всё это составляло маркетинговую основу турецкой стороны, которой на голову свалилось такое счастье и изобилие – величайший простор вчерашней сверхдержавы, завоёванной их рынком.

И Турция в знак признательности подарила эсенговскому гетто эту часть старинного города в несколько кварталов с рынком “Каппалы-чарши”, где суетилось общество, делавшее турецкую промышленность житницей российских и соседних рынков распавшегося Союза.

***

Одетая в чёрную одежду в соответствии с происходившим в Южной Осетии, я была в юбке, сшитой московской театральной художницей из МХАТа Леночкой Афанасьевой, и в итальянской кофте с кружевной вставкой, сквозь которую на груди поблескивало золотое распятие Христа, выполненное когда-то владикавказским художником.

Мы зашли в крошечный магазин верхней одежды, там был хозяин лавки или продавец – молодой высокий турок, и две женщины, сидевшие на коробах посреди комнаты.

Турок, неожиданно оказавшись передо мной, приложил руку к моей груди над распятием со словами:

– Такие лифчики у нас тоже были, – и отошел, как ни в чём не бывало.

Какое-то мгновение в растерянности я созревала, а потом, глядя ему прямо в глаза, как кобра, выдала весь набор ругательств, который невольно впитали мои уши.

– Вы осетинки?! – вскинулась одна из женщин, и обе они оживились, услышав явно знакомую речь.

Первая, немолодая, худощавая с измятым лицом, была грузинка. Вторая, намного моложе, крупнопородистая, с видом девицы из хорошей семьи, оказалась тбилисской осетинкой.

Турок в ответ на мой суровый привет с берегов Терека от любого фарнского (село рядом с Бесланом) шалопая времён моей юности, который без обдумывания снёс бы башку этому обнаглевшему турку, тут же решительно извинился.

Мы сосредоточились на женщинах, чьё отношение к нам было адекватно отношению соотечественниц. Но когда мы спросили их о более приличной гостинице, они явно замели следы своего проживания.

По всей видимости, это были обыкновенные проститутки, промышлявшие у турок за шмотки, не в пример злосчастным наташам, зарабатывавшим тяжёлой ношей челночниц.

* * *

Прямо с порога нашего Парижа мы попали в сеть зазывалы только потому, что он был немногословен и несуетлив – полная противоположность другим, приставучим, как вокзальные цыганки.

Посадив нас в такси, он привёз в некий магазин-склад, где Дина с таким важным видом сразу же стала отбирать товар, словно она приехала в Стамбул за ним.

Ей тут же упаковали хрустальную люстру “брызги шампанского”, как я поняла, изыск Беслана, нашего родного крошечного города, но со своим железнодорожным узлом, аэропортом и модой.

Затем она перешла к посуде. Мне понравилась её уверенность, я тоже кивнула, чтобы упаковали “брызги”, размером поменьше, чтобы с чего-нибудь начать.

Секрет нашей состоятельности заключался в том, что хельсинские организаторы вернули нам затраченные на дорогу деньги. Мы были несказанно рады этому и стали тратить их как упавшие с неба.

На полках лавки сверкала посуда, в которой смешивались и Европа, и Восток: нежно переливались сервизы из оникса, притягивали взгляд кобальтовые, с золотым декором и сказочными птицами – чайные и кофейные сервизы из тонкого фаянса, времен китайской династии Минь, только в изящных формах арабского Востока. Они казались тем, ради чего нас похитил пожилой зазывала.

Пока мне упаковывали оба сервиза, я подбирала к ним вазу для цветов, отыскала декоративную тарелку на подставке – это было до того увлекательно, что вскоре короба погребли нас.

А едва мы опять прошлись по кварталу наташ, как за углом привязался разносчик товара с такими же кофейными сервизами на подносе, только на 5 долларов дешевле.

Но мы не утратили дружеского расположения к нашему зазывале, когда снова встретили его в небольшом магазине элегантной одежды из кожи, где он оказался владельцем, а зазывалами у него служили другие.

Он объяснил нам, что выбился из таких же зазывал, а продолжал это дело по привычке и для упрочения бизнеса, чтобы «не вспугнуть свою удачу».

Чтобы, наконец, попасть в знаменитый «Каппалы-чарши», оказалось достаточным рано поутру лечь на русскоязычную волну, и вслед за челночными спинами влиться в рынок сбыта для всей Восточной Европы.

И понесло нас рекой по лабиринтам товарных улиц под мачтами лайковых мантий, с ковровыми волнами у самых ног – в море.

Там рынок уводил вглубь крытого помещения и выводил к продолжению линий на улицы под открытое небо, но никто не смотрел в небо, глаза у всех со всех сторон захватывала поражающая неожиданность.

В лабиринтах этого рынка, как в пещерах и гротах, таилось то же, что и у сорока разбойников, особенно для тех, кто не был знатоком и ценителем восточной роскоши, потому что при явном псевдокачестве, это была, тем не менее, услада для глаз.

Для народа, выросшего на социалистическом ширпотребе, это было сравнимо с теми единичными предметами искусства, которые содержатся в энциклопедиях мировых ценностей.

Как и в древности, на богатых восточных базарах встречались лампы ал-Аддина, сосуды для вина, стаканы из персидского стекла, расписанные эмалью с позолотой, которые когда-то увозились из Дамаска в Европу. Такие же предметы из цветного стекла с красной и лазурной росписью, золотыми арабесками, что увозились из Дамаска, потом развозились по богатой Европе отсюда, из Византии.

Пузатые фляги с узким горлом, высокие стаканы из сине-зелёного стекла, ножи и кинжалы, инкрустированные золотыми и серебряными нитями и тончайшими пластинками, резные скамеечки под ноги, доски для нардов и шахмат с фигурками из слоновой кости с драгоценными вкраплениями, трости, трубки для курителей кальяна, мусульманские сосуды с длинными шеями, чётки с кистями – всё это должно было завораживать обычного человека из России, с глаз которого всё это исчезло сразу после НЭПа.

Если даже челноки никогда не покупали этих современных предметов старинной роскоши, они должны были здесь находиться как неотъемлемая часть восточной страны, живущей без революционных переворотов, уничтожающих накопленное веками, пресекающих все связи с другими цивилизациями.

В самом сердце Капалы-чарши мы с Диной надолго приклеились к стеклянным стенкам, скрывавшим сокровища самого тонкого ювелирного искусства турецких, греческих, сирийских, китайских, индийских мастеров.

Восток издавна славился великой ловкостью получать из двух дешёвых минералов, играющих полусферами, великолепную имитацию драгоценных камней. Под бриллиантами могли скрываться искусно выжженные голубые сапфиры, а жёлто-красный топаз обманным путем превращался в драгоценный светло-красный.

Сейчас все эти недорогие минералы, окрашенные окисями металлов или стёкла с повышенным оптическим преломлением валом изготавливаются не только крупными фабриками, но даже мастерами при мелких лавочках по всему миру.

И лежали перед нами на чёрном и тёмно-синем бархате во всем своём негаснущем великолепии алмазы, ограненные каирской звёздчатой гранью, изумруды, рубины в обрамлении драгоценных металлов.

И было уже неважно, что турецкое и ближневосточное золото уступает в качестве по всем статьям российскому и потому в кварталах «наташ» ходят-бродят скупщики русского золота, а заодно советских часов и фотоаппаратов “Зенит”.

Имело значение лишь то, что на отечественных прилавках наши люди никогда не встречали таких коллекций, полных прелести и фантазии: перстни, браслеты, колье, изящные флаконы для дорогих духов, кошельки и ножи для разрезания книжных страниц и прочее многообразие, которое способно насладить даже самый взыскательный вкус.

Здесь поддерживался престиж сказочного Востока. Капалы-чарши был великим Базаром на развале российского социализма.

А Турция на тот момент была моей самой восточной страной, и мне было всё равно, что всё это потребительский мираж. Я восхищённо смотрела!

* * *

На рассвете это дивное ощущение подхватывал перепев стамбульских муэдзинов, я бросалась к окну с диктофоном, чтобы запечатлеть утренний гимн Аллаху – в разной тональности, как предрассветное пение петухов родной славянской стороны.

В Капалы-чарши торговали не только турки, но и балканские мусульмане, большей частью из Югославии, полыхающей войнами.

Среди базарных зазывал, так и есть – оказался наш! Саид, узбекский аспирант из стамбульского университета, подрабатывал зазывалой среди советских. Мы наткнулись на него, жадно обменялись информацией и эмоциями – свои, родные – и оставили его посреди толпы.

И снова устремились вперед, где я выбрала маме под ноги ковёр, покрывала на диван и кресла, “дивандеки”, чтобы принести ей частицу настоящего восточного базара.

И когда мы уже задохнулись от своего невольничьего бега, неожиданно вынырнули на глухой улице, без шума и толчеи. И… замерли, зажатые узкой улицей с такими древними домами, что ощутили дух ушедших, даже не столетий, а тысячелетий!

На этих улочках умирала когда-то Византия и рождалась Османская империя. В 7 веке здесь ходили по Византию византийцы, затем пошли римляне, затем прошли крестоносцы-разрушители.

Константинополь вытеснил древний Византий, а в год, когда умерла византийская столица, родилась столица Османской империи – Стамбул.

В тот же, 1453 год, вместе со столицей родился университет, высокие стены которого отделяли его от Капалы-чарши.

* * *

Через три дня вместе с последним шоп-туром из Владикавказа мы могли отправляться на родину.

Однако вначале нужно было ухитриться покинуть страну без денег, ибо мы разгулялись на те доллары, что нам вернул комитет конгресса.

Нас, слегка заблудившихся на чужом маршруте, уже ждали дома.

В последнюю ходку по дебрям рынка до самого “Парижа” за нами тащились два турка с кожаными куртками наперевес, умоляя их купить.

С каждым шагом они снижали цену, пока не довели до нереально низких и, казалось, что они скорее вручат нам их даром, нежели поверят, что у нас больше нет денег на изделия, на которых любой челнок мог сделать у себя за морем сногсшибательный бизнес.

Я помнила просьбу одного московского бизнесмена – предложить туркам самолёт ТУ-154, к сожалению, владелец чартерных рейсов был где-то в Европе.

Его секретарша обещала переговорить с ним по телефону, а когда мы раскрыли ей суть своей проблемы на фоне других делегаций, богатых закавказских из Грузии, Азербайджана, Армении, которые прилетали на свои национальные деньги, а не партизански, как мы, она очень просто решила нашу проблему, предложив вылет вообще без оплаты.

Однако пройти на посадку было непростым делом, впереди выстраивались египетские пирамиды из огромных тюков, мешков и баулов.

Как в большом муравейнике, вереницы муравьев передвигали свой груз вперед на своих же спинах – мужских и женских, – а из-под тяжелой поклажи раздавалась речь на всех языках, как будто из этих тюков шли строить Вавилонскую башню.

Но то, что мы испытали в самолёте, заставило меня ещё раз вспомнить о невыполненном задании по продаже российского самолёта турецкой стороне.

Это было похоже на летающий трамвай в час пик – кресел не хватало, потому что в хвостовой части были горы вещей, люди стояли в проходе, а мы с Диной сидели на коленях у челночниц, которым помогли, встав в цепочку на трапе, втащить целую гору их баулов.

Когда в салон вышел пилот и попросил не дышать, пока взлетаем, я вспомнила анекдот безалаберного брежневского времени, в котором рассказывалось о фешенебельном авиалайнере с бассейном, зимним садом, ресторанами и прочим изыском на борту, а потом так же выходит пилот и говорит пассажирам: а теперь со всей этой чертовщиной попробуем взлететь.

Дышать нельзя было и в небе – наш самолёт мог в любую минуту развалиться от чрезмерно раздутого чрева.

Для нас, граждан новой России, отныне и на земле, и в небе была эпоха, в которой больше ничего не стоила наша жизнь, она принадлежала ушедшему, рухнувшему миру.

Закрыв глаза, я молилась про себя, чтобы мы долетели. Этот самолёт был похож на нашу огромную родину, которую запустили к обрыву без тормозов.

* * *

Я вспоминала, как, стоя посреди древних улиц, мысленно постоянно пребывала в той части Стамбула, где были море и порт.

Там тысячами высаживались наши соотечественники в 1919 году с остатками Белой Армии генерала Антона Ивановича Деникина.

С ними вышел и мой молодой ещё дед Николай Иванович Андреев и отправился дальше, вглубь Европы, навстречу своей судьбе с тем же вопросом, с каким я возвращалась сейчас на нашу с ним родину – как выжить?!

Декабрь 1993 – январь 1994 гг., Анкара-Москва

Поездка на Кавказ

Из цикла «Время и Вечность»

Фредерика Кудрявская, юная особа польского происхождения, была известна петербургскому свету из-за родственной связи с тайным советником Кудрявским, прозванным на русский лад Емельяном Афанасьевичем. Он дослужился до чина первого директора канцелярии Министерства иностранных дел.

Оттуда и проистекали знакомства Фредерики с карьерными молодыми людьми, и, наконец, судьбоносная для нее встреча с неким штатским молодым человеком по имени Вильгельм.

Вильгельм был сыном немецкого лейб-медика Фрейганга, определившего своего сына в юнкерскую школу. Вильгельм пошел дальше, продолжив учение в Геттингенском университете. С дипломом и степенью доктора философии ему удалось сразу же начать дипломатическую карьеру в Вене, затем он перевелся в Париж, и, казалось бы, молодой человек мог в полной мере наслаждаться жизнью в лучшей европейской столице.

Неожиданно его переманил пост в Российской коллегии иностранных дел в Санктъ-Петербурге, куда он написал письмо с заверениями служить верой и правдой, и, получив ответ, долго ехал в северную столицу заснеженными дорогами.

Оказалось, что именно здесь Вильгельма ждала судьба, показав однажды на балу у одного из высокопоставленных чиновников Коллегии Фредерику. Очень быстро он сумел распознать в обрусевшей польке мягкость и терпеливость славянского характера, что его особенно привлекло.

Фредерике молодой человек понравился тоже сразу, так что, когда Вильгельм фон Фрейганг сделал ей предложение, оно было принято.

Вильгельм, лютеранин по рождению, и католичка Фредерика, обвенчались без всяких споров в православной церкви, чувствуя в этом некий залог благополучия своего союза – по всем статьям, православные русские люди, как это водится в России.

Судьба жены дипломата казалась во все времена удачной, ее статус обеспечивал достойный выход в свет повсюду, куда простиралась российская дипломатия.

Но во все времена строгий устав сосуществования дипломатической пары предполагал неизменно ее место за его спиной, в тени…

* * *

Фредерика ожидала уже второго ребенка, когда весь минувший год и половину нынешнего им пришлось прождать в Петербурге нового назначения для Вильгельма. В августе родилась прелестная девочка, которую назвали в честь предков Фредерики польским именем Катарина.

А в первые дни сентября стало известно, что супруги должны выехать на Кавказ, в Тифлис, куда Вильгельм фон Фрейганг посылался для сопровождения генерал-губернатора Паулуччи.

Филипп Осипович Паулуччи, итальянский маркиз, французский генерал-адъютант, тридцати двух лет, с которым они были знакомы в Париже, всего лишь четыре года назад перешел в русскую армию с чином полковника. Закончив год назад в войне с турками, он побыл генерал-квартирмейстером Кавказской армии, а сейчас ехал на свое новое назначение главнокомандующим в Грузии.

«Прощай столица, прощайте, берега Невы!», – после традиционных испокон века слов, исполненных неизбежной печали у любых петербуржцев по поводу отъезда, Фредерика неожиданно поймала себя на мысли, что столь затянувшееся ожидание этого назначения не случайно, оно что-то говорит, но другим языком, возможно, от чего-то предостерегая…

Впереди был Кавказ, загадочный и зловещий для воюющей с ним стороны. Двое малышей, шестилетний Андрэ и Катарина, двух недель от роду, которых она везла с собой, усиливали эти ощущения.

Однако ее мысли должны были соответствовать только реалиям, потому что муж Фредерики служил в дипломатическом корпусе, и любое назначение соответствовало военному приказу.

Через Кавказ шла дорога на Восток, фон Фрейганг, выполнив свою миссию сопровождения генерал-губернатора Паулуччи до Тифлиса, дальше должен был отправиться в неспокойную Персию.

И Фредерика гнала прочь лишнее, сосредотачиваясь на своем семейном счастье.

* * *

Тифлис, зеленеющий деревами и плющом на каменных стенах домов, после Санктъ-Петербурга, с его клочьями первого снега в углах кварталов, был еще по-летнему облит солнцем.

В том южном крае, полном неги и неторопливости дней, со знаменитыми на весь Кавказ турецкими банями на горячих серных источниках из-под горы Табор, в блеске вечно меняющегося живого и веселого окружения, проходила жизнь Фредерики в Закавказье.

Всего десять лет назад этот город вечной добычи стал городом процветания, прекрасным губернским городом и резиденцией главнокомандующего Кавказскою армией.

А до того более тысячи лет Тифлис пребывал в жестоких объятиях Востока, и это оставило на нем свои следы, особенно в тот долгий период, когда он был резиденцией арабских эмиров. И до арабов тоже, кого здесь только не было: хазары и гунны, персы и византийцы, сарацины и монголы, турки-сельджуки, турки-османы!

Последний из завоевателей, персидский шах Ага-Магомет-хан, был особенно жесток. Он отнял Тифлис у Надир-шаха, у турок, у всех, кто владел, надеялся владеть или мечтал об этом городе.

Превратив город попросту в груду развалин, тифлисцев он почти полностью истребил, а оставшихся в живых увел в плен.

Русские появились здесь недавно, когда своею большой кровью двухтысячный отряд генерала Лазарева разбил на берегах Йоры аварского хана Омара, положив конец столь долгим мучениям этого города.

Многочисленное племя каменотесов стремительно возрождало город после бесчисленных разрушений.

Кроме армян, грузин и русских, здесь обретался самый разный народ – соседние кавказцы, прижившиеся здесь персы, арабы, греки, евреи. В освобожденный город хлынули европейцы: англичане, немцы, шведы, французы, итальянцы.

Ко всему этому, десятки российских офицеров перемещались через Тифлис в Персию, Армению и обратно. Они появлялись в салонах, где бывала Фредерика, с мужем или без него, вместе с другими столичными женами – и все заслушивались новостями, привезенными в эти залы веселыми и блестящими остроумами, по которым в это же время скучали петербургские и московские залы.

Фредерика ездила молиться в церковь древнего сирийского проповедника св. Давида, прикладывалась к кресту св. Нины-римлянки, когда-то тоже проповедовавшей на этой земле.

Жил высший свет в Сололаки, лучшей по чистоте и воздуху части города. Осень бывала самым благодатным временем для всей губернии, а для Тифлиса особенно, когда летняя жара и духота спадали, и город опьяняли ароматы фруктов и молодого вина, а сам воздух становился чище и прозрачнее. Здесь не надо было ожидать холодной зимы, а в феврале было суше и теплее, чем в майском Петербурге.

Тифлис был пока еще неотделим от многовековых завоеваний, о чем свидетельствовала азиатская часть города. Даже Дворец, в котором размещался главноначальствующий, был соединением архитектуры Европы и Азии. Восток был во всем, и Фредерика полюбила его в удивительном преломлении Кавказа.

В лабиринте узких азиатских закоулков ютились восточные базары с крошечными лавчонками, кофейнями и цирюльнями, повсюду сновали горластые носильщики, разносчики и водовозы. Сквозь людские толпы прорывались всадники, ухитрялись протягиваться во всю свою нескончаемую длину караваны верблюдов, вереницы вьючных мулов и ослов.

По соседству с арабской экзотикой жили армянский базар, караван-сараи – с полутемными крытыми галереями.

Но в летнюю жару эти старые, всегда окутанные пылью, азиатские кварталы, с керосиновым освещением, с недостатком воды и отсутствием канализации, отравляли легкие города, отсекая всякое желание посещать их.

В жаркие сутки дамы петербургского света ограничивались вечерними прогулками по Головинскому проспекту, лучшей улице этого города, которая шла параллельно реке Куре, перенимая у нее свежесть прохлады.

И вновь дипломатическая пара фон Фрейганг жила ожиданием распоряжения из министерства иностранных дел, но теперь Вильгельму предписывалось отправиться в Персию для заключения Гюлистанского мира.

Оно пришло в самом начале мая 1812 года, и он тут же покинул Тифлис. Фредерика сразу почувствовала себя одиноко, – то была их первая разлука.

А к началу июня исчезли и все весельчаки офицеры с тем, чтобы влиться в русское войско, сколь невеликое – в одну треть от численности войск Buonаparte, – столь же отважное. Российские силы потянулись к Смоленску, навстречу сильному и опасному врагу.

И боевой генерал Паулуччи оставил свои постоянные сражения на трех фронтах с разных сторон одновременно – турки, персы, местные восстания – и тоже отправился в Санкт-Петербург для нового назначения францначальником штаба 1 армии в будущей войне с Наполеоном.

К слову, их судьбы не раз пересекутся, но в следующий раз это будет Италия, где маркиз Паулуччи, оставив русскую службу, примет под свое командование Пьемонтскую армию.

Не выдержав образовавшейся пустоты, Фредерика стала тоже с поспешностью собираться в Петербург, а так как после срочного отбытия генерал-губернатора Паулуччи туда направлялась его жена, с которой они вместе приехали на Кавказ, ей с детьми удобнее всего было ехать с бывшей губернаторшей.

В легкой крытой повозке женщины выехали на рассвете, чтобы успеть засветло проехать к Крестовому перевалу, к первому ночлегу. На следующее утро они уже ехали по Георгиевскому тракту – военно-стратегической дороге, ведущей к Владикавказу.

Женщины мирно покоились внутри повозки, стараясь не смотреть вниз, в пропасть, а наоборот, поднимая свои взоры к вечным снегам на вершинах Главного Кавказского Хребта, отчего голова кружилась не меньше.

Оползни от вчерашнего почти летнего дождя, засыпавшие дорогу камнями, затрудняли ход и заставляли содрогаться повозку и тела.

Вокруг была божественная красота горного лета, их сердца совершали плавное восхождение к небесной выси и опускались, чтобы снова плавать в полой груди – так ощущалась более чем двухтысячная высота над уровнем моря.

Фредерику после высокогорья еще слегка укачивало и, подъезжая к Владикавказу, с маленькой Катариной на коленях, она утомленно дремала.

Во Владикавказе они ночевали, можно сказать, в прекрасных условиях гостеприимного дома, и все четверо мгновенно уснули.

Ранним утром они покинули ночной приют, чтобы поспешить теперь по Владикавказской равнине на север.

Проехав очень древнее селение Зилгу, Фредерика отчего-то перестала возлагать особые надежды на небольшой отряд казаков из крепости, сопровождавший путешественниц.

Возможно, потому, что, кроме истории с генералом, которая недавно так потрясла ее сердце и воображение, она была наслышана о ловкости и гибкости коварных горцев, нацеленных на добычу.

Именно этот участок был наиболее опасен. Горы были невысокой грядой, дорогу то и дело пересекали дикие животные – косули, лисы, серны, зайцы, и сопровождавшие карету казаки постоянно отвлекались на них, одних пытались подстрелить, других просто пугали выстрелами, производя большой шум.

Вдруг бравые охотники палить перестали. Вначале все стихло, потом появилось полное ощущение пустоты за спиной. К тому же Фредерика никак не могла привыкнуть к тому, что едва солнце начинало опускаться за горы, все быстро погружалось во тьму.

Женщины озирали окрестности, и та тишина, которая вдруг установилась, теперь холодила кровь.

* * *

Здесь следует сделать в рассказе остановку, чтобы объяснить столь частое в те времена состояние страха и даже ужаса на кавказских дорогах.

Накануне был похищен Марио Дельпоццо, итальянец из Пьемонта, теми, кто прозывался дикими горцами. Похищен был не кто иной, как генерал-майор русской армии и комендант крепости!

О случившемся знала вся крепость Владикавказ, все боевые офицеры и военные чиновники, проезжавшие сквозь Главный Хребет на юг Кавказа и обратно в Санктъ-Петербург.

Когда-то здесь ходили караваны знаменитого Шелкового пути, везущие в Европу из Азии шелка и пряности. Теперь же они пропускали туда и обратно воинов, чиновников, дипломатов и прочий российский имперский люд – крепость с первого же момента своего существования служила надежным форпостом русского царя.

В обратную сторону, в Санктъ-Петербург, известие о Марио Дельпоццо еще не дошло ни с оказией, ни с раненными офицерами, возвращавшимися в столицу.

Раненые неизменно сворачивали к Кавказским минеральным водам – в Пятигорск и Кисловодск, где горячими источниками раны залечивались гораздо лучше и быстрее, чем в холодной и сырой северной столице.

И потому вести, доходившие со временем, уже бывали совсем не теми, которые отражали истинный ход событий, и, конечно, новость уже не имела той остроты, которая была ей свойственна тот же час.

Скорее всего, офицеры-кавказцы пугали ими на балах своих подруг детства и столичных кокеток, как всеми другими ужасными рассказами о горских дикарях и об опасностях Кавказской войны, заставлявшими сердца девиц стучать сильнее и заполнять их нежностью к герою-рассказчику.

История Дельпоццо-пьемонтца была первым случаем похищения с начала войны России на Кавказе столь высокопоставленного лица.

Множество солдат и офицеров побывало в плену у горцев, многие не вернулись, если не ожидалось выкупа, влача свое существование в рабстве или будучи с досады убитыми.

Похищения продолжались и позднее. Как это ни прискорбно, продолжаются они и по сей день, хотя на дворе уже 21 век, и той империи давно нет. Но каждое из похищений требует отдельного разбирательства.

Однако вот что странно, все, кто был свидетелем Кавказской войны, длившейся шестьдесят лет, и кто писал на тему несчастных кавказских пленников, историю похищения генерала армии всякий раз обходили стороной.

Вероятной причиной могло быть отсутствие в ней любви, делавшей ее слишком прозаической, такой, какими и были в реальности эти истории.

И Пушкину нет дела до пьемонтца! Лет эдак восемь или десять назад от нашего рассказа, в своем «Кавказском пленнике», он разразился любовной песней о страсти юной дикарки к пленному русскому офицеру, который своей сдержанностью повторял светски холодного Онегина.

Затем он заставил эту девочку предать законы своего жестокого племени. И зная, что она не сумеет объяснить соплеменникам постижение высшего смысла жизни, заключенного в любви, он без колебаний убил ее – в назидание племени, к которому не пришло время любви к ближнему, но иноверцу.

Для простого и бедного офицера – «кавказского пленника» у графа Толстого воля к свободе русского человека и была высшей любовью. К слову, было это уже значительно позднее, когда история с генералом и вовсе забылась.

Марио Дельпоццо и вправду выкупили за деньги из царской казны, ибо был он не простым солдатом, но генералом, а честь армии для государства всегда превыше всего.

Вот и в этот раз рассказ, хотя и затронул похищение генерала враждебными горцами, а продолжается он о некой обрусевшей польке, жене немца, состоявшего на российской службе.

Но Время всегда избирает Хранителя того или иного события, если оно имеет значение для людей и их судеб.

Фредерике суждено было постичь то чувство, которое, если и не накрыло её чёрным покрывалом пленения, все же коснулось черным своим крылом.

* * *

Во Владикавказе им дали еще довольно крепкую карету, даже с царским гербом на дверце, оставленную близким к царю лицом из-за какой-либо поломки и впоследствии починенную. И пара коней была более крепкой и быстроходной, чем по пути из Тифлиса через горы.

Но сейчас с каретой путешественниц оставался один лишь извозчик, по-видимому, привычный к оружейному шуму, потому что вовсе не реагировал за своей спиной ни на что и вел лошадей ровным шагом.

Фредерика разобралась, что пальба под конец была с разных сторон, и теперь они явно были оставлены без присмотра.

Маркиза-губернаторша вскоре тоже догадалась, и женщины ехали, тесно прижавшись друг к другу, каждая на коленях держала по ребенку.

Фредерика думала о том, что постигает наяву, как коварен Кавказ – он залавливает сердца своей диковинной красотой, потом грозит чужакам страшной местью за вторжение.

Судя по всему, следовало ждать нападения на карету…

* * *

Фредерика первая заметила погоню. Это были явно не казаки, сопровождавшие их. Те могли быть мертвы, вследствие перестрелки, а если кто и успел повернуть к крепости, то вряд ли можно было надеяться на помощь – отсюда до крепости было более двадцати верст.

Фредерика едва успела прокричать о погоне извозчику, который был с ними от самого Тифлиса, но тот, к ее ужасу, словно не слышал. Правда, чуть позднее они поехали заметно быстрее.

Вскоре шумные всадники догнали и окружили карету, женщины слышали их гортанные голоса. Они кричали и размахивали ружьями, судя по всему, приказывая остановиться.

Осетин-извозчик, который лениво погонял лошадей – но в горах, теперь гнал их во всю лошадиную силу. Поэтому какое-то время передовая часть кавалькады преследователей неслась параллельно с каретой.

И тут случилось нечто непредвиденное – извозчик взвился со своего места, как рысь, и, сбив своим телом с коня всадника, мчавшегося вряд с ним, с каким-то особым лихачеством оказался под животом лошади, к тому же стреляя оттуда в тех, кто несся вослед ему, теперь уже навстречу неизбежной гибели, так как из-за собственных криков и бешенной езды никто из них понять ничего не мог.

Фредерику эта вольтижировка возницы восхитила было, но уже через мгновение лошади, оставшись без его умелых рук, повернули от дикого шума вбок, грозя опрокинуть карету в овраг.

И точно Господь своей властной рукой повелел им остановиться, – нет, то была человеческая рука, которая какой-то сверхъестественной силой сдержала испуганных лошадей. Лицо, закутанное башлыком, было наполовину скрыто. И был то невероятно рослый всадник, который держал лошадей и карету почти в неподвижности.

А между тем, происходила схватка между возницей и не менее десятка тех, кто был в набеге. Вскоре всадник, явный соплеменник возницы, стал сражаться рядом с ним, и вдвоем они разгоняли удачными выстрелами неудавшихся похитителей.

У маркизы был обморок. Фредерику в сознании удерживало только неусыпное чувство матери – она прижимала к груди плачущую Катарину, и Андре, соскочив с коленей губернаторши, вцепился в мать и что было сил кричал от страха.

Скоро, похоже, все было кончено, виртуозный извозчик, отчаянный боец, впрыгнул на свое место, и карета вернулась на свой путь.

Теперь они ехали в сопровождении молчаливого горца, закутанного в башлык. Его рост и ладность выдавали в нем человека большой силы и незаурядной воинской смелости.

Он скакал рядом, не делая никаких попыток заговорить с теми, кто был в карете.

* * *

Вначале Фредерика привела в чувство маркизу. И только потом она обратила внимание на то, что происходит с ребенком – крошка Катарина наливалась температурой и уже пылала, как крошечный факел, а через версту женщины вконец осознали, как опасно ее состояние.

Внутри кареты начался ад для молодой матери. А супруга бывшего тифлисского губернатора отважно выскакивала из кареты всякий раз, когда проезжали ручей или речку, чтобы смочить платок для горящего лба ребенка, хотя это было опасно для путешественниц, ибо, как теперь они знали, каждый куст мог таить в себе ловца чужой неволи.

Между тем, они мчались то по просторной равнине, то по теснине, проехали сквозь природные ворота, гораздо менее высокие, чем Дарьяльские, и, наконец, выехали к Татартупу, стоявшему на месте старинных аланских городов Дедякова и Верхнего Джулата.

Когда-то там вовсю кипела жизнь, пока в своих яростных сражениях золотоордынские Тохтамыш и хромой Тимур не разрушили и не сожгли их дотла.

Каждому православному, кто ныне проезжал высокий минарет, уцелевший в той ужасной схватке, всегда казалось, что на нем навечно запеклась кровь невинно убиенного князя Михаила Тверского, обманом зазванного в татарский стан и коварно казненного.

Фредерика была всецело сосредоточена на опасности для жизни самого незащищенного на свете существа – ее малютки.

Слабый цветок, брошенный под колеса этой жизни, казавшейся столь обманчиво удачливой, а на самом деле столь смертельно опасной для любого человеческого существа, будь то генерал армии или крошечная Катарина.

* * *

На Кавказ супруги больше никогда не возвращались, навсегда уехав в Венецию, где Вильгельм фон Фрейганг служил главным консулом России. Оба они, не будучи кровно русскими, тем не менее, несли по жизни дух этой страны, дом их чаще всех был посещаем русскими аристократами, поэтами, художниками. К середине века Вильгельм оставил Фредерику вдовой.

Очень часто своевольная Судьба может менять местами, казалось бы, незыблемых исполнителей, которым сама же распределила роли. Тогда тот, на кого падал свет, оказывается в тени, а тот, кто должен был всегда стоять за спиной, может выйти из тени…

О Вильгельме фон Фрейганге нет упоминания ни в одной российской энциклопедии, хотя он тогда же отравился в Персию готовить знаменитый Гюлистанский трактат, перевернувший судьбы множества народов тогдашней Евразии, веками искавших защиты у России от захватов и кровопролитий…

Это было весьма значительное событие и для России, когда 12 октября 1813 года в урочище Гюлистан, при речке Зейве, был заключен мир, в результате которого к ней окончательно отошло множество ханств: Бакинское, Генджинское, Дербендское, Кубинское, Карабагское, часть Талышинского, Шекинское и Ширванское, Грузия, Имеретия, Гурия, Мингрелия и Абхазия – ставшими российским югом Кавказа – Закавказьем!

Такие согласительные победы знал в свое время только персидский царь Кир.

Персия, стоящая в самом центре Старого Света, имела с Россией ту неразрывную географическую связь, которая соединила две страны в единое пространство от Ледовитого океана до Индийского.

И не было ни у какой третьей страны иного пути на Запад или на Восток, как только через Персию и Россию!

Отныне русские торговцы беспрепятственно везли в Персию сахар к чаю, который персам продавала Англия. Персы же везли в Россию шелка и рис, в Англию – жемчуг и опиум, и в обе страны завозили заморские фрукты.

Ко всему, российский флот обрел власть на Каспийском море.

Оба государства обменялись консульствами, и с тех самых пор Персия больше не могла оставлять бесправными россиян и отбирать имущество тех из них, которым случалось умереть на ее земле.

Вне всяких сомнений, Вильгельм фон Фрейганг был высокопрофессиональным дипломатом, исполнявшим работу своего ведомства безупречно, в силу врожденной немецкой педантичности, хорошего университетского образования и здорового карьеризма.

Ибо, как всегда в деле заключения договоров о мире, в Гюлистанском трактате очень многое зависело от исполнителей воли российской стороны.

Но, даже в условиях достигнутого двухстороннего мира, в гаремах Персии продолжали томиться русские женщины, похищенные и проданные турками, страдали в рабстве русские солдаты, попавшие в плен.

И оттого героем российской дипломатии в Персии во времени остался не педантичный Вильгельм фон Фрейганг, а Александр Грибоедов, тот, кто спустя пять лет с саблей наголо шагнул к стотысячной толпе взбешенных фанатиков ислама, в защиту чести и достоинства своего Отечества, и был растерзан той толпой!

Все же человечество чаще волнует постижение мира не столько холодным умом, сколько горячо чувствующим сердцем!

* * *

По прошествии лет, когда у Фредерики притупилась боль потери маленькой дочери, она плыла по венецианскому каналу, и рослый гондольер неожиданно напомнил образ давнего кавказского спасителя, несомненно, посланного Богом в ответ на ее горячий призыв.

Ничто никогда не взволновало ее в Риме, Венеции или Париже настолько, чтобы забылась та первая и последняя поездка на Кавказ.

При стечении всех обстоятельств, той дороге суждено было стать главным событием в жизни Фредерики, наполнившим память сердца жестокой болью, всегда тщательно скрываемой, как только умеют скрывать от посторонних глаз очень сдержанные по природе или по своим убеждениям личности.

Светлыми венецианскими вечерами писала Фредерика свои воспоминания о Кавказе, адресуя эти письма явно придуманной подруге в Петербург, не предполагая задеть чьи-то сердца.

Однако случилось так, что книга этих писем покорила Европу. С огромным успехом ее издавали в Париже, Лондоне и Амстердаме, переиздавали в Гамбурге и Санктъ-Петербурге.

То, что вышло из-под ее тайного пера, волновало всякого, кто это прочитывал: там содержалось безыскусное признание простых и понятных во все времена истин, когда в ответ на ужас и страдание, идет к тебе помощь, в основе которой лежит проявленная библейская любовь к ближнему.

А в глубине книги таилось откровение и о кавказских похищениях, и тут уместно сказать, что иногда вести о происшедшем идут слишком долго – через границы тысячелетий и окольными путями – через всю Европу!

Нет ничего более недоступного, чем наши российские архивы, закопанные в пыли шкафов и сейфов, один только ключ подходит ко всему – Время.

Теперь-то Марио Дельпоццо известен нашей бывшей крепости как родоначальник всех «кавказских пленников». Известно до подробностей, как вместе со своим братом случайно он оказался в доступном для врагов месте, и не менее чем пятьдесят бандитов напали на храброго генерала.

По обыкновению, именно так происходит похищение – превосходящим числом и коварством.

Брат итальянца был убит сразу же, кони отняты, и все внимание было сосредоточено на генерале, в коем насильники почувствовали большую наживу, даже не от его семьи, а от самого русского царя, поскольку это имело значение для престижа войны, которую империя вела на Кавказе.

И все же истина скорее в другом, в том, что всякая личность, которой Бог дал мудрое сердце, рано или поздно, но обязательно выйдет из тени, пусть даже так осторожно, как дикая серна в горах Кавказа.

Фредерика, с ее всегда закрытой душой, никогда ни единым жестом не нарушившая негласный закон молчаливых дипломатических жен, исполнила-таки свое неистовое желание облегчить душу от воспоминаний!

Но сколько ни пытались в Европе разгадать таинственного автора столь знаменитой книги, он так и остался анонимом, не сумевшим скрыть лишь одного – это была, без всяких сомнений, женщина, умная и прекрасная.

* * *

…А в ту ночь они продолжали свой путь, и каждый из четверых ожидал нового нападения.

Это чувствовалось в поведении обоих кавказцев, особенно неизвестного всадника, который оберегал отважную маркизу всякий раз, когда она выскакивала, чтобы смочить в ручье платок для пылающей жаром Катарины. Девочка или спала, или была в забытьи.

Но тут всадник сделал вознице знак остановиться. Лошади встали. Впереди была дорога, освещенная яркой луной. Над горами к западу еще алела узкая лента закатного солнца, где-то внизу не до конца ушедшего в другое полушарие.

Все движение замерло, всадник жадно слушал тишину и воздух, словно зверь, вышедший на водопой, но ожидавший опасности из засады.

Неожиданно он сорвался с места, проскакал вперед, затем остановился и так стоял минуту-две, ярко высвечиваясь вместе со своим конем в лунном свете на фоне черной цепи гор.

Вдруг он полетел, как ветер, резко сворачивая влево – к высоким горам, уходящим в Большую Кабарду. И тотчас же из зарослей с шумом выскочил отряд преследователей и понесся за ним!

Обитатели кареты вмиг поняли, что всадник уводил от них врагов, как птица от гнезда с беззащитными птенцами.

Таковыми и были Фредерика с маркизой и малыми детьми. В той же западне вместе с ними был и возница, который, судя по всему, был преданным человеком, и не бросил бы их до самого своего конца.

Вскоре все снова стихло. Выждав момент, возница изо всех сил погнал лошадей вперед. Карета мчалась на север, оставляя в неизвестности судьбу их спасителя.

…Катарина умерла, едва они достигли Ставрополя. Там и захоронили малютку, отпетую местным священником.

Только тогда покинул их верный возница. Он сел на коня и ускакал по направлению к своей родине.

* * *

И долго в одной кавказской семье из поколения в поколение передавалось, как проезжала в карете мимо Татартупа некая знатная дама с умиравшей девочкой на руках.

И как их предок, чтобы не подвергнуть путешественниц опасности быть похищенными, сопроводил карету.

Вот только сложной немецкой фамилии той дамы никто не запомнил.

2009 г.

Художник

Из цикла «Изящество советской эпохи»

I.

Позвонил художник, и мне ничего не оставалось, как везти ему планшет с оригиналом эмблемы, которую он делал для нас, книжников. В этот раз он переделал ее из прежней, все знали его трюки ленивца, при этом человека непунктуального, которого могла подстегнуть только здоровая конкуренция.

Но этим и отличались такие кормушки, как наша, где человек мог спокойно делать халтуру, она надежно защищалась законом всеобщей серой халтуры. Новое – удивительное и талантливое – пробивало дорогу с огромными потерями для здоровья и веры в свой потенциал, а апробированная косность имела высокородное право на приоритет.

У меня нечаянно проскользнуло крамольное слово, наводящее мастерового на тревожную мысль о конкуренции, это возникло само по себе, потому что я не знала ни одного из двоих художников, которые грелись у нашего огонька в двести тысяч советских рублей на украшательство себя рекламой из годового бюджета Государственного комитета по делам издательств и книжной торговли Российской Федерации.

Но на последней международной книжной ярмарке в павильоне Выставки достижений народного хозяйства второй исполнитель листал с большим интересом каталоги во всех западноевропейских боксах. Для творческих людей это была единственная возможность соотнести свое художественное мировоззрение с коллегами окружающего мира и черпнуть из новомодного стиля. Если их продукция проходила сквозь сито художественных советов, они слыли авангардистами.

Этот же тип время от времени выполнял заказы моей организации, потому что к нему притерпелись, и сам по себе создался заслон для всех других, случайных и более талантливых. Зная свою избранность, он привык к ощущению, что мы как заказчики никуда от него не денемся.

Он брался за заказ, тянул, изматывал сроками, в последний момент приносил выполненное, таранил наш самодельный художественный совет, как драную изгородь, за которой наш главбух сидела коронованной особой, его наспех принимали, часто ругались вслед.

Принимая должность, я была подробно ознакомлена с этой кухней, с его личными качествами, и сейчас мне предстояло вступление в эти сложившиеся отношения.

Ни он фирме, ни фирма ему не делали чести, примиряясь друг с другом потому, что одной стороне нужно было тратить, иначе срезали бюджет, другой – получать, а в отношении дизайна печатной рекламной продукции в нашей действительности словно раз и навсегда была определена система скверного качества.

Эта система давала сбой во внешней торговле – «внешторговцы» были аристократами среди плебеев внутренней торговли.

И мне предстоял безрадостный визит с большим планшетом через всю Москву на Аргуновскую улицу, который я оттягивала до последнего. Он был вдвойне безрадостен, потому что этот день в конце лета обернулся днем поздней слякотной осени – с холодным ветром и моросящим дождем, а я была вся в белом.

Но дальше тянуть не было смысла. Я позвонила, художник объяснил, как добраться, я стала описывать свои приметы, он прервал, сказав, что знает. Знать он мог из нас двух новеньких редакториц мою коллегу с фигурой гренадера.

Я вяло возразила, что мы не виделись, но для него это не имело значения, потому что он не слушал.

Этот старый и толстый хрыч должен был ожидать меня под аркой своего дома.

Я доехала на метро до станции ВДНХ, пересела на троллейбус, вышла, перешла дорогу, но халтурщика не было.

В телефонной будке у самой арки стала набирать его номер. Вдруг кто-то с густой седой гривой, вынырнув из-под арки, сделал мне знак не звонить. Он был слегка грузноватым, но лет не более сорока.

Пока я объясняла ему все наши претензии по его эмблеме, он деловито порыскал глазами то ли мужика, то ли художника по моей фигуре – прост, как медуза. Мне показалось, что из нас двоих его халтурность смущала именно меня.

Неожиданно он галантно извинился за то, что по какой-то причине не может пригласить меня к себе на чашку кофе.

Я сделала вид, что принимаю эту пошлость за светскую любезность – значит, не привяжется надолго.

Хотя мне было холодно, и я насквозь продрогла, идти к нему в дом не было решением проблемы – после чашки горячего кофе в той же одежде снова замерзать.

При этом было заметно его удивление по поводу моей белой одежды, кое-где уже заляпанной жидкой грязью из-под колёс проносившихся рядом автомобилей.

Я бросила фразу, что эта погода не имеет для меня никакого значения, в белом я потому, что уже вся не здесь, а на юге, куда отбываю через два дня. Словно это не обязывало в общепринятом порядке одеваться по погоде.

– Далеко?

– На Адриатику.

– В Италию?

– В Далмацию.

Я понимала, что такой диалог делает честь любому советскому гражданину скрытой информацией об относительной независимости и состоятельности. Хотя на самом деле все могло носить случайный характер.

Это, казалось, заинтересовало его, потому что он попытался продолжить нашу светскую беседу, но я прыгнула на подножку троллейбуса, отъехала и забыла о нем.

Он сдал свою эмблему в мое отсутствие.

Через полгода этот художник позвонил к нам в отдел и своим густым басом пригласил меня к себе в дом на чашку кофе.

Если в начале осени я была девушкой, которая об омарах только читала в зарубежных бестселлерах, теперь я чувствовала себя вполне знакомой с омарами, лежащими передо мной на блюде.

Художник был аристократом, если брать во внимание стол, заполненный продуктами из Внешторга – системы избранных – тем, чего никогда не было на прилавках отечественных магазинов. Вероятно, там он тоже делал рекламу и, по всей видимости, старался больше, чем для нас – бедного побочного дитя Госкомитета по издательским делам. Во всяком случае, его роскошный стол мог свидетельствовать о принадлежности к номенклатуре, если бы я не знала, что он рекламщик.

Так как я была неблагодарной гостьей, которая вместо радости от таких роскошеств могла презреть владельца за то, что он должен был продаваться или где-либо что-то уворовывать, чтобы так жить, то это меня разочаровывало. Но радушие и искренность хозяина в то же время делали свое дело.

Я сидела и готовилась есть все предложенное, ожидая, что все это не случайно, основным блюдом все же будут его излияния по поводу того, что в нем изначально был сокрыт гений, но теперь он жертва социалистической системы.

По всей Москве такие мессы очищения душ происходили именно на кухнях, только не при таком богатом и изысканном наборе продуктов.

А учитывая, что в своей организации я вела скучнейший образ жизни белой вороны, потому что истинный интерес коллег с каждой пятилеткой все чаще находился – в конце рабочего дня, а затем и посреди него – на дне бутылки, я готова была стать исповедником еще для одного собрата по нераскрывшимся талантам.

Я принесла ему в подарок книгу о Клоде Моне – из тех книг, что еженедельно поступали к нам от папаши Госкомиздата по праву, если не первородства, то хотя бы принадлежности. Часть этих книг кормила нас тоже “заказами”, содержавшими дефицитные продукты – кофе растворимый, печень свежая, колбасы-сервелаты, и прочее – в обмен на то, что мы отдавали из общего списка директору одного из продовольственных магазинов, собиравшему библиотеку, для которой отрывал пай от ветеранских заказов. Я получала заказы, которые отсылала на Северный Кавказ моему отцу-ветерану, отстоявшему мою счастливую жизнь в окопах под Сталинградом.

Из списка книг, поступавших к нам для розыгрыша между членами коллектива, не выигранные тома или альбомы с репродукциями часто уходили мимо моей тоскующей души туда, где они служили презентами для самых разных специалистов сферы обслуживания – от врача до парикмахера или нянечки в детсаду. Книги столичных издательств были твердой валютой, имевшей хождение по партийной системе страны такими же списками, а если бывал малый тираж, как “Унесенные ветром” Маргарет Митчелл в начале восьмидесятых, то он так же, как секретные циркуляры, попадал в одни руки – секретарей обкомов, райкомов, не ниже.

Художника я знала как халтурщика, но у него обязательно должна была иметься вторая натура, которая могла быть более взыскательной и талантливой, потому что первая обязательно была замордованной, искаженной, опошленной. И его халтура в нашей рекламе, конечно же, была лицом его второй натуры.

Каждый из страдающих советских творцов, не пошедших в то или иное время на компромисс, был болен тем, что истинная натура задвигалась реальным существованием вовнутрь настолько, что на виду всегда была только вторая. Если он страдал, то это означало, что его натуры еще не окончательно поменялись местами, – рассуждала я, выбирая себе лакомства на столе.

Мне показалось или мне хотелось думать, что здесь таился призыв более высокого порядка, чем приглашение девушки по внешним данным.

Так я поняла, зная, что у моих сограждан, насильственно запрограммированных на удушение своего собственного “я” в их творчестве, и всего того, что позволяло бы им занимать свои высоты, а не скатываться от всего неосуществленного в бездну попойки или в любое другое извращение своей души, зачастую нет человеческих сил противостоять враждебной таланту системе.

Исповедуя в такой области мыслей и чувств одиночество, я тем не менее, не могла не принять его приглашения как призыв на помощь.

И обычно очень осторожная на счет всевозможных ситуаций, которые могут травмировать мою душу, я почувствовала в приглашении художника, сделанном через полгода – густым басом церемонно и чуть торжественно, что он делал заявку на приоткрытие для меня своей истинной натуры.

Это должны были быть, без всякого сомнения, его картины, которые по причине серости существовали в закрытом от мира состоянии.

Мне, однако, не пришла в голову пошлая и оскорбительная для обоих мысль, что это мог быть призыв исполнителя к заказчику, от которого складывается эта сытая жизнь.

Словом, все сложилось в осознанную необходимость отправиться этим вечером снова на Аргуновскую.

II.

Тысячу раз я говорила себе, что Москва – это государство в государстве. А я была из той Богом данной провинции, где воспитание все еще имеет существенные корни в традиционной бережливости своей и чужой судьбы и чести. Именно в таких краях, как Кавказ, произрастаем мы свободолюбивыми и хранящими глубоко в себе истинные ценности, которые защищаем пуще собственной жизни. Мы выхватываем их из повседневности на каждом шагу и возвышаем их, поэтому не стол занимал мои мысли и чувства, а сам хозяин.

Он был совсем другим, нежели в тот единственный раз, когда речь шла о его производственной халтуре.

Теперь на мне была не белая летняя одежда, а лучшее в нашем редакторском отделе “привозное” английское платье из синего бархата с воротничком старинных кружев цвета слоновой кости, которое по размеру подошло только мне, а деньги за него отдавали дочери некоего дипломата все вскладчину – до следующей зарплаты или перевода от моих родителей.

Платье скрывало еще тысячи колючек – по закону самосохранения на чужой территории – от неожиданных проявлений мужского хамства.

Но то, что началось потом, касалось не внешних проявлений его мужских манер. Началось действо души, для меня сколь ожидаемое, столь и неожиданное. Теперь я понимала, что позвал он меня не из-за живописи – любви к искусству и попыток выглядеть лучше, чем он выглядел. Он не пытался извиняться и оправдываться за свой пошловатый труд, который свел нас в его квартире.

Он начал с того, что перед своим звонком в мой отдел, обратился к женщине, вероятно, исполняющей для него роль пифии, чтобы испросить, как ему нужно поступить в этом случае. По его словам, хотя он видел меня всего три минуты в начале осени, через полгода у него появилось «нестерпимое» желание увидеть снова, и он не знал, как ему поступить, поэтому обратился за советом.

Эта некая “старая знакомая” выдала ему целый набор жестов из прошлого века – цветы, ресторан, театр…

Он сделал все наоборот – пригласил меня к себе домой.

Глядя на огромных красных омаров, он сказал – нелепый какой-то стол, а я подумала, что была права, он готовился к этой встрече, отчего-то ему важно было сделать этот стол хорошим. И, казалось, омары выполняли функцию его взыскательности к себе в этой встрече, оттого оригинальности, исключительности его стола, за который он меня усадил.

Он налил в красивые хрустальные бокалы белого сухого вина – все, чем он старался угостить, носило оттенок красоты и изысканности.

Постепенно мне стало легко и просто.

Затем он повел меня в гостиную и усадил в огромное кресло, в котором я сразу же утонула. Появился юноша, очень тонкого телосложения, поразительно похожий на художника.

– У нас в доме нет ни одной женщины, – не помню, кто из них сказал первый.

Это прозвучало как скрытое предупреждение о не вторжении на их территорию. И еще почувствовалось, что теперь, когда вырос сын, они в способе мужского сосуществования были похожи на двух братьев.

Отец покинул меня и вернулся с большой гитарой, придвинул кресло, сел напротив, наши колени почти соприкасались. Сына уже не было.

Он сказал, что хочет играть для меня, тут же начал играть, и с первых аккордов я удивилась его мастерству. А дальше он стал играть так, что у меня создалась если и иллюзия, то необычайного таланта.

Затем преображение коснулось его самого – передо мной сидел не грузный сорокалетний мужчина, а тонкий легкий юноша, как две капли воды похожий на своего сына.

При этом он иногда бросал пару слов, например: “Испания, «гранадос»”, и тут же меня захватывала набегающая волна музыки.

Он продолжал сидеть в кресле и, словно припадая на одно колено передо мной, играл пылко и непредсказуемо.

Его внешность постоянно менялась и каждый раз соответствовала тому образу, который создавала игра на инструменте. Но в зависимости от характера музыки, казалось, изменял свое звучание и даже вид его инструмент.

Так, вначале в его руках была большая семиструнная гитара. Потом неожиданно в его игре зазвучала лютня, и он стал юношей, играющим на лютне. Совершенно зримый образ – передо мной сидел кудрявый юноша, почти мальчик и, склоняясь передо мной, играл на лютне.

Затем его образ вновь поменялся, и теперь звучал орган, а эффект от его игры преобразил даже интерьер комнаты старой московской квартиры с высокими потолками. Она утонула в сумерках, образовав полутемное пространство католического храма, который я не так давно посещала в Далмации.

Потом опять заиграла гитара, но уже в ритме классического американского джаза тридцатых годов, и внутри меня все забилось от моего невольного соучастия в его импровизации.

В самом начале он услаждал мой слух звуками, затем меня целиком поглотило пространство музыки, которое исключило всякую реальность.

Я была опьяневшей, а все окружающее погрузилось в дымку тумана.

Мощь и величавость органа, прозрачность лютневой музыки, шквал джаза – все это открыло в душе какие-то шлюзы и затопило меня всю, закружило, смяло. Не было сил пошевелиться, я так и осталась сидеть, полулежа в глубоком кресле.

А он внезапно все прекратил и исчез.

Вновь появился его сын, поставил два бокала для шампанского и спросил полушепотом – посидеть ли со мной. Или – не хочу ли я перейти в его компанию.

Я была вне реальности, чтобы принять какое-либо из его побуждающих к действию предложений. Тогда он вышел, чтобы, как оказалось, принести огромный электронный проигрыватель и пластинки, привел двоих друзей и рассадил тут же.

Я попросила его взять гитару, как наркоманка, для которой окончание музыки приносило страдание, эту пустоту требовалось восполнить новой порцией.

– После моего отца – нет, – ответил он, – но если хотите гитару, извольте, – и поставил пластинку на проигрыватель.

Я тут же почувствовала себя обманутой – от пластинки с потрескиванием и шипением (стерео на монопроигрывателе), где в голубом блюзе Элла Фицджеральд тосковала о Луи Армстронге.

А его отца все не было. Он появился, когда компания сына опять переместилась куда-то в другое место.

Раскрылись широкие двери гостиной – по коридору носилась собака, боксер, которого женский голос называл Офелией.

Офелия в том же бешеном темпе влетела в гостиную и, сделав несколько кругов, на полном ходу ткнула свою квадратную морду в мою ладонь, застыв в неподвижности.

Входя в эту комнату, я заметила на стене блестяще выполненный перекидной календарь для Внешторга, как оказалось, сыном. Самая красивая фотомодель из этого календаря и была той девушкой, которая вошла как хозяйка Офелии.

А вслед за девушкой вошел он.

Рыжеволосая хозяйка Офелии была в длинном свитере, обтягивающих рейтузах и высоких сапогах – все, включая собаку, коричневых тонов. И было похоже, что это продолжение его отсутствия, он утешал ее, вполголоса рассказывая о чем-то, что ждет их завтра, пока она не вышла.

Тогда он устало упал в кресло со словами:

– Она колдунья. За три года, что она здесь живет, она сделала мне так много плохого… Я это чувствую, она ужасная.

И взял гитару.

– Эта песня обо мне… – При этом он заволновался, придвинул свое кресло опять очень близко ко мне. Он клал свою руку на мою, когда песня особенно касалась его.

– Полем, полем, полем…был я молод… стал седым, – пел он «Старика» Розенбаума.

Что следовало теперь считать его трагедией? То, что жена в его отсутствие ушла к какому-то офицеру, оставив его с сыном?

Очнувшись от своего бурного романа, она просилась обратно, но ни он, ни сын не простили и решительно не впустили ее в свою жизнь.

Гораздо больше чувств было в его рассказе о собаке отца, умершего год назад. На второй день после похорон его собака погибла. Художник уверял, что собака его отца намеренно покончила с собой, бросившись под колеса трамвая.

III.

К тому времени уже была глубокая ночь, и я стала рваться прочь из того дома. Они – отец и сын – не отпускали меня, уговаривая остаться на диване в гостиной. Я продолжала рваться так настойчиво, что они не смогли удержать. Троллейбусы уже не ходили, метро не работало, они посадили меня в такси, и я наотрез отказалась от провожатого.

Утром, едва проснувшись, я стала вспоминать вчерашний странный вечер. Зачем этот человек позвал меня?

История с его женой достаточно стара и пережита. За живопись он не извинялся, более того, никаких его работ я не видела ни на мольберте, ни на стенах.

Отношения с рыжей хозяйкой Офелии, соседкой художника, тоже не вырисовывались как трагедия или нечто неразрешимое.

Мое существо еще физически ощущало музыку, голова была тяжелой, отчего-то было больно, свойственная мне внутренняя легкость и энергия покоя были полностью из меня словно высосаны.

В художнике теперь виделся совсем не тот мужчина, который был до того вечера. Он так и остался образом представленного фата-морганой страстного юноши, весь вечер вводившего меня с помощью своей гитары в заблуждение.

В душе моей набухало что-то и собиралось в большой ком. Если бы кто-нибудь спросил меня, что со мною, я не смогла бы ответить.

Все, что окружало меня в моей жизни, все, что я делала ежедневно, мой, так или иначе, но все же производственный план, безрадостная работа с художниками и их продукцией – все это серое и безликое, притуплявшее сознание, – все, внезапно собравшись, заполнило мое нутро.

Даже недавняя поездка за рубеж – выход в мир – не снимала всего скрытого до поры до времени ужаса в моем сознании, которое не могло пребывать в гармонии с вялотекущей, направленной совсем не в то русло жизнью, ради которой я когда-то устремилась в столицу со своей тонкоголосой лирой, воспевавшей мир первозданной красоты и величия, где посчастливилось мне родиться – с шелестом виноградников моего детства, сиянием полнолуния, гремящими белопенными реками, сбегающими с высокогорных ледников.

Тяжелое чувство мучило меня, пока, как нарыв, не прорвалось во мне. И я разрыдалась – горько, из самых глубин души, в которую никто другой никогда не сможет проникнуть, чтобы помочь вызволить ее из топи болота, куда неожиданно попадаешь, а выбраться не можешь. Где как в рождении и смерти человек одинок…

1988 г.

Нора Швейцер

Из цикла «Граждане мира»

I.

Кто бы ни был повинен в создании этой дороги, сейчас она вела в ад пассажиров тридцатиместного красного автобуса, перевозившего их из гостиницы, находящейся на высоте 1250 километров над уровнем моря – к самолётам, поездам, местным автобусам.

Никому не суждено было попасть ко времени своего отбытия из северокавказской республики, ибо на этом самом злополучном месте, которое и в лучшие времена заставляло замирать сердца в груди перед крутыми спусками и пропастями, их настигла ошибка, заложенная безмозглостью современных строителей.

Пренебрегая вековой мудростью горцев, они проложили её по крутым склонам и вели умопомрачительным серпантином параллельно руслу горной реки.

Сейчас причиной всему был ливень, размывший слой дороги, всё её покрытие только потому, что по перевыполненному плану дорожники вырыли могилу всем остальным.

Никто из пассажиров автобуса не молил судьбу о спасении, ни у кого для этого не было времени и ясного сознания – они летели в ад.

Всё раздавило свинцовое небо, опустившееся на вздыбленную землю, сползающую, осыпающуюся, льющуюся.

Лавина из горных пород влекла людей, переворачивала, избивая на ходу камнями. Они захлёбывались грязными потоками и неслись с закрытыми глазами, крича и утопая в грохоте стихии.

Но внизу ждало их самое ужасное – бешеный поток горной реки, вырвавшийся на волю из ледников, перемалывал своими жерновами камни, а уж людям, парализованным от страха и избитым до полусмерти камнепадом, не следовало туда попадать, это была неминуемая гибель.

Нора Швейцер тоже летела в свой ад, её тащило селевым потоком вниз, к окончанию путешествия из Сан-Франциско, американского штата Калифорния.

Ни один из смертных людей не наблюдал сотворение мира, но Нора Швейцер была свидетелем разрушения этого мира и возвращения к Хаосу, если можно было допустить, что она что-либо соображала в это ужасное время.

Однако та самая рука судьбы, которая вела Нору через годы, страны и континенты, подбросила её и, не дав смешаться с мельничным жерновом реки, воткнула в расщелину естественного грота под неподвижной породой, о которую стихия разбивала всё, что стремительно несла на себе.

Нора была создана так, что не погибла. Более того, она смогла ухватить что-то ещё из этой жизни, причем, таким цепким объятием, что даже смерть не смогла бы разнять её рук.

Её добыча была вбита вместе с нею в этот спасительный грот, в твердь земли.

Теперь, когда она была на островке жизни, через некоторое время вступило в строй её сознание, и надо было пользоваться этим сознанием, чтобы попытаться обуздать свой ужас от происходящего.

Спина Норы была прижата к каменной стене, но она не вполне ощущала холод от камня, ибо это уже была жизнь, её несомненное продолжение. И всё же так холодно ей было только однажды зимой в Шанхае, когда в Европе бушевала вторая мировая война, после которой всё в жизни изменилось.

Норе, пришедшей в себя, нестерпимо захотелось ощущать жизнь на твердом пятачке земли, нет, каменной породы, что было лучше сейчас, надёжней. Бог сохранил ей жизнь. Не иудейский Бог, а христианский.

Оправдывалось предсказание женщины, встреченной на итальянской Адриатике лет тридцать назад:

– Обретёшь на краю гибели то, чего никогда не имела в своей жизни…

Сказанное казалось бредом.

Селевой поток, посреди которого она катилась к концу жизни, разрушал привычный круг всего, что составляло жизнь Норы – гражданки всей планеты.

II.

Нора Швейцер родилась в Харбине, но он никак не отложился в её детской памяти. Навсегда остался в памяти Шанхай, он был местом её ничем не омраченного детства.

В Китае она больше никогда не была, потому что твёрдо знала, там этого места больше нет. Шанхайская колония европейцев – американцев, бельгийцев, англичан, русских – была разнолика и разноязыка, как китайский Вавилон. Те, которые смешивались с китайцами, говорили на португальском языке, и это племя полукровок имело португальские паспорта. Хотя колония европейцев жила обособленно от китайского населения, такое смешение происходило.

Для Норы там был счастливый остров детства. Так было до тех пор, пока их не выдворили из народного Китая по пришествии к власти Мао Дзе-Дуна.

Она была уже замужем, и с мужем их понесло в Гонконг, чтобы направиться в Израиль. Два с половиной месяца они добиралась через Гавайи в Италию, где им пришлось смешаться с потоком нацистских жертв, вывозимых в Палестину, в новое еврейское государство.

Все изменилось не только в ее жизни, но и в жизни всех тех людей, которых она встретила на перевалочной базе в Италии.

Ее сестра и мать тоже оказались на этой базе. Естественно, они не производили впечатления беженцев, освобожденных из гитлеровских концлагерей. В дороге их принимали за туристов, потому что в отличие от других евреев они были с деньгами.

В Италии их обокрали, к тому же надежды на мебель, идущую из Китая, тоже не оставалось, так медленно она шла. Но грех было жаловаться, глядя на окружавших их людей.

Нора никогда не видела, чтобы белые женщины были готовы провести ночь за одну сигарету. Это были итальянки.

Нора не замечала, что в воспоминаниях делает акцент на цвете кожи. Это уже позднее наслоение, после тридцатилетнего проживания в Америке. В то время цвет кожи не имел для Норы никакого значения.

В Америке все невольно рассматривалось как белокожее и чернокожее. Было еще желтокожее, но это было дорогим воспоминанием детства.

Нора наблюдала настроение будущих израильтян, собранных со всей Европы – смертельно измученные, они теперь надеялись провести остаток жизни на своей новой родине, считая отныне и навсегда её убежищем от любых бед.

Но у Норы не было никакого отношения к будущей родине, она была взращена средой, состоявшей из множества национальностей, она была космополиткой в исчерпывающем значении слова.

А позднее, когда после скоропостижной смерти мужа осталась в Израиле одна, она вообще ощутила себя гражданкой мира.

Это ее возвышало над однородной еврейской средой. Тогда, возможно, ее возвышало материальное благополучие, которое позволяло им снимать квартиру в Тель-Авиве, окруженном палаточным городком.

Старшая сестра поселилась на севере – в Хайфе, откуда больше не стремилась никуда и звала к себе Нору. Но Нору тянуло из Израиля в большой многонациональный мир, подобный тому, крошечная часть которого взрастила ее.

Ей говорили потом, что в любимом ею Шанхае разразилась нищета, как и во всем Китае, которая смыла следы процветавшей европейской колонии.

Тот Шанхай остался в душах его жителей навсегда. И в её сердце он жил вместе с русскими мальчиками и девочками, которым завидовала маленькая Нора, когда они открыто целовались на заутрене в большом русском соборе.

Нора училась в католической школе святого Йозефа, что сделало ее официально католичкой. В ее голове никогда не возникало желания что-либо поменять, потому что у нее был собственный способ общения с Богом – повсюду, где её захватывала мысль о нем, хотя она не особенно докучала ему, обходясь собственной энергией.

В сорок лет она переплыла океан и опустилась на постоянное местожительство в Сан-Франциско, где дядя по матери успел открыть небольшой ресторан; но дядя вскоре умер, не успев попользоваться своим благополучием.

Нора не стала наследовать ресторан, она выучила английский язык. Языки ей как гражданке мира давались легко.

От деда, уехавшего из Одессы в Харбин, а затем в Шанхай, она знала тот русский язык, которым уже не владели в покинутой ее дедом России. Она говорила на нем легко и пересыпала речь таким количеством поговорок, что ее речь отличалась от речи русских, разделивших судьбу страны, как живой от реанимированного.

Выучив английский язык, вернее, усовершенствовав знания, полученные в детстве в католической школе среди английских детей, она доработала секретаршей в директорате крупной калифорнийской фирмы до пенсии, которая теперь утвердила ее стремление колесить по свету.

III.

– К черту то, что я еврейка, то, что я католичка! Господи, я прошу Тебя, спаси меня! – это было пробуждением сознания Норы.

Никто на этой планете не застрахован от маленького отрезка дороги, которую недобросовестные люди могут сделать смертоносной. Нора, как определяла это сама, “огрызалась на эту страну”, приведшую, в конце концов, ее к катастрофе.

Еще вчера ей пришлось ругаться в гостинице, для чего она использовала вперемешку несколько языков – русский, английский, и даже французский, на котором “ругалась, как сапожник”, так по-русски оценивала она свою манеру.

Нора Швейцер, человек с другого континента, попала в этой стране в беду, застигнутая не гражданской войной, не революционным переворотом, а в свой мирный приезд на родину деда. Ей хотелось представить, что она в другой части планеты и что это ей только снится – она закроет глаза, и с ней все устроится.

Для воссоздания той реальности она начинала медитировать:

– Я встаю, в Сан-Франциско, сейчас приготовлю мой джюс и буду смотреть мой Ти-Ви. Мой любимый Ти-Ви, мою любимую телепередачу…

Нора стала тщательно перебирать и называть телесериалы и телепередачи: те, которые ее очень интересовали, затем те, что смотрела вскользь, как звуковой фон для дел и мыслей, те, что не очень понятны, не очень приятны, их смотришь лишь потому, что это твой любимый Ти-Ви, а ты прилежная телезрительница.

Затем пошли лучшие телекомментаторы. Затем выплыл сам президент Рейган. Нора обратилась теперь к нему:

– Дорогой мой президент, я обижалась на тебя, когда ты девальвировал мой доллар. Путешественникам стало трудно путешествовать. Но если это так нужно для нашей страны, чтобы японцы не задушили нас своими товарами, то я, Нора Швейцер, гражданка Соединенных Штатов Америки, согласна с этим.

Нора подумала, какое отношение теперь она будет иметь к Америке, если она умрет здесь, в Советской России.

Нора мучительно захотела есть. Ела она очень мало – утром, кроме апельсинового “джюса”, иногда чашечку кофе, при этом она не утруждала себя помолом зерен натурального кофе, а пила гранулированный бразильский кофе из огромных банок одной и той же фирмы.

Это еще раз подтверждало, что у Норы в Сан-Франциско был четкий набор вещей, который ей служил, не загромождая материальным миром ее душу. Начать с того, как она одевается.

Престиж одежды от Диора или Шаннели заменялся у Норы географическими просторами, на которых царили не знаменитые кутюрье, а добротные маленькие частные фирмы в странах, где она путешествовала, которые оберегали ее от затрат на баснословно дорогие вещи.

Свою норковую шубу она купила в Израиле, это оказалось намного дешевле, чем в Америке. А демисезонное пальто, купленное в Лондоне – она видела такое же в Канаде – стоило вдвое дешевле. Так она экономила.

– Я, конечно, стара, но все же женщина. В 70 лет можно быть старухой, а можно быть женщиной. Нора придерживалась второго.

Шанхай, но уже послевоенный, лез в голову. Вернее, канадский еврей и католическая дама, национальности которой она не помнила. Женил их священник в отеле. На свадьбу Нора пришла в платье из крепа изумрудного цвета, в черной соломенной шляпе, черных перчатках и туфлях на высоком каблуке.

Священника она запомнила.

– Он тоже запомнил меня, потому что когда нас, европейцев, выдворили из Шанхая, и когда мы пробирались в Европу, то в итальянском порту Тране перед тем, как влиться в поток беженцев, я увидела его, в светской одежде, улыбающегося мне. Я крикнула:

– Стив Джексон!

И в моей жизни наступил тот момент, который происходит в жизни каждой женщины, на такие моменты идёт отсчет жизни…

Нора все же уехала в Америку после смерти мужа, выбранного её еврейской семьей, который очень быстро покинул суетный послевоенный мир. И очень быстро ей стало казаться, что его никогда в её жизни не было.

В её жизни был Стив Джексон, из-за которого она пересекла океан.

Стив умер, не достигнув сорока лет, после этого больше ничто и нигде её не останавливало надолго.

IV.

– Господи, пошли мне кого-нибудь на моем последнем пути, только не труп, а живого человека!

О чём может просить семидесятилетняя женщина у Бога? Не мужчину, конечно, зачем ей мужчина, не подругу – в такой час не до болтовни.

Из близкой родни у нее уже никого не было ни в Израиле, ни в Америке. Из далекой родни не было никого, кого бы она хотела сейчас видеть. Уповать на тех, ради кого она оказалась здесь – их она предпочла бы никогда больше не видеть, и это было вероятнее всего, но уже не по её воле.

Бельгийские друзья далеко. И уже не пугает её холод, из-за которого она купила дорогую норковую шубу.

В этот час она испытывала другой холод, от которого веяло отчаянием обречённого человека.

Нора Швейцер ругалась на французском после подъемника, на котором она взлетела в небо, как веселая птица, а потом опустилась со сломанными крыльями.

Местная молодежь, поднявшаяся вслед за ней с веселым шумом, вдруг молча остановилась, рассматривая необычную картину – эта старая американка, которую занесло в горный альпийский лагерь в центре Кавказа, в Цейское ущелье, к подножью подъемника, поражала большой независимостью от своего возраста.

Теперь наверху двое парней держали её за руки, а она стояла на коленях, опустив голову. Когда она подняла её, лицо было очень страдающим, и стало очевидно, что перед ними очень старый и совершенно сломленный человек. И возраст её проглядывал, под восемьдесят.

Ничего подобного – поднять сюда на вершину восьмидесятилетнюю кавказскую или русскую женщину – не представлялось никому из них. Но Нора Швейцер согласно своему влечению пересекла океан, всю Европу, чтобы каким-то неизъяснимым путем попасть в глубину Большого Кавказа, на высокогорье.

Парни общими усилиями бережно положили Нору на куртки, дружно сброшенные для этого.

Нора охотно позволила это сделать и приняла позу утомленной. Её воля к жизни, неиссякаемый темперамент, как всегда совершили свое привычное дело, быстро приведя ее в порядок.

Вскоре она уже отпускала шутки, а когда местный фотограф стал ворчать на то, что они заняли его рабочую площадку, она вновь бранилась, но уже на английском, на основном языке ее нынешней жизни.

Впрочем, кто мог сказать, какой язык был ее родным, если она – еврейка, родом из шанхайского детства, живет в Америке, ностальгируя по неведомой России, откуда родом ее бабка и дед, покинувшие за полвека до ее рождения эту страну?!

V.

У Норы онемели конечности, она не могла пошевелить ни одним пальцем на руках или ногах, онемела спина, холод сковал даже щеки.

– Я умираю, – сказала себе Нора.

В Сан-Франциско ее никто не ждал. Прошлой осенью умерла приятельница – русская старушка, к которой все русские, и Нора тоже, собирались потому, что она пекла настоящие русские пироги, пышные, с начинкой. Вместе с той старой женщиной, эмигранткой первой волны, в Сан-Франциско умер образ русского хлебосольства.

Остальные покупали для гостей «изделия из теста к чаю» в супермаркете, друг к другу ходили редко, а если хотели встретиться, то назначали свидание в мексиканском ресторанчике в центре города, куда добирались автобусом, и ели суп.

Никто нигде не ждал её до осени. Осенью её ждали льежские друзья – на всю зиму, пока она опять не ринется в какую-либо точку земного шара. Сюда она попала, чтобы заполнить промежуток, в котором она бы находилась – неважно где, но в Европе.

Во Владикавказе обреталась семья её дальних родственников, которую Сталин выслал в Сибирь. Там дочь её родственницы вышла замуж “за очень хорошего человека”, он был родом отсюда, поэтому Нора приехала сюда вместо Одессы.

Не побывать в глубине Кавказских гор, в которых бывали все великие русские, кроме Достоевского, знакомые ей по урокам литературы, полученным в домашнем кругу, такого она допустить не могла.

В высокогорье её загнало любопытство, самый большой грех Норы, которая могла нырнуть в любую дырку планеты, даже к золотым приискам Южной Африки, хотя ей совсем не нужно было золото.

При этом Нора Швейцер как прилежная ученица знала о климатах земли массу вещей, к примеру: с тех самых пор, когда Бразилия и Африка были единым целым, а Кордильеры, Антильские острова и вулканы еще не родились, южная Калифорния хранила память об этом безумной летней жарой, как в Сахаре и Аравии.

Но она не знала, что в этом ущелье молодых Кавказских гор и заснувших вулканов в июне или июле случаются ливни страшнее, чем ветры с Мексиканского залива на побережье, ставшем ей родным.

Так же, как не ожидала, что осень здесь бывает неизменно сухая, с азалиями, осенняя палитра которых – от зеленого до багряного и золотого – делает это ущелье сказочным, а сладчайшая малина по берегам белопенной реки, вытекающей из ледника – это вкус неправдоподобной красоты ущелья.

Только сейчас эта река, черная от бешенства, была страшна, как извержение вулкана.

Она открыла глаза, залепленные илом, поморгала, надеясь, что таким образом освободит свое зрение, опустила их вниз, на свои колени, и увидела то, что держала в сведенных судорогой руках.

В ее объятьях был ребенок – неизвестно, девочка или мальчик – в рубашечке и шортиках, голова запрокинута через правое колено Норы.

– Обретешь на краю гибели то, чего никогда не имела…

Откуда эта итальянская цыганка, встретившаяся в начале 50-х в придорожном кафе по дороге в Анкону, знала, что, в конце концов, её занесет в эти горы, где будет этот ливень, эта бездна, этот конец света?!

Откуда и куда ведут наши дороги, где мы находим радость или горе, жизнь или смерть – с ней это могло случиться в любой точке земли.

Нора снова сделала нечеловеческое усилие, чтобы почувствовать свои руки и разнять их. Но руки, словно крепко связаны или совсем чужие. Нора больше не думала ни о чём, только о том, что она должна вернуть себе способность двигаться для того, чтобы помочь этому ребёнку и согреть его так же, как начала согреваться сама.

Она согревалась и погружалась в иное измерение, где шла, держа за руку свою младшую сестрёнку, которой у нее никогда не было, а навстречу шли маленькие шанхайцы её детства.

Сегодня у всех был праздник, какой именно, она не знала, потому что в их китайском Вавилоне у всех праздники в самое разное время. Но Новый год был всеобщим и самым любимым.

Нора опять смотрела, как русские мальчик и девочка, держась за руку, степенно и торжественно входили в свой православный храм и там целовались, встречая Воскресение Христово.

Её душу переполнял восторг оттого, что вокруг был тот самый многолюдный, разноликий и разноязыкий шанхайский мир – бесконечно счастливый, тёплый и радостный, который она искала всю свою послевоенную жизнь, перелетая с континента на континент, из страны в страну, оказываясь в разных точках земли, чтобы, наконец, найти!

Нора Швейцер сидела в самой глубине мира, сжимая в нерасторжимых объятиях второго, маленького гражданина этого мира.

* * *

Через много лет я вспомнила, что никогда не спросила Нору, как они покидали Шанхай, было ли ей страшно. Больше всего я наслаждалась её русским языком, заполненным почти незнакомыми мне оборотами речи.

И вот теперь, когда ей было бы более 100 лет, я смотрю американский фильм «Белая графиня» с Ральфом Файнзом, со сценами, где европейская колония покидает Шанхай: бежит к причалу героиня, русская графиня, беспомощно ищет путь слепой американец – в этом столпотворении, криках, погонях, всеобщем ужасе я невольно пытаюсь рассмотреть Нору Швецер.

Тогда я не задумывалась, что привлекло ко мне внимание Норы, которая хотела, чтобы я непременно вышла замуж за еврея и выехала из «Страны Советов» в Штаты. Она настаивала на этом всякий раз. Хотя я не помню, чтобы жаловалась ей на то, что хочу и стою большего, чем когда-либо получу на своей родине, в силу несоответствия моего внутреннего мира общепринятому внешнему.

Я была наполнена тем счастливым напитком жизни, от количества которого всегда зависит характер человека на долгие годы, одни становятся испитыми сразу же и, как наркоманы, требуют восполнения отовсюду, другие сохраняются дольше, но я знала людей, которые были наполнены живительной радостью жизни до своего конца.

Необъяснимое для Норы моё нежелание бросить здешний мир заставляло её упорствовать, и она, похоже, печалилась.

За моим смехом скрывалась простая житейская истина: зарубежье не должно было сиротить моего отца во второй раз после большого русского исхода в гражданскую, когда он был оставлен маленьким сиротой отцом, ушедшим с Белой Армией за кордон.

…У меня зависла компьютерная мышь, моя нежная серебристая мышка онемела, пока я думала о том, что пережила Нора Швейцер, бежавшая из Шанхая от наступавшей эпохи Мао Дзе-Дуна.

Теперь, когда она в небе, я вспоминаю, что и сама Нора ни на что не жаловалась, принимая самую главную идею жизни – её течение и себя как радостного пловца в том потоке.

2009 г.

Примечания

1

Нарты – герои древнейшего эпоса индоевропейского народа скифов-сарматов-алан-осетин. Далимоны – злые существа из Нартского эпоса.

2

Туман – денежная монета (перс.)

3

Ронг – древний хмельной солодовый напиток мифических Нартов и этнических алан-осетин.

4

Арес – скифский бог войны

5

Векия – крепкий напиток типа брэнди.

6

Все осетины-однофамильцы считаются родственниками, выходцами из одного рода. Фамилия может насчитывать несколько сотен родственников. Члены одной и той же фамилии живут и на севере, и на юге.

7

Первый президент Грузии после распада СССР

8

Кударцы – прозвище осетин из ущелья Кудар, к югу от Кавказского Хребта, распространившееся на всех южан

9

В Грузии приставка к любой фамилии «швили» означает «сын».

10

Арчита – тонкие, облегающие ногу сафьяновые или кожаные сапоги.

Content

Шпанка Уртати
Кавказские новеллы

Мне снилось, что я бабочка Из цикла «Рассказы для Валерии»

Волк, волк… Из цикла «Длинноволосая юность»

Дар царицы Из цикла «Из жизни одной Иконы»

Джоджр Повесть

Кавказец Из цикла «Время и Вечность»

Ковчег Наиры Из цикла «Граждане мира»

Ламинка Из цикла «Nostalgi»

Баллада о Лермонте-стихотворце Из цикла «Время и Вечность»

Нарты и Далимоны Из цикла «Сказки Большого Кавказа»

Глава 1 Караван большого ущелья

Глава 2 В стране поздних Нартов

Глава 3 Жизнь в горах

Глава 4 Всякий люд на дорогах жизни

Глава 5 Печаль по А-Лани

Прямой путь по кругу Из цикла «Кавказ, мой Кавказ!»

Пойдем в Цветлин!

Часть I Первопричина Цветлина

Часть II Приди в мой дом

Часть III Зимой в горах

Полеты над крышей мира Из цикла «Алания. Север и Юг»

Отдай свой праздник другу Из цикла «Кавказ, мой Кавказ!»

Птицы, летевшие за богоматерью Из цикла «В бездне»

Пушкин и древняя Алания Из цикла «Время и Вечность»

Праздник святого Георгия Из цикла “Кавказ, мой Кавказ!”

Из Стамбула в Константинополь Из цикла «Мои девяностые…»

Поездка на Кавказ Из цикла «Время и Вечность»

Художник Из цикла «Изящество советской эпохи»

Нора Швейцер Из цикла «Граждане мира»

Примечания