Хранители Мультиверсума-6

Небо над дорогой

Павел Иевлев

© Павел Иевлев, 2021

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Дети не то, чем они кажутся

УАЗик канул в ничто буднично и скучно. Мгновение казалось, что в воздухе ещё висит его контур, но это, наверное, просто память сетчатки. Всё, ветер с моря развеял выхлоп, и как не бывало. Только следы «Гудричей» на пыльной дорожке. Увижу ли я его снова? Артём не произвёл на меня впечатления человека, способного запросто доехать и вернуться.

— Дядя Зелёный…

— Дитя, ты можешь звать меня каким-нибудь менее нелепым образом? — сказал я светловолосой девочке, которая теперь стала моей проблемой.

Ещё одной моей проблемой.

— Не будь как твой квазипапашка. Будь умной.

— Он хороший! — запротестовала она.

— Вот именно.

Девочка укоризненно посмотрела на меня своими льдистыми, серо-зелёно-голубыми глазами. Красотка будет — отвал башки. Лет через несколько. Хорошо, что караулить её ухажёров с ружьём на балконе будет кто-нибудь другой.

— Он вернётся?

— Без понятия. Но в тотализаторе я бы на него не поставил.

Я стараюсь быть честным с детьми. Даже с чужими. Даже с приблудными подкидышами, странными и чертовски подозрительными.

— Сергей… можно называть тебя… вас так?

— Отчего нет? Это моё имя. Можно на ты или на вы. Мне всё равно. Выбери, как тебе комфортней.

— Я ещё не решила… Вы мне не доверяете, я чувствую. Почему?

— Потому что я не доверяю никому.

— Вас кто-то предал? — сказала она Трогательным Голосом Хорошей Девочки. — Расскажите мне. Мне можно!

Ну да, ну да. Вот так она это и делает.

— Милое дитя, — сказал я самым скучным тоном, — давай договоримся сразу. Я взял на себя определённые обязательства на твой счёт. Зря, конечно, но так вышло. В их рамках я честно сделаю, что могу. Сам сделаю, потому что так надо. Но манипулировать мной, как этим твоим «хорошим папой», даже не пробуй.

— Я вовсе не…

— Хватит, — покачал головой я, — ты уже назначила себе одного «папу», давай этим и ограничимся. Второй будет перебором.

— Вы всё поняли, да? Вы действительно очень умный!.. — хорошая попытка, но нет.

— Последнее предупреждение. Брошу в море и скажу, что так и было.

— Не бросите, — голос перестал быть берущим за сердце жалобно-убедительным, во взгляде что-то изменилось. Её уже не хотелось обнять, прижать к себе и, зарыдав от умиления, закрыть собственной задницей от этого жестокого мира. — Я знаю.

— Не брошу, — согласился я, — ветер восточный, вода холодная. Но впредь воздержись, пожалуйста.

— Хорошо. Я не специально!

— Врать тоже не надо. Вместе с опекунскими обязанностями переходят и некоторые родительские права. Например, драть ремнём за враньё.

— Я не!… — осеклась, задумалась. Вот такой она мне куда больше нравится. Нормальный ребенок, неглупый, себе на уме. Ну, почти нормальный.

— Хорошо. Не совсем специально. Я плохо это контролирую. Раньше со мной такого не было. Я слабенький эмпат, почти никакой. Меня даже в спецгруппу не отправили! А теперь что-то меняется…

— И зачем ты оседлала бедного Артёма? Он ведь думает, что втравил тебя в неприятности. Терзается, совестью едом. А на самом деле наоборот, да?

— Нет. Всё не так! — она затрясла белыми волосами. — Я честно не хотела ничего такого. То есть, наоборот, хотела, но… Не так!

— Запуталась? — спросил я сочувственно.

Я не испытывал к ней негатива. Люди постоянно друг другом манипулируют, дело обычное. Моя дочка Маша, когда закатывала глазки перед витриной с куклами, занималась ровно тем же самым. Просто эта девица умеет лучше.

— Вы сейчас подумали о чём-то грустном, да?

— Про дочь вспомнил, — не стал скрывать я, — но не надо тебе в это лезть. Вот реально не надо, поверь. Прикрути там краник своей эмпатии.

— Если бы я могла… Понимаете, он мне всегда нравился. Он лекции у нас читал, знаете?

— Ну, так. Не вникал.

— Я смотрела на него и думала, что хочу такого папу. Доброго, умного, с чувством юмора, чтобы много знал и интересно рассказывал. Мне рассказывал, понимаете, не всем? Чтобы сидеть у него на коленях, прижиматься крепко-крепко и слушать, слушать…

Глаза у неё заблестели слезами. Не поручусь, но, навскидку, сейчас она говорит искренне. Мне так кажется.

— Я ловила на себе его взгляд, и чувствовала, что я ему тоже нравлюсь. Он иногда думал, что хочет такую дочь. Я слабая эмпатка, но если на меня направлено, то чувствую.

Ну, для этого никакого колдунства не надо. Такое любая женщина чувствует.

— Я ни одной его лекции не пропустила. Задавала вопросы, чтобы он на меня смотрел, когда отвечает, чтобы чувствовать его одобрение. Воображала себе, как мы могли бы жить вместе, как я помогала бы ему готовиться к лекциям, как мы ходили бы гулять, и на озеро купаться, и везде. А вечером мы залезали бы вдвоём на одно кресло, и я бы обнимала его, а он бы рассказывал мне свои истории…

О, мать моя женщина! Вот её разобрало-то!

Настя смотрела мимо меня в море, по щекам текли слёзы, но она их не замечала и не вытирала. Да она реально по уши втрескалась! Наполовину — как ребёнок, наполовину — как женщина. И не скажу, какая половина больше. Попал Артём.

— А потом он исчез. Его лекции отменили. Ничего не сказали, нам никогда не говорят. Он же оператор, работа опасная, они часто пропадают без вести. Я уж думала, что всё. Жить не хотелось. Я сказала себе, что это глупо, что я слишком много фантазировала, что это недостойно коммунара, что надо учиться и работать… А потом он… пришёл. Попросил о помощи. И я вдруг так поверила, что всё возможно! Как в моих мечтах. Понимаете? И что-то изменилось. Я не сдержалась, я попросилась с ним, и я… Немного нечестно, да?

— Изрядно нечестно, — не стал щадить её я, — ты его конкретно подставила.

— Я, правда, не сразу поняла, что могу вот так. Чтобы по-моему. Никогда раньше… Мне казалось, что оно как-то само вот так… А потом всё так закрутилось! Да я убить за него была готова!

Девочку уже конкретно трясло и колотило. Вот истерики мне только тут не хватало.

— Всё, всё, заканчивай. Я понял. Ты не такая, ты ждёшь трамвая. Успокойся уже. Пойдём, покормлю тебя чем-нибудь сладким.

Немножко быстрых углеводов для плачущих девочек. Капельку инсулиновой эйфории. Это помогает, на своей проверял. Эх…

Взял её за руку и слегка испугался — рука была вялая, влажная и холодная.

— Эй, ты нормально себя чувствуешь?

— Голова кружится, — слабым голосом сказала Настя, — и живот болит…

— Пошли, приляжешь.

Надеюсь, это стресс, а не… не что-нибудь. Я не доктор. Жену бы мою сюда, но… Эх.

Отвёл в башню, на второй этаж, в спальню почти донёс — ноги у неё подкашивались. Уложил на Машкину кровать. Прибежала Эли, уселась рядом, погладила по белым волосам. Вот тоже кусок проблемы. Если девочку я как-то смогу пристроить — не без труда, но есть пара идей, — то что делать с этим существом? Крошечная, ниже Насти, но вполне сформировавшаяся женщина. Сиськи и вот это всё. Не говорит, но что-то себе понимает. Красивая, даже немного чересчур — как куколка, но выглядит слишком экзотично, чтобы появиться с ней на Родине, чёрт бы её драл. Не Эли драл, Родину.

Сейчас я почти в бегах, потому что оная Родина повернулась ко мне внезапно не самыми приятными своими органами. Нет, органы были, можно сказать, даже вежливы. Пригласили для беседы в кабинет. Там был благообразный пожилой сотрудник в штатском, который представился по имени-отчеству и без звания. Хотя звание у него наверняка было. Вёл себя подчёркнуто уважительно, не давил, не пугал, играл в понимание.

Но, когда я вышел на улицу, то прислонился к стеночке и пожалел, что давно не курю. Было неприятное ощущение захлопнувшейся мышеловки. На стеночке этой, возле входа, висела вделанная в камень старинная бронзовая табличка с надписью «Контора». Здание старое, так что, наверное, до эпохи исторического материализма какое-нибудь заводоуправление тут было, мануфактура какая-нибудь. Но я сразу понял — «Контора» и есть.

Конторский дал понять, что мои попытки скрыть дверку к морю — детский сад, штаны на лямках. Похвалил за находчивость, оценил понимание работы мониторинговых систем, поаплодировал техническим хитростям — но это было такое снисходительное одобрение. Как взрослый восхищается рисунком малыша: «Какая красивая собачка! Ах, не собачка, ослик? Да-да, я так и подумал. Отличный ослик!». Я был полный ослик, когда думал, что Родина не обратит внимания на мои мелкие шалости с Мультиверсумом. Родина слышит. Родина знает. Родина на каждого имеет свои планы. На меня, как выяснилось, тоже.

Ничего особенного от меня не требовалось. Никто не собирался отнимать мою дачу у моря, не претендовал на мой пустой мир, не собирался строить там военные базы или лагеря строгого режима. Как я понял, проводники у Конторы на учёте, и в этом смысле я всего лишь один из многих. Волновала их не множественность миров, а вполне конкретные срезы, люди и сообщества. А именно — Коммуна, Альтерион и лично Ольга. Контора оказалась настолько глубоко в курсе моих обстоятельств, что мне стало реально не по себе. Они знали про жену и детей, про мои семейные проблемы и напряги с альтери, про то, что я знаком с Ольгой лично и даже что я был в Коммуне. Последний факт их особенно интересовал. Мне пришлось изложить все обстоятельства того визита, благо он был хотя и драматичным, но кратким. Вежливо, но очень твёрдо и настойчиво мне было рекомендовано немедля ставить их в известность о любых контактах с представителями Коммуны. Особенно если это будет Ольга. О её появлении следовало докладывать немедля и тайно, отправив сообщение на некий номер телефона — мой колхозно-самодельный комплект межсрезовой связи всё ещё работал. Дальнейшие действия не обсуждались, из чего я сделал вывод, что у них есть свои способы ко мне добраться. Сказать, что мне это не понравилось — вообще ничего не сказать. Я даже стал запираться в башне на ночь, хотя понимал, что это глупо и ни от чего не спасёт.

Кроме этого, Контора интересовалась социально-политическими аспектами жизни Альтериона, но тут от меня требовалось немного — всего лишь делать регулярные «аналитические срезы». То есть, примерно то, чем я и на основной работе занимался. Как я понимаю, проводники в Альтерион и без меня таскаются, но я, во-первых, знаю язык, во-вторых, умею работать с информацией, в-третьих, имею социальный статус «мехути мзее». Перевести это буквально нельзя. Нечто вроде «четверть гражданства для подозрительных старикашек из другого среза, на чьих детей наложил лапу Альтерион». По престижности и элитарности — уровень таджикского дворника в Москве, но даёт доступ к открытой общественной информации, а больше мне для работы ничего и не надо.

За это обещали довольно прилично доплачивать и велели «не стесняться, обращаться с любыми проблемами, мы можем помочь в самых неожиданных областях». Например, если Артём не вернётся, то у меня будет повод обратиться. Наверняка найдётся способ легализовать ничейную девочку, сделать ей документы, пристроить куда-нибудь. Но лучше бы он вернулся. Не хочу быть в должниках у Конторы. Да и девочку жалко.

— Что с ней, Эли?

Нашёл у кого спросить. Это как с котом разговаривать. Они для меня в одной категории — приятно посмотреть, приятно погладить, можно поговорить, если устраивает ответ «мряу». Зато едят немного. От Эли шерсти на брюках нет, но её длинный волос в кровати сложнее было бы объяснить жене. Впрочем, пусть это будет моей самой большой проблемой с женой. Я не против.

Эли заметно беспокоилась, переживала. Эмпатка, как сказал Артём. Я пока ничего такого не заметил, но мы и знакомы недавно. Подёргала меня за рукав, заглянула в глаза — я почувствовал её тревогу. И правда, эмпатка. Ещё одна на мою голову. Странно — мне показалась, что она скорее испугана, чем сочувствует.

— Как ты? Что болит? — спросил у Насти.

— Живот. Внизу. Сильно.

— Дай пощупать.

Задрал платье, помял живот.

— Здесь?

— Ниже.

Живот не напряжен, боль внизу. По крайней мере, это не аппендицит. Больше ничего определённого сказать не могу. Вспотела, температура, кажется, повышена…

— Подожди, схожу за термометром. Чаю тебе сделать?

— Не знаю… Да, наверное… Мне как-то очень странно в голове. Страшно. Хочется куда-то убежать.

— Лучше полежи. Потом побегаешь.

Чёрт, а если это что-то серьёзное? Куда я с ней? Если я её привезу в город в БСМП — примут или нет? Без документов, без полиса ОМС? Наверное, всё-таки примут, скорая же. Но потом будут вопросы. И как оно обернётся — не угадаешь. За дочку её не выдать, Машка сильно младше. В крайнем случае, придётся рискнуть, конечно. Если она тут загнётся, что я Артёму скажу?

Дать ей обезболивающее или нет? У меня есть альтерионская полевая аптечка, анальгетики там убойные, но они боль снимут, а причины её не уберут. Если везти в больницу — это только врачей с толку собьёт.

Лучшая в Мультиверсуме медицина у альтери. Там её точно вылечат и документов не спросят. Но с Альтерионом у меня теперь всё сложно. Точнее — полная жопа у меня с Альтерионом.

Начиналось всё довольное неплохо. Жена выносила и родила сына, от чего я сразу стал невозможно счастливый. Альтери обеспечили всё на высшем уровне: беременность, роды, уход и так далее. Бесплатно, моментально по первому требованию, никакой бюрократии. Нам бы так. Мы как родители Машки уже имели статус «мехути мзее» и даже получали на этом основании небольшое пособие. А за рождение второго жене выдали очень солидную премию в местной валюте. Эквивалент курсов с рублём я бы построить не взялся (в Альтерионе экономика абсолютно другая), но жить на эти деньги при наших небольших расходах можно было бы лет пять, как минимум. С учётом того, что за жильё мы не платим, медицина для нас бесплатная, информационное обслуживание в пределах соцминимума тоже дармовое, в дорогостоящей развлекательной движухе мы не участвуем, ездить нам тоже особо некуда. Жратва тут дешёвая и недурная, хотя на вкус многое непривычно. А вот энергия дорогая, но терпимо.

С тех пор, как Контора меня спалила, я уже не шифровался. Жил с женой в нашем альтерионском домике, на Родину катался как на работу, благо портал в башню альтери так и держали, уж не знаю почему. И денег не брали. Домашний расход энергии мы честно оплачивали со своих эмигрантских пособий, а портал-то, поди, побольше кофеварки жрёт.

Машка бодро лопотала на альтери, жена не отставала. Я решился — и тоже засунул башку в их дурмашину. Вылез — сначала ничего не почувствовал. Потом — раз, и понимаю, что по ихнему телеку бормочут. И читаю, что в их интернете написано. Но всё равно жили мы в относительной изоляции, не пытаясь как-то вписаться в здешнее общество. Уж очень оно причудливо и непривычно устроено с их возрастной стратификацией и загонами по «Делу Молодых». Общались поначалу только с Йози и его семейством. Он, кстати, неплохо устроился — открыл автосервис для обслуживания раритетных машин. Ингвар по своим каналам подгонял ему запчасти и целые автомобили — нормальный такой бизнес, вполне даже прибыльный. Не то, что я, бездельник на пособии. Йози звал меня к себе, но я отказался. Не хотелось врастать в местную жизнь окончательно.

Работал по-прежнему аналитиком, причём теперь ещё и на Контору. На основной работе со мной разговаривали странно, так что, скорее всего, по внутренним каналам что-то такое узнали. Гнать не гнали, но по задачам подрезали. Я делал вид, что не замечаю, снижение рабочей загрузки мне было на руку, а потери по деньгам компенсировала Контора. Да и не особо мне нужны теперь были те деньги — зарплату почти не тратил, не на что. Впервые в жизни образовались какие-то накопления.

Иногда в гости забегала Криспи. Машка ей очень радовалась, ну и мы с женой тоже. Крис рассказывала сплетни из Совета Молодых, я их бессовестно использовал в отчётах. Она занимала там какую-то достаточно высокую позицию, хотя их табель о рангах для меня тёмный лес. Мы с ней много болтали о социальном устройстве общества — в том числе у нас, на Родине. Думаю, она это тоже использовала в каких-нибудь своих отчётах, так что всё честно. Кажется, я ей по-прежнему был симпатичен. Однажды осторожно поинтересовалась, не расположены ли мы к полигамии. Она, мол, так хорошо относится к нам обоим, что не прочь лечь между нами в койку, и ей всё равно, к кому задом, к кому передом. Ну да, в Альтерионе это вполне рядовое явление. Тут куда больше бы удивились тому, что Молодая сошлась с мзее, чем к браку на троих. В общем, хорошо, что она это у меня спросила, а не у жены. Боюсь, та бы ей навсегда от дома отказала, безмерно огорчив Машку. Вот кто, кстати, был бы за. Она даже меня спрашивала, почему я не могу ещё и на тёте Криспи жениться, она же такая хорошая? Небось, сама Крис её и подбила. В общем, отказал максимально деликатно. Жену я о таком даже спрашивать не буду — ведь куда она дела пистолет-пулемёт, я так и не выяснил.

В общем, где-то с год мне казалось, что жизнь устаканилась. Но, разумеется, хрен там.

Однажды, вернувшись домой, застал неожиданных гостей. В гостиной у камина жена пила чай с роскошной знойной мулаткой, статной и кучерявой. Я её сразу узнал, а вот она меня — нет. Ну, или вида не подала. Но, похоже, не узнала — она меня тогда и не видела почти, я в УАЗе сидел, когда мы её у рейдеров забирали.

— Дорогой, это Эвелина.

— Очень приятно, Сергей.

— Здравствуйте, Сергей, — стрельнула в меня тёмными глазами гостья, — мы тут неподалёку от вас живём. Вот, решила познакомиться.

— У неё сын Машкиного возраста, они там за домом играют.

Ну, как играют… Сын Эвелины больше похож на отца, чем на неё. Во всяком случае, как только я увидел этого худого нескладного белобрысого мальчугана, я сразу понял, кто отец. Вылитый Андрей, который Андираос. Но играть с ним не очень получалось даже у гиперконтактной Машки. Странненький такой пацан. Сначала мне показалось, что он аутист. Дочка вокруг него скачет, щебечет, игры ему предлагает — реакции ноль. Сидит, глазами лупает. Потом, когда он куда-то пошёл, мне показалось, что у него лёгкая форма ДЦП — какая-то раскоординированность в движениях, неловкая походка, неточные движения рук. А когда он стал обходить что-то невидимое, тыкать в пространство пальцем и негромко испуганно кричать тонким ломающимся голосом, я добавил к мысленному букету диагнозов шизофрению. Но ничего, разумеется, не сказал. Не кусается, и ладно.

Когда Эвелина откланялась и уехала на беспилотном такси домой, жена рассказала мне её историю. Кучерявая прибыла в Альтерион беременной — откуда именно, жена не уточняла, а я не стал сообщать, что уже видел мулатку раньше. Ленка ей ляпнет в разговоре случайно, может выйти неловко. В общем, альтери встретили её хорошо, она родила и села на пособие. Потом нашла какую-то полуработу вроде декоратора, я не очень понял, чего именно. На жизнь хватало — ведь ребёнок у неё сразу получил статус полного гражданина, как урождённый альтери, а это означает, в том числе, и полное содержание его матери, работает она или нет. Любят тут детишек.

Как полный гражданин, её Артур подлежал обязательной процедуре ментальной мотивации. Её проходят в семь лет все будущие Юные. Официально — получают базовый пакет знаний, как бы дошкольную подготовку, ну и как тут изящно формулируют, «прививается основной этически-мотивационный комплекс». Делается это той же дурмашиной, в которой я язык учил. Но на взрослых она слабо действует, нейронные связи устоялись, а вот детишкам как-то мощно мозги промывает. Что именно в этот комплекс входит — секрет, но, разумеется, только «самые благие и тщательно выверенные установки», ага. В Коммуне такую мозголомку тоже вовсю юзают, кстати, у альтери и взяли. В Альтерионе эта процедура вроде инициации — после неё будущий Юный перестаёт быть ребёнком, и его воспитание от родителей постепенно переходит к наставнику — Юному, который курирует его в школе и вообще учит жизни правильно, не как мзее. Потом ребёнок подрастает, сам становится полноправным Юным — ну и так далее. Там сложная система, это я схематически.

Так вот, иногда, очень редко, дурмашина дает сбой, и мотивационный комплекс слетает. А вместе с ним слетает и крышечка с чайничка. Вот Артур и стал таким, какой он сейчас. Совсем недавно это случилось, а до того был нормальный пацан. Не представляю, каково Эвелине. Альтерионские врачи, при всём их кудесничестве, это не лечат. И самое главное — если у ребёнка есть талант проводника, вероятность такого сбоя сильно вырастает. А выявлять проводников заранее альтери, в отличие от Коммуны, не умеют, поскольку среди альтери их почти не случается. В общем, вероятность сбоя считается пренебрежимо малой: «ну, не повезло, бывает». Ребёнка у Эвелины мягко предлагают забрать, но она, разумеется, не отдаёт.

Эта история подняла со дна наших семейных отношений спор, который мы ведём уже второй год. Принимать или не принимать нашим детям гражданство альтери? По Машке решать надо вот-вот, ей уже семь. Или она получает свой статус, или мы теряем наш. Надо понимать, что альтерионцы, при всей их обходительности, не такие бескорыстные, как кажутся. Тут серьёзнейшие демографические проблемы, и местные рады любым детям. Но при одном условии — это будут дети Альтериона. Аборигены готовы содержать нас, никчёмных мигрантов-мзее, но только если наш ребёнок будет альтери. Это не благотворительность, а инвестиция. Не знаю, в чём конкретно выразится их неудовольствие, если их инвестпроект лопнет, и проверять не хочу. Может быть, нас лишат пособия и выкинут пинком под зад. Может, потребуют вернуть потраченные на нас средства, включая плату за постоянный портал. А, поскольку расплатиться нам нечем, то последствия могут быть самые печальные. Я ещё помню, как они с Андреем хотели обойтись, у меня иллюзий на счёт их гуманности с тех пор нет.

Моя позиция — не надо нам такого счастья. Не хочу, чтобы моей дочери мозговую клизму ставили. Не верю в благие намерения отдельных людей, организаций и государственных служб. Ну, то есть, они, конечно, благие, но большой вопрос — для кого именно. Давай, говорю, драгоценная супруга, собирать манатки и валить домой. Погостили в чужих людях — и будет. Родила второго во благости местной медицины, подрастила в ней же — и хватит. Ребёночек, хвала Мирозданию, здоровенький, дальше сами. Простуду и у нас нормально лечат.

Но это моя позиция.

У жены всё сложно. Она как бы и согласна со мной, но обычно говорит так:

— Послушай, дорогой. Во-первых, вон у Йози старший уже процедуру прошёл, и ничего — рога и копыта не выросли. Пацан как пацан. Ну, наставник теперь у него из Юных, и что? Это как со старшим братом гулять. Тому Юному самому лет шестнадцать, детство в жопе играет, они вместе гонзают — волосы назад. Не вижу ничего страшного.

Во-вторых, здесь тихо, стабильно, сытно и безопасно. А у нас на Родине, вон, совсем недавно чуть пиздец всему не приснился. Так-то вроде пронесло, но кто поручится, что снова не начнётся? Ну да, скучновато тут, но тебе-то никто не запрещает твою работу дурацкую?

В-третьих, ну будут наши дети альтери, ну и что? Можно подумать, когда-то дети были такими же, как родители. Не факт, что на Родине мы не потеряем их быстрее.

В-четвёртых, — и это важно! — я записалась на поддерживающий курс косметического омоложения. У нас такого ещё лет сто не будет! Это просто чудо какое-то! Вот, посмотри, у меня такой груди даже до первых родов не было! Нет, ты потрогай…

Разумеется, по предъявлении последней пары аргументов, действительно восстановивших свою прекрасную форму, всякая дальнейшая дискуссия становилась невозможна.

Но на этот раз и я был настроен всерьёз, и ребенок Эвелины всё-таки произвёл впечатление. Я не знаю точно, наследуется ли талант проводника — мой талант — но Андрей проводник и его сын проводник. Был бы, если б ему не выжгли в мозгу автограф «тут были альтери». Ну и что, что Машка никак этого не проявляет — а как она, по-твоему, должна это проявлять? Я тоже не проявлял, а теперь поди ж ты. А сын? Он у нас ребёнок необычный — тихий, задумчивый, очень сообразительный и для своего года развитый. А ну как это в нём будущий талант говорит? А мы его башкой в мозгоёбку? Ну да, ещё шесть лет, но ты же понимаешь — если Машку сдадим, то уже не спрыгнешь с этого паровоза. Будет заложницей. Давил, в общем, на материнские страхи.

Полночи просидели в гостиной, спорили. Два раза поругались в сопли и слюни, один раз уходили в спальню по-быстрому мириться, возвращались, пили кофе, спорили дальше. Уговорил. Потребовала пообещать, что, если у неё сиськи обвиснут, я её не брошу. И мне уже даже смешно не было. Пообещал, крест на пузе.

Решили потихоньку собираться и, не откладывая, рвать когти. Я сказал, что подгоню через портал микроавтобус, покидаем туда шмотьё и уедем. Сегодня же подгоню, потому что знаю я тебя, дорогая, — так и замотаешь неприятное решение, откладывая день за днём. Что соберёшь — то и увезу, ждать не буду. Нервно мне что-то. Плохое предчувствие.

Договорились.

Утром я ушёл через портал к башне — и за моей спиной он погас. А ведь мелькала же мысль, что нас могут слушать! Расслабился я в этом чёртовом Альтерионе, дома бы так не лопухнулся. Как я разозлился — слов не хватит. А когда я злюсь, голова у меня работает быстро.

Проехал домой в гаражи, метнулся в банк, снял наличку. Доехал до знакомых трофистов, купил у них подержанную «Ниву» — ржавую, мятую и страшную, как жизнь моя, но лифтованную, на приличной резине и по агрегатам более-менее живую. По документам она из-за замены агрегатов проблемная, так что без оформления — зато и недорого. Обещал, что штрафы за неё приходить не будут. Эх, как я тогда жалел, что отдал УАЗик! Микрик у меня городской, его проходимость имеет величину скорее отрицательную. Ребята помогли перегнать «Ниву» в Гаражище. Там я с ними распрощался, и обе машины выкатил на ту сторону. А затем, взяв на борт побольше топлива, запас жратвы и пистолет, поехал. Через срез Йири, памятный овраг и сарай — там, где давно и началась вся эта история. Когда-то я там шёл вторым номером за Андреевым «Патриотом», но теперь распрекрасно проехал сам. Очень надо было.

Выехал в гламурный альтерионский гараж, где мне когда-то номера меняли и маячок вешали. Механики там были другие, и, кажется, хотели что-то возразить — но, увидев пистолет, передумали. Открыли ворота и выпустили. Но уехал я, увы, недалеко.

Я был в такой ярости, что был готов прорываться к семье силой, отстреливаясь до последнего патрона, брать заложников и вообще вести себя непринужденно, но… Меня догнала какая-то летающая штука и так хлопнула по машине ЭМИ, что аж магнитола задымилась. Уазику было бы насрать, но тут коммутатор электронный. Он сдох, и меня приняли, срубив чем-то нелетальным. Они по этим делам большие затейники, альтери-то.

Думаю, если бы не Криспи, познакомился бы я с их пенитенциарной системой. А то и вовсе постигла бы меня судьба, от которой я некогда избавил Андрея. Но хорошая девочка таки отмазала меня властью Совета. Семью мне даже издали не показали, но приняли во внимание моё искреннее (Да хуй там!) раскаяние и обещание так больше не делать (Ага, щаззз!). Ну и то, что формально мне никто возвращаться не запрещал, тоже учли. Ниву не вернули, пистолет тоже, закинули порталом к башне и пальчиком погрозили. Ладно, чёрт с ней, с «Нивой», недорого взял. Да и пистолет у меня ещё один есть — «Глок», с Даггера снятый. А вот то, что я в Альтерионе официально стал «нон грата» и никак не могу помешать дожимать там жену до нужного решения — это куда хуже. Криспи прошла со мной, попросила не делать больше глупостей, обещала вскоре объявиться и обсудить варианты. Чмокнула в щеку, велела ждать, ушла. Портал погас.

Жду вот теперь.

Температура у девочки оказалась небольшая, тридцать семь и две. Чай она выпила, сразу покрывшись от него обильным потом. Эли сложила свои лапки на Настин живот, и её немного отпустило. Правда, живот тут же заболел у меня. Кто из них это транслировал — понятия не имею, но, если ребенку от этого легче — потерплю. Это же просто боль, ничего со мной от неё не случится. Хуже было то, что от Насти волнами шла какая-то нервозность и панические порывы. Это мешало. Жить с эмпатами — то ещё наказание, оказывается. Не завидую Артёму. Интересно, какая у неё дальнобойность? Внизу в башне меня доставало, и на берегу было ничуть не легче. Ловлю себя на том, что мне срочно надо ехать куда-то. Куда? Зачем? Чёрт его знает. Крайне неприятное состояние. А ведь самой девочке, поди, куда хуже. Бедный ребёнок. Что же мне с ней делать? В таком состоянии даже больница не вариант — разбегутся врачи, не понимая куда. Я сам чуть не разбежался.

Сел за ноутбук, поковыряться в собранных у Артёма сведениях. Я ему, разумеется, далеко не все выводы сообщил. Он мне не заказчик, я ему ничего не должен. Но белых пятен в этой истории хватает. А вот данных, наоборот, не хватает. Артём удивительно ненаблюдательный тип: ходил посреди всего, глазами хлопал, всё проморгал. Надо будет Настю аккуратно порасспрашивать, она, мне кажется, девочка умненькая. Как бы даже ни слишком. Но это потом, когда ей легче станет… И тут меня накрыло таким приступом чужого ужаса, что я взлетел на второй этаж аки птица, столкнувшись наверху лестницы с Эли. Глазёнки выпучила, в меня вцепилась, саму трясёт.

Настя поднялась на кровати, бледная как смерть, смотрит вниз на живот, по простыне расплывается кровавое пятно… Мощность трансляции паники такая, что у меня сейчас из ушей дым пойдёт. Хорошо, что я кабан здоровый и к сердечным болезням не склонный, а то мог бы и кони двинуть. Тьфу на вас, девочки.

— У тебя что, никогда раньше месячных не было?

— Нет… Нам рассказывали, но я не знала, что это так больно!

— Слыхал, что бывает, особенно поначалу. Потом цикл установится, будет легче. Но некоторые всю жизнь мучаются, увы. Тебе сколько лет-то?

— Точно неизвестно, я же из «контингента». Считается, что тринадцать. Но может быть и четырнадцать.

— Ну, самое время, значит. Не переживай. Пойдём, помогу тебе в душ спуститься. У тебя бельё запасное есть?

— Есть, в рюкзачке моём…

«Контингент», ишь ты. Отлично в Коммуне приёмных детишек называют. Душевно так.

Поискал в вещах жены и нашёл гигиенические средства. Закинул испачканные простыни в стиральную машину, бельё и платье туда же. Перетряхнул маленький Настин рюкзачок. Обнаружил несколько книжек — два учебника, по алгебре и по химии, незнакомого издания, наверное, коммунарские, и что-то художественное, для девочек, про любовь — если судить по обложке. Автор незнаком.

Вытряхнул на кровать забавную мягкую игрушку, вроде пушистого хомячка, пухлощёкую куклу трогательно-советского вида, тонкий свитер с вывязанным на нём зайцем, носочки-трусики в отдельном тканевом мешочке. Выдал девочке бельё и прокладки. Надеюсь, учить пользоваться не надо. Я, по понятным причинам, не специалист. Платья запасного у неё нет — нарядил в Ленкину пижаму-кугуруми в виде енота. С ушками на капюшоне. Она Насте велика, но так даже трогательнее. Очень ми-ми-ми.

— Ну как, легче тебе?

— Да, спасибо, — ответила Настя, вытирая свои белые, как снег, волосы полотенцем. — Болит ещё, но уже не так сильно. И трясёт почему-то. То жарко, то холодно…

— Гормоны. Знаешь, что это такое?

— Да, нам рассказывали. Спасибо вам, я запаниковала.

— Не за что, дело житейское. Всё нормально теперь?

— Не знаю…. наверное, но…

— Что такое?

Девочка явно колебалась, стоит ли рассказывать. Мне, в общем, до чужих секретов дела нет, но, пока она на моем попечении, лучше бы знать, какие ещё неприятности из этого последуют. Что последуют — я почему-то ничуть не сомневаюсь.

— Со мной… что-то не так. Мне хочется… всякого. Странного.

— Огурцов с вареньем?

— Нет, — фыркнула она, — не огурцов. Мне хочется куда-то идти и что-то сделать. Но я не знаю, что именно и зачем. Хотя это кажется очень важным, и одновременно — я понятия не имею почему. Как будто я с ума сошла, понимаете?

— Скорее чувствую.

— Простите, это, наверное, из-за меня. И Эли теперь меня боится. Я не могу это контролировать, со мной что-то не так!

Её опять затрясло.

— Мне страшно!

Мне тоже стало не по себе. Очень некомфортно быть рядом с истерящим эмпатом.

— Давай будем считать, что это гормоны и это пройдёт, ладно? Я не знаю, как действует половое созревание на юных эмпаток, может, именно так. Надеюсь, скоро вернётся твой папахен и дальше это будет его проблемой.

— Вы ему не скажете? Ну, что я его… немного…

— Использовала? Заставила? Шантажировала ложным чувством вины? Манипулировала отцовскими чувствами? Проехалась на нём…

— Не надо! Я не… Простите, простите меня! — вот, опять слезы.

— А я-то чего? Мне тебя прощать не за что.

— Я больше так не буду! Я всё поняла!

Ну да, ну да. Так я и поверил. Вот прямо вижу перед собой женщину (ладно, будущую женщину), которая добровольно откажется манипулировать окружающими. Это из разряда розовых фей и какающих радугами единорогов. Но это, опять же, не моя проблема.

— Я не скажу. Он, вроде, с виду совершеннолетний, сам должен голову на плечах иметь. Но на твоём месте я бы хорошо подумал. Нечестность в отношениях не работает в долгую. Когда-нибудь аукнется.

— Я расскажу ему… потом.

Не верю ни единому слову. Но мне плевать. У меня своих заморочек хватает.

Отвёл наверх, уложил спать. И сам пошёл, дело к ночи.

Хотя умотался за день прилично, спал отвратительно — снилась какая-то тревожная муть, просыпался в поту с порывом куда-то бежать и ощущением, что забыл что-то важное и мне теперь за это что-то будет. Как будто дедлайн по работе провтыкал. Мерзкое ощущение. Но потом ко мне пришла сонная Эли, заползла подмышку, свернулась калачиком, устроилась головой на плече, и такая она оказалась уютная и приятная, что меня отпустило. Обнял её как котика и уснул. Эмпаты, оказывается, не только вредны, но и полезны.

А утром, аккурат после завтрака, когда я покормил свой контактный зоопарк молочной кашей и напоил чаем, заявилась та, кого я давно ждал — Ольга. Я сразу, как Артёма на УАЗике увидел, понял — этот визит неизбежен. Не знаю, что он там себе про неё думает, но я ещё тогда, когда мы на троллейбусе гоняли, подумал: не отпустит она его так просто. Не та порода. Он ей, может, и не нужен уже — но, что было её, то другим не отдаст. Первостатейная сука.

Настя с утра выглядела лучше, но только в физическом плане. Температуры нет, живот болит, но не сильно, аппетит хороший. А вот ментально от неё так и шибало. Всё утро ходил нервный и дёргался, самое то гостей встречать.

Гости дорогие припёрлись пешедралом, то есть, надо полагать, от Чёрной Цитадели шли. От тамошнего репера. Ольга, Андрей, и этот, забыл, как его. Еврей с пулемётом.

— Здрасьте, давно не виделись, — сказал я неласково, — чего надо?

— Где он, — с места полезла в залупу рыжая, — где этот козёл?

— Это вы, — говорю, — барышня, репером промахнулись. У меня тут не скотобаза и не выпас. Выход, если что, там.

И рукой махнул в сторону Цитадели. Типа она не в курсе.

— Так, — отчеканила Ольга, — шутки кончились. Мне нужна моя винтовка. Мне нужна машина с резонаторами. Мне нужны пропавшие дети. Мне нужен беглый дезертир, который всё это приволок сюда. И мне это нужно СЕЙЧАС!

Под конец сорвалась на крик. Глаза лютые. Всерьёз её разобрало.

— Иди в жопу, дура старая.

Развернулся и в башню ушёл. Спокойным таким шагом, как так и надо. Ворота закрыл за собой, а в них без штурмового тарана стучать без толку.

— Что там? — спросила Настя.

— Да так, явление рыжей бестии.

— Ольга! Я её боюсь, она…

— Наверх иди, сиди там тихо. И Эли прихвати.

Я же взял коммунарскую электроружбайку, залез изнутри на окно правого крыла и присел там так, чтобы меня снизу не видно было. Винтовку включил на всякий случай, хотя воевать не собираюсь. Хрен я её отдам. Ольга в прошлый раз мою заиграла, так что это компенсация.

— Ну и что теперь? — спросил недовольно еврей-с-пулемётом. — В осаду садиться? Так он там может год просидеть, если еды хватает.

— Зря ты буром попёрла, — добавил Андрей.

— А ты вообще заткнись, тебя не спросила!

Вот о чём я. Это не многомудрая глава внешней разведки сейчас внизу командует, а оскорблённая баба на говно исходит. И я это понимаю, и подчинённые это понимают, и даже она это каким-то краем понимает, но её несёт. Потому что пока отвергнувший её Артём уныло сидел в Коммуне и был в шаговой доступности, ей было на него как бы плевать. Всё равно в её власти, что хотела с ним, то и делала. А когда он взбрыкнул, повёл свою линию, да ещё и обрёл трёх юных красавиц в жёны — вот тут она клина и словила.

Впрочем, я её недооценил. Шипела, ругалась и ножкой топала она всего-то минут десять. Потом взяла себя в руки. Двери пару раз пнула, ногу отбила и успокоилась. Ох, не любит она меня сейчас! Но мне как бы и похуй. Я тоже к ней без восторга. У меня вообще телефон лежит в готовности. Смс-ка условная набрана, один тап — и уйдёт куда надо, сеть через гараж подключена. Отослать? Или не надо?

— Эй, как там, тебя, Зелёный! Я знаю, ты меня слышишь!

— Тебя глухой услышит, так орать-то.

Покрутила головой на звук. Я показался в проёме окна, винтовку не прячу. Они у меня тут как на ладони, а из этой штуки слепой ребёнок не промахнётся.

— Мне нужны…

— Моя одежда и мотоцикл, я уже понял. Пойди ещё дверь попинай и подумай.

— Причём тут мотоцикл? — спросила она у Андрея.

Тот только плечами пожал.

— Кино такое. Цитата, — коротко пояснил пулемётчик.

— Ладно, поняла. Извиняюсь, была неправа, больше не повторится. Нервы, погода, обстановка…

— Климакс… — добавил я тихо.

— Не нарывайся!

— А то что?

Ольга подошла и ещё пару раз пнула дверь. Помогло.

— Давай начнём сначала. Здравствуй, Зелёный. Если тебя не затруднит, не мог бы ты уделить нам немного своего времени?

— Весь внимание, барышня.

— Внутрь не пригласишь?

— Мне и отсюда прекрасно слышно.

— Боишься?

— Боюсь, — честно признался я. — Меня вообще легко напугать, я по жизни ссыкло. Вот, на холмике кресты в линеечку, видишь? В основном это люди, которых я испугался. Нам, трусам, надо как-то выживать, это вам, героям, всё легко даётся.

— Всё-всё, хватит, — примирительно сказала Ольга, — я, правда, осознала и успокоилась. Я не права, ты нам ничего не должен. Давай договариваться.

— Озвучивай предложение.

— Что мне надо — ты уже слышал. Что ты хочешь взамен?

— Давай по пунктам. Номер раз — винтовка. Не отдам. Или мою верни. В твои руки что попало — то пропало, мне через вас сплошной убыток.

— Чёрт с ней. Дальше.

— УАЗик. Он вообще мой. Могу ПТС показать, там моё фамилие вписано и штамп ГИБДД стоит. Что вы там на него навешали — ваши проблемы. Кому хочу, тому и даю кататься. И, кстати, он всё равно уехал.

— Дальше.

— Артём. Он, конечно, дурак дураком, но так-то уже большой мальчик. Я ему не сторож.

— Просто скажи, куда он поехал. Я почему-то не вижу его больше с Дороги. Видела, видела — и нету.

— Печально слышать. Он так ничего был парнишка, хотя и клинически наивный. Эх, пропал УАЗик…

— Он жив, я бы почувствовала.

— Ну, если объявится, передам ему привет.

— Куда. Он. Поехал!

— Упорхнул на крыльях любви. У него там — слыхала? — три жены, одна другой краше. Предаётся, небось, нехитрым радостям полигамии, султан хулев. Я так понял, что одна из них тоже рыжая. Только помоложе.

— Куда именно?

Надо же, не отреагировала на толстый троллинг. Видать, и правда, взяла себя в руки.

— Вот тут я без понятия, честно. У него какой-то маячок был, но я в ваших стрёмных путях не разбираюсь. Что-то ещё? А то мне обед пора готовить, да и вам путь неблизкий.

— Дети.

— Какие ещё дети?

— Настя Миленская, воспитанница Коммуны.

— Воспитанница, значит, не «контингент»?

— Я не люблю это слово, — поморщилась Ольга, — зря его используют. Но тем не менее. Настя и… Как там её. Впрочем, постельную грелку эту можешь себе оставить. Продезинфицировать перед употреблением не забудь.

Эка её цепляет, поди ж ты. Ох, женщины-женщины…

— А чего она Миленская?

— По фамилии курирующей воспитательницы. Это важно?

— Нет. Просто спросил.

— Она здесь? Или этот лишенец-педофил её в гарем уволок? Четвёртой?

Злится, злится рыжая. Ух, как злится!

— Здесь, — не стал врать я, — но назад в ряды «контингента» не рвётся. И я её, в целом, понимаю.

— С ней всё нормально? Ничего странного, необычного, пугающего?

Интересно девки пляшут…

— С чего такие вопросы?

— Есть одна гипотеза. Могу я её увидеть?

— Моё доверие к вам, мадам, безгранично, но только до тех пор, пока вы там, а я тут. И винтовка у меня.

— Я зайду одна и без оружия. Я просто поговорю с девочкой. Я не буду пытаться захватить её силой, заставить, запугать и так далее. Она мне не нужна.

Чёрта с два бы я согласился, если бы не состояние Насти, которое меня пугает. Однако Ольга вполне может знать, в чём причина. Она куда больше меня знает так-то. Только вот верить ей особо не стоит…

— Настя, спустись, пожалуйста. И не бойся, ничего она тебе не сделает. Я прослежу.

И всё равно, страхом от девочки фонило так, что даже Ольга передёргивалась.

— И давно она так сифонит?

— Со вчера. Месячные начались и понеслось…

— Гормональный шторм, — кивнула рыжая, — сработал как триггер. Могу я с ней поговорить наедине? Чисто о женском?

— Настя?

— Я справлюсь.

— Если что — я рядом.

— И тебя она зацепила? — ухмыльнулась Ольга.

— Нет, — покачал головой я, — у меня черепная кость толстая. Это рассудочное решение.

— Блажен, кто верует…

Ну да, ну да. Я им обеим не сильно доверяю, но, если выбирать, то поверю Насте. У неё опыта меньше.

Вышел во двор, оставил их в зале. Поздоровался с Андреем.

— Бывшую твою видал.

— Эвелину? Серьёзно? Как она? Как ребёнок?

Ишь, распереживался.

— Ребёнок на тебя похож, не повезло. Мог бы быть красавчик, в маму.

Пулемётчик, не стесняясь, заржал.

— Как они? Как там? Что с ними? Всё хорошо?

— Да не особо.

Рассказал ему про ребёнка, про то, как ему альтери в голову насрали, а теперь забрать хотят.

— Вот бляди! — забегал кругами Андрей. — Какие же бляди, боже мой! Скажи ей, чтобы ни в коем случае не соглашалась! Ни за что! Ты знаешь, что они с ним сделают?

— Нет.

— То же самое, что со мной собирались.

— Ты охренел? — поразился я. — Это же ребёнок! Он же не виноват ни в чём!

— Ты не понял, да? Дело не в том, что он или я виноваты. Дело в другом. У Альтери с тех пор, как там «Дело молодых», проводников нет. Потому что ментальная коррекция калечит всех, в ком есть талант. Не совместима она с ним. В Коммуне детей до процедуры тестируют и тех, у кого есть способности, отбирают в спецгруппу, через машину не пропускают, по старинке дрессируют. Эвелина из таких. А альтери так не умеют. При этом соседние срезы они осваивают только вперёд. Ты думаешь, как?

— Не думаю я об этом.

— А зря. Они берут проводника и делают с ним… Вот это.

— Да ну нахуй? — поразился я. — Зачем?

— Получают таким образом… биопрепарат. Мозги в банке. Управляющую часть портала. И искалеченные дети для этого тоже отлично подходят. Как и мы с тобой. Так что ты им лучше не попадайся. И Эвелине скажи — пусть не отдаёт моего сына! Я придумаю, как их вытащить! Она примет от меня помощь, как ты думаешь? Расстались мы не очень…

— Она, я думаю, от чёрта лысого теперь помощь примет. Но есть одна засада — меня туда больше не пускают.

Я рассказал Андрею про свой позорный конфуз с кавалерийской атакой на «Ниве». Он ещё немного побегал по двору кругами, поматерился, потом решился-таки.

— Помнишь мой дом в Кендлере? В городе Йири? Ты туда приходил как-то.

— Помню, — подтвердил я.

— Там есть проход в подвале.

— Я догадался. Но что толку, если меня с той стороны сразу примут?

— Нет, ты послушай. Там раньше мои ребята сидели, в гаражах альтерионских. Канальчик мы там держали, импорт-экспорт, всё такое.

— Контрабанда.

— Разумеется. Так вот, сейчас там никого нет, но есть моя заначка. Для себя держал, на всякий случай. Проходишь в смежный бокс через дверку за стеллажом, там стоит такси-автономка. На подзарядке, батареи должны быть полные. Фокус в том, что машина хакнутая. Она не сдаст тебя системе, для системы её нет. Голосовой помощник отключён, вобьёшь адрес с клавиатуры. Ты же умеешь на альтери?

— Умею.

— Доедешь невидимкой. К самому дому не подъезжай, подай там сигнал, что ли… Придумай что-нибудь. Соберёшь своих, Эвелину с сыном — и назад. Тесно будет, машинка маленькая, но потерпите. Вещи все бросайте, чёрт с ними… Сделаешь?

— Попробую.

План выглядел сомнительным.

— О, мадам командир возвращается. Не говори ей ничего! Я ещё вернусь, притащу планшет Эвелины. Он у меня спрятан… в одном месте. С ним она сможет куда угодно, не достанут.

Ольга имела вид крайне недовольный, и, пожалуй, встревоженный.

— Так, собираемся, надо срочно в Коммуну, — это своим.

— Давай отойдём, разговор есть, — это мне.

Отошли, присели на лавочке у берега. Красиво тут — море, солнце, чистый горизонт. Но проблемы везде достанут.

— У девочки был внедрённый комплекс.

— Ну, вы же его всем…

— Не наш. Его наложили до того, как она к нам попала. Наш лёг поверх, и всё было почти гладко. Она показала небольшие отклонения на тестировании, но не настолько, чтобы переводить в спецгруппу. За ней приглядывали, но так, вполглаза. Среди контингента попадаются дети с разными способностями, в Мультиверсуме чего только ни бывает. Но стресс вызвал гормональный выброс, и её программа активировалась. Криво, со сбоем, но запустилась.

— Программа чего?

— Она спящий агент Комспаса. Мы недавно только начали подозревать, как они ухитряются к нам кротов засылать, при том, что у нас постороннего внедрить очень сложно. Оказывается, накладывают программы детям. Массово. Потом сливают их работорговцам, которые с нами работают. Какая-то часть детей гибнет, какая-то сходит с ума, но некоторые к нам попадают. Возможно, с этим связан и внезапно выросший процент брака при наложении мотивационного комплекса — конфликт программ. Но сколько-то проходит все проверки, и закладка не конфликтует. Возможно, и у Насти всё было бы штатно, если бы не стресс и бурный пубертат.

— И что теперь с ней будет?

— Без понятия. Мне плевать. Это твоя проблема. Моя — придумать, как выявить других таких же. Так что мне пора.

— Эй, а что мне делать-то?

— Что хочешь. Разве что совет — давай снотворное. Пусть больше спит, пока месячные. Потом уровень гормонов упадёт, она вернётся в норму. Насколько это для неё возможно.

— Ну офигеть теперь…

— Да, есть ещё одно предложение. Башню продать не хочешь?

— Это шутка такая? После какого слова смеяться?

— Я серьёзно. У тебя в подвале — зарядная станция. Она, помимо прочего, заряжает акки. У нас есть своя, расположенная удобнее, но у неё два недостатка. Во-первых, про неё знает Комспас. Они уже однажды пытались её отбить и могут попробовать снова. Во-вторых — у неё, похоже, кончается ресурс.

— Разве они не вечные?

— Нет ничего вечного. Там такие кубические кристаллы в основании. Они срабатываются. Сначала выдают меньше и меньше энергии, а потом — просто рассыпаются в пыль. Наши уже начали деградировать.

— И вы хотите отжать башню у меня?

— Да, — сказала она честно. — Хотим. Всё равно её у тебя кто-нибудь отожмёт. Ты включал маяк, это многие засекли. Не сразу, но тебя найдут. И мы готовы что-то дать взамен, а они — не факт. Подумай над этим. Ещё увидимся.

— Вот блядство, — сказал я, рассеяно глядя ей вслед. Красивая задница, кстати. Но новости эта баба всегда приносит поганые.

Может, и зря не отослал смс-ку.

Глава 2. Эйфорический мизантроп

— Зря вы не отослали смс-ку, Сергей.

— Да как-то, знаете, не было подходящего момента, Анатолий Евгеньевич, — повинился я, — люди с оружием, нервная обстановка, всё так внезапно…

Вот откуда они узнали, а? Как? Буквально через пять минут позвонил мой личный куратор в штатском. Жучок у них, что ли, тут где-то стоит?

— Значит, говорите, ушла, но обещала вернуться?

— Да, чисто Карлсон. Очень внезапная дама.

— Ольга — опасная женщина… — голос в трубке стал таким задушевным и вкрадчивым, что я немедленно напрягся.

— Сергей, я ценю наше сотрудничество и хотел бы обезопасить вас на случай вот таких внезапных визитов агрессивных людей с оружием. Давайте мы разместим у вас пару наших сотрудников? Они никак вас не стеснят, обещаю. Вы их даже не заметите.

Ну конечно. Всю жизнь мечтал, чтобы у меня дома обреталась парочка «совершенно незаметных сотрудников».

— Нет-нет, Анатолий Евгеньевич, это лишнее! — добавил в голос идиотического оптимизма. — Я сам прекрасно справляюсь!

— Смотрите, Сергей, если вы в следующий раз при визите Ольги — или кого угодно другого — снова не сможете вовремя отправить сообщение, мне придётся настаивать на размещении наших сотрудников. Нам слишком важна ваша безопасность…

— Ой, что-то вы пропадаете, связь…

Я махнул рукой в сторону прохода, закрывая его. Даже если тут действительно жучок, он не сможет ничего передать, пока не открою обратно. Надо заканчивать практику держать открытые проходы, даже если это означает потерю связи и, как следствие, проблемы на работе. Опасаюсь, что в следующий раз моего согласия на «размещение сотрудников» вовсе не спросят. Чёрт, поле возможностей всё сильнее сужается. Почему нельзя оставить меня в покое?

Риторический вопрос. Ответ — «по кочану».

— Как ты себя чувствуешь, немочь бледная?

— Хорошо, совсем ничего не болит.

Дал ей волшебную таблетку из альтерионской аптечки. Теперь ей можно ногу оторвать — и ничего болеть не будет. И никаких побочек, что самое удивительное. Крутые они ребята, альтери. Даже жаль, что такие гондоны.

— Ольга сказала, что я…

— Мне она тоже это сказала.

— Как же теперь?

— Кверху каком, юная леди.

Фыркнула, сбавив градус трагизма. Уже лучше, а то фонит. Такой излучатель депрессии надо на вражеские военные базы сбрасывать. С парашютом. Пока приземлится, все враги уже будут лежать, плакать и звать маму.

— Во-первых, Ольга брешет как дышит и даже чаще. Так что я бы не слишком доверял сказанному. Во-вторых, даже если ты была спящий агент Комспаса, рептилоидов или лысого чёрта — то ты уже проснулась, а значит и вреда от тебя теперь никакого. Раскрытый шпион — это уже почти сотрудник. Сама подумай, ну что такого важного ты можешь передать в Комспас? Меню школьной столовой? Я думаю, все эти внедрения рассчитаны на то, что ты вырастешь, займёшь высокое место в Коммуне — и тут-то тебя активируют. Игра вдолгую. А ты соскочила. Радоваться нужно, а не хандрить!

— Ну да, наверное…

Врать юным девочкам предосудительно, да. Но жить в одном помещении с психотронным оружием тоже как-то не очень. Пусть успокоится для начала.

— Ольга предлагала накачать тебя снотворным и держать овощем, пока не пройдёт. Но это на твой выбор. Я могу потерпеть.

— Не надо, пожалуйста. Я не хочу. Я очень стараюсь себя контролировать, и у меня уже начинает получаться. Кажется…

Я бы не сказал. Но, с другой стороны, если её каждый раз глушить таблетками, то она точно никогда не научится. Испытывать не свои эмоции — так себе удовольствие, но я толстокожий, переживу. Тем более, Эли здорово помогает. Когда Настя в очередной раз начинает убиваться: «Как же так, жизнь кончена, я никчёмная, никому не нужна, никто меня не любит, я всех предала и подставила», — Эли прибегает и прижимается ко мне. Меня сразу попускает. Наверное, её тоже. Она загадочное существо, кажется, вообще неспособное существовать без хозяина. Такой её сделали неведомые живодёры — неавтономной. Сейчас её хозяин — я, за неимением лучшего, вот она и отрабатывает, как может. Интересно, можно её по хозяйству приспособить? Посуду мыть, например? Или она чисто декоративная, как канарейка? Ох, лучше бы Артём вернулся, ей-богу. Сгрузить ему этих двух и заняться уже своими проблемами.

Поздно вечером над дорожкой замерцал портал — пришла Криспи. Портал, на который я смотрел с надеждой, сразу за ней погас. Глупо было бы думать, да. У меня никогда ничего не бывает просто, всегда через одну жопу к следующей. Таковы мои причудливые отношения с Мирозданием.

— Привет, Сер, — сказала гостья, — рада тебя видеть.

— Привет Кри, я тоже. Отлично выглядишь.

Не соврал, она похорошела с тех пор, как перестала таскаться у меня в приёмышах. Нашла себя, наверное. Определилась со своим местом в жизни, обрела уверенность — и расцвела. Впрочем, по свидетельству жены, косметическая медицина у альтери такая же волшебная, как клиническая. Но хочется верить в лучшее и в естественность красоты.

— Спасибо Сер, мне важно слышать это от тебя.

— Обращайся.

— Мы можем где-то сесть и поговорить? У меня важные новости.

— Пойдём в башню. Есть хочешь? Могу пожарить сосиски в камине, как раньше.

— Я не голодна, но чаю попью с удовольствием. И камин растопи, если тебе не сложно. Мне всегда нравилось смотреть, как он горит.

О, мы сегодня на волне ностальгии, надо же. Будь я проницательным душеведом, я бы предположил, что у барышни неприятности — раз уж она грустит по временам, когда обреталась тут в статусе приблудного котика, и мы решали за неё. Но я хреново разбираюсь в женщинах.

Камин всё-таки растопил, мне несложно. Настя, истрепав за день нервы себе и мне, уснула наверху, а Эли пришла и тихонько уселась рядышком с нами. Уставилась в камин своими большими, как у героев манги, глазами.

— Кто это? Или что?

Ах да, Крис же ещё не в курсе.

— Отчего-то Мироздание считает, что у меня тут бесплатный приют для брошенных котят, щенят и хомячков. Пристроили вот на передержку. До наших разговоров ей дела нет, так что не стесняйся.

— Красивая какая…

— Для тех, кто не наигрался в куклы, наверное. Но хлопот с ней, впрочем, немного, грех жаловаться.

— Ты добрый.

Да, конечно. «Добрый» — это последнее, что я бы сказал про себя. Просто у некоторых планка занижена. Не бью — вот уже и добрый. Но спорить не стал. Добрый — так добрый. Главное, не проверять границы моей доброты. Возможны сюрпризы.

Крис сначала косилась подозрительно на Эли, но та просто пялилась в огонь и была сама индифферентность, так что вскоре привыкла к её молчаливому присутствию и перешла к делу.

— Альтерион не настроен отдавать тебе семью. Органы опеки мехути мзее считают, что вы злоупотребили доверием и создали социальную задолженность. Формально они правы.

— Крис, ты прекрасно понимаешь, что это разводка. Мы не давали никаких обязательств и не подписывали никаких бумаг, нас никто не позаботился поставить в известность о последствиях.

— По законам Альтериона это не имеет значения. Вся информация по социальным статусам открыта, вы имели возможность с ней ознакомиться.

— Не зная, как устроена ваша информационная система, ознакомиться с тем, о существовании чего даже не подозреваешь?

— Я понимаю, что это может быть не совсем честно по отношению к мигрантам-мехути, но у Альтериона здесь свой интерес. Кроме того, всех обычно устраивает, ведь их дети становятся Юными альтери. А Юным принадлежит мир.

— Ты мне скажи — их могут заставить насильно? Если жена скажет категорическое «нет»?

— Заставить — только в крайнем случае. У нас не любят открытого насилия. Но подталкивать к этому решению будут очень настойчиво. Очень.

— Что это значит?

— Для начала — режим социальной изоляции. Он уже действует. Это ограничение мобильности — они не могут использовать общественный транспорт, ограничение информационной свободы — их отключили от сети, запрет социальных взаимодействий — они не смогут пойти развлекаться или на общественный праздник.

— Не бог весть какая потеря, — пожал плечами я.

— Для твоей жены. Она мало включена в общественную жизнь. А для дочери?

Да, тут сложнее. Машка контактная и весёлая, она общается с детьми на всяких детских движухах альтери. Для детей всё бесплатно же.

— Потерпит.

— Это только первый этап. Затем им ограничат потребление, прекратят выплаты пособия… Голодом не уморят, но останутся только социальные продуктовые пайки. Могут выселить из дома в жильё ниже классом. И постоянные беседы о том, как неправильно они себя ведут. К ним ходит курирующий психолог, занятия с ним обязательны.

— Хреново. Что я могу сделать, чтобы их вернуть?

— Ничего. Сейчас — ничего.

— Здесь должно по смыслу быть какое-то «но». Иначе бы ты не пришла.

— Верно. У меня есть для тебя предложение.

Так я и думал. Все хотят что-то с меня поиметь. Даже Криспи. А какая хорошая девочка была, как они с Машкой играли! Кажется, у меня тоже приступ ностальгии по тем временам. Мне тогда казалось, что я очень умный и всё отлично устроил. А вот хрен там.

— Сер, Альтерион, как ты любишь говорить, «в глубокой заднице».

— Я люблю говорить «в глубокой жопе». Но ты продолжай, это интересно.

— Политика «Дело Молодых» казалась отличным выходом из идеологической стагнации общества. И сначала отлично работала. Активность социума резко выросла, мы освоили несколько срезов, расширили ресурсную базу, подтянули за их счет демографию, сбросили туда социальный балласт…

О, а вот этого я не знал. Интересно, какой такой «социальный балласт» и как именно «сбросили». Надо будет при случае уточнить. Для отчета Конторе — им такое нравится.

— …Но сейчас она себя исчерпала. Пассионарный порыв угас, осталась только вялая инерция, а уровень принимаемых управленческих решений заметно упал.

— А вы всерьёз думали, что можно всё поручить толпе малолетних долбоёбов, и квалификационный потолок элит не рухнет на их пустые головы? — поразился я. — Тогда этот «уровень принимаемых управленческих решений» у вас упал уже очень давно. Как упал, так и валяется, заплёванный, на полу. Возможно, кто-то им даже жопу успел вытереть.

— Сер, я это понимаю. Мы с тобой много разговаривали об этом, я всё помню. И про конформизм, и про стагнационный порог, и про социальную зависимость…

…И про аномию Дюркгейма[1] даже. Чего только ни наговоришь со скуки и от отсутствия собеседников. Я вот для Криспи ликбез проводил. Должен же в их Совете Молодых быть хоть кто-то умнее утюга? Кажется, сейчас мне это аукнется. Всякое доброе дело должно быть наказано.

— …Но это понимаю я одна. Есть ещё несколько человек, но они мзее, их никто слушать не станет. А меня просто не хотят. Меня в Совете считают странной занудой и терпят только как пострадавшую в операции по спасению Йири. Считают, что я немного умом подвинулась, так что можно выслушать, покивать, выкинуть из головы эту муть и идти развлекаться. Мы сваливаемся в новую стагнационную яму, но никто этого не видит! Да, моя инициатива по реадаптации Йири была глупой, непродуманной и опасной, я это сейчас понимаю. Но она была! За последние пять лет в Совете ни одного нового проекта, кроме развлекательных. Сфера общественных развлечений растёт, но и только. В общем, Сер, это надо менять. Альтерион нуждается в срочных реформах! Юные лишь развлекаются, Молодые Духом увязли в интригах и делёжке Вещества, полностью устранившись от управления…

— Я думал, Вещество — это Страшная Тайна.

— Не такая уж страшная. У нас вообще с тайнами не очень. Тем более, сейчас, когда у Коммуны какие-то проблемы с поставками, возник дефицит… Как ты говорил, что в мешке не утаишь?

— Буратино.

— А что это?

— Нечто вроде ваших Юных. Шустрое, наглое, с тупой деревянной башкой, вечно норовит что-нибудь на халяву отжать.

— Я хочу спасти Альтерион, Сер.

Ну вот, так я и думал. Жанна, твою мать, Д’Арк. Наглядный пример того, до чего политика доводит хороших девочек. Но Криспи про неё не слышала, разумеется.

— Крис, давай по-честному. Неловко о таком спрашивать девушку, но… Сколько тебе лет?

— Двадцать семь. Пять потерянных мне не списали, увы.

— То есть, через три года тебе стукнет тридцатник и, опаньки, ты — мзее. В вечно молодые засранцы тебя, с учётом дефицита Вещества, скорее всего, не позовут. Так?

— Да, это так, Сер. Но дело не в этом…

Я пристально и скептически посмотрел в карие глаза.

— Ладно, не только в этом, — призналась девушка, — мне действительно очень обидно будет всё бросить и уйти из Совета. Я не вижу себя мзее, моё место — там! Но я вижу, что Дело Молодых пора отменять. Надо увеличивать возраст ответственности, расширять права мзее, менять взгляды общества на развитие науки. Надо честно рассказать всем, что мы стагнируем, а Альтерион в опасности!

Святые методологи! Что я слышу? Perestroyka и Glasnost, клянусь лысиной Горбачёва! Чёрт бы побрал мой болтливый язык.

— Крис, девочка моя, — сказал я по возможности мягко, — мы с тобой много-много разговаривали об устройстве общества, так? Я рассказывал тебе, что такое устойчивые стратификации, что такое общественный договор, что такое институционализация и элитный консенсус?

— Да Сер, я очень тебе благодарна…

— Так какого ж в анус драного Хранителя ты ни хрена не поняла?

Сидит, глазами лупает. Аж слёзки от обидки выступили. Эли заёрзала, словила эмоцию, закрутила головёнкой вопросительно — кто, мол, девочку обижает?

— Но, Сер…

— Крис, то, что ты сейчас предложила, — это социальный суицид. Ты хочешь выбить из-под общества все базовые константы, разрушить все общественные договорённости и вывалить кишками наружу все общепринятые умолчания. Потрясая над головой обосранным бельём элит. Знаешь, что будет?

— Что?

— Говно с него разлетится куда дальше, чем ты можешь себе представить.

— Но ведь это плохие константы, дурные договорённости и отвратительные умолчания. Так быть не должно!

Эли не выдержала, прижалась к ней, обняла ручонками и зафонила примирительно-ласково, успокаивая. Не выносит эта мелочь конфликтов.

— Крис, ты права. Но это так не работает. Ты, сама того не понимая, планируешь революцию. А революция мало того, что пожирает своих детей, она ещё и высирает их огромной вонючей кучей на обломки рухнувшего общества. И потом несколько поколений потомков разгребают это дерьмо, проклиная тех, в чью голову пришла такая замечательная идея.

— Но так, как сейчас, тоже нельзя! Что же делать?

— Медленно, шаг за шагом, менять общественный уклад. Завоёвывать умы, внедрять новые социальные парадигмы. Готовить общество к переменам. Нельзя развернуть такую машину, как государство, резко на полном ходу. Оно просто пизданётся в кювет на повороте.

— Я не знаю, как это делать. У меня мало времени. Всё плохо и становится с каждым днём хуже.

Эли нежно обнимала её и как-то помурлыкивала, что ли. Криспи сначала сопела обиженно, но постепенно начала успокаиваться.

— Сер, ты мне нужен, — сказал она наконец.

— Мне тоже много чего нужно. Например, моя семья.

— Если ты будешь со мной, тебе не придётся забирать семью. Останься в Альтерионе — и мы вместе изменим его! Ты столько всего знаешь, мы сделаем Альтерион таким, каким он должен быть. Построим мир, в котором твоей семье будет хорошо! Вместе мы сможем всё! Ты, такой умный и смелый, сидишь сычом в этой башне, а мог бы стать первым в Альтерионе! У тебя будет всё. И я тоже буду…

Она придвинулась, положила руки на плечи, заглянула в глаза, потянулась ко мне губами…

Между нами оказалась обхватившая нас ручонками Эли, и то, что случилось дальше, я малодушно отношу на её счёт. Она стала эмоциональным проводником, мостиком, усилителем с положительной обратной связью, мы чувствовали друг друга как себя и были чем-то единым в нарастающем по спирали влечении. Сдается мне, именно эта функция была в ней основной, ради неё это мелкое существо выводили её создатели. Устоять было невозможно, и я грехопал. Это был ураган, торнадо, отвал башки и высочайший в своей точности резонанс двух партнёров, в котором идеальным и очень активным медиатором была Эли. Это, наверное, вершина того, что может получить человек от секса. Никогда в моей жизни даже близко ничего такого не было. Я люблю свою жену, но мне не было даже стыдно. Точнее, мне было немного стыдно от того, что мне не стыдно, и прочие вторичные проекции. Но и только. Будем считать это за очень яркий эротический трип, потому что наяву такого не бывает.

Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, световоды башни уже розовели восходом.

— Кри, мы…

— Ничего не говори, Се. Просто ничего не говори. Это — моё. Как бы дальше всё ни повернулось, у меня было это. Кто быстрее в море?

И мы рванули, как были, голышом, к пляжу, и Криспи успела первой, потому что девочкам бегать голыми ничего не мешает. А вот Эли с нами не побежала, поэтому в море мы просто купались в холодной утренней воде, смывали с себя ночной пот и любовались восходом. Восходы тут великолепные, как нигде.

Мы ещё успели попить кофе, прежде чем открылся портал и Криспи ушла.

Я сидел, думал и гладил по голове мурлыкающую у меня на коленях Эли, когда со второго этажа спустилась Настя. Эли казалась абсолютно и полностью довольной жизнью, кажется, она получила этой ночью немалый кусок нашей телесной радости. А вот Настя выглядела изрядно смущённой. Быстро поздоровалась и ускользнула вниз, в душ. Я вздохнул и принялся готовить завтрак. Ну да, возможно, ночью мы были шумны и тем непедагогичны. Но я всё равно ни о чём не жалею, хотя немного сожалею об этом. О том, что не жалею. Чёрт, неважно. Права Крис — у нас это было, и оно останется с нами. Не надо ковырять, поцарапается. Заверну в мягкую тряпочку и уберу в дальний-дальний угол памяти. Когда стану старый, и маразм не даст запомнить, что я ел на завтрак, буду доставать из закромов вот такие воспоминания, тихо над ними вздыхать и пукать в казённой богадельне. Или где я там буду доживать в обнимку с Альцгеймером и Паркинсоном.

За завтраком Настя задумчиво сопела и стеснялась, а потом решилась-таки:

— Сергей, можно спросить?

— Запросто. За спрос не бьют в нос.

— Мне сегодня снились… такие странные сны! Очень… необычные.

Она густо покраснела. Вот оно что, сны, значит. Дверь-то я закрыл, но две эмпатки, видимо, были на одной волне. Им стены не помеха.

— Вы не знаете, теперь так всегда будет? Ну… когда месячные?

— Я не специалист, но, думаю, вряд ли. Гормональный шторм и всё такое. Пройдет.

— Понятно… — кажется, она была даже немного разочарована.

Ничего, рано ей всякие глупости во сне видеть. У неё вся жизнь впереди, насмотрится ещё.

— Мне кажется, я понемногу учусь справляться.

Действительно, я со всеми этими переживаниями внимания не обратил, а и правда — не давит на мозги.

— Умница, девочка. Так держать. Мы воспитаем из тебя джедай-гёрл.

— Кого?

— Не обращай внимания, дядя глупо шутит. Хотя… кино смотреть любишь?

— Люблю, но у нас мало фильмов в Коммуне. И они не очень интересные.

Кажется, у меня на внешнем диске есть старые Звездные Войны. Настоящие, с Гаррисоном Фордом и картонными звездолётами. Пусть смотрит, может клин клином выйдет. Тоже ведь вполне машинка для промывки мозгов, Голливуд. Ну, тот, старый, до эпохи толерантности.

Выдал ей запасной ноутбук, включил, показал куда тыкать и где папка с фильмами. Всё, ребёнок нейтрализован. А то «снотворное», ишь…

УАЗика резко не хватало, но не покупать же ещё одну «Ниву»? Этак никаких денег не напасёшься. До Чёрной Цитадели дошёл пешком, притащив с собой инструменты и компактный пускач с литиевой батареей. Там уже больше года врастала в почву брошенная «девяносто девятая»[2]. На ней как-то приехали нехорошие люди и так меня напугали, что лежат теперь на холме под крестиком. Пугливый я, чего уж там. Когда всё-таки завёл это ведро — сам удивился. Вот что значит карбюратор. Ну и опыт, конечно. В салоне пахло плесенью, колёса сдулись, кузов покрылся слоем пыли на три пальца. Мотор дымит, как паровоз, — кольца залегли. Ничего, на ходу просрётся. Мне на ней не Париж — Дакар ехать. Зато бросить не жалко.

Подкачал шины, доехал до башни. Ну не пешком же мне по срезам скакать? А старое «зубило», если его не жалеть и рулить решительно, по проходимости многих уделает. Не УАЗик и даже не «Нива», но всяко лучше моего микроавтобуса.

— Как тебе кино? — спросил задумчивую Настю.

— Интересно. Но я не понимаю… Эти джедаи — они хорошие или плохие?

Ну и вопросы у детей.

— Когда смотришь, то кино про них и вроде за них болеешь. Скайвокер симпатичный, учитель его зелёный этот… Принцесса красивая. Но они же только всё ломают, рушат и взрывают, воруют и убивают! Совершенно непонятно, почему они должны победить, и что собираются делать дальше. Это как-то… неконструктивно!

Вот, ребёнок совсем — а соображает. Может, она Криспи объяснит, что бывает, когда повстанцы перестают быть повстанцами и становятся новой элитой?

— Не стоит воспринимать это слишком всерьёз, юная леди. Ты, кстати, готовить умеешь?

— Конечно! — удивилась так, как будто я спросил, умеет ли она в туалет ходить. — Мне было неловко предлагать, вы сам всё время готовите… Хотите, я буду? У меня хорошо получается, правда. На практике в столовой я лучше всех справлялась.

— Я обдумаю эту идею, она не лишена определённой привлекательности. Однако сейчас речь о другом. Мне надо уехать. Надеюсь — ненадолго. Но возможны варианты, вплоть до самых… разных. Остаёшься тут за старшую. Продукты — в кладовке и холодильнике, их довольно много, вам с Эли хватит недели на две-три точно. Если я не возвращаюсь через сутки — значит, я застрял надолго. В этом случае запираетесь в башне и сидите тут мышами. Ждёте Ольгу, она непременно явится. Лучше, конечно, если вернётся твой еле-еле папаша, но я в него, если честно, не очень верю, а эта рыжая от нас не отстанет.

— Я её боюсь!

— Я тоже от неё не в восторге, но все остальные варианты для вас будут хуже. Лучше она, чем альтери. Ничего она вам не сделает, отведёт в Коммуну. Будешь там под надзором, конечно, но живая-здоровая. В остальных случаях — не факт.

— Мне это совсем не нравится… — блин, опять зафонила.

— Увы, Мультиверсум существует не для нашего удовольствия.

— А вдруг с вами что-то случится?

— Тебе-то что за печаль? Случится и случится. Мы два дня знакомы, было бы о чём переживать. Может, вернётся твой блудный папахен, рыцарь дурацкого образа, и вы воссоединитесь счастливой семьёй.

Надулась. Не угодишь ей.

— Если приходит кто-то кроме Ольги и Артёма, поступаешь следующим образом. Иди сюда.

Я достал из кармана плоскую широкую пластину с фигурным краем — ключ Ушедших. Вставил в неприметную щель у входа в каминный зал — сам её недавно нашёл, буквально случайно. Нажал, один из больших камней стены выступил наружу и оказался тонкой каменной плашкой, под которой скрывалась ниша с тремя рычагами. Изящный в своей незамудрённой простоте юзер-френдли интерфейс.

— Попробуй, сумеешь поднять?

Девочка взялась за первый рычаг, потянула… Потом присела, уперлась в него руками и, разгибая ноги, выдавила металлическую рукоятку вверх. В стенах гулко заклацало, окна погасли, слившись со стеной. Теперь свет в зале был только от световодов.

— Давай остальные.

Громко лязгнуло в тамбуре прихожей — это, оставив деревянные ворота снаружи, выехала из стены массивная каменная плита, перекрывающая вход. Ломаешь ворота — сюрприз. За ними стена. Третий рычаг опускает заслонки на высокие окна боковых крыльев пристройки.

— Всё, мы в домике. Теперь в башню снаружи не попасть. Никак. Стены тут такие, что атомная бомба не возьмёт. Понятно?

— Понятно. А как же…

— Не спеши. По порядку. Опускай рычаги.

Насте пришлось виснуть на них всем своим птичьим весом, но справилась. Бумц-бумц-бумц-бумц. Мы открыты миру и всем его неприятностям.

— Умничка. Теперь смотри. Знакома с этакой штукой?

— Пистолет Макарова, индекс ГРАУ — 56-А-125, советский самовзводный пистолет, принят на вооружение в 1951 году, патрон девять на восемнадцать, калибр девять и двадцать семь сотых, боевая скорострельность — тридцать выстрелов в минуту, прицельная дальность огня — пятьдесят метров. Боепитание — открытый магазин на восемь патронов…

— Воу-воу, палехче! Артём говорил, ты умеешь стрелять.

— Серебряный значок по боевой подготовке.

— А чего не золотой? — поддел я её.

— За рукопашку минус, — вздохнула девочка, — веса не хватает.

— Ничего, откормим. Кладу его сюда, видишь?

Я засунул пистолет в нишу к рычагам, положил рядом запасной магазин. Больше всё равно патронов нет, это тоже трофейный. С одного желающего меня попугать. Впрочем, завалила его Маринка, которая тогда числилась просто Третьей. Давняя история.

Вытащил пластину ключа, ниша закрылась.

— Это на тот самый-самый крайний случай, если ты проморгала, и посторонние уже в башне. Делаешь умильную рожицу, говоришь «Ой, дяденьки, а чего я вам щас покажу!», открываешь нишу — и вот он, твой шанс. Затем закрываешься и сидишь дальше.

Сможет? Нет? Лучше бы не проверять.

— А трупы куда?

Ничего себе, какой деловой тон! Эта сможет, пожалуй.

— Тащишь вниз. Там в санузле унитаз стоит на деревянном щите над очень глубокой шахтой, где внизу вода течёт. Сдвинуть это всё непросто, придётся постараться, но я уже в тебя верю. Ты справишься.

— На самом деле мне сейчас очень страшно, — призналась она.

Но я и сам это чувствую.

— Жизнь — опасная штука. Ещё никто не выжил. Теперь идём наверх.

Поднялись на второй этаж, в спальню. Там стены изнутри прозрачные и даже в режиме блокировки не закрываются. Наверное, и так достаточно прочные. Напильником поцарапать я не смог.

— Смотри туда, — я развернул её лицом к сарайчику, где у меня проход в гараж, — сейчас на крыше пусто. Если я возвращаюсь, а ты сидишь в блокаде, я оцениваю обстановку. Сигналом на открытие дверей для тебя будет красный треугольник на крыше днём и световой сигнал — фонарик, лампа, костерок, — ночью. Без этого, даже если ты видишь меня, и я делаю умоляющие жесты всем, чем могу, — не открываешь ни за что. Понятно?

— А если вас будут пытать?

— Будешь злорадствовать. Но — за закрытыми дверями, поняла?

— Зачем вы так? Почему вы обо мне так плохо думаете? Я не буду злорадствовать! Я за вас боюсь!

— Ладно, договорились. Можешь плакать и жалеть. Но — изнутри!

Надулась опять.

— Если появляются Ольга или Артём, то действуй по обстановке.

— Это как?

— Понятия не имею. Мир полон удивительных сюрпризов, если ты до сих пор не заметила. Всё, инструктаж окончен. Вот тебе волшебный ключик, держи его при себе, береги как девичью честь. За эту штуку пару человек уже убили, имей в виду.

— Я постараюсь.

Чёрт. Я бы, конечно, предпочёл иметь в тылу кого-то более взрослого. Но к взрослым опасно спиной поворачиваться. Дилемма.

«Девяносто девятая» рычала, пердела, воняла, дымила, хрюкала коробкой и стрекотала ШРУСами, скребла днищем по кочкам… Но ехала. Хотя иногда у меня возникало ощущение, что это я её толкаю силой воли. Руки аж судорогой свело на руле. Где ты, где ты, мой УАЗик? В какие дальние миры загнал тебя этот романтический долбоёб?

В принципе, тут можно было бы и пешком дойти. В прошлый раз ходил. Не так уж далеко от прохода в здешних гаражных руинах находится бывший офис Андрея, полчаса, много — час ходу. Но, если мне удастся вытащить семью, то не исключено, что придётся очень быстро драпать. И это лучше делать на колёсах. С тех пор как Альтерион аннексировал — или, если угодно, спас — срез Йири, альтери тут как у себя дома пасутся. Вполне могут попробовать перехватить уже здесь. Ничего, запихаемся в это «зубило» как-нибудь.

Город, название которого я так и не удосужился запомнить, пребывал в запустении. Большая часть Йири отселена на реабилитацию — не в сам Альтерион, а в какой-то из его протекторатов. Там их выгуливают на солнышке и кормят с ложечки. Учат ходить ногами, смотреть глазами, говорить ртом и какать попой. Приучают есть еду и пить компот. В своё время я немного поучаствовал в организации этого процесса, поддерживая Криспи и подсказывая решения чуть более сложные и неочевидные, чем приходят обычно в пустые головы Юных. Впрочем, Андрей был прав — вряд ли я войду в историю Йири как Спаситель. Никак я туда не войду. Оно и к лучшему.

Часть наиболее повреждённых мозгом подключенцев — в том числе, так называемый «Оркестратор», — пришлось оставить как есть. Практика показала, что они неадаптабельны более чем полностью. Слишком привыкли быть вычислительной машиной, держащей в своём сознании мир во всей его полноте и сложности. Ограничение информационного потока до того скромного ручейка, который протекает через человеческие органы чувств, вызывает у них жесточайшую, непереносимую абстиненцию. Задорные в свой простоте Юные успели часть из них угробить, но потом я вмешался. Через Криспи, разумеется, — кто бы там стал дурака-мзее слушать? Помогло — их оставили в покое. После вывода из системы большей части Йири, ресурсов там стало с избытком, и таинственный «оркестратор» занялся чем-то своим. Может быть, делил корень из минус единицы на ноль, может быть, воображал себя богом воображаемого мира, а может, сочинял анекдоты про андроидов и электроовец. Электричества хватало, синтетической жратвы тоже, так что дела до него, по сути, никому не было. Учитывая замедленный метаболизм подключённых, они так могут лет пятьсот, наверное, пролежать, пока не помрут. Но и вреда от них, в общем, тоже никакого.

Проехал город насквозь, рыча оторвавшимся в развалинах гаражей глушителем. Слышно меня километров на двадцать, наверное, но вряд ли тут кто-то есть, кроме подключённых. А они в матрице, им пофиг. Отжал язычок замка, зашёл внутрь — пыльно, тихо, мрачно, темно. Обесточено помещение. Не платил, поди, Андрей по счетам. Спустился с фонариком вниз. Отметил, что пассатижи, которые мне в прошлый раз так понравились, кто-то уже спёр. Ну и ладно, не судьба, значит. Обойдусь. Рольставни на задней стене подняты, проход чувствуется. Проверил пистолет в кармане — и открыл.

Пустой гаражный бокс. Большой, с белыми чистыми стенами. Душновато, темно. Пыльный верстак. Пыльный пол. На стенах — плакаты и постеры, а также детские рисунки. Это у альтери модно — детские каляки-маляки и палка-палка-огуречики вешать в рамочках, как искусство. Какое-то завихрение из области культуртрегерства Юных. Впрочем, наши модные рисователи жопой ничуть не лучше. Дети хотя бы стараются.

Я нашёл дверь в соседний бокс и уже совсем собрался её открыть, когда увидел приклеенный к ней рисунок. На нём был изображен рыжий котик с очень пушистым, как у белки, хвостом. Техника исполнения, мягко говоря, хромала — овальное туловище, круглая голова, треугольные уши, лапки-палочки, хвост массивной рыжей запятой. Художник заслужил бы максимум три балла за усидчивость, если бы ему… ей не было семь лет. Это Машкин рисунок, я его дома видел. Аккуратно отделил приклеенный по краю альбомный лист от двери. На обратной стороне карандашом, печатными буквами, было написано: «Они знают». Крис писала, больше некому. Она печатными буквами пишет, её Машка учила. Альтери давно уже не пишут руками, и почти никто не пишет и не читает по-русски — «на языке Коммуны». Хотя говорят многие.

Ну что же, ничего удивительного. Кто-то вспомнил про Андрея и его проход. Думаю, если бы я вошёл, меня ждал бы какой-нибудь сюрприз. То есть, он и сейчас меня ждёт — и пусть ждёт дальше. Хорошая девочка Криспи, спасибо ей. Свернул рисунок в трубочку, сунул в карман и ушёл через проход обратно. Буду думать дальше.

Когда рычащий высерок родного автопрома, громыхая оторвавшейся защитой и стуча сухими амортизаторами, преодолел последние кусты между мной и башней, мне открылось дивное в своём идиотизме зрелище.

Глава 3. Мир без дураков, как цирк без клоунов

Сначала мне показалось, что к нам приехал цирк. Пёстрые шатры, яркие цвета, суета. Музыка такая, что перекрывает рык глушителя. Подъехав ближе, увидел, что это не шатры, а тенты на машинах. Правда, сами машины — тот ещё балаган. Рама «шишиги»[3] без кабины и кузова. На месте водителя — подрессоренное сидение от автобуса, огороженное каким-то плетнём. Движок закрыт фанерным ящиком, остальное пространство превращено в крытую тканью на шестах кибитку с деревянными бортами. Трактор «Беларусь», расписанный красным и золотым. Вместо кабины — навес из бархатной бордовой гардины с кистями. За ним — три телеги на дутых колёсах, сцепленных в поезд и заваленных тюками. Магистральный тягач «Фрейтлайнер», классический, капотный, с будкой. Водружён на большие зубастые колёса, для чего пришлось выкинуть большую часть обвеса, включая передние крылья. Вместо прицепа на седло взгромоздили передней частью междугородный автобус «Вольво», покрашенный в вырвиглазно-розовый с ромашками, как трусы у волка из «Ну, погоди!». Судя по виду бортов, автобус с этого тягача пару раз падал, после чего ссадины подкрашивали произвольным цветом, а выбитые окна затягивали грязными простынями в горошек. Раритетный австрийский вездеход «Пинцгауэр», осквернённый попугайской раскраской и плюшевым алым тентом. И это только то, что я смог сходу опознать — несколько машин имели вид ублюдка постыдных межвидовых связей нескольких несовместимых транспортных средств. Тракторные колёса, самопальные рамы, грузовые дизеля, кузова от пафосных легковушек… Недостающие элементы без стеснения заменялись досками, фанерой или просто натянутыми кое-как тряпками. Всё это собрано на клей, сопли, говно, изоленту и проволоку и покрашено гаммой «лопните мои глазыньки».

В общем, башню взяли в осаду какие-то подозрительные фрики. Их было много, но понять сколько я не мог — они были так пёстро одеты и так хаотически двигались, что у меня в глазах зарябило. С увешанного грязными и битыми концертными колонками кунга военного (в прошлом) «Камаза» ум-ца-ца-кала на непереносимой громкости музыка, напомнившая фильмы Кустурицы. Колонки хрипели на басах и хрюкали от амплитудного перегруза, но это никого не смущало. Наверное, это бродячий клуб глухих дальтоников. Или цыгане.

Последняя версия блестяще подтвердилась, когда я заглушил мотор и вылез из машины. Её немедля окружили какие-то бабы в ярких тряпках и дети, одетые по большей части в дорожную грязь и браслетики. Я уселся на горячий капот и сделал лицо знаком «кирпич». Подожду антракта.

Башня, как я отлично отсюда видел, закрыта по протоколу «обломитесь, суки», так что за своих я был более-менее спокоен. Не думаю, что Настя не заметила приближения этого скакового ансамбля песни и пляски заранее. Сидит теперь, небось, наверху — смотрит, как я тут лицом торгую.

В машине какой-то деловитый цыганёнок уже отковырял пластиковые выцветшие иконки с панели и теперь заинтересованно шуровал в бардачке. Ещё две мелких костлявых задницы в грязных трусах торчали из багажника, а загорелый до черноты, но белобрысый шкет увлечённо дёргал запертую заднюю дверь. Мне было плевать — ничего ценного там нет. Вокруг меня столпилось с десяток тёток. Они, размахивая руками, что-то орали одновременно, пытаясь перекричать музыку и друг друга. Я сидел, молчал, ждал. Жаль, что не курю, это добавило бы образу брутальности, но и так ничего, сойдёт. Чья-то шаловливая ручонка сунулась под куртку, наткнулась на рукоять «Глока» и была зафиксирована. Черноглазое существо без выраженных половых признаков лет десяти от роду подёргалось, пытаясь вырвать руку. Но я держал крепко, а возмущённые вопли всё равно потерялись на общем шумовом фоне. Во вторую руку ребёнка вцепились сразу три бабы и рванули так мощно, что пришлось отпустить. Иначе порвали бы дитя пополам. Не ожидавшие этого цыганки повалились на землю, добавив суеты и шума, хотя, казалось бы, куда ещё.

Минут через пять музыка внезапно стихла, прощально пёрнув басами. Цыганки, как по команде, перестали орать и размахивать руками, развернулись, потеряв ко мне интерес, и разошлись. Дети испарились из машины, прихватив с собой потёртую оплётку руля, драные чехлы и старый приёмник. Вот, теперь начнётся интересное.

От машин ко мне шествовал Цыган с большой буквы «ЦЫ». К цыпленку на цыпочках цыкать. Здоровый, с двух меня, толстый, как колобок, дядько в золотой блестящей рубахе навыпуск, шёлковых костюмных брюках, в чёрных и глянцевых, как жопа потного негра, туфлях с длинными слегка загнутыми вверх носами. На его физиономии доминировали круглые щёки, обильные подбородки, крысиные усики, свиные глазки и брезгливое выражение измученного запором Императора Вселенной. Не очень симпатичный персонаж, в общем. Он величественно дотопал, потрясая пузом, до меня и что-то такое буркнул через губу на ихнем. Я разобрал только «гаджо» — «нецыган». Поэтому не отреагировал ровно никак. Всё это просто спектакль. Они меня, как говорится, «пробивают» — смотрят, насколько я подвержен давлению на психику. Наорать, нашуметь, сбить с толку суетой, заставить беспокоиться об имуществе и пытаться понять, что от тебя хотят — перегрузить входные каналы. Человек теряется от кучи противоречивых сигналов, впадает в дезориентацию и соглашается на всё, лишь бы это прекратилось — вот вам и весь «цыганский гипноз». И этот расфуфыренный откормленный попугай — из той же оперетты. Изображает, что он тут главный.

— Эй, с тобой говорю, гаджо! — ну вот, он уже и русский вспомнил. — Ты глухой? Ты знаешь, кто я?

— Толстожопый дырлыно ты. Закурдал. Иди, баро зови, кар тути андэ кэрло[4].

Этим я исчерпал доступный мне лексикон, но ему хватило. Казалось, он сейчас лопнет от злости и всё вокруг забрызгает газированным говном, но обошлось. Выругался по-своему, но с опаской, в сторону, как будто не мне, и заколыхал боками вдаль. Теперь, может быть, кто-то настоящий придёт.

— Здравствуй, хороший человек.

Как ни странно, баро этого бродячего лупанария выглядит на общем фоне почти прилично. Костюм, шляпа, туфли. Вышитая красными маками жилетка под чёрным строгим пиджаком смотрелась даже стильно. Гробовщик с претензией. Правда, алая шёлковая рубашка, золотые зубы, массивные перстни и цепь «жёлтого металла», на которой можно коня повесить, несколько выбиваются из образа. Но это признаки ранга, как погоны. Noblesse oblige. Во внешности его никакой цыганской крови не просматривалось — высокий, худой, с породистым умным лицом. Короткая причёска с проседью, седые усы. Я бы его, скорее, за немца принял. Но говорит по-русски чисто, без акцента.

— И тебе не хворать, не знаю какой человек.

— Все люди должны быть хорошими, — покачал шляпой баро.

— Люди ничего друг другу не должны, так что давай к делу.

Неловко на «ты» пожилому человеку, но он первый начал. Ставить себя ниже — плохая переговорная позиция.

— Мы видели сигнал маяка. Мы долго искали его, потратили много времени и энергии в дороге. Нашли — но кто-то закрылся там и не хочет говорить. Не знаешь, почему?

— Знаю.

Он смотрит на меня, ждёт продолжения, я молчу. На вопрос я ответил. Пусть задаёт следующий. Ему надо, мне не надо. Даю понять, что не рад их фрик-параду.

— Послушай, хороший человек, мы — рома дрома, люди дороги. Нам нужны зоры, иначе мы не сможем кочевать. Это вопрос жизни для рома дрома.

— Кто нужен?

— Зоры[5].

Он достал из кармана пиджака разряженный до молочной белизны акк и показал мне. Я кивнул, показывая, что понял, о чём речь.

— Наша глойти ведёт табор Дорогой, но, чтобы выйти на неё, нужны зоры.

— На всей этой колёсной трихомуди стоят резонаторы? — удивился я.

— Нет, мы не такой богатый табор, что ты! Только на одной машине. Но наша глойти может уводить за ними остальные.

Помолчали. Цыган ждал от меня какой-то реакции, я его игнорил.

— Я Марко, хороший человек, — вздохнул он наконец, — баро этого табора.

— Сергей. Живу тут. И я не очень хороший.

Он развёл руками, признавая моё право не соответствовать его ожиданиям.

— Это маяк, хороший человек Сергей. Он нам нужен.

— Это мой дом, Марко. И хер я его кому отдам.

Я покосился влево, где на холме над морем стоят в рядок кресты. Цыган поймал мой взгляд, проводил его своим, вздохнул.

— Ты не понимаешь, Сергей. Маяк — это жизнь для всех нас. Остался всего один маяк, в Чёрном Городе, но он совсем старый, заряжает один зор три дня, а его сигнал еле виден с Дороги. Скоро его кристаллы рассыплются голубой пылью, и у Людей Дороги не будет маяка.

— Какая трагедия, — сказал я равнодушно.

— Мы не сможем ходить по Дороге, хороший человек Сергей! Это конец жизни для нас и многих, многих других Людей Дороги! Разве это честно? Разве это справедливо? Для тебя это дом, но ты можешь найти другой дом! Для многих-многих людей это жизнь! Где они найдут другую жизнь?

Знакомый заход. Вопрос жизни и смерти, но почему-то непременно за мой счет.

— Честность и справедливость, насколько мне известно, не входят в базовую комплектацию Мультиверсума.

— В базовую — нет, — неожиданно хитро улыбнулся Марко, — а в платные опции?

Вот это уже предметный разговор. С этого и надо было начинать, а не руки заламывать и на жалость давить.

— Маяк не отдам, — сразу обозначил границы я, — губы закатайте. Но акки могу зарядить. В обмен на.

— Что тебе нужно, хороший человек Сергей?

— Мне нужно попасть в Альтерион и забрать оттуда несколько человек.

— Этого мы не можем, — расстроился Марко. — В Альтерион нам нельзя. Мы там вне закона. Они отнимут наших детей, запрут нас в клетки, а с нашими глойти сделают страшное. Мы там — «социальный балласт».

Надо было уточнить у Криспи про этот самый «балласт». Каждый раз, когда мне кажется, что в познании общества альтери я донырнул до дна, снизу раздаётся очередной стук.

— Жаль. Не договорились, значит. Не смею вас задерживать. Пора освободить моё парковочное место. Уверен, Дорога ждёт вас. Все жданки съела. Прощайте, Марко.

— Послушай, хороший человек Сергей, нам нужны зоры! Мы не можем уйти без них! Как мы выйдем на Дорогу?

Врёт как сивый мерин. Ни за что не поверю, что у них энергии было в один конец, и теперь они тут застряли. Слишком хитрожопые они для этого.

— Ваши проблемы, Марко. Мне тут ваш гуляй-город не нужен. Он мне вид на море загораживает. И я готов, если надо, действовать решительно.

Не знаю, правда, как. Вот вообще ни одной идеи, как выгнать эту толпу распиздяев. Их много, а я один. Но пусть думают, что у меня в башне засадный полк.

— Ладно, мы готовы оплатить зарядку по обычному курсу. С пяти акков один твой.

— Марко, — сделал я огорчённое лицо, — мне грустно думать, что ты держишь меня за лоха. Это меня обижает, Марко.

Наугад сказал, но, разумеется, не ошибся.

— Извини, Сергей, я не мог не попробовать, — заулыбался примирительно Марко, — разумеется, с четырёх.

— С трёх, Марко. И это только входя в ваше бедственное положение.

— Как скажешь, Сергей, ты тут хозяин! — печально вздохнул Марко. — Пусть наши дети лягут спать голодными, но мы выплатим твою цену!

Чёрт, продешевил, кажется. Иначе он бы куда сильнее распинался. Дети у них, ишь ты. Можно подумать, они их акками кормят, детей этих.

— И ещё один момент, Марко. Слушай меня очень внимательно, и не говори потом, что ты не слышал, или не понял, или понял не так. И всем своим скажи. Так скажи, чтобы они запомнили, Марко.

Седой цыган изобразил полное внимание и готовность.

— Ни один из ваших не подходит к маяку, не говоря уже о том, чтобы сунуться внутрь. Любого, кто сделает шаг за порог, я убью. Я не хороший человек, Марко. И я не шучу. Вы сейчас всем кагалом уходите за реку, это недалеко и там есть отличная поляна. Сюда приходишь только ты или кто-то с тобой. Но если вы будете шляться вокруг башни, сделке конец. Если кто-то сунется внутрь — это нападение. Ты понял меня, Марко?

— Я понял тебя, Сергей, — вздохнул он, — не надо нас так бояться, рома дрома — мирные люди.

— Может быть, — не стал спорить я, — но ваши понятия о собственности и имущественных правах не совпадают с моими.

Я покосился на выпотрошенный салон «девяносто девятой». Кажется, они спиздили даже старые окурки из пепельницы. Да, вот такой я трус. Очень боюсь, что они попробуют маяк просто отнять. Их слишком много, чтобы всех закопать на холме. Я так себе землекоп.

Табор зарычал моторами. Хреново настроенные дизеля плевались чёрным дымом и воняли недогорелой соляркой. Машины неловко разворачивались под визгливые крики бешено жестикулирующих друг другу водителей. Я пошёл к сараю и поставил на его крышу знак аварийной остановки. Когда возвращался обратно, полуголые цыганята пытались кое-как натянуть обратно чехлы в «девяносто девятой». Магнитолу они уже запихали назад — правда, верх ногами. Какой-то мелкий чумазый засранец укоризненно на меня посмотрел и кинул на панель облезлые иконки. Ещё и головой лохматой покачал, как бы удивляясь моей жадности. Потом они борзой стайкой брызнули к машинам и укатили, зацепившись снаружи за кузова и борта. Сразу стало гораздо тише.

Настя встретила меня у дверей, и тревогой от неё несло так, что бедная Эли только попискивала, сжавшись на диване и обхватив ручками головёнку. Увидев меня кинулась, подпрыгнула и повисла, как обезьяна на дереве, обхватив руками и ногами. Засопела, успокаиваясь и успокаивая меня.

— Кто это? Я так испугалась…

— Цыгане. Не бойся, я с ними договорился. В целом. Но двери теперь держим закрытыми и вещей снаружи без присмотра не бросаем. Народец это ненадёжный. И помни — мы в своём праве. Никто из них не должен попасть внутрь. Ни под каким предлогом. Ясно?

— Да, я поняла, не волнуйтесь. Я понятливая. Хотите есть? Я суп сварила. Гороховый, с копчёностями. Сейчас разогрею…

Она убежала вниз, а я с трудом отклеил от себя Эли. Она хоть и не тяжелая, но уцепилась так, что ходить мешает. После сегодняшней ночи уже и не знаю, как к ней относиться. Я бы, грешным делом, не отказался попробовать, как у нас выйдет с женой и с ней. Но жена мне важнее.

Главцыган явился не один, а с… Как это правильно? Клоунесса? Клоуница? Клоунка? Не силён в феминитивах. Самка клоуна, в общем. Круглая, как колобок, невысокая тётя, разрисованная броским гримом по лицу. Наряд её ярок, но экономичен — серебристый лифчик, на три размера меньше, чем стоило бы, трусы из такой же ткани, узкие настолько, что не скрывают пренебрежения эпиляцией зоны бикини, поясок среди складок жира там, где у других людей случается талия. С пояска свисают до колен редкие разноцветные ленты, образуя подобие намёка на юбку, которая, впрочем, ничуть не скрывает монументальную задницу и изрядные окорока. Скифская баба, богиня плодородия. Браслеты и фенечки до локтей пухлых ручек, а волосы из подмышек не то что торчат, но даже и покрашены. Слева — в зелёный, справа — в розовый. Бодипозитивненько.

— При-и-ива… — сказало это чудо тоненьким голоском и тряхнуло головой, как ужаленная оводом лошадь. Мотнулся водопад крашеных в разные цвета мелких длинных косичек с вплетёнными нитками, колечками, бубенчиками и прочим мусором, по телу пробежала от сисек к ягодицам волна колыхания жира. Завораживающее зрелище. Человек-желе.

— Это моя глойти, — пояснил Марко.

— Очень, э… приятно. Наверное.

— Она — хорошая глойти, — укоризненно сказал цыган. — Она нашла этот маяк.

Я не испытал приступа благодарности к этому крашеному колобку. Лучше бы она ничего не находила.

— Она хочет на него посмотреть, для неё это важно.

— Позязя! — тоненько проблеяла тётка.

— Пусть смотрит. Но отсюда. Внутрь не пущу.

— Она посмотрит отсюда, но ты не мог бы его… включить? Если ты не знаешь как, она подскажет!

Женщина-холодец энергично закивала, перекатываясь волнами внутри себя.

— Нет. Я не буду включать маяк. Что-то ещё?

Нашёл дурака. Включить, чтобы на его сигнал сбежались все халявщики обитаемого Мультиверсума?

— Ладно, ладно, понял тебя, Сергей. Жаль, конечно, но ты тут хозяин. Вот, принёс зоры.

Он вытащил из кармана три белых цилиндрика.

— Один твой, — вздохнул он, закатывая глаза в немом страдании от моей корыстности и несговорчивости.

Я не повёлся. Молча сгреб акки.

— Сейчас поставлю на зарядку.

— Она постоит тут, ничего? — спросил Марко. — Она так стремилась к маяку, разреши ей! Она не будет подходить ближе.

— Если не будет — пусть стоит.

— Пасип, чмоки! — пискнула тётка и, хотя разговор был про «постоять», тут же уселась огромной мягкой жопой на дорожку, растекаясь жиром живота на целлюлит бёдер.

Ноги в резиновых шлёпках оказались волосатее моих. Экая нимфа, туды её в качель.

Подозрительно глянув в спину удаляющемуся Марко, пошёл в башню. Зуб даю, что-то они мутят. Но придраться, вроде, не к чему. Ладно, заряжу им акки, и пусть проваливают. Моё «тихое место у моря» превратилось в какой-то проходной двор. Теперь ещё тащить будут всё, что гвоздями не приколочено. Знаю я эту братию, в Гаражищах у нас одно время шарашились. Ничего без присмотра оставить нельзя было. Я тогда их слов и нахватался немного. Потом, как я подозреваю, грёмлёнг потихоньку эту шайку отвадили. Как конкурентов по скупке железа.

Спустился вниз, вставил акк в гнездо на консоли, повернул рычажок. Кристаллы в основании заныли, защёлкали разряды, запахло озоном, застонала металлом штанга привода, центральная колонна начала нагреваться. Пошёл процесс. Ладно, лишний акк мне пригодится. Так-то у меня аж три — один в УИНе, он же «джедайский мультитул», один — в винтовке, один — подключён к электропитанию башни. Я его спрятал внизу за фальшпанелями на всякий случай и проводами всё развёл. Но запас карман не тянет. Ценная штука.

Через пару минут я понял, что что-то идет не так. Я уже заряжал акки здесь, и это выглядело как-то спокойнее. Сейчас башня заметно вибрировала, а стон конструкций стоял такой, как будто вот-вот рванёт. Кристаллы уже были не видны, превратившись в комок трещащих разрядов и фиолетовых микромолний. Даже подойти выключить было страшно — волосы во всех местах стояли дыбом. В протянутую к рычажку руку чувствительно стрельнуло искрой и я, ругаясь, её отдёрнул. Что за фигня?

— Дядя Сергей, идите сюда, скорее! — закричала сверху Настя. — Там тётя что-то странное делает…

«Тётя» сидела там же, где я её оставил, но глаза были закачены, зубы оскалены, руки вытянуты в сторону купола башни, и от них, клянусь, что-то такое туда устремлялось — почти невидимое, прозрачное, как будто лёгкое марево горячего воздуха, сплетённое в тонкий жгут. Мне показалось, что лепестки купола дрожат и вот-вот раскроются, и из-под них прорывается сияние маяка.

— Ты что творишь, сучка крашена? — заорал я и побежал, вытаскивая на ходу пистолет.

Там же основные рычаги не включены, охлаждение не подается — а ну как спалит сейчас эта дура ушельскую технику?

Тётка была в трансе и никак не реагировала. Я приставил к её башке пистолет, но, оглянувшись, увидел смотрящую на меня из дверей Настю. Глаза её были огромными и испуганными. Так что пистолет я убрал, а вместо этого отвесил по толстой жопе мощного футбольного пенделя.

Как будто резиновый мешок с водой пнул. Чёртова шаманка заколыхалась, как медуза в прибое, но главное — прекратила делать то, что она там делала. Рот закрыла, глаза выкатила обратно, руки опустила.

— Ой, бона! Дамажишь, челик! Кринжово! — заблажила тётка непонятное.

— Сейчас ещё не так бона будет!

Вдалеке к нам бежал, наплевав на солидность, цыганский барон.

— А ну, марш отсюда, заливная рыба!

Шаманка, злобно шипя и колыхаясь, поднялась и потрусила прочь, забавно переваливаясь на толстых коротких ножках. Примерился было добавить поджопник для скорости, но вспомнил про Настю и не стал. Непедагогично.

С баро они встретились посреди луга, где она запрыгала перед ним, потрясая руками. Ябедничает. Утопала к табору, а цыган направился ко мне, но я развернулся, ушёл в башню и двери закрыл. Пусть теперь думает, отдам я ему акки или нет. После такой-то подставы.

Акк теперь заряжался штатно. Внизу гудело, потрескивало, постанывало — но сразу чувствовалось, что это нормально.

— Па… Ой, дядя Сергей! А что это она…

— Стоп. Это что за «па» сейчас было?

— Я случайно, оговорилась, я…

— Настя. Иди сюда. Сядь.

Мы сели за стол друг напротив друга. Девочка сложила руки перед собой, как примерная школьница и сделала внимательное лицо.

— Милое дитя, — сказал я серьёзно, — кончай вот эту херню прямо сейчас.

— Но…

— Дослушай. Я тебе не «па» и не «ма». Я тебе никто и звать меня никак. Ты пытаешься мной манипулировать, провоцируя на отцовские чувства — это тупо. У меня уже есть дети. У тебя уже есть один как бы папа. Давай каждый останется при своём. Вернётся твой блудный папаша, сдам тебя ему по описи «девица белобрысая, одна» — и валите себе. Если у него всё получилось, там тебе будет целых три мамы. Придётся три косички заплетать вместо двух.

— Волос не хватит!

— А кому легко? Отрастишь.

Хихикнула, чуть расслабилась.

— Я не специально. Честно.

— Может быть, — согласился я, — но это значит только, что ты не осознаёшь своих мотиваций. Ты растеряна, напугана, вырвана из привычного окружения, не знаешь, что с тобой будет дальше. Ты ищешь защиты, того, за кем можно спрятаться, кто будет заботиться о тебе. Для ребёнка это родитель. Вот ты и пытаешься назначить на вакантное место абы кого.

— Вы — не абы кто, — буркнула она, — но вы правы, я не знаю, что со мной будет. И мне страшно.

— Девочка, да никто этого не знает. Ни один человек на свете понятия не имеет, что с ним будет даже через пять минут. Просто у них обычно нет повода об этом задуматься.

— И как же мне жить?

— День за днём, как все живут. Сейчас будущее кажется тебе беспросветным, но оно просто неизвестное. Оно всегда неизвестное, на самом деле, люди себя обманывают планами и мечтами, а потом жизнь щёлкает их по носу — и вот так. И ещё — ты считаешь себя брошенной, никчёмной, никому не нужной, так? И я сейчас усугубляю это отказом занять отцовскую позицию?

— Да, — сказала она тихо, но твёрдо, — я никому не нужна. И вам не нужна тоже.

— Это неправда, — покачал головой я. — Артём, конечно, балбес, но очень ответственный и искренне к тебе привязался. Не только потому, что ты к нему в башку розовых соплей напустила.

Надулась, губы поджала, слеза блестит. Ничего, иногда полезно послушать правду.

— Он хотел любить кого-нибудь именно как отец. Ты дала ему эту любовь. Для него это важно, и он обязательно за тобой вернётся.

«Если ему не оторвут где-нибудь его дурную башку», — подумал я при этом, но вслух не сказал, конечно.

— Дальше. Я тебе не папа и не хочу им быть. У меня не такое большое сердце, чтобы полюбить всех несчастных детей Мультиверсума. Несчастье — это норма, а не исключение. Но я тебя не брошу, на мороз не выгоню и позабочусь о тебе в меру своих скромных возможностей. Накормлю, помогу, в обиду не дам. Это, ей-богу, максимум того, что один человек может ожидать от другого. Поняла?

— Да. Спасибо, па.

— Что-о?

— Шучу! Вот сейчас шучу, честно! Это была шутка!

Вот засранка.

Цыган вышагивал возле башни взад и вперёд, но установленной границы не пересекал. Я любовался им сверху. Не верю этому паскуднику. Через какое-то время пара цыганят притащила ему складной шезлонг, столик, бутылку и стакан, и он расположился с удобством, собираясь, видимо, меня пересидеть. Упорный, чёрт. Помариновал до вечера, пока его акки не зарядились, потом вышел всё-таки.

— Прости, хороший человек Сергей, так было надо.

Не вижу ни малейших признаков раскаяния.

— Надо было что?

— Подать сигнал, что мы нашли маяк. Это вопрос выживания нашего народа.

— Теперь весь ваш народ припрётся мне под дверь?

— Все, кто сможет добраться. Пойми, ты не сможешь оставить маяк себе. Он слишком для всех важен.

— Ну что же, я, как ты верно заметил, найду себе новый дом. Но башню я запру и ключ утоплю в море. Я бы её назло вам взорвал, но хер её взорвёшь. Зато и взломать невозможно. Так что поздравляю — твой народ только что лишился последних шансов. А ты — твоих зоров. Штраф за мудачество.

Сука, больше всего ненавижу, когда меня пытаются вот так нагло нагнуть. Развернулся уже уходить, чтобы не слушать возмущенные вопли, но он очень спокойно сказал:

— Забери мои зоры, но выслушай.

— Я тебя послушал уже один раз и дома лишился.

— Не меня. С тобой церковник говорить хочет.

— Какой ещё церковник?

— Церкви Искупителя. Выслушай его.

— На кой он мне хрен? — удивился я. — Я про Искупителя вашего ничего не знаю.

— И тебе не интересно?

Поймал. Интересно. На что можно подманить аналитика? — На вкусный кусочек свежих ароматных новых данных! Пока он будет обнюхивать их длинным розовым носом, дрожа от возбуждения мозговыми вибриссами, бери его голыми руками и набивай чучелко.

И всё же — не хватает мне этого кусочка мозаики, чтобы понять, что вокруг творится.

— От тебя же не убудет, если ты его послушаешь?

Вот не факт. Мало ли чего наплетёт этот служитель культа. Как осознанный атеист я понимаю социальную важность религий, но их существование неприятно напоминает мне о том, что люди неспособны принять реальность такой, какова она есть. Им непременно необходима какая-нибудь системная ложь.

— Ну… ладно, пусть читает свою проповедь. Только недолго, мне ещё вещи собирать.

— Я передам ему, он придёт.

На том и разошлись.

— А можно я тоже его послушаю? — спросила Настя. — Мне отчего-то кажется, что это важно. Для меня важно.

— У меня есть знакомые священники, — ответил я, — некоторые из них вполне приличные люди. Но я тебя уверяю, любое кино интереснее их рассуждений. Даже артхаус вызывает меньше зевоты.

— Ну пожалуйста!

— Да ради бога, как бы он у них ни назывался. Вилку только не забудь.

— Зачем вилку?

— Лапшу с ушей снимать.

Эли увязалась за нами — она целый день таскалась за мной хвостиком, стараясь не упускать из виду и при любой возможности держать телесный контакт. Садилась на колени, обнимала или просто путалась в ногах, как голодный котик. Я чувствовал, что она тревожится, но не мог понять, от чего именно. Так-то поводов, откровенно говоря, хватало. Я и сам на нервах.

Цыгане припёрли ещё два складных кресла, а на столик поставили бутыль и стаканы. Я решил, что даже нюхать это не буду. С них станется клофелина туда подмешать.

Церковник имеет вид классического бродячего монаха — дерюжная хламида, капюшон. Думал, он мне сейчас задвинет из-под капюшона замогильным голосом что-нибудь пафосное про то, что бог велел делиться. Причём именно мне и именно с ним. Но он сумел меня удивить: непринуждённо сел в кресло, закинул ногу на ногу, набулькал в стакан вина, откинул капюшон — и оказался довольно обычным человеком лет слегка за тридцать. Небольшая аккуратная бородка, коротко стриженые чуть рыжеватые волосы, открытое, располагающее лицо. Приятная улыбка хорошего парня.

В общем, крайне подозрительный тип.

— Привет, меня зовут Олег.

— Отец Олег? — уточнил я.

— Ну, какой я вам отец? — засмеялся он. — Молод я ещё для таких детишек.

— Извиняюсь, культурный шаблон.

— Когда-то меня так называли, — кивнул он, — но с тех пор многое изменилось. Теперь я не в церкви отцов, а в церкви детей.

— Так что тебя ни к чему не обязывает! — неожиданно широко улыбнулся он. — В отличие от той церкви, эта не пастырская.

— И какой тогда в ней смысл?

— Она даёт надежду.

— Им? — я махнул рукой в сторону табора.

— А им не нужно?

— Что им нужно, так это поменьше разевать рот на чужое имущество.

— Расскажите про Искупителя! — вдруг пискнула Настя.

Не замечал за ней раньше стремления встревать в чужие разговоры. С чего это её разобрало? Вот заведёт он сейчас ликбез на пару часов, и что?

— Это просто старая история, девочка, — не оправдал моих опасений священник, — не в ней суть.

— О чём она?

— О том, что, когда Мультиверсум начинает гибнуть, рассыпаясь, как выпущенная из рук колода карт, то в нём непременно рождается Искупитель. Тот, кто примет в себя его суть и переплавит её в новое бытие для всех. Рождённый от дочерей трёх народов, он будет обладать достаточной полнотой восприятия, чтобы Вместить Мультиверсум во всей его совокупности и стать его Новым Носителем. Там ещё много заглавных букв, это я вкратце.

— Один от трёх родится? — удивился я. — Ну, тут даже непорочное зачатие отдыхает как концепция.

— Это легенда, — мягко ответил Олег, — кто знает, как исказилась она за тысячелетия устной традиции? Кроме того, поверь, я видел уже много удивительных вещей.

— Когда он должен родиться? — не отставала Настя.

— Многие считают, что вот-вот. Некоторые — что уже. Мультиверсум трясёт, срезы коллапсируют один за другим, это пугает. Цыганские глойти уверены, что он грядёт.

— Где его искать?

— Девочка, — удивился Олег, — никто не знает. Некоторые вообще считают, что это собирательный образ, аллегория единения людей перед лицом опасности. Мультиверсум не спасёт никто, кроме нас самих.

Настя неожиданно резко встала и, не попрощавшись, ушла в башню. Эка её таращит-то. Эли, вздрогнув, прижалась к моей ноге. Тревога нарастала, а я так и не понял, чего она боится.

— Знаете, — сказал я, — доводилось мне видеть людей перед лицом опасности. Так вот, чёрта с два они единялись. Кто дрался, кто прятался, кто счёты сводил, кто мародёрствовал под шумок… Оставались людьми, в общем. Существами злобными, но забавными.

— По-всякому бывает, — не стал спорить Олег, — но я пришёл поговорить о маяке.

— Да кто бы сомневался, — вздохнул я.

— Я расскажу вам кое-что. Этот маяк — второй рабочий на весь обитаемый Мультиверсум. Возможно где-то есть ещё, но никто не знает, как их искать. Первый — в Чёрном Городе. В нём храм Церкви Искупителя. Рядом — приют для странников, обменный рынок, место помощи и ночлега, но главное — храм. Три раза в сутки служители включают маяк, и все идущие по Дороге могут сориентироваться. В остальное время там заряжают зоры, чтобы Люди Дороги могли идти дальше. Зоры, или как их ещё называют, акки, заряжает и Коммуна, но у них только зарядная станция. Маяк не работает. Да и цены их не для бродяг…

— Я вижу, к чему ты ведёшь, — мрачно сказал я, — к переделу зарядного рынка за счёт моей недвижимости.

— Дослушай, пожалуйста. Маяк Чёрного Города почти выработал ресурс и скоро погаснет. Возможно, это станет концом Дороги Миров. Говорят, когда-то Дорога была доступна и безопасна, чтобы выйти на неё, не нужны были зоры. Система маяков своими импульсами поддерживала её структуру столетиями, но Первые ушли, и маяки гасли один за другим. Теперь Дорога — опасное место, но она ещё есть. Не станет её — Мультиверсум распадётся. Кросс-локусы работать перестанут, возможно, и реперный резонанс будет недоступен. Никто не знает точно.

— Звучит как полный бред, — сказал я. — Ни за что не поверю, что базовая структура Мультиверсума поддерживается этой залупой с лампочкой.

Я махнул рукой в сторону башни.

— Масштабы несопоставимы. Уровни энергий. Два пьезоэлемента размером с голову, приливной привод, конструкция унитазного бачка с поплавком — и от этого Вселенная крутится? Соври чего посмешнее.

— Я не знаю, как это работает, — признался Олег, — но так написано в книгах, которые я читал. Иногда малое управляет большим. Слабенький импульс на управляющем контакте реле коммутирует огромные токи исполнительных устройств.

Я задумался — да, в этом что-то есть. Такая аналогия мне понятна.

— Марко очень испугался, когда ты сказал, что запрёшь башню и выкинешь ключ. Авторитет Церкви для цыган абсолютен, и он не представляет, что кому-то на неё плевать, как тебе.

— Зачем тебе это всё?

Я показал на дерюжную рясу с капюшоном.

— Мы земляки, а значит ты, даже считая себя атеистом, наверняка помнишь христианский символ веры.

— Не очень чётко, — признался я. — «Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца…»

— …и в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков: Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного с Отцом… — подхватил Олег. — Мы верим, что Иисус был рожденным без греха сыном Бога, распятым за их грехи и воскресшим. Но суть христианства не в этом. Его смысл — заповеди, учения отцов, наставления старцев, проповеди священников, исповеди и отпущение грехов. То, что отделяет общество людей от стаи хищных обезьян.

— А что-то таки отделяет? — не удержался я, но священник только головой покачал.

— Я недавно в Церкви, — сказал он, — мне ещё многое предстоит узнать. Но она хранит наследие Первых, помогает лишившимся дома, даёт ориентир тем, кто потерялся между миров…

— …И для этого ей позарез нужен мой маяк! — закончил я его мысль. — Не знаешь, почему все песни про справедливость заканчиваются экспроприациями?

— Никто не отнимет у тебя маяк, — сказал он печально. — Жаль, что ты меня не слышишь, но я запретил цыганам трогать тебя и твое имущество. Они не уйдут, но ты можешь не запирать дверей. Они не тронут тебя и другим не дадут. Я прошу лишь одно — не совершай поспешных необратимых поступков. Не закрывай маяк, не выкидывай ключ. Вряд ли тебя привлекает слава Герострата.

— Я подумаю, — сказал я серьёзно.

Так-то я и не собирался, если честно. Порыв прошёл, я даже на Марко уже не так сильно злился. Он же верил, что ни много ни мало — Вселенную спасает. От жадного эгоиста меня.

— Рад был познакомиться, — сказал Олег, вставая, — хотя ты и не представился.

— Сергей меня зовут. Или «Зелёный». На вот, отдай этому золотозубому долбоящеру.

Я протянул ему два заряженных акка.

— Скажи, что зла не держу, но в следующий раз он так легко не отделается.

— Спасибо, — кивнул он, — это хороший поступок.

— Глупый.

— Хороший. Интересная у тебя девочка, — показал он на Эли.

— Она девочка только в том смысле, что не мальчик. Подозреваю, она нас обоих старше.

— Я читал про таких. Несчастные, искалеченные из дурной прихоти существа. Не обижай её.

— И в мыслях не было.

Эли цеплялась за меня так, что в башню её пришлось отнести на руках. Она излучала невнятную тревогу, что-то её пугало. Знать бы ещё что… Может, и мне пора бояться?

Настя сидела наверху, на кровати, нахохлившаяся и мрачная. Разговаривать не пожелала. «Ничего. Всё со мной нормально». Ну, нормально и нормально. Ребёнок входит в подростковый кризис? Очень вовремя, блин. Так до вечера и не разговаривали, и даже ужин я сам приготовил.

Цыгане больше не лезли и к башне не приближались, но двери я на всякий случай закрыл. Церковь церковью, а долбоёбов никто не отменял. На Аллаха надейся, но верблюда привязывай. Эли немного успокоилась, а ночью, когда пришла спать ко мне подмышку, совсем расслабилась и даже замурлыкала по-своему. Не знаю, у кого поднимется рука её обидеть. Это как котёнка пнуть. В ту памятную ночь с Криспи я убедился, что она… не везде такая маленькая, в общем. И, наверное, захоти я этим воспользоваться, она была бы не против. Но в том, как она сопела мне под ухом, не было ни грамма эротики. Пусть так и дальше будет.

Утром сварил кофе, сделал омлет себе и детям, поднялся будить Настю — а кровать пустая. Дверь башни открыта, просто притворена. Вот ещё не хватало! Подёргался туда и сюда, огляделся — нигде нет девчонки. С тяжёлым сердцем направился к табору. Я бы предпочел игнорировать цыган полностью, да вот — не получается. Не дай бог, они ребёнка обидят!

— Она сама пришла! — сразу заявил выбежавший мне навстречу Марко.

Видимо, что-то было у меня в лице такое… Хотя выглядел я скорее нелепо. Трудно выглядеть свирепым мстителем, если на тебе висит этаким рюкзачком Эли. Оставаться одна в башне она категорически отказалась, а идти сама — ножки маленькие. Уцепилась за плечи, обхватила талию ногами — и так поехала. Я не возражал — случись со мной чего дурное, она в закрытой башне просто с голоду умрёт. Пусть висит, не тяжёлая.

— Надо же, — пригляделся к ней цыган, — я думал, таких уже не осталось. Продай, а? Два зора дам!

— Так. Вот сразу нахрен пошёл с такими идеями.

— Два зора и племянницу свою! Шестнадцать лет, самый сок!

— Меня сейчас плохо слышно было?

— Три! Три зора! Племянницу смотреть будешь?

— Что непонятного в слове «нахрен»?

А прибеднялся-то. Зоры, мол, последние, нищие мы, несчастные…

— Девочка где?

— Слушай, интересная у тебя дочка!

— Она мне не дочка. Но я за неё отвечаю. Где она?

— Пришла, просила рассказать про Искупителя. Не могу же я прогнать девочку? Я мало знаю, отвел к своей глойти, они разговаривают! Не надо сердиться! Никто её не тронет!

— Ещё скажи, вы детей не воруете…

Вокруг бегала с жуткими воплями толпа грязнуль мал-мала-меньше, и разноцветье голов намекало, что не все они уродились «фараоновым племенем».

— Всякое бывает, — не стал спорить Марко, — но им лучше у нас, чем там, где они были. Пойдём, провожу.

Мы пошли через табор, который, к моему немалому огорчению, уже выглядит так, как будто был тут всегда. Вокруг машин раскинулись шатры и палатки, галдят пёстрые тётки, висят на верёвках мокрые тряпки, несёт дымом, едой, портянками и сортиром. Это у меня тут теперь постоянный аттракцион, что ли? Я как бы против.

Палатка глойти чуть в стороне и представляет собой кислотно-розовый шатёр из потрёпанной парусины. Увидев меня, женщина-колобок возмущённо затрясла жирами:

— Уди, кринжовый чел!

Они с Настей сидят на коврике друг напротив друга и пьют чай. Перед глойти здоровенная, размером с ведро, плошка с выпечкой. Пахнет потом, корицей и дешёвой косметикой.

— Пойдем-ка домой, — мягко сказал я девочке, протягивая руку.

— Да, наверное… — она задумчиво взялась за мою кисть, и я легко поднял её на ноги.

— Ты меня напугала, — сказал я, когда мы отошли подальше.

Эли так и висела у меня на спине и это уже начинало утомлять. Как она сама не устаёт?

— Мне нужно было узнать про Искупителя.

— Зачем?

— Не знаю. Нужно.

— Тебе это не кажется странным?

— Кажется. Наверное. Не знаю. Прости.

Отлично поговорили, блин. Сразу всё понятно стало. Пожалуй, единственное, чего мне не хватает сейчас для полного счастья — это подросткового религиозного психоза.

Эли пискнула мне в ухо и задёргала за плечо. Я обернулся, нервно хватаясь за пистолет, обнаружил, что он под её бедром. Отличный из меня ганфайтер, с девицей поверх кобуры. Но это всего лишь открылся портал. Из него вышли Криспи и Ниэла. Крис помахала мне рукой, я помахал в ответ. Неужели хорошие новости?

Криспи чмокнула меня в щеку, обняла Настю, потрепала по голове Эли и, кажется, была искренне рада нас видеть. Ниэла сухо поздоровалась. Она вообще ко мне не очень, я заметил. Ревнует немного, я думаю. Не в том смысле, а к тому, что я как бы занял при Крис её место наставника.

— Сергей, мы начали, — сказала Криспи, когда мы собрались за столом в башне.

При Ниэле она стесняется сокращать моё имя до интимного Се и даже дружеского Сер. Тоже, видимо, чувствует напряг.

— Начали что? — не понял я.

— Нашу, как ты говоришь, «революцию». Я знаю, что тебе не нравится эта идея, но дальше тянуть нельзя.

— Альтерион задыхается под гнётом Совета! — пафосно объявила Ниэла.

Надо же, не замечал за ней никогда такой страсти к лозунгам. Казалась более вменяемой, если честно.

— Ну, флаг вам в руки, девушки, барабан на шею и бронепоезд навстречу. А по моему вопросу что?

— Мы созвали экстренное заседание Совета, — не слушая меня продолжала Ниэла, — и мы будем транслировать его в информ. Мы обвиним их в узурпации власти, употреблении Вещества, и социальных манипуляциях. Мы потребуем полных прав для всех мзее и закрытии «Дела Молодых». И это увидит каждый альтери!

— Вы наглухо пизданулись, но это не моё дело. Что с моей семьей?

— Крис настаивает на твоём участии, — сказала Ниэла, скривившись, — ты нам нужен.

Чёрта с два она считала, что я нужен. Но Крис Юная, и без неё эту тетку на Совет даже не пустят. Будет, как все, по телеку смотреть.

— Семья.

— Если ты нам поможешь, заберёшь семью обратно. Или будешь жить с ней в Альтерионе как полноправный гражданин. Твоё дело. Но сначала — помощь.

— Крис, — спросил я, демонстративно игнорируя Ниэлу, — вы ещё даже не начали, а ты уже берёшь заложников? Интересные у тебя представления о всеобщей справедливости. Далеко пойдёшь.

— Сергей…

Настя принесла нам чай и присела с чашкой неподалёку.

— Сергей, помоги нам, пожалуйста.

Если бы она сказала «мне» — я бы, может быть, задумался.

— Крис. Я могу помочь только тебе и только одним. Когда вас, ебанутых анархисток, начнут там к стенке ставить — а начнут непременно, поверь, — открывай портал и беги сюда. Я закрою за тобой дверь башни и помогу отстреливаться из окон. Но при одном условии — моя семья будет со мной.

— Я говорила тебе, Крис, — презрительно сказал Ниэла, — он просто трус.

Так я вроде и не отрицал никогда?

— Он не может думать ни о чём, кроме семьи. Он не нужен.

Криспи смотрела на меня молча и печально. Мне её жалко, честно, это всё плохо кончится. Но мою семью мне гораздо, гораздо жальче.

— У меня для тебя есть ещё один вариант, — сказала Ниэла. — Не хочешь бороться за правое дело и заслужить — купи. Крис сказала, что в твоей башне можно заряжать акки. Преодоление энергетического дефицита Альтериона — это будет мощнейший аргумент в пользу наших реформ. Ты нам башню — мы тебе семью.

— Ого, уже и выкуп требуете? Крис, ты уверена, что на правильной стороне?

Криспи сидела и молча глядела в стол. Надеюсь, ей хотя бы стыдно. Ну почему борцы за светлое будущее так любят делать это за чужой счет? И главное — почему этот счет мой?

— Мы ведь можем и настоять, — вкрадчиво сказала Ниэла. — Подумай.

— Шантаж? Угрозы? Девушки, вы просто ходячая реклама социальных преобразований Альтериона. Страшно представить, как расцветёт справедливость от ваших реформ.

— Не надо, Сергей, — тихо сказала Криспи, — мне очень неловко, но у нас нет другого выхода. Пойдем, Ниэл.

— Вот ещё! И не подумаю! Нам нужна башня! Хватит его облизывать!

Ниэла ловко вытащила из-под складок свободного платья штуку, похожую на пластмассовый китайский миксер с венчиками для взбивания крема. Только эта штука взбивает не крем, а мозги. Нелетальная, но очень неприятная глушилка альтери. Полицейское оружие общества, в котором формально нет полиции.

— Ну, вообще зашибись, — сказал я, — не вижу отсюда, там есть мушка, чтобы её спилить?

Вряд ли они поняли шутку.

— Ниэл, не надо… — начала Криспи, но тут внезапно отожгла Настя.

— Оставьте его в покое! — она не кричала, но говорила таким жутким безжизненным голосом, что даже я покрылся холодным потом.

От неё не просто фонило — она давила, как гидравлический пресс.

— Не. Смейте. Ему. Угрожать!

Может, она хотела нагнуть конкретно Ниэлу, но накрыло всех. Женщина уронила свой миксер и, побледнев, схватилась за голову. Крис, закатив глаза, сползала под стол, у меня поплыли цветные круги и сильно закололо сердце. Вот дам я сейчас дуба, и что тогда? Я хотел сказать ей, чтобы прекратила, но у меня никак не получалось.

В каминный зал вбежала Эли. Кинувшись к Насте, встала перед ней и закричала. В первый раз слышу от неё что-то кроме тихого писка. Маленькая женщина кричала на девочку как сирена тревоги, на одном высоком тоне, громко и повелительно. И нас постепенно отпустило.

Настя вдруг прекратила давить, вскрикнула, зарыдала и, закрыв лицо руками, убежала наверх. Эли замолкла и тихо повалилась на пол там, где стояла. Я бросился её поднимать, не забыв по пути прихватить валяющийся «миксер». Вроде бы, ничего страшного — просто бледная, вспотела и дышит тяжело. Перенапряглась.

— Активный эмпат, — сказала странным тоном Ниэла, — и такой сильный… Это интересно.

— Убирайтесь. Проваливайте. Вы заслужили всё, что с вами скоро произойдёт. Криспи, от тебя такого паскудства не ожидал, правда. Ниэла — в следующий раз я выстрелю первым.

Криспи что-то пыталась мне сказать, но после Настиного перфоманса, слова и мысли у неё путались. Вроде бы, она сожалела. Не понял только, о чём именно. Да и неважно. Они ещё какое-то время ждали портал, но я в ту сторону даже не смотрел. Не хотел видеть Криспи. Давно мне не было так погано.

До вечера суетился вокруг Насти. Её то колотило в сухой истерике, то прорывало слезами горьких рыданий, то бросало в ступор, когда она сидела с каменным лицом, смотря в стену. Последнее было особенно страшно. Эли то пыталась её утешить, то в ужасе от неё шарахалась, а я чувствовал себя санитаром в дурдоме.

К ночи более или менее успокоились, Настя перестала метаться и уснула, прорыдав мне рубашку насквозь. Поговорить с ней так и не получилось, на вопросы мотала отрицательно головой. Ну ладно, может, с утра будет поспокойнее. Уснул в обнимку с Эли, закрыв на всякий случай дверь и спрятав ключ. Не знаю, кто кого больше успокаивал, я её или она меня — но вместе как-то уснули. Хорошо с ней спать, уютно. Правда, не знаю, как это объяснить жене.

Утром Настя спустилась, как ни в чём не бывало, поздоровалась, пожелала доброго утра, умылась и даже приготовила завтрак.

— Как ты? — спросил её я.

— Мне лучше, спасибо. Не знаю, что на меня вчера нашло. Наверное, я просто за вас испугалась. Или — как вы говорили? — гормональный шторм. Простите, что напугала.

— Ничего, я уже начинаю привыкать. Тебе что-то нужно?

— Можно я схожу к Любишке?

— Это кто?

— Глойти, ну ты её видел, смешная такая, пухлая. Мне надо кое-что выяснить.

Ну, «пухлая» — это она очень мягко сформулировала, конечно.

— Я им не особо доверяю, Насть. Ненадёжный это народ, цыгане. Их обещания ничего не стоят, если даны не своим. А мы им не свои.

— Они не причинят вреда. Мне это важно, пожалуйста.

— Можешь объяснить, зачем?

— Пока нет. Я ещё сама не разобралась. Может, позже.

Что-то не очень мне в это верится. И ещё меньше нравится. Но вряд ли люди Марко рискнут сейчас её обидеть, не та ситуация.

— Пожалуйста, Сергей!

Эли внезапно подскочила на стуле, разлив свой сладкий фруктовый чай, и крикнула на неё. Коротко и сердито, как маленькая тонкоголосая ворона.

— Ой, простите, простите, я не специально…

— Тебе это настолько важно, что ты пытаешься на меня давить? — удивился я.

— Нет, нет, я не хотела, я…

Так, вот ещё одного дня рыданий мне не хватало. У меня другие планы.

— Всё, всё, проехали. Просто старайся держать себя в руках.

— Я буду, честно.

Отвел её к табору, намекнул Марко: если что — пусть не обижается. Взял ещё три акка — два на зарядку, один себе. Пригодятся, у меня зреет идея. Может быть, не лучшая, но надо же что-то делать?

Все известные мне пути в Альтерион перекрыты и под контролем. Но, на самом деле, путей туда много. Просто я их не знаю. Но есть те, кто знает — проводники и контрабандисты. Я не обзавёлся в их среде полезными знакомствами, но есть Ингвар. Он не откажет мне в небольшой просьбе. Если не сможет сам — сведёт с теми, кто может. А акк — более чем достаточная плата практически за что угодно. Проблема в том, что Ингвара довольно сложно поймать. На родине он теперь бывает редко, предпочитая базироваться… К стыду своему, не знаю точно где. Но не в Альтерионе. «Душные они какие-то», — признался он как-то. Мне бы тогда к нему прислушаться…

Но в нашем общем родном мире он бывает регулярно. Торговые операции и всё такое. Ему можно просто оставить сообщение в офисе у секретарши. Не сразу, но он его получит. Дорогу ко мне он знает. Засада в другом — я боюсь выходить через гараж. Отчего-то уверен, что Контора с нетерпением ждет возможности со мной побеседовать. А я, наоборот — не горю желанием. При этом её возможности организовать встречу существенно превышают мои шансы от рандеву уклониться. Такая вот неприятность.

Есть ещё выход через деревню. Я им давно не пользовался, потому что после неких событий там полнейший разгром и вообще делать нечего. Открою проход без проблем, однако оттуда до города далеко, дорога слишком плохая для микроавтобуса, а на «зубилку» у меня документов нет, если она вообще не в угоне. Кто знает, где её те два урода взяли. Да и нет у меня гарантий, что тот выход не пасут. Сейчас это запросто — копеечный датчик движения с сим-картой и радиомодулем. Сработал — ушло СМС. Сидеть караулить не надо. Потом меня просто на въезде примут.

Поэтому идея у меня была другая — воспользоваться проходом грёмлёнг, которым меня когда-то Сандер к йири проводил. Община гремлинов давно покинула наш срез, но их бидонвилль на окраинах Гаражища никуда не делся. Не знаю, что там. Надеюсь — ничего. Выйти тихонечко, дойти до Ингвара. Если повезёт — он в городе. Если нет — с везением у меня в последнее время туго, — то получит сообщение потом, как объявится. Это может быть небыстро, но это шанс. Осталось только уговорить Эли как-то от меня отлипнуть, потому что с этой дамочкой на спине я буду, мягко говоря, привлекать внимание, а она ведёт себя так, как будто мы сиамские близнецы.

Ну вот, опять.

— Чего тебе, мелочь?

Эли дергала меня за штанину и тянула к выходу. От неё так и несло тревогой.

— Да что там стряслось?

— Сергей, Сергей! — донеслось снаружи.

Я вышел из башни, стараясь не наступить на путающуюся в ногах Эли. Марко размахивал руками и кричал, однако демонстративно не подходил ближе оговоренного. Не пересекал невидимую черту. Я присел на корточки, Эли запрыгнула мне на спину, обхватив ногами — уже почти привычная процедура, — и мы подошли.

— Сергей, беда. Нехорошее случилось.

— Что такое?

— Девочка твоя. Говорила с глойти, потом пошла домой.

— И?

— Открылась дырка вон там, вышла женщина, ткнула в неё штукой, девочка упала, она её унесла, дырка закрылась, — выпалил цыган.

— Марко, если это вы её…

— Нет, Сергей, нет! Это же альтери, с ними ни один даже самый дурной цыган дел иметь не будет! Западло!

— Как выглядела женщина?

Марко довольно подробно описал Ниэлу. Я почему-то так и подумал. Тварь. Ненавижу.

— Сергей, мы были далеко, мы не могли ей помочь!

Марко ушёл, а я стоял, как ломом ушибленный, и думал, что теперь уже совсем жопа. Если Мироздание заготовило мне ещё сюрпризы, то ему придется постараться, чтобы стало хуже.

И оно постаралось.

За спиной послышался знакомый звук мотора. Я повернулся — по дорожке катился УАЗик. Артём вернулся.

— Привет, — сказал он, заглушив мотор, — а вот и я. Что случилось?

Видимо, на моём лице было всё написано.

— Прости, — сказал я, — не сберёг…

Глава 4. Его высокопроизводительство

— Почему-то всех интересует, как мне с тремя, — пожаловался Артём.

Мы сидели в башне и самым пошлым образом пили. Не то с горя, не то за встречу.

— Я не спрашивал! — возмутился я.

— А, всё равно спросишь. Не сейчас, так через два стакана. Все спрашивают.

— И как тебе с тремя? — не стал я затягивать.

— Хорошо мне. И вчетвером хорошо, и по очереди, и во всех возможных сочетаниях. Завидуй!

— Завидую, — кивнул я, — так редко бывает.

— Вообще не бывает. Они так меня чувствуют, что аж страшно иногда. Ты ещё сам не понял, чего тебе хочется — а они уже. Не только в постели, вообще.

— Такая любовь? — удивился я.

— Не знаю, — покачал головой Артём, — не самое подходящее слово, мне кажется. Как будто они взяли на себя долг идеальных жён. Им это, пожалуй, даже нравится, но любовь… Нет, вряд ли. Что-то другое. Но это было прекрасно. Лучшие три месяца моей жизни.

— Три месяца? — поразился я.

— А здесь сколько прошло?

— Меньше недели.

— Да, коэффициент большой. Там, в Центре Мира — они так называют это место не то в шутку, не то всерьёз, — стоит такая хреновина, которая его тормозит что ли…

— Стоп-стоп, давай подробнее, это куда интересней твоих групповух.

— Ну, я не очень много знаю. Общались там с одной девушкой, Корректором…

— Кем?

— Корректором. Такие люди. Теоретически, каждый из них может стать Хранителем.

— Я думал, Хранители — это не люди, а явление природы. Их Мироздание высирает готовыми из своей каменной задницы.

— Они и не люди… в каком-то смысле. Когда срез готов к коллапсу, какой-нибудь несчастный подросток в нём вдруг просыпается с нечеловечески синими глазами. Вокруг него начинает разворачиваться воронка событий, приводящая к гибели мира.

— Именно подросток? — я не выдержал и схватил блокнот, где делал заметки для анализа. Чуть бутылку не опрокинул.

— Почему-то да. Может, и есть исключения, но в Школе Корректорам от тринадцати до семнадцати примерно. Это те, кого успели изъять из среза до того, как коллапс завершился. Из них могут вырасти Хранители.

— А могут и не вырасти? — я быстро записывал.

— Никаких гарантий. Хранитель — это как бы составная часть Мультиверсума. Он… Слушай, — махнул рукой Артём, — там дальше какая-то дурная метафизика пополам с философией, я не понял почти ничего. Давай лучше ещё выпьем.

— Выпьем, конечно, — я разлил коньяк, — но ты всё же попробуй как-то сформулировать. Мне нужны данные.

— Они, Хранители, как бы в Мультиверсуме, но при этом и Мультиверсум в них. Понятно?

— Нет. Но ты продолжай.

— Операционная система и, одновременно, оперативная память. Коллективное сознание, в котором хранится представление о Вселенной и при этом сама Вселенная, хотя они не снаружи, а внутри неё.

— Мне не стало понятнее, но это неважно. На Оркестратора йири чем-то похоже. А мы точно не в компьютерной симуляции?

— Скоси глаза влево-вниз. Сильнее. Ещё сильнее… Интерфейс не всплывает?

— Нет.

У меня глаза чуть внутрь головы не провернулись. Не стоит такое проделывать нетрезвым.

— И у меня нет. Значит, не симуляция. Наверное. Меня так один юный Корректор развёл, но я до сих пор ни в чём не уверен. В общем, в Школе Корректорам постепенно выворачивают мозг хитрым образом, и они начинают видеть Мультиверсум таким, каков он есть.

— Это каким же?

— Без понятия. Но они все ходят в специальных очках, иначе, как выразилась одна девушка, «текстуры просвечивают».

— Звучит жутковато.

— На самом деле всё не так страшно… — он задумался. — Или так. Или ещё страшнее, не знаю.

— И кто там преподаёт, в этой Школе? Сами Хранители?

— Нет, что ты. Церковники. Церковь Искупителя, слышал?

— Довелось.

— Ну вот. А так-то, не поверишь, я там эти три месяца лекции читал. О срезах, которые видел, о причинах, по которым они могли сколлапсировать, ну и ещё о всяком. Но я не так много знаю, так что быстро выдохся. Учеников всего два десятка, а аудитория огромная. Наверное, когда-то много их было. Сидят, очками своими смотрят, слушают внимательно. Странно было сначала, но привык. Нормальные ребята, в целом.

— Сюда не спешил, я смотрю…

— Я же знал, что временной коэффициент. Извини. Теперь и не пойму, как быть. Мне бы лучше быстрее вернуться, а то они без меня родят.

— Родят?

— А я не сказал? Все три понесли чуть ни в первую ночь. Ходят теперь такие загадочные, переглядываются. Мне даже не по себе становится иногда.

Он допил коньяк из бокала, подумал и признался:

— Да постоянно не по себе. Знаешь, такое ощущение, как будто я свою функцию выполнил. Меня не гонят, ни в чём не отказывают, но дальше я уже не особо и нужен. Вот я, как в Школе освободился, сразу рванул сюда, за Настей. А тут…

— Прости. Так вышло. Но теперь у меня есть УАЗик. Как я понимаю, на нём можно попасть в Альтерион?

— На нём практически куда угодно можно попасть. Кстати, ещё выпить есть?

— Объяснишь, как? Выпить нету, всё кончилось.

— Я с тобой поеду. И это не обсуждается. А взять негде?

— Буду рад любой помощи. А вот гастронома тут не построили.

— Слушай, там же цыгане, ты говорил.

— И что?

— У них наверняка есть.

— Предлагаешь к цыганам?

— Это древняя почтенная традиция — нажраться и к цыганам. Сам Пушкин не пренебрегал.

— Я им не доверяю.

— Мне они ничего не сделают. За меня говорил Малкицадак!

— Это что за хрен?

— Неважно. Верь мне.

И мы пошли к цыганам.

К счастью, Эли к тому моменту уже утомилась нашим пьяным трёпом и ушла спать, так что мы закрыли башню и отправились вдвоём. Ключ я предусмотрительно спрятал. Не знаю, кто там за кого и что именно говорил, но народец вороватый. Оказавшись на улице в темноте, понял, что куда более пьян, чем мне казалось — давно не пил помногу, отвык. Но мы всё равно попёрлись, а как же.

В таборе горели костры, шумела вечерняя жизнь. Нам, как ни странно, обрадовались. Или вид сделали.

— За тебя говорил Малкицадак! — торжественно приветствовал Артёма Марко.

— Ну и ты проходи, — небрежно поздоровался со мной.

У них, конечно, было. Тут же организовался стол, какие-то закуски, какие-то песни, кто-то плясал, может быть, даже я. Конец вечера оказался смутным. Давно я столько не пил.

Проснулся в палатке. Не сразу понял, где я, кто я и зачем. Рядом сопит тело. Пощупал — женское. В ужасе подскочил — нет, не толстая глойти, о которой я почему-то тут же подумал. Было у меня вчера что-то с этим телом? Не помню. Лучше бы нет.

На улице сидел за столиком смурной с похмелья Артём. Эка мы рога-то в землю…

— Поправишь здоровье? — хрипло спросил он. Лицо его было бледным, глаза красными.

— А давай, — согласился я. Всё равно день пропал.

Выпили по стакану какого-то невкусного пива, побрели в башню.

— Ну и ночка… — пожаловался Артём.

— Да, нарезались мы знатно.

— Что нарезались — так это полбеды… А что мне потом подложили… Двух? Или трёх? Чёрт, как в тумане. Кажется, они на мне сменялись, как на конвейере. Чувствую себя племенным осеменителем, блин.

Я бы ему посочувствовал, но меня мутило.

В башне, стоически перетерпев бурное возмущение брошенной на ночь в одиночестве Эли, запер двери и завалился спать. Интересно, что на Артёма она ноль внимания. Выбрала меня в хозяева?

Собрались ехать на следующий день. Ну, как собрались? Что нам собираться? Я проверил УАЗик, нашёл его в целом исправным — есть в чём поковыряться, но поездит и так. Нормальное состояние для этой машины. Заменил полуразряженные акки резонаторов на свежие, заправил баки, долил в канистры бензин. Взял пистолет, хотя сражаться ни с кем не планировал. У Артёма оказался потертый «макар» с полутора обоймами, и я досыпал ему патронов трофейных, к «Глоку» моему они не подходят. Впрочем, сдаётся мне, вояка из него ещё хуже, чем из меня.

Эли пришлось брать с собой. Оставаться одна она отказалась, закатив истерику. Настоящая, непритворная истерика эмпата — это что-то с чем-то. Наверное, можно было как-то преодолеть, запереть её и уйти, но… А если с нами что-то случится? Цыганам я её не оставлю, памятуя про цену в три акка и племянницу. Не удержатся, сопрут. Ладно, много места она не занимает. Будет жене сюрприз.

Башню запер наглухо. Ключ спрятал неподалёку. Надёжно спрятал, хорошо. Теперь, если мы не вернёмся, всем придётся с маяком обломаться. Но это будут не наши проблемы.

— Поехали?

— Давай, — Артём щёлкнул переключателем резонаторов, и УАЗик сразу стал немного не здесь.

— Думай о жене, — сказал он, когда вокруг проявилось туманное марево Дороги. — На близкого человека можно настроиться, я точно знаю. Ольга меня вот так находила.

Я представил себе жену, и так вдруг по ней затосковал — даже сердце заболело. Все эти дни запрещал себе о ней думать, не рвал душу, а тут накатило. Эли вцепилась мне в плечо поверх спинки сиденья и тихо заскулила. Даже Артёма, кажется, проняло. Зато я понял, куда ехать. И поехал.

Мы сделали два «зигзага» — выскакивали с Дороги в срезы, проезжали там и ныряли обратно. Я не очень понял, зачем это надо, но ему виднее. На первом зигзаге пропылили по сельской грунтовке, на втором — съехали вниз по горному каменистому серпантину. В обоих мирах было пусто. Говорят, теперь так почти везде. Какая-то фигня творится с Мультиверсумом. Но Мультиверсум может сам о себе позаботиться, а моя семья — нет.

И вот из очередного туманного пузыря Дороги мы выкатились прямо на подъездной дорожке к дому.

Добрались.

Я обнял жену и стоял, дыша запахом её рыжих волос. Не мог оторваться, не находил, что сказать.

— У-ииии! Папа! — Машка, белокурое торнадо.

Притопал младший, встал в дверях, смотрит строго. Серьёзный молодой человек, хоть и лысый пока.

— Здравствуйте, дорогие мои. У нас много разных странных новостей, но это потом. Сейчас — бегом в машину. Машкин, лови кота. Лен, одевай Тимку. Всё бросаем, плевать на вещи.

— Я соберу самое основное, я быстро.

— Я не знаю, как скоро они очухаются и примчатся, так что быстрее. Просто так вас не отпустят.

— Я знаю, Криспи вчера заезжала. Ей было так тяжело и неловко! Бедная девочка.

— Бедная девочка? — наверное, только моя жена может вот так пожалеть женщину, которая была как родная, а потом практически взяла их в заложники.

— Она же влюблена в тебя по уши, с тех пор ещё. Думаешь, я не вижу? От любви люди делают страшные глупости. Надеюсь, она хотя бы получила от тебя… То, что хотела. Нет, не говори, не хочу знать.

Это моя Ленка. Она такая.

— Быстрее, быстрее! — нервничал я.

Но кот решил спрятаться от суеты под кровать, дочка не могла покинуть несколько любимых кукол, жене нужны были какие-то страшно важные вещи младшего и что-то, что никак нельзя оставить…

Я просто физически чувствовал, как уходит наше время.

Жена выволокла здоровенную длинную сумку, я аж охнул — кирпичи у неё там, что ли? Плевать, неважно. Закинул в багажник.

— Всё?

— Всё. Эвелина живет в трёх километрах примерно по этой дороге.

— Эвелина?

— Мы не можем её оставить. У неё отберут ребенка. Она уже собирает вещи, я ей позвонила…

— Позвонила? Дорогая…

— Ой, — осознала ошибку жена, — прости. Я не подумала…

— Бегом в машину. Это Артём, наш штурман. Вы вообще-то виделись, но ты не помнишь. А это… Эли. О ней потом.

— Привет Эли, я Маша! — раздалось сзади. А эту куклу зовут Триша, ласково — Три. Смотри, какое платье!

Ну, эти договорятся как-нибудь.

— Насти тут нет, — констатировал Артём.

— И не должно быть, наверное, — я спешил изо всех сил, мотор рычал, железо лязгало. — Сейчас перекинем моих к башне и отправимся за ней. Надеюсь, ты сможешь на неё навестись.

Эвелина, видно, дама опытная. Выскочила из своего домика — почти такого же, как наш, но поменьше — уже с сумкой, таща за руку индифферентного сына. Он шёл с неохотой, она нервничала, спешила — но было поздно.

— Воздух! — крикнул Артём.

Альтерионский контрольный дрон выскочил из-за рощицы и промчался над нами на небольшой высоте, под острым углом к дороге. Я даже дёрнуться не успел. Мотор дал сбой — и заработал дальше. Вот так-то, выкусите! УАЗик карбюраторный, чихать он хотел на ваше ЭМИ.

— Залезайте, залезайте быстрее! Потеснитесь там сзади как-нибудь!

Эвелина пихала сына в машину, он не хотел, вяло отмахивался. Ленка тащила его за шиворот, но он выворачивался, задрав рубашку до подмышек.

— Да поспешите вы!

Что-то звонко ударило по машине, потом ещё и ещё раз. Загорелась аварийная лампа давления масла, манометр упал на ноль, стекло лобовика запотело от вылетевшего паром под капот тосола. Мотор встал, резко запахло бензином.

— Из машины все, бегом!

Эвелина с Ленкой резко выпихнули ничего не понимающего пацана наружу. Тот стоял и глазами лупал — только что тащили туда, теперь — оттуда… Мишенью мы были отличной, дрон прицельно стрелял по моторному отсеку, превращая в решето совсем неплохой ещё двигатель. Оттуда клубами валил пар и тянуло горелым.

— Огнетушитель в багажнике!

Артём быстро выкидывал вещи на землю. Я дважды пальнул в сторону дрона из пистолета, даже не надеясь попасть, просто с досады.

— Банг! — глухо хлопнуло рядом.

Я обернулся. Ленка, с незнакомым выражением на лице целилась, оперев чёрную винтовку с оптикой и неестественно толстым стволом на откинутую вбок калитку запаски.

— Банг!

Висящий метрах в двухстах дрон разлетелся брызгами пластика и рухнул на землю.

— Мвора ва кубра! — торжествующе оскалилась она.

— Что? — растерянно спросил я.

— А? — моя жена с некоторым недоумением смотрела то на меня, то на винтовку в руках. — Это я сделала?

Это была единственная наша победа. Я потушил машину, но моторный отсек выгорел почти полностью. Отстреливаться до последнего патрона было глупо и незачем, и, когда подъехали машины службы контроля, мы просто сдались.

До вечера нас держали в каком-то казённом помещении с мягкими креслами. Для детей выделили раскладные кровати, всем принесли еды, даже коту. Никто нас не допрашивал и не обыскивал, забрали только оружие. Мы сидели, обнявшись с женой и детьми. От её волос непривычно пахло порохом.

Артём рассказал историю Эли.

— Вечно ты подбираешь бездомных котят, — улыбнулась жена.

Рассказали ей про Настю — каждый свою сторону картины. Но кратко, очень контурно. То, что она манипулировала Артёмом, я озвучивать не стал. Если сам два и два не сложит — я ему не учитель арифметики.

Гадал — придёт на этот раз Криспи, или нас на общих основаниях к стенке поставят. Что тут делают с такими злостными нарушителями социального порядка?

Не угадал — пришла Ниэла. Беседовать она соблаговолила только со мной, отведя в отдельный кабинет.

— Ну, как ваша революция? — без особого интереса спросил я.

— Как я и говорила — мы прекрасно без тебя обошлись.

— Так, может, отпустите?

— Общество альтери шокировано нашим выступлением на Совете! Твоя девочка — просто чудо какой транслятор, они даже слово поперёк сказать не смогли! — хвасталась Ниэла, игнорируя мой вопрос. — Государственные системы парализованы, мы просто подобрали власть с пола! Альтерион ждут великие преобразования!

— Могу себе представить… — уныло сказал я, — так что насчёт нас? И девочки? Мы вам больше не нужны…

— Всё пока идёт прекрасно!

— …сказал упавший с крыши, пролетев первые пять этажей. И всё-таки, что будет с нами?

— Башня. Нам нужна своя зарядка акков. Это станет решающим аргументом против прогнившей власти старого Совета — они десятилетиями не могли добиться энергетической независимости, а мы дадим её сразу. Но, поскольку ты уже один раз отверг моё предложение, условия нового будут хуже.

— Внимательно слушаю.

Впервые в жизни мне хотелось задушить женщину. Медленно, не спеша, глядя в стекленеющие выпученные глаза… Ладно, преувеличиваю. Можно просто пристрелить эту суку. Из гигиенических соображений — чтобы Мультиверсум стал чище.

— Как быстро заражается акк в башне?

— Трое суток, — нагло соврал я, предполагая, что Коммуна этой информацией с ними не делилась.

— Долго… — покусала губы Ниэла, — ну ладно. Я бы выкинула тебя оттуда, но у нас сейчас острый дефицит людей, которым можно доверить такую ценность. Поэтому отныне ты работаешь на новый свободный Альтерион. Мы передаём тебе пустые акки, ты возвращаешь нам полные. По одному в три дня.

— Что с семьёй?

— Они остаются у нас в обеспечение твоей лояльности. И, поскольку ты такой резвый, мы переведём их в сателлитный срез. Вместе с этой кучерявой и её овощем. Там нет кросс-локусов, только наш портал.

— Не устраивает.

— Мне плевать. В обмен на заряженный акк будешь получать свидание с женой. Не хочешь — обойдусь без тебя. Но тогда семью ты не увидишь. Биопрепаратам портала глаза не нужны.

— Что с девочкой?

— Она в сделку не входит. Такого эмпата я не отдам. Впрочем…

— Говори.

— Ты можешь получить и семью, и девочку, и Эвелину. Но при одном условии.

Я молча смотрел на неё. Нет, всё-таки душить. Или топить в сортире. Деревенском, вонючем, полном до краёв сортире. Неспешно опуская в дыру вниз головой. А ведь ещё недавно казалась вменяемой, довольно даже симпатичной дамой средних лет. Что с ней случилось?

— Нам нужно Вещество.

— Внезапно. А как же социальная справедливость и вот это всё? Подлая политика преступной власти Молодых Духом?

— Это переговорная позиция. Нам нужна лояльность определённых сил и кланов.

— То есть, всё, как я говорил?

— Плевать, что ты там говорил. Ты можешь обменять семью на Вещество. Доза за голову. Выбирай, кто тебе нужен, кто нет, но я готова отдать всех, включая девочку.

— У меня нет Вещества. И никогда не было. Я понятия не имею, где его берут.

— К тебе таскается Коммуна. Твой приятель-оператор тебе подскажет. Других условий для тебя не будет.

— Криспи знает об этой замечательной сделке?

Ниэла ничего на это не ответила. Надеюсь, что нет — мне трудно думать о Крис настолько плохо. Впрочем, какая теперь разница? Если их переворот удастся, то Дело Молодых прикроют, и Криспи Ниэле будет не нужна. Скорее всего, всё кончится очень быстро и очень плохо, но мне их не жалко. Пропади этот Альтерион пропадом.

Нас с Артёмом и Эли выпихнули из портала чуть ли ни пинком под зад. Попрощаться даже толком не дали, выдали два пустых акка, сказав, что через три дня явятся за полным. Уроды. Но вечером привели через портал жену — я купил свидание за один акк из уже заряженных.

Она рассказала, что их поселили в пустынном срезе, в рабочем посёлке какого-то добывающего комбината. Что именно там добывают и каким образом, она разобраться не успела, но элементарные удобства вроде бы предоставили. Людей, насколько она заметила, в посёлке почти нет, а среди тех, кто есть — ни одного Юного. Место ссылки мзее. Комбинат грохочет, дымит и пылит вдали, но особо не мешает, комнаты выделили просторные, питание обычное. Эвелина с ними рядом, через коридор. Информационная изоляция полная, но зато и психолог не ходит Машке на мозги капать. Так что, может, всё и к лучшему.

— Ты же нас вытащишь? — спросила жена, ничуть не сомневаясь в ответе.

— Конечно, дорогая. Обязательно. Потерпите немного.

Идей как это провернуть у меня было ноль. В такую дыру меня даже Ингвар со своими контрабандистами не доставит. Нет там кросс-локусов. Но что-нибудь придумаю. Я ещё и не из такой задницы жену спасал.

Мы заперлись наверху в спальне и вспомнили, как мы друг друга любим. Но Эли я, несмотря на бурный протест, выставил. Лишнее это.

Утром жена ушла через портал. Я проводил её и долго тупо смотрел в то место, где он погас. Как попасть в срез, если УАЗика у меня больше нет, а кросс-локусы туда не ведут? Есть ещё реперы. У меня даже оператор в наличии.

— Ушла? — спросил подошедший Артём.

— Да. Там Эвелина с детьми сидит, надо дать ей передохнуть. Теперь через три дня. Как в тюрьме, ей-богу.

— Беда.

— Слушай, а как узнать, есть ли там репер?

— Никак, наверное. Чтобы это выяснить я должен сначала туда попасть. Причём с планшетом.

— То есть, снаружи никак?

— Я не могу знать, какой из бесчисленных реперов Мультиверсума находится в том срезе. Это если он там вообще есть.

— А может не быть?

— Я не знаю, — признался Артём, — меня обучали по сокращённой программе операторов военного времени, теории минимум. Впрочем, у меня и планшета нет.

— Тогда действительно беда.

— Слушай, Зелёный, а что это у цыган так тихо?

Я посмотрел в сторону табора — машины и палатки были на месте, но оттуда не доносилось ни звука. Нехарактерно для этой братии. Где айнэнэ, бубнов звон и цимбал бряцание?

— Не нравится мне это, — сказал я, — подозрительно.

Потянулся к поясу и вспомнил, что пистолеты у меня в хозяйстве кончились. А как-то и неловко уже без него, поди ж ты. Привык. Чёртовы альтери забрали и мой, и Артёмов, и винтовку жены (неизвестной мне марки), и даже пистолет-пулемёт, обнаружившийся в её сумке. Где она их всё это время прятала? А главное — зачем? Впрочем, в башне ещё осталась Ольгина винтовка и тёртый старый «макар». Надо как-то ухитриться и их не проебать.

Эли на меня дулась за то, что я вчера не пустил её на семейное ложе. Но я пока не готов. Если начну объяснять жене, какой Эли великолепный эмоциональный медиатор, то сразу возникнет вопрос, как я это узнал. А это вернёт нас к теме Криспи, которую она сама просила не поднимать. Может, потом как-нибудь. Сейчас обида Эли была мне даже на руку — она не стала на мне виснуть, и мы с Артёмом ушли вдвоём, закрыв башню и спрятав ключ. Уж больно много желающих вокруг пасётся.

Честно — я ждал какого-нибудь говна. Мироздание в последнее время не балует меня приятными сюрпризами. Но это было как-то чересчур. Цыгане, цыганки, цыганские дети, цыганские машины, шатры и имущество — всё это было расстреляно вдрызг, в дуршлаг, в дырочку и лоскуты. Пёстрыми битыми птицами лежал народ рома дрома среди дымящихся кое-где ещё очагов. Впитывалась в землю кровь. Смотрел невидящими глазами в небо, оскалив золотые зубы, Марко. Растеклась рядом с ним толстая глойти. И дети. Дети.

— Детей-то за что? — успел спросить я, прежде чем убежал в кусты освобождаться от завтрака.

— Я уже видел такое, — сказал бледный, но не последовавший моему примеру Артём.

— Но когда? Как?

— Под утро — костры ещё дымятся, но еду не готовили. С летающей боевой платформы — видно, что стреляли сверху. Их скорострелки работают негромко, башня была закрыта, мы ничего не услышали. В шесть скорострелок с воздуха они перепахали лагерь за пару минут и улетели.

— Зачем?

— Не знаю. Никто не знает, зачем Комспас так делает.

Вернулись буквально в последний момент. Когда подходили к башне, услышали приближающийся шум винтов, но успели. Я закрыл башню, и забывшая от испуга все обиды Эли тут же повисла на моей спине рюкзачком. Пришлось на второй этаж бежать с ней. Через прозрачные стены увидел, как на башню заходит та самая пресловутая боевая платформа — квадрокоптер размером с автобус. Открытая, почти квадратная в плане, по углам в коротких поворотных шахтах пропеллеры — это называется, если я правильно помню, «импеллер». По каждому борту три стрелковых поста, закрытых гнутыми вверх и вниз щитками, в прорезях торчат горизонтальные пакеты стволов, видны стрелки в глухих шлемах. В центре прыщом прозрачный купол — место для упакованного в кирасу пилота.

Империя атакует.

Зависли метрах в ста, потом начали медленный облёт по кругу.

— Куда им стрелять принято? — кровожадно спросил я.

Цыгане меня бесили, я был им не рад, если бы они убрались ко всем цыганским чертям, я был бы счастлив, но вот эти летающие гондоны у меня сейчас огребут.

— Не знаю. Я видел, как такую штуку завалили, но ракетой.

— Значит, буду импровизировать.

Рычагом открыл окна крыльев-пристроек, с трудом отцепил от себя Эли, велел Артёму держать её крепко, чтобы за мной не лезла. Взгромоздился с винтовкой в проём окна, выдвинул сошки, прилёг, включил прицел. Открылась заслонка ствола, загорелись цифры в поле зрения. «Н. ск» — начальная скорость, то есть, дульная энергия. Выкрутил на максимум, 15 МАХов. Много пострелять мне не дадут, но, сколько успею, врежу от души. Когда летающая платформа, облетая башню, показалась в створе окна, я был готов. Навёл в центр импеллера, придавил триггер — баллистический компьютер захватил цель, отозвавшись короткой вибрацией в рукоять. Сдвинул ствол по ходу, и, когда точки совместились, повторная вибрация показала — пора.

Хлоп! Быстро перевёл на второй импеллер. Хлоп! Сухие резкие щелчки. Платформа дёрнулась и начала быстро разворачиваться ко мне бортом. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Пора!

Я мешком свалился вниз за долю секунды до того, как на оконный проём обрушился шквал огня трёх скорострелок. Башне-то пофиг, даже пыль из камня не выбило, а меня бы взболтало в кровавый кисель. На четвереньках убежал в центральную башню, поднял рычаг, закрывая створки. Обстреляйтесь теперь. Взволнованная Эли повисла на пояснице, ухватилась за плечи, подтянулась рывком — всё, рюкзачок. Ничего, мне полезны физнагрузки. Сквозь стены второго этажа Артём завороженно наблюдал за моей попыткой играть в ПВО.

— Ну, что там? — выдохнул я, запыхавшись.

— Ссадил! Готова!

Я посмотрел, куда он неприлично тычет пальцем — летающая штука стояла на земле и никуда уже не летела. Правда, при этом не выглядела сильно повреждённой.

— Упала или села?

— Села. Но быстро. Что-то ты ей всё-таки зацепил.

Увы, скорострелки одного из бортов теперь смотрели на башню, так что ни выйти, ни в окошко пострелять мне больше не дадут. Стрелки были, вроде бы, живы-здоровы, но я в них и не целился. Не из гуманизма, а не надеялся пробить щиты. Целил по двигателям и, видимо, как минимум один повредил. Теперь они не могут летать, но и мы ничего не можем. Тупик.

— А дальше-то что? — спросил озадаченно Артём.

— А чёрт его знает, — признался в слабом планировании я.

Сходил, проверил запасы. Продукты пока есть. Два мужика и одна мелочь могут питаться долго, но однообразно — макароны, рис, гречка, консервы. Есть мука и хлебопечка, есть чай, кофе и сахар. Почти нет овощей и совсем нет фруктов. Но осада есть осада — потерпим. У этих, внизу, тоже не грузовик с плюшками. Тем более что через два дня припрутся альтери за акком — и это уже станет их проблемой. В общем, выкидывать белый флаг и выносить ключи от ворот пока рано.

— Зелёный, там тебя вызывают! — закричал сверху Артём.

Поднялся, посмотрел — двое стрелков сняли кожух и ковырялись в двигателе, а пилот, он же, судя по всему, командир, подошёл к башне и активно жестикулировал, пытаясь привлечь наше внимание. Переговоры?

— Починят они, как ты думаешь? — спросил Артём.

— Понятия не имею, — признался я. — Если это электромотор, и я пробил обмотку, то хрен там. Его снимать надо и перематывать. Если попал в коллекторный узел — то можно попробовать как-то переколхозить, чтобы закрутилось, но летать на таком стрёмно. Если это не электромотор, а какая-нибудь гравицапа с пердячим приводом, то и гадать без толку.

— Разговаривать будем?

— Ну, времени у нас полно, отчего бы не поболтать? Ты оставайся тут и следи сверху, потому что окна тут открываются только все разом. Как бы не полезли с другой стороны. Если что — бегом вниз и дёргаешь рычаг. Нам только штурма не хватало.

Я спустился вниз, открыл окна пристроек, сел под одним из них так, чтобы меня не было видно. А то пальнут ещё.

— Эй, в башне! — заголосил тот, что снаружи. — Давайте поговорим!

— Слушаю! — крикнул я в ответ.

— Вы зачем на нас напали? Мы вас не трогали.

— А цыгане?

— Что «цыгане»?

— Не вы их убили?

— Это же цыгане! — искренне удивился мужик снаружи.

— Фамилия «Гитлер» вам ни о чём не говорит?

— Нет, — недоумённо ответил он, — а должна? Цыгане — сторонники культа Искупителя, разносят эту заразу по мирам, как тараканы. Уничтожать их — наш долг.

Ну, отлично. Ещё и фанатики.

— Для простоты будем считать, что мне не нравятся люди, наваливающие гору трупов у моего порога. Это, как минимум, негигиенично.

— Справедливо, — ответил мой собеседник после паузы, — Комспас приносит извинения за непреднамеренное загрязнение окружающей среды. Однако это не оправдывает агрессию против боевой группы. Вы должны выйти из помещения и принять наказание.

— И каково же оно?

— Расстрел, разумеется. С воинскими почестями для военнослужащих, со стандартным захоронением для гражданских. Вы военнослужащий?

— Нет, — сказал я честно.

Или у них очень странное чувство юмора, или постоянно ходить в каске вредно для мозга.

— Тогда без почестей. Увы.

— Нет, без почестей не хочу.

— Ничем не могу помочь, почести только для военных. Вам следует принять своё наказание с достоинством.

— Воздержусь, пожалуй.

— То есть, вы не выйдете? — уточнили за окном.

— Нет, не выйду.

— В таком случае, мы будем вынуждены применить насилие.

— Вы, вроде, уже пробовали?

— Комспас не отступает и не меняет решений.

— Сочувствую. Хорошо, что я не ваш психиатр. Это всё, что вы хотели мне сказать?

— Комспас конфискует этот маяк. Мы прибыли специально для этого — служба наблюдения зафиксировала на днях его излучение.

Ну, молодец цыганская глойти Любишка, отлично ты подала сигнал.

— На каком основании? — спросил я, поражаясь абсурду этой жуткой, в общем, ситуации.

— В смысле? — удивился собеседник. — Он нужен Комспасу. Какие ещё нужны основания?

Красава. Ну, что-то в этом роде я и предполагал.

— Ах да… — добавил он, — ещё нам нужен… Как это называется?

Ему ответили неразборчиво.

— Магнитный подшипник приводного вала пропеллера. Если он у вас есть, мы готовы пересмотреть вопрос о почестях. В порядке исключения.

— К сожалению, не завезли. Снабжение хромает, знаете ли.

— Понимаю. Война разбаловала интендантов. Вы готовы предоставить нам доступ к маяку?

— Нет.

— По какой причине?

— Не хочу.

Собеседник озадаченно замолчал, пытаясь осознать новую для него концепцию, а я ушёл и закрыл окна. Не о чем с ним больше разговаривать.

— Ну что? — спросил Артём.

Ах, да, ему сверху не слышно.

— Недоговороспособны. Им нужен маяк и расстрелять нас. Ну, или только меня, я не уточнял. Причём без воинских почестей.

— Почему без почестей?

— Не положено.

— Обидно.

— И не говори. В общем, я отклонил это щедрое предложение. Сидим дальше.

До вчера успели пообедать, поспать, я поработал с данными, пытаясь свести концы — пока не преуспел. Слишком фрагментарно всё, нет общей картины. Порасспрашивал Артёма, но ничего принципиально нового не узнал — он на удивление не наблюдателен, а волшебных альтерионских таблеток для памяти у меня больше нет. Выяснилось, что с Веществом он тоже ничем не поможет — за всё время жизни в Коммуне так и не выяснил, где и как его производят. «Как-то связано с мантисами и Установкой». Это я и сам уже догадался, а толку?

Гости снаружи бросили возиться с мотором. Побродили вокруг башни, убедились, что она неприступна, вернулись к своему аппарату и развели рядом костерок. Один из них сбегал к месту гибели табора, вернулся с мешком — видимо, продуктов намародёрил. Не побрезговали, однако, цыганской едой — сидят, варят что-то в цыганском же котелке. Об этом я не подумал — пожалуй, ждать, пока они оголодают, придётся долго. А я сварил на ужин макароны с тушнячком, мы попили чаю с последним печеньем и разошлись спать. Я — в обнимку с Эли, Артём — просто так. Эли окончательно выбрала меня и не отлипает ни на минуту. В туалет сходить — и то проблема.

Но зато спится с ней замечательно. Я бы, наверное, весь изворочался от дурных мыслей, но она прижмётся, замурлычет этак по-своему беззвучно — и засыпаю во благости. Снится всякое хорошее, жена, дети. Как будто мы снова вместе и гуляем по пляжу, и нет никаких кретинов на летающей тачанке, горы трупов у реки и долбанных альтери с их переворотом.

Просыпаться не хочется.

С утра обстановка не изменилась — унылые комспасовцы бродили вокруг своего ПЛО (пизданувшийся летающий объект), варили завтрак на костре. Мы сидели внутри и пили кофе, глядя на них сверху. Позиционный тупик. Такое не может продолжаться долго — и не продолжалось. К сожалению, изменения произошли не в нашу пользу.

Ближе к обеду со стороны реки припылило два колёсных броневика — или, если угодно, лёгких танка. Какие-то оригинальные восьмиколёсные MRAP-ы. Думаю, современные противотанковые средства поражения разберут эту причудливую херню на запчасти одним выстрелом, но у меня их, разумеется, нет. Можно было бы прострелить ей что-нибудь из винтовки, но окна и дверь под прицелом, не успею.

Так что пришлось наблюдать, как из машин высыпали деловитые солдаты. Некоторые побежали чинить двигатель леталки, таща с собой какие-то запчасти, некоторые забегали вокруг башни, явно прикидывая возможности штурма. Среди пехоты в полной броне были только офицеры, у рядовых — обычное хэбэ с кирзачами и короткая кираса со шлемом, оружие — калаши с деревянным прикладом. Второй сорт ко мне выслали, не элитный спецназ. Недостоин.

Со штурмом они предсказуемо обломались — в закрытом состоянии башня неприступна. Но попытку сделали — сломали деревянные ворота, уперлись в каменную стену, почесали каски, отошли. Сволочи. Чини теперь. Ситуация нравилась мне всё меньше и меньше — не похоже, что они вот так запросто уйдут.

Того придурка, с которым я беседовал вчера, от переговоров отстранили. Теперь перед окнами махал руками какой-то другой. Не то чтобы я надеялся на приятную беседу, но просто так сидеть тоже скучно.

— Вы с Эли смотрите внимательно. Если что — бегом вниз и закрываете окна, мне орать бессмысленно, не услышу. Не верю я этим альтернативно одарённым военным.

Эли скуксилась и надула губки.

— Сиди, — строго сказал я, — внизу опасно. Начнут пулять сдуру, пойдут рикошеты…

Спустился, открыл окна. Неудобно, что только все разом и только на полную. Приоткрыть бы щёлочку и перестрелять их бениной маме. Экий я кровожадный стал — сам себя боюсь. Но люди, способные вот так уничтожить с воздуха табор с детьми, не вызывают во мне никакого сочувствия.

— Эй, там внутри!

— Внимательно слушаю.

— Открывайте двери и выходите.

— С хуя ли?

— Уйдёте живыми.

— А как же расстрел без почестей?

— Не слушайте этого придурка. Я гарантирую вам свободный проход, вы мне не нужны.

— Цыгане вам тоже были не нужны.

— Цыгане — отдельный разговор. Исполнитель перестарался, достаточно было их прогнать.

— Перестарался? Может быть, даже получит выговор? — взбесился я. — Там были дети! Десятки детей!

— Не договоримся, — констатировал голос снаружи, — пошли!

В ту же секунду меня дёрнуло волной паники от Эли, а об оконный проём ударилась лестница.

— Граната! — завопил я и выкинул в окно пивную бутылку, с пробуксовкой ног стартуя к рычагу.

Гулко бумкнуло в стенах, башня закрыта. Артём ссыпался со второго этажа несколькими секундами позже.

— До последнего момента не видел лестниц, — признался он. — Прятали в машинах. Так быстро всё…

— Ладно, успели же.

Из правого крыла послышался какой-то звук. У меня там склад всякой чепухи: запчасти, материалы, расходники, хозяйственная мелочь. Исполняет функцию сарая. Сейчас там полная темнота, и кто-то в этой темноте что-то уронил.

— Хватай Эли и наверх. Эли, даже не начинай! Я сейчас блокирую лестницу от зала, вот тебе второй ключ на всякий случай. Щель для ключа на лестнице чуть выше, найдёшь потом. Давай, давай, у тебя всё равно оружия нет!

Правое крыло от зала отделено толстой, но всего лишь деревянной дверью. И там склад инструмента, которым эту дверь можно разломать. Так что я опустил рычаг у камина, закрывая доступ к лестничному пространству в стене. Первый найденный мной когда-то рычаг. Подозреваю, до сих пор нашёл не все — ушельцы были те ещё параноики.

Включил винтовку, навёл на дверь — нет, насквозь её «биорад» -режим не берет, доски толстые. Ладно, пойдём сложным путем.

Постучал прикладом в дверь, снял засов, открыл на маленькую щёлочку, стоя так, чтобы меня не было видно.

— Я знаю, что вы там. Выходите по одному без оружия.

Сделал шаг назад, взял дверь на прицел. Стрелок я говённый, но тут почти в упор. Прижал триггер, жду. Любое резкое движение — и пальну не разбираясь.

Тишина.

— Я сказал — выходить без оружия! Или гранату вам катнуть?

Гранат у меня, разумеется, нет. Но они ведь не знают?

— Я один! Я выхожу! Не стреляйте, пожалуйста!

— Медленно, без резких движений!

— Да, да!

Осторожно открыв на себя дверь, вышел, щурясь на свет, совсем молодой парнишка. Хэбэшка, кирзачи, обычная пехотная каска — и сложная модерновая чешуйчатая кираса странной раскраски. Разноцветные геометрические фигуры, углы, линии… Как ослепляющий камуфляж на кораблях дорадарных времён. Не знаю, на кого это рассчитано. Я его отлично вижу.

— На пол лёг. Руки за голову. Ноги расставил.

Так говорят полицейские в боевиках. Или не так? Надеюсь, он меня боится больше, чем я его.

Парень послушно лёг, сложил руки на каске.

— Не двигаться!

Навёл винтовку в проём — дверь открыта, режим «биорад» показал, что там действительно больше никого.

Перевёл прицел на него, сделал шаг назад и поднял рычаг, открывая лестницу.

— Артём, спустись вниз. Один!

Спустился, уставился на лежащего сапогами к нему солдата. Каблуки стоптаны, потасканная, не очень чистая обувка.

— Зайди туда, возле верстака на полке серая пластиковая коробка. Там строительные стяжки в упаковках. Возьми пяток самых больших…

Связанный солдатик сидел у стены и выглядел совсем уныло. Каску я с него снял, а кираса оказалась на сложных электрозамках.

— Нельзя трогать! — испугался он. — Там пиздец-пакет! Странно, что не активировали до сих пор.

— Где-то я его видел… — задумчиво сказал Артём. — Знакомая какая-то рожа…

Я посмотрел — рожа как рожа. Рязанская такая, из простецких. Круглая, нос картошкой, глаза серые, волосы русые.

— А я тебя помню, — внезапно сказал солдатик Артёму, — ты тот дисс-залётчик, что на губе у нас сидел.

— Точно! — удивился тот. — Теперь вспомнил. Ты дневалил там. Как тебя сюда-то угораздило?

— Накосячил, — вздохнул солдат, — над старшиной пошутили. В сортире ацетона с бензином плеснули в очко. Он там курит всегда, а бычки под себя бросает. Яму выгребную давно не чистили, пары смешались с метаном…

— Ой, бля… — представил я себе последствия.

— Ага, — уныло согласился солдат, — именно, что «ойбля». Мы-то думали ему просто шерсть на жопе подпалить. Он та ещё падла, было за что. Но получился миномётный залп из говнопушки. В роли снаряда — старшина с палёной жопой. Военная прокуратура стала крутить на «терроризм»… В общем, я вышел крайний.

— Не повезло, — сказал Артём.

— Да вот же. Наши там вроде с «друзьями и партнёрами» раздруживаются и распартнёриваются, но я успел, вишь, в штрафные. Лучше бы дома дисциплинарку отмотал.

— И что с тобой делать теперь? — спросил я.

Нелепый и жалкий срочник не вызывал у меня кровожадных чувств, но не стоит забывать, что он только что штурмовал мой дом с автоматом в руках. И вполне мог пристрелить меня при другом раскладе.

— Не знаю, — вздохнул солдат, — мне по любому пиздец теперь. Сейчас они поймут, что я в плен попал, и подрыв активируют. Они всегда так делают. Так что вы подальше отойдите, что ли…

Мы сделали шаг назад и уставились на него. Ничего не происходило.

— Думаю, сигнал через стены башни не проходит, — сказал я.

— Ну, значит, как только дверь откроете — так мне и пиздец.

— Тебя как зовут, воин? — спросил Артём.

— Вова. То есть, рядовой Владимир Пыкшин.

— Вообще-то, Вова, у нас тут пленных держать ни места, ни желания, ни жратвы лишней.

— Да я понимаю… Мне вообще не прёт по жизни, — пригорюнился солдат, — у меня же отсрочка была, по женитьбе. Но я перед свадьбой надрался и лучшую подругу своей невесты трахнул. Та ей рассказала — и она меня послала. Никакой свадьбы, никакой отсрочки. Вот так я из-за бабской зависти погорел.

— Из-за блядства своего ты погорел, — строго сказал Артём.

— Ну и из-за этого тоже, да. Но кто ж знал, что она специально, подруге назло, мне дала? Да и пьяный я был…

— Сиди тут, нам подумать надо.

Мы с Артёмом поднялись наверх, откуда давно уже веяло тревогой оставленной в одиночестве Эли. Она тут же привычно вскарабкалась мне на спину и укоризненно засопела в ухо.

— Спокойней, мелочь, — сказал я ей, — не до тебя сейчас.

— Что с ним делать? — спросил Артём.

— Понятия не имею. Сначала он захочет в сортир, и нам придётся его развязать. Потом он захочет жрать, и нам придётся тратить на него продукты, которых и так не дофига. А потом он зарежет нас ночью, потому что решит, что его за это простят.

— Ну, он, вроде, не такой, — засомневался Артём.

— Когда альтернатива — превратиться в фарш, то все такие. Ну, или он действительно «не такой», и его размажет по стене. Тоже так себе развлечение, отмывать потом.

— И что ты предлагаешь?

— Правильнее всего было бы его пристрелить и отправить в шахту под унитазом. Он, в конце концов, к нам с автоматом залез, не мы к нему. Мы в своём праве.

— И ты сможешь?

— Нет. В том-то и беда. При самозащите застрелил бы, а вот так — нет, не могу.

— И я не могу.

— Идиоты мы.

— Точно.

Достигнув этого оптимистического консенсуса, мы спустились обратно вниз, стойко принимать его последствия. Вова всё так же сидел у стеночки возле камина. Он изумлённо уставился на Эли, висящую у меня на плечах.

— Не спрашивай, — сразу сказал я, — не твоё дело.

— Нет-нет, — замотал для убедительности головой он, — не буду! Слушайте, я тут это… Поссать бы мне.

— Вот, начинается…

— Не, дело ваше, но долго я не протерплю. Пахнуть же будет.

Я подобрал в кладовке трофейный автомат. Обычный АКМ, 7,62, деревянный, «весло». Сделано в СССР. Потёртый, но в хорошем состоянии. Два железных магазина, смотанных синей изолентой «валетом». Оба полные, в патроннике пусто. Практически единственное оружие, с которым я более-менее прилично умею обращаться. Разобрать-собрать, прицелиться и выстрелить, скорее всего, даже попасть. На срочной неплохие результаты показывал. Однако отдал Артёму.

— Раз это твой знакомый, тебе его по нужде и выгуливать.

Он скривился, но ничего не сказал.

— Вова, — сказал я солдату, — сейчас я перевяжу тебе руки вперёд. Тебе могут прийти в голову всякие глупые мысли. Так вот — гони их прочь. Дав нам повод, ты только облегчишь нашу жизнь, понимаешь?

— Понимаю. Да я и не собирался, честно!

— Это ты сейчас не собирался. А потом вдруг засобираешься, кто тебя знает. Людям иногда приходит в голову всякая херня.

— Например, насчёт бензина с ацетоном в сортире, — вставил Артём.

Солдат только вздохнул горестно, признавая нашу правоту.

— Лучше не надо, Вова. Мы тут в осаде, сам знаешь. Сомневаться не будем, дело военное.

Я разрезал стяжки и заново связал руки спереди, достаточно свободно, чтобы он хотя бы штаны сам расстегнул. Артём увёл его вниз по лестнице, в сортир, держа автомат наготове. Ну, то есть, он считал, что наготове, но патрон не дослал и с предохранителя даже не снял. Пришлось напомнить.

— Как ты думаешь, Эли, — не будет он делать глупости?

Она, разумеется, ничего не ответила. Но сопела, вроде, одобрительно. Для меня до сих пор загадка, насколько она понимает происходящее и что там себе думает.

Вова вёл себя смирно. Сходил в сортир, поел, сидел теперь на диване, скучал. До книжек он оказался не охоч, а телевизора у нас нет. На Эли смотрел с большим интересом, но вопросов не задавал. Я обследовал замки кирасы и признал, что вскрыть их так, чтобы не сработала закладка, не сумею. Если бы у меня было попытки три-четыре, то, может быть, и нашёл бы вариант, но Вова был один и очень в момент осмотра нервничал. Он сказал, что офицеры открывают их специальным бесконтактным ключом, или по радиокоманде, когда операция закончена. Тогда их снимают и сдают на склад, до следующего боевого выхода. Я надеялся узнать от него больше про Комспас, но оказалось, что он почти ничего не знает. Держат их в казарме, ничего не объясняют, периодически напяливают кирасы, выдают автоматы и отправляют на боевые. Вова был уже на трёх, но до стрельбы так и не дошло ни разу. Покатались по срезам в десантном отсеке броневика и вернулись. Это четвёртый у него выход — такой вот неудачный. Вообще Вова не очень умный и абсолютно ненаблюдательный, источник информации из него никакой. Вову интересовало только пожрать, выпить, «на дембель» и бабы. Последнее — особенно сильно, так что насчёт Эли я его сразу предупредил, что в случае чего, бабы его волновать перестанут. Нечем будет волноваться. Вова закивал испуганно — надеюсь, понял.

Единственное, что удалось извлечь из этого общения — Комспас умеет проводить через реперные резонансы технику, чего не умеет, например, Коммуна. Но это я и так знал. Как именно они это делают, Вова, разумеется, не знал: «Ну, сели, ну, поехали, ну, через чёрное такое… А выпить у вас нету?». Деревенский парнишка — сельская школа, училище механизаторов, служба. Может, и неплохой парень, но ума небольшого. Как бы от него избавиться побыстрее, но погуманнее? А то и жрёт много…

Осаждающие расположились лагерем между башней и рекой. Леталку свою они починили, и теперь она бессмысленно, на мой взгляд, шарашилась на небольшой высоте вдоль берега. А может, искали что-то, почём мне знать. Вся эта деловая суета меня нервировала — всё выглядело так, как будто у них есть план по выковыриванию нас из башни. А я хотел бы думать, что это невозможно. Из хорошего — десяток солдат, сменяясь, копали братскую могилу у цыганского лагеря, решив за меня проблему кучи трупов. Из плохого — раз они так заморочились, то собираются тут сидеть долго. Броневики расположились у башни, перекрывая скорострелками окна и двери, и дёрнуться мне было некуда. Вечером на них зажгли освещение.

На ночь Вову развязал и оставил в каминном зале, так и не придумав ничего лучше. Наверх он подняться не мог, но теперь в башне штырило казармой — гуталином, портянками и потом. Помыться в кирасе было никак, и от Вовы конкретно воняло. Утром я заглянул с опаской, включив винтовку, но он и не думал устраивать засаду — дрых себе на диване, похрапывая и попукивая. Портянки озонировали воздух, сушась на кирзачах. «Хорошо живём, не скучно», — мрачно подумал я, спускаясь в душ с Эли на спине. Она теперь требовала непременного моего участия — головку намылить, спинку потереть, принять, помытую, в большое мягкое полотенце. Целый ритуал, скорее тактильный, чем эротический. Как котика вычёсывать.

Когда я спускался вниз из спальни, через её прозрачные стены видел лагерь Комспаса. Направленные на башню скорострелки броневиков, караульные с автоматами, припаркованная на берегу летающая платформа, палатки с личным составом. На то, чтобы нам всем умыться, позавтракать и кофе попить ушло всего-то минут сорок, но, когда я снова поднялся наверх, картина радикально изменилась.

Один броневик горел ярким пламенем с чёрным дымом, оставшись там, где стоял. Второй успел отъехать метров на двадцать, но дымил ничуть не хуже, разве что пламени не было. Платформа под острым углом торчала из воды, погрузившись туда до пилотской рубки, с одной из консолей свисал в неживой позе стрелок. Вокруг подбитой техники валялись убитые солдаты — кто в кирасе, кто без. Те, кто в кирасе, порваны в лоскуты самоподрывами, но и остальные не менее мёртвые. Ну вот, опять у меня на пороге гора трупов, ну что ты будешь делать… Или место проклято?

Виновники торжества: превращённая в пулемётный гантрак «раскоряка» и с десяток хорошо экипированных военных, в стильных шлемах и модных разгрузках — присутствовали. Коммуна пришла.

Судя по всему, Комспас застали врасплох, и они даже ответить толком не успели. Возле палаток сгуртовали пяток растерянных пленных — из числа тех, кто был без кирас. Босиком и в белье, видимо, в палатках спали. Лихие ребята, эти коммунары — пришли, увидели, размандили. О, а вот и Ольга под окном семафорит. Кто бы сомневался. Сейчас мне, надо полагать, выставят счёт за снятие осады.

— Привет, рыжая, — сказал я, устраиваясь в проёме окна. — Чего надо?

Надеюсь, эти палить по мне не станут?

— Я же обещала навестить. Вот, мимо проходила.

Экая мимокрокодила…

— Кстати, дезертир наш у тебя? Я, собственно, по его душу.

— Отпустила бы ты уже его душу на покаяние, — посоветовал я, — ну что ты к нему привязалась? Завяли ваши помидоры.

— Там тех помидоров и на салат не было, — весело засмеялась Ольга.

Красивая всё-таки она баба. Жаль, стерва лютая.

— Тем более.

— Да не трону я его. Чего уж теперь — всё что мог, он натворил уже, ёбарь-энтузиаст. Поздно окорачивать.

— А с пленными что будете делать?

— Вернём по месту призыва. А тебе что за дело?

— Да у меня тоже один такой есть. Заберёте до кучи? Только он в кирасе. Боюсь выпускать, не рванул бы.

— Не бойся, импульс прошёл, больше не будет. А с кирасой наши техники давно поработать хотят.

— Эй, вы там аккуратнее. Всё же живой человек.

— Не волнуйся, разберёмся. Открывай, хватит уже сидеть.

И я открыл. Действительно, что я тут высижу-то?

Глава 5. Не создавайте себе чужих проблем

Ну вот, опять за столом в башне почти тем же составом. Иногда мне кажется, что жизнь моя ходит по кругу, только с каждым оборотом становится всё абсурднее.

Например, Артём теперь сидел напротив Ольги, будучи как бы на моей стороне. Хотя никакой «моей стороны» тут вообще нет. Единственное, что я хочу от Мироздания, — это чтобы меня с семьёй оставили в покое. И почему-то оказываюсь всё дальше и дальше от цели. Вот и сейчас, готов спорить, дело будет во мне и моей так всем нужной собственности.

Рядом со мной — Артём и Эли. Напротив — Ольга, Андрей и этот… ну, с пулемётом. Борух, кажется. У них огневой перевес, но вряд ли мы станем затевать перестрелки.

Итак, что коммунары имеют нам предъявить?

— А девочка где? — удивилась Ольга.

— Спёрли, — скрепя сердце признался я, — альтери похитили.

За это мне было очень неловко. Обещал присмотреть за ребёнком — и нате вам. Пропотерял.

— Что там у них творится, кстати? Информация оттуда скудная и странная.

— Не могу точно сказать. Похоже, власть делят. Скандалы, интриги, расследования. Но «Аврора» пока не стреляла, насколько я в курсе.

— Вот же, — удивилась Ольга, — не ожидала от них. Ты, я вижу, семейные проблемы так и не решил?

— Работаю над этим.

— Чего они хотят?

— Меня. Башню. Вещество.

— Даже так? И много им надо Вещества?

— По дозе за голову. Включая девочку.

— Аппетиты у них… Нет, предупреждая твой вопрос, у меня нет нужного количества. В силу ряда обстоятельств, ихор сейчас в дефиците. Со временем, впрочем, решаемо, но это будет очень ценная услуга.

— Примерно как башня с зарядкой?

— Ты верно понял обменный курс.

— Несложно было догадаться. Все вы хотите одного и того же.

— Но не все готовы за это платить.

— Я вообще не понимаю, почему вы не берёте нас на прицел и не требуете ключ от подвала. Что вам мешает?

— Мы предпочли бы добровольное сотрудничество. Мы тебя даже не выгоняем. Ты сидишь тут сычом, почему бы не поработать оператором зарядки? Дело несложное, вынимай заряженные акки да вставляй пустые.

— Вас что, альтери покусали?

— Послушай, давай начистоту — твои претензии на башню ни на чём не основаны. Ты её не купил и даже не нашёл. Просто вот он, — Ольга указала на поморщившегося Андрея, — случайно на неё наткнулся, поленился проверить и подсунул тебе в плату за давнюю услугу. Разумеется, ему и в голову не приходило, что маяк рабочий — дохлых по срезам полно, и они даром никому не нужны. Когда-то это была очень широкая сеть. Но оказалось, что ты сел на ценнейший ресурс и имел глупость заявить об этом на весь Мультиверсум. Я тебя тогда предупреждала, что за ним придут, верно?

— Предупреждала, — согласился я.

— Надеюсь, ты не считаешь, что сможешь отбиться тут в одиночку ото всех желающих забрать башню?

— Не считаю. Но просто так не отдам. Мне нужна моя семья. Мне нужно, чтобы от нас отстали.

— Разве не это я тебе предлагаю? Работай на нас. Как только сможем, мы выкупим твою семью. И уже сейчас дадим тебе защиту.

— Крышу предлагаете?

— Не поняла.

— Платную защиту от себя же, — пояснил Борух.

— Мы не единственный и даже не самый неприятный претендент. Знаю, наше общество тебе не симпатично, но никто и не принуждает тебя принимать его принципы. Будешь наёмный работник. И нам не нужны твои дети, расти их сам как хочешь.

Предложение не идеальное, но и не самое плохое из имеющихся. По крайней мере, на фоне расстрела без воинских почестей. Или даже с оными.

— Утром деньги — вечером стулья.

— Какие стулья?

— Кино. Фольклор. Устойчивое выражение, — терпеливо пояснил Борух.

— Вещество. Сначала выкупаете семью, потом — всё остальное. Я согласен, но только на этих условиях.

— Нет. Не потому, что мы жадные и не потому, что мы тебе не доверяем. У нас просто нет Вещества сейчас. Временные трудности, дефицит сырья.

— Ну, как справитесь с трудностями — приходите.

— Какой ты упрямый…

Я промолчал. Я не сто баксов, чтобы всем нравиться.

— Тём, поговорим? — спросила она Артёма.

— А есть о чём? — нахмурился он.

— Есть. Не бойся, бить не буду.

— Я не боюсь!

Эка она его разводит. Ну да, впрочем, его проблемы. Они вышли, прихватив с собой Боруха, а Андрей остался.

— Послушай, — сказал он тихо, оглянувшись на дверь, — на, возьми.

Он вытащил из сумки свёрток размером примерно с книгу и протянул мне.

— Спрячь, пока она не увидела.

Я сунул его в чехол от ноутбука и задвинул под диван.

— Что это?

— Планшет для работы с реперами. Это Эвелинин, он числится утерянным, никто не хватится. Когда мы с ней разошлись… Ну, в общем, он остался у меня.

— Я не умею им пользоваться, — с сожалением признался я.

— Если ты передашь его ей, то она, возможно, сможет выбраться сама и вывести твоих.

— Шансов немного. Их заперли в каком-то «сателлитном срезе». Даже если там есть репер, то как до него добраться?

— Это хуже. Но есть ещё вариант. Артём — мультиверс-оператор.

— Я спрашивал, он не сможет найти нужный репер отсюда.

— Не надо искать тот репер, — покачал головой Андрей, — его может и не быть, а если есть — от него может быть десять тысяч вёрст до нужного места. Я предлагаю другой путь. Помнишь, я рассказывал тебе про дирижабль Первой Коммуны?

— Который где-то на заброшенном заводе в ангаре хранится?

— Именно. Говорят, когда-то Первая Коммуна летала на своих дирижаблях повсюду, проходя Мультиверсум насквозь. Артём знает, как туда добраться, мы были там вместе. На дирижабле вы сможете долететь куда угодно и забрать наши семьи. А главное — на нём вас никто не достанет. Это летающий дом для тебя, который никогда не возьмут в осаду.

— Соблазнительно, конечно, — на секунду или две я вдохновился, но сразу опомнился, — но ему же лет сколько? Вряд ли он на что-то годится.

— А винтовке сколько лет? — он кивнул на моё оружие. — А УИНам? Эти ребята умели делать надёжную технику. Ты же любишь возиться с железками! Подумай — дирижабль с резонаторами. Это реальный выход для всех нас.

— Нас? Ты тоже претендуешь?

Он погрустнел и задумался.

— Не думаю, что Эви меня простила. Главное — вытащи её и сына. Там разберёмся. Пока что я оператор и проводник Ольги. И она не из тех работодателей, что легко отпускают сотрудников.

— Она там Артёма не загрызёт, кстати? — забеспокоился я. — В свете вновь открывшихся обстоятельств он мне пригодится.

— Нет, — успокоил меня Андрей, — она успокоилась. Ладно, мне пора, пока никто не спохватился, что я тут делаю. Удачи тебе. Если всё получится — постараюсь вас найти. Может, Эви меня и простит…

Он ушёл, а вскоре вернулся озадаченный Артём.

— Как там бывшая? На имущество не претендует?

— Откуда у меня имущество? — рассеяно спросил он. — Отправилась она восвояси.

— Претензий, значит, больше не имеет?

— Разве что морального плана… Ругалась, что идиот.

— Ну…

— Знаю, знаю. Я и не спорю даже. Но то, что она мне рассказала, вообще ни в какие ворота не лезет. Представь — оказывается, меня считают отцом Искупителя.

— А он разве родился?

— Нет, но скоро должен. И цыгане считают, что от меня. Дочери трёх народов и весь этот бред. Это всё Сева, чтоб его на том свете черти драли, придумал! А цыгане разнесли. То-то они под меня своих баб подкладывали.

— Который из трёх? У тебя же три жены беременны.

— А я почём знаю? Это же вообще чушь какая-то! Ну, три тётки от одного беременны, тоже мне невидаль… Не знаю, зачем Сева это организовал. И не спросишь ведь теперь… Ольга считает, что он так кого-то со следа сбивает. Мол, пока все будут искать меня и моих детей, настоящий Искупитель будет в безопасности.

— А есть настоящий? — удивился я.

— В него многие верят и ждут. Те же цыгане, рейдеры, работорговцы, контрабандисты и прочий бродячий люд. Люди Дороги. А ещё многие верят — но совсем не ждут. Например — Комспас. У Ольги появились первые пленные, которых сумели разговорить. Так вот, Комспас ставит своей целью уничтожить Искупителя. И угадай, что будет, если они узнают, что я, типа, его отец?

— Не знаю. Что?

— И я не знаю. Но проверять не хочу.

— Да, плохо быть отцом бога.

— Он не бог.

— Но церковь-то у него есть.

— Там сложно. Но знаешь, — он вздохнул, — я боюсь. Не столько за себя, сколько за своих девочек. Если до них доберутся… И ведь нигде не спрячешься. В какую щель ни забейся — будут искать и найдут, в конце концов. Неужели придётся вечно скрываться?

— Тут, кстати, появилась идея, как делать это с комфортом.

Артём уставился на меня с немым вопросом.

— Дирижабль! — подмигнул я.

Мне эта идея всё больше нравилась. Если его действительно можно запустить — идеальный вариант. Будем на нём жить этаким летающим цирком. Имея такое средство передвижения, можно хоть грузы возить, хоть пустые срезы мародёрить. И хрен нас на нём достанешь. Чуть что, прыг — и на Дорогу. Ищи ветра в поле. Соблазнительно, чёрт! Ингвар бы оценил. Но Ингвара я на выстрел зенитки к нему не подпущу, уж больно он ушлый.

— Ты про тот, Первой Коммуны? Ну, я даже не знаю… А как до него добраться?

— Сюрприз!

Я достал из-под дивана чехол, вытащил оттуда свёрток, отдал. Внутри действительно оказался планшет.

— Работает, — сказал Артём, — надо же.

— Сможешь провести туда?

— Да, наверное. В смысле, я помню нужный репер и маршрут проложу. Но… Мультиверсум — опасное место, а нас всего двое.

— Во-первых, трое. Эли придётся тащить с собой, тут её не бросишь. Во-вторых, ты совсем недавно чёрт-те куда уехал один — и вернулся.

— Я шёл Дорогой, — возразил он, — пусть даже зигзагом. Там тоже можно вляпаться, но скорее случайно. А реперы слишком многим, как выяснилось, известны. Они всегда на своих местах, и засады там устраивать — милое дело. Особенно сейчас, когда Коммуна с Комспасом воюют. Их и охраняют, и минируют, и перекрывают кордонами транзиты…

— Да, опасно, — согласился я, — но тут сидеть — не намного лучше. Как ты думаешь, как скоро Комспас решит проверить, куда делась их боевая группа?

Вечером сидел на кровати, размышлял, любуясь Эли. Странное, но по-своему совершенное создание. Она уже собралась спать, теперь ждала меня. Разделась догола, валялась на животике, круглой попкой кверху. Заметив моё внимание, потянулась по-кошачьи, с удовольствием себя демонстрируя. Тончайший светлый пушок во впадинке внизу спины, фигура песочными часами, попа сердечком. Аккуратная, идеальной формы грудь — большая, но не чрезмерно. Подмышками ни волосинки, но на лобке треугольник светлых волос. Плоский животик с аккуратным пупочком. Нежнейшая шелковистая кожа без единого дефекта — матовая, чуть золотистая, со смуглинкой как от ровного загара. Куколка. Но вот что интересно — разглядывая это маленькое, но подчёркнуто сексуальное существо, я не испытывал никакого возбуждения. Так же не возникает естественного плотского желания, когда она спит в обнимку, голышом, прижимаясь то мягкой грудью, то упругой попой. Сдаётся мне, Эли это как-то регулирует своей эмпатией. Когда ей зачем-то захотелось свести нас с Криспи, то она так активно участвовала в процессе, что я теперь уже и не пойму — это был секс между мной и Криспи, или между Эли и нами? И пёрло нас так, что я до сих пор удивляюсь своей тогдашней прыти. А сейчас любуюсь — и только, как прекрасным экзотическим зверьком. Ох, непроста Эли. Не хочется тащить её с собой. Одно дело — на свою жопу приключений искать, другое — на такую красивую попу сердечком.

Однако вариантов нет, тащить придётся. Поэтому днём я предпринял рискованную, но необходимую вылазку на Родину. Через срез Йири и бывший шалман грёмлёнг, где, к моей радости, оказалось пусто, темно, пыльно и безлюдно. Непохоже, что после их ухода тут кто-то появлялся. Телефон с собой не брал, кредитками не пользовался, выбрался окраинами Гаражища через дырку в заборе и туда же потом вернулся, удачно, надо надеяться, избежав внимания Конторы. Цель прогулки — шоппинг. Померив ножки и прочие части тела Эли закупил ей в туристическом магазине детской практичной одежды. А то у неё одни платьица с туфельками, как её с собой брать? К сожалению, вся одежда оказалась чрезмерно ярких цветов, но тут уж ничего не поделаешь. Если и существует детский камуфляж на девочек, то я не знаю, где его искать. И для нас с Артёмом купил кой-чего, записав его размеры. Пополнил запас продуктов, с упором на походный рацион, выбрав остатки наличности. А ещё — добрался до офиса Ингвара. Увы, его не застал. Вряд ли бы он мне чем-то всерьёз помог, но у него можно, например, купить пистолет. Но не к секретарше же с этим вопросом обращаться? Она, судя по экстерьеру, для других надобностей. Декоративно-прикладная на диван. Оставил записку — мол, имеются вопросы общего характера, если будет время — загляни. Это чисто на удачу, конечно.

Потом готовились к выходу, назначив его на утро. Затягивать не хотелось, но и отдохнуть надо. Как скоро мне под дверь явится очередная банда настойчивых экспроприаторов? И так весь вид на море испортили… Надо отдать должное коммунарам — трупы они как навалили, так и убрали. Упаковали в мешки и забрали с собой, уж не знаю, зачем. Но два горелых броневика и полуутонувшая леталка тоже не украшали пейзаж, да и воняло от них гадостно — подгорелым мясом и палёной проводкой. Акки с них коммунары хозяйственно забрали себе, а железо оставили. И если (точнее — когда) Комспас явится к моему порогу, не будет вопросов, что случилось с его группой. Угадайте, кто окажется крайним? Нет, воинских почестей я от них точно не дождусь. Так оприходуют.

Утром выпили кофе, собрались и двинули. До репера кое-как доехали по берегу на «девяносто девятой», ушатав её по бездорожью окончательно. Видимо тут у круглой полуразрушенной башни она и окончит свои дни, догнивая в траве. Дальше — пешком. Для Эли я вчера сделал «переноску» — из старого рамного рюкзака и синтетической стропы, нарезая и сращивая ткань УИНом. Теперь она могла сидеть в нём, свесив ноги наружу, лицом назад, или, поджав ноги, лицом вперёд, или даже стоять на твёрдом дне, держась за мои плечи и выглядывая из-за уха. Командовать, как Машенька медведем: «Не садись на пенёк, не ешь пирожок…». Ах да, для этого она недостаточно говорящая. Хоть и есть у меня подозрения, что с этим не всё так просто.

Рассчитывать, что эта комнатная мелочь протопает весь путь своими изящными ножками, не приходится, поэтому пришлось в её пользу урезать груз. Впрочем, груза было немного — еда, спальники (мой пошире, в расчёте на Эли), прочие походные балабасы вроде котелков и посуды. В идеале — дойдём за день. Так решил Артём, что-то прикидывая на своём планшете. Но это, как я понимаю, у него приступ безудержного оптимизма случился. Не может он знать, что нас ждёт на транзитных реперах, где от входа до выхода надо чесать неизвестно сколько.

— Эх, нет у нас операторских комплектов… — вздохнул Артём, разглядывая пыльный чёрный цилиндр репера. — Там, например, автоматический надувной спасжилет. А то выкинет в воду — и хрен выплывешь, с рюкзаком-то…

— Боишься? — прямо спросил я.

— Есть немного. Ладно, поехали. Готов?

— Жми.

Первый резонанс привёл нас в совершенно аналогичный каменный подвал. Мне даже сначала показалось, что мы никуда не переместились — но нет, в помещении чисто. Каменный пол просто блестит, слегка пахнет хлоркой. И здесь есть дверь, отсутствовавшая в точке старта. Не до конца прикрытая дверь отделяет нас от освещённого коридора, бросая косую полосу света в тёмный круглый зал с репером. Там ходят люди, шаркают ногами, чем-то гремят, громко разговаривают. Язык совершенно незнакомый, по резкому звучанию немного похож на немецкий.

— Тишина, — прошептал я Артёму, активируя винтовку, — сколько ждём?

— Четыре минуты до гашения.

— Будь готов.

Я навёл винтовку на дверь, изо всех сил надеясь, что в неё никто не войдёт. За моей спиной нервно пульсирует тревожное любопытство Эли. Не хотелось бы стрелять в людей, которые нам ничего плохого не сделали. Не стоит заводить себе такие привычки.

Обошлось — через четыре минуты мы покинули срез, так и не познакомившись с его обитателями. Пусть у них всё будет хорошо.

— Надо же, — сказал Артём, пока мы осматриваемся на следующей точке, — обитаемый срез был. Редко их теперь встретишь.

Здешний интерьер не обещает контактов с населением. Помещение — нечто вроде пустой часовни из светлого кирпича. Стрельчатые окна с матовыми стёклами, никакой отделки, пустые стены и только репер посередине торчит. Пусто и скучно. Пыльное и давно не посещаемое место, сразу видно. Тишина такая… Специфическая. Впрочем, этот репер — транзитный, сейчас всё увидим.

— Не знаешь, кстати, почему? — спросил я, когда мы выбрались из здания.

Для этого пришлось УИНом срезать запертый снаружи замок на железных воротах, но больше никаких трудностей не возникло. За воротами раскинулся между двух невысоких холмов небольшой городок — одноэтажный, крохотный, оседлавший проходящее через него шоссе. Ухоженный, красивый, аккуратный, совершенно целый и абсолютно пустой. Комплекс промышленных корпусов, один из которых мы только что покинули, расположился на возвышении, и мы несколько минут наблюдали за поселением сверху — ни единого движения. Я осмотрел несколько домов в бинокль — по виду всё оставлено организованным образом. Запертые двери, закрытые ставни, убранные дворики. Подробностей в дешёвую китайскую оптику не разглядеть, но признаки панического бегства или срочной эвакуации отсутствуют.

— Что «почему»? — спросил Артём.

— Почему населенных срезов почти нет? Почему везде как тут?

— Много разных версий слышал. Как рассказывают Корректорам в Школе Хранителей, это происходит из-за кортексации срезов.

— Чего?

— Кортексации, буквально «обрастании корой». Это сложно понять, не влезая во всю метафизику. Вкратце — на определённых стадиях развития общества, люди создают информационные технологии. Эти технологии, с одной стороны, резко ускоряют технический прогресс — в первую очередь, в области себя же. С другой — загоняют человечество в рамки цифровой определённости.

— Это как?

— Мир как бы прорастает сетью информационных коммуникаций, которая стягивает его, нарушая… не знаю, пластичность, что ли? Они считают, что для нормального развития людям нужна свобода мышления и мифологичность восприятия, а информационные технологии описывают весь мир в цифрах, подменяя его в сознании людей на своё отражение. Как-то так.

— Не очень понял, — признался я, — похоже на гремлинские загоны про «дурной грём».

— Я тоже не вполне понимаю. Церковь Искупителя считает, что Мультиверсум, будучи с одной стороны материально существующим, с другой — целиком находится в сознании тех, кто его населяет. Не знаю, как это возможно. И вот однажды срез как бы покрывается коркой. И тогда в нём может зародиться будущий Хранитель, который эту корку взломает, как цыплёнок скорлупу яйца. Но если его из этого среза вовремя не извлечь, то при этом все погибнут, включая самого виновника. Это и есть коллапс.

— Как-то слишком… заморочно.

— Я же не говорю, что это так, — пожал плечами Артём. — Просто я так слышал. И не очень вникал. Если попадём в Центр, спросишь сам. Или книжки в библиотеке Школы почитаешь. Там с этим свободно. Ну что, пойдём вниз? Нам примерно в ту сторону.

Он махнул рукой вдоль дороги.

— Пойдём, — согласился я, — жаль, что ты не знаешь расстояния.

— У всех свои ограничения. Направление — уже неплохо.

Городок не производил гнетущего впечатления трагической заброшенности. Слишком уж аккуратный. Как будто тут и не жили никогда. Трудно даже понять, как давно он опустел. Навскидку я бы сказал — пара месяцев, вряд ли больше. Трава на лужайках отросла, но ещё не производила впечатления дикости. Просто длинновата.

— Может, машину найдём? — с надеждой спросил сопящий под рюкзаком Артём.

Он уже намекал, что операторов нагружать не положено, но вариантов не было — я тащу Эли и винтовку, он тащит вещи и автомат. К автомату всего шестьдесят патронов, что для неопытного стрелка два раза на спуск нажать. Я предупредил Артёма, чтобы он забыл про положение «автоматический огонь» и вообще считал, что это такой карабин, но надежды на него особой не было. Я и на себя-то не слишком надеялся. Лучше бы нам без боестолкновений обойтись.

Машин мы не видели, но самое странное — возле домов не было гаражей. Если бы не это обстоятельство, городок был бы похож на кинодекорацию для фильма про американскую глубинку, но там гараж — обязательная часть дома. А здесь — ни одного. Нет подъездных дорожек, нет ворот в низких прозрачных заборчиках. Только калитки. При этом проходящая через город дорога хоть и не широкая, но асфальтированная. Как они тут передвигались — непонятно.

— Этак нам неизвестно, сколько пешком пилить… — расстроился Артём.

В центре городка обнаружилось казённое кирпичное здание в три этажа — не то управа, не то ратуша, не то полицейский участок. Вывески оказались совершенно нечитаемы, хотя буквы латинские. Либо здешний язык состоит из сочетания согласных с шипящими, либо буквам соответствуют другие звуки.

Сняв с плеч рюкзак с Эли, зашёл внутрь. И толку что снимал — она тут же побежала со мной, не слушая окриков Артёма. В результате так втроём и пошли. Надеялся найти что-нибудь полезное — например, пистолет. Ведь если это, к примеру, полиция, может тут быть, к примеру, пистолет?

Пистолетов не нашлось. Вообще ничего не нашлось. Пустые коридоры, безликие кабинеты с аккуратной одинаковой мебелью. Но никаких бумаг в шкафах и даже мусорные корзины чисты. Это не полицейский участок, это какая-то администрация. Зато в пристройке обнаружили десяток велосипедов, тщательно выстроенных рядком в специальных держателях. Все одинаковые, синие с какой-то надписью, сразу видно — казённые. Самые простые, с высокой рамой, фиксированной передачей и прямым рулём, с подпружиненным широким сиденьем. У нас такие называются «дорожными».

— Вот тебе и транспорт, — обрадовал я Артёма.

Он, впрочем, большого энтузиазма не проявил. Понятное дело, на машине педали крутить не надо. При помощи УИНа раскромсал пару офисных стульев, сгородил детское сиденье для Эли.

Эли новые впечатления понравились. Сначала она немного волновалась, не упадём ли мы с этой странной штуки, потом развеселилась и с удовольствием глазела по сторонам. Я, кажется, начинаю понемногу привыкать к двойному комплекту эмоций — своим и её. Уже не путаю, где чьё.

На велосипеде, конечно, ездить не разучишься, но вот привычка крутить подолгу педали уходит. Мышцы работают не те, что при ходьбе, и устают с отвычки быстро. Мы чередовали поездку с пешими переходами, катили велосипеды руками, давая ногам отдохнуть, и двигались, в целом, небыстро. Тем не менее, до следующего населённого пункта добрались довольно скоро — часа через полтора. Сначала он показался точной копией первого, но ближе к центру стали видны различия — центральное здание выше на этаж, надписи столь же нечитаемые, но другие. Мы проехали его насквозь, и за городской чертой обнаружили огромное, аккуратно по линеечке созданное кладбище. Никаких оград, никаких памятников, только уходящие вдаль линии одинаковых холмиков. У каждого — металлическая блестящая табличка с буквами местной письменности на коротком вертикальном столбике. Но неприятно поразило меня не это.

Возле кладбища ровными рядами один к одному, так, чтобы не падать, стоят велосипеды. Определить их количество невозможно, слишком плотный массив они составили, но их очень и очень много. Такие же, как те, на которых приехали мы. Женские — того же размера, но со скошенной рамой. Подростковые — поменьше. Детские — совсем маленькие. Тщательно отсортированные по размерам — детские к детским, женские — к женским. Стоящие линиями рулей, частоколом рам и пунктирами седел — под открытым небом, без укрытия. Как будто люди приезжали сюда на велосипедах, аккуратно составляли их в общий ряд, и… что? Ложились в могилы? Как-то не по себе мне от этого.

— А могилы-то свежие… — мрачно сказал Артём.

Действительно, на земляных холмиках еле-еле трава завязалась.

— Далеко ещё до репера? Что-то мне тут не нравится…

— Где-то совсем рядом, — ответил он. — Нам туда.

Артём махнул рукой в сторону уходящих к горизонту могил. Мы спешились и пошли, ведя велосипеды за рули. Эли сидела на раме, крутя по сторонам головой и, кажется, не понимала, чего мы так напряглись. Беспокоилась немного, но больше от того, что беспокоились мы. Ряды холмиков кончились довольно быстро — кладбище оказалось не таким большим, как выглядит, из-за неровности рельефа. Сразу за холмом стоит такая же часовенка, как та, через которую мы пришли. Могилы до неё не дошли: последний ряд не закончен, в нём полдесятка пустых ям, в последнюю устало опустил ковш небольшой экскаватор.

— Интересно, кто закопал копателя? — спросил в пространство Артём.

— Не интересно, — отрезал я, — давай-ка валить отсюда. Кстати, как ты думаешь, сможем мы перетащить велосипеды?

— Не пробовал, — растерялся он, — но отчего бы и нет? Держи их крепче, а я запущу резонанс.

Велосипеды благополучно перенеслись и тут же чуть не утонули вместе с нами в болоте. Было почти темно, глубокие сумерки. Орали какие-то твари, жужжали насекомые, а мы стояли по пояс в воде, стараясь лишний раз не шевелиться, чтобы не соскользнуть с твёрдого островка под ногами. Эли немедленно выползла из подмокающей «переноски» мне на плечи и, протестующе попискивая, отмахивалась от комаров. Излучала глубокое недовольство сложившимся положением. Мы тоже были не в восторге, но утешали себя тем, что репер не транзитный и нам хотя бы не надо никуда тащиться по этой трясине. Шесть минут показались мне вечностью, но велосипеды я так и не отпустил.

На следующем репере я объявил большой привал. Он тоже не транзитный, гашение всего три минуты, но идти неизвестно куда промокшими до жопы и выше было глупо. Здесь был день, хвойный чистый лес, репер безо всяких условностей просто торчал из усыпанной хвоей земли. Просканировав окрестности прицелом винтовки, обнаружил, что в пределах дальности обнаружения режимом «Биорад» нет крупных живых существ. Нашли сухую лесину, накромсали её УИнами — я впервые увидел, что у Артёма он тоже есть. Не совсем, значит, с пустым клювом улетел из Коммуны наш сокол. Развели костёр, разделись, принялись готовить еду и сушиться. Артём, придурок, не заправил штаны в берцы, и мне пришлось горящей палочкой припаливать на нём пиявок. Хотел залепить пластырем кровоточащие ранки, но он сумел меня удивить — переключил свой УИн в «красный» режим и касаниями короткого луча зарастил дырки на коже. Я-то свой в этом качестве не использовал.

— Здорово как, — восхитился я.

— Шрамы остаются, — посетовал он, — шкура нормально не затягивается, регенерация потом не работает. Вон, у меня…

Он показал уродливую тёмную яму глубокого рубца на бедре.

— Пулевое на боевых поймал, нормально залечить не было времени, ткнул инструментом, чтобы кровью не истечь. Так бы заросло уже, был бы небольшой шрам, а теперь — навсегда такая хрень, наверное. Но мелкие ранки можно.

— «Пулевое», «на боевых» — да ты, можно сказать, вояка бывалый?

— Я оператор, — покачал головой Артём, — ценное транспортное оборудование. Имею боевой навык прятаться и бояться, пока вокруг воюют настоящие мужики типа тебя.

Я не стал говорить, что мои военные навыки не намного выше. «Пальнул с перепугу, случайно попал» — вот мой топовый боевой скилл. Однако озвучивать это сейчас, когда он на меня полагается, наверное, не стоит. И так обстановка нервная.

Сварил в котелке рис, вывалил туда банку тушёнки. Эли походная еда не очень понравилась, но съела. Больше всего она страдала от невозможности помыться, раздеться и залезать под тёплое одеялко, я прямо это чувствовал. Домашнее существо, декоративное, комнатное. Артём, видимо, тоже ощущал её недовольство.

— Привязалась к тебе, я смотрю?

Эли как раз пыталась ввинтиться ко мне на колени. При том, что я сидел на земле перед костром без штанов, это было не очень хорошей идеей. Штаны наши сушились на сляпанном из палок навесе, от них пахло подогретым болотом.

— Ревнуешь?

— Нет, что ты. Куда мне её, у меня и так… Случайно подобрал, удачно пристроил, всё нормально. Серьёзно, не заморачивайся.

— Ладно, не буду. Я к ней уже как-то привык.

Погладил по головке Эли, которая меж тем, оставив идею истоптать мне голые колени «вибрамами», утешилась вытащенной из продуктового запаса шоколадкой. Пусть ест, для неё и брал. Она от сладкого начинает излучать довольство жизнью, а нам сейчас этого очень не хватает. Походная одежда скрыла особенности фигуры, чумазое личико казалось менее взрослым — сейчас она выглядела ребёнком.

— Сколько ей лет, как ты думаешь? — спросил я Артёма.

Эли толкнулась в меня возмущённой эмоцией. Надо же, не нравится ей этот вопрос.

— Не знаю. Сева покойный говорил, что такие, как она, живут недолго, но он ей давал Вещество. Так что ей может быть и двадцать, и сто…

Барышня окончательно рассердилась и даже ткнула меня в плечо крохотным своим кулачком. Не смейте, мол!

— Ладно, ладно, успокойся, — обнял я её, — мне всё равно, на самом деле. Лопай шоколадку, отдыхай, скоро дальше пойдём. Штаны вот только высушим.

Штаны штанами, но ботинки сохли долго, хотя мы и набили их сухим мхом. Модные «дышащие мембраны» и прочие изыски современной «трекинговой» обуви слишком нежные для скоростной сушки у костра. Кирзачи бы уже сто раз просушил. Дальше отправились уже к вечеру — попав, впрочем, в утро. Мозги от такого закипают, а биоритмы превращаются в ритмы диско.

Этот репер — транзитный, так что нам предстоит прогулка неизвестной длительности. Прогулка по вот этой, набитой какими-то гусеничными тракторами сельской грунтовке, от неказистого деревянного сарая, укрывшего репер.

— А срез-то жилой, — удивлённо сказал более опытный в таких путешествиях Артём, — следы совсем свежие. Не знаю, что за механизаторы тут катались, но они это делали недавно.

— Ну, будем надеяться, что мы доберёмся до репера раньше, чем они до нас.

Мы оседлали велосипеды и покатили. Раздолбанная грунтовка не давала разогнаться на предназначенных для асфальта узких колёсах. Эли недовольно морщилась от тряски на неподрессоренной раме, но так всё же быстрее, чем пешком. Увы, вскоре дорога, преодолев небольшой подъём, пошла вниз — и из грунтовой превратилась в рыхлую песчаную. Ехать стало невозможно, и мы шли, катя велосипеды руками. Местность дальше оказалась плоская, как стол, и, когда нам навстречу двинулось рычащее облако пыли, скрыться было некуда.

«Механизаторы» здешние передвигались на танке. Странном, нелепом, из клёпанных листов, с боковой, а не верхней орудийной башней. Немного похоже на полёт бронефантазий времён Первой Мировой, когда облик танка ещё был дискуссионным вопросом. Из откинутых бортовых люков выглядывают дырчатые толстые стволы пулемётов. Наверху присобачена небольшая и не поворотная командирская башенка с жёлтой полосой. Из неё спереди торчит короткий толстый ствол какого-то пуляла, а сверху из люка — мужик в шлемофоне. Лязгая и громыхая, эта конструкция подъехала к нам и остановилась. Передняя броня у неё как будто из секций здоровенных труб набрана — закругленная и стыкуется болтами. Никогда такого не видел. Самопалом каким-то отдаёт. Танк стоит перед нами, гулко, как в бочку, рокоча дизелем. Пахнет горелым маслом и солярным дымом. Мужик в люке внимательно нас рассматривает.

— Куда ж вы с ребёнком-то, шпаки? — сказал он, наконец, на чистейшем русском. — Дети вне игры.

— Игры? — удивился я.

— Вы не в курсе? А чего припёрлись тогда?

— Да мы… как бы это объяснить…

— Из чёрного камня вылезли, — перебил нас танкист, — не крути жопой, шпак, мы про вас знаем. Так вы просто пройти хотели? Вне игры?

— Точно, — обрадовался я, — только пройти. Так мы пойдём?

— Не, шпак, дурная мысль. Не дойдёте. Положат вас и всё.

— Мы же вне игры!

— А они знают? Шарахнут из пятидюймовки — и только брызги веером. Издали-то не видать, что вы с ребёнком.

— И что же нам делать?

— Эх… — вздохнул мужик, — чёрт с вами. Полезайте. Велосипеды, вон, на моторные решётки вяжите, а сами залезайте. У меня бортовых нехватка, как раз два места. А девочка как-нибудь.

Внутри оказалось тесно, твёрдо, угловато и шумно. Сползший из башенки внутрь танкист пнул кирзачом плечо сидящего внизу за рычагами мехвода, дизель взревел, и говорить стало невозможно. Впрочем, принимающую сторону это не смутило — на сиденьях бортовых стрелков лежали подключённые шлемофоны, и нам пришлось их надеть.

— Левый борт на вас, — сказала «говорящая шапка», — хоть вы и вне игры, но придётся немного поучаствовать. Если подкалиберный прилетит, ему не объяснишь.

Он сунул мне корявую грязную руку.

— Палываныч я, командир «Засранца».

— Кого?

— Ну, танка этого, — он топнул кирзачом по стальному полу, — у него сальники набивные, вечно текут, вот и прозвали. Мы их конопатим-конопатим, но толку мало.

— Надо крышки подфрезеровать под обоймы и подобрать резиновые. Или на эти поджимную шайбу примандить. Ушастую такую. Две шпильки на компаунд вкрутить и…

— Шайбу ушастую… ишь, ты! — удивился танкист. — Не хочешь к нам главмехом? Вакансия опять свободна.

— Недосуг как-то, — уклонился я.

— Пулемётом умеешь?

— Нет.

Пулемёты, торчащие передо мной и Артёмом, мне незнакомы. Но мне вообще пулемёты незнакомы, если не считать РПК, который просто подросший «калаш». Две деревянных рукояти, короб с металлической многозвенной лентой, крупные патроны с большой палец толщиной. Откидной реечный прицел, толстый ствол в дырявом кожухе.

— Да там уметь нечего, — оптимистично заявил танкист, — лента заряжена, жми да стреляй.

Я положил руки на рукоятки, под большой палец лёг рычаг спуска.

— На триста переставь, самая его дистанция.

Он протянул руку у меня над плечом и передвинул планку на прицеле, потом проделал то же самое для Артёма.

— Тут так-то недалеко, вёрст тридцать, но у красных сегодня наступление. Ребёнка поберечь бы.

— У красных? А вы какие?

— Мы — синие.

— Это что, маневры?

— Это игра, шпак.

— Патроны на вид боевые…

— А иначе какой смысл? — удивился Палываныч.

— Не понимаю…

— Шпакам не понять, — согласился он. — Красные пятью машинами идут, наши ракету пустили. Ничего, авось проскочим.

— А если не проскочим?

— Тогда будем драться.

— А побьём мы пять машин?

— Нет, конечно, — рассмеялся танкист, — ты что, шпак! Где пять — и где одна. Пару при удаче расковыряем, да и то вряд ли.

— И что потом?

— Потом они нас раздолбают, — кажется, эта перспектива не вызывала у танкиста никакого неприятия.

— Вот просто так раздолбают?

— А чего сложного? — удивился он. — С пяти машин-то одну уделать? Гусянки собьют и надырявят подкалиберными, как по мишени. А то и зажигательными сожгут.

— Вы так спокойно об этом говорите!

— На то и игра. Шпаку не понять. Вон, гляди…

Он показал в сторону от песчаной прогалины, по которой мы неторопливо ехали, но я уже и сам увидел. На склоне холма стоят на ободьях сгоревших колёс два броневика Комспаса. Борта в дырах и подпалинах, вокруг всё перекопано воронками.

— Не ваши ребята? — он ткнул грязным пальцем в мою винтовку.

— Нет, наоборот.

— А похожи стрелялки. Да неважно. Вот отличные игроки были! Высшая лига! С двух машин нашу пятёрку разобрали в хлам. Мою «Капитолину» раздырявили так, что пришлось вот на «Засранца» пересесть. Только в металлолом и годилась потом. А двух стрелков так и не хватает до сих пор, с голым бортом катаемся. Сам сажусь то за борт, то за курсовой, и смех, и грех. Еле завалили их, представляешь? Маневрировали они, как черти, стреляли вообще ураган, у меня уже хода не было, двигатель вытек, но я первую достал из шестидюймовки, снёс ходовую, а дальше — решил калибр. Вторую уже ребята вынесли, я отвалился, крови много потерял. Вот это игра была так игра! Хотели с ними познакомиться потом, но никто не выжил. Подорвались отчего-то. Жаль, я бы с такими ещё схлестнулся…

— Извините, — осторожно спросил я, — может, глупо прозвучит… А в чём суть игры?

— Да вот же, — он обвёл рукой вокруг, — в этом и суть. Дави педали, жми рычаги, наводи-стреляй. Что тебе ещё надо? Выиграл — ползёшь на базу, борта латаешь, меняешь траки, вечером с друзьями выпил — хорошо! Проиграл — вообще никаких проблем, друзья сами за тебя выпьют.

— И давно у вас… так?

— Да после войны. Тому уж… Ого, как время-то летит! Скоро пятнадцать лет. Начинали — я ещё срочную служил. Надо будет отметить, не забыть — почти юбилей!

— После войны? Так это не война? — я показал на ржавый горелый остов какой-то бронетехники, приткнувшийся в кустах. Из люка свисало что-то, к чему не хотелось приглядываться.

— Не, — засмеялся танкист, — какая это война? Это игра. Война как началась, так и кончилась, двух недель не прошло.

— И кто победил?

— Никто. Все проиграли. Фемовирус.

— Какой вирус?

— Говорят, искусственный. Не то специально применили, не то разбомбили что-то удачно. И все женщины умерли.

— Все? Разом?

— Ну, не разом, конечно. Карантины, чистые зоны, старались спасти, как могли. Война-то сразу кончилась, всем не до того стало. Но не помогло — через год ни одной не осталось. Слухи ходят, что где-то, мол, не то в горах, не то в пещерах прячут последних каких-то баб, но я так думаю — брешут. Нет никаких больше женщин. Я девочку в первый раз за пятнадцать лет вижу.

Он протянул руку и потрепал Эли по голове. Я напрягся.

— Да не бойся, — понял мои чувства он, — не трону. Смысл? Она же помрёт тут, оглянуться не успеешь. Вирус-то никуда не делся. Так что валите побыстрее за свой камень. Ваши рассказывают, вирус туда не переносится.

Я тоже слышал, что зараза между срезами не переносится. Иначе контрабандистов и прочих путешественников давно бы отстреливать начали. Я так даже от гриппа лечился — пройду проходом, и готово. Почихаешь ещё с полдня по инерции — и здоров.

— Если бы не девочка с вами, я бы не стал поворачивать. Но жалко будет, если прибьют случайно такую красавицу. Так что не путай, шпак. Война — это война. А игра — это игра. Чем нам тут ещё заниматься? Самым молодым, которых уже из мёртвых мамок достали, получается, сейчас по пятнадцать. Осталось нам, выходит, лет шестьдесят. Железа, солярки и пороха хватит — к войне много приготовили, да почти не пригодилось. А там и кончится наш мир. Но хоть поиграем от души!

— А сами что же? За камень…

— Нет у нас таких умельцев, или сбежали они уже. Да и кому мы там нужны? Нет уж, кто своё просрал, тому чужое не поможет. Эй, Михалыч, — крикнул он в шлемофон, видимо, мехводу, — жми давай, вижу пыль на десять часов. Забирай правее, в распадок, может, не увидят.

Увидели. Танк взревел и наддал, уходя между холмов, но пылевое облако не отставало, а вскоре я увидел, как сверху по возвышенностям что-то мелькает.

— Танкетка верхом идёт! — заорал Палываныч, прижимая ларингофон к горлу. На полном ходу дизель в железной коробке ревел так, что шлемофоны помогали плохо. Давай… Как там тебя?

— Сергей, а он — Артём.

— Вот, вы оба — ловите её пулемётами, не дайте с вашего борта приблизиться. Пушечка у неё смешная, но если гусянку собьёт — остальные подтянутся.

С холма наперерез курса понеслось что-то угловатое, плоское, зелёное, на узких высоких открытых гусеницах. Коробчонка с лёгкой прямой бронёй — но шустрая. Из правого переднего угла у неё торчит тонкий, невпечатляющий ствол, но и пушка нашего танка с другого борта. Тут только наши два пулемета. Дурацкая схема с боковой башней, откуда она взялась? Пушечка танкетки плюнула огнём, внизу что-то грохнуло, танк слегка покачнулся, но продолжал ехать.

— По ходовой целит, хитрый! Надеется каток сбить или трак выбить. Что заснули, пулемёты?

И правда, чего это мы?

Я повернул на вертлюге толстый ствол, подвёл прицельную рамку к мушке и мушку под танкетку. Нажал большими пальцами на тугую скобу.

— Дум-дум-дум!

Он стреляет медленнее, чем я ожидал, так что отсечь очередь несложно. Не попал. Танк раскачивается, танкетка подпрыгивает, из пулемета я стреляю первый раз в жизни. Расчёт только на то, что новичкам везёт.

— Дум-дум-дум-дум! — это Артём, тоже подключился.

— Я как-то раз стрелял из КПВ, — крикнул он, повернувшись ко мне, — но тоже хреново.

Через пару очередей я всё-таки зацепил танкетку, и даже, кажется, наделал ей в носу дырок. Пулемёт тяжёлый, похож на наш 12.7 ДШК, а танкетка лёгкая, противопульная. Но на её резвости это никак не сказалось, только вильнула, сбивая прицел. Впрочем, и её снаряды нам тоже пока не повредили — пара ушла в землю, пара — ударила в борт, но не пробила, только по ушам дало.

— Давайте, давайте, недалеко уже! — подбадривал нас Палываныч из командирской башенки.

Не знаю, что там у него за короткоствольное орудие, но по танкетке он не стрелял. То ли угла не хватало, то ли оно вообще не для этого.

Танкетка подскакивала, резко меняла направление движения, приближалась и удалялась, всячески затрудняя нам прицеливание, но при этом сама стрелять не забывала, попадая удивительно близко. От разрывов на броне уже башка гудела.

— Отличный наводчик у них, — восхищённо орал наш командир, — мне бы такого!

Увы, ему с кадрами повезло меньше, потому что мы сбить противника с хвоста никак не могли. Несколько раз я точно накрывал машину очередями, но, видимо, не повредил ничего важного. Я понятия не имею, где у неё что, мне бы хоть так, в силуэт уложить. Потом у Артёма, стрелявшего азартнее, кончилась лента. Запасные короба крепились на стене рядом, но, он, успешно скинув пустой, никак не мог заправить ленту нового. Я понятия не имел, сколько осталось в моей ленте, и старался бить точнее и короче. Получалось так себе.

А потом танк дёрнулся, накренился и пошёл вбок, вращаясь вокруг левого борта. Я еле успел, бросив пулемёт, ухватить за шиворот куртки Эли — иначе её бы унесло вниз, к рычагам мехвода. Артёма мотнуло, и он впечатался головой в казённик, хорошо хоть в шлемофоне. Из носа хлынула кровь. Танк встал, его перестало раскачивать, и я влепил остаток ленты в затормозившую, чтобы в него не влететь, танкетку. Прострочил её сверху от носа до кормы, на этот раз удачно — внутри что-то хлопнуло, крышки люков подлетели, распахиваясь, оттуда повалил густой дым.

— Всё, хода нет, бегите! — закричал Палываныч. — Тут рядом уже, вон сарай виден! Быстрее, быстрее, сейчас подойдут тяжи!

— А вы как же? — спросил я, пока не снял шлемофон.

Артём уже отдраивал боковой люк.

— А мы им сейчас вмажем!

— Может, с нами?

— Чёрта нам там? У нас игра! Давайте, удачи, берегите девчонку!

— Спасибо вам!

— Да не за что, игра есть игра! Михалыч, бросай свои рычаги, вали к пушке заряжающим!

Мы вылезли из танка, спрыгнув на пыльную выгоревшую траву. Пахло гарью, солярным дымом и сгоревшим порохом. В командирской башне гулко ухнуло — и вверх по крутой дуге улетел какой-то снаряд. Миномёт у него там, что ли? Или мортирка?

Велосипеды отвязывать не стали — осколки снарядов превратили их в кучу рваных перекрученных трубок. Артём подхватил рюкзак, я посадил на плечи Эли — и мы побежали.

Когда добежали до сарая, который оказался действительно недалеко, вокруг танка уже рвались первые снаряды. Орудие «Засранца» азартно палило в ответ. Ну, удачной игры вам, ребята.

Глава 6. Когда неприятности отступают, не надо их преследовать

Ничем бы не помогли нам те велосипеды.

— Тут лыжи нужны… — сказал ошарашенно Артём. — Или коньки…

Переход из жаркого пыльного лета в свистящую морозную метель оказался… бодрящим. Репера не видно, и я сначала не понял, как такое может быть, потом сообразил — он где-то под нами. Скрытый слоем толстого серого льда, по которому пронизывающий ветер несёт стылую позёмку. Эли в лёгкой курточке сжалась у меня на плечах.

— Это же транзит? — ненужно уточнил я.

Я помнил, что у нас два транзита подряд. Просто очень не хотелось иметь его именно тут.

— Транзит, — Артём уже начал стучать зубами. Ветер выдувал остатки тепла моментально.

— Рюкзак.

— Что?

— Рюкзак сними.

В рюкзаке палатка. Лёгкая, крохотная, быстрораскладная. В сложенном виде — кольцо с тканью, но разворачиваешь — и хитро скрученные упругие элементы раскрываются в каркас. Одно движение — и маленький нейлоновый домик готов.

— Лезьте с Эли внутрь и переодевайтесь. Я держу палатку и подаю вещи. Быстрее, холодно же!

Втроём там можно разместиться только лёжа вплотную и при условии, что один из трёх — Эли. Но лучше переодеваться, скрючившись, чем на таком ветру. Развернули палатку клапаном от ветра, вжикнула молния. Они залезли внутрь, а я вынимал из рюкзака тёплые вещи и подавал их Артёму, с тоской понимая, что они, пожалуй, недостаточно тёплые.

Мы прикидывали, что возможен неудачный расклад — когда один из транзитов выпадает на зимний срез, — но вероятность была не сильно большой, а объём и вес груза ограничен. На себе же тащим. Поэтому на каждого было по комплекту термобелья (оно почти не занимает места), по зимнему лыжному комбинезону с рукавами, куртке-ветровке, флисовой балаклаве и комплекту варежек. Хуже с обувью — три комплекта каких-нибудь унтов весили бы слишком много, да и места заняли полрюкзака. Пришлось ограничиться полумерой — чехлами на обычные ботинки. Нечто вроде прочных утеплённых бахил до середины голени на твёрдой нескользящей подошве, которые надеваются поверх обуви. Их используют лыжники, если надо долго стоять в лыжных ботинках, а переобуваться негде. И термоноски должны были немного исправить ситуацию. Но это не полярное снаряжение, а так, паллиатив.

Мне казалось, что они как-то чудовищно долго возятся. Хотя, конечно, в тесной палаточке вдвоём переодеться — тот ещё номер. Сначала выползла ярко-оранжевая в комбинезоне и курточке Эли — её балаклава пушистая, рыжая, с лисьими ушками и вышитым спереди абрисом мордочки. Детская. Наверное, это выглядит мило, но я не оценил. Околел так, что Артёму пришлось меня в палатку запихивать. После стояния в летней одежде на ледяном ветру, внутри показалось даже тепло. Но чтобы хоть как-то двигать задубелыми конечностями, я первым делом отхлебнул из фляжки коньяку. Стало чуть легче. Разделся до трусов, пока натянул термобельё — чуть не примёрз жопой к полу. Да, переодеваться, согнувшись в три погибели при свете фонарика тяжело, но что делать.

В комбинезоне и непродуваемой куртке стало возможно существовать снаружи. Не тепло и уж тем более не комфортно — но сердце перестало биться через раз, а ветер — резать стылым ножом.

— Куда? — спросил я, сворачивая упругий каркас палатки.

Очень хотелось спросить «как далеко», но это бесполезно. Если бы выходной репер был достаточно близко, чтобы его почувствовать, Артём бы сказал. А значит — от пары километров до… Неизвестно. Может, на противоположной стороне планеты быть, например. Артём не знает. Я — тем более.

— Туда, — махнул он рукой, глядя в планшет.

Направление ничем не отличалось от любого другого. Вокруг было серо и бело, ветрено и сумрачно. Серое небо, серый лёд, белый снег там, где неровности льда задерживают позёмку. Укрыться негде, идти тяжело.

— Эли, иди, сколько можешь, сама, — сказал я, — в переноске околеешь сидя. Устанешь — потащу, остынешь — пойдёшь снова. Поняла?

Поняла, но недовольна. Очень недовольна. А кому легко? Взял её за руку, пошли.

На ходу теплее, сам себя греешь. Только ветер выбивает из глаз слезы, которые тут же замерзают на ресницах. Очки надо было лыжные взять, но я не допер. Всего не предусмотришь. Шли молча, говорить на ветру тяжело, да и не о чем. Понять, сколько прошли — никак. Идём, переставляя ноги. Явно не быстро. Ветер в левый бок, Эли стараюсь вести справа, хоть как-то закрывая собой. Левое плечо быстро немеет от холода, и плечевой сустав начинает ныть. Кручу рукой, чтобы как-то разогреть его. Когда Эли выматывается — а она устаёт быстро, — сажаю её в переноску, завернув с головой и ногами в оба спальника. Если не высовываться — то даже и тепло. Но она высовывается. То ли из любопытства, то ли ей просто страшно сидеть, ничего не видя вокруг. На исходе пятого часа нашего ледового похода, когда я уже начал думать, что нам пиздец, именно она увидела что-то в монотонной серой мгле. Застучала мне по плечу, пискнула, показала красной варежкой.

— Артём, глянь.

Он тоже вымотался до предела — идёт, голову повесив, только в планшет иногда поглядывает, чтобы с направления не сбиться. Хорошо хоть, заблудиться мы не можем.

— Что… — он хрипло откашлялся, — что это?

— Не знаю, но давай туда свернём. Нам почти по пути.

По мере приближения тёмная масса обретала определённость очертаний. В серой мгле и летящей по ветру снежной пыли обрисовался силуэт большого парохода. Высокий борт в четыре ряда иллюминаторов, когда-то бело-синий, а теперь облезлый и ржавый. Надстройки и трубы терялись в высоте, снизу можно было только сказать, что они есть. Эта штука вмёрзла в лёд, и он выдавил её выше ватерлинии, но почему-то не раздавил. Даже крен совсем небольшой — впрочем, подойдя ближе, я понял, почему. Левый борт опирается на огромный, выше него, ледяной айсберг. Именно он не даёт упасть.

— Здоровенный какой… — сказал Артём.

Название судна прочтению не поддалось. Отчасти из-за ржавчины и облезлой краски, но в основном потому, что язык и даже буквы незнакомы. Залезть на высокие, с пятиэтажный дом борта нереально, но нам и не надо. Я достал УИн и просто прорезал в борту дверь. Этот корабль уже никуда не поплывёт. Вырезанный кусок железа остался висеть, но после нескольких энергичных пинков нехотя упал. За ним оказалась сплошная ледяная стена. Видимо, в трюме была вода, она замёрзла и не дала льду раздавить судно. Ну, такая гипотеза, я не моряк. Массив льда пришлось резать УИном на куски, вынимая его брусками наружу. В результате, когда мы поднялись в трюм по ледяной лестнице, Эли совершенно замёрзла — работать с ней за спиной не получалось, а сама по себе она слишком мелкая, чтобы удержать в себе тепло. Идеальная фигурка не предусматривает жирового запаса на такой случай.

Внутри, разумеется, ничуть не теплее, чем снаружи, но зато нет ветра. Интересно, сколько тут минус? Термометра с собой не прихватили, а ощущениям я не очень доверяю. Кажется, что лютый мороз, но это больше из-за ветра. Я сплюнул, как герои Джека Лондона, — плевок на лету не замёрз. Но я не вспомнил, при каком морозе он замерзает, тем более что в тех книжках по Фаренгейту было. В любом случае, достаточно холодно, чтобы мы околели насмерть, если ничего не предпримем.

Завернул Эли в спальники, водрузил за спину, и мы пошли, светя фонариками, среди причудливого переплетения вмёрзших в лёд агрегатов и трубопроводов. Корабль брошен давно — ржавчина успела победить краску практически везде, несмотря на замедляющий коррозию холод. Усталость возобладала над исследовательским интересом без малейшего сопротивления — мы поднялись по трапу палубой выше, лишь бы льда не было, и там заняли первую попавшуюся трюмную каюту. Убогость интерьера, напоминающего дешёвое купе, нас не смутила. Две откидные койки, столик, пустые одёжные шкафчики с металлическими дверцами. Если пароход пассажирский, то на верхних палубах наверняка есть помещения лучше, а это приют каких-нибудь кочегаров. Но у него есть важное преимущество — проходя через машинное отделение, мы увидели кучу угля. Точнее, «кучку» — явно недостаточно, чтобы развести пары в машине, — но и это пара центнеров, наверное.

Пустая бочка, фрагмент арматурной решётки, кусок трубопровода удачного диаметра и, конечно, УИн. Полчаса — и у нас в каюте пылает, разогревшись местами докрасна, простейшая «буржуйка». Уголь смёрзся настолько, что его оказалось проще настрогать тем же УИном, зато таскать недалеко. А до роскошных (предположительно) кают первого класса его бы через четыре палубы по трапам переть пришлось.

Печечка вышла фуфельная, тонкостенная, на угле такая быстро прогорит до дыр, но мы тут и не собираемся навеки поселиться. Трубу вывел, прорезав отверстие в борту, наружу. Растопили обломками ящиков, по мере разогрева накидали угля, и дело пошло. Промороженные стальные стены всё равно хрен прогреешь, но, если к ним не прислоняться — то тепло. А завывающей в огрызке трубы ветер даже придаёт всему этому некий уют — на контрасте. Типа ветер там — а мы здесь.

Пока готовил согревающий походный супчик из концентратов и тушёнки, Эли, пригревшись, уснула. Пришлось будить — на холоде лучше спать сытым. Суп не привел её в восторг, но сладкий чай с печеньем примирил с суровой действительностью.

Спали урывками, просыпаясь и подбрасывая быстро прогорающий в примитивной печке уголь. Один раз пришлось вести Эли в туалет, которым, не заморачиваясь, назначили соседнюю каюту. Искать гальюн сил не было, тем более что он наверняка замёрз давно. Негигиеничность нашего быта привела болезненно чистоплотную барышню в ужас, но ничего, потерпит. Зато не на улице, где завывание метели как будто ещё усилилось.

Вдвоём в спальнике с Эли было тесновато, но тепло, тем более что спали в термобелье. Судя по часам — проспали почти десять часов, и встали только потому, что надоело. Идти дальше, как мы собирались, было невозможно — ветер за бортом усилился до такой степени, что в трубе как будто волков кастрировали. Весь пароход стонал и даже как будто слегка вздрагивал под напором ветра. В крошечном иллюминаторе непроглядная серая муть. В такую погоду мы и километра не пройдём.

— Остаёмся? — спросил Артём.

— Придётся, — неохотно признал я.

Еды у нас на несколько дней хватит, но чёрт его знает, сколько ещё идти. Позавтракали сублимированной кашей с фруктами, сварили кофе — со сгущёнкой, для нажористости. Со скуки пошли осматривать пароход.

Ничего особо интересного не нашли — его явно покинули планово, вывезя всё ценное. Ни личных вещей, ни продуктов на камбузе, на что я, признаться, слегка надеялся. Действительно, на верхних палубах оказалось симпатично — стильный модерн в интерьерах. В рубке демонтирована большая часть приборов, но термометр на стене уцелел. Минус восемнадцать. Не ужас-ужас, но с таким ветром и в нашей одежде — верная смерть. Прихватили забытых в кладовке одеял, хотели завесить ими холодные стены в каюте, но, когда развернули, обнаружили, что они стали местом жизни, питания, и, заодно, последнего упокоения многочисленного мышиного семейства. Побрезговали и выкинули. Со стены в богатой каюте срезали бархатные алые шторы, и наша скромная обитель стала похожа на претенциозный бордель. Единственная ценная находка — замёрзшая в разорванных льдом баках на камбузе питьевая вода. Нарезали её кубиками, растопили, пополнили свой небогатый запас. Теперь хоть чай можно пить спокойно.

За образовавшимся досугом сделал лёгкие нарты — деревянные на стальных полозьях, с высокими бортами. Положим туда вещи, посадим, завернув в спальники, Эли — и будем тащить упряжкой из двух ездовых придурков. Это куда легче и удобнее, чем на спинах нести.

Обдумал идею соорудить парусный буер — с таким ветром даже под парусом из занавесок можно выжать роскошную скорость, — но опыта буеростроения у меня нет, а экспериментировать с конструкцией, от которой будет зависеть наша жизнь, не хочется. Перевернёт его, а нас по льду размажет. Опять же ветер сильный, а видимость никакая — даже если не перевернемся, то вмажемся куда-нибудь с разлёта. Не, плохая мысль.

Исчерпав все разумные занятия, уснул. В походах всегда надо спать, если есть возможность. Мало ли, как потом повернётся. Разбудила меня тишина. Потрескивала догорающая печка, но в трубе больше не надрывался высокий хорал волков-евнухов. Я выглянул в иллюминатор — в чистом тёмном небе над чистым тёмным льдом развернулось роскошное зелёное полотнище северного сияния. Метель прекратилась.

— Вставай, — пихнул в бок спящего Артёма, — пора выходить. Погоды лучше этой мы точно не дождёмся.

Морозный воздух ясен и сух, прозрачен до горизонта, где лёд переходит в какие-то возвышенности. Над головой сияют, отражаясь в ледяной поверхности, яркие переливы цветов. Красиво. С нартами мы движемся быстро и без особых усилий, и даже Эли не мёрзнет. Любуется сиянием небес, легонько транслируя свой восторг. Выспавшиеся и сытые, мы одолели остаток маршрута за четыре с половиной часа и даже не сильно устали.

— Здесь, — уверенно ткнул пальцем вниз Артём.

На мой взгляд, там был ровно тот же лёд, что и везде. Но ему виднее.

— Глубоко?

— Нет, пара метров. Спокойно возьму резонанс.

— И на финише мы навернемся с двух метров бошками вниз?

— Почему бошками?

— Ну, жопами. Ничуть не легче. Мы же понятия не имеем, что там будет.

— А что ты предлагаешь?

В два УИна мы резали лёд на блоки, выкладывая из них круг по периметру быстро углубляющейся этаким амфитеатром ямы. Не знаю, зачем. Просто кидать их кучей было бы быстрее, но как-то бессмысленно, что ли. Потом второй ряд, третий — со сдвигом к центру, как строят ледяные купола. Артём немного ошибся — тут было явно глубже двух метров. Даже удивительно, что промёрзло так глубоко. Я всё ждал, что мы докопаемся до воды, но докопались до крыши. Очередной ледяной брусок оказался с фрагментом камня — УИну всё равно, что резать. Я поднялся по ледяным ступням наверх и торжественно водрузил его на стену. Купол мы не закончили, но стену метра в два возвели. С наклоном вовнутрь и проходом наружу. Если пойдём этим путем в обратную сторону, будет легче. Может, от метели укроемся, да и сани пригодятся. С собой не потащим, у нас транзит последний.

Прорезал крышу и, зацепив верёвку саморазвязывающимся узлом за какое-то архитектурное излишество, спустился вниз. В свете фонарика открылось небольшое цилиндрическое помещение. Льда в нём, на удивление, не оказалось — только немного на полу. Видимо, достаточно герметичное. Простые гладкие стены из плотно уложенной кирпичной кладки. Окон нет, но есть дверь — металлическая, с уплотнениями и прижимными рычагами, как корабельный люк. Открывается наружу, то есть уже, понятное дело, не открывается вовсе. Там лёд, вдавивший её так, что она аж вогнулась. Странно, что стены не раздавило. Видимо, очень толстые и крепкие. Возле двери вмёрзло в лёд сидящее у стены тело. В тёплой одежде, на голову опущен капюшон. На кирпиче рядом что-то нацарапано, видимо предсмертная записка, но я смотреть не стал. Всё равно языка не знаю.

— Ну что там? — нетерпеливо закричал сверху Артём.

— Спускайтесь, — коротко ответил я.

Цель на месте — из покрывающего пол льда торчит чёрный цилиндр репера.

Сначала он спустил Эли в переноске, потом рюкзак, и уже потом съехал сам, ругаясь и обдирая перчатки. Спускаться «дюльфером» его явно никто не учил. Дождавшись окончания этого безобразия, я дёрнул за ходовой конец, освобождая верёвку. Она нам может пригодиться. Окоченелый труп Артём никак не прокомментировал, а Эли, кажется, даже не заметила.

— Идём дальше?

— Жми, — сказал я, поднимая на плечи переноску.

Тёмная пустая комната удивительно обычного вида. Такую легко представить в какой-нибудь городской квартире. Четыре стены в цветочных обоях, окно в занавесочках, пейзажик в рамке, потёртый паркетный пол. Только торчащий посередине из пола репер несколько портит впечатление обыденности. За окном темно, вокруг чёрного цилиндра стоят кружочком кресла. Похожи на мебель в стиле семидесятых — красная рубчатая ткань, деревянные боковины с гнутыми ручками. Развёрнуты к реперу. Что за странные посиделки тут устраивали? Впрочем, неважно. Меня интересует только один вопрос.

— Сколько?

— Четырнадцать минут.

— Переодеваемся.

Тут тепло, значительно выше нуля. Мы быстро разделись, с облегчением надели на себя летнее. Эли брезгливо нюхала несвежие вещи, морщилась, излучала отвращение. Ничего, пусть это будет самой большой нашей проблемой. Я, например, переживал, что нас сейчас кто-нибудь вот так без штанов и прихватит. Хотя, наверное, зря. Не похоже, что сюда в последнее время заходили. Пыльновато, воздух затхлый. Выключив фонарик, осторожно выглянул в окно — ничего не увидел. Темно там и всё. Ночь, наверное, и фонари не горят. Если за окном городской квартиры так темно, то вряд ли стоит бояться внезапных визитов. Скорее всего, этот срез тоже постигло то, что там обычно их постигает. Неважно. Ждём гашения — и валим.

— Здесь небольшой транзитик, — сказал Артём извиняющимся тоном, — но символический, метров сто. Я тут был уже.

Бетонное влажное помещение, пахнет сыростью, плесенью и ржавчиной. Вокруг репера стояло когда-то какое-то оборудование, но время и вода превратили его в иллюстрацию бренности бытия и эффективности коррозионных процессов.

— Вон в тот коридорчик.

Через коридорчик пришли в такое же, но сухое помещение. Возле выходного репера на железном стуле с высокой спинкой расположился скелет. Вытянутой в нашем направлении рукой он демонстрировал отставленный средний палец.

— Шутники, блин, — неодобрительно сказал Артём, — это же человек был когда-то.

Я заинтересовался феноменом — фаланги кисти оказались аккуратно скреплены тонкой проволокой. Кто-то всерьёз заморочился, даже покрасил её под цвет костей. Странное у людей бывает чувство юмора.

— Осторожнее, в прошлый раз на выходе была ловушка.

— В смысле — «осторожнее»? Зажмуриться, присесть, глубоко вдохнуть, перекреститься?

— Не знаю. Просто — осторожнее.

Толку, блин, от таких советов…

Впрочем, ничего не случилось. Мы оказались на мощёной площадке под секторным куполом из зажатого в металлические рамы грязного стекла. Рядом с репером торчит какой-то стационарный промприбор, судя по всему — поворотный погрузчик. Его манипуляторы приводятся сложной гидравликой, исполненной, к моему удивлению, без единого шланга, на поворотных шаровых узлах. Замысловато, но, если у вас нет резины, то вполне грамотное решение. Ну, или вы хотите, чтобы всё работало веками. Резина стареет, теряет эластичность, требует замены. Металл — нет. Если он достаточно твёрдый и хорошо обработан. Судя по массивности станины, металла здешним инженерам хватало.

— Вот, глянь, — Артём показал мне на табличку в основании.

«Первый паромеханический завод энергетического товарищества Коммуны. Третий год двенадцатой шестилетки».

— Это по времени когда? — озадачился я.

— Никто не знает.

— Жаль. Хотелось бы прикинуть, сколько оно простояло. Ну, там, когда масло менять, фильтры, ТО следующее…

Никто не оценил шутки. Ну и ладно.

Через красивую, но чрезмерно вычурную дверь мы прошли в заброшенный и частично раскомплектованный цех по сборке… Или разборке. Или хрен пойми. Постовая схема, платформенный конвейер. Что угодно можно делать. Артём уверенно провёл нас тёмным коридором в ангар. Нет, Ангар. Огромный, метров тридцать высотой, из грязного стекла и потемневшего металла, с раскладными, судя по всему, створками потолка. И посредине, расчалившись на упорных стойках ложемента, висит здоровенный очень непривычного вида дирижабль.

— Ну, вот, блядь, — сказал я мрачно, — какой облом…

— Принцип работы УИна ты тоже не понимаешь, но он же работает! — горячился Артём, обиженный так, как будто он лично этот макет дирижабля построил.

— Именно. Принцип УИна — не понимаю. Не знаю я такой физики. А принцип дирижабля — понимаю. «Закон Архимеда» называется. Видишь эту мандулу? — я показал на каплевидный главный корпус, заключённый в клетку гнутых арматурных балок.

— Вижу.

— Большая?

— Огромная.

— Чёрта с два. Это газовый отсек. И он маленький! Слишком маленький для всего остального. Даже если представить, что он наполнен чистейшим космическим вакуумом — что очень вряд ли, — то его объём категорически недостаточен для подъёма в воздух всей этой металлической хреномуди, что вокруг него наверчена. Даже будь весь этот металл литием — что, разумеется, не так, — его слишком много. А если брать реальные конструктивы — алюминий и водород, — эта штука не оторвётся от земли, даже если гондолы пустые. А ведь они не пустые, верно?

— Верно, — признал Артём, — там каюты и всё такое.

— Это не дирижабль, — подытожил я, — это макет дирижабля. Фэнтезийный макет. Выглядит круто, но летать не может. Он конструктивно абсурден. На кой чёрт вокруг газового отсека эта обвязка из чудовищного двутавра с дырками? Отсек же жёсткий! Им что, на таран ходить собирались? Почему три гондолы, причём одна из них в хвостовом оперении? И как туда попадать из центральной? Почему двухлопастные винты на моторных консолях? Им что, религия запрещала сделать нормальный пропеллер? Такой размер лопастей требует очень высокую скорость вращения, на кой чёрт? При таких габаритах логичнее ставить большие пропеллеры с более низкой скоростью. Да я до вечера могу перечислять конструктивные нелепости. Не знаю, кто и зачем соорудил эту штуку, но она декоративная. Очень жаль потраченного на дорогу времени.

— Может, ты на него всё-таки взглянешь поближе, а не издали будешь критиковать? — сердито спросил Артём.

— А, что с тобой говорить… — махнул я рукой. — Но раз уж мы припёрлись в такую даль, то глупо будет не посмотреть, что там внутри.

— Это не дирижабль, — сказал я через три примерно часа. — Но это и не макет дирижабля. Я не знаю, что это за штука вообще. Её сходство с дирижаблем чисто визуальное.

Мы стали ещё более грязными, усталыми и озадаченными, хотя, казалось бы, дальше некуда. Эли, устав лазить с нами по пыльным заброшенным отсекам, техническим коридорам и узким трапам, уснула в одной из кают. Свернулась недовольным клубочком на кровати — такой широкой, что там можно было бы организовать свингер-пати гусарского полка с кордебалетом Мулен Руж.

Каюты основной нижне-центральной гондолы вообще поражают роскошью и качеством отделки. Стимпанк-модерн. Полированное дерево стенных панелей, тканевые гобелены с цветочным узором, бронза и латунь, цветное стекло многочисленных светильников, разноцветный фарфор изящной сантехники, массивная вычурная мебель из массива. Вес декораторов явно не ограничивал, что делало ситуацию ещё более загадочной.

Кроме основной гондолы, «объект в форме дирижабля» имеет ещё две. Одна — длинная, в форме закруглённого на торцах цилиндра, — сзади по оси конструкции, в центре разлапистого креста хвостового оперения. Вторая, почти шарообразная — ниже, в нижнем пере руля. Они связаны между собой проходящим в трубе винтовым узким трапом. Длинная — машинное отделение. Описывать находящиеся там агрегаты бессмысленно, потому что они пока слились у меня в голове в мешанину труб, валов, поршней и приборных шкал. Чего в этом винегрете нет — так это проводов. Ни единого узла, детали или механизма, который предполагал бы использование электричества. Аллергия на него, что ли, у Первокоммунаров была?

Так вот, из этого машинного отделения в центральную каплевидную капсулу, которую я сперва посчитал за газовую ёмкость дирижабля, уходит толстый массивный металлический вал и какие-то мощные тёмные шины. Я бы предположил в них проводники под огромные токи, если бы не их вызывающе диэлектрический вид. Материал напоминает серо-графитный камень из цитаделей Ушедших, но чем-то неуловимо отличается. Волноводы какие-то? Чёрт их поймёшь… Так вот, столь могучий приводной вал очевидно предполагает, что внутри центральной «капли» отнюдь не газ, а какие-то механизмы, требующие передачи туда мощного крутящего момента. То есть, если эта штука собиралась летать — а наличие хвостовых рулей и тяговых пропеллеров на это очень настойчиво намекает, — то подъёмная сила её обеспечивалась не законом Архимеда. И нет — я понятия не имею, чем. Логика конструкции приводила меня к выводу, что, если как-то заставить вращаться этот вал, то расположенный внутри неизвестный механизм сделает весь этот гигантский нелепый аппарат легче воздуха. И не спрашивайте меня, как — никаких люков вовнутрь «капли» я не нашёл. Но сделает — для декоративного макета это слишком сложно устроено. Ну а дальше он будет уже управляться как дирижабль — менять высоту за счёт изменения веса, менять скорость и направление за счёт тяги винтов и поворота рулей.

Из всего массива железа я с налёту понял только приводные механизмы — они сделаны непривычно, но понятно — гидравлика и механические рычаги. Обычная авионика. Но даже тут было непонятно, как сигналы управления доходят из центральной гондолы, передняя закругленная часть которой представляет собой остеклённую ходовую рубку. Или в случае летательного аппарата это называется «кокпит»? Во всяком случае, не по проводам и не механически — ни тросов, ни тяг.

Всё это хозяйство было на вид целым, но непонятным, холодным, мёртвым и пыльным. Отсутствовал только центральный фрагмент консоли управления — из панели перед штурвалом и рычагами кто-то аккуратно извлёк большой квадратный прибор. От него осталось зияющее пустотой место с торчащими в воздухе серо-графитными тонкими шинками. Что это было — оставалось только гадать. Надеюсь, не самая важная деталь.

— Ты уже понял, как он работает? — с надеждой спросил Артём.

— Нет. И, возможно, никогда не пойму. Меня даже лампы здешние ставят в тупик, — признался я. Вот, посмотри…

Мы сидели в помещении за кокпитом, которое, судя по всему, было небольшой кают-компанией для команды управления. В центре гондолы есть ещё одна, большая, с длинным столом человек на тридцать, но там слишком пусто, просторно и пафосно. Здесь уютнее.

Я, ослабив мультитулом (обычным «лезерманом», не УИном) защёлки, снял изящный стеклянный плафон настольной лампы с его витого латунного основания. Под ним в пружинном зажиме зафиксирована… ну, допустим, лампочка. Будем звать её так. Дутая из прозрачного стекла колба, внутри которой непривычный дырчатый элемент.

— Это — лампочка! — изобразил я собой Капитана Очевидность. — Похожая на тёрку для чеснока хрень у неё внутри должна греться и светиться, как спираль в наших лампах накаливания.

— Понятно, — кивнул Артём.

— Завидую, — съехидничал я, — потому что мне непонятно. Я даже представить себе не могу, что её должно накалять и как! Здесь нет проводов! Тут вообще нигде нет проводов! Смотри сюда…

Я отщёлкнул пружинный держатель и вынул лампочку. Её нижняя часть представляет собой металлический плоский контакт-цоколь, как у наших — только он не резьбовой, а прижимной. Но это полбеды. Он один, а не два, как в цоколе наших лампочек, и он прижимается к тонкой серой полоске из неизвестного материала. Такими полосками пронизаны все здешние системы, и я бы предположил, что они исполняют роль проводов — но они не проводят электричество, в чём я убедился при помощи батарейки и лампочки из фонарика.

— Энергия для нагрева элемента накаливания подаётся через основание лампы, — продолжил я делиться своими открытиями. — Сначала я подумал, что она стационарная, но потом сообразил, что это не совсем так…

Я показал на латунную подпружиненную кнопочку в широком деревянном постаменте лампы. Нажал, освободил фиксатор и торжествующе поднял лампу над столом. Под ней из столешницы торчит небольшой, размером с фалангу большого пальца шпенёк с боковой лыской и горизонтальной прорезью.

— Смотри, такие же вот тут и вот тут, — я показал аналогичные шпеньки на столешнице, — значит, можно туда переставить лампу.

Я продемонстрировал — поставил лампу вместо центра на край и защёлкнул, утопив фиксатор в основании.

— Ставлю лампочку и плафон на место… — я быстро собрал устройство, как было. — Теперь она будет гореть тут. Если, конечно, я смогу понять, от чего она вообще горит…

Пока что мы сидели при свете фонарика. И никаких идей, как зажечь свет, у меня не было. Поэтому еду приготовили, как дикари, на походной газовой плитке с баллончиком, водружённой на роскошную большую плиту здешнего камбуза, нагревательные элементы которой оставались такой же загадкой. Эли я будить не стал — пусть лучше выспится, всё равно каша с тушёнкой ей не нравится. Скормлю ей сладких батончиков.

Кстати, продуктов у нас в обрез, а ведь ещё обратно тащиться… Взбодрив себя кофе, полез ковыряться дальше, стараясь настроиться на оптимизм. Что один механик сделал, в том другой механик завсегда разберётся. Должен разобраться. Обязан.

Помогла мне, смешно сказать, сантехника. С одной стороны, я был мотивирован тем, что Эли скоро проснётся и начнёт капризничать от невозможности помыться, портя мне и без того не радужное настроение, с другой — логично начать разбираться в системах с той, которая хотя бы оконечными интерфейсами понятна. Что может быть понятнее унитаза?

Как выяснилось — многое. Но упорство и техническая смекалка превозмогли. Вода в здешнюю сантехгруппу подаётся самым простым образом — самотёком из бака, расположенного вверху гондолы. Бак здоровенный, воды там до чёрта… Было когда-то. Сейчас трубы сухие, но так даже легче разбираться. Запорная арматура беспрокладочная — я заметил, что эластичные материалы тут то ли не любили, то ли не знали. Или на резину у них такая же аллергия, как на электричество. Шаровые притёртые краны из… Сказал бы, что из бронзы, но уже начал подозревать, что просто цвет похож. С металлами и сплавами тут всё непросто, я даже материал корпуса затрудняюсь определить. Светлый, как алюминий, но твёрдый, как сталь. Холодная вода идёт по трубам через вентили в краны и унитазы. А вот горячая — через компактные проточные нагреватели, которые подключены к тем же серо-графитовым проводникам неизвестной мне энергии, которая превращается в тепловую без посредства электричества. Но это не так интересно, как механизм их включения — при открытии крана горячей воды, её поток поворачивает заслонку, которая механически замыкает разрыв шины, поджимая один конец к другому. Примитивно и надёжно, как рубильник с рычагом. Это открытие само по себе бесполезно, но в процессе я научился уверенно вскрывать технологические ниши, лючки и каналы в стенах, добираясь до спрятанных там потрохов. Резьбовые соединения тут не любили так же, как резину и электричество, предпочитая полуэллиптические защёлки-фиксаторы. Под них предполагалось нечто вроде железнодорожного ключа, только более сложной формы, но я насобачился проворачивать их встроенной в «лезерман» открывашкой для пива. Она входит в фигурную выштамповку почти идеально.

Вот так, снимая панель за панелью и ныряя туда с фонариком, я не только извозился в пыли, как норная крыса, но и проследил силовую шину до распределительного узла, скрытого под полом кокпита. Артём наблюдал за моей деятельностью с ужасом — за мной оставался след из вскрытых стен, полов и потолочных панелей, — но никак не комментировал.

Слава инженерной дисциплине — шины, гребёнки и коннекторы тут оказались маркированы. Русскими буквами и арабскими цифрами. Цифробуквенные коды мне, разумеется, ни о чём не говорили, но это только пока. Я пришёл по шине ВНгр-Л04, что можно оптимистично перевести как «водонагреватель в четвёртом клозете по левому борту». Тем более что он именно четвёртый. Логично предположить, что вот эти группы «ВНгр-Л» и «ВНгр-П» запитывают водогреи соответствующих бортов. Вот их рубильники, которыми можно вырубить каждую группу по отдельности. От них шины потолще идут к более общим цепям. Например, гребёнки «ПКт-Л» и «ПКт-П». Скорее всего, это питание пассажирских кают в целом — свет, обогрев, вентиляция, эпиляция… — не знаю, какое ещё бытовое оборудование там установлено, недосуг разбираться. Фрактальная схема. Значит, надо просто идти по ней к корневому распределителю и далее — к сердцу системы. Ну, где тут следующий люк? Куда ведёт эта шина?

Ну что же — нечто в этом роде я и ожидал. Поползав ужом в технических тоннелях под палубой гондолы, я вернулся к тому, с чего следовало, наверное, начать. С приборной консоли ходовой рубки. Идти к ней, начиная с унитаза, было, может быть, не самым коротким, но очень познавательным путём.

— Артём, иди сюда.

— Что-то нашёл, Сергей?

Я немного картинно провернул открывашкой фиксаторы и откинул на бронзовых петлях нечеловечески стильный деревянный пенал сбоку панели. Под ним очень характерных размеров и формы гнездо. Пустое.

— Акк! — уверенно сказал Артём.

— Ну дык, — подтвердил я.

— Значит, от него питается этот дирижабль?

— Не совсем, — пояснил я. — От этого акка питается вспомогательная бортовая сеть. Свет, тепло, вода, воздух, камбузы и сортиры. От него же запитана приборная панель и элементы управления, может быть, ещё что-то. Но ходовая часть и резонаторы с ним не соединены, кажется, никак. Скорее всего, я смогу включить тут свет, но я всё ещё понятия не имею, как поднять эту штуку в воздух и отправить на Дорогу.

Я вставил акк в гнездо и опустил зажимной рычаг. Акк был альтерионский — я их зарядил и забрал с собой. Чёрта лысого им, а не «энергетическую независимость». Пусть так крутятся. В отличие от моего кустарного домашнего оборудования, здесь к акку прижимались не электрические контакты, а толстые серые пятаки энергетических шин. Какая бы энергия в нём ни содержалась, оборудование дирижабля её получало напрямую, без преобразований. Изящный бронзовый переключатель рядом как бы говорил «Поверни меня!» (вру, ничего он не говорил, но я уже достаточно полазил под панелью, чтобы вычислить главный рубильник). Щёлк — и загорелись пыльным светом матовые светильники на стенах, налились зеленоватым сиянием шкалы приборных панелей, засветился и зажужжал, раскручиваясь, прибор, в котором я предположил гирокомпас. В мозг тревожно толкнулась проснувшаяся и дезориентированная спросонья Эли.

— Пойду, успокою малышку, — сказал я, — ничего пока не трогай, тут ещё разбираться и разбираться…

В каюте горел свет, летала по воздуху выплюнутая из вентрешёток пыль. Видимо, где-то погнали воздух канальные вентиляторы. Тихо работают, хорошо сохранилась здешняя техника. Эли растерянно озиралась и обиженно чихала, сидя на кровати.

— Не пугайся, мелочь, — сказал я, — это просто свет зажёгся.

Эли демонстративно потрясла подолом розовой футболки с жёлтыми авокадо (последствия детского размера), сморщила носик. Да, мы три дня не мылись, пропитавшись потом и пылью нескольких миров. Понимаю. Сам не розами пахну. Чистое бельё кончилось, постирать грязное пока негде. Вода только в баклажках питьевая — ещё с замёрзшего парохода.

— Потерпи, я что-нибудь придумаю, — сказал я со вздохом, — пойдём, чай тебе сделаю. Со сгущёнкой.

Артём пренебрёг моим пожеланием ничего не трогать и увлечённо экспериментировал с плитой на «малом камбузе» при «малой кают-компании». И то, и то имеется в большом варианте, для пассажиров, но передний отсек большой гондолы отделён от их салона переборкой. Тут четыре двухместных каюты, два санузла, крохотный камбузочек с вызывающе стимпанковым кухонным оборудованием, сама рубка управления со стеклянными стенами и частично полом — и вот эта кают-компания. Довольно уютная и небольшая, со столом на шесть человек, стульями возле него, а также креслами и диванами возле стен. Миленько.

Вообще, я бы сказал, что это прогулочный вип-лайнер. На восемь двух- и трёхкомнатных роскошных кают в центральном отсеке гондолы есть несколько кладовок и каюточек для обслуживающего персонала в заднем. Обеденный зал на двадцать-двадцать пять персон, библиотека (к сожалению, с пустыми полками, но с роскошными креслами и изящными журнальными столиками возле них), а главное — открытые прогулочные галереи. Небольшая палубка вокруг гондолы, здоровенная серповидная палуба вокруг задней части центрального баллона. Туда можно было подняться на открытой лифт-кабине снаружи дирижабля. Он должен кататься по центральной поперечной балке на больших роликах, но пока не катался. Так что в моторную гондолу я лазил по узенькому трапу внутри несущей нижней балки — она оказалась внутри полая.

Очевидно, что все эти прогулочные роскоши доступны только в режиме зависания, на ходу с открытых галерей будет сдувать пропеллерами. Долетели до каких-нибудь пейзажных красот, машинам стоп, официанты быстро расставляют по палубам раскладные столики, сервируют их шампанским. Стюарды с поклонами провожают вип-публику из кают на воздух — видами любоваться и рябчиков в ананасах кушать. Если такую дуру гоняют из-за восьми кают — в этих каютах очень важные персоны должны быть. Тут одних кладовок с холодильниками… Кстати, если разобрать их стены, выйдет отличный грузовой трюм. Двадцатитонную фуру загнать можно, если без тягача. Кубометров сто. Правда, это будет иметь смысл, если я пойму, как оно летает. А я пока не понял.

От плиты пахло горелой пылью — протереть её перед использованием Артём не догадался. Холостяцкое мышление, хоть и троеженец. Но чайник здешний (медный, луженый, очень красивый, найденный в одном из шкафчиков) кипятился на ней исправно. Надеюсь, он его ополоснул хотя бы. От пыли веков. Мда, сюда бы жену мою запустить — она бы три дня драила, гоняя нас с ведрами. Но единственные «женские руки» тут у Эли, а они у неё не под то заточены.

После чая объявил продолжение авральных работ. Не можем запустить ходовые машины, попробуем домучить хотя бы сортир.

Оказалось, что лазить в гондолу по верёвке нам больше не обязательно — стоило утопить в стену возле входного люка красный рычаг с надписью «Трап», как часть обшивки откинулась, и из неё выполз широкий раздвижной трап. С сухим пощёлкиванием рабочего механизма он дошёл до пола ангара и остановился. Может, тут и лифт есть, возможно, даже грузовой — но в нижнюю часть гондолы я не лазил. Успеется, нам грузить нечего. У меня другая идея. Дирижабль — будем звать его так — стоит на решётчатых фермах сделанного точно под него ложемента. Скорее всего, этот ангар — точка технического обслуживания, потому что на вип-аэровокзал он точно не похож. Это означает, что тут должны быть заправочный и разгрузочный интерфейсы. Слить говно из нижней цистерны (к счастью, пустой), залить воду в цистерну верхнюю (к сожалению, пустую). Чтобы пассажиры могли снова перемещать жидкость сверху вниз.

Техническая логика меня не подвела — облазив всё по скобтрапам, обнаружил места подключения труб и сами трубы. Раздвижную конструкцию пришлось попинать ногами, но совсем немного. Надёжно сделано. Трубы идут открыто, проследить несложно. Трубопровод привёл меня к стене ангара. Здесь нашлась ранее незамеченная скромная дверка, запертая, но удачно — с этой стороны, на засов. За ней оказалось небольшое (на фоне ангара, а так довольно приличного размера) помещение с переплетением разнокалиберных труб, гроздьями вентилей и пучками рычагов. Всё это пыльное, заброшенное, неживое — но, на удивление, ничуть не ржавое. Хотя в секционной стеклянной стене не хватает двух стёкол и влажность под сто процентов. Хороший металл.

Сквозь выбитые стёкла в помещение проникли джунгли, огляделись, ничего интересного не нашли, но оставили колонию чего-то вьющегося, зелёного и пахучего, что обвивало теперь конструкции, придавая им вид романтический и загадочный. А ещё — очень мешая разобраться, что к чему и зачем. В результате я угваздался помимо всего прочего вонючим липким травяным соком, превратившись в какое-то чмо болотное. Эли меня не одобрит.

Выяснил, что магистральная труба подачи воды, от которой отходит нужная врезка, проходит насквозь и уходит в джунгли. Чувствуя себя обоими братьями Марио сразу, вылез в выбитое окошко, продрался с десяток метров — и быстро бежал обратно. Что-то агрессивно сопящее целенаправленно ломилось мне навстречу, а я, как назло, винтовку аж в гондоле оставил.

Пришлось сходить за ней и взять Артёма для моральной и огневой поддержки. Правда, стрелять велел только в самом крайнем случае, только одиночными и только чётко видя цель. Потому что получить очередь из «калаша» в спину — последнее, что мне сейчас надо. Эли, заглянув в подсобку с трубами, благоразумно передумала цепляться мне на спину. Уж больно там грязно.

«Страшное чудище из джунглей» оказалось некрупным кабаном-подсвинком. В режиме «Биорад» я отчётливо видел его через переплетение стеблей и листьев, и, подумав, решил, что это судьба. Винтовка звонко щёлкнула, кабанчик прыгнул — и тут же упал. Неспортивно, зато свинина. Разделал как смог, срезал мяса килограммов пять с доступных мест, завернул в широкие листья какого-то местного лопуха, отдал Артёму. Велел идти на камбуз, жарить. Заодно проверить, холодят ли там холодильники. Труба привела меня к водонапорной башне, где с громким плеском текла через край бака вода. Текла она настолько давно, что промыла себе у основания башни озерцо, а ручей от этого водопадика успел оформиться в естественный природный объект с живописными зелёными берегами. Как вода туда подавалась — я так и не понял. Видимо, естественным напором, с какого-нибудь возвышенного водоёма, потому что вряд ли где-то до сих пор насосы работают. Мне пришлось только обстучать камнем присохший вентиль и открыть его, подав воду в магистраль. В трубе зашумело, водопад, наоборот, затих. Порушил я местную экологию, проклянут меня здешние лягушки.

Второй вентиль — на врезке в подсобке, и вскоре верхняя цистерна гондолы начала заполняться. Я ждал неприятного шума протекающей где-нибудь воды, но не дождался. Заливалось почти час, потом сработал отсечный клапан — и тишина. Даже не капнуло нигде. Молодцы здешние сантехники.

Когда в ангаре потемнело от стремительно упавшей на него сверху тропической ночи, мы уже были с горячей водой и канализацией в двух ближних к рубке каютах, можно было ни в чём себе не оказывать. Сначала помылась Эли, потом я, потом опять Эли. Она так соскучилась по гигиене, что никак не хотела вылезать из небольшой здешней ванны. Ну и ладно, воды в ёмкости до чёрта, а если что — ещё нальём.

Ночью мне снилась жена, мы гуляли по берегу, а потом приснилось, что мы с ней занялись сексом на пляже. Потом я проснулся и понял, что не то чтобы приснилось, и не то чтобы с ней… Вот подо что у Эли ручки-то заточены. И не только ручки. Отблагодарила за горячую воду, значит.

— Зря ты так, — сказал я укоризненно, но она так убедительно сделала вид, что ничего не было, что я решил считать это эротическим сном.

Мало ли что может присниться человеку, который сильно по жене соскучился?

Глава 7. Пятое колесо сансары

Позавтракали вчерашним жареным мясом кабанчика — жестковатым и не очень вкусным, но питательным. В принципе, какое-то время можно продержаться охотой, но лучше не надо. Эли капризничает, и это полбеды. Хуже, что время стремительно уходит. В Альтерионе уже должны спохватиться, что меня в башне нет, а значит, акки их тоже пропали. Надеюсь, горелая техника Комспаса у ворот их немного запутает, но чем это обернётся для моей семьи — неизвестно. Так что после завтрака первым делом полез в задние гондолы разбираться с ходовой частью. Закопался так, что обед Артём мне притащил сам.

— Ого, у тебя тут уже целый офис! — удивился он, глядя как я сижу за столом с ноутбуком.

— Вычисляю управляющие группы, — ответил я, неохотно отвлекаясь.

Ноут я взял с собой из башни, решив, что его невеликий вес окупается хранящимися в нём выкладками. Не с блокнотом же мне аналитику считать? Сейчас он был запитан от акка путём колхозного приматывания обрезков провода пластырем из аптечки.

— Свожу в таблицы шины распределительных узлов в рубке и тут. Пытаюсь понять, что чем управляет.

— И как успехи?

— Пожалуй, если бы я мог запустить основной силовой агрегат, то уже справился бы с элементарными маневрами. Управление тяговыми моторами, рулями направления, тем, что я считаю машиной изменения уровня плавучести. Конструкторы этого условного дирижабля были молодцы, всё достаточно логично разведено, от штурвала до сервоприводов рулей. Но…

— Но?

— Но я до сих пор не знаю, как заставить работать главный двигатель. Проблема в том, что я вообще не понимаю, как он должен работать. Я даже добраться до него толком не могу. У меня нет подходящего инструмента. У меня, собственно, вообще никакого инструмента нет, кроме карманного «лезермана» и УИна. Хотел в нижней гондоле кожух с агрегата снять — нечем открутить. Не УИном же мне его резать? Опасно, можно повредить что-нибудь…

— А что там в нижней?

— Интуиция подсказывает, что там главный источник энергии.

Шарообразная гондола в нижнем рулевом пере оказалась основной загадкой устройства дирижабля. Её почти целиком занимает цилиндрический кожух из похожего на бронзу металла. От него по вертикальной шахте в силовой отсек идёт… некая, скажем так, труба. Или полый столб. Вокруг него винтовой трап, но что внутри? Если с силовой установкой я приблизительно разобрался — она переводила энергию во вращательный момент на главном валу, — то вот эта штука внизу оставалась загадкой. Скорее всего, именно она являлась энергетическим сердцем дирижабля, но каким именно?

— Я разобрался практически со всей исполнительной механикой, — пожаловался я, доедая всё то же мясо. — Она непривычная, но более-менее понятная. А вот энергетика здешняя для меня тёмный лес. Без понимания базовых принципов работы я в тупике. Инструкции оставить создатели этой штуки не позаботились.

— Знаешь, — задумчиво сказал Артём, — я, кажется, вспомнил, где найти специалиста по энергетике Первой Коммуны.

— Серьёзно? Откуда такому взяться, если той Коммуны давно нет?

— В Коммуне нынешней. Так случилось, что я знаком с главным механиком цеха номер один. Он обслуживает дико секретное оборудование, которое они вывезли отсюда, и сам дико секретный. Но под бутылочку многое рассказал. Я уверен — он знает, как это работает.

— И что? Коммунары любезно дадут нам его в консультанты? Командировку выпишут?

— Погоди. Он не коммунар, а наш земляк. Эспээл, как и я, военный моряк, подводник в отставке. Мы одновременно в Коммуну попали, но он ещё и с семьёй. И он там практически под домашним арестом. Сидит в локальном фрагменте, его никуда не пускают. Намекал почти прямым текстом, что был бы не прочь покинуть навязчиво гостеприимную Коммуну, если кто-то сможет его семью вытащить.

— Практически товарищ по несчастью, — задумчиво сказал я, — в этом что-то есть. Но как до него добраться?

— Только через Дорогу. Локальный фрагмент, я же говорю. Я оттуда выезжал, так что смогу найти.

— Если бы мы могли вывести дирижабль на Дорогу, помощь консультанта нам была бы не нужна. Проблема как раз в том, что мы не можем. Резонаторы я нашёл, они проложены внутри балок обвязки, как их включить тоже нашёл, но чем запитать — не нашёл. Всё упирается в ту же проблему — я не понимаю этой энергетики.

— Здесь есть не только дирижабль.

Три странного вида коляски, стоящие в углу ангара, выглядят нелепо, напоминая гибрид паровоза, дилижанса и швейной машинки. Похожи на забавные поделки в стиле «стимпанк», которые мастерят увлечённые косплееры чисто для красоты — чем причудливее, тем лучше. Спицованные колёса, бронзовые кишочки непонятных агрегатов, кузов в расфуфыренном стиле «карета её высочества». При этом — три колеса, из которых большое тяговое впереди, а два ведомых — сзади, они ещё и поворотные. Более нелепую схему придумать трудно: управляться она должна весьма приблизительно, да и устойчивость не внушает доверия. Похоже на какой-то статусный экипаж ближнего радиуса действия — пафосно проехать на параде, например. Или по променаду профланировать. Однако при том на них смонтированы резонаторы. С двух уже спёрли хозяйственные коммунары, а на третьей остались на месте.

— Презабавная штуковина.

— Это хорошо или плохо? — обратился Артём к моей торчащей из-под снятого кожуха заднице.

— Ну, я бы предпочёл, чтобы здешние конструкторы не испытывали такой идиосинкразии к электричеству, — признался я, — фактически, это паровик. Бескотловый поршневой паровик. У него нет котла с паром, вода испаряется прямо в цилиндрах. Впрыскивается механической насос-форсункой, попадает в нагревательную камеру, где её мгновенно испаряет энергия акка, пар совершает свою работу и уходит в конденсор, возвращаясь в водяной бак. В чём-то даже изящная схема.

— То есть, он работает от акка?

— Да, и в этом его большое преимущество, к сожалению, единственное. В целом, аппарат довольно дурацкий. Тяга управляется подачей воды в форсунки, то есть, про быстрое ускорение можно забыть. При этом скорость регулируется не тягой, а вариаторным механизмом между маховиком и ведущей осью. Поворот задней осью — резкие маневры не для него. Управление дублировано на два места, но оба открытые, типа форейтора на дилижансе. Руль многооборотистый, тормоза механические, как на велосипеде, — колодки на обод ведущего колеса. Думаю, при такой массе на короткий тормозной путь лучше не рассчитывать. Управление дико неудобное — надо одновременно регулировать тягу паровой машины и передаточный коэффициент между ней и ходовой. По ровной прямой туда-сюда, но ралли я бы на этой штуке не поехал.

— Всё так плохо?

— Ну… Есть и хорошая новость. Насчёт устойчивости я погорячился — маховик паровой машины расположен внутри ведущего колеса и, судя по массивности, исполняет роль гироскопа. Падать набок в каждом повороте эта паровая карета не будет. Но и только.

— Но её можно запустить?

— На вид всё исправно. Но…

— Что ещё?

— Нам нужна дистиллированная вода. Обычная засрёт накипью форсунки через час хода. И её надо до чёрта — оборотный водяной бак тут литров на сто.

Самый причудливый самогонный аппарат в истории Мультиверсума. На него пришлось пустить донором одну из раскомплектованных машин. Варварски расчленив её УИном, врезал в бак нагреватели с паровых камер, из системы подачи соорудил примитивный охладитель «трубка в трубке», подав в охлаждающий кожух воду из магистрали в подсобке. Подсоединил акк. Вскоре в баке зашумела, закипая, вода обычная, из охладителя побежала струйкой дистиллированная.

— Если бы у нас было из чего поставить брагу, — сказал я, с удовлетворением глядя на дело рук своих, — мы бы получили неплохой самогончик.

— Кстати, Иван — ну, тот самый энергетик Коммуны — гонит отличные напитки.

— Полезный человек, — одобрил я, — надо брать.

Оставив Артёма караулить перегонный куб, ушёл спать в каюту. Эли вела себя паинькой, не капризничала, несмотря на то, что сладкие батончики кончились. Она никогда не скучала — если не таскалась за мной по ангару, то коротала время в полудрёме, как котик. Кажется, может вот так сутками дремать, оживляясь, только когда появляюсь я. Режим стэнд-бай. Налил ей ванну — сама она манипулировать здешней сантехникой не то не хотела, не то опасалась. Уже засыпая, обнаружил её под боком — свежепомытую, но без малейшей эротики. Умеет она это выключать. Привычно заснули в обнимку. Не знаю, как я буду это объяснять жене.

Утром устроил первый пробный пуск. Залил дистиллированную воду в плоский бак под вычурным кузовом, вставил в гнездо акк, открыл вентиль подачи. С левого водительского места — как-то мне слева сидеть привычнее, — несколько раз качнул рычагом ручного старта, приводя в действие форсунки.

«Чух-пых» — сказала паровая машина. Маховик провернулся.

Ещё раз.

«Чух-пых», «чух-пых». Рычаг. «Чух-пых», «чух-пых». Наконец, попал в ритм, маховик набрал ход, и форсунки заработали от него. Добавил тяги — медленное «чух-чух-чух» превратилось в ровное «ших-ших-ших-ших», в смотровом окошечке метки на маховике слились в одну линию. Надо полагать, вышел на рабочие обороты. Эли, сидящая у меня на коленках, почувствовала моё довольство и полезла обниматься.

— Да-да, мелкая, запустили мы чудо антикварной техники. Честь нам с тобой, хвала и медаль «Лучший исторический реконструктор сезона».

— Работает? — прибежал на звук Артём.

— Паровик работает. Ходовую не проверял пока, пусть немного вхолостую помолотит. Что там с дистиллятом?

— Последнюю порцию перегоняю.

— Отлично. Я понятия не имею, какой тут расход воды. Большая часть через конденсор возвращается обратно, но вряд ли все сто процентов. И давай, наверное, собирай вещички. Раньше стартуем, раньше вернёмся.

Артём ушел собираться, а я, убедившись, что паросиловая машина молотит ровно, решил попробовать агрегат на ходу. Благо, ангар здоровый.

— Ну что, поедем, красотка, кататься? — спросил у Эли.

Она закивала, как будто поняла. А может, и поняла.

Потянул на себя рычаг сцепления, подавая крутящий момент с маховика на колесо. Аппарат медленно-медленно тронулся. Катимся, ух ты! Рычаг скорости тут плавно уменьшает передаточное число тороидного вариатора. Тянешь на себя, меняется угол наклона промежуточных роликов между ведущими и ведомыми шкивами. Механизм сухой — вообще всё работает без смазок, за счёт втулок скольжения из неизвестного мне скользкого, но твёрдого материала. Совсем другая конструкторская школа, не лишённая, впрочем, своей интересной логики.

Передвинул рычаг — покатился быстрее. Не со скоростью погибающей черепахи, а почти так же резво, как одноногий пешеход. А ещё? Хода у рычага ещё прилично. Разгоняется. Так медленно, что слова «динамика» этот процесс не заслуживает, но разгоняется. А там и ангар уже закачивается. Нажал на массивную металлическую педаль тормоза — стоит мёртво, как приваренная. Да что такое, я же проверял на месте — работало! Засуетился, задёргался, не сразу сообразил, что надо сцепление сперва выключить.

Бац! — красивый бампер-решётка из изящных золотистых труб с вензелями и цветочным узором шарахнул в стену. Хорошо, что скорость была небольшая. Вот и первое ДТП. Эли испуганно запищала, обхватив меня руками.

— Не бойся, мелкая, приноровимся! Просто пока сцепление включено, педаль тормоза блокируется. Поняла?

Она потешно закивала.

А и действительно, если вдуматься, для паровой машины это логично. Иначе тормозами придётся гасить не только инерцию кузова, но и инерцию вращения маховика, а после остановки паровик заглохнет, и его нужно будет запускать заново. Но в контексте оперативности управления вариант хреновый — в плотном городском движении на такой не покатаешься. Надеюсь, нам и не понадобится.

Не сразу сообразил последовательность включения заднего хода, но одолел, покатился потихоньку задом. Зеркал заднего вида тут нет, надо головой крутить, причём развесистый пассажирский кузов закрывает обзор назад. Ещё один аргумент в пользу того, что это какой-то парадный экипаж, а не повседневная машина для регулярных поездок. Слишком много украшений, слишком неудобно управлять. Вся роскошь — пассажирам, водители сидят открытые всем ветрам и оперируют кучей неподписанных рычагов, рассованных без малейшей заботы об эргономике. Как-то это некоммунистично, сказал бы я. Сословно как-то.

Перед отправлением в путь не без сожаления обесточил дирижабль, забрав акк. Мало ли кто сюда забредёт, а штука ценная. Поужинали остатками мяса, упаковали очень скромный запас продуктов, долили в бак дистиллированную воду. Паровик я не глушил, он так и тарахтел себе потихоньку на минимальных. Резонаторы питаются от отдельного акка, так что воду кипятить в нём можно долго, не бог весть какой расход энергии. Я залез на привычное левое место, Артём — на правое. Теперь нас разделял кожух ведущего колеса. Я наскоро объяснил последовательность действий по управлению, но рулить собираюсь сам. Артём будет штурманом, ему Дорога привычнее.

Эли заползла ко мне на колени. Ничего, тут просторно, рулить не мешает. А в смысле пассивной безопасности эта штука всё равно на уровне дилижанса, так что лучше бы нам ни во что не врезаться.

— Поехали?

— Трогай!

Рычаг тяги, рычаг сцепления, рычаг хода. Здоровенный горизонтальный руль с металлическим ободом — на полный оборот едва тридцать градусов изменения курса. Бездна удобства.

Покатились, плавно набирая скорость, и на середине ангара нас окружил туманный пузырь Дороги.

— Запоминай, как он выглядит отсюда! — прокричал мне Артём.

Общение между водителями тут тоже не предусмотрено — я его не вижу за кожухом колеса, а машина довольно шумная. Приходится орать.

Решётчатый пузырь ангара с Дороги виден отчётливо, и я старательно разглядывал его, надеясь, что этого хватит для возвращения.

— Куда едем?

— Вперёд пока! — крикнул Артём. — Я скажу, когда сворачивать.

Катимся, созерцая смутные призраки пейзажей по обочинам. Едем не быстро — подвеска жёсткая, на периодически возникающих неровностях машину довольно сильно и неприятно трясёт. Кузов для пассажиров подрессорен отдельно, им все удобства, а водители — как хотят. Пусть хоть позвоночник в трусы ссыплется. Ох, прямо жопой чувствую — не такая уж коммунистическая была та Первая Коммуна.

— Давай вон в ту свёртку, направо!

Ну, зашибись. Я направо почти ничего не вижу, между прочим. Ещё одно неудобство конструкции — кожух ведущего колеса закрывает часть обзора. Видимо поэтому тут два водителя. Один направо поворачивает, другой — налево, руль-то дублирован. Надо было нам об этом заранее договориться и потренироваться, но чего уж теперь — кое-как вывернул, больше наугад. Машина подпрыгнула, жёсткий руль чувствительно дал по пальцам и завибрировал. Металлический рифлёный обод ведущего колеса загрохотал по булыжникам брусчатки. Ну да, резиной мы брезгуем, колёса жёсткие. Задние хоть подпружинены на сухих фрикционных амортизаторах, а переднее — зачем? Водитель должен страдать.

Вот мы и страдаем — исключая Эли, которой на моих коленках всё же мягче, чем мне на твёрдом металлическом сидении. Брусчатая мостовая между довольно симпатичных европейских домов. Немного похоже на те уголки Прибалтики, в которых любили снимать историческое кино, но как-то… суровее, что ли? В любом случае, место давно пустует, не первый год. Видно по мусору на тротуарах и грязным стёклам — там, где они остались. Здешний мир уходил в свою Вальгаллу бурно — витрины разбиты, двери выломаны, стены исписаны — выведенные красной краской на незнакомом языке короткие лозунги и призывы. То ли «Долой!», то ли «Да здравствует!». Неважно, результат-то один: брусчатка, пущенная на метательные орудия и баррикады, чертовски мешающие нашему продвижению. Учитывая посредственную маневренность и отвратительную проходимость нашего транспортного средства, каждый объезд сопровождался проклятиями в адрес здешних бунтовщиков, к чему бы там они ни призывали. Припёрло тебе кровавую (в этот момент она уже всегда «кровавая», иначе несчитово) власть свергнуть — свергай. Но дороги-то ломать зачем? Вас уже нет давно, а мы мучайся…

Центральная площадь неизвестного города хранила следы кульминации народных волнений: раскатанные танками баррикады, побитые пулями стены домов, разнесённый палаточный лагерь, за годы запустения превратившийся в обвисшие выцветшие тряпки на поломанных шестах. Протестующие тоже явно не терялись — один танк застыл грудой обгорелого металла, брусчатка вокруг усыпана битым стеклом бутылок. Кто тут был прав, кто нет? Кризис обоюдной неправоты двух несовместимых правд.

Одна из улиц вела в нужную сторону. Вскоре мы, вдоволь натрясясь по разобранной мостовой, покинули этот срез, уйдя на Дорогу. Мой вам запоздалый совет — асфальт. Он куда лучше переносит народные волнения.

Очередной «зигзаг» — роскошное до зависти шоссе. В жизни такого не видел, даже в кино. Десять полос в каждую сторону, гладкое, как попка Эли, покрытие, идеальная разметка с блёстками — наверное, ночью в свете фар сияет. Разделительные заграждения высотой метра два, огромные чёткие указатели с надписями на чужом языке, изящные эстакады многоуровневых развязок.

Пусто. Совершенно пусто. Ни машин, ни людей. Что творится за пределами этого широкого асфальтированного коридора, не узнать — обзор загораживают высокие шумовые экраны.

Пользуясь прекрасной дорогой, попробовал дать максимальный ход. Полная тяга, трансмиссия на повышающем режиме. Разогнались довольно прилично. Спидометра тут нет, но я бы сказал — километров семьдесят-восемьдесят в час, не меньше. Тормозить с такой скорости будем метров сто.

Сбавил до среднего, потренировались с Артёмом перехватывать друг у друга управление при поворотах. Мотались от отбойника к отбойнику как пьяные. Ну… так себе оперативность, конечно. Благодаря гироскопу не кренится, но, благодаря ему же, поворачивать не любит. Управление через разгруженную заднюю ось — полная дрянь. Сначала тащит повёрнутый задний мост юзом и только через пару секунд начинает неспешно менять курс. Надо было, наверно, балласт какой-нибудь закинуть, раз толстых важных вип-пассажиров у нас нет.

Лучше, чем пешком идти. Жопу только всю отсидел и ноги затекли. Так-то Эли не тяжёлая и мягкая, но это если недолго. Так что на следующем зигзаге стал присматривать место для остановки. Тем более что в этом срезе нас встретил мелкий неприятный дождик, а водителям даже тента не полагается, не говоря уже о тёплой кабине со стёклами. Никакого тебе комфорта.

Асфальтированная двухполоска, не то, что предыдущая роскошь. Мокрая, унылая, скользковатая для наших твёрдых колес. Вдоль дороги — посадки, столбы с проводами, сельская местность без особых примет. Где угодно такой пейзаж может быть.

— Заправка! — закричал мне Артём. — Давай заедем!

Я не сразу сообразил, что он имеет в виду не возможность заправиться, в каковой мы, слава богу, не нуждаемся, а минимаркет при АЗС. Это дело, еды у нас вообще слёзы. А лакомства для Эли и вовсе кончились. Эта сладкоежка без них грустит.

Незнакомый логотип топливной компании. Навес над колонками укрыл от дождя нашу таратайку. Вылезая, аж заскрипел весь — до чего неудобное сиденье! Ноги отсижены Эли до состояния колод. Так и захромал к магазинчику, постепенно расхаживаясь. Дверь не заперта, внутри порядок, полки заполнены всякой автомобильной мелочёвкой, но есть и витрина со снеками, напитками и сладостями. То, что надо.

— Чем могу помочь?

Я даже подпрыгнул. Так настроился на безлюдность и заброшенность, что вынырнувший из подсобки продавец застал меня врасплох.

— Бензин только экстра, — предупредил он, — ординар давно не завозили. Соляр тоже кончился. Снабжение теперь, сами знаете… Всем похрен.

— Топливо нам не нужно, — сказал я, лихорадочно размышляя, как реагировать.

— Да похрен.

Винтовку я оставил возле сиденья, даже не подумав взять с собой. Артём про свой автомат тем более забыл. Расслабились, придурки. Не то, чтобы мы собирались пошло грабить заправку, но мало ли как дело повернётся.

— Странная у вас машина. Не видел таких.

— Редкая модель, — согласился я.

— Да похрен. Могу предложить кофе и разогреть сэндвичи. Есть пирожные для ребёнка.

Закутанная от дождя в мою ветровку Эли выглядит сейчас вполне по-детски. Идея с пирожными ей явно пришлась по вкусу, я прям почувствовал.

— Возьмёте в уплату такую? — Артём звякнул по металлу стойки жёлтой тяжелой монетой. Золотой рубль Коммуны, надо же. Какой запасливый. Я-то свои Ингвару слил.

— Боюсь, столько кофе вам не выпить, — засмеялся продавец, — а сдачи у меня не наберётся.

— Нам нужно еды с собой, питьевую воду, молотый кофе.

— Дождевики какие-нибудь, — добавил я, — очки ветрозащитные.

— Всё равно слишком много. Хотя похрен.

Продавец, обычный мужчина средних лет в джинсах, фланелевой серой рубашке, с небольшой аккуратной бородкой, смотрел нас без испуга и без интереса. Судя по всему, ему тут просто скучно — за всё время по дороге не проехало ни одной машины.

— Добавьте к этому рассказ, о том, что у вас творится, и мы в расчёте, — сказал Артём.

— Да похрен, — пожал он плечами, — у нас примерно как везде, ничего особенного.

— Мы издалека, не знаем как тут «везде».

— Да уж, вижу, — покосился на нашу паровую карету продавец, — ну да похрен. Сейчас кофе сварю, а вы пока набирайте, что вам нужно. Вон там фирменные пакеты. Берите, сколько хотите. Или не берите, похрен.

Коллапс этого среза начинался банально — с локальных войн и гражданских волнений, переходящих в другие локальные войны и волнения глобальные. До глобальных войн пока не дошло, но повсюду так уверенно говорили, что они невозможны, что население лихорадочно скупало макароны и тушёнку. Все как-то разом захотели социальной справедливости, что обычно означает передел собственности теми, у кого она есть, за счёт тех, у кого её нет. Устои шатались, границы трещали, национальные вопросы смешались с религиозными, как дрожжи с говном. Территориальные претензии предъявляли даже те, у кого никаких территорий не было отродясь, соседи припоминали все исторические обиды, начиная с эпохи племенных войн. А потом внезапно раз — и всё кончилось.

— Да похрен стало, — равнодушно объяснил продавец, подавая нам кофе.

— Вот прям так похрен? — удивился я.

— Ну. Да что там, я сам тот день помню. Я тогда в банке работал, супервайзером. Работа собачья, нервная. Утром не высыпаешься, вечером тупишь, в пятницу пьёшь, полжизни в офисе, четверть — в пробке по дороге туда и оттуда. Интриги, склоки, начальник пидор, генеральный сука. Кадровичка — вообще звезда с ушами. Ну, как у всех, короче. Жизнь. И вот стою я такой в пробке, думаю, как там перца одного подсидеть, потому что иначе он, падла такая, непременно меня подсидит. И бешусь от того, что он кадровичке присовывает, и никак его, поэтому, не сдвинешь. Хоть начальнику подставляй, потому что он не только вообще по жизни пидор, а и на самом деле полный гей. И уже намекал. И пробка, как назло, глухая, и ещё какой-то пидор… Не в смысле гей, а просто не сидится ему в своей полосе, лезет поперёк. Хотя может, и гей, иначе откуда у него такая тачка? И я сижу за рулём, по радио музыка говно, новости — тоже говно, погода — полное говно, и пидор этот лезет… И я прям чувствую, как меня, сука, накрывает. Вот, думаю, сейчас выйду, подойду к этому пидору, вытащу его из его гейской тачки и втащу ему в грызло с правой. Накатило так-то. И я уже даже потянулся мотор заглушить, и тут как дзынькнуло что-то в башке. Понял — а ведь мне похрен. И этот пидор похрен, и тачка его похрен, и тот пидор, который начальник, похрен, и работа эта похрен, и банк этот ебись конём. Заглушил машину, вышел и домой пошёл. Даже ключи не забрал. Не знаю, куда она потом делась. Может, там и стоит до сих пор. Тогда многие тачки побросали, потому что похрен на них стало.

Продавец рассказывал скучно, без эмоций, как о чём-то совершенно неважном, вроде погоды в Зимбабве. Кофе, впрочем, был неплох, и даже разогретые сэндвичи съедобны. Эли грызла печенье, болтая ножками на слишком высоком для неё стуле, а мы слушали.

— Не, никто не знает, что случилось. Разное говорили потом. То ли по радио что-то такое прокрутили, то ли по интернету прозомбировали, то ли со спутников облучили, то ли по телевизору двадцать пятым кадром… Хотя какие в телевизоре кадры? А ещё была версия, что само произошло. Типа от общего стресса что-то в людях перенапряглось и сломалось. Но так-то вообще всем похрен было. Да какая разница почему? Ещё кофе?

Он запустил кофемашину и вернулся к столику.

— Не, не все одновременно, что ты. Ещё долго потом можно было встретить отдельных упоротых перцев, которые куда-то ломились чего-то спасать. Помню, один даже на улице бегал орал, мол «люди, опомнитесь!». Но они всем похрен были. Говорят, до сих пор встречаются, но уже совсем редко. Вам со сливками? Девочке чаю? Хочешь ещё печенья, ребёнок?

Сходил, принёс. Эли благодарно захрустела.

— Ну, так-то странно поначалу было, но потом как-то наладилось. Я вот тут теперь сижу. Нет, не на зарплате. Как бы моё. Ну, как моё? Владелец сети бросил бизнес, похрен на него стало, я и взял одну заправку. Крупные бизнесы тогда все развалились — там глотки грызть надо, а всем похрен. На мелкие как-то у народа терпелки хватает, хотя так-то и они в целом похрен. Вот я тут сижу, а заедут в день один, много два. Куда ехать-то? Зачем? Но мне похрен, я и живу тут, в комнатке сзади. Заедет кто — хорошо, не заедет — тоже зашибись.

Кофемашина зашипела капучинатором. Мы не спешили — тут тепло, а там дождь. Ну и пофигизм аборигена как-то расслабляет.

— Так-то я женат был. Но поглядел тогда на жену и понял — пофиг она мне. И я ей пофиг. Зачем жили вместе? Хрен его знает. Не, не развелись, пофиг было. Но не видел её с того дня, не знаю, что с ней стало. Да у всех так, что ты. Вот уж десятый год с тех пор идёт, никто не женится. И детей нет, конечно, пофиг это.

Принёс ещё кофе, от сэндвичей мы отказались.

— Как живём? Производство сильно просело, да. Но пофиг — потребление просело ещё больше. Что там реально надо человеку? Пожрать? Жопу прикрыть? Этого всегда было больше в сто раз, чем глоток и жоп. Просто все чего-то хотели нежратого-неношеного. Стремились, глаза выпуча. А теперь пофиг. Не голодный? Не замёрз? Остальное пофиг. Сначала многие вообще на работу забили, но потом как-то распределились кто куда, без напряга. Пофиг-то оно пофиг, но на жопе сидеть тоже скучно. Вот, кофе вам сварил, и нормально. Типа при деле. Что там с наукой всякой, политикой и прочим шоубизнесом, я не в курсе, извини. Пофиг мне. У меня теперь и телека нет. Раньше жить без него не мог — без него и интернета, — а теперь пофиг. Вечерами стульчик на улицу вынесу, сижу, на звёзды смотрю. И норм мне, знаешь. Набрали там, что хотели? Ну и зашибись. Счастливого пути. Заезжайте ещё. Или не заезжайте. Пофиг.

— А ведь тут корректоры вмешались, к бабке не ходи, — сказал задумчиво Артём, пока мы грузили пакеты в салон.

— Серьёзно? Это так работает?

— Судя по тому, как тут шло вразнос, в срезе воплотился будущий хранитель. Это удачно заметили, прислали корректора, он его вытащил, ну и что-то подтолкнул в процессе, чтобы погасить коллапс. Что-то местное, что уже и так на волоске висело. Они странные ребята, но далеко не всемогущие. Обычно их задача — вытащить очередного кандидата. Жаль, редко удаётся. Их мало, и пополняется школа медленнее, чем убывает. Ну что, поехали?

— Я рулю, ты на резонаторах.

Хотел помахать продавцу на прощание, но он протирал столик и не смотрел в нашу сторону. Пофиг ему на нас.

Да и ладно. Рычаг тяги, рычаг сцепления, рычаг хода. Поехали.

Пустая шоссейка меж холмов. Тут давно пусто, видно по нанесённым листьям. Не хочу знать, что тут случилось. «Ших-ших-ших» — выстреливает в приёмную трубу конденсора отработанный пар. «Др-р-р-р», — рокочет по асфальту жёсткое ребристое колесо.

Туманный пузырь — мы опять на Дороге.

Плюх!

— Твою мать! — восклицает окаченный водой Артём.

Мы с Эли так и не сняли дождевиков, нам легче, хотя она возмущённо фыркает от попавших на лицо грязных брызг. Раскисшая грунтовка, расплывшаяся под дождём старая колея. От моментального застревания спасло только то, что тяговое колесо посредине, и попало на травяную межколейку. Заднюю ось мы просто волочём за собой, наматывая чернозём на колёса. Тягу — на максимум, скорость — на минимум. Вращение руля приводит только к тому, что мы тащим корму под углом к дороге.

— Толкаем, давай, а то увязнет!

Мы с Артёмом выпрыгиваем в грязь и толкаем кузов сзади, выталкивая и одновременно заставляя повернуть. Могучая тяга на низах и широкое ребристое колесо побеждают — машина выползает из колеи на травку, тут уже легче. Катится, разбрасывая налипшую грязь. Догоняю неспешно ползущий аппарат, выключаю сцепление. Эли над нами смеётся — мы грязные, как болотные черти.

Пришлось снимать кожух ведущего колеса и вычищать набившуюся внутрь землю. Хорошо хоть маховик от грязи защищен, но вообще — дурацкая конструкция. Впрочем, я это уже говорил. Обломками трухлявых досок выковыриваем плотный липкий чернозём, очищая колесо, потом я замечаю на доске надпись готической латиницей «Иоганн Швец» и даты неразборчиво. Мы чистим машину обломками чьего-то могильного креста. Оглядевшись, понимаем, что перепахали уродливыми следами колёс импровизированное кладбище — расплывшиеся холмики без оградок, упавшие и покосившиеся кресты из простых досок. Здесь быстро и экономно закопали очень много людей, ряды могил тянутся по обеим сторонам дороги, и не видно, чтобы они где-то заканчивались. Обратно в колею нам никак — увязнем, так что шуруем прямо по чужим могилам, разгоняясь, и убираемся, наконец, отсюда.

В следующем срезе сухо и жарко, но много проехать не получается — упираемся в разрушенный мост. Хорошо, что увидели заранее, я успел вовремя остановиться. Впечатляющая бетонная конструкция через широкую реку обрушена посредине. Два пролёта канули в глубокую воду, один, накренившись, повис над руслом. Я не военный, но даже мне очевидно, что его бомбили — воронки попаданий изуродовали дорогу, осколки испятнали опоры. На той стороне просматривалась вставшая перед обрушением колонна техники — не то горелой, не то просто сильно ржавой, издали не разобрать.

Мы съехали по боковой дороге на берег, где отмыли машину от грязи на низкой набережной и немного почистились сами. Вода была тёплая, но купаться не тянуло — возле берега торчала пара затонувших военных катеров, и что там под водой — бог весть. Намотаешь этак колючей проволоки на причиндалы…

Судя по ржавчине на бортах, здешняя баталия была давненько, так что никто нам не помешал, мы успели поесть, простирнуться и даже просушить одежду на горячем радиаторе конденсора.

— Совсем близко уже, — сказал Артём, когда мы собрались ехать. — Последний зигзаг, пожалуй.

— Думаешь, он согласится?

— Надеюсь. Мы с ним не на трезвую голову, знаешь ли, общались…

Глубина планирования нашей экспедиции меня с самого начала поражала.

Глава 8. Икар летел и нам велел

— Иван Николаевич, — крепкий, высокий, седоватый мужчина, коротко стриженый, слегка за сорок. Открытое волевое лицо, правильные мужественные черты: как есть «военный, красивый-здоровенный». Хорошо бы ещё вменяемый оказался.

— Сергей, можно Зелёный.

Рукопожатие у него хорошее, чёткое, энергичное, без лишнего давления. Первое впечатление положительное.

Добрались удивительно буднично — Артём скомандовал «Вправо!», перехватил управление, и мы прямо с дороги вкатились в каменный тёмный коридор какого-то чёрного каземата. Выключили резонаторы — и зажёгся свет. Обычные ртутные лампы, ничего зловещего. Длинный ангар без окон, переходящий в коридор со стальными дверями. Прохладно, сумрачно и так тихо, что пыхтение машины и клацание колеса по каменному полу кажутся оглушительными. Я ждал чего-то более драматичного — штурма, перестрелок с охраной, взятия заложников, ультиматума, силового прорыва обратно… Но Иван просто вышел к нам с торчащим из кармана комбинезона электрическим тестером, вытирая грязные руки ветошью, прищурился на наш подозрительный дилижанс, а потом узнал — и обрадовался.

— Артёмка! Ничего себе! Тебя по всему Мультиверсуму с собаками ищут, знаешь?

— Нашли уже, — откликнулся мой спутник, вылезая. — Её Величество временно не имеет ко мне претензий.

— Простила, что ли?

— Куда там! — рассмеялся Артём и они, сойдясь посреди коридора, поздоровались рукопожатием. — Просто ей сейчас не до меня. Но мы намерены поменять её приоритеты прямо сейчас, похитив главного механика Коммуны. Как тебе такая мысль?

— Звучит заманчиво, но хотелось бы подробностей. Я же не один.

Поздоровавшись со мной, Иван внимательно посмотрел на Эли, но ничего не сказал. Машина привлекла его внимание куда больше.

— Судя по транспорту, вы, во-первых, добрались до дирижабля, а во-вторых, не сумели его запустить. Иначе вы бы прилетели прямо на нём или не прилетели бы вовсе — нафиг бы я вам тогда нужен. Я верно уловил суть ситуации?

Умный мужик, поди-ка.

— Примерно, — уклончиво ответил я, — я запустил все сервисные системы, но главный силовой агрегат вне моего понимания. И Артём в любом случае был настроен вам помочь.

Тут я не то чтобы приврал, просто изящно сформулировал. Был настроен? — Был. Собирался ли что-то предпринять в эту сторону — понятия не имею. Вряд ли в первую очередь, если честно, других проблем хватает. Но, при случае…

— Понятно.

Он не кинулся к нам с распростёртыми объятиями и криками «заберите меня отсюда», но и не послал с порога. Просто крепко задумался. Я немного нервничал — всё же мы на территории Коммуны и нам тут если и обрадуются, то только как трофею. Но не торопил — не самое простое решение перед человеком: остаться в комфорте и безопасности, пусть и под ограничениями, или ломануться на волю с непредсказуемыми последствиями? На нём же семья, ответственность. Опять же коммунары просто так его не отпустят, будут искать. Серьёзный выбор.

— Я с вами.

Вот так всё просто? Мужик. Уважаю.

— Подождите минуту.

Он зашёл в дверь — за ней оказалась аппаратная с подковообразным пультом, набитым индикаторами и переключателями, и стеной с чёрно-белыми зернистыми экранами. Впрочем, несколько штук с краю были заменены на цветные плазменные панели современных бытовых телевизоров, а ещё несколько отсутствовали, видимо ожидая такой замены. Иван подошёл к пульту, откинул стеклянную крышку, повернул красный переключатель.

— Как у вас с грузоподъёмностью? — спросил он, вернувшись.

— Так себе, — признался я.

— Тут много ценного. Сильно грабить не стану, не по-человечески это, но инструменты и материалы для работы с агрегатами Первой Коммуны есть только здесь. В том числе и с того дирижабля изъятые.

— А нас не накроют в процессе?

— Я запустил защитный протокол, все входы заблокированы. Здесь ночь, сотрудники по домам, только дежурная смена в цеху. Но я их там закрыл. Сюда можно проехать по Дороге, но для этого надо сначала понять, что что-то не в порядке. Надеюсь, время у нас есть. Мне ещё семью собирать. Вы же понимаете, что я с семьей?

— Разумеется, — кивнул я. — Семья — это святое. Дистиллированная вода есть?

— Много надо?

— Литров… — я посмотрел на водомерное стекло, — литров тридцать было бы недурно.

— Найду даже бидистиллят.

— Светлана, — представилась симпатичная женщина средних лет.

Короткая стрижка не скрывает первой седины, макияжа по ночному времени нет. Возраст уже виден, но ещё хороша собой. Спокойная, собранная, не мечется с кудахтаньем, не зная, за что хвататься.

— Уходим, Свет, — коротко командует ей муж, и она, кивнув, принимается быстро паковать какие-то вещи.

Никаких вопросов «Куда? Зачем? Как же дети?» — и прочего такого, чего я, признаться, ожидал. Моя бы задёргалась точно, разбуди я её посреди ночи и объяви срочную эвакуацию. Одно слово — жена офицера. Выдёргивает из шкафов уже собранные сумки. Типа «тревожный чемоданчик» всегда наготове. При этом умудряется между делом ещё и кофе всем варить.

— Вась, нарежь быстро бутербродов, мы уезжаем, — кидает она девочке лет пятнадцати, которая растерянно хлопает зеленущими глазами спросонья, стоя в дверях.

— Э… Пап?

— Васькин, сначала бутеры, потом — вещи, — Иван, проходя мимо, лохматит ей чёлку с осветлёнными прядями. — Только самое важное. И инструменты свои не забудь, пожалуйста. Мы сюда не вернёмся.

— Вау, круто, — девушка, наконец, проснулась и заметила нас. — Вы Артём, я вас помню. Это вы за нами приехали?

— Я, с товарищем.

— Сергей. Или Зелёный.

— Василиса, капитанская дочь. Папка так и думал, что вы за нами вернётесь, Артём.

— Умный, значит, у тебя папка, — вставил я.

— А то! — подтвердила она, берясь за нож и колбасу. — Все бутеры будут?

На шум из своей комнаты вышел мальчик лет семи-восьми, ровесник моей Машки. Если дочка похожа на мать — то этот в отца, уменьшенная копия прямо. Серьёзный молодой человек, глаза серые нахмурил, стоит, смотрит молча, ждёт разъяснений. Возле его ног крупный сиамский кот глядит на нас неодобрительно. Коты не любят перемен и переездов.

— Лёш, одевайся, умывайся, зубы чисти, — капитанская жена пробегает мимо с очередной сумкой, — съешь бутерброд и собери игрушки. Мы уезжаем.

Молча развернулся, пошёл.

— Помогайте грузить, — Иван сунул мне в руки тяжеленный сумарь, внутри что-то стеклянно звякнуло, — осторожно, стекло!

Ну да, первым делом офицеры спасают детей, женщин и алкоголь. Пассажирский кузов уже проседает на своих рессорах, а мы всё мечем туда вещи. Ну что же, проблемы с загрузкой задней оси на обратном пути не будет.

— Иван, что у нас творится? — сказала вдруг коробка селектора на стене. — Почему я не могу выйти из цеха?

— Доброй ночи, Анатолий Сергеевич, — Иван нажал кнопку связи, — не волнуйтесь, это я активировал протокол блокады.

— И я поэтому не должен волноваться? Иван, что случилось, прорыв агрессоров?

— Нет, Анатолий Сергеевич, считайте это моим заявлением об увольнении. По собственному желанию.

— Иван, не делайте глупостей, — сказал селектор после долгой паузы.

— Это хорошо обдуманное решение. У меня нет к вам претензий, Анатолий Сергеевич, мы нормально сработались, но держать меня взаперти было плохой идеей. У пленных худо с лояльностью.

— У вас допуск! Иначе никак!

— Уже неважно. Я разблокирую вас через полчаса. Торговать секретами Коммуны не собираюсь, не бойтесь. Но не хочу, чтобы мои дети так и выросли в этом подземелье.

— Иван… — но капитан уже выключил селектор.

Я почему-то ждал, что на обратном пути мы проедем те же срезы, но в другую сторону. Оказалось — ложный стереотип. Движение «дорожным зигзагом» перебирает колоду миров случайно, и даже двигаясь туда же, скорее всего, попадёшь в другие фрагменты Дороги. Семья Ивана с котом и вещами расположилась на шикарных диванах вип-салона, а мы с Артёмом заняли свои насесты. Хотел отправить в тепло хотя бы Эли — но она отказалась ехать с незнакомыми людьми, хотя дети ей активно интересовались, особенно младший, с которым они оказались почти одного роста.

— Кто эта тётя-девочка? — прямо спросил он у меня. — Она тётя или девочка? Ваша дочка или жена?

— Это Эли, — объяснил я, — она не девочка, но и не совсем тётя. Она мне не дочка и не жена, она мне…

Чёрт, а кто она мне? «Она мне кот?»

— Она мне друг, — немного покривив душой и упростив ситуацию, закончил я.

Внезапно ощутил в ответ волну одобрения от Эли. Поди ж ты, страсти какие. Не всё равно ей?

Нам пока везло — «зигзаг» вёл нас по безлюдным срезам с пустыми дорогами. В одном мы даже остановились на привал — на ухоженном когда-то пляже у красивого приморского шоссе. Здесь было лето, пахло морем и йодом, солью и солнцем, и мы все с большим удовольствием искупались, особенно дети. Они с веселым визгом (Василиса) и солидным видом (Лёшка) плескались в тёплом прибое, носились по берегу, брызгались и кувыркались в волнах.

— Давно о таком мечтали, — признался Иван, — засиделись дети в подземельях.

Его взгляд, однако, непроизвольно сползал с детей на Эли, которая отказывалась понимать смысл купальников. За время нашего путешествия я заметил, что она умеет выглядеть ребёнком, как будто заставляя окружающих не замечать свои формы, но сейчас специально дразнилась, нарочито медленно вышагивая голышом к воде. Демонстрировала себя, как на подиуме.

— Мда, — прокомментировала наши застывшие на этой игре ягодицами взгляды капитанская жена, — может вы, не знаю, машину, проверите?

— Кхм, — смущённо отвернулся Иван, — и правда, Зелёный, покажи мне, что там к чему. Может пригодиться.

Показал ему устройство паровика, объяснил управление. Схватывает на лету, видна привычка к работе с техникой. Даже указал мне на то, что я упустил из виду — отопление пассажирского салона. Я как-то и не обратил внимания на этот вентиль, отбирающий часть горячей обратки от конденсора в радиатор встроенной печки. Я вообще на салон не очень смотрел, времени в обрез было. А знать бы раньше — на прошлом зигзаге не так бы мёрзли. Там мы три часа тащились малым ходом по сугробам, угадывая дорогу по снежным холмикам заметенного ограждения. Нам с Артёмом это один черт бы не помогло, но хоть остальные в тепле бы сидели. А нормальный вообще мужик, Иван этот, соображает.

Очень кратко пояснил ему свой интерес — семья, заложники, альтери, башня, Вещество.

— Не повезло, — покивал сочувственно Иван, — хотя как поглядеть. Может, ещё и обойдётся. А насчёт Вещества — в ближайшее время не жди. Ты знаешь, как его производят?

— Скорее догадываюсь.

— Ну, подробности тебе ни к чему, но исходный материал — не такая уж большая тайна. Это ихор — телесная жидкость мантисов, которые сами хрен пойми что. Не то существа, не то физические явления, сопровождающие захват фрагмента рекурсором. Поэтому никто кроме Коммуны его и не производит, рекурсор только у нас… Точнее — у них. Уникальный штучный артефакт. Но есть нюанс — после присоединений фрагмента Коммуна на какое-то время открыта для прохода через кросс-локусы. Потом фрагмент как бы «прирастает», физика стыкуется, и эффект пропадает, но этого времени достаточно для атаки подготовленного противника. Раньше такого противника не было, теперь есть. Вторжение через реперы предотвратить относительно легко, это известные точки. А кросс-локус опытный проводник чуть ли ни в любой сарай откроет, можно большие силы перебросить. Изнутри Коммуна практически беззащитна. Поэтому все работы с рекурсором запрещены, Вещество не производится, запасы строго контролируются. Нечем тебе выкуп заплатить.

— Да я и не особо рассчитывал, если честно. Что про дирижабль скажешь?

— Я его пока не видел. Но с высокой вероятностью пойму, в чём засада. Силовые машины в нашем «цеху номер один» производства Первой Коммуны, принцип тот же. Но пока не посмотрю — обнадёживать не буду. Плохая примета.

Следующий зигзаг — и мы посреди колонны беженцев, бредущих по разбитой осенней дороге. А я так надеялся, что в этот раз обойдётся без аборигенов…

Холодно, пасмурно, под ногами идущих хрустит ледок в лужах. Одетые кое-как взрослые, замотанные в тряпьё и одеяла дети, тележки с вещами. Измождённые, серые от усталости лица. На нас никто не обращает внимания, только молча расступаются, пропуская машину. Провожают равнодушными взглядами прилипшие к стеклам пассажирского салона, застывшие в ужасе от этого зрелища лица семьи Ивана. Даже сквозь шум машины слышу отголоски бурной дискуссии внутри — помочь, подвезти, дать еды…

— Уходим как можно быстрее! — кричу Артёму.

Чёрта с два мы им поможем. Их сотни или даже тысячи. Увязнем, застрянем, разделим их судьбу. Что бы там не решили в салоне, я не сброшу ход, даже если придётся расталкивать толпу бампером. Десяток метров серой дороги, два десятка серых людей. Бледный мальчик с огромными темными глазами на иконописном печальном лике остается шрамом на совести, когда нас окутывает туманный шар Дороги. Внезапно остро хочется выпить, но фляжка в рюкзаке, а рюкзак в салоне. Да и вообще — я за рулём.

— Это было ужасно, — сказала Василиса на следующей остановке.

Алексей захотел в туалет, и мы встали посреди красивой лесной дорожки на покрытой прелой листвой дороге. Тут вовсю цвела и шумела молодой листвой весна.

— Не отходите далеко, — сказал я Светлане, сопровождающей сына, — мало ли что тут в лесу…

— Это кошмар, — повторила Василиса. — Так нельзя.

— Мы не могли им помочь, Вась, — примирительно ответил Иван, — никак. Это проблемы целого мира, точнее даже — всего Мультиверсума.

— Тогда надо спасать Мультиверсум, — упрямо наклонила голову девушка.

— Нужен супергерой, — уверенно сказал возвращающийся из кустов Лёшка, — супергерои всех спасают! Железный Человек или Человек-паук.

— Человек-«хрюк-хрюк», — придавила ему кончик носа кверху, превращая в пятачок, Василиса, — супергероев не бывает.

— Отстань, — шлёпнул её по руке мальчик, — ты ничего не понимаешь в супергероях! Это не для девчонок.

Удалился гордо в машину. Ну и нам пора в путь. Если встретим по пути Супермена с Бэтменом — оставим им заявку на спасение этого мира. В порядке общей очереди.

Никого, к счастью, не встретили. Три безлюдных пустых зигзага, и мы финишируем в ангаре.

— Но он же…

— Да-да, не сможет летать с таким баллоном, — перебиваю я Ивана, — но его проблема не в этом. Разгружаемся, и я покажу…

Я запустил сервисные системы, вернув в гнездо акк, и мы с Иваном, даже не умывшись с дороги, полезли в хвостовые гондолы. Невозможно же утерпеть. Пусть пока моются дети и женщины. К моему удивлению с нами увязалась и Василиса.

— Привыкла дочка возиться с техникой, — вздохнул, извиняясь, Иван, — развлечений там маловато было, сверстников и вовсе никого. Вот и выросла среди взрослых инженеров, как техномаугли. Хлебом не корми, дай в железках поковыряться. Уж и не знаю, как она социализироваться будет.

— За такой красоткой социализация сама прибежит, ещё с ружьём отгонять придётся! — немного польстил я его отцовским чувствам.

Но совсем чуть-чуть, правда. Василиса не то, чтобы писаная красавица, нет — курносая, со светлыми веснушками, с приятными округлыми чертами полудетского пока лица, которые по мере взросления могут как развернуться в неотразимый женский шарм, так и остаться на уровне «симпатичная». Но есть в ней какое-то удивительное обаяние открытости и непосредственности. От неё исходит та лёгкость и позитивный интерес к жизни, которые превращают людей во всеобщих любимцев куда надёжнее красоты. Нас, скучных Свидетелей Унылого Говна, составляющих основную часть Человечества, тянет к таким неудержимо. В них нечто для нас недоступное — искренняя радость бытия.

— Ух ты! — восхитилась Василиса. — Какая круть! На нашу главмашину похоже, да, пап? Ну, то есть, уже не нашу, конечно, но всё равно круть!

Зелёные глаза сияют восторгом.

— А это главный вал, ага… Ух, какой здоровый, крутящий момент передает, наверное — отвал башки! А куда он?

— В центральный баллон, который на самом деле не баллон, конечно, — пояснил я, — а что именно там приводится таким конским моментом я и сам, признаться, не знаю. Думаю, что-то меняющее плавучесть аппарата, но как?

— Разберёмся. А это куда трап? — спросил Иван, с улыбкой глядя на скачущую белкой по машинному отделению дочь.

За несколько минут она успела сунуть курносый нос во все углы, подёргать привода, проверяя люфт, покачать рычаги, проверяя свободный ход, постучать по трубам, прислушиваясь к звонкому эху. Видно было, что это не бестолковая детская суета, а вполне осмысленные и даже привычные действия.

— Пойдём, покажу, — я жестом пригласил его спуститься вниз, в загадочную шарообразную гондолу.

По пути он несколько раз стукнул по центральной колонне, вокруг которой завит спиралью трап, и что-то про себя задумчиво пробурчал.

— Вот эта хрень мне тоже непонятна, — сказал я, показывая на цилиндрический металлический кожух, занимающий почти все пространство, — не пойму, что это за штука и что должна делать. С остальными частями её связывает только этот столб…

— Энерговвод. Это не столб, а энерговвод. А под кожухом — энерготанк. Судя по индикаторному стеклу — пустой.

Он показал на нечто, по форме похожее на зажатую в латунную обойму рюмку. Она подсвечивалась, как приборы в рубке, но ничего не показывала. Просто молочно-мутное стекло.

— Светлое — танк пустой. По мере заполнения танка — темнеет.

— Как акк? — догадался я.

— У танка с акком много общего, да. Но энерготанк гораздо большей ёмкости и иначе заряжается-разряжается.

— Гораздо больше, чем в акке? — поразился я. — Да зачем дирижаблю такая прорва энергии?

— Самому дирижаблю столько не надо, верно. Но летающий флот Первой Коммуны возил в первую очередь не грузы и пассажиров, а энергию. В отличие от акка, в танк её можно не только залить, но и слить. Не только через работу — тепло или электричество, — но и перекачать в такой же танк. Например, чтобы запитать машины, которые стояли на здешнем производстве. Каждый дирижабль Первой Коммуны — в первую голову танкер-батарейка, а уже потом всё остальное. Они привозили энергию в разные срезы, сливали часть её на местные нужды и летели дальше. К нашему сожалению, ходовая машина тут запитана от него же. К сожалению — потому что он пуст.

— А откуда они брали энергию, чтобы заполнить энерготанки?

— Предполагается, что от маяков. Возможно, не только.

— А от акков нельзя? У меня есть несколько заряженных.

— Нет, ДядьЗелёный, — шустрая Василиса ссыпалась по трапу и уже шуршала в отсеке. — Акк — это исполнительный источник. С него можно снять электричество или тепло. А Тёмную Энергию туда можно только залить.

— Тёмную Энергию? — вплеснул руками Иван. — Вась, квантовая физика тебе ещё не по возрасту!

— Пап, ну она же тёмная! Чёрная даже. И энергия! Как её ещё называть?

— Но в целом она права, — признал Иван. — От энерготанка можно зарядить акк, если есть подходящий интерфейс. Наверняка тут где-нибудь найдется, если поискать. А вот наоборот — никак.

— Да что его искать, — засмеялась девочка, — вот же он!

Она сдвинула металлическую заслонку, которую я считал декоративной заглушкой — под ней действительно оказалось гнездо для акка. Какая наблюдательная и сообразительная у Ивана дочь.

— Я в рубку, ладно, пап? Там столько интересного…

— Беги, Вась. Маме только напомни, что хорошо бы ужин организовать.

— Оки! — и резво загрохотала ботинками по трапу наверх.

После ужина сидели в кают-компании. Семья Ивана осваивалась в новом пространстве, я осваивался с их присутствием. Пили чай, мы с Иваном и Артёмом — с добавкой шикарного домашнего бренди. И правда, весьма приятные напитки делает бывший главный механик Коммуны. Василиса, сняв крышку с меднотрубчатого кухонного девайса, увлечённо ковырялась внутри — у меня до этих камбузных прибамбасов пока руки не доходили. Младший Лёшка, сидя на полу, собирал какую-то плоскую головоломку, типа сложного геометрического паззла, Светлана наблюдала за ним из кресла. Эли сидела у меня на коленях, хрустела печеньем, излучала сытое довольство жизнью. Хотя, если вдуматься, поводов для него пока не было.

— Устроились? — спросил я Светлану.

— Да, заняли вторую каюту по правому борту. Ну, ту, трёхкомнатную. Можно?

— Занимайте любую.

Мы с Артёмом заняли небольшие каютки для экипажа, из тех, что возле рубки. Вот заберу семью — жена пусть выберет из пассажирских люксов, а с одной Эли там слишком пусто и просторно.

— Кофеварка! — заявила вдруг Василиса.

Воцарилась недоумённое молчание.

— Это кофеварка! — радостно пояснила она. — Я разобралась, как она работает. Хотите кофе?

— Не на ночь, Вась, — отказался Иван.

— Угу, — ответила она, хищно подбираясь к следующему устройству.

— Послушай, — сказал я Ивану, — я вот чего не понимаю. Рабочая гипотеза — что в этом ангаре дирижабль стоял на плановом обслуживании или на консервации.

— Почему? — заинтересовался нашим разговором Артём.

— Тут нет условий для комфортной посадки-высадки пассажиров — значит, это не вокзал. Нет склада или путей подвоза грузов — значит, не логистический хаб. Нет стапеля — значит, не сборочный цех, его не построили тут. Он сюда прилетел своим ходом, здесь с него слили воду, очистили кладовки и каюты, откачали энергию из танка, обесточили внутренние сети. Зачем? Либо для техобслуживания, либо для консервации. Больше мне ничего в голову не приходит.

— Ну… логично, да.

— Но вот что мне непонятно — как он должен был отсюда потом улетать?

— В смысле? — спросил Иван.

— Ну вот, обслужили его или дохранили, пока не понадобится. Пришла пора возвращать на маршрут, или чем он там занимался. Что должно произойти? Грузчики, матерясь, волокут по трапу ящики с устрицами и шампанским, бельё для постелей, шампунь для ванных, бумагу с запахом лаванды для сортиров…

Из потрохов очередной камбузной машины послышалось веселое фырканье Василисы.

— Она без запаха, я нюхала!

— Выветрился, — отмахнулся я. — Я о другом. Чтобы залить воду в бак — есть водопровод и труба. Чтобы подвезти барахло — есть грузовая аппарель. Но энергия для танка откуда должна была взяться? Её слили, ладно — но куда? И как собирались вернуть обратно?

— Здесь был завод, — сказал Иван. — Сам я его не осматривал, я не выездной, но видел много фотографий. Демонтаж оборудования пошагово протоколировался, чтобы потом собрать линию у нас. Раз был завод, то, скорее всего, где-то есть его энерготанк.

— А разве его не вывезли? — спросил Артём.

— Нет, что ты, он огромный. Тут тогда сняли только рабочие части станков, потому что всё выносили на себе, через реперы. Цеха номер один ещё не было, линию собирали на коленке, с электрическими приводами, тот ещё колхоз был.

— Да что вообще делает этот «цех номер один»? — спросил я.

— Неважно, — строго ответил Иван, — моя лояльность Коммуне не высока, но мое слово чего-то да стоит. Ну и чем меньше вы об этом знаете, тем вам же легче.

— Ладно, — согласился я, — к чёрту чужие тайны. Но энерготанк меня очень интересует. С утра первым делом займёмся.

— Хлебопечка! — оповестила нас о своём очередном открытии Василиса. — Ма, у нас мука есть? Давай булочек к завтраку замутим? А лучше — кексов!

Эли так бурно одобрила идею кексов, что почувствовали, кажется, все, включая кота.

Утро встретило меня в коридоре запахами кофе и выпечки. От этого так повеяло домом, что сердце защемило. Скорее запускать это летающее недоразумение — и лететь за семьёй. В кают-компании завтракали Светлана с Василисой. Эли немедленно ухватила себе ближайший кекс, а я растерянно огляделся с чашкой в руках — откуда так кофе пахнет?

— Давайте покажу!

Девочка дошлёпала пушистыми тапками до замысловатого агрегата.

— Вот сюда кружку ставьте, ДядьЗелёный. И вот этот рычаг…

— Вась! — укоризненно сказала Светлана.

— Ой, да. Сергей… Как вас по отчеству?

— Брось, Василиса, пусть уж будет «ДядьЗелёный». Вижу, не избежать мне этого. Как тут крепость регулируется?

— Вам чёрный?

— Как тыльная часть афроамериканца в угольных шахтах Алабамы глухой полночью.

Девочка захихикала, Эли эмоционально одобрила кексы на такой широкой волне, что Светлана машинально сказала ей «На здоровье, дорогая».

— Вжух, вжух, пиу-пиу-пиу! — ворвался на камбуз и застыл в позе атакующего супергероя Лёшка. — Земляне, я пришёл за вашими кексами!

Думаю, они отлично подружатся с моей семьёй. Осталось её вернуть.

Здоровенный конусный наконечник энергвоввода идеально входил в такой же приёмный конус на борту шаровидной гондолы. Это стало очевидно, как только мы сообразили, что он там есть. Кстати, как его открыть первой сообразила Василиса. Или она просто дёргала всё подряд и угадала, не знаю. Мы с Иваном в это время были снаружи, и откинувшаяся крышка люка чуть не прилетела мне по башке.

Высунулась в иллюминатор:

— Извините, ДядьЗелёный! Я не специально!

Иван ей только пальцем погрозил.

Энерговвод оказался смонтирован внутри опорной конструкции, на которой лежит дирижабль, и, не зная, что искать, я его просто не замечал. Ну, торчит на одной из ферм чёрный конус. Мало ли, что это. Но если ферму повернуть на оси, то он входит в приёмное отверстие гондолы, как тут и росло.

— Я, кажется, нашёл, — крикнул снизу Артём.

Он после завтрака отправился осматривать заброшенный завод, пока мы тут с Иваном ковырялись.

— Что-то есть, — подтвердил Иван, разглядывая тёмно-серое стекло индикатора. — Не так чтобы много, но и не совсем пусто, как я опасался. Вот этот рычаг, я думаю…

К обеду начал темнеть и индикатор в гондоле. Уж не знаю, что за «тёмная энергия» содержится в энерготанках, но сейчас она понемногу переливалась в наш.

Неугомонная Василиса нашла, как опустить грузовой трап главной гондолы, но моя тайная надежда, что туда можно будет закатить паровик, не оправдалась. Слишком он большой. Ну, или проём маленький. Не грузовой этот дирижабль, всё-таки. А вот УАЗик, пожалуй, вошёл бы. Жалко его.

— Закончили, отсоединяй! — крикнул Иван в иллюминатор, и я повернул ферму, отводя конус энерговвода.

— Много получилось?

— Тут не поймешь, я не знаю цену деления. Навскидку — процентов пятнадцать от максимума. Чёрт его знает, много это или мало…

Надписей на консоли управления нет, не считали здешние инженеры это нужным. Видимо, не предполагали появления за штурвалом людей, не знающих, что тут к чему. Но я давно уже разобрался, отследив управляющие шины по маркировкам и группам. Вот этот рычаг дает питание на машину привода главного вала.

— Крутится, крутится! — закричала карманная рация Васькиным голосом. — Пошёл момент!

Этот — регулирует её обороты. Что она там крутит в центральном баллоне — так и не знаю. Благодаря прихваченным Иваном инструментам, я снял технический люк и залез внутрь — но не понял ровно нихрена. Церковный орган, срощенный с авиатурбиной и кузнечными мехами. На вид всё было столь же совершенно, сколь и непонятно, и я просто тихо вылез обратно. Будет досуг — буду изучать.

Панель под руками вздрогнула.

— Смотрите, смотрите! — закричала в рацию оставшаяся в машинном отделении Василиса. — Выйдите на галерею, гляньте!

Мы пробежали по коридору и высыпали на открытую палубу вокруг гондолы. Я не сразу понял, что так удивило девочку, но Артём сказал:

— Он разве такого цвета был?

Дирижабль, до сего момента снежно-белый, теперь сиял, как полированный металл, слегка переливаясь оттенками от тёмно-бронзового до начищенного серебра. Перья руля то темнели, то становились полупрозрачными.

— Что там у вас? — спросил в рацию оставшийся за штурвалом Иван.

— Чудеса эстетики, — ответил я, — корпус обрёл модный цвет «металлик».

— А отрыв-то есть?

Тьфу ты, забыл про самое главное. Подошёл к месту, где ферма обвязки баллона опиралась на ложемент ангара.

— Есть, есть отрыв! — между ними теперь можно было провести рукой, что я не без опасения и проделал.

Аппарат висел в воздухе, имея нулевую плавучесть относительно атмосферы.

— Осторожно, я сейчас моторы опробую. Возьмитесь там за что-нибудь.

Светлана увела Лёшку внутрь, а мы с Артёмом ухватились за комингс двери галереи. Двухлопастной пропеллер левой моторной гондолы дёрнулся, провернулся и вдруг сорвался в бешеное вращение, сливаясь в мерцающий круг. Заревел воздушный поток, сдувая мусор и пыль со смотровой палубы, дирижабль чуть дёрнулся вперёд, снова налегая на фермы.

— Воу-воу, полегче! — заорал я в рацию, перекрикивая шум.

Пропеллер замедлился, замерцал, проявляясь, и, сделав несколько оборотов, встал.

— Рули смотрим! — сказала рация.

Хвостовые перья плавно и беззвучно пошли вбок.

— Привода работают! — доложила из машинного Василиса.

— Есть перекладка влево! — сообщил я.

— Горизонталь смотрим, команда! — Иван как-то незаметно принимал на себя капитанские обязанности. Я не возражал, командовать — не моя стезя.

— Есть привода!

— Есть перекладка!

— Ну что же, команда, — подытожил Иван, когда мы собрались в кают-компании. — Поздравляю! Причальные и доковые испытания проведены успешно. Следующий этап — ходовые. В этой связи я принимаю на себя обязанности шкипера!

Он торжественно водрузил на голову фуражку с высокой тульей, которую мы нашли в одной из кают. На её «крабе» красовалась та же эмблема, что на верхнем хвостовом пере дирижабля — вписанный в шестерёнку микроскоп с буквами «РК».

— Возражения?

— Нет-нет, поздравляю с возвращением к капитанству, — ответил я.

— Сергей, позывной «Зелёный», назначается на пост бортмеханика.

— Служу… э… чему-нибудь, — озадаченно ответил я.

— Артём, позывной «Писатель», назначается на пост штурмана-навигатора.

Артём молча кивнул.

— Василиса, позывной «Васильиваныч», назначается вторым механиком с обязанностями «на подхвате везде».

— Ну, паап! Анекдоты про Чапаева устарели задолго до моего рождения!

— Алексей, позывного по малолетству не имеющий, назначается юнгой с обязанностями самообразования.

— Так точно, капитан! — отрапортовал мальчик. — А можно я буду ещё немножко пилот?

— По мере допуска к штурвалу в присутствии других членов команды.

— Светлана, позывной «Жена», назначается замкомом по хозделам с обязанностями кока по возможности, а также суперкарго в перспективе.

— Кот, позывной «Изюм», назначается корабельным котом с обязанностью контрмышиной деятельности.

— Мря, — согласился кот.

— Эли… — капитан задумался, — ну, пусть для красоты пока побудет.

Эли маякнула импульсом эмоционального одобрения. Не имеет ничего против красоты.

— Теперь важное! — постучал кружкой по столу Иван. — Поскольку название на корпусе не обнаружено, равно как не найдено никаких судовых документов, наш корабль пока является безымянным. Это, дорогая команда, совершенно недопустимо. Поэтому объявляется конкурс на поименование дирижабля.

— Нет! — остановил он раскрывшую уже рот Василису. — Первое, что пришло в голову называть не надо. Подумайте хорошенько, имя для корабля — это важно!

Ну да, мне пока только «Небесная залупа» на ум пришла. За форму баллона. Но я не силён в брендинге. Как по мне, именовать стоит предметы, существующие более чем в одном экземпляре, чтобы отличать один от другого. А дирижабль этот, вполне возможно, единственный на весь Мультиверсум остался.

Створки ангарного купола должны раскрываться, как раковина. Весит эта конструкция из стекла и металла немеряные тонны, не открывалась бог знает сколько. К счастью, здешние конструкторы были поклонниками стиля «просто, как кирпич, надёжно, как топор». Пришлось полазить и поразбираться, но решение оказалось восхитительное — гидронагружаемые противовесы. Водяные баки, подвешенные на рычагах. Достаточно было найти нужный вентиль — и вода зашумела, неспешно наполняя емкости. Подозреваю, что раньше это происходило как-то быстрее, но напор в магистрали уже не тот. Ничего, и самотёком наберётся. А пока мы с Артёмом и Иваном сидели на галерейке гондолы, морально готовясь к взлету. Ну, то есть, чай пили, в общем.

— Сначала погоняем в разных режимах, — разъяснял порядок ходовых испытаний наш новоназначенный капитан. — Надо понять, как он управляется на ходу, какую скорость даёт, какую высоту набрать может.

— Сильно затягивать тоже не стоит, — отвечал Артём, — время уходит, а у меня — особенно быстро.

— Да и продуктов у нас немного, — добавил я. — Пройдёмся над джунглями туда-сюда, и на Дорогу. Заберём моих, найдём срез побезлюднее — и там хоть высший пилотаж изучать будем.

— Эй, на дерижопеле! — послышался знакомый женский голос снизу. — Гостей принимаете?

— Ольга? — удивился Артём.

— А ты думал, бывший дорогой, я тебя не найду?

Мы перемигнулись с Иваном и он, сидевший ближе всех к комингсу, быстро ушёл в гондолу, благо снизу его было не видно.

— Послушайте, молодые люди, вы, кажется, приняли мою доброту за слабость. Артём, я не стала тащить тебя на трибунал, который ты заслужил. Сергей, я не стала выгонять тебя из башни, которую ты присвоил. И что же? В благодарность вы похищаете главного механика с семьёй и собираетесь угнать у нас дирижабль. В Совете с меня уже смеются, хотя должны писаться.

— Здравствуйте, Ольга Павловна, — припомнил её отчество я, — хорошо ли добрались?

Внизу рядом с ней стояли Борух с неизменным пулемётом, Андрей с кислой физиономией и Марина, которая бывшая «Третья», — с таким видом, как будто оказалась тут случайно.

— Вашими молитвами, Сергей. Благодарствуйте на добром слове. А теперь опустите, пожалуйста, трап.

— Привет, Марин, — сказал я, игнорируя ответ, — а Македонец где?

— Ранен. И «Тачанка» повреждена. Неудачный выход. Так что я пока с ними.

— Привет ему и мои наилучшие пожелания.

— Трап! — напомнила Ольга.

— Ольга Павловна, знаете, что погубит вашу Коммуну? Не Комспас, нет. Жадность. Неумная жадность и привычка считать своим всё, на что взгляд упал.

— Сергей, мне плевать на ваше мнение. Опустите трап.

— Да, привычка плевать на чужое мнение тоже. Вы фактически взяли в плен Ивана, который попал в Коммуну случайно и не по своей воле. Вам было плевать на его мнение, а теперь вы удивляетесь, что он сбежал.

— Я не удивляюсь. Я пришла его вернуть. Он носитель критически секретной информации.

— На него и его семью вам плевать?

— Да. Общество выше личности. Вы опустите трап, или нам начинать стрелять?

— Ольга, вы сами себя слышите? Вы готовы убивать женщин и детей ради своих целей?

— Это цели Коммуны. И да — готова. Идёт война, и с предателями поступают по её законам.

— Иван — не предатель, он фактически похищен Коммуной и насильно принуждён к труду на её благо. Артём не дезертир, а человек, попавший к вам случайно и не сразу разобравшийся. Башня — не ваша, она построена за столетия до появления вашей жадной компашки. Дирижабль не ваш, а просто стоит на ограбленном вами чужом заводе. Даже название «Коммуна» не ваше, а присвоено ради краденой чужой репутации. Настоящая Коммуна снабжала Мультиверсум энергией, а не мародёрствовала, не грабила и не тащила всё, что гвоздями не приколочено! Знаете, Ольга, я начинаю в чём-то понимать Комспас.

— Отличная речь, Сергей, — спокойно ответила она, — а теперь опускайте трап. Борь, прострели им чего-нибудь для начала.

— Борис, это плохая идея, — сказал Артём.

— Тём, я давно выбрал сторону, ты знаешь. Эти разговоры за всё хорошее — в пользу бедных. Извини, дело военное.

— Я не об этом. Видишь, он цвет меняет?

Обшивка дирижабля начала отливать тёмным серебром, по рулям побежали волны полупрозрачности. Иван запустил ходовую машину.

— Ну.

— Корпус под нагрузкой. Если в него сейчас неудачно попасть, он взорвётся так, что разнесет здесь всё к чертям на километр в окружности.

— Он блефует, Борь.

Пулемётчик с сомнением поглядел на Ольгу, потом на дирижабль. В ангаре раздался громкий треск. Что-то основательно бумкнуло, сотрясая пол.

— Это ещё что? — спросила Ольга.

Никто ей не ответил. Створки купола вздрогнули и с тяжким скрежетом стали расходиться. С них посыпались вниз пыль и мусор. Вода в противовесы набралась.

— Плевать, я рискну, — сказала Ольга и подняла свою винтовку.

— Чёрта с два, — сказал внезапно Андрей и направил на неё пистолет, — опустите оружие все.

— Вот сейчас не понял, — сказал Борух, но пулемёт опустил.

— Зелёный, забери мою семью, слышишь?

— Обязательно, — пообещал я.

— Оль, можно я его, наконец, пристрелю? — спросила Марина. — Давно пора же.

Дирижабль плавно пошёл вверх, мы с Артёмом медленно отступали к двери гондолы.

— Тут кто-нибудь кроме меня думает не жопой? — возмущённо закричала Ольга. — Вы понимаете цену вопроса?

Взревели пропеллеры, и я не расслышал ответ. Вроде бы внизу хлопнул выстрел, а может, и не один — но я уже задраил дверь, притянув её рычагами фиксаторов. Под ложечкой неприятно ёкнуло — сработали резонаторы. Иван не стал дожидаться, пока кто-нибудь пальнёт по нам, и ушёл на Дорогу.

Глава 9. Сеть универсумов

— А где Дорога? — Артём растерянно смотрел вниз через стёкла кокпита.

Впрочем, наш капитан предпочитает называть это «ходовой рубкой», а мне всё равно. За панорамным остеклением нет привычного туманного пузыря со смутными проекциями пейзажей. Зрелище абсолютно чёткое, ясное и неприглядное. Тёмно-бурое небо, тёмно-бурая земля, неприятно-желтоватый свет. Джунгли превратились в высохшее и истлевшее переплетение чёрных стволов и гнилых веток. Из него торчат оскаленной пастью разведённые створки ангара — стёкла на них большей частью выбиты, усыпав пол. У заводских цехов обрушилась крыша, внизу можно разглядеть затянутые той же мёртвой растительностью станки. В стороне я увидел водонапорную башню — ручей возле неё пересох, как и питавшее его озерцо в холмах неподалёку. Теперь я отчётливо его видел, как и идущие по земле трубы.

— Тут как тыща лет прошла! — удивлённо сказала Василиса.

— Дорога-то где? — повторил свой вопрос Артём.

— Ты штурман, ты скажи, — парировал Иван.

— Я такого никогда не видел. Я не знаю, где мы.

— Это не та? — спросила Василиса, показав пальцем вниз.

Огибая ангар, среди холмов проложена старая, заваленная обломками сгнивших стволов дорога. Раньше мы её не видели из-за джунглей.

— Нет, это просто дорога. Местная. Чёрт его знает, куда нас занесло.

— Давайте погасим резонаторы, — предложил я. — Только отлетим немного в сторону, чтобы если мы окажемся, где были, никто по нам стрелять не начал сдуру.

— Тогда лучше подальше отлететь, — мрачно сказал Артём, — Ольга сейчас ух как зла, а винтовка у неё дальнобойная.

Иван двинул вперёд рычаг тяги, пол еле заметно завибрировал, мрачный пейзаж поплыл назад.

— Это не просто очередной вымерший срез, — констатировал очевидное Артём, — здесь произошло что-то ужасное. Причём, кажется, очень давно.

Нет цветов, кроме чёрного и бурого. Мёртвая растительность, высохшие водоёмы, полуразрушенные здания, жуткое тёмное небо. Развалин много, мир был густонаселён и технически развит. Никакого движения. Ни одного следа.

Иван вёл дирижабль над изгибами заброшенного шоссе, тренируясь управлять в движении.

— Это ручка тяги, она работает на оба мотора разом, — объяснял он попутно. — Это рычаг распределения тяги. Можно дать больше на левый, можно — на правый. Штурвалом поворачиваются вертикальные рули…

Он продемонстрировал, повторяя изгиб вьющейся между бурых холмов дороги.

— А зачем тогда распределение тяги? — спросила любознательная Василиса. — Разве это не дублирование руля?

— Отчасти, — согласился капитан, — можно поворачивать рулевым, можно — тягой. Но рули работают только при движении, и чем больше скорость, тем эффективнее. А моторами можно повернуть без хода, вот ручки реверса винтов. Один тянет вперёд, другой назад, дирижабль разворачивается на месте. Как корабль. Дирижабль вообще похож по управлению на подлодку — он уравновешен в своей среде, а не отталкивается от неё, как самолет. А если совмещать управление моторами и рулями, то можно маневрировать гораздо активнее, для этого моторные продублированы на второй пост управления…

Мы немного потренировались — я рулил тягой, Иван — крутил штурвал. Выходило приемлемо. Всё-таки летит эта штука небыстро, маневрирует неспешно, с достоинством — инерция. Это не самолётом управлять.

— Может, вернёмся уже в нормальный мир? — спросила сзади Светлана. — Уж больно зрелище… не позитивное.

— Отключаю резонаторы, — сказал Артём и клацнул металлическим переключателем.

Мир моргнул.

— Ого! — воскликнули, кажется, все.

Ну, то есть, я использовал другие буквы, но имел в виду именно «Ого».

Вместо джунглей, тропического солнца и влажной жары под нами были заснеженные горы, освещённые огромной полной луной. Это было чертовски красиво — и чертовски неожиданно.

— Справа, справа! — закричала Василиса.

— Черти драные! — заорал Иван, изо всех сил вращая штурвал влево.

Очень сдержанный человек для моряка. Я бы другими словами выразился, внезапно обнаружив, что мы вот-вот вмажемся в скалу, которую ещё секунду назад не было видно из-за резких теней на горном склоне. Но я не выразился, а дёрнул рукоять реверса левого пропеллера. Его лопасти провернулись во втулке, изменив угол атаки на отрицательный, и нос дирижабля резко пошёл влево. Жуткий скрежет продрал до самых печёнок, но по скале мы проехались уже вскользь, одной из наружных арматурных балок, хотя секунду назад казалось, что снесём себе правую моторную консоль.

Я вернул винты на ровный ход и убрал тягу, мы замедлились и вскоре неподвижно зависли над заснеженным, освещённым луной ущельем.

— Вроде всё цело, — сказал с облегчением Иван, — тут бы локатор поставить…

— Это другой срез, — уверенно сказал Артём, — мы переместились, как при «дорожном зигзаге».

— Получается, мы каким-то образом вышли на Дорогу? Или нет?

— Куда-то вышли. Но каким-то другим образом. Дирижабль чем-то кардинально отличается от машины с резонаторами. То ли он выходит не туда, то ли туда — но не так.

— То есть, это та же Дорога, но мы её иначе видим? Или это… что-то вместо неё?

— Не знаю, — пожал плечами Артём. — Я не настоящий штурман древних артефактных дирижаблей.

— Давайте попробуем ещё раз, — сказал Иван, — не вижу других вариантов.

Луна погасла, возвращая нас под бурое небо. Под нами были не горы, а несколько полуразрушенных скал. Заброшенное шоссе, которого мы держались, осталось в стороне.

— Давайте вернёмся к ангару, — попросил я, — хочу кое-что проверить.

Мы развернулись и повторили свой путь над шоссе. Руины ангара никуда не делись, но и не стали ничуть привлекательнее. Дирижабль завис над побитыми створками, застрявшими в разведённом положении.

— Отключаем? — с сомнением спросил Артём.

— Давай.

Моргнуло и зажглось солнце. Ангар обрел яркие краски, джунгли налились сумасшедшей зеленью, ещё более буйной по контрасту. Створки открыты, но стёкла в них целы, внизу видна брошенная нами паровая машина. На полу мне почудились следы крови, но сверху не разобрать.

— Проверил? — спросил Иван.

— Угу, — задумчиво ответил я, — понять бы ещё, что именно…

Висеть над ангаром не было никакого смысла, и мы включили резонаторы, вернувшись в неприятную бурость.

— Тлен, хтонь и безысходность, — прокомментировала пейзаж Василиса.

— Очевидно, что, перемещаясь над этим миром, мы одновременно сдвигаемся по Дороге, — констатировал Артём после нескольких экспериментов.

Мы неспешно двигались над местным шоссе, потом останавливались, чтобы никуда не влететь с разгона, и выключали резонаторы.

Осенний лиственный лес, пылающий октябрьским буйством оранжевого и красного. Свежие дымящиеся руины разнесённого жесточайшей бомбёжкой города — мы тут же свалили, разумно предположив, что здешние жители не будут рады воздушным целям. Припорошенная первым снежком степь.

Каждый раз мы оказывались в новом срезе.

— Я не знаю, как ориентироваться, — признал Артём, — с Дороги я видел цель, достаточно было на ней сосредоточиться и чувствовать направление. Здесь я не вижу ничего, а от попыток что-то почувствовать уже мозги кипят. Мы перемещаемся, но хаотически, не зная, куда. Как находили путь те, кто летал на нём до нас?

— С помощью вот этой штуки, думаю, — я мрачно показал на квадратную дыру в панели, — к ней подходили шины от резонаторов, от стёкол рубки, от компасов…

— Компа́сов, — поправил меня Иван.

— Да, от них. Теперь это висит в воздухе открученное. Ну и расположение как бы намекает.

— Да, — согласился капитан, — здесь просто напрашивается экран навигатора. Вот магнитный компа́с, вот гирокомпа́с, вот штурвал, а прямо за ними, перед глазами рулевого — джипиэс. Ну, или что тут было…

— Смотрите, что это? — дёрнула отца за рукав Василиса. — Вон там!

— Светится как бы что-то…

— Довольно ярко, — отметил Артём.

— Выставлю азимут, — Иван повернул картушку гирокомпаса.

Ах, да. Компа́са.

Свет виднелся где-то вдалеке на горизонте. Горел минут десять, потом погас. Мы оставили вихляющее под нами шоссе и шли прямо по направлению, держа средний ход. Внизу проматывались бурые бесплодные поля и чёрные осыпавшиеся руины, высохшие тёмные русла рек и пустые вмятины озер. Мерно гудели моторы. Мы сменялись за штурвалом, сидели по очереди, даже не касаясь управления, только смотрели вперёд. Через несколько часов на горизонте снова полыхнуло, посветило минут пятнадцать и погасло. Поправили курс на пару градусов.

Шёл час за часом, мы пообедали, потом поужинали, потом разошлись спать, разбившись на ходовые вахты. Эли предпочла досыпать в тёплой постельке, так что я сидел в рубке один, пил кофе, пялился на унылый пейзаж внизу. Ночь ото дня там не отличалась ничем. Под дирижаблем неспешно двигалось морское дно, лишив меня даже сомнительного развлечения разглядывать руины и пытаться угадать, чем они были когда-то. Когда перелетали береговую линию, мне почудилась слева башня-маяк на берегу, точно такая же, как моя. Издалека подробностей не разглядел, а отклоняться от курса не стоит.

Проснулась Василиса. Пришла в пижаме, зевая.

— Летим?

— Летим.

— Я буду тосты на завтрак, вам сделать?

— Сделай, если не трудно.

Снова загорелся свет впереди. Я подправил курс еще на градус-другой. Понять, становится ли он ближе, не получалось. Раз в семь с половиной часов загорается, горит тринадцать минут. Черт его знает, что это и зачем. Но никаких других ориентиров тут нет.

Василиса, позавтракав, ушла. Справа проплывало небольшое округлое плоскогорье. Когда здешнее море было более мокрым, оно было островом. На бывшем берегу тоже торчит башня — очень похожая на ушельский маяк. Сейчас проходим ближе, можно разглядеть раскрытые лепестки купола. Даже здесь стены целы — крепкое сооружение. Но видно, что давно заброшено. Из обрыва берега свисает поплавок приливного привода. Так вот как оно устроено…

На вахте меня сменил Иван. Я доложил, что курс скорректирован, других происшествий нет. Только было собрался идти досыпать — вернулась Василиса, уже в рабочем комбинезоне.

— Па, — сказала она встревоженно, — я лазила в хвостовые, проверить всё ли в порядке. В энерготанке на два деления индикатор просел.

— Очень большой расход, — сказал капитан, — как бы мы не оказались без энергии раньше, чем куда-то долетим.

— Артём говорил, — припомнил я, — что, если идти всё время по Дороге, не делая «зигзаг» через срезы, то резонаторы очень много жрут. Возможно, тут тот же эффект. Но мы не можем в «зигзаг», у нас ориентиров нет.

— Будем надеяться, что успеем.

Проснулся от стука в дверь каюты.

— ДядьЗелёный! — крикнула Василиса. — Вас папа зовёт!

Эли рядом, что характерно, не было. А ведь засыпал — сопела в ухо. Обнаружил её в кают-компании, довольную, пожирающую оладушки. Их пекла за выгородкой камбуза Светлана.

Запах умопомрачительный, но мне разу стало не до еды — мы подлетали.

Прежде всего, изменился свет. На небе по-прежнему доминировало какое-то бурое говно, но внизу стало светлее. И руины там были не такие руинистые, и среди коричневого и чёрного проявились островки других цветов. Вот холмик даже как будто зелёный и домик на нём почти целый… Шоссе не завалено всякой дрянью, просто потрескавшееся и грязное покрытие. Идет к городу, так же, как и мы.

— Ой, там кто-то ехал! — сказала Василиса

Мы уставились на дорогу внизу, но никого не увидели.

— Как будто несколько машин. Появились и тут же исчезли… Нет, мне не показалось!

Чем ближе к городу, тем светлее становилось. Поля вокруг него уже выглядели просто заброшенными, а не пережившими напалм с дефолиантами. Улицы пусты, но дома всё целее к центру: от пустых коробок без крыш и окон на окраине до почти целых на главной площади. В середине неё торчала башня маяка — как моя, только покрупнее. На наших глазах её купол раскрылся и засиял магниевым режущим светом, который накрыл город локальным солнышком, как будто счищая пыль и налёт времени. Тринадцать с половиной минут светотерапии — закрылся. Мы как раз успели неторопливо доплыть до площади и повиснуть над ней.

— Выключай, — сказал Иван Артёму, — надо посмотреть, что тут творится.

Щёлкнул переключатель, моргнул мир — и по глазам ударило полуденное солнце. Башня в обоих мирах выглядела одинаково, но здесь её окружало пёстрое море шатров, палаток, торговых рядов и прилавков. И толпы людей. Безумный шум этого стихийного рынка слышался даже сквозь стёкла рубки. И вот он стал затихать, затихать, затихать… Воцарилось молчание. Теперь внизу было озеро лиц. Все эти люди бросили свои разговоры, споры и занятия. Они смотрели на нас.

— Чёт мне как-то не по себе, — признался я, — мы тут как НЛО над сельской ярмаркой. Явление чуждое и подозрительное. Не спровоцировать бы панику…

Впрочем, люди внизу не спешили паниковать, разбегаться или падать ниц. Стрелять по нам тоже никто не стал, за что им, конечно, большое спасибо. Тишина длилась недолго — внизу загалдели, стали показывать на нас пальцами, жестикулировать, обсуждать и делиться соображениями. Мы висели неподвижно метрах в двадцати, и не очень понимали, что делать дальше.

— Выйти на галерею, сказать: «Мы пришли с миром!»? — без большой уверенности предложил Артём.

— А не пальнут по нам в ответ? — засомневался я. Внизу у многих были за спинами ружья.

Толпа задвигалась, расступаясь. Из двери башни-маяка вышел человек в балахоне. Судя по тому, как все к нему повернулись, он тут явно в авторитете. Откинул капюшон, обнажив отчётливо видимую нам сверху окруженную седыми волосами лысину, запрокинул голову, повернув к нам обильно бородатое лицо, и приветственно помахал рукой. Я помахал ему в ответ. Надеюсь, ему сквозь стекло видно.

Бородатый сделал недвусмысленный приглашающий жест «Следуйте за мной» и неторопливо пошёл сквозь расступающуюся перед ним толпу. Иван тронул рукоять тяги, негромко зашумели винты, мы тихонько двинулись следом. Забавно у них тут аэродромная служба организована. Под нами проплывали шатры и палатки, дальше пошло что-то вроде стоянки, набитой столь характерной техникой, что мы с Артёмом в один голос сказали: «Цыгане!».

Дома вокруг площади выглядели жилыми, но именно что в цыганском стиле — занятыми временными неаккуратными жильцами. Сохнут на верёвках пёстрые тряпки, стряпают на разведённых прямо на мостовой кострах женщины, с балконов тычут в нашу сторону пальцами чумазые загорелые дети. Вряд ли архитекторы этого города предполагали такое использование своих творений. Когда-то он выглядел очень стильно, отдалённо напоминая, пожалуй, Барселону. Заметно, что лучшие времена давно прошли, дома долго пустовали, утратив лоск и большую часть стекол, а нынешние заселенцы не слишком заботятся о сохранности исторических зданий. Подозреваю, внизу ещё и воняет. Сверху видно было, как непосредственно и непринуждённо гадит у забора, подобрав пёстрые юбки и выставив смуглую жопу, какая-то цыганская мадам. Она изумлённо провожала нас глазами, не прекращая процесса.

— Фу, — хихикнула Василиса. — Фу и бе.

— Дитя природы, — хмыкнул Иван.

Дедуган внизу шёл небыстро, мы старались его не обгонять. За ним, в почтительном отдалении, следовало десятка два любопытных, но вся остальная толпа с площади, к счастью, осталась на месте. Я и так чувствовал себя «Летающим цирком Монти Пайтона»[6]. Вскоре я понял, куда он нас ведёт — за домами показался ангар. Почти такой же, как тот, из которого мы взлетали, только больше размером и открытый. Пыльные створки, лишённые части стекол, застряли в полураскрытом положении, но нам места достаточно. Прибавили хода, обгоняя неторопливого провожатого, зависли над ангаром и осторожно опустились. Внутри пыльно, сумрачно — и несколько характерных опорных ферм для дирижаблей. Мы прицелились в центральную. Василиса выскочила на верхнюю обзорную палубу и командовала в рацию:

— Майна, майна, майна… Стоп! Вира! Вперед и чуть левее! Полтора румба влево доверните! Майна помалу… Нет, вира, вира опять! Еще полрумба! Промахиваемся! Апчхи! Ну и пыль мы тут подняли!

Пока сели, осторожно перенося вес на старые опоры, дедок уже доковылял и встретил нас внизу, вытряхивая поднятый винтами мусор из бороды.

Спустились к нему мы с Артёмом, оставив Ивана за рычагами на всякий случай. Он не гасил машину, оставляя возможность, если что, быстро улететь. Но старик выглядел вполне мирным.

— Наверное, я последний из живущих, кто не в первый раз видит волантер летающим, — вздохнул он. — Иногда самому страшно, как давно я тут.

— Мстислав Никифорович Третьяков, — протянул он узкую сухую ладонь, — предстоятель Церкви Искупителя в Чёрном Городе.

Мы представились в ответ — по именам, не уточняя статусов. Да и нет их у нас теперь.

— Изрядно вы взбудоражили местную публику, — сказал дед, как мне показалось, с укоризной. — Теперь опять начнутся брожения умов и ожидания несбыточного. А ведь вы, судя по всему, люди случайные?

— Пожалуй, что так, — признал я, — на сигнал маяка прилетели.

— Так я и думал, — покивал он, — но людям не запретишь ждать чуда. Я, конечно, попробую это объяснить на вечерней проповеди, но будьте готовы к завышенным ожиданиям в ваш адрес, господа… и дамы!

Зоркий дед углядел любопытную физиономию Василисы, выглядывающую из-за края палубы.

— Не будет ли с моей стороны чрезмерно навязчивым попросить приглашения внутрь? Очень хочется снова увидеть волантер изнутри. После стольких-то лет!

— Ох, ну что вы, — спохватился я, — проходите, пожалуйста. Будем рады вас принять.

— О, круизный! — восхитился дед, оглядываясь в коридоре. — Тот, что я видел в юности, был грузовой и, конечно, уже далеко не новый. Этот прямо прекрасно сохранился. Нашли где-то на консервации?

— Да, примерно так, — ответил я уклончиво.

Чёрт его знает, как тут к нам отнесутся. Мы даже трап за стариком подняли на всякий случай и дверь задраили. Он если и заметил наши предосторожности, то вида не подал.

Собрались все за столом в кают-компании. Дед отказался от кофе, сославшись на возраст и давление, но чай пил охотно, закусывая печеньем. Со всеми вежливо поздоровался, не исключая Эли.

— Не думал, что кто-то из них дожил до сего дня, — удивился он ей, — у меня сегодня прямо день воспоминаний молодости.

— А сколько вам лет? — спросил непосредственный Лешка.

— Алексей, — строго одернула его Светлана, — это невежливо…

— Ничего-ничего, — засмеялся, показав белые, ровные, совсем молодые зубы дедок, — в моём возрасте это скорее повод для гордости, чем для смущения. Увы, молодой человек, я не могу точно ответить на ваш вопрос, потому что время — вещь относительная. Я столько раз принимал Вещество, что уже сбился со счёта. Возможно, я не самый старый пердун в обитаемых срезах, но определённо войду в десятку!

— Мам, он сказал «пердун»! — тихо захихикал Лешка.

— Тихо, сынок.

— Можно поинтересоваться, — стрельнул в нашу сторону выцветшими серыми глазами старик, — не имеете ли вы отношения к анклаву, называющему себя сейчас «Коммуной»?

— Весьма отдалённое, — ответил Иван, — мы не в лучших отношениях.

— Да-да, — покивал головой дед, — очередная «Коммуна». Молодая, агрессивная, жадная… Кто только не присваивал себе это название! Я рад, что вы не оттуда. С ними тяжело иметь дело — они очень активны, но поразительно невежественны, влезая в дела, которые много старше, чем их весьма недавно возникший социум. Но кого же вы представляете здесь?

— Боюсь, что только самих себя, — ответил Иван не без колебаний.

Я прекрасно понимал, о чем он думает сейчас — если за нами никто не стоит, не спровоцирует ли это аборигенов на попытку отжать у нас дирижабль?

— Удивительное дело… Ну что же, Чёрный Город открыт всем. Мы, Церковь Искупителя, готовы помочь вам, если вы в чём-то нуждаетесь. Уже одно то, что я на склоне лет снова увидел в небе волантер, заслуживает награды! Какая нужда привела вас сюда?

— Нам нужна энергия и навигационный модуль, — сказал я. — Аппарат частично раскомплектован и в таком виде бесполезен. На нём можно было долететь только сюда.

Иван из-за спины деда показал мне большой палец. Некомплектный, ни на что не годный дирижабль вызовет меньше желания его отнять.

— Вот оно что… И много у вас осталось энергии?

— Почти нет, — решил прибедняться я, — один коротенький полёт — и мы просто упадём. А без навигации мы даже его не совершим…

— Понятно, понятно… — задумчиво покивал старик, — я не могу сразу дать вам ответ. Мне надо посоветоваться — такие решения принимаются только коллегиально. Может быть, мы найдем какой-то выход, может быть, — нет, но в любом случае что-то подскажем. Располагайтесь пока здесь, погуляйте по городу, тут большой рынок, много диковинок, детям будет познавательно и интересно.

— Наше время ограничено…

— Не бойтесь, — отмахнулся он, — можете отдохнуть. И обязательно приходите на вечернюю проповедь — я скажу людям о вас. Потом побеседуем о ваших нуждах.

— А когда она?

— Как загорится маяк — подходите. А теперь мне пора…

Проводив деда, мы заперли вход в ангар на засов и кинулись его осматривать. Вдруг и тут есть энерготанк?

Есть. Оборудование в точности соответствовало тому, что мы видели в точке старта. Но, увы, — он оказался совершенно пуст. Странно было надеяться. Тут давно ничего не работало, так что даже воды добрать в верхний бак не получилось. Зато из нижнего слили.

В город отправились вдвоём с Артёмом, оставив Ивана на тревожной вахте. Если что, он должен был немедля взлетать и дальше «действовать по обстоятельствам». Отличный план, ага. Оставляет большое поле для импровизации. Я с большим трудом и обидками уговорил Эли остаться — если бы не Василиса, пообещавшая напечь ей пирожков с вареньем, пришлось бы тащить с собой. Осталась, но губки надула. Ладно, пирожки примирят её с жестокой действительностью, а с ней мы будем привлекать слишком много внимания. Вышли через заднюю дверь, оставив немногочисленных зевак пялиться на главный вход, и пошли на площадь, делая вид, что это вовсе не мы только что прилетели на древнем дирижабле. И действительно, никто особого внимания на нас не обращал, благо народ тут собрался весьма разнообразный. Много цыган, но они выделяются не этническими признаками, а одеждой и поведением. Не народ, а сообщество. Все ярко одеты, имеют множество безвкусных аляповатых украшений и конкретно раздолбайский вид. В остальном — от нордических блондинов до негров калошного колера. Много людей одетых и ведущих себя совершенно обычно. Некоторые ничем не выделялись бы на улице любого города нашего мира — я даже видел совершенно офисного вида товарища в костюме и с портфелем. Он шел с таким деловитым видом, что сразу представлялся квартальный отчет, оценка эффективности, «резка костов» и прочая ебитда, простихоспади. Среди грязных палаток рыночной площади он выглядел довольно странно, но никто на него не пялился. На нас тоже.

Товар здесь самый разный, больше всего напоминает развалы барахолок времён 90-х. Преобладают подержанные предметы обихода, хотя видны и результаты планомерной организованной мародёрки — новые вещи в магазинной упаковке, но имеющие такой вид, будто в этой упаковке они пролежали несколько лет. Я с интересом прошелся по автомобильному развалу — весьма разнообразному и причудливому в ассортименте. Колеса, аккумуляторы, запчасти, иногда ставящие меня в тупик. Пару раз я даже, к стыду своему, не смог сообразить, не только от какой машины деталь, но и что это вообще такое. И всё же — преобладают узлы и агрегаты вполне знакомые. Включая неплохой набор УАЗовских. Эх, жалко его…

На краю рынка нашлась площадка, где продаются машины целиком, но их совсем немного. Несколько корявых багги на агрегатах ВАЗовской классики, ржавая и сильно побитая «буханка», семидесятый «кукурузер» в довольно приличном состоянии, «шишига» с самопальной кабиной из фанеры и досок, нечто вроде небольшого паровоза на тракторных колесах и даже оранжевый «Запорожец». Похоже, мой родной мир действительно в автомобильном плане доминирует.

Пока присматривались, начало темнеть, а потом над площадью засиял луч маяка. Я почему-то ожидал, что люди немедленно ломанутся в храм, но нет — все продолжили заниматься своими делами. Не похоже, что здешнее общество так уж религиозно.

Действительно, внутри башни оказалось человек пятьдесят, не больше. Да тут много и не соберёшь — центральный зал хотя и больше, чем в моей, но всего раза в три. А так — архитектура та же. Цилиндрическое помещение с каменными стенами и колонной энерговвода посередине. От колонны сейчас шёл ровный жар, световоды в стенах сияли от работающего маяка. Никакого алтаря или иных признаков культа я не увидел, давешний балахонистый дед вещал просто сидя в кресле. За его спинкой стояла парочка таких же, но их капюшоны были скромно опущены. Люди почтительно слушали. Начало мы, похоже, пропустили.

— …Сейчас, когда Искупитель грядёт, это особенно важно понимать. Он не принесёт вам счастья, богатства и избавления от невзгод. Оставьте эти глупые детские мечты. Никогда и ничто в Мультиверсуме не даётся даром. Он лишь даст нам шанс. Ему не будут нужны молитвы, клятвы и жертвы. Ему не нужны будут подношения. Он придёт не к вам и не ко мне. Он придёт к Мультиверсуму, чтобы вобрать в себя его боль, поглотить её и переплавить в себе. Если всем нам очень повезёт, из этого слитка возродится легендарный Моноверс, который вновь расслоится на срезы, начиная новый цикл…

Странная проповедь. Ишь ты, молиться и жертвовать не надо! Не ожидаешь такого услышать в храме.

— Все вы видели волантер, пролетевший сегодня над Чёрным Городом. И многие, я знаю, захотели поверить, что Коммуна вернулась. Та, первая, настоящая Коммуна, принявшая когда-то на себя добровольный обет заботы о Дороге. Что загорятся маяки, и заснуют между ними, как собирающие нектар пчёлы, волантеры. Что придут те, кто поможет, научит и вылечит, кто даст Энергию и Вещество.

Дед сделал паузу, и воцарилась тишина. Его слушали очень внимательно.

— Нет. Никто не придёт. Все, что осталось от Коммуны, перед вами. Это Церковь Искупителя. Это школа корректоров. Это Библиотека. Это Чёрный Город с его маяком, и Центр Мира с его мораториумом. Жалкие обломки былого. Нет никакой силы, что придёт и спасёт. Нет, и не было нигде, кроме как в легендах, питающих воображение бездельников. А волантер, что вы видели…

Я ожидал, что он сейчас ткнёт в нас пальцем и скажет: «Вот эти ребята его просто спёрли, ату их!», но нет, он делал вид, что нас тут нету. Световоды в стенах погасли, колонна энерговвода потрескивала, остывая, балахонистые сходили за здоровенными подсвечниками на высоких ножках. Теперь помещение скудно освещалось колеблющимся пламенем двух десятков свечей.

— …это просто старый транспорт, которому больше нечего транспортировать. Одиночный артефакт давно прошедшей эпохи процветания, забавный, но бессмысленный, как танкер в мире, где кончилась нефть. Не ждите Коммуну. Не ждите Искупителя. Не ждите милости, удачи, подарков или чудес. Действуйте. Делайте свое дело. Трудитесь, воюйте, рожайте детей. Оставьте судьбу Мультиверсума Хранителям, займитесь уже своей…

Все расходились в той же тишине, что стояли. Нас уже у выхода перехватил один из балахонов и пригласил пройти на второй этаж. Возле центральной воронки излучателя был накрыт небольшой столик, за который нас и усадили в компании заметно уставшего дедка.

— Странная проповедь, — сказал я ему, — не то, чтобы я стал возражать против её тезисов, но от церкви ждёшь… не знаю, утешения какого-то, что ли. Обещания лучшего.

— Вранья? — улыбнулся старик.

— Ну да, если упрощать. Ложь во благо. «Нас возвышающий обман» и всё такое.

— Наша церковь не пастырская, — повторил он то, что я уже слышал от Олега, — мы не утешаем и не обещаем спасения. Но и не врём. Церковь для взрослых людей, а не для детей божьих. Если говорить людям, что они спасутся, то они не станут себя спасать сами. Поэтому мы и не апеллируем к высшей силе. Не говорим, что есть бог и он любит нас. Верить в него или нет — личное дело каждого, но Мультиверсум вокруг нас определенно построен не из любви…

— А как же ваш Искупитель? — нервно спросил Артём.

— Он не бог. Он существует… Или вскоре будет существовать. Совершенно объективно. Его можно будет потрогать — когда он родится. С ним можно будет поговорить — когда он научится разговаривать. Его можно будет убить — чего захотят очень многие. И если мы ничего не предпримем — убьют обязательно.

— Вообще зашибись, — буркнул Артём.

— Но главное — что ему не будет дела до вас или меня. Он — точка событийного фокуса эпохи. Он выполнит свое предназначение — и начнется новый цикл. Или не выполнит — и будет что-то другое. Мы, Церковь, постараемся ему помочь. Другие — помешать. Это противостояние и определит дальнейшее. Всё как всегда решат сами люди, потому что Мультиверсум — проекция их коллективного восприятия, а его судьба — результирующий вектор их коллективной воли.

— На мой вкус слишком пафосно, — сказал я.

— Мы всё-таки Церковь, — засмеялся старик. — Но вы пришли не за проповедями, верно?

Я молча кивнул. Кто-то из балахонов принес чайник и чашки, разлил всем чай. Обычный чёрный. Поставил сахарницу и блюдце с лимоном. Классика.

— Энергия у нас есть. Маяк накопил в своём энерготанке приличный заряд. Но вот в чём дело…

Он отхлебнул чаю, поморщился, взялся за сахарницу.

— Он выработал ресурс. Уже несколько лет энергобаланс отрицательный — мы расходуем больше, чем вырабатываем. Интервал подачи сигнала увеличили до последнего предела, позволяющего удерживать Дорогу, но восстановить потраченное не успеваем. А ведь нам ещё приходится заряжать алтилиумы.

— Что?

— Акки, зоры… Старые названия почти забыты. Без них множество людей дороги окажутся ни с чем, связность Мультиверсума разорвётся окончательно. В общем, энергия есть, но выделить её для вас своим решением я не могу. Слишком много её нужно волантеру. Я отправил запрос в коллегию Центра Мира, будем ждать их вердикта.

— Как долго?

— А что есть время? — рассмеялся он. — Теперь по навигационному модулю. На ваше счастье, он стандартный и раньше их было много. На ваше несчастье — это «раньше» было очень давно. Я отправил запрос в наше Хранилище, там поищут для вас исправный модуль. Но дело это небыстрое.

— Насколько небыстрое? И давайте без приколов из теории относительности.

— У нас, знаете ли, телефонов между срезами нет. Я передал весточку, её доставят… Ну, допустим, за пару дней. Там поищут, будем надеяться — найдут. Потом сообщат, потом я выпишу заявку, потом её примут, потом — доставят модуль… Пара недель локального времени — это минимум.

— Чёрт. Долго.

— Сожалею. Но вы можете поговорить с контрабандистами и торговцами редкостями, вдруг найдёте поближе? В любом случае, без энергии для волантера вам и модуль не поможет. Так что какое-то время вы проведёте здесь. У вас же совсем энергии нет?

— Ни капли, — соврал я.

— Ну что же, это не самое плохое место в Мультиверсуме. Тут интересно…

— Он что-то крутит, или я параноик? — спросил я Артёма, когда мы вышли на площадь.

— Ты параноик, но он что-то крутит. Мне показалось, что ему зачем-то нужно нас задержать тут.

— Вот и мне так показалось…

— Артём? — послышался сзади удивленный голос. — Артём! Тэ явэс бахтало!

— Чёрт, — тихо сказал он, — прощай, наше инкогнито.

К нам шёл по рядам, приветственно раскинув руки, высокий и смуглый бородач. Голова его сверкала лысиной, зубы — золотом, зато борода была бела и окладиста. Одетый в бархат, парчу и золото цыган был ярок и прекрасен, как новогодняя ёлка в райцентре.

— Малкицадак, — поприветствовал его Артём, — привет тебе, рома баро.

— Малки, для тебя — Малки! Я счастлив видеть тебя тут, чаворо[7]! Я рад, что дни твои не прервались вместе с Севиными. Ты же знаешь, что Старый Сева умер, да?

— Я хоронил его, Малки.

— Это был ты? Хорошо. Ты правильно сделал, чаворалэ[8]. Сева заслужил это, у него всегда был самый лучший товар в Мультиверсуме! Кто твой друг, познакомь нас! Твои друзья — мои друзья!

— Это Сергей. Сергей — это Малкицадак, рома баро.

— Малки для друзей моего друга! Пойдёмте же к моему шатру, друзья!

— Малки, нас ждут…

— Подождут, чаворалэ, я не могу отпустить вас без угощения и беседы!

Мы переглянулись, я пожал плечами. Раз мы тут застряли, надо осматриваться, искать контакты, собирать информацию… Так почему бы не воспользоваться оказией?

«Шатёр», к счастью, оказалось фигуральное выражение. Малкицадак с огромным шумным семейством занимал один из старых особняков на площади. Думаю, это самая крутая недвижимость на районе, хотя на мой вкус тут не хватает некоторого количества стекол и не помешали бы ватерклозеты. Но одно отчасти компенсирует второе — сквозняк выдувает часть запахов. Нам немедля накрыли огромный стол, как будто мы собираемся бегемота сожрать. Впрочем, народу за него уселось тоже немало — бородатые золотозубые мужчины, черноволосые пёстро одетые женщины, черноглазые шустрые девушки, чумазые босоногие дети. Семейство Малкицадака более моноэтнично, чем сборная солянка остальных таборов. Чистое «фараоново племя».

Застолье развивалось стремительно и неудержимо — выносили какие-то блюда, бутылки, звенела посуда и гитара. В фокусе этого сокрушительного гостеприимства был не я, а Артём. Вокруг него гремели тосты, в честь него возглашались здравицы, перед ним скользили в танце, кокетливо стреляя влажными глазами-маслинами, стройные смуглые девы. Меня пару раз упомянули «…и его друг…» — и благополучно забыли. Так что я без всяких помех откланялся и вернулся к ангару, где уже начал всерьёз нервничать Иван. Эли повисла на мне с разбегу прямо на трапе, обхватила руками-ногами, вцепилась крепко. Волновалась, поди ж ты. За Артёма я не переживал. Цыгане к нему расположены, спереть у него нечего, так что максимум, что ему грозит — суровое похмелье поутру. Я рассказал Ивану сложившиеся расклады, порадовал параноидальными мыслями и мрачными прогнозами и пошёл спать. Все это время Эли висела на мне, как белка на дереве, снижая градус серьёзности. Невозможно адекватно передать весь пафос апокалиптический проповеди, одновременно исполняя роль пальмы с мартышкой. Василиса то и дело фыркала, глядя на попытки Эли занять как можно большую площадь меня при своих ограниченных возможностях. Успокоилась, только засопев под боком. Надо что-то с этим делать, опасаюсь я с ней выходить в город — ни мобильности, ни манёвра, да и внимание привлечём. Кроме того, Малкицадак вполне может опознать в ней бывшую Севину собственность, а как на это посмотрит местное общество — бог весть. Ну как наследники найдутся? Я Эли фиг кому отдам. Привязался к ней уже как-то.

Утром опять спасла Василиса — соблазнила Эли мерить какие-то девчачьи тряпочки. Обтрепавшийся походный гардероб вгоняет её в женскую печаль, так что, вздохнув, позволила себя отцепить. Надо будет посмотреть ей что-нибудь на рынке. Хотя фиг же угадаю… Отправился в город один, хотя рвались все. Иван — оглядеться, Светлана — купить продуктов, Василиса — покопаться в железках на развале, Лёшка — просто так, интересно же. Однако безопасность прежде всего. Дирижабль должен быть каждую секунду готов к отлёту, а значит, чем полнее комплект экипажа на борту — тем лучше.

Иван выделил в общий бюджет экспедиции десяток золотых монет Коммуны, но я взял для начала одну — прикинуть покупательную способность. Оказалось — никто не может такую разменять. Продавцы дивились и разводили руками — как будто я миллион одной купюрой принёс. Ну вот, теперь я запалил нас ещё и как богатеев. Чем дальше, тем больше поводов раскулачить.

Артёма нашёл в доме Малкицадака. Оба сидят на террасе в глубоких креслах, между ними столик с напитками и фруктами. Приятель мой имеет вид опухший и расслабленный, но видно, что ему уже легче. Поправил здоровье с утра.

— Сергей! Мишто явъян[9]! — вяло изобразил радость цыган. — Садись с нами! Выпей!

— Не, я так, товарища проведать.

— Я пойду, Малки, — сразу засобирался Артём, — зайду ещё. Скоро.

— Буду ждать, чаворалэ. Но зря ты отказался. Моя девочка… Хороша же, а? Лачиньке чаюри[10]!

— Малки, — приложил обе руки к сердцу исполненным трагизма жестом Артём, — твоя правнучка прекрасна, как солнце Востока! Но я говорил тебе — все женщины, что могли понести от меня, убиты. Все, кроме моих жён. Мироздание не хочет делить меня с другими! Я боюсь навлечь несчастье на твою семью, Малки!

— Может, ты и прав, гаджо. Может, и прав, — неохотно признал цыган, — но помни, мой дом всегда открыт для тебя. Мой народ поможет тебе во всём, только попроси.

— Мне ничего не на…

— Стоп, — толкнул я его локтем, — не спеши.

— Уважаемый Малкицадак, — обратился я к цыгану, — не подскажете, где бы я мог разменять такую монету?

Я показал золотой.

— Барвало гаджо[11]! — засмеялся Малки. — Я возьму её у тебя. Другие вас обманут. Я сам бы обманул, если бы не Артём.

Он махнул рукой пожилой цыганке, сказал ей что-то по-своему, и она принесла тяжело звякнувший мешочек.

— Это хорошие деньги, их тут всякий возьмёт. Но скажу честно — за пределами Города их признают только цыгане и бродяги. Люди Дороги.

— Ничего, нам как раз на рынке закупиться.

В мешочке оказались блестящие монетки из какого-то светлого легкого сплава. Не серебро, но и не алюминий… Немного похож на тот, из которого корпус дирижабля. Номинала на них не выбито, то есть ценность «одна штука», но в мешочке их много. Пересчитывать не стали. Чеканка — какой-то абстрактный геометрический узор.

— Спорим, он нас надул? — спросил я Артёма, когда мы отошли подальше.

— Ох, мне всё равно, — вздохнул он, — я еле отбился. Под меня всё время норовили подложить каких-то девок. Считают, что они понесут братьев и сестёр Искупителя. Примазываются в родственники, бенг рогэнса[12]!

— Но ты отличный отмаз придумал, молодец.

— Я уже не уверен, что это отмаз…

Монетки оказались не только ходовые, но и ценные. На одну я накупил столько продуктов, что Артём побрел к ангару навьюченый, как верблюд. Ничего, с похмелья полезно.

Про навигационные приборы тут, увы, никто не слышал. Правда обещали, что на днях подойдёт караван каких-то ушлых контрабасов, может, они знают. Так что я закупился бухтами изолированного провода, гофротрубой, розетками, коробками и прочим электрическим барахлом. Кто-то удачно размародёрил целый строймаркет. Марка проводов была незнакомая, но арматура прямо как наша.

При всём совершенстве систем дирижабля электричества мне в нём сильно не хватало. Ни ноутбук зарядить, ни рацию, ни связь нормальную сделать… В общем, переложив все прочие обязанности на товарищей, я занялся электрификацией, оборудуя в каютах и рубке розетки и электрический свет, а также растягивая селекторную связь между гондолами. К процессу радостно подключилась Василиса, помогая протаскивать провода в нишах и каналах. На питание всего этого выделили отдельный акк, задействовав его как источник электричества. Поставили любительскую радиостанцию-сканер, Иван хотел ещё локатор, типа морской «фуруны», но на рынке ничего похожего не нашлось. Зато розетки теперь в каждой каюте, и Лёшка может снова смотреть свои мультики.

Время шло. Закончив с проводкой, мы с Василисой разбирали кладовки в грузовом отсеке, освобождая пространство под возможное в перспективе транспортное использование дирижабля. Артём регулярно ходил общаться с цыганами, возвращался обычно пьяный, но уже умеренно, не на рогах. Осеменили ли им в конце концов юных цыганок — не знаю, не спрашивал. Мы расслабились и сняли тревожный режим — никто на нас не нападал, дирижаблем не интересовался. Светлана ходила на рынок за едой, постепенно заполняя холодильники и кладовые, а заодно балуя нас качественной домашней кухней. Эли лопала её пирожки так, что за ушами трещало, но ничуть не толстела, вот что удивительно. Василиса ковырялась в рыночных развалах, выискивая всякие любопытные железки и инструменты. Кстати — у неё, как и у Ивана, есть свой УИн. Значит, в Коммуне её умения принимали всерьёз — там это знак отличия инженера, как кортик у моряка. Кое-что из найденного инструмента подходило к специфическим крепежам дирижабля, а значит — наследие Коммуны до сих пор попадается. Это внушало слабую надежду, что и навигационный блок отыщется. Лёшка увлечённо гонял по улицам с цыганскими детьми, прибегая к вечеру как настоящий цыганёнок — загорелый, чумазый, лохматый и счастливый. Светлана притворно охала, отмывая его в ванне, благо мы с Иваном всё-таки нашли не пересохший водовод и придумали, как накачать воду в бак. Иван неожиданно плотно заобщался с каким-то старым цыганским глойти — пытался разобраться, как они ориентируются и вообще путешествуют по Мультиверсуму. По его словам, это было любопытно, но не наш случай. В общем, жизнь шла своим чередом, все были при деле, и только у меня внутри всё более назойливо тикал таймер.

Глава 10. Кто пускает ветры перемен

Церковный дед однажды вечером пришёл сам. Постучал в двери ангара, я открыл.

— Мстислав Никифорович! Заходите, рад вас видеть.

Я был действительно рад. Засиделись мы. Вросли в быт, скоро корни пустим. Я понимаю Ивана с семьёй, они вырвались из плена, тут им хорошо и привольно. Но они-то все вместе, не то, что я.

— Здравствуйте, Сергей. Пригласите внутрь? У меня новости для вас.

— Конечно, заходите. Эй, народ, у нас гости!

Светлана подала чай с выпечкой, мы собрались вокруг стола в ожидании.

— В общем, не буду вас томить. Пришло по вам решение.

Несмотря на обещание «не томить», он отпил чай, зажевал булочкой и только потом продолжил:

— Энергию вам постановили дать.

— Ура! — радостно сказала Василиса.

— Но! — поднял старческий узловатый палец дед. — Не просто так.

Ну вот, начинается. Я почему-то и не сомневался.

— Поскольку вы, — теперь он ткнул пальцем в меня, — владеете исправным маяком… о чём вы, кстати, и не подумали упомянуть!

Старикашка посмотрел на меня с мудрой укоризной, как на шкодливого, но любимого внука. Я не проникся.

— Я вас не виню, — вздохнул он, — это вопрос взаимного доверия, до которого нам ещё далеко.

Ага, как до Луны раком. Ну, давай, рожай уже, старый вымогатель.

— Энергию вам готовы выделить ограниченно и взаимообразно. Чтобы вы могли добраться до своей башни и открыть её для нас, Церкви Искупителя. После этого вы сможете заправиться уже на ней.

— А навигационный модуль? — спросил Иван.

— Есть подходящий. Но!

Палец снова возделся к подволоку кают-компании.

— Вы его получите после того, как передадите нам башню.

— Но как мы до неё доберёмся?

— Вот! — старик пододвинул к себе торбу, с которой пришёл. Оттуда он извлёк металлический грушеобразный предмет, похожий на стальную матрёшку, и водрузил его на стол.

Все молча уставились на эту странную штуковину.

— Отвёртка есть?

— Возьмите мою! — подала инструмент Василиса.

Дед перевернул «матрёшку» жопой кверху и ловко открутил заглушку в торце. Достал из кармана акк, вставил, закрутил обратно. Мы молча наблюдали за его манипуляциями. Перевернув объект обратно, он откинул головку матрёшки — под ней оказалась поворотная рукоять.

— Кто у вас навигатор?

— Я, — откликнулся Артём.

— Это вам, — старик достал из другого кармана тёмные очки-гоглы на кожаном ремешке, — наденьте.

— Темно, — сказал наш штурман, затянув пряжку, — очень тёмные стёкла.

— А теперь? — он вдавил рукоять с поворотом. Так решительно, как будто у него подрывная машинка в руках, я аж вздрогнул. Но ничего не произошло.

— Ого! — сказал Артём. — Ну она и сияет! Аж глаза режет!

Он смотрел на матрёшку, которая на вид оставалась точно такой же — непонятной железной фигнёй в форме ваньки-встаньки.

Дед вытащил рукоятку обратно и закрыл крышку-голову.

— Это мини-маяк. Очень редкая штука, возможно, их больше не осталось. Он выпьет свежий алтилиум за месяц, но вы будете видеть его свет через эти окулыоткуда угодно.

— И что нам это даёт?

— Если вы согласитесь, то цыгане сегодня же отправятся к вашей башне. Они повезут с собой маяк и там его включат. Вы сможете до него добраться без навигационного модуля. Но — только до него! Увы, вопрос взаимного доверия пока остаётся открытым.

— Нам надо это обдумать, — ответил за всех Иван.

— Разумеется, — согласился старик, — вы знаете, где меня найти. Но не затягивайте. На то, чтобы туда добраться, тоже уйдёт какое-то время.

Он встал из-за стола, попрощался и ушёл. Я проводил его до выхода из ангара и вернулся.

— Ну, что скажете?

— Башня твоя, — неопределённым тоном сказал Иван, — но Церковь, может быть, не самый плохой вариант.

— Лучше, чем, например, Альтери отдать, — добавил Артём.

— Видите ли, в чём дело, — сказал я, подумав, — я не верю, что нас отпустят. Этот дед как-то очень конкретно на дирижабль заглядывается. Вот долетим мы до башни, откроем её для них. Нам скажут «Молодцы, спасибо», но нам, как минимум, придётся возвращаться сюда за навигационным модулем. Это время, которое уходит…

— Да нет у них никакого модуля, — раздался знакомый голос из коридора, — тук-тук, можно войти?

— Я что, забыл закрыть дверь? — растерянно спросил я, глядя в голубые Ольгины глаза.

— Да, расслабились вы тут, — хмыкнула она, расстёгивая ремни пустотного костюма, — заходи кто хочешь, бери что хочешь.

— Как ты нас… — вскинулся Артём. — Ах, да…

— Именно, любовничек! — рассмеялась рыжая, аккуратно складывая свою сбрую на кресло. — Не поверишь, но, кажется, наша связь была одним из лучших моих решений. Я тебя всегда могу найти, а тебя в такие интересные места заносит! Ну как бы я ещё нашла легендарный Чёрный Город?

Вид у Ольги усталый и встрёпанный, одежда пропотела и пахнет дымом, на лице следы копоти, рыжие волосы в беспорядке, но она чертовски хороша. Вот удивительное дело — у меня жена совершенно очаровательна, они даже немного похожи. Криспи очень мила. Света у Ивана тоже привлекательная женщина. Эли так просто куколка-цветочек. Хватает вокруг красавиц. Но смотришь на Ольгу — и сразу думаешь: «Невозможно красивая баба!». Может, исходящее от неё ощущение опасности придаёт какую-то особую притягательность?

— Нет-нет, — насмешливо сказала Ольга, глядя на задёргавшегося Артёма, — не подпрыгивай, дорогой, я пришла с миром. Просто поговорить. Соскучилась и всё такое. Наша предыдущая встреча вышла какой-то скомканной, не находишь?

— А чем там закончилось, в ангаре? — поинтересовался я.

— Ну… Скажем так, все более-менее живы.

— А Андрей? Я смотрю, ты сегодня выступаешь соло.

— И этот мудак. Ну, пока не попадётся Македонцу, жить будет. Когда попадётся, то даже «сдаюсь» сказать не успеет. Теперь даже я не удержу Мака, он злопамятный.

— Да что произошло-то?

— Ну, вкратце, Андрей ранил Маринку и сбежал, открыв кросс-локус прямо оттуда. Мы два дня ждали, пока за нами соизволит кто-нибудь прийти, она и помереть могла, между прочим. Правда, — сказала она, вздохнув, — Маринка в него всё-таки стреляла первой. И попала. Но Македонцу будет всё равно.

— Ладно, Ольга Павловна, — сказал Иван, — это очень интересно, но к нам-то вы с какой целью прибыли? Сразу скажу — я возвращаться не собираюсь, и не уговаривайте.

— Да бог с вами, Иван Николаевич, вы не по моему ведомству. Пусть у производственников голова болит. Я, собственно, к вот этому молодому человеку, — и она указала на меня.

— Был бы польщён вниманием такой прекрасной женщины, — мрачно сказал я, — но отчего-то мне кажется, что дело не во мне, а в башне.

— Ну, вы совсем не романтик, Зелёный, — улыбнулась Ольга, — но человек женатый, так что я не обижаюсь. Действительно, интерес у меня самый практический. Это пока большой секрет, но тот маяк, которым мы пользовались для зарядки акков, окончательно прекратил работу. Кристаллы исчерпали ресурс и рассыпались. А вы, Иван, лучше всех знаете, как глубоко мы завязаны на эти источники.

Иван кивнул, подтверждая:

— Три, четыре недели — и начнут останавливаться жизненно важные производства.

— Немного больше, — покачала головой Ольга, — вступил в действие режим экономии. Но полтора месяца — и нам придётся консервировать цеха. Импорт уже остановлен, но по основным товарным группам у нас либо автономия, либо большие складские запасы. А вот воевать без акков будет совсем грустно.

— И вы хотите срочно отжать у меня башню, — констатировал я.

— Зелёный, вы разумный человек. Серьёзный аналитик — ваши выкладки по нашим запросам очень высоко оценили в Совете. Ваши прогнозы оказались удивительно точными.

— Не подлизывайтесь.

— И не думала. Я лишь прошу увидеть ситуацию в целом. Вы уже сообразили, чем обернётся предложение Церкви?

— Более или менее. Как только они получат башню, под их контролем окажутся обе точки, где мы можем заправить дирижабль. А значит, под их контролем окажемся мы. Даже если они отдадут нам навигационный модуль, мы вынуждены будем делать, что они скажут, потому что иначе останемся без энергии.

— Я даже больше скажу, — кивнула Ольга, — первым делом они потребуют доставлять энергию от вашей башни на этот маяк. Ведь это основное предназначение дирижабля. Между маяками можно летать и без навигационного модуля, которого у них, кстати, и нет.

— Почему вы так уверены? — спросил Иван.

— Я точно знаю, где он. Чай не предложите усталой женщине?

— Ой, правда, что это мы! — подскочила Светлана. — Вась, поставь чайник, Лёш, сбегай в холодильник за лимоном… Вы же с лимоном пьёте, Оль?

— С лимоном и сахаром, привычка. От бутерброда тоже не откажусь. Пешком пол-Мультиверсума прошла, шутка ли!

Когда разобрались с чаем и бутербродами, и Ольга, жадно слопав первые три, отвалилась на спинку стула с кружкой, разговор продолжился.

— Навигационный модуль с дирижабля снял Матвеев, это при мне было. Тогда и вот этот костюмчик нашли — она махнула рукой в сторону кресла, — и много всякого другого интересного. К сожалению, когда он покинул Коммуну, то забрал всё своё с собой.

— И что толку от таких сведений? В моей башне ничего похожего не нашлось. Поди знай, куда он его дел.

— У меня его рабочие записи. Теперь я знаю, где лаборатория, в которой он продолжил исследования. И я знаю, как туда добраться — он записал последовательность реперов.

— И вы её до сих пор не выпотрошили?

— Как-то недосуг было, — пожала плечами Ольга, — да и нет там, судя по всему, ничего ценного. Ну, кроме модуля, но нам он ни к чему.

— И что ты за него хочешь? Дай угадаю… неужто башню?

— Какой умный мальчик! — засмеялась она. — А чем плохо? Не мы, так другие. А мы при этом не претендуем на дирижабль. Я бы и Вещества тебе дала на выкуп семьи, но Иван уже наверняка рассказал, что его просто нет. Но с дирижаблем ты их и сам вытащишь. Мы даём тебе максимум свободы. Хочешь — живи в башне, работай на нас. Хочешь — вали на все четыре стороны на дирижабле. Мы его даже заправим, не жалко. Авось ещё что-то интересное найдёшь…

— А как же Церковь, Искупитель, спасение Мультиверсума? — спросил Артём.

— Не верю я во всю эту ерунду, Тём, — внезапно зевнула Ольга, — Мультиверсум слишком большая штука, чтобы зависеть от башни на бережку, мутных дедов в балахонах и твоей половой невоздержанности. Я не знаю, зачем это замутил покойный Сева, но ты не спеши объявлять себя богоотцом и нимб расчёсывать. Старик был адски хитрым перцем. Ладно, устала я что-то… Дадите приют бездомной женщине, или мне к Малки на постой проситься?

— Конечно, Оль, — засуетилась Светлана, — пойдём, я тебе пустую каюту покажу, бельё постельное дам, пижаму. А одежду твою в стирку засуну…

Она увела Ольгу в коридор, и мы переглянулись.

— Что будем делать? — спросил Иван.

— Согласимся на все предложения.

— Не понял? — удивился Артём.

— Называется «расширить поле возможностей». Завтра утром говорим церковному деду, что согласны — пусть отправляет свой маяк к башне. Вреда нам от этого никого, а польза может быть — как минимум, плюс одна точка ориентирования. Пока они его туда тащат — а это несколько дней, — мы с Артёмом принимаем предложение Ольги и идём за навигационным модулем.

— Почему именно вы идёте? — спросил Иван.

— Потому что Артём м-оператор, а у тебя семья. Если успеваем обернуться, то получаем халявную заправку от церкви, но летим не куда они скажут, а куда нам надо. Если не успеваем — ты заправляешься и летишь к башне сам. Я скажу тебе, где спрятан ключ, откроешь башню. Затем мы притащим модуль прямо туда, и будем действовать по обстоятельствам.

— Значит, башня тогда достанется церковникам?

— Давай будем объективны, — вздохнул я, — кому бы я ни отдал ключ, башня достанется тем, кто сумеет её удержать.

— У меня контрпредложение, — сказал Иван, — мы пойдём за модулем втроём.

— А как же твоя семья?

— Отправим в безопасное место. Мы с Артёмом говорили с Малки — его цыгане регулярно таскаются в Центр Мира, отсюда нахоженный безопасный путь. Они возьмут Светлану, Лёшку и Ваську с собой. Несколько дней — и они там.

— Мои девочки их примут, — кивнул Артём, — вместе им будет веселее, а нам с Иваном спокойнее.

— Мне кажется, что как только мы ввяжемся в историю с башней, дирижабль перестанет быть безопасным местом, — добавил Иван. — Это будет активная воюющая единица. Семье на боевом корабле не место.

— Не лишено смысла, — не без колебаний согласился я, — действуйте. А я спать пойду.

Утром в кают-компании застал сидящую в махровом халате с мокрой головой Ольгу — и семейную сцену.

— Опять, — негромко, но решительно выговаривала Светлана, — опять ты бросаешь нас и уходишь в поход. Ты клялся, что это осталось в прошлом.

— Света… — расстроенно отвечал Иван.

— Что «Света»? Ты давно уже ничей не офицер. Ты не обязан…

— Обязан, — лениво бросила Ольга, отхлебнув кофе.

Все замолкли и посмотрели на неё.

— Мужчина обязан делать то, что должно. Поступать правильно. Не уклоняться от вызовов, которые ставит перед ним жизнь. Ваш муж, Светлана, делает верный выбор. Он выводит вас — свою семью — из-под удара и действует. Если бы он был другим, вы бы погибли ещё в замерзшем локусе. Если бы он был другим, вы бы не сбежали из Коммуны. Если бы он был другим, вы бы не вышли за него замуж, кстати…

Ольга замолчала и как будто утратила интерес к разговору, но скандал как-то сам собой рассосался. Василиса повозмущалась, что дирижабль куда-то отправится без неё, но Иван рассказал, какие интересные машины у цыган, и что её технические навыки в путешествии точно пригодятся. А ещё она увидит множество срезов, по которым они будут идти «дорожным зигзагом». Девочка сняла свои претензии и побежала собирать походный набор инструмента. Лёшка сразу обрадовался, что отправляется в поход, как большой, да ещё и с приятелями, с которыми они тут гонзают по округе.

Проблемой стала Эли — я не хотел тащить её с собой, она не хотела расставаться. Стоило завести разговор о том, чтобы отправить её с семьёй Ивана, как барышня вцеплялась в меня руками и ногами и мотала головой, излучая страх и отрицание. Даже Василиса, с которой они в последнее время стали практически подружками, долго не могла её уговорить. А потом раз — и уговорила.

— Как тебе это удалось? — спросил я девочку.

— Это не мне, — призналась она, — это дядя Артём. Он рассказал, что ей там будут рады, что у него три беременных жены. ДядьЗелёный, а зачем ему три жены?

— У него большое сердце, — сказал я, имея в виду «пустая голова». — И что Эли?

— Она сначала никак не реагировала, сидела надувшись. А потом Артём сказал, что одна из жён — кайлит. И от Эли аж полыхнуло! Ну, вы знаете, как у неё бывает.

Да, уж знаю. Если у мелкой эмоции, всем достаётся.

— ДядьЗелёный, а кто такие кайлиты?

— Я точно не знаю, Вась. Вроде бы, одна из рас с сильной врождённой эмпатией. Это лучше у самого Артёма спросить.

В общем, решили, что завтра утром все выходят. Цыгане с неваляшкой — к башне. Табор Малки с семьёй Ивана — к Центру Мира. Мы втроём — через реперы бог весть куда. Ольга поделилась с Артёмом маршрутом, он сказал, что это относительно недалеко, и, при удачном раскладе транзитов, можно за пару-тройку дней обернуться. Взамен Ольга получила ключ от башни. Один из двух, но это ей знать не обязательно. Второй спрятан там, неподалеку, но кроме меня хрен его кто найдёт. Это моя страховка. Взамен она обещала караулить дирижабль до нашего возвращения и полететь потом с нами. Оно и к лучшему — пусть сама с церковниками объясняется.

Вечером в дверь ангара громко и настойчиво постучали.

— Мы кого-то ждём? — спросил я.

Все переглянулись, никто не признался.

— Пойду открою.

За воротами стоял мужчина лет сорока с породистым строгим лицом и военной выправкой. Где-то я его уже видел… Чёрт, да — в одном холодном срезе у палатки. Мы там ещё все друг в друга целились, но так и не поубивали, к счастью.

— Капитан? — удивился я.

— Подполковник. Можно войти?

— А что здесь делает офицер Комспаса?

— Поговорить пришёл. Я один и без оружия, можете проверить.

— Майор? — ещё больше, чем я, удивился Артём.

— Подполковник. Вы, я смотрю, уцелели?

— Не вашими стараниями, — мрачно ответил он.

— Все ещё подполковник? — спросила вошедшая в кают-компанию Ольга. — Не повысили?

— Вашими стараниями, — ответил офицер. — Вина за потерю того среза возложена на меня.

— Ну, а что вы хотели? Мы работаем.

— Я глубоко уважаю ваш профессионализм, — кивнул военный, — хотя наши цели и воззрения радикально различны. А ещё вы очень красивая женщина.

Ольга, к моему удивлению, слегка порозовела и как бы даже смутилась.

— Вы тоже очень ничего… Как профессионал. Меня зовут Ольга, хотя вы, наверное, это знаете.

— Меня зовут Владимир, хотя вы тоже это знаете.

Они взаимно раскланялись, с интересом глядя друг на друга.

— Я рассчитывал вас тут застать, — сказал Владимир Ольге, — хотя пришёл к нему.

Разумеется, показал он на меня. Я даже ни секунды не сомневался.

— Вас было сложно отыскать, но, к счастью, у нас есть агентура в Чёрном Городе, а вы не очень-то и скрывались. Думаю, вы догадываетесь о предмете нашей заинтересованности.

— Башня, разумеется, — кивнул я, — но вы опоздали. Я уступил эту недвижимость ей.

Показал на Ольгу — пусть сами разбираются. Но военный продолжил обращаться ко мне.

— Не сомневаюсь, что Коммуна предложила вам хорошие условия, но Компспас предложит больше.

— Я разве объявлял аукцион?

— Если Коммуна добьётся своей цели, то вы потеряете всё, что вам было обещано. И многое другое. Вы потеряете вообще всё. И не только вы.

— А можно поинтересоваться, что у нас за цели такие ужасные? — как бы даже с обидой спросила Ольга.

— Искупитель, разумеется, — сказал офицер. — Что же ещё? Хотите сказать, вы не для этого скупаете детей всех народов?

— Стоп-стоп, — Ольга, кажется, реально удивилась. — Искупитель? Мы? Детей?

— Разумеется, вы будете отрицать, — понимающе кивнул он, — я бы тоже на вашем месте изобразил удивление. Не знаю, правда, вышло бы у меня так же убедительно — у вас настоящий талант.

— А можно уточнить, из чего вы сделали такой… странный вывод?

— Вы скупаете детей по всему Мультиверсуму. Это факт, и вы вряд ли станете его отрицать, верно? Вы построили целую сеть поиска детей, причём предпочитаете тех, в ком можно предположить особые способности — дети Людей Дороги, неинициированные глойти и так далее. Да что далеко ходить — вот прямо передо мной сидит генный конструкт.

Он указал на нервно дёрнувшуюся Эли.

— Они не фертильны, но имеют уникальный генетический код, не так ли? Ещё раз признаю ваше превосходство, Ольга, — мы не смогли найти ни одного функционирующего образца.

Мне отчего-то сразу захотелось дать ему по его правильной, эталонно мужественной физиономии. Нашёл, глядь, «образец».

— Ваша сеть поиска и фильтрации, созданная с использованием работорговцев, безупречна… была безупречна.

— Так вот зачем вы их уничтожили?

— Уверен, вы понимаете неизбежность этого шага. Мы не могли допустить, чтобы вы создали Искупителя.

Воцарилась тишина. Все смотрели на Ольгу.

— Так, — сказала она после паузы, — кажется, мы забыли об элементарном гостеприимстве! Светлана, давайте накроем стол. Иван, ни за что не поверю, что ты не захватил своих напитков!

Через несколько минут в кают-компании зазвенела посуда, появились закуски и бутылки, зашипел чайник.

— Давайте выпьем за первую мирную встречу! — провозгласила тост Ольга.

— Поддерживаю! — галантно привстал офицер. — Хотя противоречия наших обществ глубоки, я рад встретиться за этим столом с такой прекрасной противницей!

Ольга стреляла глазами, мило смущалась от развесистых пафосных комплиментов, охотно чокалась и подливала ещё. Вскоре Ивану пришлось нести следующую бутылку. А затем ещё одну… Дети ушли спать, разговор обретал всё большую непринуждённость. Рыжая раскраснелась, улыбка её стала необычайно очаровательна.

— Она что, его клеит? — тихо спросил я Артёма.

— Глазам своим не верю, но да, — подтвердил он.

После третьей бутылки разговор вернулся к изначальной теме.

— Но почему именно Искупитель? — спрашивала Ольга, белозубо смеясь и как бы ненароком касаясь руки комспасовца.

— «Дитя многих народов», — явно процитировал что-то офицер.

— А разве не «дитя дочерей трёх народов»? — спросил уже здорово поддатый Артём.

— Особенности перевода, — ответил тот. — В языке, с которого переводили пророчество, числительные «один-два-много». Так что «трёх» или «многих» в данном случае равнозначно. А «дитя», разумеется, «дочерей», кого же ещё? В Мультиверсуме много странного, но рожающих сыновей пока не видали.

— То есть, вы решили, что мы… — начала Ольга.

— …Планируете получить себе Искупителя. У вас ведётся строгий генетический учёт приёмных детей, не так ли? — он положил руку на Ольгино колено.

— Так, но…

— У вас есть евгенические программы.

— Да, но…

— У вас поставлен на поток аппаратный ментальный контроль.

Ольга уже не пыталась возражать, но слушала с возрастающим интересом. Руку на колене как будто не замечала.

— Мы предположили, что вы либо ищете рождённого… так сказать, естественным способом Искупителя, либо пытаетесь вывести его сами, скрещивая детей со способностями разных рас. Взяв его под контроль, вы бы, простите за солдатскую откровенность, взяли Мультиверсум за яйца. Я восхищён смелостью замысла, — рука его сдвинулась от колена выше, — но мы, разумеется, не могли не оказать вам противодействие.

— Отчего же? — Ольга рассмеялась таким низким грудным смехом, что даже мне стало тесно в штанах. Комспасовец же откровенно плыл. Ну, или вид делал. Тоже, поди, настоящий разведчик. Но коленку мацал с непритворным удовольствием.

— Вам жалко для нас Искупителя?

— Дело не только в вас, — серьёзно ответил офицер, — Искупитель уничтожит Мультиверсум.

— Я слышал, что спасёт, — заметил Артём.

— Это одно и то же, — помахал свободной от ольгиной коленки рукой комспасовец, — то «спасение», о котором говорят церковники, не оставляет места ни вам, ни нам. И зря вы, Коммуна, думаете, что сможете его контролировать. Он разрушит статус-кво самим фактом своего существования. Искупитель должен быть уничтожен!

Он воздел палец свободной руки вверх, а вторая передвинулась ещё дальше по бедру. Ольга этому не препятствовала, глаза её блестели, а юбка как бы сама собой отползла повыше.

— Но нынешний Мультиверсум вымирает! — не отставал Артём.

— Слабые вымрут, — решительно сказал офицер, — сильные унаследуют. Мы — сильные. Вы — сильные!

Взгляд его сполз Ольге в декольте, повернутое в удачном ракурсе.

— Остальные — пусть вымирают. На черта нужны все эти грязные цыгане, надутые альтери, пустоголовые йири, дикие закава и прочие отбросы? Их общество не справилось с вызовом, они не оправдали. Они должны уйти…

А потом Ольга решила показать офицеру что-то очень важное. В своей каюте. Что-то, что переменит его мнение о Коммуне. То, как он пожирал глазами её задницу, пока они шли, не оставляло сомнений, что аргументы у неё неотразимые. Жадно целоваться они начали ещё в коридоре, а в каюту ввалились уже под треск пуговиц. Ну, как говорится, лишь бы на здоровье.

— Ничего себе… — сказал Артём.

— Борьба разведок перешла в партер, — прокомментировал я. — А теперь хватит завидовать, пошли спать. У нас завтра выход.

Звукоизоляция тут идеальная, но мне всё равно казалось, что я что-то не чтобы слышу, но как будто воспринимаю. Слишком отчётливо для воображения.

— Эли, перестань хулиганить, — буркнул я недовольно, — не надо транслировать мне чужой секс. Устроила тут ментальный порносеанс.

Мелочь сразу сделала вид, что она ни при чём, но, стоило начать засыпать, как мне приснилось нечто столь реалистичное, что ради супружеской совести пришлось сделать вид, что я вовсе и не проснулся. А сон — это просто сон, верно? Тем более что завтра мы расстанемся, и кто знает, что будет дальше.

Первыми отбыли Светлана с детьми и Эли. Ну, то есть, на самом деле первым нас покинул офицер Комспаса, но он сделал это по-английски, не прощаясь. Ольга выпустила его ночью.

— Никаких комментариев! — решительно сказала она Артёму, сидя в халате на кресле в кают-компании. — Ты не комментируешь, я не сравниваю. Поверь, так будет лучше.

— Вот ещё, — буркнул Артём, — и не собирался.

Эли грустила, обнималась, сопела расстроенно и горячо поцеловала меня на прощание. Надеюсь, с ними будет всё хорошо. Цыгане шумели, галдели, создавали ужасную суматоху, но вид имели уверенный. Василиса держала в руках котовозку с недовольным сиамцем — он уже привык считать дирижабль своим.

— Не волнуйся, — сказал Малки Ивану, — маршрут старый и безопасный. Я буду беречь твою семью, как свою. Артём просил за вас.

— Чаворалэ, — обратился он к Артёму, — я передам твоим жёнам послание. Для меня честь увидеть матерей… твоих детей.

— Спасибо, — ответил Артём.

Все погрузились в машины. Древний морщинистый глойти, похожий на якутского шамана в тропическом обмундировании, прошёлся туда-сюда вдоль колонны, побрякивая бубном в голых, унизанных браслетами, высохших руках. Он что-то напевал себе под нос, глядя в никуда выцветшими старческими глазами и вид имел конкретно обдолбанный. Впрочем, у них это, кажется, профессиональный имидж.

Зарычали, задымили ушатанные моторы, глойти влез в переднюю, самую блестящую и увешанную бижутерией машину, туда же отправился Малки. Колонна тронулась, за ней побежали цыганята, но сразу отстали, а в конце широкой улицы она, замерцав, исчезла, оставив в воздухе дым горелого масла и запах солярного выхлопа.

— Валите, валите уже, — несентиментально попрощалась с нами Ольга. Она всё ещё сидела в халате, попивая кофе. — Присмотрю я за вашей летающей ерундой. Если придётся куда-то отскочить, то запру, а ключ под водяной трубой спрячу. В этом случае меня не ждите, у башни встретимся. Быстрых резонансов вам и коротких транзитов.

— Не угонит, как думаете? — тревожно спросил Артём, пока мы шли с рюкзаками к реперу.

— Да на кой ей чёрт? — резонно возразил Иван. — Без навигации он может долететь только к башне, а туда мы её сами доставим.

— С Ольгой никогда наверняка не знаешь…

Репер здешний расположен рядом с маяком, в смежном помещении, но с отдельным входом. Популярностью не пользуется — бродяги предпочитают Дорогу или кросс-локусы. Пыльно, намусорено, судя по запаху, кто-то даже нагадил. Не побоялся осквернить таинство Мультиверсума.

— Ну, поехали… — Артём взялся за планшет, и мир моргнул.

Разваленный дом, какой-то бытовой хлам, доски, провода, спутанная «колючка», в воздухе висит пыль, гарь и пороховой дым.

— Халло, гайз! — поприветствовал нас «тактический» бородатый мужик с автоматом. — Ю он тайм.

Шлем, наушники, очки, плейт-карриер, перчатки — всё камуфляжное, модное и крутое. Автомат обвешан какими-то приблудами, невнятная нашивка на рукаве.

— Фукин пис оф айрон! — сказал он и приложился к прицелу, стоя на одном колене за баррикадой.

— Дыды-дыщ! — коротко плюнул автомат.

Мы присели.

— Привязался, проклятый! — сказал пухлощёкий бородач на своём странном и грубом, но более-менее понятном английском. Произношение у него было такое, как будто немца учили в советской школе — отрывистый лающий выговор и рубленые, неловко построенные фразы. «Ху из он дьюти тудей» и всё такое.

— Кто привязался? — спросил я примерно в том же стиле. Читаю по-английски я свободно, но с языковой практикой не сложилось.

— Малый бот, — пояснил он, — засёк, теперь не отстанет. Твой фукин модерн ган его возьмёт? У меня калибр слабый, а к материал райфл патроны кончились. Булшит.

Он кивнул на мою винтовку.

— Пробабли, — ответил я осторожно.

— По тем фукинг кустам шныряет эта фукинг железка, — показал он пальцем за баррикаду. Только осторожно, дуд, у неё фукинг машинган.

Я аккуратно высунулся из-за завала. Вокруг раскинулись остатки субурбии — коттеджный посёлок по-нашему. Некоторые дома сильно пострадали, зияя рваными дырами в каркасных стенах, некоторые остались почти целыми, но следы затяжных уличных боёв налицо. «Кустами» тактический бородач назвал плотную живую изгородь вокруг одного из участков — некогда тщательно постриженную, но сейчас заметно запущенную и кое-где подпалённую. Мне почудилось за ней неясное движение, но растения стоят буквально стеной, почти без просветов.

Переключил винтовку в «биорад» — не увидел ничего. Пусто. А вот в тепловом режиме, несмотря на засветку от нагретой солнцем улицы, отчетливо увидел яркое пятно. Там неторопливо передвигалось что-то очень горячее.

— Тррр! — в прицел плеснуло вспышками, и я торопливо пригнулся.

По баррикаде ударило очередью, неприятно близко к моей голове. Поднялась пыль.

— Фукиншит! — сказал бородатый. — Годдэм.

— Что здесь вообще творится? — спросил меня Иван по-русски. Похоже, он не знает английского и изрядно озадачен.

— Там катается какая-то штука с пулемётом и не даёт этому парню вылезти. Он просит её пристрелить, потому что у него калибр мелкий, а она железная. Или ты про вообще? Про вообще я не в курсе, мы пока только тактическую обстановку обсудили.

— Ху а ю, гайз? — озадаченно спросил бородатый, сдвигая тактические наушники на тактический шлем.

— Ви а рашнз, — ответил я как в кино.

— Вот зе фукинг «рашнз»? — удивился он.

— Невермайнд, дуд, — отмахнулся я, — нау я фук зис булшит железяку, ин хер айрон эсс. Подвинься.

Я откинул боковой экранчик на винтовке, повернул его вниз и поднял оружие на край баррикады, установив на откидных сошках. Теперь я мог целиться, не высовывая головы. Поймал горячее пятно в прицел и последовательно всадил в него пять пуль — не мелочась, на максимальной дульной энергии.

— Йоу, дуд, бьютифул ган! — одобрил тактический.

— А то! — согласился я.

Картинка в прицеле постепенно остывала. В нормальном режиме экранчик показал струйку сизого дыма над кустами. Я бы ещё подождал для страховки, но бородач без колебаний перемахнул баррикаду и пошёл к кустам. Тактическим шагом — слегка пригибаясь и поглядывая по сторонам в прицел, но без особой опаски. Наверное, ему виднее.

За кустами тихо дымило нечто на двойных хитро сочленённых гусеницах, поверх которых располагалась поворотная платформа с объективами и легкомысленным, наполовину пластмассовым, мелкокалиберным пулемётиком.

— Айрон бич! — зло пнул его тактическим берцем бородач. — Фукин дэд айрон бич!

— Сэнкс, дуд, — сказал он мне.

— Говно вопрос, — ответил я по-русски.

— Такая штуковина на днях застрелила моего приятеля, — вздохнул он, — а может, и эта самая. Подъехала ночью к костру и влупила из темноты. Раньше они ночью сидели в городе, но их всё больше и больше. Айм Сэмми. Сэмми Джонс.

— Серж, — представился я.

— Нам туда, — показал, глядя в планшет Артём.

Палец его указал в сторону виднеющегося на горизонте рваного силуэта высотных городских домов.

— Далеко?

— Не, пара километров.

— Эй, парень, — спросил я тактического, — в ту сторону безопасно?

— Ит депендс, — ответил он неопределённо, — вам куда надо?

Я пояснил, что мы ищем такую же черную цилиндрическую штуку, как в тех развалинах, где мы только что были. Он ответил, что знает, о чём мы, тут недалеко. И, в принципе, не слишком опасно. Если не нарвемся на очередную фукинг айрон бич. Так что он проводит, ему всё равно нечем заняться. Работу у него железяки отобрали ещё до того, как всё началось, а фукинг пособие больше платить некому.

— В этой булшит стране в последние годы нихрена не было работы, но было до черта железяк, — жаловался он по пути, не забывая тактически приседать и выглядывать за углы в прицел, делая тактические жесты свободной рукой. — Хорошо, что третью поправку не успели отменить, — он похлопал тактической перчаткой по тактическому цевью автомата, — а уже почти собрались.

— Вторую, ты хочешь сказать?

— Почему вторую? — удивился Сэмми, — Вторая — про право голубого фукинг большинства.

— Не, я не против голубых, гайз, — подозрительно посмотрел на нас бородатый, — в цивил резистанс их полно. Просто я не по этому делу, ок? Цисгендерное меньшинство, у меня тоже права есть.

— Мы за права меньшинств, — заверил его я, — особенно цисгендерных.

— Ну и ок, — сказал он с явным облегчением, — а то не все понимают, как сложно нам живётся.

Прошли три квартала разрушенных, полуразрушенных и совсем почти целых домов.

— Не знаю, гайз, зачем вам эта штука, но она вон там, — показал тактическим жестом бородач, — здесь Смитсоны жили, они вокруг неё декоративную горку сделали. Джон и Пол, нормальная семья, но с ландшафтным дизайном у них перебор, как по мне. Джон повернутый на цветочках был, пока железяки не взбесились. Он в первую волну погиб, в городе. Пол сначала долго плакал, а потом пошёл к нам в резистанс, но его быстро убили. Он был фотограф мужского белья, и всё время высовывался из-за укрытия. Как будто снимать собрался, а не стрелять. Вот и получил дырку в башку, ступид бастард.

— Спасибо, Сэмми.

— Пока, гайз. Берегите друг друга, семья — это важно.

Бородач пошел тактическим шагом обратно, тщательно приседая, «нарезая пирог» и четко прикладываясь к прицелу. Но меня не оставляло ощущение, что он учился этому по кинофильмам.

— Есть репер, — подтвердил Артём, разглядывая причудливое нагромождение камней, оплетённых вьющимися цветочками, — хотя так и не скажешь.

Сооружение увенчано огромным цветочным горшком, но, что бы в нём ни росло, оно уже засохло.

— Поехали?

— Давай.

Зимний заснеженный лес. Мы с проклятиями сбросили рюкзаки и полезли было за тёплой одеждой, но Артём нас остановил.

— Восемь минут гашение, проще подождать.

Действительно — ветра нет, мороз несильный, идти никуда не надо — не замёрзнем. Так и перетаптывались, оглядывая голые стволы вокруг скрывшего репер сугроба. Вроде горелые они какие-то, но так не поймёшь. Нет никого — и ладно.

Зато на следующем…

Городская площадь. В самом центре — аккуратно и не без изящества оправленный в белый резной мрамор реперный камень. Возле камня стоим мы. А вокруг — толпа. Десятки… Нет, сотни людей! Может быть — тысячи. Вечер, громкая ритмичная музыка, площадь освещена гирляндами разноцветных огней, развешанных на домах. В центре — подсвеченная прожекторами сцена.

— Восемнадцать минут! — Артём с трудом перекрикивает орущего в колонках ведущего, который, в свою очередь, пытается перекричать музыку.

Тот скандирует что-то пафосное на незнакомом языке. Толпа взрывается криками и аплодисментами. Переждав волну шума, он снова что-то выкрикивает в микрофон, размахивая руками. Толпа отвечает дружным одобрительным рёвом. Оратор начинает сильно и ритмично топать ногами, как будто маршируя на месте, топот через микрофонную стойку отдается басами в колонках. Люди начинают притопывать в такт, и вскоре вся площадь топочет в едином ритме. Земля под нашими ногами вздрагивает.

К счастью, они к нам спиной, внимание приковано к сцене, и на наш походно-военный вид никто не обращает внимания. На фоне единообразно одетых, — как школьники, «белый верх, черный низ», — аборигенов мы сильно выделяемся. Оратор, всё более распаляясь, выкрикивает какие-то короткие лозунги, толпа на них дружно откликается слаженным хором. Топочут всё сильнее и увлечённее. Если они всегда так празднуют, обувная промышленность здесь обеспечена спросом, а ортопеды — пациентами. У меня бы уже ноги отваливались. Но восемнадцать минут истекли, и мы проваливаемся в долгожданную тишину.

— Придётся прогуляться, — сказал недовольно Артём, — причем не близко. Не чувствую выходной репер.

Помещение с репером небольшое, похоже на часовенку с высокой шпилевой крышей, задрапировано сетями. На стенах спасательные круги, багры, штурвалы, какие-то морские приборы, типа секстантов или ещё каких астролябий — я в этом не разбираюсь. Уверенно опознал только винтажный круглый барометр. Напротив входа — нечто вроде дощатого алтаря, но вместо икон там фотографии в рамках, а перед ними нагоревший воск от давно погасших свечей. Фотографий много, на них обычные люди, если судить по одежде — моряки и рыбаки.

— Поминальная крипта, — сказал Иван, — для тех, кто не вернулся из моря.

— Тут давно никого не было, — я провёл пальцем по алтарю, оставляя след в густой пыли.

Я оказался прав — небольшой приморский городок совершенно пуст. Уже привык это определять автоматически, по куче мелких примет — пыль на стёклах, грязь на мостовых, забитые листвой водостоки… Особая атмосфера давнего запустения. Без войны и катастрофы, просто люди ушли отсюда, бросив налаженный городской быт. Кто знает, почему? Везде своя история и нам до неё, в общем, дела нет.

Кривая улочка спускается вниз, к морю. Небольшой порт — то ли грузовой, то ли рыболовный, а может, всё вместе, плюс военный. Первое, что мне бросается в глаза — зачаленная за берег подводная лодка. Ржавая и полузатонувшая, круглый нос её торчит вверх, корма ушла под воду и легла на грунт — похоже, что море тут обмелело, половина акватории светит высохшим дном, в марине лежат вповалку яхты.

— Ого, — сказал Иван, разглядывая подлодку, — совсем незнакомый тип. Но она очень давно лежит, явно ещё до здешней катастрофы списали. Остальное гораздо свежее.

— Я правильно понимаю, что штурманское чутье указывает на морской горизонт?

— Ага, — расстроенно сказал Артём, — нам куда-то туда.

Палец его уверенно показал прочь от берега. Ну что же, когда-нибудь это должно было случиться.

— Слушай, — спросил я его, — давно задаюсь вопросом: а если вернуться к входному реперу, мы сможем через него уйти обратно?

— Я слаб в теории, — признался наш штурман, — меня учили наскоро, только самое необходимое. Насколько я знаю — нет. На транзите нельзя уйти тем же репером, каким вошёл. Дело не в самом репере, а в принципе суперпозиции. Если войти через другой репер, то этот станет выходным, и через него можно будет уйти. А так — нет.

— То есть, если транзит непроходим…

— То всё, жопа, — подтвердил мои худшие опасения Артём. — М-оператор — опасная профессия.

— Хватит вам, — сказал Иван, — это не жопа, а просто море. И мы в порту. Наверняка здесь найдётся какое-то целое судно.

— Отдаю задачу в руки профессионалу, — согласился я, — ищи.

Поиски затянулись. Кораблей тут было полно, но найти подходящий оказалось непростой задачей. Нужно было что-то небольшое, с чем справятся три человека, из которых двое — сухопутные крысы без малейших морских навыков. Из мелкотоннажного преобладали разнообразные яхты, но даже те из них, что стояли у дальних пирсов и не легли на дно при обмелении, нас не устраивали.

— Моторные слишком велики, — объяснял Иван, — даже если мы запустим дизеля, то у таких судов небольшой запас хода. Они большие, но прогулочные, не океанский класс. Да и состояние топлива вызывает сомнения. Оно простояло несколько лет, могло испортиться.

— А эти чем плохи?

На мой дилетантский взгляд, яхточка, возле которой мы стояли, была само совершенство — изящная, стройная, ладная такая. И размер небольшой, и состояние на вид прекрасное. Запылилась разве что и птицы засрали палубу.

— Они парусные, — вздохнул Иван, — а я, к моему стыду, не умею ходить под парусом. Я подводник, там с ветрами не очень. Тут есть дизелёк, но совсем слабенький, для маневров в порту. Далеко на таком не уйдёшь.

— Ладно, ищи дальше…

Мы успели пообедать и даже выспаться, заняв один из припортовых домиков, прежде чем нас растолкал усталый чумазый Иван.

— Нашёл! Идеальный вариант!

Мы собрались и пошли. Наш капитан вёл нас всё дальше от центральной части порта, куда-то к грузовым причалам и перевалочным терминалам.

— Вот! — сказал он, наконец, с гордостью.

— Это идеальный вариант? — с большим скепсисом спросил Артём. — Что за уродливая калоша?

— Портово-проводочный буксир-толкатель, — обиделся за свой выбор Иван, — двести тонн водоизмещения. Не яхта, да. Изяществом обводов не блещет.

— А что это у него спереди за хрень?

— Он же толкатель! Этими балками он упирается в корму баржи. Зато у него приличная мореходность, высокая автономность и штатный экипаж всего три человека. А главное — это двухмоторный дизель-электроход!

— И что? — не понял Артём.

А я сразу уловил идею.

— Гениально! Ты молодец, кэп! Действительно, идеальный вариант, мне такое и в голову не приходило. Вот что значит — моряк!

— Объясните мне кто-нибудь, — немного обиженно сказал Артём, — в чём гениальность этого плавучего утюга?

— Дизель-электроход, — напомнил я. — Дизель крутит генератор, а винты вращают два раздельных электромотора.

— Для буксиров это удобно, — пояснил Иван, — силовую установку можно разместить где угодно, нет тяжёлой трансмиссии и длинного вала, а два мотора позволяют маневрировать буквально на месте.

— И что?

— А то, что дизель нам не нужен, у нас есть акк! Мы получаем электроход с почти неисчерпаемой автономностью!

— Круто, — признал Артём.

На рубке буксира написано — Portiti. Иван предположил, что это означает всего-навсего «портовый». Не то название, не то место службы. Имея два УИна, мы с Иваном переоборудовали его в электрический за полчаса. Всего-то и надо было силовую проводку перемонтировать. Артём был отправлен на мародёрку — и тоже не подкачал, нашёл продуктовый склад. Консервы вызывали определённые сомнения, потому что неизвестно, сколько они пролежали, но крупы, мука, макароны, сухое молоко и яичный порошок в вакуумных упаковках должны быть съедобными. Что им сделается-то?

Не зная, как далеко придется плыть («Идти!» — поправил Иван), еды набрали много, таскали электропогрузчиком прямо палетами. На месяц точно хватит. Запасли питьевой воды, накачали технической. Надеюсь, нам не придётся пересекать океан, типа нашего Атлантического — не думаю, что буксир рассчитан на такие походы. Да и нет у нас столько времени. Но переночевать все-таки решили у пирса — отваливать в темноте, не зная акватории, как-то страшно. Да и устали все. Утром, с первыми лучами солнца, вышли в море.

Иван уверенно распоряжался в рубке, непонятные надписи его не смущали.

— Очень похоже на наши, ничего необычного, — сказал он. — По крайней мере, основное. Навигация только не работает, но локатор есть, ни во что не врежемся, я надеюсь.

— Какая у нас скорость? — поинтересовался я.

— Не знаю. Даем средний ход, семь каких-то единиц по приборам. Обычно такие буксиры максимум узлов десять идут, им спешить некуда.

Нам было куда спешить, но, к счастью, трансокеанский поход и не понадобился. Уже к середине дня Артём заявил, что чувствует репер, а вскоре Иван опознал на локаторе близкий берег. Как по мне, это было зеленое пятно, но ему виднее. Наша цель оказалась на небольшом острове — причал для рыбаков, прибрежная деревенька, маяк — самый обычный, никакой древней мистики. Буксир тщательно закрепили тросами, вполне возможно, что обратно придётся идти тем же путем, и он нам пригодится. Тем более что еда осталась, почти ничего и не съели. Знать бы — могли время сэкономить на мародёрке.

Репер разместился в такой же рыбацкой часовенке. Похоже, местные придавали им какое-то культовое значение. Или просто место понравилось.

— Готовы?

— Идём.

Моргнуло.

Два обычных, не транзитных репера — один в лесу, другой в каком-то подвале. Постояли, дождались гашения, перешли дальше. Без происшествий, без встреч. Тишина, безлюдье. Рутина. Всегда бы так.

— Мы на месте, — сообщил Артём. — Это координаты, что дала Ольга.

— Как-то тут… пустовато, — сказал Иван.

Небольшой городок, неопределённо-европейского вида. Двух- и трёхэтажные дома, симпатичные фонари, кованые низкие оградки газонов, каменные столбики отделяют тротуары. Ухожено, чисто, зелено. Но прав Иван — пустовато. Не видно людей, хотя вечер ранний, фонари явно только что зажглись. Не все, каждый третий, на улице сумрачно, туман. Репер тут оформлен в полукруглом скверике, выходящем широкой стороной на улицу. Вокруг чёрного цилиндра площадка с удобными скамейками, журчит питьевой фонтанчик, вода из него стекает в низко расположенную каменную чашу. Рядом бронзовая табличка на столбике — рисунок на ней рекомендует помыть сапоги. Какая забота о путешественниках! Вышел, умылся, ополоснул обувь, попил водички и сиди-отдыхай, пока резонанс не погаснет и не настанет время дальше идти. Но мы уже прибыли, наша цель где-то здесь.

Глава 11. Хрен редьки длиннее, но тоньше

— На Центр Мира очень похоже, — сказал задумчиво Артём, когда мы прошли пару кварталов, — как будто два куска одного города.

«Кофейное заведение» гласит большая рисованная вывеска, где золотистые, слегка облупившиеся буквы соседствуют с изображённой красками чашкой. Под вывеской стеклянная витрина, за ней — столики, за столиками — люди. Всего несколько человек, совершено обычных. Сидят, пьют кофе, беседуют, читают книги. Пахнет выпечкой и немного — хорошим табаком. Один из посетителей курит трубку. Очень мирная и какая-то немного неестественная картина. Наверное, потому что никто в телефон не пялится. Если бы они были одеты в стиле ХIХ века, было бы гармоничнее — джентльмены за ланчем. Но одежда самая обыкновенная, диссонирующая с ретростилем кафе.

Дальше по улице «Магазинъ» — закрыт. «Лавка бакалейныхъ товаровъ» и «Молочная торговля» — тоже. Вечерний шоппинг тут не в моде.

— И где нам искать навигационный модуль? — растерянно спросил Артём.

— А ты ожидал надпись «Матвеев был здесь» и стрелочку? — скептически ответил я. — Пойдём, посмотрим, что тут ещё есть. Спросим у кого-нибудь, в конце концов.

Спросить не у кого — городок практически пуст. Встретили прогуливающуюся даму с собачкой, которая окинула наш походный наряд неодобрительным взглядом и перешла на другую сторону улицы. Проехал одинокий автомобиль. Город такой винтажный, что я всё время ожидаю чего-то этакого, викторианского — капоров на дамах, цилиндров на джентльменах, пролётку или паровой экипаж на высоких спицованных колёсах. Тот, что мы оставили в ангаре, тут бы отлично вписался, кстати. Но дама выгуливала собачку в обычном летнем платье и спортивных туфлях, а автомобиль оказался похож на типового «американца» образца семидесятых — какой-нибудь «Форд» или «Бьюик». Прошуршал мимо, оставив дымок бензинового выхлопа.

На площади каменный постамент, на нём — не то замысловатый механизм, не то абстрактная скульптура. Гнутый металл, причудливые детали, вывернутые плоскости, тусклые сферы и полусферы.

— Не работает, — сказал Артём, подойдя поближе.

— А должно? — удивился Иван.

— В Центре Мира стоит похожая штука. Но от неё аж волосы на жопе дыбом, если близко подойти. А эта просто так стоит.

На краю площади здание, немного напоминающее маяк. Сразу видно, что именно стилизация, хотя сходство верхней части с залупой передано достоверно.

— Церковь Искупителя, — сказал Артём, — видел такую. Зайдём?

— Зачем? — удивился я.

— Они помогают путникам. Могут информацией поделиться, дать убежище и всё такое. Верить в Искупителя для этого не обязательно.

Внутри совсем не клерикально. Похоже на книжный клуб и лекционный зал одновременно. Полки, заставленные книгами, вдоль стен, кресла, столики с лампами. Небольшое пространство с рядами стульев перед кафедрой. В центре зала — тёмная колонна, уходящая в потолок, но не из загадочного камня Ушельцев, а так — декоративный элемент. Надо полагать, настоящих маяков на ритуальные цели не хватает.

В зале пусто и тихо, только в угловом кресле сидит кто-то с книжкой, свободно закинув ноги на низкий столик. Читает, не обращая на нас никакого внимания. Увлёкся. Знакомая физиономия, кстати, где же я его видел?

— Отец Олег? — изумлённо воскликнул Артём.

Точно. Он ко мне в башню приходил с визитом мира. Вот откуда лицо знакомо.

— Артём? — удивился тот не меньше нашего. — Рад видеть тебя! Только не зови меня «отцом», я теперь скромный послушник Церкви Искупителя.

— Но ты же пропал, мы считали тебя погибшим!

— Как видишь, я жив. Какими судьбами? О, и вы тут, Сергей! А вы, если не ошибаюсь, Иван Николаевич, главмех первого цеха. Мы не представлены, но я вас видел в Коммуне. Мы вам товар как-то сдавали, не помните?

— Не припоминаю, — развел руками Иван, — всегда такая суета на приёмке…

— Ничего страшного. Рад вас всех видеть. Вы, я вижу, прямо с маршрута? — он показал на нашу одежду и оружие. — Пойдёмте, я тут живу при храме. Накормлю вас с дороги, отдохнёте. У меня много места. Тут вообще много места…

Олег живёт в чём-то вроде общежития для паломников, в просторной комнате с кроватью, столом и встроенными шкафами. Для нас он просто открыл соседние помещения — они не заперты, а выглядят точно так же.

— Тут редко кто-то заселяется, уже с полгода я один, — пояснил он. — Душевая и туалеты в конце коридора, полотенца можно взять в шкафу. Это бесплатно, тут почти всё бесплатно. Потом подходите в столовую, она уже не работает, но можно посидеть за общим столом, я принесу чай.

Пока мы угощались простым ужином — хлеб, сыр, копчёное мясо, — он немного рассказал нам об этом месте.

— Здесь мало кто задерживается. Город почти пустой. Да вы сами видели… Постоянно живут только книжники и учёные — историки, архивариусы, любители копаться в пыльных бумагах. Ну, и такие пришлые искатели странного, как я. Тут огромные богатейшие библиотеки на множестве живых и мёртвых языков. И ещё есть машина для их изучения — думаю, по её образцу альтери когда-то построили свою. В общем, здесь рай для любителей вдумчивого чтения, но таких всегда было немного. Среди путешественников преобладают люди практического ума, им тут скучно.

Олег улыбнулся и развёл руками, как бы извиняясь за этот факт.

— Не очень понял, — признался я, — как такое возможно? Город выглядит ухоженным, в комнатах свежее белье, в душе — горячая вода, горят фонари, в кафе подают кофе, мы едим, — я потряс бутербродом, — свежий хлеб. Видел я упоротых книжников, всё это ничуть не похоже на бардак в их берлогах.

— Здесь довольно большое — по меркам нынешнего полупустого Мультиверсума — сельское население. Они не любят городов и не живут в них, но они нас обслуживают. Метут улицы, привозят продукты, убирают в домах. Не знаю, чем платит им Церковь, и на чём построена местная экономика. Я, уж простите, погряз в своих изысканиях.

— А что ты изучаешь тут? — спросил Артём. — И как вообще сюда попал?

— На наш караван напала боевая группа Комспаса. Ты помнишь, был самый разгар войны, все охотились за всеми. Мне повезло выжить… Хотя нет, это нельзя назвать везением. Меня захватили в плен, а судьба пленных операторов хуже смерти. Комспас делает с ними поистине жуткие вещи. Но тут мне действительно повезло — они столкнулись с отрядом рейдеров. Те ещё отморозки, но Комспас на дух не переносят. В общем, я оказался у рейдеров. Статус пленника Комспаса и духовный чин, которым я, признаться, малодушно прикрылся, определили мою дальнейшую судьбу — рейдеры меня подлечили от ран и, в конце концов, передали Церкви Искупителя. Наверное, я мог бы вернуться в Коммуну, но не видел в этом смысла. Здесь я нашёл занятие по душе и, в определённом смысле, обрёл покой.

— И чем же ты занят?

— Изучаю историю Искупителя.

— Историю? — удивился я. — Но ведь он даже не родился!

— Во-первых, приметы его рождения смутны и неточны, поэтому многие считают, что уже. Во-вторых, это же не первый Искупитель. Мультиверсум то коллапсирует, то рассыпается фракталом срезов, и этот цикл сопровождается появлением Искупителей, которые принимают в себя Вселенную и становятся ей… Во всяком случае, так гласят легенды. Жизнь некоторых Искупителей была настолько хорошо документирована, что переводы переводов и пересказы пересказов дошли до наших дней. Многие хранятся в здешней библиотеке, и я изучаю этот богатейший мифологический материал.

— Мифологический? — уточнил Иван. — Так это всё-таки история или сказка? И нынешний Искупитель — он живой человек или какая-то аллегория физических процессов?

— На это нельзя дать однозначного ответа. Вы же, Иван, работали с ихором, верно?

— Так, — признал Иван, — хотя это вообще-то секретно.

— Я не знаю ваших секретов, — отмахнулся Олег, — но знаю, что мантисы суть и существа, и физические явления разом. Никто не понимает, как такое возможно, но это не мешает использовать ихор, который суть жидкость на этом плане бытия, но при этом и первоматерия Мультиверсума.

— Так говорят учёные. Я просто инженер.

— Вот и Искупитель одновременно миф, история и человек. Но при этом он и защитный механизм Мультиверсума, порождающего его в определённые этапы своего бытия. Возможно, где-то вот-вот родится или уже растёт ребёнок, которому суждено стать Искупителем. Может быть, обстоятельства его зачатия и рождения указывают на это, но вполне вероятно, что они вполне обыденны. Легенды приводят условия и приметы, противоречащие друг другу, а люди склонны подгонять события под пророчества постфактум. Может быть, это вообще не определено рождением, и Искупителем станет тот, кто окажется в нужном месте в нужное время. Кто знает? Думаю, это не очень важно. Но изучать это чрезвычайно интересно.

— Вы нашли себе прекрасное увлечение, Олег, — сказал я, — рад за вас. Не могу сказать, что проникся, но в иных обстоятельствах я, возможно, сам почитал бы что-нибудь на такую занятную тему. Но мы тут с практической целью.

— Да-да, конечно, — кивнул Олег, — простите, я увлёкся. Часами могу рассказывать о своих изысканиях, да обычно некому. Чем я могу вам помочь?

— Мы получили информацию, что здесь обретался некий профессор Матвеев…

— Да, конечно, я знаю, о ком вы говорите. Но он давно покинул это место, и я не знаю, что с ним стало дальше. Это произошло задолго до моего появления тут. Я, собственно, узнал о нём только из записей о выданных книгах. Наши исследования во многом пересекались, хотя его интересовал в большей мере естественнонаучный, а не духовный аспект вопроса.

— А нельзя ли как-нибудь выяснить, где он жил и не остались ли… какие-нибудь его вещи?

— Нет ничего проще. Завтра утром я посмотрю записи о гостях и паломниках библиотеки. Здесь удивительный порядок во всех документах! Всё разумно структурировано, каталоги безупречны, всё фиксируется. Отдыхайте спокойно, это одно из тишайших мест Мультиверсума!

Не знаю, кто как, а я отлично выспался. Давно не чувствовал себя так спокойно. Место, что ли, такое — библиотека. Располагает. Выполз к завтраку, когда все уже сидели за столом. Творог, свежая выпечка, молоко — неплохо местные содержат паломников.

— Я с утра сходил в архив, — сказал Олег, — нашёл то, что вам нужно. У Матвеева было нечто вроде исследовательской лаборатории. Кроме библиотеки здесь большой артефактный музей и хранилище, он брал оттуда какие-то объекты, работал с ними. Результаты, как и положено, скопированы в архив, но я вряд ли смогу разобраться. Не понял даже, о чём там речь. Но зато я узнал, где эта лаборатория.

— Это же давно было, — вздохнул Артём, там, поди, давно другие люди.

— Ну что ты, — успокоил его Олег, — здесь слишком мало людей и слишком много помещений. Скорее всего, после Матвеева туда даже не заходил никто.

Поразительно, но Олег оказался прав. Дверь оказалась не заперта, за ней открылась большая пыльная комната с лабораторными столами и приборными стойками. Я повернул выключатель у входа, со щелчком зажёгся электрический свет. Порядок, столы чистые, всё убрано по полкам.

— Это я знаю, это тоже, — бормотал Иван, быстро осматриваясь, — о, а это у него откуда? Это хлам, это хлам… Какая занятная штучка! Это вообще не пойму, что такое…

Завидую, я почти ничего не узнавал — стимпанковское хренпойми, перемешанное с устаревшими приборами, вроде аналоговых тестеров и лучевых осциллографов. Ничего подходящего по форме и размерам к гнезду в рубке.

— А это что? — спросил Артём.

В углу комнаты стоит здоровенная штуковина, накрытая брезентом. Когда его сняли, обнаружилась полуоткрытая капсула с креслом, окружённая установочными панелями под резонаторы. Сами резонаторы отсутствуют, зато на четырёх выносных консолях торчат вертикальные моторы. Пропеллеры от них лежат стопочкой рядом. Похоже, что Матвеев пытался воспроизвести что-то вроде летающих платформ Комспаса, только в индивидуальном варианте.

— А вот и он! — с удовлетворением сказал Иван.

Перед креслом в капсуле смонтирован на держателе прибор, похожий на плоский ЖК-монитор дюймов на 20 по диагонали. Он зажат в металлической обойме, сзади подведены шинки питания и что-то там ещё. Похоже, это и есть навигационный модуль с дирижабля. Будем считать, что нам наконец-то просто повезло. Иван уже осторожно освобождал разъёмы и демонтировал модуль.

— Жаль, что недоделанная штуковина, — вздохнул он, накрывая капсулу брезентом, — круто было бы такую иметь на дирижабле. Для разведки и вообще…

— Спасибо, Олег, — сказал Артём, — ты очень нам помог.

— Не за что. Надеюсь, вы благополучно закончите ваши дела. Вы же уходите, я правильно понял?

— Да, — сказал я, — мы прямо к реперу. Нам пора.

— Удачи! — помахал он нам вслед.

И мы ушли.

— Я нашёл у Матвеева реестр реперов, — показал толстый блокнот Артём, — теперь не совсем вслепую. Не полная база, конечно, но у меня и такой не было. Можем вернуться короче и безопаснее. Всего один транзит, и тот зелёный. Есть пара серых, но они не транзитные, а это в любом случае меньше риска.

— Ну, я не знаю, — засомневался Иван, — самая короткая дорога — известная.

— Там тоже не факт, что удачно повернётся, фукинг буллшит, — не поддержал его я, — опять же, время дорого.

— Ладно, давайте срежем угол, — неохотно согласился капитан.

Ему понравилось на кораблике кататься. Но ему-то что, у него семья в безопасности, а меня идея добраться за несколько часов вместо нескольких дней очень привлекает.

— Двадцать две минуты, репер зелёный, — доложил Артём.

Миленько. Беседочка такая вокруг репера, лавочки. Сапоги мыть не предлагают, но и так недурно. Сад вокруг, немного запущенный, но симпатичный. Видны остатки побеждённого природой ландшафтного дизайна — стриженные под лошадок и слоников кусты разрослись в поражённых причудливыми опухолями зелёных мутантов. Дорожки, бордюрчики, мраморная жопа бабы… с чем-то. Может быть, с веслом. Отсюда не видно. Парк культуры и отдыха трудящихся. Или закрытый личный сад нетрудящихся. В любом случае, садовники сюда давненько не заходили.

— Четырнадцать минут, репер зелёный.

— Ух ты, красота какая! — воскликнул Иван.

Вид действительно роскошный. Репер стоит на обзорной площадке в горах, открывая подсвеченный утренним солнцем слегка туманный пейзаж. Горы, горы, зелёная долина. Встающее солнце красит розовым белостенный город вдали, превращая его в марципановый торт. Город далеко, подробностей не разглядеть, но это, наверное, и к лучшему. Можно думать, что тут так же благополучно, как и красиво. Хотя, конечно, вряд ли.

— Транзит, шесть километров, зелёный.

— Всего шесть? — обрадовался я, — роскошно. Полтора часа, и мы на месте.

— Да, дальше два простых и всё, — подтвердил Артём.

Входной репер в каком-то бункере без окон. Зажгли фонари. Железная дверь с рычагами, бетонные крашеные масляной краской стены, лампы есть, но не горят. Унылый интерьер, но нам тут не жить.

За дверью такой же коридор, прямо напротив на стене краской через трафарет стрелка и надпись по-русски: «Выход». Ещё одна дверь, лестница наверх. Коридор со стальными дверями и в конце — всем дверям дверь. Гермоворота с мощными винтовыми приводами.

— Убежище какое-то или КП, — сказал Иван. — Душновато тут, вентиляция не работает.

— Где крутить, чтобы открылось?

Нужные штурвалы заботливо отмечены стрелками и надписями «Открывать сюда». Крутить их пришлось долго, многооборотные приводы медленно сдвигали тяжелые ворота, которые оказались толщиной чуть ли ни полметра. С другой стороны плавный подъём наверх и надпись: «Выходя из транзитного бункера, задрай гермодверь! Позаботься о тех, кто пойдёт за тобой!».

— Какая вежливость! — восхитился Иван. — Как вы думаете, предупреждение ещё актуально?

— Почему бы и не задраить, раз просят? — сказал Артём.

Мы закрутили рукоятки, и дверь пошла обратно, пока с глухим щелчком не встала на стопоры. Пошли вверх по пологому коридору. Судя по пыли на полу, тут давненько никто не ходил.

— Странное местечко, — сказал Иван.

— Странней видали, — ответил я.

Поднялись до следующей двери, уже обычной, деревянной. Она оказалась не заперта, и мы вышли в небольшой глухой тамбур. Казённая окраска стен указывала на какое-то учреждение, скорее всего — военное.

«Бип, бип, бип, бип»

— Что пищит? — спросил Артём.

— Твою мать! — ответил с чувством Иван. — Быстро назад!

Он буквально затолкнул нас обратно. Пищание почти сразу прекратилось.

— Это датчик радиации, — пояснил он, — входит в стандартный комплект оператора, ты должен знать, Артём!

— Я и знаю… — ответил он неуверенно. — У меня был такой. Но ни разу не срабатывал, везло.

— И много там? — спросил я.

— Много, раз запищал. Насколько много — не скажу, померить нечем. У меня же не полный операторский комплект, просто прихватил то, что под рукой было.

— Зелёный транзит, говоришь? — спросил я у Артёма.

— Ну… может, был зелёный. Матвеев сколько лет назад пропал, база старая.

— А я говорил, что надо проверенным путём идти! — напомнил капитан.

— Что уж теперь, — сказал я, — уже пришли. Что делать будем?

— В аптечке есть радпротектор, надо принять, — достал из рюкзака контейнер с крестом Иван, — потом смотреть, что снаружи. Назад всё равно пути нет…

Заглотили по цветной капсуле, запили из фляжек.

— Надеваем дождевики с капюшонами, зимние бахилы на обувь, — командовал Иван, — перчатки. Заматываем лица… Да хоть майками, неважно. Дышать только через ткань. Ни за что руками не хвататься, ни к чему не прислоняться, тем более — не садиться. Стараемся идти аккуратно, не поднимать пыль.

— Воздушный взрыв, — определил Иван.

Бетонные здания лишились окон и дверей, но толстые стены низкоэтажных построек военной части устояли. Что нельзя сказать о городских домах за её забором. Бывшим забором — его плиты легли, обозначая направление, с которого пришла воздушная волна. Город вокруг был… Да не было уже никакого города. Горелые огрызки зданий и строительный мусор вперемешку с давлеными автомобилями на улицах.

Писк индикатора из «бип-бип-бип» стал непрерывным.

— Шесть километров? — спросил Иван.

Артём молча кивнул и указал пальцем направление куда-то в руины.

— Не дойдём, — констатировал очевидное капитан. — Тут несколько часов продираться придётся, а что на выходе — вообще неизвестно. Может, завалило к чертям. Радпротектор от такой дозы — как аспирином гангрену лечить. Другие предложения есть?

— У меня нет, — сказал Артём. — Назад мы не выйдем. В бункере чисто, но там долго не просидишь.

— У меня есть, — сказал я без большой уверенности. — Мне нужен гараж. У военных всегда есть какой-нибудь гараж.

Гараж оказался почти целым, только крыша с одного угла завалилась. Бетонная плита перекрытия накрыла какой-то осевший на пол под её тяжестью MRAP[13]. Рядом стоят несколько засыпанных кирпичным крошевом бронетранспортёров. Не успели никуда уехать, видимо, атака была неожиданной. Как самый последний вариант — попробовать завести. Если они стояли закрытыми, внутри, возможно, фонит меньше. Но это только от безнадёжности, скорее всего, мы наберём летальную дозу раньше, чем разгребём мусор от ворот.

— Я очень неопытный проводник, — признался я, стоя перед дверью в подсобку. — Совсем никакой. Это будет мой первый собственный проход, поэтому я не знаю, куда он получится и получится ли вообще.

Я держал руки на двери и вспоминал ощущение от проходов, пытался уговорить себя, что это то же самое, что рольставни на задней стенке моего гаража, что Гаражище Великое существует вовеки во множестве миров, и я сродни ему. Во славу УАЗика и именем его! И да пребудет со мной УАЗдао!

Тьма привычно толкнулась в ладони и, открывая дверь, я уже знал, что получилось.

— Одежду долой! Быстрее! Дождевики, бахилы, перчатки, всё! — командовал Иван. — Майками оботрите пыль с рюкзаков и тоже в кучу!

Индикатор ещё иногда вспискивал, но в этом гараже нашлась пустая бочка из-под масла. Когда мы туда запихали одежду и закрыли крышкой, замолк, наконец.

— Может, её сжечь? — предложил Артём.

— С ума сошёл? — возмутился Иван. — Чтобы вся гадость с дымом в воздух ушла? Давайте лучше по таблеточке протектора съедим.

Только сняв верхний слой одежды и отдышавшись, я понял, что тут очень жарко. Гараж каркасный, из дерева и жести, какой-то сарай просто. В многочисленные щели сияет солнце, бросая тонкие пыльные лучики на стоящую машину.

— Что это за ерундовина? — заинтересовался Иван.

— Какая-то большая внедорожная бага, — ответил я, разглядывая адски пыльный и грязный агрегат.

Большие колёса с крупным протектором, маркировка на боковинах отсутствует. Пространственная рама из труб, стальная сетка вместо лобового стекла, крыши нет, дверей нет, сиденья открытые, органы управления простейшие. Технический минимализм. Зато есть вертлюг для пулемёта на верхней поперечной трубе. Самого пулемёта, правда, тоже нет.

Грубые сварные швы, крашено кисточкой. Колхозный самопал, но выполнено неплохо, со знанием дела. Мотор…

— Стоп! Тихо! — сказал я. — Мотор горячий!

Скрипнули ворота.

— Вы что ещё, глядь, за черти? Откуда вы, глядь, повылазили?

Если бы не голос, и не поймёшь, что женщина. Голова с лицом замотаны коричневой пыльной тряпкой, здоровенные очки-консервы, тёртая кожаная куртка, драные грязные штаны и стоптанные берцы чуть ни по колено. И здоровенное пыряло в руках, по виду грубо откованное из рессорного листа. Длиной метра полтора, такой башку отмахнуть как нефиг делать.

— От баги отошли бегом, глядь! Это моя бага!

— Да ладно! — сказал я, чтобы что-то сказать.

— Ну, теперь моя, — уточнила женщина. — Уж точно не ваша.

Увидев мою винтовку, автомат Артёма и пистолет Ивана, она немного сбавила тон.

— Эй, если вы хотите отжать тачку, то имейте в виду, что движок гавкнулся. А насиловать я не дамся, лучше сдохну.

— А я вас лучше убью! — уверенно добавил детский голос.

— Бони, я же сказала не лезть!

— Ну, ма!

Пацанёнок лет десяти-двенадцати. Короткие, стоящие торчком от набившейся в них пыли волосы. Круглые чёрные сварочные очки на резинке. В таких же грязных лохмотьях, что и мать, но — с револьвером в руке.

— Да что за непруха, глядь! — расстроенно сказала тётка. — Откуда вы тут взялись, не было же никого, я проверила! Вас Бадман прислал, да? На моциках? Он меня выследил, да? Не, моцики я бы услышала… А ну, говорите кто вы, а то…

Женщина продемонстрировала свою заточенную железяку.

— Эй, эй, — примирительно сказал Артём, — мы не знаем никакого Бадмана.

— Гоните, — уверенно сказала она, — его тут все знают.

— Мы не местные, мы… как бы это объяснить… Прошли сюда…

— А, вы контры, что ли? Проводники с товаром?

— Ну, не то, чтобы с товаром… Но проводник у нас есть, да.

— Так бы сразу и сказали, чего пугаете? — не очень логично укорила нас женщина. — Бони, это контры, не надо их пока убивать. Но вы не туда вышли, контры, банда Бадмана не тут. На моё счастье. Я от них свалила. Мы свалили.

Она потрепала пацанёнка по выгоревшим вихрам, отчего в воздух поднялось облачко пыли.

— А чего так? — спросил я.

— Он козёл.

— А, ну, бывает.

— Если вы не к Бадману, то вам лучше свалить отсюда, контры. Он не любит контров, которые ведут дела не с ним. А те, кого он не любит, долго не живут.

— Печально слышать, — сказал я, ожидающе глядя на Артёма, напряженно втыкавшего в свой планшет.

— Эй, контры, — спросила женщина неожиданно жалобным голосом, — а возьмите нас с Бони с собой, когда свалите?

Она принялась разматывать тряпку на голове, освобождая длинные чёрные волосы.

— А то Бадман, хоть и тупая свинья, но, в конце концов, сообразит, что я свалила. Следопыты у него хорошие, а следы в пустошах стоят до дождей.

— Так свинья или козёл? — уточнил Иван.

— Свинья и козёл. И ещё шлюхин сын и подлая тварь.

— Ма, ну!

— Что «ну»? Твой папаша променял меня на эту толстую корову! А теперь я угнала и угробила его тачку! Как ты думаешь, что будет, когда он нас найдёт?

— Убьёт нафиг, — уверенно сказал лохматый ребёнок.

Поди ж ты, какие шекспировские страсти.

— Так что, контры, возьмёте нас? Ладно, так и быть, трахайте тогда. Только по разу, не больше, я вам не шлюха толстая!

Тетка распахнула полы куртки, демонстрируя, что да, не толстая. Под курткой оборванный грязный топ и голый живот над широким ремнем. Без тряпки на голове она даже симпатичная. Если хорошенько помыть.

— Ну, ма!

— Что «ма»? Не убудет с меня.

— Я не знаю, где тут репер, — сказал Артём, — даже не могу понять, здесь ли он. Направление не определяется. Может, если переместиться подальше от прохода… А ты не можешь, ну… переоткрыть свой проход куда-то ещё?

— Нет, — покачал головой я, — теперь по нему только обратно.

— Так вы не можете свалить, что ли? — мигом ухватила суть женщина. — Тогда хрен вам. Друг друга тогда трахайте. Как раз успеете, пока Бадман за мной не притащится и не привяжет вас голыми к выхлопным трубам своего трака. Он это называет «опера». Проверит, что громче — его движок или ваши вопли. Обычно движок побеждает.

— Какой приятный тип, — прокомментировал Иван.

— Козёл он, а не тип. И свинья.

— Ну, ма!

— Что «ма»? Я знаю, что говорю.

Она уселась прямо на песок перед воротами и замолчала расстроенно. Пацанёнок присел на корточки рядом, опасно играя с револьвером.

— Тут есть какой-нибудь ещё гараж? — спросил я женщину.

— Не, — сказала она грустно, — я до этого еле дотянула. Думала, тут моцик будет, но его кто-то подрезал уже. Ближайший гараж в городе, до него сорок миль. Не дойдём пешком.

За воротами простиралась красноватая пустыня, песок с редкими вкраплениями скудной растительности. Солнце жарит, ветер несёт пыль. Сорок миль — это больше шестидесяти километров, если мили тут такие же. Тащиться пешком не вариант, у нас воды столько нет.

— А что с движком?

— Сдох, — махнула рукой она. Загремел, задымил, температура вверх, давление вниз… Хорошо гараж этот рядом был. Но моцик какая-то падла свела.

— Я гляну?

— Да хоть обглядись…

Я залез в багу, нашёл выключатель зажигания и кнопку стартера. Движок железно загрохотал, но подхватился. То двумя, то тремя котлами, лампа давления не гаснет, маслом горелым воняет, стучит, как молотком по кастрюле, дымом в трубу плюётся. Как доехала-то вообще?

— Поршневая, — диагностировал я.

— Я без понятия, — пожала плечами тётка.

— Инструмент есть? А масло?

— Сзади посмотри. Масло тут должно быть, бочка у стены.

В ящике за задними сидениями нашёл довольно приличный набор инструмента. Для походного так даже отличный. Откинул крышку капота.

— Что там? — спросил Иван.

— V-образный карбовый воздушок, — ответил я, разглядывая грязный, в потёках масла агрегат, — не видал такого никогда. На «запорожский» похож, только побольше, литра на два с лишним.

— Два с половиной, папка говорил, — прокомментировал подошедший поглядеть пацан.

— Разбираешься? — спросил я его.

— Ну… так.

— Будешь ключи подавать. Для начала, найди корыто какое-нибудь плоское, масло сольём…

Скинув левую головку, сразу понял, в чём дело.

— Поршень оборвало, — сказал я Ивану.

— Это плохо? — спросил он. — Я по таким моторам не очень.

— Так себе, — признал я. — Цилиндр убит, клапан погнут, шатун, возможно, тоже. Сверху не понять. Эй, мадама, тут запчастей нигде не завалялось? Поршень, шатун, вкладыши, клапана? Лучше головка в сборе.

— Не, откуда, — ответил вместо неё пацан, — железо всё на базе или в техничке, когда в рейде.

— Ладно, никто и не обещал, что будет просто. Бери головку на десять, откручивай с той стороны, а я с этой. Ты мелкий, тебе подлезть легче будет…

Сняли поддон картера, я выкрутил болты шатунной крышки и вытолкнул наружу через цилиндр шатун с остатками поршня. Точно, поршень лопнул на уровне пальца. Верхнюю его часть шатуном забило в камеру сгорания, повредив клапана, а нижняя грохотала в цилиндре, убив его зеркало. Шатунные вкладыши раздолбало в фольгу, вот и давление масла упало.

— Угрели, что ли? — строго спросил я пацана.

— Ну… я мамке говорил, что надо встать, остыть. Но разве она послушает?

Воздушок по такой жаре перегреть — нефиг делать. Тем более, что прокладки дрянь, сальники сопливят, масло горит на оребрении цилиндров, на него попадает пыль, образуется шуба.

— На, вот, тебе щётку и тряпку с керосином, — вручил я пацану, — отскребай грязь. Только аккуратно, внутрь не натряси.

А я тем временем зачеканил масляный канал в шатунной шейке, забив туда болтик и прихватив его УИном, срезал коромысла привода двух клапанов, от самих клапанов отрезал тарелки и, прижав их к сёдлам, сварил лучом в монолит. Собрал обратно.

— Всё, — объявил я торжественно, — у нас теперь исправный трёхцилиндровый двигатель рабочим объёмом примерно один и девять литра. Бони, тащи масло, лей по верхнюю риску щупа. И с собой в какую-нибудь канистру налей, поджирать будет.

Движок тянул слабо, а вибрировал сильно. Что вы хотите — без одного поршня балансировка ни к чёрту. Но на второй-третьей, если больше трёх тысяч не крутить, ехать внатяг — то ничего. Всяко лучше, чем пешком. Завечерело, стало чуть прохладнее, и температура масла, хотя и держалась в верхней части шкалы, но в красную зону не заходила. Машину трясло, ребятам в тесном заднем отсеке приходилось нелегко, тем более, что он рассчитан на двоих, а им пришлось ещё и пацана посадить. Тётка села со мной впереди, дорогу показывать. Ну что же, посмотрим на их город…

Километров через двадцать Иван толкнул меня в плечо.

— Сзади кто-то едет! — крикнул он, перекрывая тарахтение мотора.

— Это Бадман, — заметалась женщина, — это он! Он меня выследил! Давай, гони! Да гони ты!

— Ну да, конечно. Много я тебе нагоню на трёх котлах! Ещё придавить, и зажарим мотор снова.

Зеркал нет, пришлось выглядывать, — сзади приближалось отчётливо видимое на фоне заходящего солнца облако пыли. Явно не одна машина идёт. И быстро, скоро догонят.

Впереди пёр, дымя вверх двумя трубами, здоровый капотный трак на больших колёсах. За ним, расходясь клином, неслась какая-то техника поменьше, плохо различимая в пыли против солнца. К моему удивлению, армада сбросила скорость, уравняв её с нашей, и теперь катилась сзади, мерах в ста, не приближаясь.

— Эй, Худая! — заорали сзади в хриплый матюгальник. Громкость у него такая, что легко перекрывает рёв десятка моторов без глушителей. — Худая, остановись, дарлинг!

— Это Бадман, — затрясла меня за рукав женщина, — не останавливайся.

— Дарлинг, вернись! — орал усилитель. — Это была случайность! Остановись, я тебя прощаю!

— Ма, может, вернёмся? — просунулся между спинками сидений пацан. — Ну, ма!

— Ни в коем случае! — заорала зло тётка. — Простил он, надо же! Я его на этой корове толстой поймала, а он меня простил! Козёл!

— Худая, ну что же ты! Я только тебя люблю!

Пыль закрывала нас, и оратор не видел, что в машине не только его любовь.

— Ну, трахнул разок толстую шлюху, подумаешь! Не всё же твоими костями греметь!

— Ах, костями! Да жми ты! — оскорблённая женщина попыталась придавить мою ногу к педали газа, нажав на колено, но я отмахнулся. Ещё чего.

— Остановись, дарлинг! Это бессмысленно! Ты всё равно тащишься по пустоши как подыхающий койот! У мужика может быть много толстых баб, но одна худая любовь!

— Ах, так их было много! Надо было с кем-нибудь перепихнуться ему назло! Эй, контер, хочешь, я тебе отсосу по-быстрому? — она потянулась к моей ширинке.

— Ты охренела? — я стукнул её по руке.

— Ма, ну, чо ты?

— Дарлинг, сына зачем впутала? — орал мегафон на всю пустыню. — Бони, сынок, папа тебя любит!

— Ма, ну тя к чёрту! — сказал пацан и резко дёрнулся в сторону.

Короткая борьба с не ожидавшими такого ребятами, и он покатился за машиной, кувыркаясь в пыли. Хорошо хоть скорость небольшая.

— Бони! — завопила женщина. — Бони! Да стой ты, придурок, тормози!

Она рванулась вылезать прямо на ходу, и я нажал на тормоз. Выпрыгнула и побежала к сыну, который уже вставал с земли. На вид он ничуть не пострадал, а стать ещё грязнее невозможно. Обняла его, встряхнула, поднимая пыльную бурю, и они пошли вдвоём в закат, навстречу остановившимся машинам преследователей.

Нас никто не стал привязывать голыми к выхлопным трубам. У нас даже машину не отобрали, только сказали, где её оставить в городе. Они, мол, потом заберут.

— Бабы — дуры, — вздохнул плечистый, татуированный по самое некуда бородач в кожаной жилетке на голом, накачанном как у культуриста торсе. — Но я её люблю.

Тот самый жуткий Бадман.

— Да кто вообще не изменяет? — горестно вопросил он.

Мы все трое отвели глаза. Что, и Иван? Вот про кого не подумал бы!

— Ладно, спасибо, что не обидели Худую. Пришлось бы вас убить. А убивать контров — портить бизнес, вас и так всё меньше. Жаль, что вы без товара, в следующий раз сразу ко мне. Я там списочек набросал…

Город не заслуживает такого громкого названия. Ржавый бидонвилль размером с глухую деревеньку. Большую его часть составляют раскомплектованные трейлеры и ржавые автобусы без колёс, окна которых затянуты тканью и забиты фанерой. Но здесь есть водяная колонка, где можно смыть с себя хотя бы верхний слой пыли, напиться и наполнить опустевшие фляги. А ещё тут есть церковь Искупителя, а в ней репер.

— Мы на удивление недалеко отскочили от маршрута, — обрадовал нас Артём, стоя в украшенном как индийская маршрутка храме.

Сваренные квадратом кузова четырёх автобусов установлены на песке, из которого торчит репер. Вокруг блестящая бахрома, поручни оплетены глянцевой виниловой лентой, стекол не видно под яркими наклейками, висят виселки, звенят звенелки, воняют вонялки.

— Вы готовы?

— Практически к чему угодно.

— Ну, поехали…

Глава 12. Закономерная последовательность непредсказуемых случайностей

«Срочное дело, извините. Не ждите меня, у башни встретимся. Вода залита, продукты в кладовке. Не задерживайтесь — всё очень ускорилось. О.»

Записка обнаружилась на столе в кают-компании, ключ от дверей гондолы — под трубой, как и договорились. Мы с Иваном пробежались по отсекам — всё, вроде, на месте. А если Ольга и заложила где маячок — мы его так сразу не найдём. Главное — чтобы не бомбу.

— Так куда мы в итоге летим? — спросил Артём.

— За моей семьей и твоей дочерью, — ответил я, осторожно подсоединяя навигационный модуль к проводникам на консоли.

По крайней мере, он точно отсюда — все крепежи и разъемы сошлись.

— То есть, Церковь мы кидаем? — уточнил он.

— Ну почему сразу «кидаем»? Мы обещали прибыть к башне. Мы прибудем. Просто не сразу. Башня тыщу лет стояла и ещё постоит. Надо сходить к тому деду и сказать, что мы готовы. Пусть нас заправят, и мы стартуем. А куда мы там завернём по дороге — это наше дело.

Идти к деду не пришлось. Он заявился сам — и не один. С ним притащились четверо накачанных татуированных амбалов в сильно потасканном прикиде «фоллаут-стайл», весьма похожих на наскоро отмытых от дорожной пыли рейдеров. Вооружённых рейдеров — один ржавый калаш и три коротких дробовика.

— Решение по вам изменилось, — коротко сообщил дед.

— Да ну? Серьёзно? — я дёрнул рукоять управления трапом, и он начал, щёлкая, втягиваться в гондолу. — С чего вдруг?

— Вы, вопреки первоначальным договорённостям, забрали модуль.

Надо же, неужто Олег заложил? С другой стороны, мы не просили его молчать, и никаких обязательств перед нами у него нет. А перед Церковью, наоборот, есть. Сами дураки, несложно было догадаться, что информация дойдёт до кого не надо.

— Не припомню, чтобы мы обещали не искать модуль самостоятельно.

Артём, подойдя из коридора, подал мне винтовку. Я не стал ей размахивать, но пусть будет под рукой.

— Не буква, но дух соглашения нарушены. Поэтому мы полетим с вами. Убережём вас от соблазна потратить полученную энергию на свои цели.

— Это чертовски похоже на вооружённый захват воздушного судна, — укоризненно сказал я.

Обшивка аппарата начала понемногу менять цвет с белого на металлический, по палубе прошла лёгкая вибрация. Иван запустил машину.

— Либо вы пускаете нас на борт, либо остаётесь без энергии.

— Как же вы все меня заебали! — искренне и с чувством сказал я.

Опоры скрипнули, освобождаясь от веса дирижабля. Мы в воздухе.

— Вот, совсем же другое дело! — Артём показал на стекло рубки, за которым туманным шаром висело пространство Дороги.

Сама Дорога видна чётким пятном внизу. Ангар, рядом с которым мы повисли, уже затуманился, и только Чорная Залупа большого маяка темнеет неприличной фигурой во мгле.

— Вижу маячок церковников, — сказал Иван, натянув гоглы. — Такая как бы звёздочка.

— Это как-нибудь потом, — отмахнулся я, — сначала семья.

Я подумал о жене. Потянулся к ней, как тянулся бы рукой к рыжей непослушной шевелюре — взъерошить, погладить, прижать к себе, поцеловать в любимую макушку…

— Вижу, — сказал я севшим голосом.

Повернул картушку гирокомпаса, устанавливая визир.

— Средний вперёд, — скомандовал капитан, и я двинул рычаг тяги на своей стороне пульта.

Туманный шар покатился по Дороге.

— Надо полагать, теперь мы можем идти зигзагом, — сказал задумчиво Артём.

Он уже некоторое время разглядывал тёмную вогнутую пластину навигационного модуля. На ней, если присмотреться, возникали и пропадали какие-то значки, линии и точки.

— Нам просто придётся идти зигзагом, — ответил Иван, — энергия убывает на глазах.

Он постучал пальцем по стеклянному прибору, похожему на ртутный термометр — дублирующий указатель уровня заполнения танка. Столбик колыхался в самом низу шкалы.

— Можно? — я протянул руку за гоглами. — Хочу глянуть, как соотносится маячок и наш курс.

В слишком тёмных, как сварочные, очках кабина померкла, но за стеклом появилась мерцающая звёздочка. Увы, направление на неё не совпадало с тем, что чувствовал я. Срезы не «рядом», что бы это ни означало в пространстве Дороги. Маячок был, пожалуй, заметно ближе — опять же, с учётом того, что здесь можно назвать «расстоянием». Но вот что интересно — в гоглах я видел окружающее немного иначе. Туманный шар и саму Дорогу сквозь стёкла практически не разглядеть, но зато проявились пейзажи вокруг. Контурами, странно, как будто набросок гелевой ручкой по серой бумаге. Похоже на то, что мы видели без навигационного модуля. Как будто та Дорога, что между миров, лежит в каком-то своём мире, погибшем или заброшенном — но цельном. А объекты, что мы видим с неё, присутствуют и в своих срезах, и на этом плане одновременно. Странно это устроено.

Ещё страннее — в тёмных гоглах я гораздо ярче видел чёрную панель навигатора и знаки на ней.

— Это — маячок у моей башни, — ткнул пальцем в экран. — Видите его тут?

— Нет, — ответил Иван.

— Да, кажется, — неуверенно ответил Артём, — теперь, когда ты показал. Но так… Тускло.

— Посмотри через очки, — я протянул ему гоглы.

— Да, так совсем чётко. А что это рядом? Смотри, значок накладывается… Как будто первоклассник член на заборе нарисовал.

— Думаю, это моя башня. Маячок же должен быть рядом.

— А если вот так… — Артём потыкал пальцами в панель. Без очков я не видел, что он там делает. — Тут можно, оказывается, подсветить точку. Как бы внести в «избранное». А ещё…

Он подвигал пальцем, и визир гирокомпаса вдруг, коротко прожужжав, сам собой повернулся.

— Эй, ты что сделал? — забеспокоился я.

— Кажется, задал направление. Интересно, а автопилот тут есть?

— Верни, как было!

— Э… Я не знаю, как. Я же твою цель не вижу. Сам переставь.

Я надел гоглы и снова сосредоточился на направлении. С удивлением понял, что могу обозначить нужную точку на навигаторе. Просто вижу, где она должна быть. Прижал палец к его панели и, не нажимая, внутренним усилием желания обозначил её там.

Прожужжал гирокомпас, визир сдвинулся. На экране теперь было две светящихся точки — башня и местоположение моей жены. Можно прикинуть взаимное расположение. Если считать, что точка нахождения дирижабля — маркер посередине нижней части панели, то получается неровный вытянутый треугольник. До жены почти в два раза дальше, а башню мы оставляем немного в стороне. Условно «слева».

— Уходим в зигзаг? — нервно спросил капитан. — Энергия утекает, как будто в танке дыра.

— Есть зигзаг! — ответил Артём и выключил резонаторы.

Дирижабль возник над морем. Или море возникло под нами. Солнечное, гладкое, просто какое-то курортное море. Искупаться бы сейчас… Вдали темнеет гористый берег, метрах в двухстах застыл на зеркальной глади воды небольшой рыбацкий кораблик. Команда бросила тянуть сеть и вылупилась на нас, показывая пальцами и обильно жестикулируя. Я б тоже удивился, возникни надо мной внезапно этакая дурища.

Рыбаки не проявили агрессивности, а мы — интереса. Добавили высоты, чтобы ни у кого не возникло дурных мыслей, и пошли над морем по визиру гирокомпаса. Компа́са.

— Как понять, что пора выходить из зигзага? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Артём, глядя на панель через гоглы, — на машине как-то это проще воспринималось. Пошла дорога в сторону — пора уходить. А тут вообще никакой дороги нет…

— Есть, — сказал Иван, — смотрите вниз.

Солнце зашло за легкое облачко, поверхность моря перестала бликовать, и я увидел, что мы идём над затопленным шоссе. Неглубоко под водой, метрах в трёх, может быть, отчётливо просматривалась все ещё яркая белая разметка. Ограждения, столбы, знаки — всё увито водорослями и потемнело от ржавчины, а разметка сияет, отражая рассеянный зеленоватый свет. Промелькнул на её фоне большой косяк крупной рыбы — рыбаки не останутся без улова.

Подводное шоссе заложило пологий поворот, уходя в сторону, а мы покинули этот срез.

— Так лучше, — сказал Иван глядя на указатель, — но расход большой. Жаль, что не заправились в Чёрном Городе. Внимание, команда — зигзаг!

— Есть зигзаг!

Здесь дорога с трудом угадывается под снегом по торчащим из него редким столбам. Этот пунктир ведёт нас довольно долго, но потом обрывается вместе с равниной, по которой проложен. Дальше — обрыв, разлом, трещина… Как будто землю переломили, как хлебную корку. Снег скрывает подробности, но нам они и не нужны.

Дорога. Зигзаг.

Прямая широкая улица какой-то суперсубурбии — как будто бесконечный пригород без самого города. Сверху видно, что коттеджные постройки занимают всю видимую площадь до горизонта. Аккуратные домики, ухоженные участки, машины у домов. Выглядит благополучно. Рай среднего класса. Вечереет, тянутся в небо дымки барбекюшниц, дети и взрослые провожают нас взглядами, но не демонстрируют ни ужаса, ни интереса. Разве что дети вглядываются в наш силуэт на фоне заката, приставив ладошки ко лбу козырьком.

— Уже странно видеть нормальный мир, да? — сказал задумчиво Артём.

Под нами неспешно проплывает огромная пустая площадь, на ней стоит странное сооружение. Мозг некоторое время отталкивает от себя эту картину, но потом сдаётся. Виселица на несколько висячих мест. И они не пустуют. Рычаги и коромысла приводов намекают, что устройство высокотехнологично, а может быть даже и автоматизировано. Состояние тел заставляет порадоваться, что гондола герметична, и мы не чувствуем запаха. Не повезло кому-то жить с подветренной стороны! А ведь они там барбекю жарят…

Площадью улица заканчивается, и мы покидаем срез.

— Ну… Зато не апокалипсис, — растерянно комментирует наш штурман, — это ведь не он?

Нет ответа. Зигзаг.

Степь, полевая дорога, кибитки, лошадки. Дирижабль на малом ходу почти бесшумен, возницы начинают тыкать в нас пальцами, только когда их накрывает наша тень.

— Не твоя новая родня? — подкалываю я Артёма. — Ты у нас практически приёмный сын табора…

— Нет, — серьёзно ответил он, — лошади не переносят переходов, мне Малки рассказывал. Так что это местные.

Дорога сворачивает в поля, мы уходим, оставив сильно удивлённый табор позади.

Зигзаг.

Дымится пеньками сгоревший лес, на дороге плавится асфальт, ветер тащит нас в сторону…

К чёрту отсюда. Зигзаг.

Красота. Луна, горы, долина. Летим над ней. Внизу темно, но можно разглядеть прямое, как стрела, пустое шоссе.

— Команда, у нас проблема…

Ну да, слишком уж гладко шло. Так не бывает. Не с моим счастьем.

— Что там, Иван?

— Я прикинул приблизительно по навигации, — он смотрит на панель через гоглы, — мы не дотянем. Зигзаг экономичнее прямого полёта, но энергии слишком мало. Мы вылетали на шести процентах танка, сейчас их три, а полпути не одолели. Подозреваю, мы делаем что-то не так, но никаких идей нет.

— Точно не дотянем?

— На грани. Улететь будет не на чем.

— Не вариант, — согласился я нехотя. — Я уже провтыкал там УАЗик, не хотелось бы ещё и дирижабль альтери подарить.

— Есть идея, — сказал Артём. — Здесь есть значки, такие же, как твоя башня. Один практически по пути. Небольшой крюк. А вдруг это исправный маяк? Просто включить некому?

Я задумался. Внизу неспешно плыла дорога через долину, и, если не приглядываться, то пейзаж роскошный. Если приглядеться… А, нет, лучше не надо. Пусть мёртвые сами хоронят своих мертвецов.

С одной стороны — есть шанс заправиться. С другой — сделав крюк, точно не дотянем. С третьей — ну, допустим, дотянем с пустым танком, и что? Ляжем на грунт памятником собственному долбоебизму? У дирижабля даже посадочных опор нет, кстати.

— Я согласен.

Зигзаг. Зигзаг. Зигзаг.

— Туда даже смотреть холодно! — поежился Артём.

— Зря прилетели, — подтвердил Иван.

Башня стоит на берегу залива, который давно и прочно замёрз. Огромная луна освещает белое поле матерого льда, остров-поплавок вмерз туда давно и прочно. Может быть, это просто зима, но отчего-то мне кажется, что весны не будет. Уж слишком тут всё… сурово.

— Давайте всё же глянем, — решаюсь я. — Не зря же топливо сожгли.

— Минус сорок два, — сообщает, как бы между прочим, Иван.

— Справлюсь.

— Я с тобой, — Артём пошел собираться.

— Я бы тоже глянул, — вздохнул Иван, но лучше кому-то остаться тут.

Башня открыта и пуста. Адски холодно, по-настоящему тёплой одежды у меня нет, так что передвигаюсь почти бегом, подпрыгивая в лёгких ботинках. Тёплые чехлы тихо фонят теперь радиоактивной пылью в бочке, в гараже, в пустыне. Звучит дико, но к этому постепенно привыкаешь. Ключа у меня нет, но он и не нужен — лестница вниз не заперта.

Не думал, что металлоконструкции Ушельцев можно повредить, но велика сила природы — замерзающий лёд выдавил остров наверх, и ферма изогнулась. Страшно представить, какое тут было усилие, учитывая плечо рычага. Нижний кристалл превратился в пыль, рабочая поверхность уперлась в камень и давила, давила, давила… Теперь кривая. Вряд ли это можно починить. Даже если море вдруг растает — этот маяк не заработает.

— Смотри-ка! — Артём показывает на лежащий рядом с основанием куб. Он покрыт пылью и изморозью, и я не сразу понял, что тоже кристалл. Надо полагать, верхний. Выпал, когда механизм сломался.

— Забираем, — решил я сразу.

Может быть, от одного кристалла толку нет, но ведь где-то в безграничном Мультиверсуме может найтись и второй. Правда, не очень понятно, как мы до него теперь доберёмся. Как мы вообще куда-то доберёмся.

— Вариантов нет, — сказал Иван, разглядывая панель через гоглы, — мы либо летим к башне, либо не летим никуда.

— До неё-то дотянем? — спросил я мрачно.

— До неё — да. Но и только. На остатке будем сохранять плавучесть, но не более того. Если не заправимся, то это будет последний полёт.

Чёрт, а какая была хорошая идея — полёт, свобода, безопасность… Раскатал губу, что называется. Мне уже кажется, что найди я самый глухой вымерший срез, поселись там в самой кривой заброшенной развалюхе — тут же припрётся какой-нибудь героический хмырь и выгонит меня оттуда во спасение Мультиверсума.

Идущий на малом ходу от солнца дирижабль люди, собравшиеся у башни, не заметили. Они были слишком заняты — убивали друг друга. Со стороны моря, где материализовались мы, понять, кто побеждает, было сложно. Характерный резкий треск скорострелок мешался с пулемётной пальбой, хлопали взрывы гранат, тарахтели автоматы, бабахало что-то тяжёлое. Кто оборонялся, кто нападал, или просто все мочили всех — да какая разница? Поле боя затянуло пылью и дымом от дымовых шашек, из этой завесы проявлялся то броневик Комспаса, то самопальный цыганский трак, то знаменитая коммунарская «Тачанка».

— Весело у них там, — задумчиво сказал Иван.

— Ой, — сказал Артём, показав на взлетевшую над полем боя боевую платформу. — Кажется, нам пора валить…

С платформы нас определённо увидели и сменили курс.

— Не можем мы валить, энергии нет.

— Тогда сейчас будут валить нас… — предсказал очевидное будущее я.

Нацелившись на нас, платформа подставилась кому-то внизу — её вдруг затрясло, один из двигателей выплюнул вниз дымовую струю, полетели в разные стороны куски пропеллера. Летательный аппарат косо ушёл вбок и вниз, пытаясь уклониться от огня, и врезался в стену башни, обрушившись на головы обороняющимся.

На этом боевой пыл сражающихся как-то иссяк. Для масштабной затяжной баталии сторонам не хватило численности и ресурса — всё-таки вдали от баз. Стычка рейдовых отрядов, а не Курская битва. Дым рассеивался, пыль оседала, и мы увидели, что вокруг башни засел Комспас. Его технику снова побили, добавив к уже имеющемуся тут металлолому упавшую леталку и горелый броневик. Просто праздник какой-то — а убирать это кто будет?

Коммуна наступала от гаража, пытаясь выбить комспасовцев со двора, но те удачно укрылись за углом стены, перекрыв скорострелками узкий сектор вдоль берега. Вылезти им не давал тяжёлый пулемёт с «Тачанки», но и прорваться к ним можно было только ценой больших потерь. У реки, прикрывшись холмом, засело цыганское ополчение — самый многочисленный и самый бестолковый отряд. Они, видимо, пытались прорваться к башне по пляжу на грузовиках и высадить вооружённый чем попало десант, но нарвались на плотный огонь скорострелок. Вдоль берега валялись ярко одетые трупы, дымились расстрелянные машины. В целом, я бы сказал, что тактическая ситуация зашла в тупик.

— Пат, — подтвердил мои выводы капитан.

Впрочем, к любой из сторон могло подойти подкрепление. Тогда, конечно, расклад изменится.

Временно прекратив взаимное истребление, все обратили внимание на нас. Со стороны Комспаса и Коммуны блестели стёкла биноклей и оптических прицелов, цыгане смотрели из-под руки. Как-то не радует меня такое внимание. Хочется сбросить бомбу — на всех сразу, — но бомбы у нас нет. Вот почему у нас нет бомбы? Первейшее же дело по нынешним временам. Бум — и тишина…

Между тем, от цыганского лагеря в опустевший центр поля боя вышел кто-то в балахоне и что-то закричал, жестикулируя. Нам, разумеется, не было слышно, но, судя по всему, Церковь решила исполнить свою традиционную функцию — призвать всех к миру. В принципе, когда у сражающихся кончаются солдаты, патроны или деньги, это даже может сработать. На то время, пока добавку не подвезут. От трёх сторон конфликта пошло по человеку. Нет, поди ж ты, от четырёх! Оказывается, тут присутствовали делегаты альтери, в военном плане никак себя не проявившие. В кустах, наверное, отсиделись. Их представитель выглядел нервно, как ботан со скрипочкой на «стрелке» дворовых хулиганов.

Все сошлись в центре, выслушали балахонистого, поорали друг на друга, опять послушали, опять поорали, но за оружие, вроде, никто не хватался. Потом один пошёл к берегу и замахал нам с пляжа. Я пригляделся — Македонец. Не думал, что Коммуна его выставит переговорщиком. Разве что на случай внезапной эскалации конфликта?

— Ну что, подойдём? — спросил Артём.

— Висеть тут ничуть не безопаснее, — ответил Иван, — всё равно собьют, если захотят.

Я двинул ручку тяги, пропеллеры медленно потянули нас вперёд. Пока долетели, я отметил, что башня закрыта. То есть, Ольга сюда, скорее всего, пока не добралась. Впрочем, будь она тут, вряд ли отправила бы на переговоры Македонца. Сама бы пошла. Ей не слабо.

Зависший посередине дирижабль оказался не только прекрасной мишенью, но и нейтральной территорией, где, в отличие от земли, не валяются трупы. И там подают кофе. В общем, дальнейшие переговоры проходили у нас — в большой пассажирской кают-компании.

— О, и ты тут, — сказал Ивану Македонец.

— Привет, — ответил тот спокойно.

— Давно хотел тебе спасибо сказать за «Тачанку», отличный гантрак получился.

— Не за что, в принципе. Работа такая. Была.

— Ты с концами свалил?

— Так вышло.

— Надеюсь, меня не пошлют тебя возвращать.

— Я тоже на это надеюсь.

От Комспаса присутствовал офицер в звании майора, в кирасе и шлеме, но без оружия. Шлем он, впрочем, сразу снял и поставил на стол рядом. Лицо его оказалось усталым и плохо выбритым, но решительным и суровым.

Цыган представлял толстый смуглый мужик с чёрной, как смоль, бородой и завязанными в хвост волосами. Алая рубаха с золотой вышивкой, мощная цепь из жёлтого металла и из того же металла зубы. Интересно, они их сразу меняют, или всё-таки ждут, пока свои выпадут? Иногда мне кажется, что в цыганскую аристократию берут только беззубых.

Альтери прислали Вечномолодого — или как там называются эти жулики? — Кериси. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке и выглядел бледно. Даже со мной вежливо поздоровался, но я его протянутую руку подчёркнуто проигнорировал. Я вообще с альтери на одном поле срать не сяду, а этот как раз распорядился у меня детей отобрать.

Священник в балахоне совершенно незнакомый — я отчего-то думал, что сюда тот дед из Чёрного Города добрался. Средних лет, без бороды, с азиатским круглым лицом и узкими китайскими глазами. Чистый Маоцзедун.

— Где Ольга? — тихо спросил у меня Македонец, пока все рассаживались, а Артём заправлял кофемашину.

— Не знаю, — честно сказал я, — оставила записку «Не ждите» и смылась.

— Она всегда так делает, — кивнул он, — по башне вы договорились?

— Ключ у неё, — сказал я чистую правду, которую каждый волен трактовать как хочет.

— Отлично, — понял её по-своему Македонец, — тогда пусть отсосут.

Да пусть. Моей стороны тут нет.

Все получили свой кофе, и ни один не отказался. Хотя мы, между прочим, не нанимались кейтеринг устраивать. У нас того кофе не вагон.

— Церковь Искупителя хотела бы выступить арбитром… — начал священник.

— Комспас не признаёт ваш авторитет, — заявил немедленно майор.

— Да заткнись ты, — рявкнул на него Македонец, — тут никто ничей не признает! И что теперь?

— Я обязан обозначить нашу позицию, — набычился тот.

— В жопе ваша позиция! — а я говорил, что из Мака переговорщик — как из пулемёта кипятильник. То есть, греть-то он греет, но много побочных эффектов.

— И что же вы в нашу жопу лезете? — съязвил в ответ майор.

— В ней застрял наш маяк!

— С хрена ли он ваш?

— Хватит, хватит! — примиряющим жестом поднял руки священник. — Мы не для этого тут собрались.

— А для чего мы тут собрались? — буркнул Македонец. — Понятно же, что никто не уступит. Маяк-то один. Всё равно стрельбой кончится.

Нет, дипломатия — не его сильная сторона.

— Как минимум, чтобы открыто обозначить свои позиции, — мягко ответил тот, — может быть, удастся найти какие-то компромиссы.

— Наша позиция простая — маяк наш. Все остальные могут пойти и повеситься в любом удобном месте. Потому что ключа у них нет. А у нас — есть!

— Ну и что? — не сдавался комспасовец. — Этим ключом вы откроете маяк для любого, кто сможет его отнять. А мы — сможем, не сомневайтесь.

— То-то вы, такие могучие, везде от нас огребли! — вскинулся Македонец.

— Тактическая ситуация меняется быстро!

— Перестаньте! — сказал священник.

— Маяк забирает под свой протекторат Альтерион! — встал внезапно Кериси, и все посмотрели на него с изумлением, как на говорящий табурет.

— С хера ли? — невежливо спросил Мак.

— Как вы только что верно отметили, — альтерионец бледнел и потел, но держался, — в конце концов, его получит сильнейший. А сильнейшая сторона здесь мы.

— Не обоссысь от натуги, силач!

— Хочу обратить ваше внимание, что Альтерион единственный имеет прямой портал сюда. И единственный представляет собой полноценный населённый срез…

— Населённый малолетними соплежуями! — не сдавался Македонец. — Ваши Молодые могут только бантики друг другу повязывать!

— Ваши выводы устарели, — настаивал Кериси. — Альтерион меняет внутреннюю и внешнюю политику, на… скажем так — более активную и рациональную. А ресурсы Альтериона несравнимы…

— …С нашими, — заявил вошедший из коридора человек, при виде которого мне захотелось спрятаться под стол.

Но было, разумеется, поздно, он меня уже увидел.

— Извините, мы чуть запоздали, но, кажется, не пропустили ничего важного. Здравствуйте, Сергей.

— Здрассте, Анатолий Евгеньевич, — кислым голосом поприветствовал я своего конторского куратора, — давно не виделись…

— Что же вы, Сергей, не сообщили, что тут такой перспективный саммит? — укоризненно спросил он. — Вечно всё самим приходится…

— Да как-то замотался, знаете ли, суета такая…

— Ладно, это мы с вами потом обсудим, — многообещающе кивнул он, — а сейчас приглашаю всех прогуляться ненадолго на открытую палубу. Мне есть, что вам показать.

— Вы ещё кто такой? — нахмурился Кериси.

— «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» говорят у нас, так что я настаиваю — не пожалейте пары минут на прогулку. Потом вернётесь сюда разговаривать дальше. Если ещё будет, о чём.

Все переглянулись, но поднялись и послушно пошли в коридор. Этот чёрт умеет быть убедительным, мне ли не знать…

С галереи гондолы открылся отличный вид на море, башню — и выходящую из сарая с проходом военную технику. Бронированные «Тигры» не пролезли бы в мой гараж, значит, открыли из деревни. Как? Не знаю. Наверное, нашли специалиста. Да какая разница? Уже минимум две роты отлично экипированных солдат оперативно рассредоточились на местности, беря под контроль все подходы к башне, саму башню и — увы — дирижабль. Всё, что я хотел бы считать своим. Из каменного строения выходили новые и новые вооружённые люди, выезжали боевые машины. Хорошо, что хоть танки туда не просунешь, но они и без танков справятся.

При виде настолько превосходящей боевой мощи высокие договаривающиеся стороны заметно скисли.

— Привет, Македонец! — помахал снизу знакомый персонаж. Ну, теперь можно не гадать, кто поход открыл.

— Андрей! Ну, ты сука! Вот почему я тебя не пристрелил, а?

— Тебе Ольга запретила, — напомнил тот.

— Точно. Зря.

— Ну, теперь чего уж. Я хотел извиниться, за Марину.

— Да засунь себе…

— Она первая стреляла. Я ещё долго лечиться буду…

— Можешь не тратиться на медицину, — зловеще пообещал Македонец, — зря деньги выбросишь.

— Вижу, зрелище вас вдохновило, — удовлетворённо отметил Анатолий Евгеньевич, — вернёмся к переговорам?

— А смысл? — пробурчал Македонец. — Очевидно, что условия ставите вы.

— Пока, — добавил комспасовец.

— Пока, — согласился Мак.

Остальные промолчали.

— И всё же, давайте пройдём за стол, тут как-то шумно, не находите? — конторский показал широким жестом на разворачивающуюся внизу операцию по быстрому разоружению противоборствующих сторон.

Никто не сопротивлялся за очевидной бесполезностью — у Коммуны и Комспаса осталось человек по пять бойцов, альтери и так не рвались воевать, а цыгане превосходили военных числом, но отнюдь не боевым духом.

— Итак, давайте начнём, так сказать, с чистого листа, — сказал мой куратор, — меня зовут Анатолий Евгеньевич, фамилия моя Резкий, но я договороспособен, поверьте.

А я и не знал его фамилии. Кажется, он называл мне только имя-отчество.

— Я представляю здесь срез Земля, о котором, думаю, большинство присутствующих хотя бы слышали, а некоторые даже оттуда родом. Например, единственный законный владелец этой башни является гражданином нашей страны. Сергей?

— Да, факт, — выдавил я из себя под далёкими от восторга взглядами собравшихся.

Вот так подстава, чёрт побери. Меня решили сделать крайним?

— А с хрена ли он владелец? — поинтересовался Македонец. — Он что, её купил? Или построил?

— По факту длительного проживания, — пояснил конторский. — Вам, Виктор Петрович, было бы недурно получше знать законы вашей родной страны. Например, о праве собственности по приобретательной давности.

— И вы тут защищаете имущественные интересы гражданина вашей страны? — скептически спросил Кериси.

— Да, уважаемый Молодой Духом, — проявил хорошую информированность о персоналиях Анатолий Евгеньевич, — в Альтерионе иные законодательные нормы, но мы настаиваем, что данный имущественный спор должен решаться в нашей юрисдикции.

— Ну, раз настаиваете, — сказал альтерионец совсем уныло, видимо вспомнив, сколько внизу солдат.

— Ладно, мы поняли, Контора отжимает маяк себе, — недипломатично ляпнул Македонец, — и мы тут не в тех силах, чтобы помешать. Но дальше-то что? Всем спасибо, все свободны?

— Мы не считаем себя вправе кого-то задерживать, — мягко ответил Анатолий Евгеньевич, — но и никого не гоним. Единственное — хочу предупредить, что мы берём на себя поддержание порядка на территории юрисдикции, то есть вводим запрет на ношение и применение тут оружия.

— И как далеко теперь постирается ваша юрисдикция? — поинтересовался Кериси.

— Вопрос преждевременный. Межеванием участка при башне займутся соответствующие гражданские службы.

О как. Мне что, кадастрового землемера пришлют? Может, ещё и налог на недвижимость платить придётся? От бюрократии и налогов даже в другой мир не сбежишь. Впрочем, ни от чего не сбежишь, похоже.

— Кстати о юрисдикции, — встрял я, решив, что терять уже нечего, — что насчёт насильственного удержания иностранных граждан? А, Кериси?

— Если имеется в виду ваша бывшая семья, — холодно улыбнулся мне вечномолодой засранец, — то они являются гражданами Альтериона, а значит, не могут быть гражданами какой-то иной государственной структуры.

— В нашей юрисдикции, — добавил он веско.

— Что значит «бывшая»? — у меня похолодело внутри. — Что значит «граждане»?

— Ваша жена в одностороннем порядке разорвала ваши отношения и приняла полное гражданство для себя и своих детей. По нашим законам вы более не имеете на них никаких прав.

— Вы врёте, — сказал я, — пусть она мне сама это скажет. Здесь.

— Она не желает вас больше видеть. Это её право.

— Я вам не верю! — сказал я, обмирая от ощущения полнейшей катастрофы.

— Ваше дело, — презрительно бросил мне Кериси. — Вы от гражданства отказались и не можете больше ничего требовать от Альтериона.

Я не знаю, чем закончились переговоры. Я ушёл. Слегка пошатываясь, как после удара по голове, ничего не видя и не слыша вокруг. Кусок времени просто выпал, я не помню, что делал до вечера.

Пришёл в себя от того, что мне в руку сунули стакан. Не пустой и, кажется, не первый.

— Их заставили, — уверенно говорит мне поддатый Андрей, — я знаю альтери, те ещё сволочи. Не раскисай, наши семьи надо вытаскивать!

— Не верю, — пробормотал я, — она не могла…

— Конечно, не могла!

Мы, оказывается, сидим у костра на берегу, а я даже не могу вспомнить, откуда он взялся.

— Но представь себе ситуацию, — продолжал он, — к ней приходит такой Кериси и говорит: «Либо так, либо мы забираем детей». Что ей остаётся делать, подумай?

— Не знаю…

— Пойми, у неё наверняка не было выбора. Согласие, данное под давлением, юридически ничтожно! Она ждёт тебя! Они ждут!

— Может быть… — я засадил стакан и не почувствовал вкуса. Что-то крепкое.

— Не «может быть», а точно. Приходи в себя, ничего не кончилось. Там твоя семья, там моя семья, их надо спасать, пока не поздно! Если их вынудили принять гражданство, то твою дочь могут засунуть в мотивационную машину!

— Чёрт, да. Суки. Какие суки!

— Мы должны…

— Так. Вон пошёл.

О, Македонец. Этому-то что от меня надо?

— Мы разговариваем! — возмутился Андрей.

— С тобой не о чем разговаривать. Ты покойник. Ходячий, пока действует запрет стрельбы. Вот и уходи, раз ходячий.

Андрей молча встал и ушёл. Спорить с Македонцем — дурных нет.

— Ключ точно у Ольги? — спросил Македонец у меня.

— Я отдал ей. Что она с ним сделала дальше — без понятия.

— Твой конторский защитник сильно этим недоволен. Башню они, конечно, отжали, но толку от этого чуть. Она же закрыта. Он тебе ещё предъявит.

— Да и чёрт с ним.

— Странно, что её нет. Не в Ольгиных привычках пропускать такое веселье.

— Да и чёрт с ней.

— Не, она тётка взрослая, может о себе позаботиться, но, блин, у меня от болтовни этой уже язык устал. А потом всё равно окажется, что не то и не тем сказал.

— Да и чёрт с тобой.

— Слушай, ты точно не знаешь, куда её понесло? Может, намёки какие-то были? Что-то необычное?

— Трахнуть шефа разведки Комспаса — это достаточно для неё необычно? Или она этим постоянно занимается?

— Озадачил, — признал Македонец, — эта рыжая чёрта в жопу трахнет его собственной кочергой, но зачем? Пойду думать…

Ушёл. Мыслитель, блин, скорострельный. А мне-то что делать?

— Переживаешь?

Артём подтянулся.

— Угадай.

— Понимаю…

Чёрта с два ты понимаешь. У тебя три жены, а у меня одна. И твои в безопасности, в отличие от моей.

— Слушай, я тут вспомнил про паровик, что мы в ангаре бросили…

— Блин, точно! — оживился я. — Можно же на нём…

— Нет, — обломал меня штурман, — Мак сказал, что Коммуна с него резонаторы демонтировала. Будут вторую «Тачанку» строить.

— Чёрт.

— Прости.

— Я в тупике, — признался я. — Идеи кончились.

— Ничего, — неубедительно утешил меня он, — может, как-то всё образуется…

Ну да. До сих пор же всё так отлично образовывалось.

— Сергей, — с мягкой укоризной сказал Анатолий Евгеньевич, — ну зачем же вы ключ-то отдали?

Артём ушел, этот пришёл. Карусель общения у меня сегодня. Социальный марафон. Так, в бутылке что-то осталось? Молча набулькал полстакана, куратору не предложил. Он на службе, ему нельзя, наверное.

— А вам он зачем?

— А зачем может быть нужен ключ?

— Не, не ключ. Маяк.

— Имеется оперативная надобность, — ответил он уклончиво.

— Вот и у меня имелась. Оперативная. Моя недвижимость, кому хочу, тому ключ и даю.

— Единственный ключ? — прищурился Анатолий Евгеньевич.

Вот, сука, хитрый какой.

— С него копию в ларьке не снимешь, — тоже уклончиво ответил я.

Врать у меня не очень хорошо выходит, так что лучше так.

— Знаете, Сергей, — сказал он задушевно, — очень хотелось бы в ближайшее время получить отчёт о ваших приключениях. Откровенный отчёт. Раз уж мы защищаем тут ваши имущественные интересы…

— Верите, Анатолий Евгеньевич, как-то совершенно недосуг! — решил обнаглеть я. — Семейные проблемы.

— Семейные проблемы — это я понимаю. Дело молодое. Но всё же — не откладывайте. Не усугубляйте, так сказать, семейного прочим.

Ушёл. Эти с меня не слезут, надо что-то с ними решать. А как тут решишь, если энергии нет? Надо же, мне, пожалуй, не хватает Ольги. Если она заявится сюда с ключом, то все расклады немедля пойдут в жопу, это у неё запросто выходит. А мне может в процессе выпасть какой-нибудь шанс…

Допил, что там было в стакане, и понял, что хватит. Набрался. Ничего сегодня уже не надумаю.

Пошёл в каюту спать.

Глава 13. Аномия Дюркгейма

— Ну, да, пьяный. Так я и думала. Но хотя бы спишь один… Подвинься.

— Ты мне снишься?

Жена чувствительно пихнула меня в бок.

— А так?

— Ты! Ты тут! Но как? А дети?

— Тихо, тихо. Дети пока там. Криспи смогла вытащить только меня и ненадолго.

— Криспи?

— Ждёт тебя в кают-компании. Совсем запуталась девочка. Иди к ней. Хотя… нет, не иди. Подождёт. Я дольше ждала. Иди ко мне…

К Криспи я вышел… не знаю. Не скоро. Вот я в такие моменты ещё на часы не смотрел. Девушка сидела, сжавшись на уголке дивана и уставившись в пол. На столе остыл забытый чай. Мое отношение к ней отлично описывается расхожим штампом «всё сложно». Я помню, как на меня свалилась ответственность за беспомощное существо, и до сих пор отчасти воспринимаю её как приёмыша. Но куда свежее воспоминания о том, как она взяла в заложники мою семью ради своих политических амбиций. А ещё мы переспали, да. Пусть и не совсем по своей инициативе, но это вообще ни разу не оправдывает, по крайней мере, меня. И это всегда всё усложняет.

— Привет, Кри.

На альтери в обращении декларируется отношение. Сократив имя, я как бы сразу даю понять, что рад ей и не держу зла. Не могу на неё злиться, правда. Нелепое, нелогичное ощущение — как будто всё, что она натворила, отчасти моя вина. Словно она ребёнок, которого я плохо воспитал.

— Се! — она вскочила, дёрнулась обнять, дёрнулась назад, застыла неловко.

— Прости меня, Се. Прости меня, я наделала ужасных злых глупостей. Меня нельзя за них прощать. Прости меня.

— Иди сюда.

Криспи рыдала у меня на груди, как в первый день в башне — искренне, по-детски, навзрыд. Циничная часть меня напоминала о манипуляциях, и что девочкам поплакать — как мальчикам пописать. Но мне всё равно было её жалко. Логика не всегда спасает.

— Сер, я всё испортила. Ты был прав.

— Крис, если я был прав, то это не ты всё испортила, а события развивались единственно возможным образом. Так?

— Да, — сказала она, вытирая красные глаза салфеткой, — ты с самого начала всё предсказал. Но я была уверена, что справлюсь.

— Многие до тебя были в этом уверены, и многие будут после. Но это не мешает людям делать одни и те же ошибки.

— Ниэла… Она… Я не ожидала.

У меня возник соблазн скормить ей солидную порцию «аятебеговорина», но у неё, кажется, и так уже передозировка. Так что воздержался, хотя я, разумеется, ей говорил. А толку? Ей двадцать семь, но физически двадцать два, а мир она воспринимает как шестнадцатилетка. Общество Юных альтери инфантильно в сути своей, плюс задержка развития от препарата йири — и вот мы имеем то, что имеем. «Что эти скучные взрослые понимают? У меня всё будет по-другому!» — максимализм, низвержение авторитетов и непонимание последствий. Кроме того, как я поздновато догадался, ментальная травма от воздействия препарата снесла в ней заданные машиной мотивационные установки, но из-за отсутствия воспитания на их месте ничего толкового не возникло. Комбинация, порождающая нездоровое мессианство с дурными последствиями.

— И что же у нас Ниэла?

— Она… Она договорилась с Советом. Точнее, она теперь и есть Совет. Это твоя девочка, Настя…

— Так. Что вы, дуры, сделали с девочкой?

— Не мы, Ниэла. Я вообще не знала до самого конца. Девочка не эмпат, ты ошибся. Она ментат, и очень сильный. Или стала им… Я не уверена. Ниэла засунула её в мотивационную машину, хотя она уже слишком взрослая. Это большой риск, тем более, для ребёнка со способностями.

— Твою мать…

Несчастный ребенок. Спящий агент Комспаса, прошедший обработку детской программой Коммуны, получил поверх этого порцию мозговой клизмы для Юных альтери. Страшно представить, что теперь у неё в мозгах творится. Удивительно, что они через уши не вытекли вообще.

— Она как-то использовала её против Совета. Теперь у нас… как ты это называл?

— Криптодиктатура?

— Да, спасибо, я забыла слово. И знаешь что? Мне кажется, Ниэле наплевать на Дело Молодых. Она сделала всё это для мужа и сына.

— А что с ними… Впрочем, неважно. Потом расскажешь. Ты ведь пришла сюда не только чтобы намочить мне слезами рубашку?

— Извини.

— Ничего, высохнет.

— Извини, что я снова пришла просить о помощи.

Ну вот, слёз уже ни в одном глазу. Девочка повинилась, девочка поплакала, девочку простили, девочка переходит к делу. Итак?

— Ты знаешь, я хотела свернуть Дело Молодых, расширить права мзее, вернуть их в Совет, а главное — прекратить лицемерную практику Молодых Духом и убрать обязательную мотивационную обработку.

— То есть, фактически разрушить к чертям сложившийся уклад общества.

— Дурной уклад!

— Хороших и не бывает. Люди есть люди.

— Мы могли бы… — запальчиво начала она и осеклась.

Вспомнила, что мы это уже не раз обсуждали.

— Прости. Ты прав. Но я хотела делать это плавно, постепенно и последовательно вводя изменения. Я думала, что Ниэла хочет того же. Но ей нужны…

— Власть и экспансия, так?

— Как ты…

— Несложно догадаться. Экспансия порождает диктатуру, диктатура требует экспансии. Положительная обратная связь.

— Ты такой умный…

— А ты подлиза. Не надо этих детских манипуляций, Кри.

— Прости.

— Извинений тоже достаточно на сегодня.

— Ниэла отменила «Дело Молодых». Разом, в один день. Пришла в Совет с девочкой — и никто против слова не смог сказать. Теперь у нас «Время Роста». В Совете сформирована Первая Тройка. Это она, её муж и Кериси. Любое решение утверждается Тройкой. Мотивационная программа изменена в сторону «здорового прагматизма и естественной лояльности», но никто не знает, как конкретно. Утверждено «Преимущественное право Альтериона на освоение ресурсов Мультиверсума». Молодые Духом — теперь официальная позиция, к которой прилагается получение Вещества…

— …Которое регулируется Тройкой.

— Да, ты прав.

— Но ты не пришла бы с моей женой, если бы у Ниэлы всё прошло гладко. Пришла бы она и с ультиматумом.

— Она поблагодарила меня за помощь и поддержку и отправила управляющей в сателлитный срез, в тот же, куда твою семью.

— В ссылку.

— Фактически да. Я у неё в подчинении, и не могла отказаться. Но я успела выступить по информу до отъезда, она не догадалась это прямо запретить. Рассказала всё, как есть. Про Вещество, про Ниэлу, про её планы.

— Неосторожно, — очень мягко сформулировал я.

— Знаю. Но я должна была что-то сделать. Я отправилась в свою ссылку, а сегодня вечером Альтерион закрылся.

— В смысле?

— Недоступен для порталов. Недоступен через кросс-локусы. Недоступен через реперы — я даже это проверила через эмиссара Коммуны. Срез Альтерион сколлапсировал. И я боюсь, что это моя вина. Я уничтожила свой мир, Сер.

— Где мои дети? Что с ними?

Мне жаль Криспи, но судьба Альтериона — не моя забота.

— Кериси потребовал немедленного принятия гражданства твоей семьей. Это было поручено мне как управляющей срезом. Я сообщила, что они всё приняли. Хотела потянуть время, думала, так будет лучше.

— Но?

— Пойми, я только формально начальник. На самом деле тот срез практически принадлежит семье Кериси. Там добываются важные ресурсы, которые обмениваются в Коммуне на Вещество — полиметаллы, редкоземы, что-то ещё — я до сих пор не разобралась, отчётность очень сложная. В общем, мои распоряжения вошли в противоречие с приказами Кериси. Он приказал забрать детей. Я запретила. Теперь исполнители ждут подтверждения, но Альтерион закрыт, а Кериси тут. Я смогла забрать твою жену, но не детей. Они временно изолированы.

— Так, мне нужен кофе.

Я запустил кофемашину. Криспи сидела на диване и смотрела на меня с надеждой. Она, правда, думает, что я тот человек, который придёт и всё исправит? Чёрта с два. Мой интерес — забрать детей. Если получится — Эвелину с ребенком, раз уж обещал Андрею. Опять же, если получится — девочку Настю, потому что обещал Артёму. Но есть обещания, а есть долг. И долг мой распространяется только на мою семью. Я вам не Искупитель.

— Ты можешь вернуться в тот срез?

— Утром оттуда откроют портал. Но я не могу взять тебя или кого-то ещё. Я добилась отправки только под предлогом того, что нужно известить Кериси о случившемся. Жену твою прихватила контрабандой, но в ту сторону это не сработает.

— Известила?

— Нет. Но он всё равно узнает. Коллапс среза не скроешь.

— И что он будет делать?

— Вернётся в свой срез. После этого я моментально перестану быть управляющим. Это будет его мир. Не так хорошо, как входить в Тройку в Альтерионе, но зато и делить на троих не надо. И ещё… — она замялась.

— Что такое?

— Он не отпустит меня. Он хочет… В общем, его только Ниэла сдерживала. Но она осталась в Альтерионе.

— Ах он, старый козёл… — посочувствовал я. — Тогда надо сделать так, чтобы он туда не попал. Не знаешь, где он сейчас?

— Нет.

— Ничего, найду.

— Куда-то собрались, Сергей? — окликнул меня на трапе Анатолий Евгеньевич.

Вот не спится ему, а!

— Как удачно, что вы не спите! — неискренне обрадовался я. — У меня к вам просьба.

— Правда? Как интересно… — он не выглядел воодушевлённым.

— Не просто так. В обмен на важную и очень свежую эксклюзивную информацию.

— Барышня ваша чернявая на хвосте принесла? Это может быть любопытно.

— Уж поверьте, будет.

— А чего же вы хотите взамен исполнения уже, напомню, состоявшихся между нами договорённостей об информационном сотрудничестве?

Намекает, что информацию я ему и так обязан сливать. Перетопчется.

— Нужно, чтобы вы задержали Кериси. Под любым предлогом не дали ему уйти в портал утром.

— Ничего себе! — удивился мой куратор. — Запросы у вас! Арестовать на переговорах полномочного представителя целого мира!

— В этом и состоит новость. Он больше не представитель Альтериона. За практическим отсутствием в Мультиверсуме такового.

Я коротко обрисовал ему ситуацию.

— Это действительно интересно, спасибо, — поблагодарил Анатолий Евгеньевич, — это открывает… интересные перспективы. В общем, можете на меня рассчитывать. В данном конкретном случае. Я найду темы для беседы с Молодым Духом Кериси. Он будет очень занят утром.

— Вечномолодой козёл временно нейтрализован, — сказал я Криспи, вернувшись, — а может, и не временно, кто знает. Но утром ему точно будет не до нас. Что дальше?

— Наверное, я смогу перехватить реальное управление срезом. Тогда все проблемы снимутся. В отсутствие Кериси — я главная.

— Глупости, — не согласился я, — ты, выражаясь в нашей терминологии, федеральный назначенец. Он — региональный руководитель. Это как мэр и губернатор… Твой авторитет, твои полномочия, твое право командовать — это проекция власти Центра. Нет Центра — ты никто. А он не теряет ничего, кроме подчинённости.

— Как же мне быть?

— А чего ты хочешь?

Она уставилась на меня своими красивыми тёмными глазами в некотором недоумении. Да, девочка действительно запуталась.

— Ты жаждешь власти над этим срезом? Хочешь занять место Кериси? Зачем? Ты уверена, что сможешь лучше управлять людьми? Его людьми, к слову. Сможешь лучше распорядиться ресурсами, перерабатывающей и добывающей промышленностью? Промышленностью, в которой ты не смогла разобраться, потому что «отчётность сложная»? Готова принять на себя ответственность за срез, ничего о нём не зная? Какой процент в экономике среза составляет поставка ресурсов в Центр? Какова численность населения и его гендерно-возрастной срез? Достаточно ли его для воспроизводства популяции? Каков уровень локализации ключевых технологий? Является ли самодостаточным производство продовольствия, или оно поставлялось из других срезов? Как ты восполнишь дефицит, если это так? У тебя есть ответы на эти вопросы?

— Нет, — хлопает глазами Криспи. — Но, как же… Кериси?

— Кериси плохой человек?

— Да! Очень!

— Хитрый негодяй? Ловкий интриган? Умелый манипулятор? Бессовестный лжец? Циник и подлец?

— Да! Да!

— Ну что же, — вздохнул я, — идеальный кризисный менеджер.

— Но он же принимает Вещество!

— Значит, с большим опытом и налаженными связями.

— Он плохой человек, — добавил я, — ты — хороший. Поэтому управлять срезом должен он, а не ты. В лучшем случае, ты, пройдя тяжёлый путь ошибок и кризисов, станешь такой, как он. Но, скорее всего, ты не справишься, и твоё место займёт кто-то в сто раз хуже Кериси.

Криспи замолчала. Тишина длилась долго, и я уже решил, что она отныне игнорирует меня как источник неприятного, но недооценил её самообладание.

— Ты прав, Сер. Ты прав, а я дура. Я пыталась спасти Йири — и всё испортила. Пыталась помочь Альтериону — и тоже всё испортила. Если возьмусь управлять этим срезом, кончится плохо…

Мне стало неловко. Вот так уронить человеку самооценку — не очень этичный поступок. Тем более, человеку, который видит тебя жизненным авторитетом, хочешь ты того или нет. Но что мне делать? Сказать: «Дерзай, девочка, ты справишься?». Чёрта с два она справится. Угробит себя, людей и мою семью заодно. Пусть уж лучше рефлексирует и мучается комплексами. Поищем ей потом психотерапевта, будет ему рассказывать о нанесённой мной психологической травме. Да, я нехороший человек. Но даже я пока недостаточное говно, чтобы стать успешным правителем. А ей до меня ой как далеко.

— Понимаешь, — сказала она со слезами в голосе, — я боюсь, что это именно я уничтожила Альтерион. Дала последний толчок, может быть. Остался единственный населённый альтери срез… Я думала сделать для него что-то важное, хоть как-то загладить вину…

— Стоп, Крис. Не бери на себя слишком много. В катастрофе Йири виноваты они сами — ну и Андрей, конечно. В коллапсе Альтериона твоя роль уж точно не первая — это последствия давно развивавшегося кризиса, и, даже если задаться целью искать крайнего — то это скорее Ниэла, чем ты. И да, коллапс — это ещё не гибель среза. Помнишь, не так давно закрывался мой мир? Сейчас, как нетрудно заметить, он открыт и более-менее благополучен. Ну, то есть, не более безумен, чем всегда.

Криспи вскочила с дивана и схватила меня за рубашку.

— Сер! Ты прав, как я об этом не подумала! Его ещё можно спасти! Придумай, как, пожалуйста! Ты сумеешь, я знаю! Или хотя бы просто помоги мне туда попасть. Я должна быть там!

Кто меня за язык тянул, а? Нашла спасителя миров.

— Крис, — мягко сказал я, — я понимаю твою ажитацию, но не забывай — мои дети в заложниках. И это меня волнует куда сильнее, чем всё остальное.

— Ты не понима… Ах, да, всё ты понимаешь.

Она поникла и села обратно. Странно одновременно знать, что ты прав и чувствовать себя жопой. Интересное ощущение. Ничего, побуду жопой, если надо.

— Анатолий Евгеньевич, можно вас на минуточку?

Мой куратор беседовал с Кериси в небольшом штабном трейлере. Пространство у маяка уже окончательно превратилось в военный лагерь. Комспас отбыл восвояси, никто его, как и обещали, не удерживал. Цыгане встали табором в отдалении, сейчас, под утро, там было тихо. Отряд коммуны расположился неподалёку, поближе к башне, но так, чтобы не нервировать военных. Ситуация создалась патовая, но спокойная, так что самое время бросить дрожжи в этот сортир.

Молодой Духом Кериси выглядел не слишком довольным беседой. Думаю, ему тут делали предложения, от которых он бы хотел отказаться, но никак не получалось. Не сомневаюсь, что Контора сейчас выкрутит ему руки до самой задницы.

— У вас что-то важное, Сергей? — Анатолий Евгеньевич позволил себе легчайшую нотку раздражения.

— Думаю да. Вам же нужен ключ от маяка?

— Вы решили всё-таки отдать нам второй?

— А вы так уверены, что он у меня есть?

— Сергей, вы хороший аналитик. Вы отлично умеете работать с данными, систематизировать информацию, считать и делать выводы. Я не теряю надежды, что вы преодолеете свои предрассудки и войдёте однажды в нашу команду. Однако люди — не ваша сильная сторона. Разумеется, я был уверен, что вы не отдадите Коммуне единственный ключ. Это не в вашем стиле. У вас просто обязан быть способ попасть в башню. Итак, что вы за него хотите? Вы же пришли поторговаться, верно?

— Не совсем. Пространства для торга у меня нет, поэтому цена фиксированная. Мне нужно кое-что получить от Кериси. Это первое. Как вы верно заметили, я не силён в убеждении и манипуляциях, но очень надеюсь в этом на вас.

— Второе?

— Вы не будете препятствовать заправке дирижабля. Я открою маяк, но энергию от него получу первым…

— Юная Криспи, кто этот человек, и где Молодой Духом Кериси?

На нас наставили довольно нелепо выглядящие, но, как мне уже доводилось убедиться, весьма эффективные глушилки альтери. Как мы и ожидали, портал с этой стороны тщательно охраняется. Люди всегда запирают конюшню после того, как лошадь спёрли.

— Временный представитель Кериси, рука и голос! — заявил я и предъявил айди полномочий.

Тут скользкий момент — как неполный гражданин я формально не имею права на его получение. Но Кериси меня заверил, что в таких нюансах мало кто разбирается, а если кто и засомневается, то отнесёт на чрезвычайность ситуации. Кроме того, Криспи как управляющий от Совета меня отчасти легитимировала.

Полученный мной электронный документ представляет собой нечто вроде того, что Ришелье выписал Миледи в «Трёх мушкетёрах»: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства». Получить его у Кериси было непросто, но Контора что-то предложила ему взамен, а я заверил, что не использую временные полномочия во вред срезу. Почему-то он мне поверил — может быть, так же, как и Анатолий Евгеньевич, видит людей насквозь. Меня только слепой насквозь не видит.

— Кериси задерживается на важных переговорах и ждёт портал через шесть часов, — важно распорядился я.

Убедившись, что Альтерион недоступен, прагматичный альтерионец немедленно ухватился за новых союзников и теперь торговался, как бухарский еврей. Срезу нужны были срочные поставки чего-то, он был готов поставить что-то в ответ, ну и прочие хозяйственно-политические расклады. Готов спорить, что Криспи это и в голову бы не пришло.

Девушка была тиха и печальна, без возражений следовала моим распоряжениям, но добиться этого удалось не сразу. Криков, слёз и требований немедля бросить всё и спасать мир я выслушал предостаточно.

— Интересно, наша Машка лет через десять будет такой же бескомпромиссной упёртой идеалисткой? — спросила задумчиво жена.

— Надеюсь, что да, — ответил я. — Все хорошие люди через это проходят.

— Бедные мы бедные.

— Себя в шестнадцать вспомни.

— Ох, не напоминай…

— Папа! Папа! Папа приехал! — Машка повисла на мне, вопя от восторга.

— Па, — строго сказал сын. Словарный запас его пока оставляет желать лучшего. Дети в год должны вроде бы говорить больше, но он у нас не любитель общения.

— Пап, а где мама? А ты заберёшь нас отсюда, да? А то они котика гулять не пускают…

Машка — тараторка, болтает, не останавливаясь, иногда даже во сне. Я отметил, что трещит она по-русски, хотя ещё недавно предпочитала альтери. Видимо, и её достало местное навязчивое гостеприимство.

— Эви, спасибо, что приглядела за детьми.

— Не за что, Сергей, они чудесные, — мулатка смотрела на меня с ожиданием, и я не стал её мучить.

— Да, я забираю вас с сыном тоже. Туда, где вы будете в безопасности.

— Господи, какое счастье! — Эвелина обняла меня и поцеловала в щеку, защекотав курчавыми волосами, — Спасибо тебе, Сергей. Когда нас изолировали, я уже думала, что всё, конец. Готовилась дорого продать свою жизнь, представляешь?

Она всхлипнула, маскируя это смешком.

— Я не отдала бы им Артура!

Сын Эвелины сидел на ковре и бездумно передвигал какие-то кубики.

— Эви… — я решил, что стоит её предупредить, — не знаю, как ты к этому отнесёшься, но…

— Что? — напряглась она.

— Там… Короче, там Андрей. И да, он очень переживает за тебя и сына. Он мне сильно помог вас вытащить.

Это, конечно, изрядное преувеличение, но планшет, который он отдал Артёму, нам действительно пригодился. Так что пусть.

— Ты прав, — вздохнула Эвелина, — я не знаю, как я к этому отнесусь. Подумаю об этом потом.

Уйти нам никто не препятствовал, хотя я до самого конца напрягался, ожидая подвоха. Уж больно гладко всё прошло. Так что я честно выполнил свою часть сделки — передал распоряжения Кериси местным функционерам и забрал с собой отказавшуюся от борьбы за власть в срезе Криспи. Если он и хотел её как женщину, то очевидно не хотел как административного конкурента. Мы сухо попрощались с ним у портала, он отбыл владеть и править, мы — остались у башни. Портал погас.

Дирижабль висит, как я его оставил — пристыковавшись нижней задней гондолой к куполу. Там заправочный интерфейс, через который неторопливо заполняется энерготанк. Контора выселять меня из башни не спешит. Анатолий Евгеньевич прошёлся с экскурсией, как бы между прочим выспросил, что для чего и что как включается, рассеянно похвалил мой любительский «евроремонт», поинтересовался сроками зарядки акков и ушёл. Я сказал ему правду, потому что не вижу смысла врать. Всё равно скоро сами выяснят. Так что мы, можно сказать, вернулись домой. О будущем пока не разговаривали, просто радовались друг другу, в том числе и закрывшись в спальне. Успеем ещё испортить себе праздник.

Эвелина с сыном разместились пока в гостевом крыле. С Андреем они разговаривали, сидя у моря. До чего договорились — не знаю. Не спрашивал. Никто из них не выглядел по итогу счастливым, но и не подрались. Андрей куда-то умотал, Эви осталась, попросив разрешения пожить немного. Мы не возражали, но предупредили, что наши права тут теперь птичьи. Контора, конечно, декларировала мое «право собственности», но выставят они меня, если что, в пять секунд, не сомневаюсь. Да и мне жить посреди военного лагеря не очень-то нравится.

Криспи тоже пока при нас. Заняла свой старый диванчик в каминном зале. Жена на неё реагирует нормально. Жалеет и успокаивает. Помогает это не сильно — девушка ест себя поедом, сидит молча в депрессии, питаться мы её буквально заставляем. Разве что Машке удаётся до неё достучаться, но Машка мёртвого развеселит. Позитивная у меня дочка, не в меня пошла.

Машка бегает и скачет на берегу, купается, охотно выгуливает брата, перезнакомилась со всеми, включая солдат Конторы, влюбила в себя весь табор цыган и даже подружилась с Македонцем. Башня ей всегда нравилась, и теперь она счастлива. Ну, хоть кто-то.

Я сходил в материнский мир, убедился, что квартира на месте, только пыль и воздух спертый. Оплатил счета, подключил автоматические платежи в банке. Денег ещё остаётся прилично, давно не тратил, так что на какое-то время хватит. К моему удивлению, Родина аккуратно перечисляла мне зарплату, хотя я исчез со связи. Подозреваю в этом длинные руки Конторы.

Накупил всяких технических штук по списку для дооборудования дирижабля под наши нужды и вернулся. С удивлением понял, что отвык от обычной жизни, и закройся проход — не буду знать, чем себя занять. Но это глупости, привыкну обратно.

Артём с Иваном живут на дирижабле, следят за заправкой. Идёт она медленно, хотя и не настолько, как я боялся. Оказывается, в моём маяке тоже есть нечто вроде накопителя, и он был отчасти заполнен, так что где-то процентов двадцать танка мы залили сразу. Знать бы раньше, я бы его заполнял впрок, но, пока Иван не подсказал, я даже о существовании этого локального энергоаккумулятора не догадывался. Вместе понемногу дополняем оборудование — вывели внешний микрофон, ещё всякого по мелочи. Кровожадно хочется какого-то бортового вооружения, но непонятно какого, откуда его взять и куда поставить. Впрочем, дирижабль всё равно слишком большой, медленный и уязвимый для воздушных боёв.

Ситуация как бы встала на паузу. Все чего-то ждали. Коммунары во главе с Македонцем ждали Ольгу, и чем дальше, тем сильнее нервничали от её отсутствия. Контора во главе с Анатолием Евгеньевичем ждала не знаю чего. Возможно — тоже Ольгу. Но скорее — атаки на башню. Судя по тому, что на следующий день от прохода у Чёрной Цитадели притарахтело две ствольных зенитных установки на гусеничном шасси — атаки Комспаса. Меня это, мягко говоря, нервировало, и я просил детей не уходить из башни надолго. Цыгане ждали, когда башня освободится для зарядки акков и вообще, кажется, решили тут навеки поселиться — во всяком случае, табор их становился больше и больше, заняв огромный луг за рекой практически весь. Там немедля образовался стихийный рынок, производящий шум, бардак и антисанитарию. Криспи ждала меня. Я ждал, когда дирижабль наберёт заряд — и дождался.

— Танк полон, — сказал Иван. — Пора принимать решение.

— Крис, во избежание недопонимания, — сказал я, когда все собрались в кают-компании. — Мы летим на Альтерион не для того, чтобы спасти срез, прекратить коллапс и так далее. Я понятия не имею, как это можно сделать и можно ли вообще. Масштабы события несопоставимы с нашими возможностями. Наша задача — забрать Настю у Ниэлы и проверить, как дела у ещё одного человека.

— Это кого? — удивился Артём.

— Есть у меня там приятель старый, из грёмлёнг. Если будет нужно, заберём его.

— Я понимаю, Сер, — кивнула Криспи, — но я должна быть там.

— Твой выбор, — не стал спорить я, — не одобряю его, но и не спорю.

— Какой у нас план? — спросил Иван.

— Пока я вижу это так — Артём наводится на Настю, мы летим в Альтерион, входим как можно ближе к ней. Дальше — по обстоятельствам.

— «По обстоятельствам» — моя любимая часть в любом плане, — серьёзно покивал капитан.

— А мы, значит, опять сидим и ждём тебя? — недовольно спросила жена.

— Тащить с собой детей не кажется мне хорошей идеей, а башня на данный момент, пожалуй, достаточно безопасна. Анатолий Евгеньевич просил только заряжать акки, взамен обещал прикрытие. Поскольку это в его интересах, то вы под защитой.

Куратор, разумеется, поинтересовался, куда я намылился. Я не стал скрывать. Он ответил лишь, что будет ждать подробного доклада по ситуации в Альтерионе, потому что процессы коллапса срезов представляют «определённый теоретический интерес». Также напомнил, что мне пора задуматься о дальнейшей жизни, а работа на Контору — стабильная занятость с хорошим соцпакетом.

Я был уклончив в ответах, не говоря ни «да», ни «нет», но, разумеется, мое нежелание было очевидно.

— Наступили сложные времена, Сергей, — сказал он мне напоследок, — помните, одиночки не выживают.

Не думаю, что он прав. Одиночку некому защитить, да, но и интереса на него нападать намного меньше. Башню я фактически отдал, а без неё — кому я нужен?

Проводил жену, поцеловал детей, вернулся в ходовую рубку.

— Поднять трап! — скомандовал капитан.

— Есть поднять трап, — ответил в селектор Артём.

— Машине старт!

— Есть машине старт, — я подал энергию на главную ходовую установку.

— Малый вверх и средний вперёд! Штурману прибыть на мостик!

Я двинул рычаги тяги. Они дублированы на капитанском месте, но так солиднее. Артём, подняв трап и закрыв дверь гондолы, прибежал из коридора.

— Навигатор на мостике!

— Энергию в резонаторы! Выход!

— Есть резонаторы! — ответил Артём, и мы вывалились в туманный шар над Дорогой.

— Проблема, — признал он через несколько минут.

— Что такое? — недовольно спросил Иван. — Мы ещё даже не начали, а уже проблемы?

— Я её не вижу.

Штурман то надевал, то снимал гоглы, смотрел в окно и на экран, но, в конце концов, признал поражение.

— Я был уверен, что смогу навестись на Настю. Мы давно знакомы, мы друзья, нас связывают обязательства. Но такое ощущение, что её… Как будто её вообще нет.

— Будем надеяться, что это не так, — ответил я.

Я тоже попробовал, и тоже не преуспел. Но я и знаком с ней куда меньше времени.

— То, что с ней случилось за это время, слишком сильно её изменило, — тихо сказала Криспи. — Она уже не та девочка, что вы знали.

— Крис, — спросил я. — у тебя есть кто-то близкий там? Любовник или что-то в этом роде?

Она замялась, потупилась, помрачнела, но ответила.

— Нет. Никого нет.

— Не стесняйся, девочка! — сказал Иван. — Такая красотка — и одна?

Криспи посмотрела на него с недоумением.

— У альтери нет таких заморочек вокруг секса, — пояснил ему я, — она не понимает, чего тут можно стесняться.

— Вообще нет? Как это?

— Не вникал, я человек женатый. Можешь поинтересоваться, если доберемся. Останься, займись исследованиями, напишешь монографию «Секс в обществе альтери».

— Нет, мне жена не простит, — засмеялся Иван.

— Мне просто… немного неловко от своей десоциальности, — призналась девушка. — Но я больше занималась общественной деятельностью, чем личной. Разве что…

— Что? — спросил я быстро.

— Ниэла, — поморщилась она. — Это было давно, ещё когда она была моей наставницей, но, если секс так важен…

— Вы были…

— Да, с наставниками так часто бывает. Они вводят подопечных в статус активного Юного и учат всему. Не всегда лично, но и ничего необычного в этом нет.

— То есть, — уточнил я осторожно, — если бы Машка стала альтери, то ты бы… Ты же должна была стать её наставницей?

— Это разве плохо? Кто-то должен подготовить ребенка к этой стороне жизни.

— Ну… В каждой избушке свои погремушки. Наверное… — с сомнением сказал капитан. — Хватит об этом. Ты, девочка, можешь навестись на эту свою…?

— Я попробую, — кивнула Криспи.

Замолчала, закрыла глаза, глубоко задумалась. Лицо помрачнело, видимо вспоминать нынешнюю Ниэлу не слишком-то приятно.

— Она там! — уверенно указала пальцем, и Артём тут же повернул визир картушки гирокомпаса.

— Внимание, команда, зигзаг!

«Зигзаговались» на удивление благополучно — всё-таки воздухом передвигаться куда безопаснее, чем по земле. Разве что в одном срезе в нас чуть не впилился лёгкий двухместный вертолёт, но обалдевший пилот успел в последний момент отвернуть, а пока он приходил в себя и разворачивался, мы уже смылись, чтобы не рисковать. В мире, где есть прогулочные вертолёты, могут найтись и боевые.

— Слишком гладко всё, не к добру, — сказал Артём задумчиво.

— Сплюнь, — неодобрительно ответил Иван, — и постучи, вон, по панели. Она вроде деревянная.

Артём честно сплюнул и постучал. Не помогло.

В Альтерионе было плохо.

— И где тут искать Ниэлу? — спросил я, разглядывая бушующие внизу безобразия.

— А зачем нам Ниэла? — затупил Артём, тоже уставившийся вниз, на затянутый дымом город.

— Она может знать, где Настя. Они в последнее время были вместе.

— Чёрт, что это за хрень! — закричал Иван.

— Полицейский дрон, сейчас сбивать нас будет, — пояснил я. — Ну, попробует, по крайней мере.

— Там же люди внизу под нами!

— А он тупой.

Автоматический беспилотник завис напротив дирижабля и, наверное, дал несколько импульсов своей ЭМИ-пушкой. Вот тут невольно порадуешься, что инженеры Первой Коммуны не любили электричества — нашим моторам на него плевать. Истратив заряд, дрон развернулся и улетел.

— Это всё, что они могут? — спросил Иван.

— Не, у них есть кинетическое оружие, — ответил я, — довелось как-то убедиться. Так что лучше до этого не доводить. Крис, где нам их искать? Кри?

— Сер, — тихим дрожащим голосом сказала она, — Сер, что они творят?

Девушка приникла к окну рубки и с ужасом смотрела на проплывающую внизу улицу.

— Ну, вот так, сходу, я бы предположил, что они устанавливают социальную справедливость. Бутылки с горючей смесью и баррикады — её характерный симптом. Ты ведь этого хотела, верно?

— Нет, я не хотела такого! Не хотела!

— Ну, любуйся, вот так оно всегда и выглядит…

Разбитые витрины кафе, перевёрнутые мобили, подпалины на сваленном кучей поперёк улицы мусоре. Что-то где-то вяло горит, затягивая дымом весь променад. Я гулял тут с семьёй, красивое местечко было.

— Я попробую с ней связаться… — сказала Криспи, доставая пластину коммуникатора.

— Она в здании Совета. Я предупредила, чтобы по дирижаблю не стреляли, — сказала она через пару минут переписки.

Модерновое стильное сооружение — Совет Молодых — окружено толпой. Тонированные стёкла фасада кое-где разбиты, открывая интерьеры переговорных и кабинетов. Бюрократическое сердце Альтериона.

На площади — палатки, баррикада из согнанных в ряд и связанных цепями мобилей, горят костры. На ступенях перед тонким пунктиром охраны с «глушилками» размахивает плакатами какая-то экзальтированная молодёжь. Сверху читается плохо, но «Долой!» там определённо на каждом втором. Хорошо, что шины тут негорючие.

Вокруг здания плотно барражируют дроны, но нас пропускают. Зависнув, выдвигаем трап на балкон.

— Мы с Крис идём вдвоём — и даже не начинайте. Если что — сваливайте моментально, не ждите и не делайте глупостей. Вас просто сразу собьют без всякой пользы.

Иван с Артёмом неохотно согласились. Дирижабль — слишком уязвимая штука для штурмовых операций.

Новоиспечённая «мадам диктатор» выглядит не слишком счастливой. Заседание, на которое мы беззастенчиво впёрлись, напоминает военный совет в ставке Гитлера, когда первый русский солдат царапает штыком автограф на колонне Рейхстага. Всем уже всё понятно, но принимать яд пока очень не хочется.

— Привет, Ниэла, — здоровается полным именем Криспи.

Нервная, усталая, вымотанная женщина. Но взгляд решительный. Капитуляцию не подпишет. Ну да мы знаем, как это работает. Не подпишет она — найдутся другие.

Ниэла смотрит только на меня, Крис игнорирует. Умная. Если кто-то что-то может ей предложить, то это я.

— Настя. Мне нужна девочка. Где она?

— Её здесь нет. Она теперь мессия, пророк и знамя, — невесело рассмеялась Ниэла. — Некоторые даже говорят, что она Искупитель. Не думала, что эта зараза — культ Искупителя, — так глубоко пустила у нас корни. Я всегда говорила, что у нас слишком много бродяг.

— Она не очень-то подходит под легенду… — засомневался я.

— Ты не видел, во что она превратилась. Впрочем, кого волнуют детали, когда такое творится?

Ниэла показала рукой за окно, где толпа собиралась перед ступенями, что-то неразборчиво скандируя. Я прислушался. «Дорогу молодым!» и «Долой Совет!» понял, остальное сливалось в шум. Дроны снизились и зависли над входом, охранники подняли глушилки. Кажется, до летального оружия дело пока не дошло.

— Где она?

— В старом Храме. Криспи знает, где это. То ли собирает свою армию, то ли принимает божественные атрибуты… Я не знаю, на её стороне часть техников, они сбивают наши дроны.

— У вас есть храм? — удивился я.

Всегда считал, что общество альтери совершенно нерелигиозно.

— Это исторический архитектурный комплекс, — пояснила Криспи, — музей прошлой эпохи.

— Надо было давно снести его, — буркнула Ниэла, — но кто знал, что предрассудки так живучи?

— Кризисные периоды всегда сопровождаются регрессом общественного сознания, — не удержался я.

— Заткнись, а? — устало ответила Ниэла. — Да, ты оказался прав. Но это не то, что я хотела бы услышать.

— Зачем ты в это ввязалась? — спросил я неожиданно для самого себя. Не то, чтобы мне было на самом деле важно, но…

— Крис тебе не сказала? У мужа и сына наследственное генетическое заболевание. Неизлечимое. Они получали Вещество по медицинской программе и чувствовали себя прекрасно, но проклятая Коммуна урезала поставки, а Совет сел вечномолодыми жопами на запасах.

— То есть, ты порушила всё ради них?

— Разумеется. А ты бы поступил иначе?

Не знаю, как бы я поступил. Упаси Мироздание от такого выбора.

— Я тебе не судья, Ниэла. Это не моё дело и не мой мир. Странно только, что Настя не тут.

Я показал вниз, где дроны проутюжили толпу глушилками, и теперь уцелевшие оттаскивали к палаткам павших.

— Ты не понял, — отмахнулась Ниэла, — это не её поклонники. Это просто бунт Юных против отмены «Дела Молодых».

— Они не казались мне достаточно… мотивированными для таких акций, — немного удивился я. — Слишком правильно всё организовано, как по учебнику.

— Ну, разумеется, — раздражённо ответила Ниэла, — Юные просто мясо. Отстранённые члены Совета хотят меня скинуть и вернуться к власти. Они и устроили весь этот бардак. Это ерунда, мы контролируем дроны, и им ничего не светит. Пошумят, выпустят пар и разойдутся.

Я посмотрел вниз, где толпа, откатившись от ступеней входа, активно митинговала перед импровизированной трибуной. Что-то я сильно сомневаюсь, что само рассосется.

— Опасны не они, — уверенно сказала Ниэла, — опасны те, что собрались вокруг твоей проклятой девчонки.

— Если бы ты держалась от неё подальше… — разозлился я.

— Да-да, — перебила меня женщина, — я допустила большую ошибку. Но я не могла не попробовать. И у меня получилось! Но потом… Если бы ты раздобыл мне Вещество, как я просила, ничего бы этого не было!

— О, так это я виноват? Ладно, плевать. Успехов в борьбе за личное и народное счастье.

— Успехов не будет, — печально покачала головой Ниэла, — срез закрылся, значит это коллапс. А я одна из немногих, кто понимает, что это значит. Я занималась исследованиями деградации Мультиверсума. Почти все срезы, открывшись после коллапса, были пусты. Думаю, мы вряд ли станем исключением, но я всё-таки попытаюсь погасить этот кризис.

— Как знаешь. Крис, ты со мной? Или хочешь посидеть тут в осаде? С этой или с той стороны?

— Я с тобой, — коротко ответила девушка.

— Нам на северо-восток, вдоль этой трассы, — показала она, когда мы оставили внизу осаждённый Совет. Дроны вились вокруг него, как мухи вокруг трупа.

— Давайте сделаем небольшой крюк, — предложил я, — заглянем к моему приятелю.

— Йози? — спросила Криспи.

— Он самый. Думаю, его и семью нужно отсюда забрать. В конце концов, он не местный, а грёмлёнг не привыкать к переездам. Не хочу потерять его в этом коллапсе. Тебя, Крис, кстати, тоже не хочу. Ты всё ещё собираешься остаться здесь?

— Прости, Сер, ты мне тоже очень дорог… Мне никто так не дорог, как ты. Но это мой мир, и я разделю его судьбу. Какова бы она ни была.

— В молодёжи слишком много дурного пафоса, — буркнул Иван, поправляя штурвалом курс.

Мы идём над автоматической магистралью — одной из главных транспортных артерий Альтериона, — и она обесточена. Застыли на полосах исчерпавшие скромный запас автономности мобили, не работают роботизированные развязки, не горит освещение. То ли Совет отключил, чтобы отрезать административный центр от периферии и лишить бунтовщиков поддержки, то ли что-то уже поломалось, а чинить в этом бардаке некому… Но это выглядело картинкой из будущего. Вот так они и будут стоять, покрываясь пылью и ржавчиной. Постепенно дорогу занесёт листьями, на ней завяжется почва и прорастёт трава, и только остатки ограждения напомнят будущим путешественникам, что здесь когда-то был Альтерион. Сколько таких срезов мы прошли зигзагами, гадая, что с ними случилось? Печально.

Но пока это только намёк — срез не вымер, о чём зримо напомнила движущаяся нам навстречу колонна. Раритетные по здешним меркам машины с ДВС катят неторопливо, осторожно объезжая застывшие мобили. Они набиты людьми, некоторые буксируют прицепы с плотно усевшимися там пассажирами. И у них оружие. Впервые вижу оружие в Альтерионе. Карабины, несколько автоматов Калашникова, гладкоствольные ружья. Кажется, у кого-то даже винтовка Коммуны. Откуда это всё? Это ж надо было заранее тащить через контрабандистов, где-то хранить, прятать, складировать… Кажется, Ниэлу ждёт большой сюрприз.

В колонне заметили нас — замахали руками, заорали, кто-то взял дирижабль на прицел.

— Давайте уйдём в сторону, — предложил я, — не нравятся мне эти ребята. Держим курс на те холмы, за ними посёлок мигрантов.

— Здесь вы жили? — спросил Иван. — Ничего так, уютно. Я бы не отказался от такого домика.

Наш… впрочем, уже, наверное, не наш дом стоит пустым, издалека видно. Здесь действительно было неплохо. Пока не начались все эти напряги, мы недурно жили, растили Машку и сына, развели сад… Вон, прижившиеся деревца и уже подзапущенные клумбы. Сваренные мной качели — в Альтерионе почему-то такого развлечения не было, а поглядев на нас, ими обзавелись все соседи. Нельзя не признать, что до недавних пор Альтерион был очень комфортным и безопасным местом. Если не приглядываться к механизмам, этот комфорт обеспечивающим. Ну да к этому лучше нигде не приглядываться. Даже у самых красивых людей внутри кишки и говно, даже самые комфортные социумы благополучны за чей-то счёт. В норме это просто не касается большинства.

— К тому дому, — показал я.

Дом Йози тоже пуст. Но пуст он недавно, даже стёкла не успели запылиться. На двери приклеен лист бумаги в пластиковом файле.

— Опускаемся, хочу прочитать.

Записка оказалась для меня. Напечатана по-русски, выведена на принтере, внизу кучерявая подпись Йози.

Привет, Серёг.

Мы сваливаем. Пришёл Сандер, сказал своё обычное «Будет плохо». Ну, ты его знаешь, какой он загадочный. Катерина в кои-то веки с ним согласна, хотя старший мой не в восторге.

Твоих куда-то увезли, я не в курсе, что с ними. Сандер тоже не знает, как их найти. Извини, не могу тут тебе помочь.

Мы вернёмся для начала в ваш срез, у Катьки там квартира осталась. Посмотрим, что там как, может, и останемся. Сервис свой выкуплю или новый открою.

Я забрал твой УАЗик, он в гараже за домом. Альтери его просто бросили, акки только из резонаторов вытащили. Я поменял движок, заварил дырки в кузове, надеюсь, он тебе пригодится. Резонаторы проверить не могу, извини, но что им сделается?

Найди меня, если сможешь и захочешь. Надеюсь, что до встречи.

Йози.

Ну что же, Йози молодец. И семью спас, и про меня не забыл. Надеюсь, всё у них будет хорошо, и мы ещё выпьем вместе в гараже, как бывалоча.

— Открывайте грузовой люк, — сказал я в рацию, — загоню машину свою. Не бросать же…

Йози вместо уазовского мотора воткнул какой-то атмосферный дизель, не знаю от чего. Даже на лючок бака скотчем бумагу прилепил: «Дизель! Бензин не лить!». Перед бампером стоят три канистры с соляркой, баки заполнены под пробку.

Дизелёк на два и пять, рядная четвёрка, сил на сто, но никаких логотипов на моторе нет, а я таких раньше не видел. Может, Йози что-то из местных раритетов разул. Механический ТНВД, рампа, простые форсунки, электроники ноль — всё, как я люблю. Завёл, послушал — непривычный для УАЗика жёсткий звук, а вообще нормально молотит. Ну да Йози по этим делам человек первейший, я против него так, в носу ковыряюсь.

Выкатился из гаража, объехал по дорожке дом — идёт немного непривычно, пик тяги по оборотам ниже, но так даже лучше, наверное. Грести по говнам уверенней будет. Подкатился к опущенной грузовой аппарели — вроде должен войти в расчищенный от кладовок трюм, и ещё место останется. Только прицелился загонять — навстречу прибежала встревоженная Криспи.

— Сер, Ниэла хочет с тобой поговорить! Это срочно!

В руке пластина коммуникатора. Я заглушил мотор, взял аппарат.

— Ниэла?

— Серг, вам надо уходить. Не ищите девочку, на это нет времени. Уходите, оставьте срез. И пожалуйста, очень тебя прошу — забери Крис. Я плохо с ней поступила. Я не должна тебя просить — но ты сможешь её уговорить, да хоть силой увези. Она тебя простит. Она тебя любит, Серг, как дура последняя.

— Что случилось, Ниэла?

— Кто-то стрелял по демонстрантам. Летальными! Это не мы, клянусь! Десятки погибших! Я понятия не имею, как это получилось!

— Сакральная жертва, — сказал я. — Ничьи снайперы, обычное дело.

— Не поняла тебя. Неважно. Толпа пошла на штурм, какие-то люди сбили дроны, у них оружие! Охрану смяли, мы держим последний этаж, но это ненадолго. В их руках центр оперативного управления дронами. Они требуют, чтобы мы вышли, а главное — Вещество! Они захватили хранилище, но запасы пусты. Я не знаю, куда они делись!

Ну, ясное дело, при штурме всегда всё «куда-то девается». В этом и смысл.

— Они уверены, что мы вывезли его на дирижабле! Многие видели, как вы прилетели и улетели! За вами выслали боевые беспилотники, вас собьют! Уходите!

— Чёрт!

— Всё, двери ломают. Передай Крис, что я прошу прощения. Потом передай, когда всё кончится, и она сможет это забыть.

— Как скажешь… — ответил я в пустоту. Связь оборвалась.

Глава 14. Изолента Мёбиуса

— Так, планы меняются, — сказал я в рацию. — Убирайте аппарель и сваливайте.

— Что стряслось?

— Сюда летят дроны сбивать дирижабль. Долго объяснять, почему. Валите из среза, я заберу Настю и вернусь на УАЗике. Акки для резонаторов у меня есть.

— Я с тобой! — тут же сказала Криспи.

Я секунду колебался. Уговаривать её некогда, да и дорогу я не знаю.

— Ладно, прихвати винтовку из моей каюты.

— Ты уверен, Зелёный? — спросил Иван.

— Ещё как. Вы слишком большая мишень, а дирижабль слишком ценная штука. Единственная просьба — летите к югу, сколько сможете, пока не увидите на хвосте дроны. Пусть они за вами увяжутся, тогда переходите. Только не тяните до стрельбы! Всё, до скорого!

Крис, неся винтовку и рюкзак, сбежала по начавшей уже втягиваться аппарели. Зашумели винты, дирижабль разворачивался и набирал ход. Горизонт был чист.

— Поехали, смоемся отсюда, пока нас не заметили.

Крис запрыгнула в машину, неуверенно хлопнула дверью.

— Сильнее, не стесняйся, это не ваши мобили. Куда нам?

— По этой дороге. Да я сейчас на навигаторе…

Она уткнулась в коммуникатор, но я выдернул его у неё из рук и выкинул в окно. Мы как разу удачно переезжали по мосту небольшую речку, так что он канул почти без всплеска.

— Сер, зачем!

— Он наверняка отслеживается, а тебя многие видели с нами.

— Но…

— Общаться тут всё равно больше не с кем, забудь.

— Ниэла?

— Вряд ли для неё это кончится хорошо. Она удачно вписывается в какую-нибудь показательную казнь. У вас тут как принято публично расправляться со злодеями? Вешают? Расстреливают?

— Никак… Не знаю. У нас не бывает публичных наказаний.

— «Не было», ты хочешь сказать. Теперь будут. Уж это первым делом, не сомневайся. Да, она просила у тебя прощения. Надо было бы выдержать время, чтобы ты не так на неё злилась, но я потом забуду.

— Я не злюсь на неё. Уже не злюсь. Мне просто очень грустно.

— Да уж чего тут веселого… Куда дальше?

— Налево тут.

Мы ехали полями и перелесками, по ровным гладким дорогам Альтериона. Не быстро, километров семьдесят в час. Ехать далеко, топливо лучше экономить. Это вам не дирижабль, который по прямой дует. Нам приходится держаться дорог. УАЗик может и прямо, но это будет слишком заметно. Штурман из Криспи отвратительный — общее направление она знает, но конкретный маршрут — «Извини, Сер». Общество, испорченное навигаторами. Но с ней всё же веселее, она мило смущается, когда выбранная дорога в очередной раз уводит нас в сторону.

К вечеру намотали по одометру почти полтысячи километров, но в нужную сторону продвинулись едва ли на триста. Почти никого не встретили — Альтерион не особо плотно населён. Если не выезжать на основные трассы — а мы не выезжали, — кажется, что вокруг пустота. Хотя на самом деле это не так — просто жилые посёлки и отдельные коттеджи располагаются в стороне от дорог.

Однажды навстречу прошла небольшая, в пять машин, колонна «раритетчиков». Они поприветствовали нас гудками, мы ответили, этим всё и кончилось. Я обратил внимание на то, что некоторые из них вооружены, а на прицепах свалены продукты в оптовых упаковках. А не мародёры ли это? Хотя какая мне разница?

Йози с раритетчиками общался много, они его клиенты. По рассказам я понял, что это субкультура, в чём-то похожая на американских «сурвайверов». (Не путать с нашими интернет-выживальщиками). Бункеров тут не копают, но в остальном — много общего. Недоверие к правительству (здесь это Совет), недовольство мейнстримной идеологией (здесь это «Дело Молодых»), показательная готовность к социальным катастрофам — отсюда автономные транспортные средства и запасы еды. Не знал, что у них ещё и оружие есть — хотя, если вдуматься, это логично. Межсрезовый чёрный рынок в Альтерионе вполне доступен. Был, до коллапса. Какова их роль в происходящих событиях — не знаю и даже предположить с пристойной релевантностью не могу. Мало данных для анализа.

Ехать ночью не рискнули — уж больно заметны будем, да и ориентироваться сложнее. К ужасу законопослушной Криспи, для ночёвки я занял пустующий коттедж в стороне от дороги. Их в Альтерионе много, с демографией в срезе полный швах. Вот забавно — устроить госпереворот для неё нормально, а занять ничейную недвижимость — шок и трепет. Хотя для этого даже дверь ломать не пришлось, не заперто. Загнал УАЗик в гараж, чтобы с воздуха в глаза не бросался, проверил топливо — отлично, с дизелем он куда экономичнее стал. Запас хода очень приличный у нас. Кстати, тут и заправки есть, для тех же раритетчиков — но я не знаю, где их искать. Да и платить нам нечем — коммуникатор Криспи я выкинул. Наличных тут давно не используют, не знаю, как будут выкручиваться, когда система платежей сдохнет. А ведь она сдохнет, к бабке не ходи.

Умница Криспи догадалась прихватить продуктов с камбуза, так что мы согрели себе чай, заварили лапши и нормально так, по-походному, поужинали. Я бы ещё и сто граммов накатил, от стресса, но прихватить бутылку ей в голову, конечно, не пришло.

Так что, когда она полезла ко мне целоваться, это было вполне трезвое решение. И я так же трезво сказал «Нет», — ведь Эли, которая бы могла мне сорвать крышу, тут не было.

— Кри, — отстранил я её как можно мягче, — прости, но…

— Я понимаю, — вздохнула она. — Ты женат, у вас так не принято. Лена обидится, ей будет неприятно. Ты её любишь.

— Именно, Кри. Именно.

— Но запретить мне сказать, что я тебя люблю, ты не можешь. Это ведь ваши обычаи не нарушит?

— Нет, но…

— Я люблю тебя, Сер, как никого никогда не любила. Я вообще никого никогда не любила. У нас это как-то… иначе, не знаю. Говорят, из-за мотивационых машин мы перестали испытывать сильные чувства. Ниэла считала, что поэтому мы и вымираем. Не знаю, была ли она права. Я одно время любила её — но не так. Как наставницу, как близкого человека, как свою первую любовницу, опытную и нежную, открывшую для меня секс. Не как равную, понимаешь? Я немного любила Туори… Ты её назвал смешным словом «бритни», помнишь? Она была моей близкой подругой и любовницей, но это было… Как у всех тут. Легко, без обязательств, ни о чём. Повеселились и разбежались, завтра веселимся с другими. Но то, что у меня случилось с тобой…

Я хотел сказать про Эли, и что это было отчасти наведённым, но она закрыла мне рот своей маленькой ладошкой.

— Нет, не говори ничего. Я не знала, что бывают такие сильные чувства к другому человеку. Когда рвётся всё внутри, когда рыдаешь от невозможности быть вместе, когда страсть почти до ненависти. До непереносимости, что человек не с тобой. Из-за этого я делала ужасные вещи и чуть не погубила твою семью. Но ты меня простил, и Лена меня простила, уж не знаю, как. Я не смогла бы себя простить. Она действительно чудесная, я понимаю, почему ты её любишь. Она настоящая, не как мы все тут, мотивированные и вычищенные. Она на самом деле такая. Но в какой-то момент я была готова её убить. Я страшные вещи сейчас говорю, но ты выслушай. Завтра ты найдёшь эту девочку и уйдёшь из моей жизни навсегда, и я хочу сказать тебе всё. Как я умирала каждую минуту от счастья, что ты рядом, когда была под препаратом. Ничего, кроме этого, не видела и не понимала, не знала ещё, что ты не мой и не будешь моим. Как приходила в себя — и всё больше влюблялась. Ловила слово, взгляд, прикосновение. Помнишь, ты меня купал? Я почти ничего не соображала тогда, но помню каждое твое движение. Ты обнимал меня так же, как дочь, без задней мысли, — но я обмирала от этого. И когда ты в башне в первый раз сказал, что нет, что у тебя жена, что ты её любишь, я… Не знаю. Я ударилась в работу, я дружила с твоей женой, я полюбила Машку, она очаровательная девочка. Но всё это время внутри меня билась мысль — как сделать так, чтобы всё изменилось? Как сделать тебя своим? Я была готова тобой делиться, но у вас всё не так, Лена не поняла бы. Наверное, у нас всё проще, потому что нет любви. Я не знаю, почему это случилось со мной…

Я знаю. Это импринтинг. Под препаратом у неё сорвало программу, и кукушка выскочила. Случайно на траектории её полёта оказался я. Занял в пустой на тот момент голове слишком много места. Не должен один человек занимать столько места в голове другого. Это уже не любовь, это, я не знаю, кошмар какой-то. Бедная девочка.

— Я всё это устроила из-за тебя, представляешь? Хотела изменить мир, чтобы изменить ситуацию… Ну, или себя, не знаю. Весь этот ужас — из-за тебя. Я ужасный человек, Сер, правда. Я сто раз представляла, что Лена как бы случайно вдруг погибнет. Как-то сама собой, я буду очень плакать. Я ведь люблю её тоже, очень странно, да? Наверное, потому, что ты её любишь, хотя она, правда, замечательная. Я бы очень-очень сильно плакала, если бы с ней что-то случилось, но при этом я представляла, как утешу тебя в твоём горе. Ведь я тоже красивая, и тебе нравлюсь. Я всегда знала, что тебе нравлюсь. Даже когда плохо соображала — чувствовала. Женщины всегда это чувствуют, знаешь? Я тебе нравлюсь, я люблю твоих детей, я могла бы заменить её, правда. Я так мечтала об этом, что сама себя обманывала, делая плохие вещи. Как будто делаю их не для этого, как будто что-то ещё важно в моей жизни. Нет, вру. Важно, конечно. Но не так важно. Я хотела исправить Альтерион, но я оставила бы всё по одному твоему слову. Сказал бы ты: «Кри, бросай всё это, иди ко мне!» — я бы бежала как сумасшедшая, в ту же секунду забыв, чем я там занималась. Мне столько раз снилось, что ты это говоришь, что я даже сосчитать не могу. Ты мне постоянно снишься, знаешь? А после того, как мы переспали, я не могу этого забыть. Это было лучшее, что случилось в моей жизни. И мысль о том, что так могло быть всегда, но не будет, меня просто убивала.

Да чёрта с два так могло быть всегда. Я не суперлюбовник, это всё Эли. Но объяснять это бесполезно, конечно.

— Я ужасный человек, Сер. Ужасный.

— Ты очень запуталась, Кри, — ответил я ей словами жены.

— Нет, ты просто не знаешь. Вот, возьми.

Она полезла в свою сумку и достала оттуда два акка.

— Это из резонаторов твоей машины. Я их вытащила, пока ты готовил ужин. Думала, что, если мы переспим, то я их выкину. Ты тогда останешься в Альтерионе, не сможешь уехать, и я буду с тобой. Пусть даже мы тут погибнем — но вместе.

— Твою мать, Кри! Ну что ты творишь, балда?

— Но я поняла, что ты всё равно не будешь моим, поэтому забирай. Мне они больше не нужны. Мне ничего больше не нужно. И я тебе больше не нужна. Отсюда прямая дорога, завтра доедешь до храма сам. Прости меня за всё, Се, я люблю тебя…

Криспи говорила всё медленнее, кожа её побледнела и покрылась испариной, она на глазах обмякала на кресле, сползая вниз.

— Кри, дура малолетняя! Что ты наделала, бестолочь? А ну, не засыпай, не засыпай, смотри на меня!

Ну, точно, трудный подросток в теле взрослой тётки. Отравилась, вон и пакетик под кроватью. Я понюхал её кружку — пахло чем-то кроме чая, это точно.

— Нет, хрен там! По тебе ещё психиатры плачут! А ну, не засыпай! Глаза открой, жопа с ручкой! Да за что мне такое наказание…

Я, раскидывая вещи, вытряс из рюкзака аптечку. Вот ирония — мне её когда-то давно дала Ниэла, а я, пока бывал в Альтерионе, регулярно пополнял и обновлял препараты. Как знал, что однажды пригодится.

— Что ты приняла, горе моё? Каким говном закинулась?

Молчит, глазки закатила, дыхание слабеет. Ладно, универсальный антидот должен помочь. Но сначала — промывание желудка.

— А ну, пей, пей, я говорю! Нет, ты это выпьешь, даже не думай! Ну вот, давай, сюда, в тазик…

В общем, вместо отвергнутой ночи любви, я получил ночь в «Скорой помощи». С заблёванными полами, и, извиняюсь за натурализм, не только заблёванными. Девочки думают, что отравиться — это так романтично, но забывают про расслабление сфинктеров. Всю ночь Криспи полоскало с обоих концов, но к утру стало понятно, что жизнь её вне опасности. Если я не прибью эту дуру от злости, конечно.

Свинство, такое грузить на другого человека. И я не про идиотскую попытку суицида даже. Нельзя взвалить на другого ответственность за свою жизнь. «Я тебя люблю, всё, что я делаю — ради тебя, ты моя жизнь». Чёрта с два я твоя жизнь. Не хочу я быть чьей-то жизнью. У меня своя жизнь есть. И если я принимаю за кого-то ответственность — то сам. За жену, за детей, за кота даже. Но взять вот так и повесить мне на шею себя — это глупость и подлость. «Я тебя люблю, без тебя умру, и делай с этим что хочешь». Это даже не манипуляция — это суперманипуляция. Такое только подростки делают всерьёз. Впрочем, она подросток и есть, конечно, даром, что сиськи третий размер.

Утром Криспи спала голая, завёрнутая в простыню, и эротики в этом было меньше, чем ноль. Обосранная одежда её сохла в гараже — благо, стиральная машина тут исправна. А я сидел, пил кофе и злился. На неё, что она такая дура, на себя, что не заметил, как далеко всё зашло, на ситуацию, когда время уходит, а мы тут застряли. Не могу же я с ней сейчас дальше ехать, она никакая. И оставить не могу, мало ли, что ей в башку взбредёт. На себя больше всего — ох, зря я с ней тогда переспал. Понятно, что Эли и всё такое, но она только усилила желание, которое и так было, и сняла барьеры, которые, надо полагать, были не слишком крепкими. Да, мне нравилась Криспи, факт. Да, я догадывался, что ей небезразличен. Мне надо было жёстко пресечь это в самом начале. Не пытаться смягчить, не беречь самооценку, а послать лесом твёрдо и решительно. А теперь вот довёл девочку до ручки. Ну, то есть она сама себя довела, но я-то никак ей не помешал. Если глубоко всматриваться туда, где у нормальных людей совесть, то следует честно признать, что мне это немного льстило. Ну как же, молодая красивая девушка в меня влюблена, это поднимает самооценку, даже если ты счастливо женат и ничего такого себе не думаешь. В общем, я, далеко не первый раз в своей жизни, повёл себя как мудак.

Отмывал я её, а ощущение — как сам обосрался. Нет, прав Анатолий Евгеньевич, люди — не моя сильная сторона…

К старому храму подъехали уже к ночи. Оклемавшаяся к вечеру Криспи плакала и просила меня забыть всё, что она наговорила вчера. Это, мол, действие отравления, а она просто дура. Ага, ну-ну. Память у меня хорошая, но последнее, что мне нужно — обсудить все это ещё раз. Будем считать, что ничего не было. Острый приступ подростковой придури.

Древний храмовый комплекс представляет собой огромный кемпинг. Вокруг каменного здания раскинулось обширное пустое пространство, сейчас заполненное машинами, палатками, горящими кострами и огороженными зачем-то большими площадками. Темно, шумно, странно.

— Раритетчики тут проводят свои слёты, — сообщила бледная Криспи. — Гонки, концерты, какие-то мероприятия…

О, байкер-туса? Ну… сейчас они больше похожи на огромную банду рейдеров. Какая-то музыка действительно играет, но альтерионская культура для меня не очень понятна. Слишком вычурно и неритмично на мой варварский вкус.

Мы проехали почти весь лагерь насквозь, не привлекая к себе особого внимания. УАЗик тут отлично вписывался в пейзаж, а я держал на виду винтовку, чтобы не выделяться из вооружённой толпы. К моему крайнему удивлению, в огороженных площадках дрались. Не боксировали, не боролись — а лупили друг друга почём зря один на один, толпа на толпу и просто так, без всякого порядка и деления на своих и чужих. Голыми руками, палками, чем попало, без умения и сноровки, но с большим ожесточением. Я в первый раз видел физическое насилие в Альтерионе, и выглядело оно препохабно. В силу нулевого опыта участников, они дрались как девчонки на школьной перемене — кусаясь, выдирая волосы, плюясь и неловко толкаясь. Однако когда такое проделывают друг с другом несколько взрослых мужиков, то травмы они периодически наносят вполне серьёзные. На моих глазах один другому неловко ткнул палкой в глаз — тот залился кровью, но только завизжал басом и начал отрывать противнику ухо.

Это не было поединком для зрителей — никто не собирался толпой у импровизированных рингов, не орал, поддерживая бойцов. Окружающие просто не обращали на них внимания, пока по какому-то непонятному распорядку не приходила их очередь. А может, никакой очереди и не было — просто кто-то отползал, потеряв способность драться, а кто-то подныривал под натянутые верёвки и вступал в свалку, нанося удар первому попавшемуся.

Чуть дальше, в распадке между холмов, ревели моторы, и стояла подсвеченная фарами пыль — там, кажется, проходили гонки. Проезжая мимо, я толком не разглядел, по каким правилам велись соревнования. Мне показалось, что две группы машин просто стартовали навстречу друг другу и, набрав скорость, сталкивались посередине. Надеюсь, у них хотя бы есть защитные каркасы и шлемы.

Лагерь гудел, ревел и вонял. Вокруг много пили — слабое альтерионское пиво. Мне, чтобы им нажраться, пришлось бы выпить ведро, но альтери куда слабее на алкоголь, и многие были конкретно угашенные. Выпускали излишки жидкости куда придётся. Какая-то пьяная тётка чуть не упала мне под колёса, в последний момент удержалась на ногах, но злобно стукнула кулаком в борт. Вид у неё был совершенно безумный, лицо разбито, в причёске зияли окровавленные проплешины — не иначе, с ринга вылезла.

— Здесь всегда так? — спросил я у Криспи, перекрикивая завывающую музыку, крики и рёв моторов.

— Нет… Не думаю, — она была поражена не меньше моего. — Я видела такой слёт по информу, было шумно, но прилично.

Какой-то расхристанный пьяный мужик схватился за водительскую дверь, но я врезал ему локтем в переносицу, и он отлетел в сторону. Где-то прогрохотала автоматная очередь, потом несколько одиночных выстрелов — и всё затихло. Чёрт, много алкоголя и оружия — плохое сочетание. Мы медленно, осторожно объезжая лежащих, ползущих и бредущих участников слёта, продвигались к центру действия — каменной громаде храма и выстроенной перед ним сцене. Я надеялся, что там найдётся кто-то вменяемый — должны же тут быть какие-то организаторы? Видеть малоэмоциональных и даже немного чопорных альтери в таком состоянии было… противоестественно. Им это совершенно не идёт. Когда видишь пьяного в задницу нашего — это тоже так себе зрелище. Агрессия, быдлёж, ругань, в глаз можно выхватить запросто. Но выглядит органично. Альтери же смотрелись как пьяные первоклассники, злой пародией на взрослых. Но получаемые ими травмы от этого легче не становились, а никаких медиков я тут что-то не наблюдал. На моих глазах мужик с вывихнутой в плече рукой выхватил из ящика бутыль с пивом и присосался к горлышку, подвывая от боли и пуская носом пену. Рука свисала как плеть, из разбитого носа текли кровавые сопли, но никому не было до него никакого дела.

— Что тут творится? — прокричала мне изумлённая Криспи. — Этого просто не может быть!

— Без понятия, — помотал головой я.

Когда мы подъехали к сцене, музыка внезапно стихла. Вслед за ней начал затихать и лагерь — смолкали пьяные вопли, крики боли с рингов, один за другим глохли моторы. Вскоре вокруг воцарилась относительная тишина — только постанывали иногда раненые. Люди, обтекая стоящий УАЗик, брели к центру.

— Единомышленники! — закричал в микрофон кто-то со сцены.

На самом деле, он употребил термин на альтери, который невозможно точно перевести на русский, но по смыслу похоже. «Объединённые сквозной эмоцией», «разделяющие комплекс идей и воззрений»… нет, всё не то. Так что пусть будет «единомышленники».

— Единомышленники! — повторил он с надрывом. — Да пребудет с нами боль искупления!

Вокруг загудели согласно. Типа ага. Пребудет.

— Да снизойдёт очищающий хаос!

Возражений из толпы вновь не последовало. На снисхождение хаоса они тоже были согласны.

— Да спадут навязанные оковы!

Нет, не «оковы», а… Чёрт, опять не переведешь однозначно. «Комплекс социальных ограничений», пожалуй, но более эмоционально и лично.

Против спадания оков тоже никто не возразил, толпа выражала неразборчивое, но бурное одобрение. Рядом с УАЗиком кто-то даже блевал от избытка чувств. Или от избытка пива.

— Внемлите — Искупительница!

Оратор отступил в сторону, в тень, и в луч прожектора вошла тонкая маленькая фигурка. Она откинула капюшон, открыв растрёпанные белые волосы, которые давно никто не заплетал в косички.

— Это твоя Настя? — удивлённо спросила Криспи.

Я не ответил.

Девочка шагнула к микрофону.

— Вы ужасны, — сказал она грустно, — я ненавижу вас. Я ненавижу вас даже больше, чем себя.

Толпа молча внимала.

— Вы грязные отвратительные твари. То, что вы творите друг с другом — омерзительно. То, что вы сотворили со мной — ещё хуже. Я чудовище, недостойное жизни. Но вы — вы ничуть не лучше. Поэтому я достойна вас, а вы заслужили меня.

— Искупительница! — заорал кто-то в толпе.

— Искупительница, Искупительница! — подхватили остальные.

Насте пришлось приблизить лицо к микрофону, чтобы её услышали за этими воплями.

— Я ничего не искуплю для вас, — сказала она твёрдо, — но вы можете называть меня как хотите. Это неважно, и вы не важны. Вы ничто, вы мерзость, которую я случайно выпустила на волю. Вы должны сдохнуть, и я должна сдохнуть, и это единственное искупление, которого мы все достойны.

— Ис-ку-пи-тель-ни-ца, Ис-ку-пи-тель-ни-ца! — самозабвенно скандировала толпа.

Они не слушали её. Неважно, что она там говорила, — она качала толпу такой эмпатической подачей, что меня аж выкручивало. Казалось, сейчас пар из ушей пойдёт — такой прессинг безумия, отчаяния и безнадёги шёл от этой маленькой девочки. Боже, что они с тобой сделали, Настя?

— Идите, займитесь любимым делом! Творите хаос и саморазрушение! Вперёд, несите боль и зло! Уничтожайте себя!

— Да! Да! Искупительница! — орали вокруг.

Кто-то уже приступил к делу — тощая черноволосая тётка сосредоточенно билась головой о трубу моего кенгурятника, два мужика лупили друг друга палками, из темноты доносились одиночные выстрелы — кто-то стрелялся сам или помогал соседу. Толпа откатывалась от сцены назад, к дымным кострам, слабому алкоголю и неумелому насилию.

Мы вылезли из УАЗика. Я оттащил тётку с разбитой башкой от кенгурятника.

— Не об мою машину, — строго сказал я ей, — иди обо что-нибудь другое убейся.

Она послушно убрела куда-то в темноту, а мы с Криспи пошли в сторону дверей в здание. Туда, насколько я успел заметить, ушла Настя.

— Куда прётесь! — грубо сказал мужик на входе. Кажется, тот самый, что со сцены объявлял. А может, и другой.

— Идите, идите отсюда! Туда, вон, валите, быдло пьяное. Пейте, деритесь, трахайтесь, сдохните. Сюда не лезьте.

У него в руке полицейская глушилка, но чёрта с два она ему помогла. Я просто двинул ему пинком по яйцам и добавил прикладом по башке. Он так и повалился кулём. Альтери не бойцы, это всякий знает. Глушилку я подобрал и отдал Криспи. Просто чтобы в руках не тащить.

Мы прошли тёмным коридором, распахивая все двери по дороге. В последнюю меня пытались не пустить аж двое, но они оказались ещё менее убедительными, чем тот, на входе. Я всё-таки адски разозлился.

Небольшая тёмная прихожая, скрипнула старая дверь. Полоска света.

— Ну, привет, Настя, — сказал я сидящей ко мне спиной за столом девочке.

— Здравствуй, Сергей, — ответила она, — ты, наконец, пришёл меня убить?

— Может, начнём с чаепития? — выдвинул альтернативное предложение я.

На краю стола стоит чайник, чашки, тарелки с бутербродами.

— Да, я попросила принести чай, когда почувствовала вас в толпе. Можем поговорить, если хочешь. Но на самом деле не о чем. Да и не с кем, — вздохнула она.

Так она это сказала, что аж сердце резануло. Криспи молча разлила чай по чашкам, внимательно глядя на девочку.

— Спасибо, тётя Криспи, — сказала та, — Вы зря себя вините. Это я во всём виновата. Меня надо убить, чтобы всё это закончилось. Хорошо, что ты пришёл, давно пора.

— Э… Я не специалист по истреблению детей, извини.

— Я всё обдумала, Сергей. Не надо меня жалеть, я чудовище. Гляди.

Она сняла тёмные очки, в которых сидела, несмотря на полутьму. Глаза её, некогда льдисто-голубые, теперь сияют нечеловечески густым синим цветом, как железнодорожный светофор.

— Тебе идёт, — постарался не дрогнуть голосом я. — Стильно выглядишь. Причесать бы, конечно, не помешало. И, кстати, рад, что мы теперь на «ты».

— Спасибо, — она рефлекторно пригладила белые волосы, — ты добрый человек, Сергей, хотя постоянно на себя наговариваешь. Но ты не переживай, мне не страшно умирать. Вокруг меня теперь все умирают. Я специально собрала их тут, чтобы они не разбежались, пусть уничтожат друг друга. Я убиваю их, ты знаешь? Они умирают от ран, десятками в день, и я чувствую каждую смерть. Но если я перестану это делать, они будут убивать других. Все, кто вокруг меня, впадают в безумие. Может, и ты впадёшь, Сергей. Не хочу этого видеть. Убей меня, пока не началось.

— Не чувствую в себе никакого безумия, — пожал плечами я.

— Может быть, — кивнула она, — ты всегда был устойчивым. Как те, за дверью. Ты их не убил.

— И не пытался. А кто они?

— Не знаю. Какая разница? Они думают, что используют меня. У них в голове какие-то глупости — власть, Вещество и прочий мусор. Они настолько безумны, что моё безумие их не берёт. А за вас я боюсь. Я стала гораздо сильнее, ты знаешь?

— Вижу, — кивнул я. — Кстати, там твой названный папашка объявился. Переживает за тебя. Ждёт.

— Жаль его, — равнодушно ответила Настя, — но он утешится. У него скоро настоящие дети родятся.

— Ты тоже вполне себе настоящая. И уже есть.

— Меня нет. Я почти мёртвая.

— Ох уж мне эти подростковые суициды! — я покосился на Криспи, она покраснела. — Знаешь, девочка, никакое ты не чудовище. Ты — личинка Хранителя. Я такую уже видел. Она тоже рвала себе волосы во всех местах и пыталась об стену убиться для общей пользы. Но потом твой папка ей лекции в школе читал, и ничего — сидела, глазами синими лупала.

— Не утешай меня. Я вижу, что я делаю с людьми!

— Ничего особенного. Люди постоянно это сами с собой делают. Тут им просто с детства гвоздь в башку заколачивают, чтобы не дёргались, а ты для этих гвоздей как магнит. Вон, видишь, Крис сидит, чай пьёт, не бежит кусаться? А знаешь, почему?

— Почему? — заинтересовалась Настя.

— Потому что в ней мотивационная программа давно уже слетела. Она привыкла без неё жить, не действует на неё твоё колдунство.

— Слетела? — удивилась Криспи.

— А ты не поняла? Думаешь, что тебя так таращит? Любовь-морковь, вот это всё? Откат просто.

Я, разумеется, умею читать на альтери, но местный худлит не осилил. Жена же жаловалась, что в здешних романах вообще нет любовных линий. Секса навалом, тут они не стесняются, а любви — нет. Никаких Ромео с Джульеттами не породила здешняя литература. Если Крис была права, и это следствие мотивационной обработки в детстве, то срыв программы вполне может качнуть маятник в другую сторону. У тех, на улице — в насилие, у Криспи — наоборот, в чрезмерную страсть. Но это я теоретизирую, конечно.

— В общем, милое дитя, — подвёл я итог, — кончай эти суицидные загоны. Я знаю место, где таким, как ты, синеглазкам рады, где знают, как с вами обращаться, учат вас, к делу пристраивают. Пойдём-ка отсюда, пусть местные сами как-нибудь разбираются.

— Ты не понимаешь! Я творила ужасные вещи! Я убивала людей, я заставляла их…

Пшик! Я прыснул ей в нос из баллончика. Операционный анестетик из альтерионской аптечки. Вырубает на три часа здорового мужика, да так, что ему в это время можно ногу ржавой тупой пилой отпилить. С учетом воробьиного веса, эту пигалицу должно часов на восемь выключить.

— Достали меня эти истерики, — сказал я Криспи, взваливая девчонку на плечо. — Что ни девица, то прямо Анна Каренина. Ах, ну да, ты не в контексте. Неважно, пошли отсюда.

Охрана за дверью куда-то делась. Видимо, пришли в себя и присоединились к веселью снаружи. Никто нам не препятствовал — я завернул девочку в плащ, чтобы не светить приметной белобрысой башкой, да так и донёс до УАЗика. Мы осторожно выехали из бьющегося в угаре секса, алкоголя и насилия лагеря — если не приглядываться к деталям, то от наших байк-фестов и не отличишь.

— Высади меня тут, Сер, — сказала Криспи.

— Занафига? — удивился я. — Хочешь пойти, врезать кому-нибудь?

— Отправляйся к своей семье, спасай девочку. Я остаюсь здесь.

— Кри, — сказал я устало, — кончай уже, ну? Когда я увезу это белобрысое явление природы, Альтерион, скорее всего, выйдет из коллапса. Волна безумия схлынет, общество как-то оклемается. Или нет — но это уже будет иметь внутренние причины. Как видишь, твоей вины тут нет. Это Ниэла утащила Настю сюда и додумалась сунуть в вашу машину. Вот у ребёнка и сорвало крышу на метафизическом уровне. Но ты за это отдуваться не обязана.

— Высади меня, Сер. Я приму свою судьбу…

Пшик.

Достали, ей-богу. Скулы сводит от пафоса. Великое Мироздание, хочу к жене! К нормальной, умной взрослой женщине, не устраивающей мне мессия-шоу и суицид-парады. Нет, пламенная любовь юных дев мужикам средних лет категорически противопоказана. Нет у нас уже столько нервов в организме.

Пристроил Криспи на сиденье, чтобы головой о стойку не билась, и включил резонаторы.

Зигзаг!

На третьем зигзаге понял, что смертельно устал. Загнал машину на парковку пустующего мотеля, перенёс спящих девиц на широкую кровать, увалился рядом.

Проснулся от запаха кофе.

— Вот, — сказала виновато Криспи, — тут на кухне газовый баллон заправлен, я сварила. Пришлось стекло в двери разбить…

— Ничего, — утешил её я, — судя по дороге, тут никого нет уже минимум год. И, если ты опять собираешься извиняться, то не стоит.

— Нет, я хотела спросить — зачем?

— Что зачем?

— Зачем ты меня увёз. От меня столько проблем! Ты же меня не любишь, почему не оставил, когда я просила?

Я покосился на Настю — ну, хоть эта спит пока. Но ведь проснётся и тоже что-нибудь предъявит. Как это утомительно! Зачем надо непременно выяснять отношения?

— Крис, — сказал я примирительно, — я не люблю тебя так, как тебе бы хотелось. Но ты дорога мне, поверь. Я не хотел, чтобы ты погибла там, изнасилованная и забитая насмерть пьяными безумцами, и не имел времени тебя уговаривать. Так что, извини, распорядился без твоего согласия. Это не честно, но и ты вчера не демонстрировала достаточной вменяемости.

— Прости, — потупилась она.

— Я практически уверен, что Альтерион скоро откроется. Ты сможешь вернуться туда, восстанавливать старую жизнь или строить новую, или возглавить Совет, или в лесу партизанить — да что хочешь. Для этого надо остаться живой, что я тебе и обеспечил.

— Спасибо.

— Обращайся.

Настя проснулась, когда я поднял её с кровати, чтобы отнести в машину. Открыла свои странные синие глаза, посмотрела на меня с упрёком.

— Сергей…

— Даже не начинай, а? Я обещал твоему папашке за тобой присмотреть. Вышло так себе, но я хотя бы верну тебя живой. Про то, какая ты страшная бяка, будешь втирать ему. Слава Мирозданию, что у тебя хотя бы прыщей нет. Представляю, какая бы началась трагедия…

— Сергей! — она возмущённо сверкнула синевой глаз.

— «Никто меня не любит, никто меня не хочет, пойду я в сад зелёный, наемся червяков…» — процитировал я.

— Сергей, ты невыносим! — захихикала девочка.

— Правильно. Я не выносимый, а выносящий. Тебя, вон, выношу.

— Поставь меня на ноги, я сама пойду!

— Да на здоровье.

Ну вот, снизили градус пафоса, сразу дышать легче стало.

— Готовы, девочки?

Зигзаг.

Первую пару зигзагов прошли легко — пустые трассы разной степени заброшенности, ничего интересного. Я в последнее время люблю, чтобы не интересно. Затем началось странное — пути как бы срывались.

Выходя на Дорогу, цель вижу отчётливо — маячок у башни всё ещё работает, да и на жену навестись проблемы нет. Выхожу в зигзаг — начинается фигня. Сначала вроде спокойно держу курс, потом раз — и теряю. И ощущение при этом какое-то… Неприятное. Приходится снова нырять на Дорогу, ориентироваться. Зигзаги становятся короче и короче — если сначала проезжал по срезу километров тридцать-пятьдесят, то сейчас уже два-три, не больше.

— Что-то не так? — спросила обеспокоенно Криспи.

— Что-то не так! — уверенно сказала Настя.

— Не пойму только, что именно, — признался я.

Я начал опасаться за топливо и энергию резонаторов. Солярки осталось полтора бака и канистра. На очередном зигзаге я вытащил акки и убедился, что заряда там едва половина. Чем короче зигзаги, тем менее они экономичны — уж не знаю, почему. Этак мы до цели не дотянем!

На очередном мы ещё и в песок вляпались и успели подзасесть, потому что передний мост был отключён. Чтобы выбраться, пришлось приспустить колёса и изрядно побуксовать, что тоже не способствовало экономии топлива.

А потом я заметил, что и на самой Дороге что-то изменилось. Туманный шар, скрывающий от путешественника детали пейзажа, с каждым переходом становился меньше, сжимаясь до небольшого пузыря, но при этом как бы прозрачнее. Через него стали более отчётливо видны обочины, и то, что я там видел, мне конкретно не нравилось. Наверное, это тот же странный мир, который мы наблюдали с дирижабля, но снизу, с дороги, он выглядит страшнее, гораздо более мёртвым, но при этом противоестественно живым.

— Там кто-то есть! — нервно сказала Настя. — Я чувствую, как на нас смотрят!

Македонец рассказывал, что с тех пор, как они сообразили не переть по Дороге, а делать зигзаги, нападения тварей пустоты на «Тачанку» практически прекратились. Видимо, те просто не успевали на неё наводиться. Но сейчас я их видел — а они видели меня. Тёмные фигуры по обочинам, движение в чёрных руинах, голодные взгляды, которые буквально чувствуешь задницей. С каждым разом они оказывались всё ближе, заставляя нас уходить в очередной зигзаг, но зигзаги укорачивались, снова выпихивая нас на Дорогу, и мне стало страшно. Я не Македонец, я не отстреляюсь.

— Что происходит, Сер?

— Без понятия, Крис, без понятия…

Уходила солярка — я слил в бак последнюю канистру. Разряжались акки — наверное, я не проверял. Но хуже всего, начало размываться ощущение направления. Чем отчётливее я видел обочины, тем хуже — маячок. Каждый раз казалось, что пузырь вокруг машины вот-вот лопнет, и мы окажемся в мёртвом-немёртвом мире, по которому проложена Дорога. И выбраться оттуда уже не сможем, потому что выбираться станет некуда.

— Мне кажется, что Мультиверсум разваливается, — сказала на очередном зигзаге Настя. — С тех пор, как мои глаза… В общем, я вижу мир немного иначе, чем раньше. Сквозь него проглядывают нити, связи, структуры… И сейчас я могу наблюдать, как они темнеют, крошатся и осыпаются. Что-то случилось, дядя Сергей. Что-то ужасное.

Чем дальше, тем отчётливее я понимал, что мы не дотягиваем. Казалось, мы не приближаемся к цели вовсе, только топливо сжигаем впустую. На коротких зигзагах я уже присматривался к срезам, выбирая, где мы встанем окончательно. Уж лучше выбрать конечную точку самим, чем застрять в случайной. Что выбрать? Пустые — более безопасны, но и бесперспективны. Чтобы там ни думала себе Криспи, но из нас троих не выйдет будущего человечества. В тех, где сохранилось нечто вроде населения, будет труднее выжить поначалу, но зато какой-никакой социум. Задачка…

— Всё зависит от того, как долго будет продолжаться этот непонятный кризис, — объяснял я на привале. — Если это какая-то временная проблема, которая скоро самоустранится, то её проще пересидеть прямо здесь…

На первый взгляд, вокруг нас довольно удачный срез. Пустой, вымерший, но совсем недавно и без глобальных катастроф. В придорожном магазинчике даже продукты не успели испортиться. Ну, во всяком случае, не все. Нет ни потопа, ни засухи, не настал ледниковый период. Занять какой-нибудь домик поприличнее — вон, посёлок отсюда виден — и ждать, пока всё наладится.

— И всё же, — продолжил я, — мне очень не хочется об этом говорить, но есть ненулевой шанс, что нечто сломалось надолго. Не хочу говорить «навсегда», потому что мне надо добраться к семье, но вынужден принимать во внимание и такую вероятность. И тогда нам надо искать более населённый срез. Нельзя выжить составом в три человека. Одичаем.

— Насколько плохо? — спросила Криспи.

— Совсем пиз… Извини, Настя. Очень плохо.

— Я знаю это слово, — буркнула девочка.

— Если честно, боюсь выходить на Дорогу. В прошлый раз уже кенгурятник в пузырь уперся. Сколько у нас ещё переходов? Один? Два? Ноль? Не знаю. Сам бы попытался, но я отвечаю за вас, и Дорога стала реально опасной.

— Я за то, чтобы остаться здесь, — сказала Криспи.

Кто б сомневался. Готов поспорить, что эта безумная девица уже нафантазировала себе рай в шалаше — со мной, разумеется, вместе.

— Я тоже, — неожиданно выступила Настя. — Мне очень страшно от того, что я вижу на Дороге. Потому что я вижу это лучше, чем вы. И ничего ужасней я себе даже представить не могу. Надо остановиться, пока пузырь не лопнул.

— Принято, девушки, — нехотя согласился я. — Объявляется технический перерыв в путешествии. Логистическая пауза до прояснения обстоятельств. Давайте заглянем в тот посёлок, подберём себе домик поуютнее.

Коттеджи тут неплохие, сытые такие. По большей части в два этажа, с большими ухоженными участками. Трава давно не кошена, дорожки грязные, окна пыльные… Хуже то, что видны следы насильственных вторжений — выбитые окна, сломанные двери, поваленные кое-где ограды. Следы пуль и картечи на стенах. Нелегко умирал этот мир. Но следы давние, кровь на ступенях запеклась чёрными пятнами и покрылась пылью. Трупного запаха не чувствуется, тела не валяются, а в остальном — что было, то прошло.

Зато тут есть небольшая заправка, рядом стоит бензовоз — шанс, что в цистерне у него…. да, бинго! Солярка. Это избавляет нас от сложной и небезопасной операции по извлечению топлива из подземных хранилищ.

— Барышни, гляньте там, в магазинчике, насчёт еды, — сказал я удовлетворённо, — а я пока заправлю машину.

Заполнил баки и канистры, правда, уделался весь — не приспособлен у бензовоза шланг для заправки машин. Ничего, небось и одежда какая-нибудь тут найдётся. Девушки вернулись с пакетами.

— Ну что, как улов? — спросил я, пытаясь оттереть с себя солярку влажными салфетками.

— Странно, — сказала Криспи, — магазин взломан, есть следы борьбы, пятна крови — но ничего не взято, только стойки повалены. Но еды много. В холодильники мы не заглядывали, открывать страшно, но сухих продуктов полно. Надписи непонятные, но и так догадаться несложно.

— А ещё там ружьё лежит, — сказала Настя, — мы его не стали трогать.

— Пойду посмотрю, — заинтересовался я.

Классический «шотган» — помповый дробовик с пистолетной рукоятью, — валяется за стойкой продавца. Рядом две гильзы, старые размазанные следы крови — кто-то тащил тело в направлении подсобки. Поднял ружьё, покрутил в руках — если есть отличия от наших, то непринципиальные. Вопросов «как пользоваться» не вызывает. Наводи да стреляй. Огляделся — следов от пуль или картечи не увидел. Куда же он стрелял? Ведь если бы попал, то следы крови были бы с той стороны стойки, а не с этой.

В выдвижном ящике под прилавком я нашёл две пачки патронов. Надписи непонятны, но по рисунку судя — картечь. Калибр похож на наш двенадцатый. Досунул два патрона в трубчатый магазин, передернул цевьё, досылая, впихнул на освободившееся место ещё один. Итого, надо полагать, семь. Пойду, загляну в подсобку. Не то, чтобы я жажду увидеть, зачем туда тащили труп, но и не посмотреть как-то странно. С дробаном в узком проходе поразворотистей, чем с моей винтовкой. Кроме того, у неё боезапас ограничен, а пополнить негде. Надо на местные ресурсы переходить.

— Ты думаешь, там кто-то есть? — испуганно спросила Криспи.

— Думаю, нет, — ответил я, — тут давно никого не было, пыль не потревожена. Но с ружьём мне как-то спокойнее.

В подсобке, среди ящиков, коробок и ведер со швабрами лежит то, что когда-то было человеком. Обглоданное настолько, что почти не воняет. Кто-то притащил сюда труп и тщательно, вдумчиво его сожрал. Хотя еды полный магазин. Кто-то весьма плотоядный, но недостаточно сообразительный, чтобы открыть холодильник с бифштексами. Какая прелесть. Хорошо, что это давно было.

— Девочки, вы точно не хотите туда заглядывать, — уверенно сказал я, закрывая дверь поплотнее. — Поехали искать жильё.

Выбрали отдельно стоящий на холме коттедж. Не потому, что он как-то краше остальных, а по признаку отсутствия следов взлома. Похоже, он пустовал, когда всё началось — на газоне стоит большой плакат, и я готов поспорить, что там написано «Продаётся».

Дверь заперта, но замок настолько символический, что даже срезать его УИном не понадобилось. Отжал язычок ножом и вошёл. Чисто, просторно, уютно. Есть посуда и постельное белье, еда у нас с собой. Чего ещё желать? Ах, да… Ну, сейчас посмотрим.

На заднем дворе обнаружил цистерну сжиженного газа. Постучал — полная. Видимо дом полностью подготовили к продаже. В большом пустом гараже — генератор, работающий от того же газа. Это просто праздник какой-то!

— Ой, что это? — прибежали на шум девицы.

— А это, барышни, бытовой комфорт! — гордо ответил я. — Слышите? Насос работает! Сейчас ещё водогрей газовый подключу, и, чур, я первый в душ. А то от солярки чешется всё.

К вечеру обжились. Помылись, наготовили еды, расстелили кровати в спальнях — в трёх разных. Криспи на мою невинность больше не покушалась, видимо, решила выждать, пока я сам созрею. А ведь, если мы тут действительно надолго застряли, то, будем реалистами, созрею рано или поздно. Природа своё возьмёт, Криспи своё получит. Ладно, не будем о грустном. Настя на мой немой вопрос головой покачала:

— Нет, Сергей, не улучшается пока.

Ну что же, хотя бы наблюдатель за состоянием Мультиверсума у нас есть. Сообщит, если что-то изменится.

— Как ты, синеглазое дитя?

— Странно, Сергей. Но гораздо лучше, чем было в Альтерионе. Тут нет никого, кого бы я свела с ума и убила. Тут все давно умерли, я думаю. Мне тут спокойно и даже, наверное, хорошо.

— Ну, спокойной ночи тогда.

Поцеловал в щёчку, пошёл спать. Это ей сейчас хорошо, на контрасте. Но денёк-другой — и заскучает. Тут даже книжек не почитаешь, непонятно в них ни хрена. Ладно, спать пора. Завтра займусь бытом — поищу магазин одежды и хозтоваров, прикину запасы продуктов, проинспектирую ближние дома на предмет всякого полезного. Задержимся мы тут или нет — а чем-то себя развлекать надо.

Признаться, было небольшое опасение, что Криспи в ночи передумает и попытается выдать себя за эротический сон, но разбудила меня Настя.

— Сергей, проснитесь!

— Что такое?

— Мне страшно! Мне кажется, снаружи кто-то есть!

— Люди? — спросил я, быстро одеваясь.

— Кажется, нет. Я не уверена. Что-то… Что-то непонятное.

— Буди Крис, только тихо.

Генератор на ночь заглушен, вокруг тишина, свет не горит. УАЗик я загнал в гараж, так что мы тут не очень заметны. Но это мне так кажется, а что там на самом деле…

Взял винтовку и осторожно, пригибаясь, подкрался к открытому по тёплой погоде окну. Спальни на втором этаже, но лучше не светиться, на случай если у тех, снаружи, есть ночники. У меня, вот, есть.

Поднял винтовку над подоконником, откинув вниз экранчик. Тепловой режим. Ничего не вижу. Вожу туда-сюда прицелом, пытаясь охватить сектор — нет людей. Почудилось Насте, что ли?

Биорад-режим. Нет, нет, нет… Стоп, назад. Что-то странное.

— Увидели? — явились девушки.

Сообразили подползти, не маячить. Умнички.

— Не пойму, Насть. Какое-то движение засёк, но не уверен.

Девочка сосредоточилась, напряглась, глаза её блеснули нездешней синевой.

— Вон там, — она ткнула пальцем, — и там. И ещё там… Их много! Они вокруг!

Чёрт, а дверь тут вообще никакая, кстати. Ребёнок с пинка откроет. И окна на первом этаже здоровые, без ставень и решёток. Безопасно тут жили. До поры.

Надо полагать, раз противник подтягивается к дому, то нас уже засекли, прятаться поздно.

Я приподнялся над подоконником, посмотрел глазами. Луна яркая, но резкие тени от неё больше с толку сбивают. Вроде бы вот там, за тем заборчиком что-то перемещается. Как человек, пригнувшись. Навёл прицел. В тепловом — нуль. В «биорад» — да, есть какой-то смутный контур. Как будто оно и живое, и нет. Но я без понятия, что именно определяет в этом режиме прицел.

Ну что, будем считать, что ночное подкрадывание к месту дислокации является достаточным признаком дурных намерений? Навёлся, прижал триггер, винтовка не с первого раза и как-то неуверенно захватила цель, отозвавшись короткой вибрацией в рукоять.

Хлоп!

В ночной тишине выстрел прозвучал очень громко. Силуэт дёрнулся, но не упал, а наоборот, поднялся и побежал к дому. Бежит как человек, вертикально, на двух ногах. Я его и глазами теперь вижу. Стрелок я говенный, но винтовка ещё держит движущуюся цель и мне остаётся только нажать спуск.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Все три раза попал, но оно бежит!

Нервно катнул колесико дульной энергии на максимум, как будто танк в лоб бить собрался.

Хлоп!

Попал, без видимого эффекта. Значит, оно не в броне, просто шьёт насквозь, а ему пофиг. Да что это такое вообще? Зазвенело на первом этаже разбитое стекло — кто-то вломился в дом сзади.

— Бегом, за мной!

Выскочил в коридор, дёрнул свисающий с потолка декоративный тросик. Откинулся, выкинув складную лестницу, люк на чердак. Я днём туда лазил, смотрел. Не люблю оставлять неосмотренные помещения. Люк подняли за собой, прихватив и тросик. В доме уже грохотали, что-то роняя, грохнула выбитая дверь, снова звенит стекло.

Топот по лестнице, топот по коридору под нами, распахиваются и захлопываются двери, но никаких больше звуков — криков, слов, да хоть рычания, что ли.

— Что это за твари? — прошептала на ухо Криспи.

— Не знаю, — так же тихо ответил я, — но сейчас посмотрю…

Аккуратно и беззвучно вырезал УИном кружок потолка, подняв его за кусок обрешётки, как за ручку. Тихо выглянул — почти ничего не увидел. Темно, луна сквозь окна освещает комнаты, из их дверей падают в коридор тусклые лучики света, и разглядеть, кто там толкается внизу, никак не выходит. Двуногие. Прямоходящие. Вроде бы какие-то лохмотья на них. Странно пахнут — плесенью и какой-то химией, что ли. Немного хлором, немного ацетоном…

— Это не люди… — прошептала Настя почему-то неуверенно, — не чувствую их как людей.

Захватчики активно метались по дому, круша всё на своём пути, но постепенно угомонились и затихли. Не ушли, встали в комнатах и коридоре. Именно встали, не сели, не легли — свесив руки и опустив головы, застыли, чуть покачиваясь. Сосчитать, сколько их всего, не получилось, но на втором этаже — семь особей. Я осторожно перемещался по балкам чердачного перекрытия, опасаясь наступать на панели, чтобы пол не выдал меня скрипом. Вырезал окошко, выглядывал, закрывал обратно. Да, семеро. Трое в коридоре, четверо по комнатам. Но внизу их может быть ещё десять. Или сто.

— Подождём, может, уйдут, — прошептал я без особой надежды. — Располагайтесь, только не шумите.

Чердак пустой и пыльный, тут вообще ничего нет. Но на полу тоже можно полежать. Я даже задремал, благо ночные гости вели себя тихо — стояли себе и всё.

— Сергей, — зашептала в ухо Настя, — проснитесь.

— Что ещё?

— Писать очень хочется. Очень-очень!

— Терпи, солнце.

— Не могу! Я терпела, сколько могла! Уже всё, сейчас лопну.

— О, чёрт. Ладно, иди по вот этой балке в уголок, где крыша вниз идёт, видишь? Старайся не наступать на панели. Там присядь и пописай. Мы отвернёмся.

— Простите…

— Ничего.

Мы отвернулись, но от звука и запаха это не спасает. Зажурчало, запахло. Внизу сразу затопало. Кстати, рассветает, надо глянуть уже, что это там такое. Я приподнял один из вырезанных ночью лючков, заглянул вниз. Как ни старался сделать это бесшумно, но топчущееся по комнате существо повернулось мордой ко мне. Что? Да вы, блядь, издеваетесь!

— Зомби! — сказал я, сам себе не веря. — Это сраные зомби!

Обвисшее, перекошенное, но всё же человеческое лицо. Потемневшая, с отливом в синеву кожа. Клочья свалявшихся длинных волос, когда-то светлых. Невообразимо грязные обрывки неопределимой уже одежды, верхняя её часть настолько рваная, что не оставляет сомнений в женском, некогда, поле этого существа. Но самое жуткое — глаза. Мутные, бессмысленные и голодные. Не спрашивайте меня, как глаза могут выражать голод. Эти — выражают, да такой, что у меня аж руки задрожали.

Бывшая женщина резко, с места прыгнула, целясь рукой мне в глаз, и была пугающе близка к успеху. Пальцы царапнули потолок рядом с отверстием, и я быстро его закрыл.

— Зомби. Мать его, зомби!

— Их же не бывает! — сказала удивлённо Настя.

Криспи смотрит на нас непонимающе, слово ей незнакомо.

— Ожившие мертвецы, — пояснил я. — Жуткий фольклор моей родины.

Интересно, они, правда, умерли и таскаются дохлыми? Или просто переболели чем-то, превратившим их в безмозглых агрессивных людоедов? Хотя нет, интересно не это.

Я даже не стал открывать лючок. Прямо сквозь потолок, ориентируясь по режиму «биорад», навёл винтовку на башку топчущейся внизу твари.

Хлоп!

Остальные забегали, заметались, запрыгали, стуча руками в потолок, но эта конкретная особь упала и теперь постепенно пропадает с экрана. Её контур в режиме «биорад» гаснет и расплывается. Всё, окончательно покинула мир живых. Выглянул в лючок — лежит, возле головы лужа чего-то не очень похожего на кровь.

— Сергей! — дёрнула меня за рукав Настя.

— Девочка, только не говори мне, что ты ещё и какать хочешь!

— Нет, — покраснела она, — я чувствую изменения.

— Какие? — внизу бесновались зомбаки, и мне сложно было переключиться.

— В Мультиверсуме. Структуры как будто снова наливаются энергией…

— Надо валить, — быстро сообразил я. — Может, и Дорога восстановилась. Тем более что мне этот срез как-то разонравился…

Машина в гараже, до неё два этажа зомби, но легенды не врут — в башку их убить можно. А значит — и нужно!

Оставшиеся на этаже шесть зомбаков я просто перестрелял сквозь тонкий деревянный потолок. Когда мы спустились, по лестнице ломанулись ещё четверо, и вот это был реально опасный момент — винтовка не скорострельная, а я не Македонец, чтобы сходу попадать точно в голову. Спас длинный коридор — пока они по нему бежали, я успел. Хорошо, что ломились они тупо по прямой. Ещё секунда, и у Насти был шанс показать класс владения дробовиком. Она у нас стояла последней линией обороны, хотя честно призналась, что стреляла только из карабина и пистолета. Но Крис-то и вовсе ни из чего не стреляла. В общем, обошлось, но фильмы про зомби-апокалипсис я, пожалуй, больше смотреть не буду. Как-то мне не понравилось.

Вылетели из гаража, распахнув кенгурятником лёгкие ворота, и тут же ушли на Дорогу.

— Ух ты, что это? — спросила Настя.

Сквозь восстановившийся в полном размере туманный шар сияет яркий чёткий свет. Выглядит так, как будто он совсем рядом.

— Кажется, кто-то догадался включить мой маяк. Ну что, барышни, зигзаг?

Глава 15. Не всё то добро, что побеждает зло

— Примчался этот, в балахоне… — рассказывал Иван. — Маяк, мол, в Чёрном Городе всё. Ну и мы такие: «Ой». А, нам-то, говорю, какое до того дело? А он такой: «Как только накопитель там опустеет, так и Мультиверсуму, типа, конец». Как он там сказал, Артём?

— «Потеряет связность», — пояснил наш штурман. — Вроде как маяки стабилизируют Дорогу и всё такое прочее, а проблемы от того, что маяк был один, да и тот полудохлый.

— Теперь не «полу», — кивнул Иван. — Мы ему сначала не так чтобы поверили. У меня лично до сих пор в башке не укладывается, что всё Мироздание держится на каких-то пьезогравитационных кипятильниках, и как последний из них крякнет, так и развалится к чертям. Всё-таки классическая физика с её четырьмя взаимодействиями как-то надёжнее выглядит.

— Не всё Мироздание, — возразил Артём, — а только Дорога. Потому что она создана теми же, кто маяки поставил.

— Так она создана? — удивился я. — Я думал, это явление природы.

— Всё сложно, — ответил Артём. — Сплошные мифы народов мира. По версии Церкви, это дело шаловливых ручонок Основателей. Мол, были они, как любят писать в фэнтези, Великие Древние. Могучие и злоебучие. Но потом что-то пошло не так — не то их от собственного могущества вспучило, не то нашлась и на них хитрая резьба, но мир жестоко растаращило, породив новый цикл Мультиверсума. В каждом срезе есть частичка их первосреза, в каждой дороге — кусочек их Дороги…

— …А в каждом гараже — их ведро с отработкой, я понял. А маяки тут при чём?

— А маяки как-то всё это держат вместе. Держали. А без них, мол, весь этот фарш провернётся назад. Не спрашивайте как.

— В общем, мы бы ему не поверили, — продолжил Иван, — но он уговорил нас включить резонаторы. Всплыли мы над Дорогой и видим — реально фигня какая-то. Туман рассеивается, а за ним — вообще жопа жопная. Мы прониклись и отправили его с конторскими договариваться. Мы-то что, мы тут только дирижаблем командуем…

— Они там до сих пор тёрки трут, кстати, — встрял Артём, — и чёрта с два бы чего сдвинулось, если бы не твоя жена. Она, услышав про эти расклады, просто пошла и включила, никого не спрашивая. Все забегали, у всех претензии, но она сказала, что, пока тебя не дождётся, не выключит. Даже если придётся запереться внутри башни с детьми.

Узнаю свою супругу. Она женщина спокойная, но, если надо, решительная и упрямая. Я от неё здорово огрёб за то, что дирижабль без меня вернулся. Это была не то, чтобы истерика, — но нечто весьма к ней близкое. Получил я и за то, что мне на них наплевать (неправда), и за то, что чужие дети мне дороже своих (совсем неправда), и за то, что все мужики сволочи, им лишь бы в даль на лихом коне, а жене тут страдай (ну, в принципе, так и есть, да). Я сразу признал свою полную и безоговорочную вину во всём предъявленном, а также в несовершенстве Мироздания в целом. Закрепили мою капитуляцию в спальне, и на том успокоились.

Эвелина в моё отсутствие помирилась с Андреем. Передала через жену свою благодарность за спасение и отбыла с ним.

— У них ренессанс отношений и второй медовый месяц, — пояснила супруга. — И какие-то идеи, как поправить ситуацию с ребёнком.

— И куда они намылились?

— Я не стала спрашивать, да они и не сказали бы.

И то верно — у них обоих остались неприятные хвосты. Эвелина — оператор-дезертир из Коммуны, Андрея, по-моему, только ленивый убить не хочет. Даже у меня есть поводы, если хорошо подумать. Но я-то как раз ленивый, а Македонец, например, — мужик деятельный и упорный. Вот прибудет Ольга, освободит его от представительских обязанностей — и я за Андрея тогда ломаный эрк не дам. Так что я бы на его месте тоже не делился планами и маршрутами. Мультиверсум большой, но все почему-то постоянно друг другу на ноги наступают. Парадокс.

Настю с большим облегчением сдал Артёму. Возвращаю, мол, временно доверенное мне имущество — не то, чтобы совсем в целости и сохранности, но уж как сумел. Штурман наш посмотрел в её синие фонарики-глаза да присвистнул только:

— Вон оно, значится, как…

— Прости… пап. Я не знаю, почему так вышло.

— Ну что ты, — вздохнул он, — иди сюда.

Обнял, по голове погладил, наговорил чего-то утешительного. И так это у него ловко и естественно вышло, что я прямо позавидовал немного даже. Понятно, отчего белобрысая в него так вцепилась — он просто архетипический Хороший Отец. Добрый, всепонимающий и даже мудрый. Не в общем смысле — так-то он тот ещё балбес, — а в специфически-отцовском. Не притворяется, не играет, не изображает из себя — а правда такой. Умеет ребенку сказать именно то, что нужно, именно в нужный момент. Выгнав его из учителей, Коммуна сама себе в жопу солью выстрелила, ей-богу. Прирождённый же педагог. Гонять его оператором по Мультиверсуму — как гвозди забивать… Не знаю, даже чем. Котятами, например.

— Надо её в Центр Мира везти срочно, — сказал Артём, вернувшись из каюты, где уложил вымотанную нашими приключениями девочку спать. — Только в Школе знают, как обращаться с Корректорами. Они как-то причудливо включены в структуру Мультиверсума. «Живые нервы Мироздания», как говорят там. И, пока не научатся это принимать в себе, опасны для себя и окружающих.

— Последнее, что я хотел бы для своей дочери, — вздохнул он. — Но такое не выбирают.

— Нам в любом случае туда надо, — сказал Иван. — Там моя семья. Уже должны были добраться.

— И моя, — кивнул Артём, — им уже рожать вот-вот, если я не обсчитался с временным коэффициентом.

У меня там Эли, но я не стал заострять на этом внимание. Уж точно не при жене. Мне Криспи хватило — эта девица отожгла, как сумела.

На следующий день после нашего возвращения, жена отвела меня на пляж, подальше, чтобы никто нас не слышал и сказала:

— Ко мне пришла Криспи. И знаешь, с каким вопросом?

Мне сразу стало нехорошо. Я практически уверен, что Ленка догадывается, что мы с Крис переспали однажды. Женщины такие вещи чуют. На прямой вопрос отвечу честно, но, раз она эту тему не поднимает, то я уж точно не стану. И всё равно чувствую себя виноватым, чёрт побери.

— С каким? — спросил я по возможности ровным голосом.

— Попросила моего согласия на то, чтобы стать твоей второй женой. Или официальной любовницей. Или как там это у них?

— Эльскерин. Расширенное семейное партнёрство или что-то в этом роде.

— Отчего-то не сомневалась, что ты знаешь, — поддела меня жена.

— Лен, ну что ты… Это не моя идея, уж поверь.

Ну, Крис, ну ты выдала! Вот же бестолочь упёртая!

— Верю. Ты бы не стал посылать с этим девушку. Не твой стиль. Но всё же, что мне ей ответить?

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого мне спрашивать? Знаешь, дорогой, в последнее время столько всего случилось, что я уже сама не уверена, на каком свете живу. Может быть, тебе это совершенно необходимо, и ты просто боишься меня обидеть? Может быть, ты её любишь и страдаешь, разрываясь между чувствами и долгом перед детьми? Может быть, ты любишь нас обеих и не можешь выбрать? Ответь, пожалуйста, честно. Для себя, в первую очередь, честно, не для меня.

— Я думаю, — ответил я после паузы, тщательно подбирая слова, — что это плохая идея. Даже если ты готова это принять — всё равно плохая. В нашем культурном коде нет многоженства, как у южных народов, или его облегченной формы — эльскерин, как у альтери. Мы просто не умеем так жить, у нас нет социальной и ролевой модели поведения в таких союзах. Это было бы дико неловко, наполнено подавленными конфликтами и обидами, и, в конце концов, уничтожило бы нашу семью. А наша семья — это самое дорогое и ценное в моей жизни. Честно скажу — мне симпатична Криспи, но я не люблю её как женщину. Не люблю, как тебя. Я к ней отношусь… как к выросшей приёмной дочери, наверное. Я буду всегда готов ей помочь, поддержать, спасти. Буду переживать за её ошибки и неудачи. Но ты — часть меня, а она — отдельный человек. Не чужой, но отдельный. Понимаешь?

— Она любит тебя, — нейтральным тоном, глядя чуть в сторону, сказала жена.

— Я знаю. Это, мне кажется, следствие глубокой ментальной травмы, которую она пережила. Это не нормальное чувство женщины к мужчине. Кроме того, не забывай, что эмоционально она куда моложе, чем выглядит. Это подростковая бешеная влюблённость, чувство острое, но редко переходящее в хроническое. Я надеюсь, у неё пройдёт. Надеюсь, она не возненавидит меня в результате — так часто бывает с влюблённостями…

— Я поняла тебя, — сказал жена, помолчав. — Я поговорю с ней, не бойся.

Большое облегчение. Огромное просто. С моих плеч упал камень размером с Цитадель Ушедших.

В Цитадели, кстати, поселились Церковники, эмигрировавшие сюда из Чёрного Города. Маяк там сдох, делать стало нечего. Они были бы не прочь заселиться в башню, или хотя бы рядом, но я был решительно против. А поскольку меня поддержал Анатолий Евгеньевич с его гарнизоном, то им пришлось уступить — и отступить. Не, так-то я верю, что они за всё хорошее, но почему это «хорошее» должно непременно быть моим? Жирный плюс — к цитадели за ними откочевал и цыганский бивак с его базаром, шумом и срачем. Теперь там образовался Нью-Чёрный Город, благо цвет подходит. Пока мы регулярно зажигаем маяк и заряжаем акки, церковники на нас не сильно давят.

Впрочем, на нас теперь попробуй надави — когда привалила расширенная боевая группа Комспаса (две леталки и четыре бронемашины), они только поглядели на «Шилки»[14] у башни и сразу решили, что в дипломатии есть свои плюсы. Особенно, если она подкреплена счетверёнными автоматическими 23-мм пушками. 3400 снарядов в минуту с одной платформы, я погуглил.

Договаривались они не со мной, разумеется. Чья «Шилка» — тот и дипломат. Мы заряжали акки непрерывно, один зарядится — вставляем следующий. Для цыган, для Конторы, для Коммуны — как и в какой пропорции их распределять, решаем не мы. Мы вообще уже ничего тут не решаем, и статус наш абсолютно непонятный. Формально я вроде как владелец маяка — но только до тех пор, пока это по какой-то причине удобно Конторе. Три раза в сутки врубать маяк и менять акки в зарядном крэдле — обезьяна справится.

Конторе я по Альтериону отчитался — написал подробный доклад с наблюдениями, выводами и предположениями. Обсудили его с Анатолием Евгеньевичем под запись, изложил хронологию буквально поминутно — насколько вспомнил. Конторские захотели посмотреть на Настю, и я её привёл — под обещание не ограничивать её свободу. Ссориться с теми, кто полностью контролирует твоё место жительства, без достойного повода не стоит.

Настя не возражала — у неё от коммунарского воспитания задержались остатки лояльности к системным структурам. Беседовали с ней без меня, но она потом сказала, что разговаривали очень корректно и вежливо. В основном интересовались, как она видит мир, как ощущает людей и так далее. Какие они из этого сделали выводы — бог весть. Лично я — никаких.

Меня больше волновал сейчас вопрос «Как жить дальше?», и это в наименьшей степени касалось Судьбы Мультиверсума и прочих слов с большой буквы. У меня дочь в школьный возраст входит, сын растёт. И вот прямо сейчас пора делать выбор: или мы вольные бродяги типа цыган, но на дирижабле, или мы системные обыватели. В первом случае надо грузиться в гондолу, занимать каюту и проваливать, пока нас под прицелом «Шилок» с него не попросили. А что? Вполне возможный вариант. Контора просто пока не придумала, как его использовать, но, если появятся варианты — моментально отожмут. Таким устройством, как «совесть», госорганизации не оборудованы. Но дети при этой летучей цыганщине будут лишены нормальной социализации. Вон, хоть, на Василису Ивановну поглядеть — презабавная девочка, но представить её в школе и прочих социальных институтах у меня воображения не хватает. Дикая инженер-девица растет, укротительница дирижаблей. Сейчас это выглядит даже мило, но вот станет она взрослой — и что? Не знаю. И Иван не знает.

Моя Машка и так уже многовато повидала в свои семь. Но сейчас это сгладится, забудется. Выветрится за ненадобностью язык альтери, превратятся в смутный сон башня и море… Вон она гонзает по полосе прибоя, любо-дорого посмотреть! Если у Конторы нет к нам претензий, то мы можем просто вернуться в свою квартиру, записать дочь в первый класс. Жена работу найдет, сына пристроим в садик… У нас хороший садик, Машке нравился. Меня Родина, авось, на прежнюю позицию примет. Ну, или в Контору пойду аналитиком. Платят там, небось, хорошо. Соцпакет опять же. А сын уже вырастет полноценным членом общества, органично включенным в социум и имеющим только обычные человеческие проблемы — где взять денег и кого завалить в койку. Чем плохо?

Как по мне даже очень прекрасно, особенно учитывая, как напугала меня Настя. Белобрысую синеглазку застал у башни с моим сыном. Они сидели на пляже, друг напротив друга, пялились и молчали. Он вообще у нас молчаливый пацан. Выглядело это как-то… В общем, я напрягся.

— Что-то не так? — спросил я Настю потом.

— Не знаю, дядя Сергей. Он странный.

— А кто тут не странный? — попытался отшутиться я.

— Он иначе странный. Не как вы. И даже не как я. Его как будто два. И оба… Не знаю. Правда, не знаю, дядя Сергей. Я долго думала, говорить ли вам, но решила, что лучше скажу.

Вот спасибо тебе, блин, большое, добрая девочка. Я сразу припомнил, что, когда жена была им беременна, она шлялась по Дороге Миров, одержимая каким-то древним бесом. Её саму-то с тех пор иногда подклинивает. А если это как-то сказалось на будущем младенце? Так что лучше уж садик-школа-институт-работа. Не хочу однажды увидеть у сына такие же синие глазки или ещё чего похуже. Голубые (жены) или серые (мои) вполне для жизни достаточны.

В общем, я уже практически всё решил. Осталось только с женой обсудить, но мне кажется, она меня поддержит — нагулялась по мирам.

Сходил на Родину, навестил квартиру, огляделся с новым чувством — ничего, жить можно. Международная обстановка после давешнего кризиса успокоилась, экономика не то, чтобы процветает, но и не падает, работу найти несложно, в целом — умеренно безопасно и более-менее комфортно. Есть недостатки — но где их нет?

Встретился с Йози — он уже обустраивался тут по новой, собирал оставшихся грёмлёнг, готовился открывать сервис. Снова звал меня, я снова отказался. Нельзя войти дважды в одну слесарную яму, а автомехаником в этой жизни я уже был. Йози очень обрадовался, что я возвращаюсь: у него тут друзей, кроме меня, нет. Да и Катерина с Ленкой дружит. Старший его, несмотря на то, что прошёл альтерионскую мотивацию, оказался вполне социально адаптабелен. А может быть, именно из-за неё, не знаю. Язык быстро вспомнил, к школе готовится, надеюсь, всё у пацана нормально будет. Тем более, что ростом он не в отца, а в крупную Катю пошел. Не будет на физкультуре крайним стоять.

На радостях от встречи мы с Йози так надрались, что утром спасся только средством из Альтерионской аптечки. Это вам не Иванов волшебный самогон, эх… Да, кое в чём и Альтериона хватать не будет.

Хотя тут ещё неизвестно, как повернётся, — срез вышел из коллапса на третий день после нашего возвращения. Об этом сообщил сам Вечномолодая-Жопа-Кериси, явившийся требовать от Конторы пересмотра каких-то договорённостей в связи с изменившимися обстоятельствами.

Мне было насрать, но Криспи преодолела личное отвращение и долго с ним беседовала.

— Там ужасный бардак, — сказала она потом, — но резня прекратилась. Ниэла под домашним арестом, не пострадала, и семья её цела. Многие структуры до сих пор не работают, кризис далёк от завершения, но люди начали друг с другом разговаривать, а это хороший признак.

— Собираешься туда?

— Наверное. Не знаю точно. Ты был прав — я уже наломала много дров. Стоит ли лезть снова?

— Там все наломали, — не согласился я, — и твоя поленница — далеко не самая большая. Дело, разумеется, твоё, но ввязываться в это или нет — вопрос личного выбора, а не профпригодности. На должность Спасителей Родины нигде не учат. Занятие это муторное, грязное и адски неблагодарное, но открытое любому, у кого хватит энтузиазма и терпения.

Хотел ещё добавить «и мозгов» — но не стал. Мозги тут, честно говоря, далеко не главное, история знает тому немало примеров. Цинизма ей для публичного политика здорово не хватает, конечно, но это дело наживное.

— Я подумаю, Сер.

С Иваном и Артёмом мы тоже, разумеется, прикидывали пропеллер к носу и решали, как быть дальше. Все сходились на том, что дирижабль от башни надо уводить, а то слишком многих он наводит на корыстные мысли, маяча на виду. Первый маршрут, разумеется, — в Центр Мира. Там их семьи и моя Эли, которую ещё надо будет как-то объяснить жене. В обывательскую жизнь нашей семьи на Родине это существо не очень вписывается. Ну да упрёмся — разберёмся. Туда надо доставить Настю, чтобы она разобралась с собой в Мироздании и в Мироздании в себе. Пока они не порвали друг друга на тряпочки. Но что делать дальше?

На нас наседали церковники, убеждая, что дирижаблю надо вернуть первоначальное предназначение — транспортировку энергии. Заправить тут, долететь до Чёрного Города, слить в тот маяк — и на новый цикл. Тогда, мол, тот маяк тоже можно будет зажигать, стабилизируя структуру Мультиверсума. Однако совершенно непонятно, на кой чёрт оно нам — вопросы оплаты Церковь как-то скромно обходила. Становиться танкером на маршрут нас вовсе не радовало, да и неизвестно, позволит ли Контора выкачивать этот маяк в пользу того. Здесь-то тоже кристаллы не вечные.

Были другие идеи использования — от банальной челночной торговли до вариантов вполне экзотических, но они пока обсуждались в предположительном ключе. Решения в любом случае принимать после полёта в Центр.

В общем, все настроили планов и неторопливо готовились к их реализации, но…

— Зелёный, ответь дирижаблю! — зашипела в кармане рация.

Мы теперь постоянно их таскали при себе, а то не набегаешься туда-сюда.

— Здесь Зелёный, принимаю чётко.

— Ждём на борту, — коротко сообщил Иван.

Связь открытая, мы по ней ничего не обсуждаем. Не знаю, слушает ли нас Контора, но я бы поставил на то, что слушает. Они всё слушают, привычка такая.

— Ну, наконец-то! — поприветствовала меня в кают-компании Ольга. — Теперь я могу продолжать?

— Можешь, — пожал плечами Иван, — но я не вижу смысла. Меня не привлекает сомнительная слава командира «Энолы Гэй»[15].

— Я тоже рад тебя видеть, — сказал я почти искренне.

В том смысле, что всегда лучше знать, где она находится, а не ждать, что выскочит как чёртик из табакерки в самый неподходящий момент.

— А что с «Энолой»? Коммуна обзавелась ОМП?

— У них давно было, — пояснил Артём, — они с моим городом тактический заряд подрезали. Не сильно мощный, но мало не покажется.

— Теперь она, — Иван ткнул пальцем в сторону Ольги, — хочет использовать нас как стратегический бомбардировщик.

— А кого ещё? Вы единственное межсрезовое летательное средство большой грузоподъемности. Вошли, сбросили, ушли, пока летит. Проще пареной репы! Никто не успеет среагировать…

— Стоп-стоп, — перебил её я, — давайте сначала. Кого и зачем мы должны бомбить?

— Комспас, разумеется! — Ольга тряхнула встрёпанной рыжей головой.

Глава разведки одета в изодранную «горку», всю в подпалинах и подозрительных пятнах, от берцев несёт палёной резиной, как будто она в них по углям бегала, чумазая физиономия исцарапана. Рядом свален прямо на пол пустотный костюм, покрытый тиной и воняющий болотом. И всё равно — чертовски красивая баба. Создала же природа.

— Я нашла локаль Комспаса, — пояснила она.

— Так я и думал, что не просто так ты того офицера в койку отволокла, — раздражённо прокомментировал Артём.

— Извини, бывший дорогой. Я не оператор и не глойти. Для меня это единственный способ найти человека с Дороги. Теперь жалею даже, что блюла себя раньше. Мало у меня интересных любовников накопилось. Одна радость — ты, Тёмушка. За тобой я куда угодно приду…

Артём нервно вздрогнул и отодвинулся.

— Нашла, и что? — вернул разговор в деловое русло я.

— Это именно локаль, как Коммуна. Немного побольше, не фрагментированная, одним куском откуда-то оторвана. Но это неважно. Важно, что их промышленно-военный кластер представляет собой компактный комплекс. Я оставила там маячок-таблетку, теперь их можно одним ударом сровнять и решить уже эту проблему.

— И убить кучу народу, ага… — сказал Артём.

— Напомнить, кто первый начал? Если бы у них появилась возможность атаковать Коммуну не через реперы, они бы нас не пожалели. И они ищут способ прямо сейчас, поверь. Изо всех сил ищут.

— Уважаемая Ольга, — сказал я, — понимаю вашу обеспокоенность, но это не наша война, а мы не средство доставки ОМП. Принудить вы нас не можете, сила сейчас не на вашей стороне. Заинтересовать вам нас нечем. Думаю, это пустой разговор.

— Послушай, Зелёный, — вздохнула Ольга, — ты не понимаешь. Вы все не понимаете. Комспас — это не проблема Коммуны. Комспас — это проблема всех. Они чокнутые фанатики. Комплекс воина, «пусть выживет сильнейший», «слабый — пыль под ногами сильного». Это я цитирую, между прочим! У них это на уличных плакатах написано! Они избавляются от слабых детей, как в Спарте!

— Со скалы бросают, что ли? — удивился Артём.

— Хуже. Они закладывают им программы мотивационной машиной и скидывают работорговцам, в надежде, что выжившие попадут к нам. Настя твоя — характерный пример. А сколько их ещё в спящем статусе? Кто знает?

— И знаешь что, Зелёный, — Ольга повернулась ко мне, — ты не очень-то надейся на защиту Конторы. Что им тут нужно, как ты думаешь? Почему они впряглись в делёж башни?

— Не знаю, — признался я.

— А я скажу тебе. Им нужно Вещество. Всем нужно Вещество. Их интерес в башне — акки, которые они хотят менять у нас на Вещество. Но пока есть Комспас — нет Вещества, вот такой парадокс. Мы не можем использовать рекурсор, не раскрыв Коммуну для нападения, и у нас нет сил это нападение отбить. Как ты думаешь, на чьей стороне окажется Контора, если поставить условия «мы или они»?

Я нащупал в кармане рацию и дал три тональных сигнала кнопкой. Выждал паузу, и дал ещё три. Это означает «все на борт». Жена должна иметь рацию под рукой, мы так условились на всякий случай. Сейчас она, я надеюсь, хватает детей и тревожный рюкзак. Иван, сидящий на том же канале, посмотрел на меня и незаметно кивнул. Тоже понял, к чему ведёт наша рыжая гостья.

— Более того, — продолжала Ольга, — на нашей стороне будет Церковь, потому что Комспас хочет уничтожить Искупителя. На нашей стороне будут цыгане и прочие бродяги — потому что Комспас их за людей не считает и убивает, как тараканов. Чёрт, да даже Хранители были бы на нашей стороне, если бы они вообще были на чьей-то стороне! Комспас — проклятье Мультиверсума.

— Они то же самое говорят про вас, — напомнил я.

— Вы безнадёжны, — махнула рукой рыжая. — Отдайте дирижабль, если сами брезгуете руки пачкать. Отдайте и проваливайте. Я готова даже за него заплатить. Вещества остались крохи, но для такого дела найду. Хотите жить долго?

— Нет, спасибо, — ответил Иван. — У меня всегда была такая возможность, Оль, ты знаешь. Но я свой выбор сделал.

— Я тоже, ты в курсе, — добавил Артём.

— Ну и я воздержусь, — присоединился я. — К эликсирам бессмертия и кольцам всевластья всегда какая-нибудь гадость прилагается, иначе не бывает.

Я постоянно прислушивался к звукам из коридора, ожидая шаги своей семьи на трапе. И услышал — но что-то ног было многовато. К нам топала целая делегация.

— Здравствуйте, — поприветствовал нас Анатолий Евгеньевич. — Рад приветствовать, Ольга. Премного о вас наслышан от начальства. Что же вы сразу ко мне не зашли?

— Как раз собиралась, — коротко ответила она.

— Ну, я решил сам нанести визит, не затруднять вас. Увидел, как ваша семья, Сергей, — он кивнул мне, — куда-то направляется, и решил уточнить, не вознамерились ли вы нас покинуть? Этак по-английски, не попрощавшись?

— А если и так? — напрягся я. — Я не давал подписки о невыезде. И где моя семья, если уж на то пошло?

— Обустраиваются в каюте, не бойтесь. Мы не собираемся брать заложников. Я просто хотел, чтобы вы выслушали этого человека. Мне кажется, это интересно.

Вперёд вышел церковник в балахоне. Откинул капюшон.

— Здравствуйте, Мстислав Никифорович, — опознал я настоятеля из Чёрного Города, — какими судьбами?

— Центр Мира атакован! — заявил старик, пренебрегая приветствиями.

— Но как это возможно! — вскочил с кресла Артём. — Он же недоступен…

— Диверсия. Кто-то повредил мораториум — устройство поддержания временного сдвига. Именно он создавал барьер. Там сразу появилась боевая группа Комспаса с требованием выдать им Искупителя. Их было мало, они не стали сражаться. Заявили требования и ушли. Но они вернутся!

— Вот! — громко расхохоталась Ольга. — Что я вам говорила? Вы всё ещё боитесь испачкать ручки? А они — не боятся!

— Мы не знаем, что теперь будет, — грустно покачал головой старик. — Мораториум — уникальный артефакт. Он создавал феномен Центра Мира, защищал корректоров от воздействия Мультиверсума.

— Так надо было охранять его лучше! — сказал Артём.

— Никто и представить себе не мог…

— А стоило бы!

— И это то самое безопасное место, куда отправили мою семью? — включился Иван. — Какого чёрта вообще?

Ну всё, пошёл чаячий базар.

— Уважаемые, хватит! — громко сказал Анатолий Евгеньевич. — Не будем выяснять, кто виноват, перейдём сразу ко второму вечному вопросу. Не смею настаивать, но мне кажется разумным выбором проследовать к месту событий. Надеюсь услышать ваш положительный ответ.

— Я с вами! — сказал старик.

— И я! — немедля заявила Ольга. И добавила, глядя в наши недовольные лица. — Вы что, правда, думаете, что я упущу случай попасть в Центр Мира? Тём, зайчик, я же всё равно по Дороге за тобой притащусь, какая разница? Неужели вы хотите заставить усталую женщину идти пешком? Чисто из вредности?

Мы промолчали, но она и не ждала ответа.

— Я займу ту же каюту, если никто не возражает. Не будите меня, пока я сама не высплюсь, — рыжая, подхватив с пола костюм, удалилась в коридор.

— Вижу, вы выбрали правильно, — удовлетворённо кивнул Анатолий Евгеньевич. — Со своей стороны я гарантирую регулярную работу маяка, а также санкции в адрес Комспаса. Акков они от нас не получат. Счастливого пути. Сергей, вы действительно возьмёте семью с собой? Там может быть небезопасно.

— Обязательно, — без колебаний ответил я куратору, — я теперь их из виду не выпущу.

Что бы ни случилось с этим драным Мультиверсумом, мы, по крайней мере, будем вместе.

Конец шестой книги.

Примечания

1

Распад системы ценностей социума, если кратко.

2

ВАЗ 21099.

3

ГАЗ-66.

4

Дырлы́но — дурак. Закурда́л — заебал. Кар тути́ андэ́ кэрло́ — хер те в глотку. Не пытайтесь повторить это цыганам на улице, если у вас нет «Глока» за поясом.

5

Возможно, от цыганского «зор» — сила, мощь.

6

Monty Python’s Flying Circus — британский комедийный скетч-сериал.

7

Мальчик.

8

Сынок.

9

Добро пожаловать.

10

Прелестная девочка.

11

Богатей.

12

Черти рогатые.

13

MRAP (англ. mine resistant ambush protected) — колёсная бронемашина с усиленной противоминной защитой.

14

ЗСУ-23-4 «Шилка» — зенитная самоходная установка.

15

Самолёт, сбросивший бомбу на Хиросиму.

Content

Хранители Мультиверсума-6
Небо над дорогой
Павел Иевлев

Глава 1. Дети не то, чем они кажутся

Глава 2. Эйфорический мизантроп

Глава 3. Мир без дураков, как цирк без клоунов

Глава 4. Его высокопроизводительство

Глава 5. Не создавайте себе чужих проблем

Глава 6. Когда неприятности отступают, не надо их преследовать

Глава 7. Пятое колесо сансары

Глава 8. Икар летел и нам велел

Глава 9. Сеть универсумов

Глава 10. Кто пускает ветры перемен

Глава 11. Хрен редьки длиннее, но тоньше

Глава 12. Закономерная последовательность непредсказуемых случайностей

Глава 13. Аномия Дюркгейма

Глава 14. Изолента Мёбиуса

Глава 15. Не всё то добро, что побеждает зло

Примечания