Юрий Корчевский

Щипач

© Юрий Корчевский, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

* * *

Юрий Корчевский

Родился в 1951 году. Закончил медицинский институт, работает врачом в Ставропольском крае.

Глава 1

ВОР

Всё складывалось сначала благополучно. Алексей школу закончил, в областной вуз поступил на факультет «история и архивное дело». Считал – повезло. Семья у него неполная – мать и он. Отца своего не помнил, мать от разговоров о нем уходила. Жили всегда скромно, по средствам. Велика ли зарплата у библиотекаря в небольшом райцентре в Рязанской области? У одноклассников смартфоны и прочие гаджеты, вроде планшетников, у него кнопочный телефон, дешевенькая «Нокия». Что скрывать – завидовал, поэтому образование хотел получить, однако по результатам ЕГЭ только на этот факультет прошел. Не много ныне желающих историками стать, все больше в юристы да экономисты рвутся. А Рязань выбрал потому, что недалеко от его родного города, немного более полусотни километров, каждые выходные к матери ездить можно. И еще из-за общежития. Съемная квартира не по карману, а к трудностям не привыкать. Обтерся за пару месяцев, на работу устроился. Понятно – не официально, в шиномонтажную мастерскую. Оплата подённая, но с подработкой на еду хватало. Парни из общежития первое время ёрничали, подкалывали, поскольку после подработки руки подолгу отмывать приходилось. Но зимнюю сессию сдал хорошо.

В отличие от тех мальчиков, которые по вечерам развлекались – пили пиво, посещали ночные клубы. Кто-то из них на пересдачу экзаменов отправился, а кого-то и вышибли из альма-матер. Алексею учиться нравилось, не подозревал, что история как наука настолько интересна. В группе подавляющее большинство девчонки. Сначала глазки строили, а потом перестали. Ни погулять не пригласит, ни в кафе посидеть, да и пахнет от него железом, резиной, фу!

С хорошими оценками первый курс окончил, впереди каникулы. Скромные пожитки собрал и в родной город, к матери. Каждый родитель своим сыном гордится, если отпрыск по правильной дороге пошел. Мама уже планы строила. Всё рухнуло в один момент. Бывший одноклассник пришел.

– Леха, чего дома сидим? Пойдем на танцы. Наши, я имею в виду бывший класс, будут. Каникулы, все, кто учится в других городах, вернулись.

Соблазнился Алексей, старых друзей-приятелей повидать хочется, все же одиннадцать лет вместе провели, считай – большую часть короткой жизни. Мать предупредил, новую рубашку по такому случаю надел, ботинки старенькие почистил.

– Мам, я задержаться могу, ты не жди, спать ложись.

С легкой душой отправился. Старый дом культуры знаком давно, школьные приятели ждут, настроение хорошее, приподнятое.

Купили билеты, в зал прошли. Музыка из динамиков громыхает, цветные лучи прожекторов по стенам, по людям прыгают от подвешенного на потолке зеркального шара. У стенок девчонки стоят, половина из которых знакома, приглашения ждут. Несколько пар уже зажигали в центре зала неизвестно что. Постепенно народу прибавлялось, да ладно бы трезвых. Видимо – хлебнули пива или водки для храбрости, для куражу. К девчонкам приставать стали, парни вступились. Сначала словесная перепалка, потом кулаки в ход пустили.

– Алексей, чего стоишь? Наших бьют, слободские пришли.

Слободские – название старое. Был издавна стекольный завод, при нем слобода. Слобода разрослась, микрорайоном стала, а название осталось.

Началась драка. Визг девчонок, мелькание рук, удары. Музыка стихла, зажегся свет. Кто-то закричал.

– Менты!

Вмиг бойцы разбежались, остался круг в центре, а в кругу том Алексей и парень незнакомый на полу, стонет, за руку держится. Алексей растерялся, ему бы тоже в толпу затесаться. А тут и двое полицейских протиснулись, Алексея под белы рученьки взяли.

– Пройдемте с нами.

«Скорую» вызвали, Алексея в полицию увезли, протокол за хулиганство составили. А из больницы звонок в отдел – у пострадавшего рука сломана. Алексея в «обезьянник» закрыли, дело завели о нанесении телесных повреждений. А он и ударить-то успел дважды, к парню пострадавшему не приближался, только лежащим на полу увидел. Дело закрутилось, вскоре суд, в зале заплаканная мать и приговор – полтора года тюрьмы общего режима. Смягчающие обстоятельства – ранее не судим, не привлекался, характеристики из института положительные. Так и пошел по этапу в лагерь, с обидой в душе на несправедливость. В колонии сидели первоходки, сроки в большинстве небольшие, больше молодежь, по глупости попавшая. Кровь молодая, кипит, адреналин бушует, а мозгов и опыта мало. Насмотрелись заокеанских боевиков про крутых парней. А только в зоне и тертые, опытные калачи были. За таким преступление не одно, а судимость первая. Известное дело – зона никого еще не перевоспитала. Для многих – школа жизни, вовлечение в преступный мир. И банды сколачиваются, после освобождения начинающие действовать, и преступному ремеслу обучают – как машину открыть и угнать, как документы подделать, как замок дверной вскрыть. Алексею досталась верхняя койка, «шконка» по-лагерному. Внизу спал вор-карманник Шило, кличка такая. Алексей сперва полагал, что карманник – преступник начинающий. Однако знающие люди объяснили, что эта воровская специальность в преступном мире уважаема, в отличие от убийц и грабителей. Выше стоят только «медвежатники», могущие вскрыть сейф. А для этого инструмент хитрый надо иметь и навык. Только «медвежатников» единицы по стране, все на учете в полиции. Да и нынешние предпочитали действовать примитивно, силой. Либо автогеном, либо взрывчаткой.

С Шилом Алексей сблизился незаметно. Вор постарше его немного, но умен. С удовольствием слушал рассказы Алексея по истории России. А потом удивил, повертел в руках письмо.

– Не твое?

Алексей за карман схватился, где письмо от матери лежало, а карман пуст.

– Отдай.

Как Шило письмо вытащил – загадка. Алексей не пьян, в сознании, а не заметил.

– Леха, карманник, щипач по-воровскому, специалист высокого пошиба. Хочешь, научу?

– Не хочу. Отсижу и в институте восстановлюсь.

– Ну ты насмешил. Кто же тебя с судимостью восстановит? Благодари бога, если на физическую работу возьмут – мешки таскать, круглое катать. И заметь – за копейки.

– Воровать нехорошо. У меня мать библиотекарь, зарплата смешная. Как у такой украсть?

– А что у нее красть? Если рисковать, так по-крупному. Клиента приглядеть надо, выпасти. Зайди в дорогой магазин, посмотри, как и чем богатенькие расплачиваются, где денежки лежат, у тех и лопатник стяни.

– Не буду, претит.

– Чистоплюй ты, Леха. Знания за плечами не носить. Не хочешь – не воруй. А я так думаю – когда-нибудь пригодится. Пальцы у тебя тонкие, длинные. У хирургов такие бывают, у скрипачей и у щипачей.

И Шило рассказал о специализации карманников. Были трясуны. Встретят якобы знакомого, обнимают на радостях, по плечу хлопают, выбивая бумажник из внутреннего кармана пиджака. А потом извиняются.

– Обознался, земляк, извини.

А лопатник уже владельца поменял. Или ширмачи. Те газетой или пакетом карман жертв от посторонних взглядов прикрывают, мгновение – и вор уже с добычей. Писари режут бритвой или краем остро заточенной монеты сумочки дамские, пакеты. Колесники толкаются в общественном транспорте в часы пик – метро, автобусах.

– А ты?

– Я не колесник. В общественном транспорте пенсионеры ездят или работяги. Что у них красть? В лопатнике стольник на обратную дорогу. Я магазинщик. Бутиков дорогих полно, там красотки толкаются, что в любовницах у папиков. Но в одном бутике или магазине дважды появляться не стоит. Нынче там везде видеокамеры. На том я и спалился.

Говорил Шило увлеченно, интересно. Алексей подумал – что время терять? Воровать он не собирался, не так воспитан, но попробовать себе интересно. Шило в карман пустой кошелек клал.

– Давай, стырь!

Не получалось. Шило сразу за руку ловил.

– Грубо работаешь. Выжди, когда человек заинтересуется чем-то, скажем – витриной. Или туфли будет мерить, самый удобный момент. Дамочки, когда интересный для себя товар видят, всякую бдительность теряют. Ничего не слышат и не видят вокруг. Как глухари на весеннем току.

Со временем получаться стало. Шило даже похвалил.

– Я же говорил, что у тебя пальцы тонкие, чуткие, физическим трудом не раздавлены, как у слесаря или кузнеца. Со временем щипач из тебя получится.

– Не буду.

– Все так говорят.

– Хм, вот ты ловкий и опытный, а на зоне паришься. Я сюда больше возвращаться не хочу.

– Э! Ты что думаешь – я хочу? Случайность. Не повезло, день несчастливый выдался.

Шило освободился раньше Алексея. За хорошее поведение по УДО – условно-досрочному освобождению Алексей вышел раньше срока, год отсидел вместо полутора. Сразу домой поехал. Мать дома была, дверь открыла. Алексей вида не подал, что испугался. За год, что он в колонии сидел, мать постарела на все десять – морщины, седые волосы, сгорбилась. Алексей обнял ее, мать заплакала.

– Вернулся! Пахнет от тебя нехорошо. Иди, помойся, я еду приготовлю.

– Соскучился, я, мам, по домашней лапше.

Алексей помылся под душем, жесткой мочалкой тер себя, как будто лагерную жизнь с кожей стереть хотел. Одежду другую надел, в которой раньше в институт ходил, на кухню пришел. Угощение скромное – вареная картошка, селедка, два огурца, черный хлеб. Алексей ком в горле ощутил. Ему бы матери помогать, а он на зоне сидел. Сел есть, мать на него смотрит, глаз не отводит.

– Мам, ты чего?

– Повзрослел ты, черты лица жестче.

– Мам, давай не будем. Зона – не пионерский лагерь.

– Дай слово, что никуда снова не влезешь.

– Даю. Завтра в институт поеду.

– Дай-то бог.

Мать вздохнула. Алексею ее жалко стало до слез. Всю жизнь горбатилась на скромную зарплату, рада была, что сын в институт поступил, гордилась – всем знакомым рассказала. А сын подвел, оступился.

Назавтра поехать не получилось. Пришлось идти в полицию, потом в паспортный стол, сдать справку об освобождении из колонии, чтобы получить паспорт. Пока в фотоателье бегал, ожидал получения, уже вечер. Зато вышел с новым документом.

Следующим днем уже ехал в автобусе в Рязань. Декан факультета, как увидел Алексея, лицо каменное сделал.

– У вас судимость не снята, восстановить не сможем.

– Я же не на материально-ответственную работу устраиваюсь и не на руководящую должность.

– Снимется судимость, приходите, рассмотрим, но восстановление не гарантирую. После окончания вуза, если таковое случится, вам придется в архивах работать, с важными документами. Нет, я против.

Так и ушел из института. От обиды кипело в душе. Была драка? Была, но он парня не бил, а срок получил. Выходит – пятно на всю жизнь. Несправедливо! Теперь и из института вежливо спровадили. Нечего тут разным уголовникам делать, еще чего доброго сворует что-нибудь или потасовку устроит. Сразу вспомнились слова Шила.

Говорил он, что не восстановят, так и вышло. Выходит – прав щипач, жизнь лучше Алексея знает. Что матери теперь сказать? Он и так перед ней виноват, за все доброе, что она сделала, неблагодарностью отплатил. Сколько она слез выплакала, здоровья потеряла из-за его судимости? На работу устроиться? А что он умеет, если специальности нет? Да и возьмут ли судимого, если желающих с чистой биографией полно. Мало того, безработных хватает. А и берут, так на невыгодных условиях – серая зарплата, а то и в черную, без оформления.

Уселся в небольшом парке на лавочку. Тяжкие мысли одолевали. Что делать дальше? Похоже – высшего образования не видать, как своих ушей. Идти в грузчики или чернорабочие? У них зарплата смешная, да и не для того он в школе учился на отлично, чтобы мешки таскать. В полной прострации сидел долго, выхода не видел. Воровать кошельки, как учил Шило? Только не это, уж лучше грузчиком. На лавочку, на дальний ее конец какой-то дед подсел, вполне благопристойного вида – шляпа, очки, тросточка. Ну сел и сел, места много, не мешает. Но старикан к Алексею повернулся.

– О воровстве не думай, – сказал он.

Алексей аж подскочил. Телепат дед, что ли?

– Я к вам не пристаю, и вы меня не трогайте, – резко ответил он. – Я ни у кого ничего не крал.

– Это пока.

Старичок поднялся, опираясь на палку, пошел по тротуару. Проходя мимо Алексея, сделал какое-то движение рукой, вроде пасса. У Алексея голова закружилась, сознание помутилось. Очнулся уже вечером, лежа на тротуаре. Вокруг незнакомая улица. Мелкий дождь моросит, ветер. Тут же шаги раздались, к нему полицейский подошел. Тусклый свет фонаря позволил разглядеть форму – темная шинель, круглая шапка с кокардой, а что удивило Алексея – шашка на левом боку. Неужели, пока он сидел, у полиции форму изменили?

– Гражданин хороший, встать бы надо, – пожурил полицейский. – Шли бы вы домой, пока в неприятности не попали.

Алексей поднялся.

– А где я? – спросил он.

– Пить меньше надо. В Санкт-Петербурге, где же еще?

– Правда?

Как он в город на Неве попал – не помнил. Полицейский засмеялся.

– Воздух понюхайте, гражданин. Чувствуете – морем пахнет?

Алексей носом потянул. И правда – морем пахло, ветер нес запахи йода, водорослей, чего-то необъяснимого, так могло пахнуть именно море.

– А число какое?

– Да вы не больны ли? Семнадцатого сентября одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Алексею показалось – ослышался он. Какой семнадцатый, да еще девятьсот?!

– Э, простите, нельзя ли повторить?

Полицейский повторил – чисто, внятно. Алексею нехорошо стало. Неужели старик в сквере начудил? Полицейский развернулся, не торопясь зашагал. На правом боку кобура желтой кожи от револьвера. Да таких уже в полиции нет лет семьдесят. Странности. Где Рязань и где Санкт-Петербург? А у него денег кот наплакал. Только от Рязани до своего города добраться. Побрел по тротуару, сам не зная куда. Навстречу два матроса в бушлатах попались, с винтовками на плечах, к ним штыки четырехгранные примкнуты. Такое оружие Алексей только в кино видел и в музеях. Похоже – полицейский правду сказал. Вот это облом! Ни денег, ни знакомых, чужой город, да еще почти сто лет тому назад. Год, конечно, интересный. Два месяца – январь и февраль, страна при монархии жила, пела «Боже, царя храни», последующие восемь в республике, при Временном правительстве и пела «Марсельезу», а последние два месяца при большевиках жили под звуки «Интернационала». Ни одна страна за год не меняла три раза государственный строй и гимн. А теперь Алексея угораздило вляпаться. Но он еще до конца не верил в произошедшее. На улице прохладно, сентябрь, да и не Рязань, в рубашке прохладно. Куда человеку без денег в такой ситуации податься? Только на вокзал. У прохожего спросил:

– Как до вокзала добраться?

– Какого?

Вопрос Алексея в тупик поставил. Какие вокзалы в Питере есть и как называются, он не знал. Прохожий помог.

– Тебе в какую сторону ехать надо?

– На Москву.

– Значит – на Николаевский. Квартал прямо и направо, это Невский проспект будет. Не сворачивай, он прямо на вокзал выведет.

Николаевским вокзал называли по имени императора, переименовали в Московский в 1924 году.

Алексей так и сделал. На Невском народа немного. В городе неспокойно, гуляющих праздно не видно, люди по квартирам и домам отсиживались. У входа в вокзал двое матросов, на бушлатах красные ленточки, за плечами винтовки. Но Алексея не остановили – молод, выглядит, как гимназист. В зале теплее, чем на улице, но сквозняки гуляют. Алексей в угол прошел, здесь не так дуло, с трудом нашел свободное место на лавке, присел. Надо обдумать сложившееся положение, уж слишком необычно. Ни родного дома, ни знакомых, ни денег. Да и доберется до родной Рязанщины, кого искать, если мать еще не родилась? Ужас! Люди вокруг уже в плащах, пальто, осень. Алексей мерз. Напротив, в буфете, продавали горячий чай, булочки. Выпить бы стакан, согреться, да денег нет. Были тридцать рублей, но они для современной России, а какие здесь в ходу, он не знал. Вроде бы керенки? По имени Керенского, главы Временного правительства. Кто-то из пассажиров дремал, Алексей же не мог, его знобило от холода. Не хватало только простудиться и заболеть.

Откуда появился молодой человек его возраста, он не заметил, но сразу определил – вор, карманник. Насмотрелся уже в зоне. Взгляд острый, да не на лица смотрит, а на вещи. Алексею интересно стало, изменился стиль работы щипачей за век или такой же? Парень к очереди в буфет подошел, потолкался, наклонился, якобы к витрине. Только Алексей успел заметить, как карманник вытащил у солидного дядьки в черном пальто и котелке портмоне, сразу в свой карман брючный скользящим движением опустил. И деловой походкой направился к выходу из вокзала. Действовал правильно. Через три человека подойдет очередь обворованного, надо будет рассчитываться, а кошелек пропал. Дядька крик поднимет, а вора уже след простыл. Алексей поднялся, пошел вслед за карманником. Выйдя из вокзала, вор почувствовал себя увереннее, отошел за угол, в темное место, портмоне открыл. За этим занятием его Алексей застал.

– Велик ли навар?

– Шел бы ты отсюда поздорову.

– А то что будет?

– Перо в бок получишь.

– Делись, а то матросов крикну в помощь.

– Вот же гад! Я работал, а с ним делись. Ты откуда такой наглый?

Алексей решил соврать.

– Из Москвы.

– О, богатый город. И чего тебя в Питер занесло?

Разговаривая, вор вытащил деньги из портмоне, кошелек в урну бросил. Всё, улик нет. Отсчитал от пачки денег несколько купюр, Алексею протянул.

– Мало. Еще накинь, а то я в вокзале работать тебе не дам. Как появишься, следом ходить буду, граждан предупреждать.

– Это моя точка! Валил бы ты отсюда.

– Дашь денег, уйду.

Алексей точно знал, нет еще преступности, как в современном мире – бандитские кодлы, распределение мест преступного бизнеса, организованных сообществ. В лучшем случае – шайки по специальностям – домушники, каталы, уличные бандиты. Как в любое время серьезных перемен, когда старая власть теряла силу, а новая еще толком не сформировалась, всегда поднимала голову преступность. А в Питере, на тот период столице империи, все проявилось в максимальной степени. Осенью семнадцатого и зимой восемнадцатого годов преступники всех мастей – воры, грабители, насильники, убийцы чинили полный беспредел, тем более дезертиры с фронта привезли много оружия, как российского, так и германского производства. Мало того, надев кожаные куртки и вооружившись, бандиты представлялись представителями власти, по наводке грабили квартиры богатых людей. Уголовный розыск еще Временное правительство распустило, а зря. Сотрудники его имели фото преступников, досье, а многих знали в лицо. Узнав о ликвидации угро, преступники возликовали.

– Ах ты, сволочь!

Вор кинулся на Алексея в драку. Но Алексей, отсидев на зоне, отпор дать умел. Удар в подбородок, потом ногой по голени. Вор взвыл, согнулся от боли. Алексей, по праву сильного, вытащил у него из кармана деньги, поделил пополам. Одну часть вору вернул.

– Так правильно будет.

– Беспредельничаешь? Сам промышляй.

– Потом верну, когда разбогатею. Веди на хату, мне переночевать надо.

– А может, тебе еще маруху и кокаина?

– Обойдусь.

Кокаин в Питере имел хождение, наркотиком не считался. Пользовались им богатые или отребье. Алексей приобнял вора, якобы помогая. Сам успел все карманы прощупать. Плохо, что Алексей не знал цены денег, за сколько и что купить можно? Вор привел его в квартиру на втором этаже доходного дома. Пока по лестнице поднимались, вор назвался.

– Меня Герасимом звать, погоняло Матильда.

Хм, Матильда – женское имя, да еще не русское. Вор ответа ждал.

– Меня Алексеем, в тюрьме кличку получил – «Шило».

Алексей прозвища не имел, решил представиться кличкой вора – карманника из зоны.

В квартире уютно, а главное – тепло. В большой комнате за столом сидели трое блатного вида, перебрасывались в картишки. При виде незнакомого сразу насторожились. Матильда рукой махнул.

– Московский гость, щипач по кличке Шило.

– Ну проходи. Жрать хочешь?

– Хочу, – не стал отказываться Алексей.

– Иди на кухню.

Кухня оказалась огромной, не то что в современных домах. На стуле сидела девушка в черном платье, курила сигарету с длинным мундштуком.

– Тебе чего?

– Поесть.

– Сам ищи.

Девица посмотрела на него презрительно. В шкафу Алексей нашел хлеб, соленые огурцы, полукопченую колбасу, соленое сало и две бутылки водки.

– И мне плесни, – лениво процедила девица.

Чужой водки не жалко. Алексей щедро плеснул в стакан, нарезал кухонным ножом хлеба, колбасы, сала. Уселся за стол, накинулся на еду.

– Тебя что, неделю не кормили? – осведомилась девица.

– Из тюрьмы, потом в поезде добирался, да без денег.

– Ты меня не жалоби, – протянула девица.

Лихо опростала полстакана водки, закусила огурцом.

– Чем занимаешься?

– Щипач.

– Карманник, что ли?

– Именно.

– Жить есть где?

– Пока нет, говорю же – с поезда.

– Квартира есть одна, в соседнем доме. Пустует. Хозяева богатенькие свалили к финнам, как беспорядки начались.

– А ключи подобрать не пробовали?

– Это ты мне предлагаешь? – удивилась девица.

– На хате разные мастера бывают, – неопределенно выразился Алексей.

– Все они быдло необразованное.

– Так и ты не воспитанница Смольного.

– Что ты обо мне знаешь?

Алексей поддерживать разговор не хотел. Девушка со странностями. Проститутка, что ли?

– Где поспать можно?

– А где хочешь, где свободное место найдешь. Квартира большая, ищи.

Алексей побродил по квартире. В самом деле большая, обстановка солидная. Явно здесь раньше жил человек богатый. Но сейчас чувствовалось – «временщики» пришли, причем уровня Шарикова из булгаковского «Собачьего сердца». На дорогих шторах отпечатки грязных рук, явно использовали вместо полотенец. Но кровать нашлась. Он снял обувь, но раздеваться не стал. Из комнаты, где играли в карты, раздавались крики, шум, потом драка началась.

– Жульничаешь? На, получи!

Но все же уснул. Слишком много впечатлений, событий принес день. Проснулся утром. На постели рядом с ним спала незнакомая девица, но не та, вчерашняя. «Малина» и есть «малина», здесь вопросов не задают. Алексей встал, обулся, прошел в ванную, умылся. В комнатах вповалку спали на диване, один на затоптанном ковре, причем ручной работы, судя по толстому ворсу. В комнате тяжелый запах сивухи, давно не мытых тел. Уйти бы, а куда? И вообще, как его в Питер занесло, да еще на сто лет назад? А уж если случилась такая необычность, то почему с ним? Да и год в истории империи не самый лучший. Однако спросить некого. Будь здесь профессор, ответа не даст. Никто не знает, что будет с ним завтра.

Здраво рассудив, что надо подкрепиться, прошел на кухню. Гора грязной посуды и стаканов в раковине, в пепельнице полно окурков. М-да, сборище свиней, не иначе. Нашел подчерствевший немного хлеб, полкольца полукопченой колбасы. Поел, запив холодным чаем. Чайник стоял на керосинке, но как ею пользоваться, Алексей не знал. Еще устроит пожар. Попытался растолкать Герасима, вчерашнего карманника по прозвищу «Матильда». Но тот послал его подальше. От вора разило перегаром, раньше полудня от него ничего не добьешься. Из комнаты вышла девица, которая спала с ним вместе.

– Ты кто? Я тебя раньше не видела.

– Шило, погоняло такое.

– А меня Фросей кличут, имя такое. Домушник или бандит?

– Ни то, ни другое, щипач.

Один из мужчин поднял голову.

– Заткнитесь, иначе языки поотрезаю!

– Он может, – прошептала Фрося. – Идем отсюда.

Вышли из квартиры, из подъезда. Алексей на дом обернулся. Надо запомнить улицу и номер дома. Если не повезет, придется вернуться сюда. Не спать же в подворотне?

– Ты при деньгах? – спросила Фрося.

– Нет, – соврал Алексей.

– А то есть хочется. Вообще-то и рестораны закрыты. Стащи у кого-нибудь лопатник, сходим на вокзал, там буфет круглосуточно работает.

– Вообще-то я не местный, из Москвы. Где здесь в такое время народу побольше?

– А то не знаешь? В трамвае.

– В них одни старики и пролетарии ездят.

– Вот и не так! Это до свержения царя было. Богатые на пролетках, бедные на трамвае. Извозчиков днем с огнем не найдешь.

– Тогда веди.

Трамвайная линия оказалась рядом, на Невском. Алексей подсадил Фросю, вскочил на подножку сам. Трамвай не делал здесь остановку, но полз медленно, раскачивался на ходу, дребезжал. Салон полон, места для сидений заняты, люди в проходе стоят. Алексей встал на задней платформе. Надо осмотреться. Кроме того, на остановке у дверей толчея возникнет, тут уж дремать нельзя. Трамвай встал. В салон, буквально штурмом, полезли люди. Алексей сразу богатого увидел. Добротный пиджак, настоящие кожаные туфли. Пристроился сбоку, очень удачно его толкнули сзади. Мгновение и портмоне оказалось в его руке. Он вернулся к Фросе, передал добычу ей. Причем от случайного взора своим телом прикрыл. Фрося тут же бумажник в свою сумочку опустила. Причем очень ловко, видимо – проделывала не раз.

– Выходим или еще заход сделаешь?

Алексей ответить не успел. Обворованный им гражданин заорал:

– Караул! Украли!

Это потому, что кондуктор подошел, мужчина руку в карман сунул, а кошелька нет. В такой ситуации идти на вторую кражу только дурак рискнет. Пассажиры друг на друга подозрительно смотреть стали, проверять свои карманы. А для карманника подсказка, где лопатник лежит. Еще одного гражданина приметил. Одет скромно, не выделяется, но лицо холеное, руки не рабочие. Стоит попасти. Будущая жертва вышла через две остановки, Алексей с Фросей выскочили здесь же.

– Грабить будешь? – спросила Фрося.

– Не, не мой профиль.

Парочка следовала за мужчиной, пока он к киоску не подошел. Газету купил, отошел на пару шагов. Алексей тут же подскочил, хлопнул его по плечу, обнял крепко.

– Анатолий Петрович! Как я рад встрече! Сколько же мы не виделись?

Мужчина брезгливо отстранился.

– Не имею чести знать!

И направился в сторону Адмиралтейства. Алексей к Фросе вернулся, передал ей бумажник, который смог «выбить» из кармана лоха.

Отошли до первой подворотни, свернули. Фрося ловко выудила из бумажника пачку денег, хотела в вырез платья сунуть, Алексей не дал. Выхватил и в карман. Фрося бумажник выбросила, достала из сумки другой. И этот был с деньгами, только другими. Алексей удивился.

– Что глаза таращишь? Керенок никогда не видел?

Деньги она все же сунула в декольте, платье оправила, сразу повеселела.

– Вот, теперь житуха. Ловко ты их! Чувствуется опыт. Я уж думала – ты марвихер. А теперь едем на вокзал.

На трамвае поехали в обратную сторону, к Московскому вокзалу. Приезжих или уезжающих много, все с баулами, саквояжами, узлами. Толчея, шум. Алексей наметанным глазом карманника определил, но мешать не стал. Подошли к буфету. По смутным дням ассортимент скудный. Но все же Фрося выбрала по булочке, стакану чая с сахаром и вареному яйцу. Чай из огромного самовара, заварка хорошая. Оба поели с аппетитом, вышли из вокзала.

– Куда пойдем? – спросила девушка. – На «малину» не хочу, воняет, как в свинарнике, и все облапать стараются. А ты не из таких. Дворянин, что ли?

– Где ты видела щипачей – дворян? Гимназистом был до прошлого года, – соврал Алексей.

– Манеры у тебя хорошие. Даму подсадил в трамвай, говоришь правильно, не куришь и не пьешь, матом не ругаешься. Не пролетарий, одним словом.

– Ты это к чему сказала?

– А давай квартиру снимем на двоих? Сейчас жилья много сдается.

– Хм!

Алексей задумался. Свое жилье, пусть и арендованное, это не воровская малина, где пьянка и драки. Но с другой стороны – кормилец он один, Фрося – нахлебница. А воровское дело – промысел случайный. Сегодня повезло, а завтра пусто. Хуже того, могут повязать. У настоящего вора, как просвещал его на зоне настоящий Шило, не должно быть семьи и дома, чтобы не держало ничего на воле. Да и кто ему Фрося? Не любовница, не жена, случайная знакомая, которую он знает несколько часов. А вдруг сама его обворует. Вот пойдет он в ванную помыться, она карманы обчистит и уйдет, только поминай, как звали.

Замешкался с ответом Алексей. А Фрося как будто мысли прочитала.

– Ты не бойся, я верной буду. Хочешь – с тобой на промысел ходить буду, как сегодня. А хочешь – обеды стану готовить.

– Думается мне, не нравятся тебе малины воровские. А зачем прибилась туда?

– А у меня выход был? Что ты знаешь о моей жизни?

Вроде как обиделась на Алексея за вопрос. А он после зоны не верил уже никому, кроме мамы. Отец бросил, друзья-знакомые подставили, в драку втянув. Не зря на зоне поговорка в ходу – не верь, не бойся, не проси. Хоть и не настоящий он уголовник, а кое-что на зоне от урок перенял. С волками жить – по-волчьи выть.

– Хорошо, давай попробуем. У тебя на примете квартиры есть?

– Да на каждом доме объявления. Кстати, ты грамотный?

– Ну ты сказала! Гимназию закончил!

Пошли по улице. Не по Невскому, там самые дорогие доходные дома. Зашли по двум адресам на Гороховой. Тоже не самая захудалая улица, центр. Договорились с хозяевами. Те сразу условия поставили.

– Расчет только царскими деньгами, никаких керенок.

Алексей от хозяев отвернулся, вытащил деньги из кармана, пересчитал. Денег хватало, даже с лишком.

– Завтра можете занимать, мы к родне съедем.

– Вот завтра деньги отдадим, а вы нам ключи, – отрезала Фрося.

Вышли из дома. Фрося Алексея оглядела.

– Одежда у тебя не та, не по погоде.

Это верно. Днем еще в рубашке терпимо, но вечером прохладно. А если дождь пойдет?

– Что предлагаешь?

– В магазин зайти. Пиджак купить, либо тужурку, какие у студентов бывают.

Фрося повела его по переулкам. Город она знала хорошо, это чувствовалось. Вывела на улицу, к магазину. У Алексея размер стандартный, сорок восьмой. Подобрали студенческую тужурку, по возрасту в самый раз, да и стоит дешевле пиджака почти вдвое. Алексей тужурку сразу надел. Вышли из магазина, Фрося сразу одобрила.

– Тебе к лицу.

– Ты мне лучше скажи, где ночевать сегодня будем?

– Если деньги есть, так не на малине. Гостиницы есть, ночлежки.

– Для гостиниц документы нужны. У тебя паспорт есть?

– И не было никогда.

– А у меня мой дома, в Москве. Без документов не пустят.

– Лишнюю сотню портье дадим, никто паспорт не спросит.

Много это или мало – сто рублей? Алексей не знал покупательной способности ни царских рублей, ни керенок. То, что керенкам ходить не долго, знал точно. Со дня на день революция большевиков. Все деньги сразу устареют. Другая власть – другие деньги. Вот что будет долго в ходу, так царские золотые монеты – червонцы, империалы, полуимпериалы. Один из его приятелей как-то похвастался в вузе:

– Мой папаша себе полный рот золотых коронок поставил. Представляешь – из золотых червонцев, царских времен еще.

– А он-то где взял?

– Дед хранил все время.

Но мода на золотые коронки ушла с приходом новых технологий. Коронки стали делать из керамики, от естественных не отличишь, разве что не болят.

– Веди! Нет, стой. Давай деньги посчитаем. На квартиру оставить надо, на еду.

– Я керенками рассчитаюсь. Не деньги – мусор. С каждым днем на них все меньше купить можно.

– Инфляция, как всегда при неустойчивой власти, – глубокомысленно изрек Алексей.

– Ты такие мудрые слова знаешь? – удивилась Фрося.

Вопрос заставил задуматься. Девушка не так проста, как показалось сначала. Не каждый работяга в это время читать мог, подписывался коряво. Среди женщин грамотных меньше было, чем среди мужчин. Знает Фрося про инфляцию. Гимназистка или ученица Смольного? На девицу благородного происхождения не похожа, да и имя простонародное.

– Ты чего задумался? – вывела его из размышлений Фрося. – Считай.

Алексей вытащил из кармана деньги, пересчитал.

– Двести двадцать.

– Когда-то, даже год назад, целое состояние, – вздохнула Фрося.

– Веди в гостиницу.

Фрося глазами сверкнула. Без году неделю знакомы, как говорится, а Алексей уже командует. Но смолчала, зависела от него. Алексей же приметил: строптива, стало быть, знала лучшие времена, не исключено, прислугу имела. Дошли почти до Большой Конюшенной, свернули в переулок. Трехэтажный дом, на первом этаже ресторан, второй и третий – номера для гостей. Фрося к портье подошла, жеманно улыбнулась.

– Нам двухместный номер на сутки.

– Без проблем, сударыня. Документики извольте.

– А если без них?

– Не положено-с.

– Положено, – Фрося выложила несколько керенок. – Третья часть твоя.

– Действительно, наша задача – помогать гостям!

Портье снял ключ с доски, положил на стойку. Он видел, что парочка зашла в гостиницу без вещей. Принял Фросю за проститутку. Платят деньги – пусть развлекаются.

Гостей и так мало, все люди солидные пытаются из столицы в провинцию уехать или другие города. В Петрограде тревожно, по улицам то юнкера с оружием идут, то Красная гвардия. Эти одеты в цивильное, на левом лацкане пиджаков или полупальто красные банты, но тоже при винтовках. Но это днем, ночью банды разного отребья бесчинствуют. Портье перекрестился.

Переночевали с комфортом, на удобных кроватях, в тишине. Фрося раздевалась в темноте, выключив свет, и сразу предупредила:

– Не вздумай приставать. Не смотри, что я девушка, я сильная, драться буду.

– И не думал, – пробормотал Алексей.

Ему выспаться хотелось. Спали долго, почти до полудня. Потом пошли в ресторан, есть хотелось сильно. Меню скудное, но наелись.

Не спеша пошли к Гороховой, хозяева сегодня съехать обещали и ключи отдать. Получилось быстро. Отдали деньги за месяц, получили два комплекта ключей, оставшись одни, обошли квартиру. Что приятно обрадовало, так это второй выход, так называемый «черный ход». Почти во всех доходных домах был такой – для прислуги, доставки мебели, хозяйственных нужд, доставки дров, ведь центральное отопление имели считанные дома, да и то в центре. Остальные имели печное отопление, для них и уголь и дрова доставлять надо.

Потом Фрося уселась за обеденный стол.

– Так и будешь дальше по чужим карманам лазать?

– А больше я ничего не умею.

Алексей вопросу удивился. Конечно, карманником он стал по нужде и занятие это ему не нравилось.

– О другом не думал?

– Схиму принять и аскезу? – пошутил Алексей.

– Более прибыльным делом. Карманные кражи, конечно, дело ювелирное, тонкое. Но риска много, а кошелек может оказаться пустым. А поймают – побьют и очень сильно. Раньше в полицию бы сдали, да где она сейчас? Объявили пережитком царского прошлого, инструментом подавления народных масс.

– Говоришь, как большевик. Ты к чему клонишь, не пойму, хоть тугодумом никогда не был.

– Часть богатеев, да тех, кто похитрее – уехала. Но много и осталось.

– Грабить предлагаешь?

– Согласна, занятие рисковое, больше для громил подходит, у которых одна извилина. Но прибыльно! За один удачный налет поимеем больше, чем ты за год щипачом.

– Отпор могут дать. До войны оружие свободно продавалось. Впрочем, сейчас тоже можно купить.

– Я уже все продумала. Прицепим красный бант, вроде мы из Красной гвардии. Сопротивляться никто не вздумает. Скажем – экспроприация.

– Мы? Ты тоже участвовать собираешься?

– Разве красногвардейцы в одиночку ходят?

– Откуда мне знать?

– Документ бы еще какой-нибудь. Давай ты стыришь портмоне у какого-нибудь красногвардейца? Должен же быть какой-то документ? Справка или удостоверение.

– Ты меня в авантюру втягиваешь. Не проще ли ограбить ссудную кассу или ювелирный магазин?

– Вчера родился? Они закрыты все, уж месяц, а то и больше. А их владельцы с ценностями в Финляндию выехали, либо в Италию.

– Ну хорошо. Достанем бумагу, ограбим квартиру. А что дальше с награбленным делать? Золотом в ресторане расплачиваться не будешь, подозрительно. Кто в здравом уме будет золото отдавать? Оно во все времена в цене. Да и не факт, что в квартире золото будет. Вот, к примеру, шуба меховая. Куда ее денешь?

– Скупщикам краденого за полцены, пусть за треть сдам. И получу наличные.

Алексей посидел, подумал. Похоже – план этот Фрося не сегодня ночью придумала, потому что на каждый его вопрос у нее готовый ответ есть. Не нравилось Алексею воровское дело. Рискованно и стабильности нет, противозаконно. А то, что Фрося предлагает, еще более опасно, дорожка по наклонной вниз. А какой у него выход? На завод идти? Половина из них стоит. А если и примут, то учеником, с копеечным жалованьем. Своими руками что-то делать он не умеет – не электрик он, не слесарь.

– Что надумал?

– Пошли красногвардейцев искать.

Стали ходить по улицам. Красногвардейские патрули попадались, но многочисленные – по десять-двадцать человек. Попробуй стырить лопатник, прикладами винтовок ребра сломают. Но все же повезло уже вечером. Шли на съемную квартиру, увидели мужичка в рабочей куртке. На лацкане красный бант. Мужичок пьян, идет неверной походкой, качается. Девушка Алексея локтем толкнула.

– Вот он!

Не сговариваясь, зашли с двух сторон. Алексей ловко карманы обыскал. В наружном кармане куртки оказался револьвер короткоствольный, такие называли «бульдогами», до революции продавались в оружейных магазинах свободно. Алексей револьвер в свой карман опустил. По неспокойной петербургской жизни может пригодиться. А документов, на которые так надеялся Алексей, не оказалось, как и денег. Пьяненький красногвардеец обыску не сопротивлялся, похоже – не соображал, что происходит. Вообще документы Алексею нужны, он уже думал, как их приобрести. Без документов при любой власти никто, даже в гостиницу не устроиться, не то что на работу. Пройдет еще немного времени – год максимум – и власть большевиков ужесточит режим. До большевистского переворота еще месяц. И есть время в этой неразберихе добыть документы.

В марте 1917 года демократическая власть, обуреваемая ложными ценностями о либерализме, объявила амнистию. Тысячи уголовников вышли на свободу. Если весной 1916 года в Москве было совершено 3618 преступлений, то после амнистии свыше двадцати тысяч, и это в одном только городе. Еще в 1913 году в Швейцарии, на международном криминалистическом конгрессе Московская полиция была признана лучшей в мире, возглавлял ее тогда Аркадий Францевич Кошко. Миропорядок рухнул после отречения государя, правительство Керенского совершило шаги непродуманные, страна медленно погружалась в хаос. Для того, чтобы управлять огромной страной, одного желания мало, нужны знания, опыт. Департаменты государственной, царской структуры, работать на демократическую власть не хотели, да еще чехарда с деньгами. «Керенки» чиновники не признавали серьезной валютой, а за фантики трудиться дураков нет. Народ надеялся, что старые порядки еще вернутся, будет стабильная власть, царские деньги, к которым относились уважительно.

К осени 1917 года правительство Керенского влияние растеряло. Почти каждый день на улицах и площадях Петрограда происходили митинги и демонстрации. Каждая партия – кадеты, эсеры, анархисты, большевики – агитировала за себя. В городе почти безвластие, власть «валялась» под ногами, и большевики решили прибрать ее к рукам, устроив переворот. Многие в партии сомневались – удастся ли? К удивлению сомневающихся – получилось. Причем страсти по власти кипели только в Петрограде, в других городах, даже той же Москве, было спокойно. Керенский реальной вооруженной силой не обладал. Большевики опасались противостояния с матросами, на флоте большое влияние имели эсеры. Кроме того, у флотских корабли с их мощной артиллерией, Кронштадт.

В дни октябрьского переворота на улицах было пустынно, кое-где слышалась в городе стрельба. Но долго в холодной квартире без харчей не усидишь. Потянулись в магазины, а там пустые полки, подвозом никто не занимался. Кто имел родню в селе под Петроградом, потянулись туда, в деревне выжить проще. По ночам власть вершили грабители. Большевики своим указом от 28 октября 1917 года создали милицию, причем запретили брать на службу сотрудников сыскной полиции, дескать – гнобили при старой власти пролетариат. У сыщиков сыскной полиции опыт был, многих матерых преступников знали в лицо, их методы, возможные места обитания. Хуже того, новая власть не удосужилась сохранить картотеку с фотографиями тех уголовников, кого ранее задерживала полиция. Отделения сыскной полиции были брошены, не охранялись, чем воспользовались преступники. Картотеки жгли, порой с отделениями вместе. Конечно, непрофессионалы не могли справиться с валом преступности. И Советское правительство 6 декабря создает ЧК – чрезвычайную комиссию, преобразованную 22 декабря в ВЧК – Всероссийскую чрезвычайную комиссию, во главе которой встал Ф. Э. Дзержинский. Располагалась ВЧК на Гороховой, дом 2. В доме, где до революции было Охранное отделение. Наравне с Литейным и Невским проспектами, Гороховая была одной из центральных улиц. ВЧК был органом карательным, осуществлявшим красный террор.

В средине декабря Алексей возвращался на съемную квартиру. Еще не поздно – пять часов вечера, а уже темно, все же зима. Вдруг в переулке выстрелы, крики «Стой!». Алексей прижался к двери какого-то дома. Двери в каменных домах всегда в углублениях, хоть небольшое, да укрытие. Из переулка выбежали двое. На бегу оборачивались, стреляли в кого-то, невидимого Алексею.

За мужчинами выбежали преследователи, тоже двое. Алексей подумал – милиция, поскольку преследователи стреляли в убегавших, приказывали остановиться. Единой униформы ни в милиции, ни в ЧК тогда еще не было, одежда цивильная, зачастую с красным бантом на левом лацкане, чтобы видно было – представитель власти. Убегавшие оказались удачливее, не исключено – опытнее. В Петроград стекались дезертиры с фронтов, имевшие практику боевых действий.

Грянуло несколько выстрелов, преследователи упали. И в наступившей тишине слышен топот ног убегавших. Потом вдали трель свистка милиционера. Так подавался сигнал о тревоге, помощи. Алексей осмотрелся – на улице никого. По темному времени люди боялись без острой необходимости выходить из дома. Можно было не только кошелька или одежды лишиться, но и самой жизни.

Грабители не гнушались снимать с прохожих шапки, шубы, добротные пальто, обувь. Алексею тоже хотелось убежать побыстрей, тем более съемная квартира недалеко, в квартале, десять минут быстрой ходьбы. Подбежал к одному упавшему. Мужчина признаков жизни не подавал, из-под головы растекалось темное пятно. Алексей похлопал по карманам. В левом внутреннем кармане ощущался бумажник. Забрал его, чего же пропадать добру? И пистолет забрал, валявшийся в метре на булыжной мостовой «браунинг». И второго убитого обыскал, но у того в карманах нет ничего. В темноте оружия рядом с телом не видно, искать не стал. Ежели оружие грабителям продать, прибыль будет, оружие – товар востребованный. Сразу на квартиру отправился. Там Фрося уже ужин приготовила – жареная картошка с жареной рыбой, чай с ситным и сахаром. По нынешним временам – роскошь. Пока Фрося мыла посуду, Алексей решил проверить добычу.

Денег мало – две керенки по пятьсот рублей, можно сказать – мусор и несколько царских банкнот. Зато в бумажнике интересная бумага оказалась. Отпечатана на машинке, причем есть небольшой дефект – немного западает буква «у». Вверху – «Представители властей. Предъявитель сего, Семыкин Владимир Алексеевич является сотрудником Петроградской чрезвычайной комиссии».

Внизу размашистая подпись, печать. И расшифровка подписи – Ф. Э. Дзержинский. Ни фига себе! Убитый-то чекистом был! Первой мыслью было – уничтожить бумагу, сжечь! Все же передумал. Можно сказать – повезло! Эта бумага, как пропуск-вездеход, никто и рта открыть не посмеет. По возрасту убитый чекист – как Алексей, а фотографии нет. Фото, даже на паспорт, появились позже, да и качества были скверного, мутноватые, быстро желтели. Сразу вспомнились воспоминания очевидцев послеоктябрьских дней. Была у ВЧК своеобразная форма – кожаная фуражка и кожаная куртка, а еще маузер в деревянной кобуре. Англичане, будучи союзниками России по Антанте доставили в порт Архангельска обмундирование и личное оружие для пилотов, именно эти куртки и пистолеты. Чекисты тут же изъяли все для себя. Добротно, солидно выглядит и сразу видно – представитель органов карающего меча революции. Униформа у НКВД, которое стало правопреемником ВЧК, была уже армейского образца и вида.

Глава 2

МОСКВА

Пару дней Алексей не выходил из квартиры, обдумывал, что предпринять. Изъятый им у убитого чекиста документ открывал перспективы. Можно было не заниматься кражами из карманов, а грабить. Заявиться на квартиру к богатеньким под видом чекиста, устроить обыск, изъять ценности. Но для этого нужен второй человек, чекистов всегда было двое-трое, и Фрося на эту роль подходила мало. И еще – кожаная куртка нужна и кепка. На первое время «браунинг» сойдет, а потом и «маузер» раздобыть можно. На воровской «малине», как назывались пристанища преступников всех мастей, купить можно было все, что хотелось, только давай деньги или «рыжье», как называли золото «мазурики» – правильные воры. Настоящие английские кожаные куртки в массовом количестве у чекистов появятся весной 1918 года, когда большевики захватят склады на севере, в Архангельске.

Первоначально переворот произошел в Петрограде, в Москве после отречения царя было безвластие, а до отдаленных губерний и городов большевистская власть докатилась через год-два.

Но в грабеже квартир под видом чекистов была опасность – нарваться на вооруженный отпор. Люди богатые зачастую имели оружие, все же времена неспокойные. К тому же те, кто имел серьезные капиталы и мозги, уехали за границу, благо – они фактически долгое время открыты были. Ни пограничной стражи, ни таможни. И те, кто уехал, оказался в выигрыше – сохранил жизнь, сберег деньги для сытой жизни. Те, кто думал, что большевики – на короткое время, повторят судьбу Керенского и его правительства, ошиблись. Богатых власть обобрала, а их самих – в трудовые лагеря для исправления. Только из тех лагерей мало кто вернулся, видимо – не исправились. Не зря же в народе поговорка ходила – горбатого могила исправит.

Историю, конечно не всю, Алексей знал, пусть и в общих чертах. Поразмыслив, решил – надо ехать в Москву. Город большой, зажиточный, там и богатеев потрясти можно. И еще была мыслишка сорвать большой куш, забраться в Патриаршую ризницу, что в Кремле, в пристройке к колокольне Ивана Великого. В Москве сейчас правительственных учреждений нет, в Кремле только монастыри действуют, и охраны серьезной не было, только мусор и запустение. Точно знал, что ризницу ограбят, и случится это в период с 10 по 20 января 1918 года. Ризничий, ответственный человек из патриаршего окружения, проверял хранилище 10 января и ценности были на месте, а при следующей проверке – 20 января хранилище оказалось разграблено. Так что стоило поторопиться, чтобы опередить тех, кто замыслил кражу.

В Бога Алексей не верил, как и большинство его сверстников, и кары небесной за святотатство не боялся. Вон большевики – все церкви, все хранилища разграбят, кресты с куполов сбросят, в церквях склады и мастерские устроят и больше семидесяти лет у власти пробудут. Алексей сомневался, что ему удастся прожить столько.

Время, проведенное в колонии, ожесточило, научило надеяться только на себя, быть волком-одиночкой. Решив так, спросил Фросю:

– Хочу в Москву уехать. Там богатых никто толком не щипал. Ты со мной?

– Чего я там не видела? Останусь.

– Дело твое.

Голому собраться – только подпоясаться. Проблема была в другом – поезда между Петроградом и Москвой ходили крайне нерегулярно, расписания не было. Паровозы и подвижной состав изношены, ремонта давно не видели. Выяснив все обстоятельства, Алексей решил экспроприировать машину. Действовал нагло. Увидев возле какого-то учреждения с красным флагом у входа машину с водителем, подошел, распахнул дверцу, уселся на переднее сиденье. Шоффер (именно так тогда писалось) от такой бесцеремонности на минуту впал в ступор. Потом открыл рот, чтобы отругать нахала и выгнать, а Алексей ему под нос ствол пистолета.

– Я из ЧК! Поезжай!

Водитель выбрался из автомобиля, крутанул заводную ручку, занял место за рулем. Слово «ЧК» действовало безотказно и грозно, подкрепленное оружием. Водитель тронул машину. В салоне холодно, изрядно трясет. Да и то – проезжая часть булыжная, да еще комья замерзшего снега. После революции и большевистского переворота улицы убирались скверно – и снег и кучи мусора.

– Куда едем? – осторожно спросил водитель.

– На Московский тракт. Потом скажу, куда.

– А далеко ли?

– Ты слишком любопытный!

– Бензина мало, как бы не встать на дороге, – стал оправдываться шофер.

– Заправимся, – разрешил Алексей.

К его удивлению, водитель остановился у аптеки, вернулся с двумя жестяными банками, перелил содержимое в бензобак, жестянки вернул в аптеку.

– Верст на сто ноне хватит.

Для Алексея снова удивительно. Только что заправил в бак двадцать литров и сто верст всего проедет? М-да, прожорливы моторы были. Выбрались из города. Шоссе никто не чистил, а наверное, и техники такой еще не было, вроде грейдеров. Большинство проезжающих – на санях, на конной тяге. С трудом, буксуя и завывая мотором, удалось преодолеть полсотни верст за три часа, потом машина увязла. И сколько ни пытались ее вытащить, узкие колеса все сильнее проваливались в снег. Уже начинало смеркаться. Алексей мысленно стал себя ругать, что ввязался в авантюру. Надо было ждать на железнодорожном вокзале поезда, хотя бы в тепле. Справа от шоссе виднелась железная дорога, стоял семафор. Водитель, обреченно вздохнув, лопатой начал отбрасывать снег. Алексей по снежной целине полез к железной дороге, проваливаясь по колено, а то и глубже. Выбрался, но в ботинки набился снег, стал таять. Ногам сыро и холодно. Чтобы согреться, побежал. Через полчаса, когда подустал, сзади послышался паровозный гудок. Алексей сошел с рельсов в сторону. Мимо, обдав паром, прогромыхал паровоз, тянущий грузовой состав. Скорость маленькая, и Алексей решил рискнуть. Когда мимо проходила тормозная площадка последнего вагона, подпрыгнул, уцепился руками за поручни, подтянулся, поставил ногу на ступеньку, стал дыхание переводить. На площадке главный кондуктор, сразу к Алексею кинулся.

– Никак не можно, гражданин! Сойдите с поезда!

– Я из Чрезвычайной Комиссии! Мне по служебной надобности!

И кондуктор сразу сдулся, вроде как и усы обвисли.

– Да нет, я ничего, если по служебной надобности.

Скорость у состава невелика, но задувало сильно. Пока доехали до станции, Алексей изрядно замерз. Поезд стал тормозить, Алексей соскочил на перрон, побежал к вокзалу. Там помещение, там тепло. Внутри вокзала душно, накурено, воздух спертый. Свободное место только на полу, лавки заняты. Алексей прошел к начальнику станции, сунул ему под нос бумагу.

– Я из Чрезвычайной Комиссии. Когда будет поезд на Москву?

– Не могу знать! Расписание не выдерживается, паровозов нет, а желающих уехать – полный вокзал.

Зазвонил телефон. Начальник снял трубку.

– Тищенко у аппарата. Да, да, только водой.

Положив трубку, сказал:

– С соседней станции к нам бронепоезд идет, у нас будет остановка, паровоз воду брать будет. Поговорите с командиром, может и возьмет.

Через четверть часа на станцию прибыл бронепоезд. Посредине состава бронепаровоз, спереди и сзади от него по два броневагона, с пушками и пулеметами. По тем временам – большая огневая мощь, недостаток один – привязан к железной дороге. Паровоз подогнали к водоразборной колонке, стали заливать воду в тендер. Алексей подбежал к вагону, постучал по броне рукоятью пистолета. Думал – не услышат, поскольку звук получился слабый, но открылась дверь, выглянул солдат.

– Чего надоть?

– Командира или комиссара.

– Он на паровозе.

На тендере в самом деле возвышалась небольшая башенка. На самом тендере стоял помощник машиниста или кочегар, следил за уровнем воды.

– Эй, позови командира!

– Он в будке машиниста.

Алексей поднялся по вертикальным ступенькам, постучал. Дверца резко распахнулась, едва не сбив его на перрон.

– Мне командира бронепоезда.

– Я командир.

Алексей, держась одной рукой за поручень, достал из кармана бумагу, предъявил. Командир прочитал, вернул. Был командир в морской форме – бушлат, черная флотская фуражка, только что погон не было.

– Федоров! – обернулся командир назад. – Проводи чекиста во второй вагон, он с нами до Москвы поедет.

Алексей опустился на перрон, за ним матрос, наверное – Федоров. От матроса разило спиртным.

– Ты, что ли, чекист?

– Он самый.

– Иди за мной.

Матрос подошел к броневагону, рукоятью револьвера постучал по броне. Дверца распахнулась, и из вагона едва не вывалился пьяный солдат.

– Командир приказал взять чекиста на борт.

– Пущай лезет.

От солдата несло смесью самогона, лука и чего-то непонятного. Алексей в армии не служил, но полагал, что в армии или на флоте порядки жесткие. Нельзя пьяного служаку к оружию подпускать, беда может приключиться. Алексей забрался по отвесному трапу в вагон. Холодно, на стальных стенах от дыхания солдат иней. На него никто не обратил внимания. В команде вагона человек пятнадцать, все устроились за столом. На столе бутыль с мутным самогоном, литров на десять, наполовину пустая. Черный хлеб нарезан крупными кусками, вареная картошка в мундирах в двух железных мисках. При взгляде на еду засосало в желудке. За столом свободного места нет. Устроился в углу, у пулемета. Рядом пирамида стоит с винтовками. Вокруг голое железо, холодно. Только что ветра нет, как на улице. Заревел паровозный гудок, поезд дернулся, поехал, застучали на стыках рельсов колеса. Окон в броневагоне нет, неуютно. Попытался уснуть, а не получается – холод не дает, дрожь начала бить.

Часа через три солдаты угомонились. Кто за столом уснул, кто на стальной пол упал. Алексей подошел к столу. На дне бутыли плескалось на палец самогона. Плеснул в кружку, выпил. Рот обожгло. Крепок – первак! Подожги – загорится. Съел картошку, закусил хлебом. В вагоне слышен густой храп. Вот же вояки – хоть голыми руками бери! Алексей удивлен был. Любое воинское подразделение – это крепкая дисциплина, выполнение приказов командира, единоначалие и много чего еще. А экипаж бронепоезда – какие-то анархисты, делают что хотят. Или уже морально разложились в окопах?

Раздался звонок телефона. Сначала подумал – показалось, но звонки продолжались. Телефон висел на стене, рядом с пулеметом, довольно необычного вида, как на корабле, трубка прищелкивалась к аппарату, чтобы не упала при тряске. Алексей снял трубку.

– Алло, алло! Орлов, ты? Опять пьешь?

Алексей кашлянул. Кто тут Орлов? Но на том конце линии ответа не ждали.

– Орлов, там у тебя чекист. Ты его подпои и сбрось с поезда. Зачем нам агенты ЧК? Или прострели башку и сбрось, но документики забери. Понял?

– Ага.

Как положено отвечать, он не знал. Да и был ли у Красной армии устав в то время? Похоже – телефонировал командир, он видел мандат Алексея, и его подчиненный Федоров привел Алексея в вагон. Смерти его хотят, хотя он не сделал ничего плохого, только за то, что он чекист. Стало быть, бронепоезд принадлежит анархистам или эсерам, либо представителям какой-то другой группы. Большевик большевика не стал бы уничтожать. Алексей сразу разозлился. Не сделал ничего плохого, а его собираются сбросить. Он и сам покинет бронепоезд, но уйдет, громко хлопнув дверью. Для начала стянул с одного из пьяных овчинный тулуп, надел на себя. Тулуп новый, ему пригодится, а этому сброду – нет. Собрал одежду, уложил к ящикам со снарядами, вылил на тряпье остатки самогона. Стянул с одного из пьяных ремень с деревянной кобурой. В кобуре – маузер, такое оружие любили чекисты. А еще эти пистолеты были у летчиков и экипажей бронеавтомобилей.

На столе валялся чей-то кисет с махоркой, рядом спички. Чиркнул спичкой о коробок, бросил спичку на тряпье, сразу огонь вспыхнул. Алексей постоял несколько минут, убедился, что костер разгорается, уже занялся ящик со снарядами. Только теперь открыл задвижку, распахнул дверь. За стенками вагона темень, холодный ветер ворвался. Алексей обеспокоился – не погаснет ли тряпье? Нет, наоборот, только дым повалил удушливый. Впереди огонек показался. То ли станция, то ли полустанок. Надо прыгать. Алексей ухватился за поручни, опустился по ступенькам, постоял. Когда мимо промелькнул столб, спрыгнул. Кубарем покатился под откос. Снег и тулуп смягчили падение. Поднявшись, смотрел вслед уходящему бронепоезду. Ни огня не видно, ни дыма. Поднявшись на насыпь, побрел по рельсам на огонек. Оказалось – разъезд. Небольшое здание, дежурный. Алексей постоял на перроне, услышал сильный грохот взрыва, огонь вдалеке. Все, взорвался снаряд в ящике. Да ящик был не один. Это вам «за чекиста». Хоть и не чекист он, но убить хотели именно его. Повезло, что он снял трубку и почти не говорил, не узнал его командир по голосу. Да и сами телефонные аппараты были убогие, сомнительно, что по голосу узнать можно. Зашел внутрь здания. В комнате дежурный дремлет.

– Простите, а ближайшая станция далеко?

Дежурный стряхнул с себя остатки сна.

– До Бологого три версты.

Хм, сразу понятно стало. Бологое – это на середине пути между Питером и Москвой. Три версты, это более четырех километров, если перевести в современные единицы, час пешком. Придется пешком добираться, поезда точно не будут ходить сутки-двое из-за взорванного бронепоезда. Его же убрать с рельсов надо.

Добрался к утру, ноги в ботинках замерзли. Выручил тулуп, в нем тепло. А прежнему хозяину он уже не нужен. Об уничтоженном бронепоезде не жалел, командир сам выбрал свой путь.

Попутками, где на санях, где пешком, а один участок даже на грузовике, добрался до Москвы. Тогда она еще не была столицей. Большевики и в этом городе склонили на свою сторону несколько полков, а еще рабочих многочисленных заводов. Бои шли с 25 октября по 2 ноября 1917 года. Кремль упорно обороняли офицеры, юнкера, гимназисты. Солдаты начали артиллерийский обстрел Кремля, продолжавшийся два дня. Были повреждены Успенский, Богоявленский, Николо-Гостунский соборы, собор Двенадцати апостолов, повреждена колокольня Ивана Великого, Патриаршая ризница, башни Кремлевской стены – Спасская и Беклемишевская.

А уже 6 декабря парламент Финляндии принял решение о выходе из состава России. Совет народных комиссаров 18 декабря признал независимость Финляндии. Удержать силой было невозможно, не было таких сил. Да большевикам было не до потери земель, самим бы удержаться у власти. Власть для них сейчас была самым главным.

Правда, Петроград оставался столицей недолго. Город был уязвим с моря, недалеко проходил фронт и стояли немцы, а после отделения Финляндии до новой границы было всего 35 километров. Кроме того, служащие госучреждений советскую власть не признали, бойкотировали. А еще в городе много людей флотских, склонявшихся к эсерам и анархистам. Большевики не чувствовали себя в безопасности и приняли решение перенести столицу в Москву. Подготовку начали скрытно. Сначала поездами, под серьезной охраной, небольшими количествами, в Москву перевезли золотой запас, затем экспедицию изготовления государственных бумаг, потом иностранные посольства, подобрав им в Москве подходящие здания, как правило – особняки дворян и промышленников, бежавших от революционных потрясений за границу. И только 10 марта 1918 года с остановочного поста «Цветочный», станции товарной, отправила поезд № 4001 с членами большевистского правительства. Подъезжали и грузились скрытно – благо – от Московского проспекта остановочный пост всего в 750 метрах. До отправления свет в вагонах не зажигали, шторы на окнах не открывали. Боялись большевики народа, над которым хотели властвовать. В Москву поезд прибыл 11 марта.

Алексей добрался до Москвы в конце декабря. По воровским понятиям ему следовало бы жить на «малине», но он предпочитал затихариться, снял квартиру. Благо – желающих сдать жилье много. Работы нет, предприятия стоят, денег нет и сдача квартиры или комнаты в аренду для многих – единственный шанс выжить. У кого была родня в деревнях – уезжали до лучших времен туда. В селе сытнее и спокойнее. В Москве засилье преступности, а еще ЧК проводила массовые аресты членов партий, не согласных с большевиками, а также людей зажиточных, от владельцев небольших предприятий до лавочников, поскольку они кровопийцы и контрреволюционный элемент. У таких изымались квартиры, заселялись пролетариями. В лучшем случае для хозяев – уплотнялись, превращались в коммуналку. Заводы стояли, продукция не выпускалась или выпускалась в малых количествах, зато митинги и собрания проводились часто, большевики рассказывали о мировой революции, о щедрых подарках для народа – земле для крестьян, заводах – рабочим. Обещания не сбылись, впрочем, как и все, о чем вещали ораторы.

Руководитель ВЧК Ф. Э. Дзержинский был инициатором «красного террора». Не воровал, не пьянствовал, но был жесток и беспощаден. Именно он для устрашения населения ввел массовые захваты заложников, пытки и расстрелы. Для него не нужны были доказательства вины задержанного, а только классовое происхождение. Если не пролетарий или крестьянин, а купец, промышленник либо интеллигент, значит – классовый враг. Таких ставили к стенке. За период его руководства от рук чекистов были убиты (по разным оценкам) от 1,7 до 2,1 миллиона человек. Причем, изгоняя буржуев из их особняков, новая власть сама занимала эти здания. Например, ВЧК расположилась на Лубянке в здании бывшего страхового общества «Якорь», строения монументального, добротного.

Алексей, когда оставил у себя мандат убитого чекиста, не предполагал, что и сама ВЧК и ее сотрудники будут вызывать у обывателей трепет и ужас. И только в Москве в полной мере осознал вес документа. Буквально через несколько дней после приезда в столицу возвращался на съемную квартиру. И вдруг из проходного двора красногвардейский патруль – впереди рабочего вида мужчина с красным бантом на груди, за ним двое солдат 56-го пехотного полка, судя по нашивкам. У солдат винтовки с примкнутыми штыками, у рабочего на ремне – револьвер в кобуре.

– Стоять! – приказал рабочий. – Документы!

Алексей не спеша достал из внутреннего кармана бумагу, предъявил. Рабочий прочитал, лицо его сразу из нагловато-требовательного стало заискивающим.

– Прошу прощения, товарищ! Не смеем задерживать.

И вернул бумагу. Алексей такого эффекта сам не ожидал, приосанился. Зато понял – надо действовать быстро. Пока правительство не все переехало в Москву, но готовится, следует осмотреть Кремль, подходы и охрану Патриаршей ризницы. И мандат чекиста будет его прикрытием.

Следующим же днем отправился в Кремль. Никакой охраны у ворот башен! В Кремль ходили все. Большинство в монастыри на богомолье. За триста лет петровского Петербурга Москва утратила столичный лоск и респект. Алексей поразился неубранному снегу, мусору. В его время Кремль был чисто убран, под охраной, а вход по билетам. Порадовался тому, что учил историю, пусть и не все ее периоды, обучение-то не закончил. Обошел колокольню Ивана Великого, внутрь зашел. Ступени наверх вели, но были перегорожены железной решеткой с замком. Одного взгляда хватило, чтобы понять – замок, хоть и велик и солиден с виду, довольно простенький. Подосадовал, что в колонии освоил ремесло карманного вора, а не домушника. Никогда «щипач» не будет иметь такой добычи, как домушник. Насколько он помнил, кража в Патриаршей ризнице «потянула» на тридцать миллионов золотых царских рублей. Сумма просто оглушительно огромна, никакой «щипач» за всю жизнь столько не стырит. Но хоть и подфартило «мазурикам», однако толково распорядиться добычей воры не сумели. Кроме официального входа, что вел с лестницы, на второй этаж, можно было проникнуть в ризницу через камеру печи для отопления и дальше по воздуховодам. Печь на первом этаже, горячий воздух от нее шел вверх по каналам, обогревая богатые дома, царские покои или церкви. Другой вариант для проникновения в хранилище – через окно, выходящее в угол, к Царь-колоколу. Оно зарешечено, но можно спилить, ибо на территории Кремля в эту лихую пору освещения нет, а охрана состоит из солдатских патрулей, несущих свою службу халатно. Офицеров, этих кровопийц, нет, спрашивать за службу некому, потому службу несли спустя рукава. Этим путем в ризницу забрались настоящие воры, вынесшие несколько мешков ценностей. Мало того, что воры собрали самые ценные, по их понятиям, предметы в тюки, так они сбросили их вниз, на землю, погрузили на подводу и вывезли. И ни один солдат не спросил – а что у вас в мешках? Да почему ночью вывозите? К тому же вор – он свой, пролетарий, только оступившийся. А все, что в Теремном или других дворцах, оно царское, стало быть ныне народу принадлежит. Да еще товарищ Ленин говорит, что религия – опиум для народа. Пройдет совсем немного времени, считанные месяцы, как церковные ценности национализируют, с церквей посбивают купола с крестами, устроят там склады, мастерские и конюшни, а священников «для перевоспитания» отправят в трудовые лагеря или расстреляют. Национализированные ценности, представлявшие собой не только ювелирное, но и историческое значение, в казну попадут не все. Часть прилипнет к рукам реквизировавших. Малообразованные, не понимавшие, что попало им в руки, молотками разбивали оклады икон, кадила, дарохранительницы, превращая в золотой лом. Описываемые по весу – полпуда лома золотого и четыре фунта серебра, а еще каменьев половина шапки. А уж какие каменья – изумруды, сапфиры или бриллианты – одному Богу известно.

Так что, собираясь обокрасть Патриаршую ризницу, Алексей большого святотатства не совершил бы. Ее все равно обворуют, часть похищенного найдут, но не все. Кража на огромную сумму подтолкнет Ленина и правительство к мысли – национализировать имущество церкви, как и сами храмы. Это же какие богатства задаром достанутся! Не прилагая усилий, можно и продовольствие за границей закупить, и станки и паровозы. Большевики понимали – народ надо подкармливать, иначе устроят бунт, снесут новую власть. Голодному человеку терять нечего, а советская власть не окрепла настолько, чтобы уподобиться каменной глыбе, которую не сдвинуть. И репрессивный аппарат – милиция, ВЧК еще в зачаточном состоянии, нет опыта. Партия набирала в эти органы людей, идейно преданных идеалам Маркса – Энгельса, из рабочей среды. Крестьянство – лишь союзник, а гегемон – пролетарий. Хотя все руководители – правительство, да и сам Ленин, никогда рабочими не были и не работали. Тот же Ульянов-Ленин в первую очередь мстил царскому режиму за казненного брата. За участие в оппозиционном движении был в ссылке, причем жил там неплохо, получая, как и другие ссыльные, деньги на содержание. Ходил с ружьишком на охоту, вкушал все прелести жизни. Потом эмигрировал, жил за границей, в гостиницах или на хороших съемных квартирах. Проживал на деньги партии социал-революционеров. Часть денег в фонд партии жертвовали промышленники, еще часть доставалась грабежами, тем же Кобой Джугашвили, позже взявшем псевдоним Сталин. Хитрый и жестокий грузин убил чужими руками всех партийцев из прежнего окружения, сам стал первым.

Алексей, стараясь не привлекать внимания, осмотрел подходы. Самое простое – через печь на первом этаже и от нее по воздуховодам в толстенных каменных стенах в ризницу. Но будешь грязный, как черт из преисподней, да и где гарантия, что не застрянешь? Ревизию воздуховодов не проводили последние два года. А застрянешь – на помощь никто не придет, не услышит за толстыми стенами.

Придется через окно, которое выходит к Царь-колоколу. Неудобно, второй этаж, от земли высоко. И лучший способ добраться – кошка и веревка. Кошка – это железный инструмент, похожий на якорь, только с тремя или четырьмя «лапами». За веревку раскручивается и забрасывается. Хоть на высокую стену, хоть на решетку. А чтобы руки по веревке не скользили, на веревке вяжутся узлы, через каждые тридцать-сорок сантиметров.

И веревку приобрел, и кошку трехпалую, и ножовку по металлу. Половину дня узлы на веревке вязал. Вечером стал тренироваться – забрасывал кошку на стену полуразрушенного здания. Руку набил, стало получаться. А еще прочный холщовый мешок приобрел. В нем к ризнице инструмент можно принести, не привлекая внимания. И если получится удачно, то и добычу унести. Кражу замыслил в ближайшую ночь провести. Решил выспаться перед делом, лег в постель, а сон не идет. Дело-то трудное, как бы не сорвалось из-за мелочи. Все ли предусмотрел? Начал каждое действие обмозговывать. Оп! Вот дурак-то, прости господи! Ни фонаря, ни свечки не предусмотрел. Мало того что придется ночью действовать, так еще в закрытом помещении, где ни зги не видно. Куда и сон подевался! Время позднее, все лавки, где свечами торгуют, закрыты. А еще спички нужны, свечу зажечь. Стало быть – не судьба сегодня на дело идти.

С электрификацией в Москве плохо. Не все дома электрифицированы, в основном в центре города многоэтажные. Да еще на электростанциях не хватало топлива, поэтому в домах свет на несколько часов и холодно. Повезло тем, у кого печи. Спасаясь от холода, в печах жгли все, что могло гореть – дрова, доски заборов, книги, уголь. Уголь ценился более всего, потому что жар давал сильный, ровный. Но стоил дорого и с ним были перебои. Украина под Петлюрой и немцами, донбасский уголь не поступает почти, месторождений в Кузбассе еще не разведано, а подмосковные бурые угли тепла давали мало, да и шахты простаивали.

С утра хотел зайти в церковную лавку и купить восковых свечей там. Но усовестился. Грабить ризницу, да с церковными свечами – уж вовсе перебор. В Бога не верил, но было сомнение. А вдруг Он есть, и святотатства не простит. Купил в обычной лавке парафиновых свечей, к тому же они дешевле. А еще коробок спичек. Спички опробовал – не отсырели ли? Горели исправно.

И не подозревал Алексей, что ризницу прошлой ночью обокрали. Пошел бы на дело, столкнулся с грабителями. А поскольку люди они в преступном мире не новые, с богатым уголовным прошлым, жестокие и безжалостные, то встреча могла быть для Лехи печальной. Бандитам свидетель ни к чему. Правда, поторопились «мазурики». Действовали при масляном фонаре, хватали в первую очередь золотые изделия. Золото можно превратить в лом, переплавить в слитки, товар ходовой. А хоть и опыт имели богатый, не учли, что есть в ризнице вещички подороже золота – каменья драгоценные. В их числе бриллианты, сапфиры и изумруды, все крупные, редкие, хорошей огранки и стоимости немалой. Да что с грабителей взять? Неучи, все желание – украсть побольше, пожить всласть – жратва от пуза, выпивки побольше и женщины не самого серьезного поведения. Однова живем! Мешки с добычей сбросили на землю, спустились по веревке. Последним покидал ризницу Константин Полежаев. Решетку на окне, ловко выпиленную, на место пристроил, рассудив, что если на окне решетки не будет, поднимется тревога. А еще – мысль родилась. То, что сегодня награбили, поделить поровну. Ночью же еще раз наведаться, унести другие ценности. Если все добро изъять, тут еще не на одну телегу хватит. Велика и богата ризница, не одно столетие собиралась, лучшие образцы ювелирного искусства сделаны превосходными мастерами.

Однако после бессонной ночи «мазурики» решили обмыть необыкновенный фарт. Столько взять на краже редко кому удавалось. Тридцать миллионов рублей золотом! Еще царских золотых рублей. Пожалуй, что и не было в истории России подобных краж. Напились сильно, в стельку. Еще бы, отныне до смертной доски обеспечены всем, как говорится – сыт, пьян и нос в табаке. Или кокаине, это кому как нравится. Пагубное пристрастие в годы революции и после нее распространено было широко, особенно в преступном мире и артистической богеме. Упились до бесчувствия и о повторном посещении ризницы Полежаев уже не помышлял. Вор, да еще в лихое время, одним днем живет. Украл, выпил, погулял – в тюрьму. А при большевиках и посадок не было. Полиция разогнана, суды распущены – буржуазный пережиток! Преступность всех мастей голову подняла. В феврале-марте 1917 года из тюрем были выпущены по амнистии все уголовники и политические. В уголовное подполье вернулись самые опытные и жестокие, начали сбивать банды и грабить, бандитствовать. Тем более у большевиков лозунги похожие, реквизировать у богачей народное достояние. В переводе на блатной – грабь награбленное! И грабили, и убивали.

Алексею повезло второй раз, ибо не столкнулся в ризнице с Полежаевым или его подельниками. Во-первых, трудно сменить «масть». Он щипач, карманник, а здесь требуются навыки «домушника», вора квартирного. Вскрыть окно или дверь, инструменты для этого иметь, опыт пользования всякими отмычками. Да и на дело домушники в одиночку редко ходят. Один на стрёме стоит, другой замок ловко отпирает, третий мгновенно находит в доме или квартире спрятанные ценности, ибо нюх у него на «цацки». У людей богатых до революции деньги и золотые украшения хранились в домашних сейфах. Солидно сделанные, из хорошей стали, замки замысловатые. А только ключи размеров и веса большого, редко кто при себе их носил, чаще прятали дома. Полагали хозяева – коли в месте необычном спрятать ключик, так воры и не найдут. Да только мест таких немного, по пальцам одной руки пересчитать можно. В ящике письменного стола, под подушкой в спальне, под ковром в гостиной, да еще пару мест. Опытный домушник, обнаружив встроенный в стену сейф, вскрыть его не пытался, искал ключ. Четверть часа поисков и, как правило, успех.

У Алексея навыков не было, щипачи чаще в одиночку работают, потому сообщников не искал. Он бы и не рискнул, не подумал о ризнице, кабы не исторические данные. Ведь попадись он на краже, никто бы его никуда не повел. Полиции нет, в самом Кремле несколько монастырей с монахами, храмы. В порыве праведного гнева монахи бы его просто растерзали, забили камнями за покусительство на святое.

На ночь ворота Кремля не запирались, охраны не было, а когда и выставлялись караулы, службу несли спустя рукава – спали, играли в карты, а то и самогон пили. Дисциплина низкая, офицеров постреляли или изгнали, командирами команд свои, выборные из солдат. И зачем напрягаться, охраняя оплот реакции – монастыри и церкви? Ленин сказал: религия – опиум для народа. А то, что ценности огромные рядом хранятся, так и не знали. Да и знали бы, службу лучшим образом не несли. Все равно грядет мировая революция, не завтра, так послезавтра, деньги отменят, кровопийц-капиталистов сбросят в море-океан и наступит всеобщее счастье. Тем более большевиками была обещана крестьянам землица.

Так что прошел Алексей на территорию Кремля свободно. Ночь, темнота полная, ни одного фонаря работающего нет. У колокольни Ивана Великого остановился, погладил Царь-колокол. На втором этаже едва видно небольшое оконце, на первом этаже стенка глухая, без окон. Осмотрелся, прислушался – тишина. Даже перебреха дворовых псов не слышно. Высокие крепостные стены отсекали все городские звуки. Да и какие звуки ночью? Трамваи не ходят, горожане спят, по городу или шастают «мазурики», желающие ограбить припозднившегося прохожего, или мерным шагом проходят патрули.

Алексей достал кошку, раскрутил ее за веревку, забросил на решетку. Получилось удачно. Кошка звякнула железом о железо, зацепилась за решетку. Алексей забросил на спину мешок, к которому была привязана бечевка по примеру рюкзака. Там свечи, спички. А обратно в этом мешке он хотел вытащить добычу. Боялся, что железный стук кошки о решетку будет услышан. Как бы не так, тишина полная. Поплевав на ладони, стал подтягиваться по веревке, упираясь ногами в стену. Метра на четыре успел подтянуться, еще столько же осталось, как кошка сорвалась и вместе с подпиленной решеткой рухнула вниз, на Алексея. Мало того, что ушибся при падении, так еще и решеткой ударило прилично, ибо весу в ней не менее полупуда. С одной стороны – даже удачно, потому как решетка упала на тело и грохота не издала, никого не обеспокоила. Алексей чертыхнулся, решетку с себя столкнул. Грудная клетка болела. Постанывая от боли, поднялся. Странно, при осмотре днем решетка показалась прочной, почему тогда отвалилась? Снял с плеч бечевки, вытащил свечу, зажег, поднес к прутьям. Решетка работы старинной, прутья кованые, такие сгнить не должны. Поднес свечу к крайним прутьям, а там железо сверкает свежим распилом. Опоздал! Кто-то до него уже успел в ризницу забраться! Можно попробовать забросить кошку еще раз, зацепиться за подоконник и взобраться. Цель близка, рядом, но каждое движение руками, даже глубокий вдох, вызывали острую боль в грудной клетке. Да и найдет ли он там что-нибудь после кражи? Постоял с минуту, да и поплелся несолоно хлебавши. Похоже – сменить масть не получилось. Прошел через Спасскую башню на Красную площадь, а здесь патруль.

– Стой, кто идет?

– Свои, ЧК! – солидно ответил Алексей.

Подошли, при свете масляного фонаря прочитали бумагу, которую предъявил Алексей.

– Извиняйте, служба!

У Алексея при себе ничего подозрительного. Мешок с ножовкой по металлу и кошку с веревкой бросил за колоколом. При патруле старался держаться ровно, не кривиться от боли, не застонать. Во всем сегодня невезуха. С кражей не получилось, опередили. Упал, да еще что-то себе отбил, ребра болят. Надо бы отлежаться, шарить по чужим карманам он пока не сможет, а деньги уже на исходе. Доплелся до съемного жилья, кое-как разделся и разулся, осторожно лег в постель. Проспал до полудня. Грудная клетка еще болела, но не так сильно. Попил чаю с куском хлеба и решил в город не ходить.

А на следующий день, как только вышел, оглушил крик мальчишек, размахивающих газетами.

– Кража из Патриаршей ризницы!

Газету купил, да многие покупали, не каждый день громкие происшествия происходят. Отошел в сторону, на второй полосе «Московских ведомостей» прочитал заметку. Невелика статья и конкретики мало. Сообщается, что ризничий вчера совершал проверку сокровищ. Причем не один, было обнаружено хищение, в ризнице беспорядок, дорогие оклады к иконам на полу ризницы валялись. А еще сказано, что сотрудники уголовно-розыскной милиции приступили к расследованию. Удивился Алексей, как тесно события сплелись. В одну ночь кража, затем его попытка и падение, а на следующий день – ризничий обнаружил кражу. Фамилия главаря Алексею известна из истории, но где он прячется и кто подельники, не знал. Да и знал бы, в ЧК или милицию не пошел. Сдать органам правильного вора – западло. Скорее бы сам у Полежаева или подельников украл. Поел в рабочей столовой завода «Красный металлист». Туда вход по пропускам, но бумага из ЧК открывала любую дверь.

Конечно, попадись он на краже с поличным, «ксива» не спасет, побьют и фамилию не спросят. В Москве у большевиков есть временные союзники, вроде левых эсеров и нежелательные конкуренты, анархисты. Причем к моменту переезда в город большевистского правительства и государственных учреждений анархисты имели значительные силы. «Черная гвардия», как называли себя анархисты, имели символом черный флаг, девиз – «анархия – мать порядка». Идеологом движения был князь Кропоткин, которого Ленин уважал за теоретические труды. К марту 1918 года анархисты заняли в Москве 25 крупных особняков, которые – ну совсем случайно – располагались в стратегически важных точках города – у телеграфа, вокзалов, банка. Анархисты, крайне недовольные переносом столицы в Москву и появлением в городе большевистских учреждений, готовили вооруженное выступление, назначенное на 18 апреля. Большевики решили бунт анархистов задушить на корню, и в ночь на 12 апреля ВЧК начала разоружать последователей князя Кропоткина. Сделать это было непросто, анархисты имели не только стрелковое вооружение, но и тяжелое – пулеметы Максима, трехдюймовые пушки. На ступеньках – баррикады из мешков с землей, вооруженная охрана. Вопреки распространенным большевиками ложным сведениям, среди анархистов уголовного элемента не было. Чтобы вступить в партию анархистов, надо было иметь рекомендации двух членов партии со стажем и пройти кандидатский срок.

На Малой Дмитриевке – «Дом анархии», фактически штаб «Черной гвардии». Чекисты начать штурм решили с него. И встретили отпор. И не одиночные выстрелы из револьверов, а сосредоточенный огонь двух пулеметов со второго этажа здания и прицельные выстрелы трехдюймовой пушки, что стояла перед крыльцом, стволом к парадным воротам усадьбы. Пушка сделала несколько выстрелов, чекисты, поддерживаемые солдатами, потеряли несколько человек убитыми и десяток ранеными, откатились.

В это время Алексей возвращался к себе на съемное жилье. И вдруг пулеметные очереди, винтовочные выстрелы, потом бабахнула пушка. Один раз, другой, третий. Алексей выхватил из кармана «браунинг». Пистолет невелик, выступающих деталей нет, из кармана выхватывать удобно, не зацепится и подкладку не порвет. Из-за решетки дворовой ограды выбежали полсотни человек, постарались укрыться, большей частью за высоким фундаментом ограды. Несколько человек ранены, стонут. Алексей хотел уйти, обогнуть квартал. Из пушки и пулемета уголовники стрелять не будут, стало быть, это разборки большевиков с другими партиями. А влезать в партийные склоки Алексею вовсе не хотелось. Идеологию ни одной партии, коих было множество, он не разделял, разве что партии «зеленых». «Бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют». Да не случилось уйти. Один из лежавших на асфальте направил на него револьвер.

– Брось оружие, застрелю!

– Я из Петроградского ЧК, сам бросай!

– А, так ты свой! Помоги лучше до какой-нибудь больницы добраться, зацепило меня.

– Это можно.

Алексей убрал оружие в карман, а чекист револьвер спрятал в кобуру. Алексей помог мужчине подняться. В двух кварталах была больница, он видел ее, когда проходил мимо. Поддерживая раненого, довел его до приемного покоя, завел. В приемном покое керосиновые лампы горят, относительно светло. Алексей смог лицо раненого разглядеть. Санитарка сбегала за врачом, тот попросил раненого раздеться. Алексей помог снять куртку, держал ее в руках. Да еще успел быстро и незаметно карманы обшарить, пока доктор за ширмой оказывал раненому помощь – вытащил пулю из плеча, наложил шов, перебинтовал.

– В больницу положить не могу, – развел руками доктор. – Мест свободных нет, много холерных, знаете ли. Да-с, профиль у нас такой, больница инфекционная.

Алексей передернул плечами. Черт его сюда занес! Не хватало только заразу какую-либо подцепить! Чекист спросил:

– Телефоном воспользоваться можно?

– Это пожалуйста.

Доктор ушел. Чекист прошел к столу, снял трубку телефона, несколько раз нажал на рычаг.

– Барышня, соедините с ЧК. Да, на Лубянке здание бывшего страхового общества «Якорь».

Минуту пришлось подождать.

– Товарищ Петерс? Фомин у аппарата. На Малой Дмитровке анархисты дали серьезный отпор. Стреляют из пушки, пулеметов. Срочно нужна подмога, полсотни солдат и пулемет, причем с командиром. Я ранен, нахожусь в больнице, руководить штурмом не могу.

Что говорил Петерс, Алексею не слышно.

– Да, хорошо бы. Буду ждать.

Чекист положил трубку, уселся на стул.

– Спасибо за помощь, товарищ! За мной пришлют машину, а ты можешь быть свободен. Как твоя фамилия?

– Семыкин, – четко произнес Алексей фамилию, что была написана в мандате, изъятом у убитого чекиста.

– Тоже задействован в операции?

– Да, у особняка Цейтлина.

Алексей проходил мимо особняка несколько раз и видел черный флаг у входа и вооруженных людей. Сказал, чтобы что-то ответить, но попал в точку.

– Да, там тоже осиное гнездо «Черной гвардии». Удачи тебе, товарищ!

– И тебе!

Среди чекистов и пролетариев на «вы» не обращались, это буржуазный пережиток. Пока Алексей возвращался к себе, во временное жилье, слышал, как в разных районах города идут перестрелки. Но зато теперь знал, что чекисты давят инакомыслящих. Большевики в октябрьском перевороте привлекали союзниками другие партии, чтобы умножить число активных штыков. А как только власть оказалась у них, стали огнем и мечом уничтожать в прямом смысле слова, не идеологически, а физически, анархистов, левых эсеров, социалистов-мартовцев, абсолютно всех, кто появился на политическом поле.

Кстати, последний оплот анархистов в особняке Цейтлина пал в полдень 12 апреля. За время боев с «Черной гвардией» было убито более сорока анархистов, двенадцать чекистов. О раненых достоверных сведений не имеется. Восстания анархистов прокатились по многим губерниям. В Городце Нижегородской губернии, в Новочеркасске, бывшей казачьей столице войска Донского, в Курске и Самаре. Все были утоплены в крови. Анархисты были разгромлены, но не все, и руководителю ВЧК Ф. Э. Дзержинскому попытались отомстить.

Теоретик анархизма, князь по рождению, Петр Алексеевич Кропоткин был в первую очередь выдающимся ученым-географом. В молодости примкнул к революционерам, за что преследовался царским правительством, а потом и вовсе уехал за границу. После февральской революции 1917 года вернулся в Россию, анархисты пытались вовлечь его в свое движение, возглавить, но пожилой князь отказался. К нему дважды приезжал Нестор Махно и, видя нищенское положение ученого, взял его семью на содержание. Князь с семьей из беспокойной Москвы перебрался в 1921 году в Дмитров, где и умер. Гроб с телом выставили в бывшем здании Московского дворянского собрания, ныне Колонный зал Дома союзов. С телом прощались и люди благородного звания, и анархисты. Кстати, многих арестованных анархистов под честное слово выпустили из тюрем для прощания. И ни один не нарушил данного слова, все вернулись в узилища. Князь был уважаем и большевиками – Лениным, Дзержинским, и анархистами, и членами других партий, в частности эсерами.

Добравшись до съемного жилья, Алексей разделся, затопил буржуйку, в комнате холодно. Когда огонь разгорелся, поставил на печку чайник, потом сел на стул, достал из пальто бумаги, которые вытащил из куртки чекиста Фомина. Оказалось – талоны на питание трехразовое в столовой ВЧК. Что порадовало – не именные, не была указана фамилия. Хм, использовать, что ли? Соблазнительно, поскольку Алексей не сомневался, что будут мясные или рыбные блюда. Рискнуть? Вообще-то страшно. Если разоблачат, что он не сотрудник, кончится плохо. Повесят на него убийство этого Семыкина, которого Алексей не убивал, да и к стенке поставят. Не пошел бы, да в последнее время фарт не шел. Вытащит бумажник, а в нем только мелкие деньги, на проезд в трамвае и хлеб. Оно понятно. Богатеи или уехали за границу, либо в сырой землице лежат с пулей в башке. Были еще дальновидные, уехали с кубышкой и семьей подальше от больших городов, от революций, от ВЧК. В Сибири или на Урале куда как спокойнее, особенно подальше от Транссибирской магистрали.

На трамвае почти до Лубянки доехал, пешочком, не спеша прошелся к площади, по пути привычно глазами по одежде прохожих «шарил». Вон гражданин из «бывших» идет, поскольку хорошее драповое полупальто, шляпа, добротные полуботинки. Но все уже поношено, видело лучшие годы, да и свободновато на гражданине сидит, исхудал владелец. Впереди идет матрос, в бушлате и бескозырке, опоясан ремнем. Матросов в Москве не так много, как в Петрограде, не морской город Москва, поэтому обращал на себя внимание. Матрос повернул за угол, выйдя на тротуар перед зданием ВЧК. Тогда организация по борьбе с контрреволюцией и саботажем занимала одно крыло. Это с сентября 1919 года ВЧК займет все огромное здание целиком.

Матрос расстегнул бушлат, правой рукой вытащил из внутреннего кармана предмет и метнул его в окно второго этажа. Алексей не понял – камень матрос швырнул? Звон стекла, а потом взрыв. Из здания посыпались стекла. Матрос бросился бежать, и только тогда Алексей понял – покушение, теракт! Вокруг полно прохожих. Что на него нашло? Сам бросился бежать за матросом, на ходу вытягивая пистолет из кармана.

– Стой! – закричал Алексей.

Матрос был уже в полусотне метров. Он обернулся, дважды выстрелил в сторону Алексея. Завизжали женщины. На взрыв и выстрелы из подъезда выбежали двое солдат из охраны ВЧК. Сразу вскинули винтовки. Что для трехлинейки полсотни метров? Куцый залп из двух винтовок – и матрос рухнул. Люди с тротуара разбежались, кому охота попасть под шальную пулю? Солдаты обернулись, на тротуаре Алексей с пистолетом в руке. Солдаты передернули затворы.

– Я свой, из ВЧК, – крикнул Алексей.

Поднял правую руку с зажатым в ней пистолетом, показывая, что стрелять не собирается. Из подъезда выбежали двое, явно чекисты. Кожаные куртки, кожаные фуражки с тульей, своеобразного пошива. Один сразу закричал:

– Брось оружие и подними руки!

Алексей не стал медлить. Наклонился, положил пистолет на асфальт, выпрямился, поднял руки.

– Иди сюда! Только медленно.

Алексей подошел. Из подъезда выскочил еще один чекист.

– Взрыв в кабинете товарища Дзержинского! – выкрикнул он.

– Вот он террорист! – указал на Алексея один чекист.

Алексей вышедшего последним узнал. Это был Фомин, раненный в руку при штурме дома анархистов.

– Это свой, из ЧК! – сказал Фомин.

Подошедшие солдаты из охраны подтвердили.

– Вон тот, которого мы стрельнули, стрелял в этого, – один из солдат ткнул пальцем в Алексея.

– Ну да, матрос бомбу бросил, я его преследовал, хотел задержать, – не стал молчать Алексей.

Сейчас молчать себе дороже.

– Труп убрать, нечего ему на тротуаре прохожих пугать. Несите его в подвал, обыскать тщательно.

Солдаты забросили за спину винтовки, подошли к убитому.

– Пойдем к товарищу Дзержинскому, может – помощь нужна? – сказал Фомин.

Алексей подумал: можно не спешить. Если председатель ВЧК погиб, ему не помочь, если ранен, наверняка уже вызвали медика. В кабинете Дзержинского было уже человек пять сотрудников. Стенки кабинета изрешечены осколками, письменный стол перевернут, везде пыль. Уцелеть было невозможно. Один из сотрудников удивленно спросил Феликса Эдмундовича:

– Господь помог? Так вы же атеист!

– Как граната в окно влетела, я в сейф спрятался, тем и уберегся.

Все посмотрели на сейф. Огромный, в человеческий рост, с толстыми стальными стенками, он представлял отличное укрытие. Сейф остался еще от прежних хозяев – страхового общества «Якорь». Вытащить его было невозможно, такие махины устанавливались еще во время строительства. Дзержинский пояснил:

– Повезло, что дверца сейфа была открыта. Я туда запрыгнул, дверь почти за собой прикрыл. И тут взрыв.

После этого неудавшегося покушения кабинет Дзержинского перенесли на другую сторону здания, в кабинет, окна которого выходили во внутренний двор, где располагалась внутренняя тюрьма для подследственных. А Дзержинский среди чекистов получил прозвище «Железный Феликс».

Глава 3

ЧЕКИСТ

Когда сотрудники вышли в коридор, Фомин спросил:

– Ты из какого отдела?

– Я из Петрограда переведен, еще не знаю.

– Тогда идем в кадры. Давай ко мне, ты парень решительный, боевой. Нам такие нужны.

ВЧК имело несколько отделов – по борьбе с контрреволюцией – главный и самый многочисленный, по борьбе со спекуляцией, тюремный, организационный, контрразведывательный. Позже появились железнодорожный, военный, иностранный, по борьбе с контрабандой, по борьбе с враждебной деятельностью церковников, так называемый шестой отдел.

При переезде из Петрограда в Москву весь архив ВЧК и личные дела были доставлены в первую очередь. Фомин сам представил Алексея кадровику.

– Из Петрограда товарищ. Отдай его мне, я лично знаком.

Кадровик прочитал бумажный мандат на имя Семыкина, нашел личное дело.

– Хм, записи о переводе нет.

– Я получил личное задание от товарища Урицкого.

Моисей Урицкий был главой Петроградского ЧК. Об оперативных делах знал только начальник отдела и председатель ЧК. Если бы не Фомин, заявивший, что лично знает Алексея, наверное, делали бы запрос в Петроград. Но еще была неразбериха после переезда из Петрограда в Москву, к тому же не существовало четких правил, и кадровик удовлетворился объяснением.

– Сейчас выпишу новый мандат, а то непорядок. Сотрудник в Москве, а мандат петроградский.

Кадровик долго тюкал одним пальцем по клавишам печатной машинки «Ундервуд», потом сам сходил к Дзержинскому, подписал мандат, поставил печать и вручил Алексею.

– Получи талоны на питание и распишись. Ты где квартируешь?

Алексей назвал адрес, получил под роспись талоны, вышел в коридор. Все произошло как-то быстро. Матрос, взрыв, стрельба, Фомин, и вот он сотрудник Московской ЧК. Попал, как кур в ощип, сам того не желая. Повезло, что в личном деле не было фотографии. Немного позже фотографы в штате ЧК появятся – фото сделать на документы сотрудников, а главным делом – фото в дела обвиняемых в государственных преступлениях.

Кстати, с сентября 1919 года ВЧК заняло все огромное здание на Лубянке, освободив его от жильцов и учреждений. Штат сотрудников ЧК разрастался.

Дзержинский, до того, как примкнул к большевикам, был и анархистом, и эсером, и к бывшим однопартийцам относился снисходительно, а зря. В начале июля 1918 года левые эсеры, опираясь на отряд ВЧК под командованием левого эсера Попова, подняли мятеж. А чекисты Яков Блюмкин и Николай Андреев заявились в немецкое посольство, убили посла, графа Мирбаха, бросив в него бомбу и выстрелив из револьвера, и ухитрились сбежать. Дзержинский о готовящемся покушении знал, но мер не принял, поскольку был против подписанного большевиками мира с Германией в Брест-Литовске. К вечеру 7 июля мятеж отряда Попова был подавлен, а сам Дзержинский снят с должности и арестован. Заместитель «Железного Феликса» Александровский и двенадцать чекистов из отряда Попова были расстреляны, а Блюмкин и Андреев получили по три года тюрьмы. Дзержинского допрашивал сам Ленин. Доверие ЦИК и партийной верхушки к ЧК пошатнулось. Но уже двадцать второго августа Дзержинский был восстановлен в должности, мало того, с марта 1919 года одновременно возглавлял созданное НКВД, а с августа 1919 года и особый отдел ВЧК – военную контрразведку. И это не все. С октября 1919 года становится председателем совета войск военизированной охраны, а с ноября – войск внутренней службы, занимавшейся охраной и конвоированием заключенных. В одних руках сосредоточилась огромная власть над силовыми структурами. А фактически в каждой руководил его заместитель.

И вновь эсеры, которые занимали в Советах и Правительстве изрядную долю должностей, отличились.

В июне 1918 года на Обуховском заводе Петрограда эсером Никитой Сергеевым был убит комиссар по агитации и печати Володарский (Моисей Маркович Гольдштейн). А 30 августа 1918 года в Петрограде был убит эсерами председатель ЧК Урицкий. В этот же день в Москве, на заводе Михельсона эсерка Фанни Каплан четырежды выстрелила в Ленина, две пули попали в вождя и ранили. Большевики простить террор со стороны эсеров не могли, это покушение на власть. Эсеры были удалены с постов. По постановлению СНК от 5 сентября 1918 года был объявлен «Красный террор», по классовому принципу, повсеместно и в широких масштабах. В Петрограде чекисты, разозленные убийством Моисея Урицкого, отличились особой жестокостью. Не мудрствуя лукаво, взяли адресную книгу. Такие выпускались ежегодно, в них и адрес, и род занятий владельца квартиры или дома. Ежели указано – мещанин или купец 2-й или 1-й гильдии, промышленник или чиновник, считай – приговорен.

Адресные книги при большевиках не выпускались совсем, пользовались царского выпуска, в последний раз такая книга выходила в 1916 году, а чиновники указаны по классам, к примеру, коллежский асессор. За короткое время без суда и следствия были расстреляны десять тысяч человек, причем не только мужчин, зачастую казнили всю семью – родителей и детей несчастного чиновника. Страна замерла в страхе. Чекисты арестовывали свои жертвы днем и ночью, подъезжали на грузовиках, два-три чекиста вламывались в квартиры и вывозили полуодетых. Зачем одежда приговоренному, если сразу с грузовика их заводили в подвал на Литейном, 4 или Гороховой, 2 и расстреливали? Подвал чем хорош? Ни выстрелов на улице не слышно, ни криков жертв.

«Красный террор» – мероприятие массовое, и руководство бросило на операцию все силы. Попал в том числе и Алексей. Ему назначили старшего – чекиста Дятлова. Они должны были арестовывать по спискам людей и везти на Лубянку. Для выполнения задания дали грузовик с водителем и двух солдат для конвоирования задержанных. И таких мобильных групп было несколько. Алексей исполнял все, что приказывал старший. Заходил с Дятловым в квартиры или дома, старший спрашивал установочные данные – фамилию, имя, отчество, год рождения, род занятий, потом объявлял, что гражданин арестован. Под плач и стенания семьи Алексей выводил арестованного к грузовику, держа в руках оружие, передавал солдатам. Те находились в углах кузова, держали наизготовку винтовки. Испуганные люди бежать не пытались, были испуганы, вины за собой не чувствовали, полагали – в ЧК разберутся, произошла ошибка. Никто не собирался разбираться, жить этим несчастным оставалось несколько часов. Пока Алексей выводил задержанного, Дятлов оставался в квартире или доме задержанного. Зачем – Алексея не интересовало. Предполагал – обыск делает. Это позже появится ордер на обыск и арест, подписанные прокурором, понятые и прочее. Тогда было одно – революционная необходимость! И ею прикрывалось любое беззаконие. Старые, царские процессуальные нормы отбросили, а новые не создали. Главное – классовое чутье, революционное самосознание, остальное – буржуазная шелуха, не стоящая внимания. О том, что следует арестовать классово чуждый элемент, председатель ВЧК говорил на собрании, но о расстрелах умолчал. И когда Алексей, после недели арестов узнал, что люди расстреляны, для него был шок. Сразу задумался. Не уйти ли из ЧК? У него ни семьи, ни своей квартиры. Одним словом – нет якоря, который держит человека на одном месте. Сжечь мандат, да уехать куда подальше. В царской России паспорта или иные документы были далеко не у всех. При большевиках паспорта стали выдавать только горожанам, да и то через много лет после революции. А деревенские жители получили паспорта в семидесятых годах. Так что отсутствие личного документа никого не удивит, назовись хоть любым именем. Или можно уехать на юг, примкнуть к Белому движению. Конечно, он сейчас сыт, служит в серьезной организации, есть перспективы роста. И до сих пор в казнях не участвовал. Но ведь не зря Дзержинский сказал, что «ЧК – это карающий меч революции». Вот только пользоваться мечом надо умело, карать действительно врагов, а не невиновных, запугивая свой народ.

В царской России с 1825 по 1905 год, за восемьдесят лет было вынесено 625 смертных приговоров, из которых приведено в исполнение сто девяносто один. В пору революционных волнений, с 1905 по 1910 год было судами империи вынесено 5735 смертных приговоров, исполнено 3741, включая приговоры военно-полевых судов, изначально более жестоких, чем гражданские суды. А по внесудебным приговорам ЧК с 1917 по 1922 год было расстреляно от 50 до 140 тысяч человек (по данным разных источников). И после этого большевики называли последнего русского царя Николая II кровавым.

От партии большевиков курировал органы ЧК И. В. Сталин, который понял истинную силу карающего органа. Кстати, после смерти Ленина в январе 1924 года Дзержинский принял сторону Сталина. От репрессий 35–40-х годов само ЧК это не спасло. Сотрудники ЧК, которые организовали отделы, наладили работу, сами были расстреляны. А. Х. Артузов, Г. И. Бокий, М. Я. Лацис, М. С. Кедров, В. Н. Манцев, Г. С. Мороз, И. П. Павлуновский, Я. Х. Петерс, М. А. Трилиссер, И. С. Уншлихт, В. В. Фомин пали в период руководства Ягоды, Ежова, Берии.

Опыта работы у чекистов не было, особенно плохо представляли свою службу следователи. Было указание ЦК партии на работу бывших сотрудников полиции, тюрем, охранного отделения, судов и прокуратуры не брать, как представителей класса угнетателей рабочих и крестьян. Однако после раздумий Железный Феликс решил побеседовать с Джунковским, бывшим товарищем (заместителем) министра внутренних дел, начальником отдельного корпуса жандармов, генерал-лейтенантом. Как там писал А. С. Пушкин?

«…и вы, мундиры голубые и…». Это он о жандармах, отцом-создателем которых был граф Бенкендорф.

Джунковский заслужил славу человека порядочного и честного. Он один, кто осмелился положить на стол царю докладную записку о похождениях и пьяных разгулах с придворными дамами Гришки Распутина. Скандал замяли, Джунковского перевели на службу в Москву, подальше от царского двора, а практически выслали из столицы. Ныне Джунковский проживал в своем имении в Смоленской губернии. Дзержинский позвонил председателю Смоленского губчека, попросил доставить Джунковского в Москву, в ВЧК.

В Смоленске поступили, как всегда в ЧК. Арестовали и под конвоем двух чекистов поездом привезли в Москву. Надели бы и наручники, если они были.

Долго длилась беседа Дзержинского и Джунковского. Дзержинский умел убеждать, и бывший начальник корпуса жандармов дал согласие на сотрудничество. Было ему в то время 52 года, а Дзержинскому 40 лет. Консультанту дали квартиру на Арбате, хозяина которой расстреляли во время «Красного террора», дали продовольственный паек. Джунковский наладил работу следственного отдела, а еще разработал очень удачную операцию «Трест».

«Красный террор» еще продолжался, а по Москве и другим крупным городам прокатилась волна ограблений и убийств. Занималась уголовщиной вновь созданная милиция. Но уголовники сбивались в крупные, хорошо вооруженные банды, наглеющие с каждым днем. В Москве банда Николая Сафонова по кличке Сабан 24 января 1919 года за одну ночь убила девятнадцать постовых милиционеров. Это уже был вызов всей советской власти, посягательство на ее представителей. Дело по уничтожению банды или аресту ее членов взял под личный контроль Дзержинский.

Опыта борьбы не было, как и внедренных в уголовную среду агентов. Попытки подкупить уголовников, чтобы вывели на банду, закончились фиаско. Мертвым деньги не нужны, а Сабан был жесток и, даже заподозри измену, тут же «поставил бы на нож». Задействованы были все отделы. Фомин предложил организовать засады из сотрудников ЧК. Сабан, не получив за массовое убийство милиционеров, заслуженного ответа, обязательно повторит акцию устрашения. Чекистов распределили по группам, определили места засад, выбрав самые глухие углы. Постовых милиционеров не предупреждали во избежание утечек информации, командиры групп днем осмотрели местность, определили наиболее удобные места засад, вероятные пути подхода банды, ежели она появится. Сотрудники в оружейке получили в дополнение к револьверам «Наган» или пистолетам «Браунинг» мощные «Маузеры» с деревянными кобурами. Кобуры пристегивались к рукояткам, как приклады, получался полуавтоматический карабин. Еще засветло, по одному, сотрудники заняли места, определенные командирами групп. Алексею достался полуподвал с окном. Командир строго предупредил – не курить, до утра не выходить из укрытия, если ничего не произойдет. Алексей днем вздремнул. Было бы позорно уснуть на боевом посту и упустить убийц. В уголовном мире убийц не жаловали, называли мясниками. Там в почете были преступники высокой квалификации, на самой вершине «медвежатники», вскрывавшие сейфы. Таких умельцев по всей России насчитывалось не более десятка. Царской полиции они все были известны. После революции некоторые уехали за границу и причин тому несколько. Главная – перевелись в России богатые люди, а еще – обесценились деньги. Если при империи можно было обменять в банках один рубль за два доллара или ехать с российскими рублями, ибо за границей наша валюта была уважаема, то сейчас Наркомат финансов выпустил эрзац-деньги. Они официально даже деньгами не назывались, а денежными знаками. Номиналом от одного до десяти тысяч, выпускаемые разными типографиями, они имели даже разную окраску. На них изображался герб СССР. Монет не выпускалось, а бумажные денежные знаки обесценивались быстро.

Кроме того, по новым законам, кража ценностей из государственных учреждений каралась сильнее, чем у граждан. Учитывая, что деньги были только у государства, срок можно было получить пожизненный или расстрел. Расстрел даже скорее, ибо дела о саботаже, спекуляции, валюте и кражах государственных средств проходили по ведомству ЧК. А там до 1922 года включительно приговоры выносили внесудебными решениями.

Ниже «медвежатников» в уголовной иерархии стояли карманники, в уголовной среде – щипачи. Ниже их «домушники», а потом «каталы» – картежники. Убийцы в самом низу. Ограбить и убить ума и навыков много не надо. Пырнул ножом, ударил топором или кастетом. Но после мировой войны, когда с фронта приходили раненые в свои деревни, привозили трофейное оружие. А среди казачества оно было вполне легальным. Во время революции захватывались оружейные склады разными сторонами. И банды не испытывали нехватку оружия и боеприпасов. В Москве обнаглели настолько, что банда Кошелькова остановила «Роллс-ройс» Ленина, обобрала Владимира Ильича, забрала автомобиль. Счастливая случайность, что не узнали и не убили.

Днем Алексей, как и другие чекисты из группы, отсыпались, а вечером поодиночке, чтобы не привлекать внимание, занимали места. У Алексея ключ от полуподвала, где располагалась раньше дворницкая, где хранились метлы, лопаты. Ныне дворников не было, дворницкие по назначению не использовались.

Алексей был доволен своим местом для засады. В подвале не так холодно, как на улице, нет ветра. Другим сотрудникам повезло меньше. Один в проходе между зданиями, там сквозняк постоянный, еще один на крыше у слухового окна полусгоревшего дома.

Неделю провели в ночных бдениях, а банда себя не проявляла.

Единственный подслеповатый фонарь тускло освещал небольшую площадь. Надо было приглядываться, чтобы увидеть и отличить от прохожих милиционера. С ноября 1918 года для милиции ввели отличительные знаки – на красном щите золотой серп и молот перекрещены, щит окружен колосьями белого цвета, внизу надпись – РСФСР, ниже – металлическая планка с выбитым номером постового милиционера. Носился нагрудный знак на левой стороне груди. Точно такой же знак, только размером поменьше, носился спереди на головном уборе.

Вследствие разрухи переодеть милицию, впрочем, как и ЧК, в униформу единого образца не представлялось возможным, сотрудники носили собственную гражданскую одежду. У чекистов зачастую это были кожаная куртка, изъятая на складах, поставленная Антантой для пилотов русской армии. А также кожаная кепка своеобразного пошива. Только в декабре 1920 года у милиции появилась форма – буденовка и обмундирование по армейскому образцу. Однако в армии галифе или гимнастерка защитного цвета, а в милиции серого или синего, это зависело от возможностей промышленности конкретной губернии. Но отличительные знаки остались прежние.

При убийстве милиционеров во всех случаях использовался автомобиль. Бандиты подъезжали к постовому, спрашивали дорогу, якобы заблудились. Постовой подходил, бандиты стреляли почти в упор, наповал. Нашлись свидетели, видевшие машину и слышавшие разговор. В живых остались чудом, потому как бандиты в темноте их не видели. Банда Сабана была очень жестокой, убивали всех – женщин, детей. Как позже оказалось, в банду входили 34 человека, половина из них бывшие офицеры, поэтому дисциплина жесткая. Сабан – выходец из Тамбовской губернии, шесть раз судим по серьезным статьям. Имел подручного по кличке «Капитан». Награбленное прятали в Сокольниках, на съемных квартирах и даче Сабана. Всего награблено бандой было на 4,5 миллиона рублей. Почему главарь решил отстреливать постовых, никто не знал. Постовые, напуганные массовыми убийствами, отказывались дежурить поодиночке, только пикетами по два-три человека.

Новое дежурство, Алексей занял свой пост. Стемнело, зажегся фонарь. Свет давал тусклый, в радиусе трех-четырех метров от опоры. Двое милиционеров топтались, переговаривались, курили. Около полуночи Алексей услышал звук автомобильного мотора. Сразу насторожился, снял «маузер» с предохранителя, передернул затвор. В темноте стрелять плохо, ни мушки, ни целика не видно. Постреливая глушителем, автомобиль подкатил к милиционерам. Оба были хорошо видны Алексею. Один из постовых положил руку на кобуру револьвера. Похоже – заподозрил что-то. Кто сидел в крытой машине – не видно. Алексей прицелился. Патрон у «маузера» мощный, на тот период мощнее был только у «Кольта М1911». Выстрел прозвучал неожиданно, один из милиционеров упал. Алексей выстрелил по машине раз, другой, третий. Пальба поднялась со всех сторон. Выстрелы звучали из машины, с трех мест, где сидели в засаде чекисты, стрелял постовой, спрятавшийся за фонарным столбом. Пули «маузера» легко дырявили железо кузова.

Взревел мотор, автомобиль рванул с места и помчался в переулок. Преследовать не на чем, не на ногах же? Алексей выбрался из укрытия, подбежал к милиционерам. Тот, который за столбом, направил револьвер.

– Стой!

– Я из ЧК.

Еще двое сотрудников подошли, все в кожанках и с «маузерами» в руках. Постовой понял – угрозы нет. Кинулся к товарищу. На груди расплывалось кровавое пятно, но парень в сознании, дышит.

– Телефонируй в отдел. Транспорт в милиции есть?

– Пролетка.

– Эх, – махнул рукой Алексей.

Ни бинтов с собой не взял никто, ни машины, спрятанной во дворах, не было.

– Телефон где ближайший? – спросил Алексей.

– В райтопе, там сторож есть.

– Веди.

Быстрым шагом, почти бегом, добрались до райтопа. Постовой стал стучать кулаками в дверь.

– Митрич, открывай немедля!

Через дверь спросили:

– Кто там?

– Митрич, это постовой Савельев, срочно телефон нужен, отворяй!

Щелкнул засов, дверь открылась. Из проходного коридора распахнутая дверь вела в комнату охраны, на столе телефон. Алексей знал только два номера своего отдела. Снял трубку, постучал по рычагу, ответила телефонистка:

– Одиннадцатый на проводе.

– Барышня, мне два – ноль два – ноль девять.

Был еще второй телефон – 2-02-27. В трубке щелчки, потом мужской голос:

– ЧК, отдел по борьбе со спекуляцией.

– Это Семыкин, я с группой в засаде был. Нападение на постовых. Один ранен, нуждается в помощи.

– Нападавших задержали?

– На автомашине были, мы их обстреляли, но машина уехала.

– Ждите. Вышлем санитарный автомобиль и нашу дежурную машину. Раненого в больницу с нашим сотрудником. Если раненый в сознании – пусть допросит, как выглядели нападавшие. А ты бери милиционера и наших ребят и на Лубянку.

– Понял.

Первой подъехала санитарная машина, им ближе. Хотя машина на базе грузовика «Рено», только крытая, на бортах красные кресты в белых кругах. Раненого погрузили, с ним сел Сельянов, самый опытный из чекистов. Санитарка уехала, через четверть часа прибыла легковая из ЧК, фаэтон «Руссо-Балт». Уселись, поехали. В движении не разговаривали. Да и разговаривать желания не было – холодно, дует встречный ветер сильно. Дежурный на Лубянке у всех документы проверил. Буквально на днях Алексей получил новое. Не бумагу с машинописным текстом, а удостоверение красного цвета. Внутри, на левой стороне надпись от руки. «Удостоверение № … Дано сие товарищу Семыкину В. А., что ему предоставляется право на арест всех подозрительных лиц в пределах Москвы и ее окрестностей. ЧК просит все гражданские, военные и железнодорожные власти РСФСР оказывать товарищу Семыкину В. А. полное содействие, что подписью и приложением печати удостоверяется. Подпись председателя ЧК и секретаря». На правой стороне фото, конечно, черно-белое и маленькое, но четкое.

До утра сам Василий Васильевич беседовал с милиционером, старался вытянуть все детали. Хуже всего с машиной. Ни чекисты, ни постовой не могли назвать модель, цвет. Темная, но черная, либо темно-зеленая, или бордовая – неизвестно. А еще непонятно, ранен кто-то в машине или убит. Если раненые есть, надо искать по больницам. Позже оказалось, что ранен был в руку сам главарь – Сабан. Еще один бандит был убит, а шофер ранен. Сабан отсиделся в Хамовниках. Рисковать бандой и везти шофера в больницу бандиты не стали, застрелили и сбросили тело в Яузу. На короткое время банда притихла. Сабану бандиты привезли на дачу «прикормленного» врача, тот оказал помощь. Немного придя в себя, Сабан уехал из Москвы в город Лебедянь Тамбовской области, где жила родня. После застолья и выпивки произошла ссора. Сабан возражений не терпел, схватился за оружие. При себе он всегда имел два заряженных револьвера. Открыв огонь, убил всю семью – восемь человек, не пощадив детей. На крики и выстрелы прибежали соседи. Противостоять соседям Сабан не смог, барабаны револьверов были пусты, а времени перезарядить, не было. Соседи выволокли бандита во двор и забили кольями до смерти.

После гибели Сабана руководство бандой перешло к «Капитану», Павлу Морозову. В банде оставалось три десятка человек, и они успели совершить налет на артель, похитив четыреста тысяч рублей. Ему не повезло сразу.

Уже 24 апреля его узнал сотрудник ЧК у Большого театра, начал преследовать. Павел ринулся в театр, но здание быстро оцепили чекисты и милиция, схватили. На допросах он выдал многих своих подельников – Степку Рябого, Капусту, Тефти-Вефти, Татарина, Глухого. И каждый сдавал других подельников. В общем, банду ликвидировали. Отдел, который возглавлял Фомин и в котором служил Алексей, назывался отделом по борьбе с саботажем, спекуляцией и фальшивомонетничеством. По мнению Алексея – преступления не очень серьезные, за исключением фальшивомонетчиков.

Своим прямым делом отдел еще толком не занимался. После переезда из Петрограда в Москву то операции по борьбе с анархистами, то «Красный террор» развернулся. Участвовали все отделы, невзирая на разные направления, службы, потому как численность сотрудников была невелика, а задач много. Мешало отсутствие опыта, не было наставников, работали методом проб и ошибок. Из числа сотрудников 37,8 % составляли члены партии большевиков, оставшееся большинство составляли так называемые «сочувствующие», то есть разделявшие идеи партии большевиков, но официально в члены не вступившие.

Алексей, служивший уже полгода, еще ни разу не видел саботажника или фальшивомонетчика. Спекулянты в его время были, только назывались солидно, бизнесменами. Фактически – лавочники, здесь купил, в другом месте продал дороже, перекупщики, не производящие ничего, если только деньги из воздуха. Одиночки, купившие пару сапог на одном базаре и продающие дороже эти сапоги на другом, ЧК не интересовали, только оптовики. А только или выявлять их не умели, или спекулянты действовали хитрее, чем ЧК. У спекулянтов опыт, зачастую образование. А среди чекистов похвастать высшим образованием могли единицы, по пальцам одной руки пересчитать можно. У большинства церковно-приходская школа, у иных гимназия. У Алексея закончен один курс университета, но о том он молчал, как и о своей судимости. Вот чего в избытке у чекистов было, так это энтузиазма и ненависти к угнетателям. Большевики за кратчайшее время ухитрились внушить рабочему классу, что интеллигенция, ученые, офицеры, враги – их враги, к ногтю их всех, как и священников, ибо религия – опиум для народа. В союзники к себе большевики записали крестьянство, ибо без хлебушка никакая власть существовать не может. И армия в большинстве своем состояла из выходцев из деревни. Но крестьянство как союзник был младшим и временным. Что самое нелепое, так руководили партией и страной те, кто ни молотка в руках не держал, ни за сохой не ходил. Профессиональные революционеры, не работавшие никогда, жившие на деньги от боевиков-бандитов своей партии, а то и вовсе на иноземные деньги. Сильная Россия не была нужна ни Европе, ни Америке. И господа-капиталисты в развале России преуспели. Но это был первый этап, вторым должен был идти раздел страны. Все хотели отхватить кусок, не исключая Японии.

Конечно, Алексею, прошедшему тюремные «университеты», многое было понятно о преступности. Его молодые товарищи, пришедшие в ЧК по набору, были из рабочей среды, о преступности знали мало. Чем преступник отличается от обычного человека? Отсутствием жалости к жертве, наглостью. Для него обмануть, ограбить, а то и жизни лишить – повод для довольства. Напрасно старушка или ребенок рыдают, пытаясь вымолить отобранные грабителем хлебные карточки, их мольбы не тронут каменное сердце преступника. Набить собственное брюхо, да еще покуражиться над жертвой, потом на воровской малине за пьянкой пересказать собутыльникам о своих подвигах – вершина мечтаний бандита.

Однажды поздним апрельским вечером Алексей возвращался на съемное жилье. Осталось пройти через подворотню и проходной двор. Устал за сегодня, пришлось весь день следить за крупным спекулянтом. Службы наружного наблюдения в ЧК не было, все выполняли обычные сотрудники. О приемах слежки Алексей имел отдаленное понятие, почерпнутое в фильмах об уголовном розыске во времена своей учебы в университете.

Повернул с улицы в переход, а там две тени. Да ладно бы влюбленная парочка. Женский голос о чем-то умолял. Алексей насторожился сразу, руку в карман опустил, ухватил рукоять «браунинга». Патрон уже в стволе, остается большим пальцем правой руки только снять с предохранителя и можно стрелять.

– Что происходит? – спросил Алексей.

– Помогите! – обратилась женщина.

И сразу мужской голос с хрипотцой:

– Шел бы ты своей дорогой, гражданин хороший!

Нет, не влюбленные воркуют, настоящий грабеж. Алексей выхватил пистолет.

– Стоять! Оружие на землю, если имеется.

– Ах ты, падла!

Сверкнул нож. Медлить нельзя, Алексей выстрелил в мужчину дважды. Незнакомец рухнул, секундная тишина и истошный визг женщины.

– Помолчите, я из ЧК!

Крик сразу оборвался. Послышался топот, под арку перехода ворвались двое мужчин.

– Стоять, милиция! Что происходит?

– Я из ЧК! Вот этот пытался ограбить гражданку. На мое требование бросить оружие пытался пырнуть меня ножом.

Постовые в растерянности. Был бы Алексей обычным гражданином, доставили в участок, изъяв оружие. У чекиста оружие изымать нельзя, он выше по статусу. Алексей о порядке знал.

– Постовой, сопроводите женщину и меня в отделение. Она свидетель, даже потерпевшая. Пусть дежурный снимет показания. Второму постовому охранять тело, пока не прибудет подвода. Не пугать же ему в переходе прохожих? Да, и пусть кто-нибудь из бывших на его рожу посмотрит, может опознает.

– Есть.

Под «бывшими» понимались сотрудники императорской сыскной полиции. Многих уголовников они знали в лицо. Ныне их привлекали как консультантов – подсказать, но ведение дел не доверяли.

Женщину в отделении допросили, записали в протокол. Алексей написал докладную, предъявил документы. Докладную придется писать еще у себя в отделе. Но Алексей об убитом не жалел. Одной мразью на свете меньше стало. Женщина при свете керосиновых ламп оказалась молодой девушкой. Дежурный укорил ее:

– Что же вы так неосторожно? Вечер поздний, дома сидеть надо!

– Я с работы шла, телефонисткой работаю, со смены.

Через день из отделения милиции телефонировали. Убитый оказался Яшкой Слепым, был опознан бывшим сотрудником царской полиции, имел характерную примету – бельмо на левом глазу. Сотрудники императорской полиции, как и жандармы, имели картотеку, в которой и фамилия и год рождения, и перечень преступлений описан, возможные адреса проживания, фото, характерные приметы. Сотрудники картотеку пересматривали часто, помнили по фото и особым приметам наиболее злостных или разыскиваемых преступников. После революции полицию распустили декретом, как и другие органы, причем бездумно, ибо сломали то, что необходимо любой власти и в любой стране, даже пограничников, таможенников. Уголовники воспользовались моментом. Вламывались в пустующие здания, жгли картотеки, уголовные дела, забирали личные дела сотрудников, в которых были адреса. В вакханалии первых месяцев наиболее опытных и активных бывших сотрудников полиции и жандармерии убивали. Никто убийц не искал, властям было не до уголовщины, удержаться бы на вершине власти. Уголовники в те годы поживились знатно, ибо были ограблены и музеи, и ювелирные дома, и состоятельные жители. И наводка легальная, великолепная – адресная книга. Грабь, воруй, убивай прямо по списку.

Через несколько дней сотрудников отдела собрал Василий Васильевич, начальник.

– Из магазина «Мюр и Мерилиз» поступила информация, что вчера сразу в двух отделах расплатились фальшивыми денежными знаками. Купюры крупного достоинства – по 5 и 10 тысяч. Ознакомьтесь.

На столе у Фомина тонкая пачка денежных знаков. Сотрудники разобрали. Кстати, «Мюр и Мерилиз» это название крупного магазина на Красной площади, ныне ГУМ.

Сколько ни смотрели сотрудники на купюры, а понять, что они фальшивые – не могли. Качество защиты от подделок никудышное. Ни водяных знаков, ни специальной краски, ни особой бумаги, которая хрустит – не было. Денежные знаки печатали в нескольких типографиях на обычной бумаге, а поскольку краска была разных серий, то отличался даже цвет. Фомин поставил задачу – для начала установить, в типографии это было сделано, скажем – в сверхурочное время, или на печатном подпольном станке. По государственным типографиям Фомин сомневался. Во-первых, у всех денежных знаков один и тот же номер, на что сотрудники не обратили внимания, поскольку раньше с фальшивыми деньгами не встречались. Выходило – было клише. Еще одним подтверждением было отсутствие точки на подписи. На настоящей денежке точка была.

После обсуждения было решено сообщить кассирам государственных учреждений о подделке, чтобы в случае появления постарались запомнить сбытчика – одежду, лицо. И по возможности дать сигнал постовому. Не везде они были поблизости, но возле «Мюра и Мерилиза» были точно. Центр города, Красная площадь, из Спасских ворот выезжают машины с членами ЦИК и партии. Были на площади не только постовые, но и чекисты, причем в цивильной одежде, никаких кожанок и «маузеров» в деревянной кобуре.

Алексей попал в группу, которая должна была выявить сбытчиков. С чего начинать, не знал никто. По большому счету Алексей не понимал, зачем несколько чекистов должны заниматься мелочевкой. Инфляция страшная, покупательная способность денежных знаков падала за месяц вдвое-втрое. Только позднее осознал – Фомин тренировал чекистов на мелочевке сознательно. Пусть приобретут навыки, опыт. А дойдет до серьезного, сотрудники будут знать, как действовать.

Зарплата не играла в то время такую роль, как натуральные выплаты. Трудящимся выдавали продовольственные карточки на продукты питания. Нормировалось всё. Хлеба на рабочую карточку 1,5 фунта в день (около 700 граммов), сахара – 2,5 фунта в месяц (около одного килограмма), крупа – 0,5 фунта (220 грамм) в месяц, мясо – 2 фунта в месяц (900 грамм), яйца – 20 штук в месяц. На одну рабочую карточку выдавалась одна иждивенческая, где нормы были уполовинены. Оплачивались продукты по карточкам по твердым ценам. В 1918 году – 75 % от стоимости, в 1919 году – 10 %, а с 1920 года выдавались бесплатно. Паек выдавался по категориям, самый калорийный и весомый – высший. Так же на предприятиях бесплатно выдавалась спецодежда. Однако карточки подделывались. Например, по переписи, в Петрограде в 1918 году числилось 1 млн 469 тыс. человек, а карточек отоварили на 1 млн 752 тыс. человек. Это было одной из причин отмена карточек с октября 1922 года. Но и с зарплатой были перекосы. Например, заработок инженера высшего, 35-го разряда, был меньше, чем чернорабочего самого низкого, первого разряда.

В связи с неконтролируемой эмиссией денег 19 января 1920 года Народный банк был упразднен. Право выпуска денег передано Наркомфину. С июля 1921 года по январь 1922 года Наркомфин тоже ухитрился выпустить в обращение 14 триллионов совзнаков.

И только в октябре 1922 года Госбанк выпустил банковские билеты – в 25, 50 и 100 червонцев. Один червонец был равен 7,74 грамма золота и приравнивался к царской десятирублевке. Кроме того, выпустили банковские билеты в 1, 2, 3, 5, 10 червонцев. Инфляцию удалось сдержать, но в 1924 году снова провели денежную реформу.

В магазине, куда отправились чекисты, они долго беседовали с кассирами, продавцами. Сбытчиков фальшивых денег никто не запомнил. Другое дело, что если бы кассиры знали признаки подделки, ту же отсутствующую точку, то внимание обратили. Но выполнить тщательный просмотр купюр было нереально. Например, пальто стоило миллионы, а самая большая купюра номиналом в пять тысяч. Продавцу вручали сразу увесистую пачку. Тут бы впору успеть пересчитать, не до выявления фальшивки.

Неделя ушла на бесплодные поиски, а затем их отдел, почти в полном составе, отправили в Тамбовскую губернию, где начались крестьянские волнения. Антоновский мятеж был одним из самых крупных крестьянских восстаний против Советской власти. И начался он в Тамбовской губернии, перекинувшись потом на другие губернии – Воронежскую, Саратовскую, Пензенскую. В том году в Тамбовской губернии случилась засуха, хлеба было собрано всего 12 миллионов пудов, а по продразверстке крестьянам предписывалось сдать 11,5 миллиона пудов. Если исполнить, селян ждет голод. Крестьяне стали уклоняться от сдачи зерна, прятать его. Шлихтер, председатель Тамбовского губернского исполкома, во главе продотрядов – вооруженных солдат и чекистов – стал изымать хлеб, а сопротивляющихся без колебаний расстреливал. На жестокие действия Шлихтера наложилось еще обстоятельство. Шли бои Красной армии и Белой гвардии на юге и Украине. Советская власть проводила мобилизацию мужчин в возрасте от 21 года до 25 лет, отправляла, фактически не обучив, поездами на юг против Деникина. В Белой армии офицеры, имеющие опыт боевых действий против германцев, потери среди красных новобранцев большие. Многие новобранцы стали дезертировать – в обмундировании, с оружием. Дезертиры стали сбиваться в банды, называли себя «зеленой» армией, зачастую занимаясь грабежами населения, пропитание добывать надо и делали это силой оружия. Крестьяне как между молотом и наковальней. Красные хлеб отбирают, дезертиры не только хлеб, но и мясо и масло. Где искать защиту? Вспыхнул бунт. Продовольствие выменивали на оружие, захватывали у милиции. Уже летом 1919 года в отряде бывшего начальника Кирсановской милиции Александра Антонова было полторы сотни человек. Да еще 18 августа 1919 года генерал-лейтенант Мамонтов своей конницей захватывает Тамбов, передает повстанцам оружие со складов. Многие селяне вливались в отряды. Большинство служили ранее в императорской армии, с оружием обращаться умели. Подавляющее число служивших как раз были из крестьян, да и страна была не столько промышленной, сколько аграрной.

Повстанцы стали убивать представителей власти, милиционеров, чекистов, бойцов продотрядов, коммунистов в захваченных селениях. Шлихтер объявил в губернии осадное положение, создал оперативный штаб, засыпал руководство страны телеграммами об угрожающем положении. Сначала Шлихтер собрал карательный отряд и решил подавить восстание своими силами. Был разбит 31 августа, бежал в Тамбов, откуда Мамонтов был выбит Красной армией. Шлихтер был снят с должности. Из-за серьезности ситуации Ленин поручил Дзержинскому разгромить антоновщину. Повстанцы уже объединились и представляли серьезную силу. Их возглавил бывший поручик, Георгиевский кавалер Петр Токмаков. Численность повстанцев составляла уже пятьдесят тысяч, и Токмаков разделил их на две армии. Первую возглавил сам, а второй командовал Александр Степанович Антонов, член партии эсеров. В благодатную черноземную землю Тамбовщины, богатую урожаями хлеба, тогда съехались пятьдесят продотрядов со многих городов – Петрограда, Москвы, численностью до пяти тысяч человек. Как правило, командовал продотрядом комиссар, при нем два-три десятка бойцов. Вели себя жестоко, как на территории противника. Масла в огонь подлило массовое закрытие властью церквей и гонения на священников. Юродивые кричали: «Красный антихрист пришел!»

Повстанцы образовали на территории трех уездов – Тамбовского, Борисоглебского, Кирсановского, своеобразную «крестьянскую республику» со своим уставом и управлением. Поскольку повстанцами была перерезана Юго-Восточная железная дорога, лишившая Москву подпитки продовольствием из южных областей, Политбюро ЦК РКП(б) решило перебросить для подавления восстания воинские части с фронтов, причем в полном составе – с танками, самолетами, бронеавтомобилями и бронепоездами. С самолетов разбрасывали листовки, разработанные Каменевым, Бухариным и Преображенским, где был текст об отмене продразверстки и введении продналога. Продналог предусматривал обязательную сдачу не всего урожая, а определенной его части. Часть крестьянства купилась на посулы большевиков и вернулась из отрядов мятежников в свои селения. Целью воззвания было расколоть лагерь повстанцев, что частично удалось.

Для подавления мятежа на место прибыло руководство – от партии большевиков председатель ВЦИК Антонов-Овсеенко, а военных представлял командарм М. Тухачевский. Используя данные им неограниченные полномочия, руководство издало приказ о нескольких пунктах.

1. Граждан, отказывающихся назвать свою фамилию, расстреливать на месте.

2. В селениях, где скрывается оружие, брать заложников и помещать их в особые лагеря.

3. В случае нахождения в избе оружия, старшего в семье расстреливать на месте без суда.

4. Семья, в доме которой укрылся мятежник, высылается из губернии в отдаленные районы, имущество конфисковывается, старший в семье расстреливается на месте без суда.

5. В случае бегства семьи дом сжигать.

6. Приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно.

Кроме войск в Тамбовскую губернию были направлены милиционеры и чекисты из крупных городов, в первую очередь Москвы и Петрограда.

Когда приказ довели до чекистов, не все, особенно беспартийные, приняли его безоговорочно. Тем более что партия большевиков требовала проводить приказ в жизнь без слюнтяйства. В лагеря заложниками брали и беременных женщин и детей.

В отряды по борьбе с мятежниками входили и чекисты, и милиционеры, по нескольку человек на роту бойцов. Наверное, больше для пригляда за самими солдатами, многие из которых были мобилизованы из села и зачастую сочувствовали повстанцам.

Вошли в одно из сел, население сопротивления не оказало. Красноармейцы начали прочесывать домовладения. В каждый двор входили по пять-шесть красноармейцев, начинали обыск амбара, конюшни, других хозяйственных построек. Искали оружие и зерно. Зерно крестьяне оставляли на посевную, без него не будет урожая. Сами голодали, ели лебеду, жмых, но семенной фонд не трогали. А бойцы выгребали и его. Никто не думал, чем будут сеять крестьяне, соберут ли летом урожай? Пока бойцы занимались дворовыми постройками, избу осматривал командир отделения, с ним один-два бойца. Вели допрос – где муж? Есть ли оружие? Зачастую, пользуясь беззащитностью селян, отбирали ценности – серебряное колечко, серьги. Но крестьяне уже опыт имели. То белые их грабили, то зеленые, то красные. И потому ценности невеликие надежно прятали. Кто в лесу закапывал, запоминая место, другие под стреху крыши закладывали. Ранешние потаенные места – за иконами, уже не годились. Для красных ни икона, ни алтарь ничего не значили.

Алексей мимо избы проходил, по двору сновали красноармейцы. Из избы донесся женский заполошный крик, звуки ударов. Бойцы во дворе не реагировали, уже свыклись. Алексей решил зайти, свернул, прошел через распахнутую калитку, вошел в избу. Боец у раскрытого сундука склонился, командир отделения кулаком в кровь бьет деда. Молодка в угол забилась, кричит в ужасе. «Комод», как называли сокращенно командира отделения, приказал бойцу:

– Выведи бабу во двор, орет, ажно уши закладывает.

После революции офицерский корпус распустили. С ними ушли и звания. Командиров отделений, взводов, рот и выше, стали называть по должностям – комкор (командир корпуса), комбриг (командир бригады), комроты (командир роты). А еще ликвидировали погоны в армии, они «якобы» символизируют царских золотопогонников, генералов. В 1943 году вернули погоны, офицеров стали называть офицерами, а не краскомами, то есть красными командирами. И генералы вернулись, что не помешало одерживать победы. Только до возврата преемственности армии не дошли, не гордились подвигами предков.

Боец ухватил молодую женщину за волосы, выволок во двор. «Комод» же достал из кобуры револьвер, стал бить деда рукоятью.

– Где хлеб прячешь? Где сын? В повстанцы подался?

– Не бей! Сын три года, как от брюшного тифа помер. А хлеба нету. Стар я за сохой стоять, у меня даже коня нет, вот как перед Христом!

Глух «комод» к мольбам старика. Ударом на пол его свалил, начал ногами пинать. «Комод» Алексея видел, видимо – выслужиться решил, в раж вошел, удар за ударом так и сыплются на старика. Бедняга уже стонать перестал. У Алексея от злости желваки на челюстях вспухают. Немощного бить, как и ребенка, последнее дело. А запретить нельзя. Как в том приказе? Исполнять сурово и беспощадно! Но рожу «комода» запомнил и через пару дней встретил случайно у избы, превращенной в казарму. «Комод» козырнул, а Алексей приказал:

– Дай-ка мне свой револьвер.

«Комод» протянул оружие. Алексей ствол понюхал.

– Стрелял недавно? Порохом пахнет.

– Никак нет.

– Убийцу ищем. Кассира уездного казначейства убили.

– Не слыхал.

Да и как «комод» мог слыхать, если Алексей соврал. Алексей носом потянул.

– Да от тебя спиртным разит! Пил на службе?

– Полстаканчика с устатку, – не стал запираться «комод».

– Это что за непорядок? – Алексей пальцем в сторону показал.

«Комод» повернул голову. Алексей вскинул револьвер, поднес ствол к виску «комода», нажал на спуск. Бах! «Комод» рухнул. Алексей сразу бросил его револьвер к кисти убитого, чтобы на самоубийство походило. Успел отойти на несколько шагов, развернулся. Из избы на звук выстрела выбежали красноармейцы с винтовками в руках. Алексей кричать стал:

– Пьянствуете? Допились! Командир ваш башку себе прострелил. А ну-ка, ведите в избу.

На столе в избе квашеная капуста в миске, соленые огурцы, вареная картошка и наполовину пустая четверть мутного самогона.

– Под трибунал захотели? – заорал Алексей.

Бойцы притихли. А что скажешь в свое оправдание? Самогон на столе, улика. Изъятый у селянина при обыске. У Тухачевского в войске дисциплина жесткая, за пьянку следует наказание. Алексей продолжил:

– Заройте этого самострела! Пятно на взвод и полк! Комроты скажете – пропал без ведома! А то ведь позор!

Алексей взял бутыль с пойлом, вышел. Бутыль не разбил и содержимое не вылил. Отошел подальше, немного на рубаху пролил, для запаха, глоток сделал. Рот обожгло. Первак, такой горит синим пламенем. Бутыль принес в избу, где чекисты обосновались.

– У бойцов изъял. Напьются, еще перестреляют друг друга.

– А нам в самый раз будет, – захохотал Мальцев, чекист из Московской губчека.

На столе буханка хлеба нарезана, большой шматок сала да вареная курица. Побогаче стол, чем у бойцов. Выпили, закусили. Один из чекистов сказал:

– Завтра из лесов эту свору выкуривать будем!

Алексей фразу «про выкуривать» не понял, подумал – образное сравнение. Оказалось – правда. Повстанцы, чтобы не подставить свои семьи, ушли из сел и деревень в леса. Чтобы их выбить, нужны большие силы, да и потерь будет много. Тухачевский решил использовать химические боеприпасы. После химических атак немцев на Восточном – у Осовца, на Западном фронтах, химиком Зелинским был разработан отечественный противогаз. А для армии разработали химические авиабомбы, снаряды, снаряженные хлором. Были еще баллоны с хлорпикрином, слезоточивым газом.

Действительно, на следующее утро послышались выстрелы «трехдюймовок». Потом стало известно, что обстреливали лес. Спасаясь от удушливого газа, не имеющие противогазов, повстанцы стали уходить в сторону Урюпинска. Этот ход Тухачевский продумал, все же тактически опытный человек. И в местах выхода расставил пулеметные команды. Повстанцы выходили под замаскированные пулеметы, которые по команде открыли огонь. Значительная часть армии Антонова была разгромлена, в том числе его личная «Паревская сотня», для охраны Александра Степановича. Но ушел Антонов с приближенными, ускользнул, хоть и ненадолго.

Кольцо войск Красной армии вокруг «крестьянской республики» сужалось. Часть повстанцев была убита, а около шести тысяч, по разрешению Антонова, ушли по своим деревням и селам. Не сдаваться, а пахать и сеять, ибо весна. Пропустишь благоприятные дни, останешься без урожая. Война войной, а хлебушек кушать всем хочется. Антонов о ближайшем будущем думал, а Тухачевскому на урожай наплевать, отнимут у крестьян. В дальнейшем партийное руководство рвение молодого командарма не оценило, расстреляли, приписав несуществующий «заговор военных». Тогда по наущению Сталина ликвидировали большую часть командного состава, от батальонов и выше, оставив страну перед войной сорок первого без командных кадров.

По приказу Тухачевского массированные обстрелы, в среднем по шестьсот снарядов с хлором в виде начинки, применяли трижды. А чтобы выкурить из погребов и землянок в селах и деревнях, пускали из баллонов хлорпикрин. Газ этот слезоточивый, раздражающего действия, вылезали из укрытий все. А тут – нате вам – красноармейцы. Оружие при себе или фамилию не назвал! Пуля в лоб!

Глава 4

АНТОНОВ

В боях под станцией Инжавино с 28 мая по 7 июня 1921 года силами бригады Г. И. Котовского, 14-й отдельной кавалерийской бригады, 15-й Сибирской кавалерийской дивизии и седьмых Борисоглебских кавалерийских курсов Красных командиров под общим командованием И. П. Уборевича основные силы 2-й армии Антонова были разгромлены. Остатки рассеялись по всей Тамбовщине, а вместо боев – мелкие стычки.

М. Тухачевский действовал на Тамбовщине жестоко, как на оккупированной земле. Запросил у Москвы две тысячи снарядов с хлором, хорошо показавших себя в «выкуривании» повстанцев из лесов. А еще 23 июля 1921 года издал приказ – окружить воинскими подразделениями деревни и села, брать заложников из видных людей – священников, учителей, фельдшеров, на сходах давать жителям два часа на выдачу оружия и бандитов, как Советская власть именовала повстанцев. По истечении двух часов заложников прилюдно расстреливать и брать новых, снова давать два часа. И уже 27 июля в деревне Осиновка расстреляли сначала двадцать одного заложника, а затем еще тридцать шесть. Было выдано после повторного расстрела три винтовки и пять повстанцев из местных.

Власть стремилась устранить жителей, а еще ввести в заблуждение. Поскольку на территории Тамбовской губернии численность дезертиров из РККА доходила до ста десяти тысяч человек, организовывались банды, все их преступления Советской властью приписывались повстанцам. С этой целью выпускались листовки, писались статьи в газетах. Наиболее известна была своей жестокостью банда Кольки Барбешкина. Он и его подельники не гнушались ничем – грабили, убивали, насиловали. Антонов, имея осведомителей в каждой деревне, селе, хуторе, банду выследил, нагрянул со своей «Паревской сотней», вырубили всех дезертиров. Тут же в Кирсановскую милицию было отправлено письмо, где было указано, где находятся тела, объяснено, кто они такие и за что понесли кару. Другие банды, узнав о расправе Антонова над «Барбешкиным со товарищи», предпочли Тамбовскую губернию покинуть.

Антонов, как организатор восстания, был интересен и белым и красным. Красные хотели его убить, обезглавив мятеж, а белые наладить связи. К Антонову из 4-го Донского корпуса был направлен есаул А. П. Падалка с документами убитого милиционера. Генерал Мамонтов хотел, чтобы есаул наладил контакты с Антоновым, дабы координировать свои действия. А еще лжемилиционер должен был уговорить дезертиров, эту «зеленую армию», перейти на сторону белых и соединиться с ними. Падалке выполнить задание не удалось. Он был арестован чекистами, заподозрен в дезертирстве и отправлен в Пензу, в запасной пехотный полк. Откуда бежал, был снова пойман, отправлен в Бутырскую тюрьму, откуда вновь ухитрился бежать в Ростов.

Красные действовали прямолинейнее. Обещали денежные награды. Предатели всегда находились. Первое покушение на Антонова состоялось в конце 1919 года. Чекистам стало известно, что оба брата Антоновы и Петр Токмаков проводят совещание в селе Ионовка.

Быстро была отправлена конная группа для захвата руководителей повстанцев. Сразу все вместе – это удача! Дом окружили, предложили сдаться, потом облили керосином и подожгли. В ответ из окон полетели гранаты, повстанцы выбежали, открыли огонь из «маузеров». Оружие это любили за мощь и скорострельность не только чекисты. И чекисты, и повстанцы в перестрелке потеряли несколько человек, но и Антоновы и Токмаков уцелели. Правда, Антонов был ранен в руку. Ранение это в дальнейшем сказывалось, рукой Александр Степанович владел плохо.

Уже после разгрома армии Антонова, когда повстанцы рассыпались на мелкие группы, против которых действовать кавбригадами и дивизиями, как стрелять из пушки по воробьям, чекисты снова решили выйти на Антонова.

Представителями ВЧК на Тамбовщине при подавлении восстания были В. В. Ульрих и печально известный Генрих Ягода, в дальнейшем руководитель НКВД при Сталине и первый, кто начал массовые репрессии. Правда, сам погиб в застенках своей организации при Ежове, а тот – при Берии. Воистину – пауки в банке.

Вот и придумал Ягода послать одного из чекистов к Антонову, вроде парламентария. Предложить сдаться, за это сохранить жизнь. Сомнительно, что большевики выполнили бы обещание, слова своего они не держали, не дворяне, честь для них – пустой звук. И выбор пал на одного из молодых, да к тому же не членов партии. Передать письмо, постараться убедить сдаться. А и убьет чекиста Антонов, так не очень жаль. Выбор пал на Алексея. Ему объяснили, в каких словах и как надо вести разговор, обещать все, что попросит Антонов.

Для подтверждения полномочий и основных условий будет дано письмо.

– Да где я его найду? – усомнился Алексей.

Чувствовал он, что втягивают его в грязную игру. Коли выгорит дело, Ягода и Ульрих, как руководители, будут осыпаны почестями. Да не именным наградным оружием, как Григорий Котовский, а должностями. А должность – это власть. Бывают и неудачи. Но кто вспомнит чекиста, у которого и родни нет? Один из павших за новую жизнь героев будет.

– Язык до Киева доведет. Одного спроси, другого. Возьми деньги для подкупа, всяко случиться может. Деньги всякий любит. А сумеешь переговорить, мы твоему Фомину настоятельно рекомендуем присмотреться, выдвинуть на должность.

Деньги дали, целую пачку советских денежных знаков. Вместо кожаной куртки и кепки поношенный пиджак дали, а «маузер» на «наган» заменили. Револьверы нынче у многих, а «маузер» – вещица редкая, на разные мысли наводит.

Подумал еще Алексей, что мертвому ни должность, ни деньги не нужны. Но исполнять отправился. За подкладкой пиджака на крайний случай бумага зашита, с подписью Ягоды, это если красноармейцы задержат. За плечами тощий узелок с буханкой хлеба и шматом соленого сала. Вроде сухого пайка. Неизвестно, найдет ли пропитание?

На карте Алексей расположение и границы «крестьянской республики» видел, запомнил. Как таковой республики уже нет, по землям красные дозоры рыщут. Однако какая-то интуиция подсказывала, что Антонов будет скрываться именно здесь. Именно тут села и деревни, которые первыми подняли на бунт, откуда больше всего мужиков в повстанческую армию вступило.

Иным деньги предлагал, но это в последнюю очередь. А сначала заводил разговор о красных, не сильно ли обижают? Потом просил свести с Антоновым. Люди отнекивались, отводили глаза. Кто-то не знал, другие лгали. Кто незнакомому человеку своего крестьянского вожака сдаст? Однако о странном человеке недеревенского вида слухи до Антонова дошли. Уже через неделю скитаний к нему подошел крестьянского вида человек. В душегрейке, драном колпаке на голове.

– Не ты ли, мил человек, Ляксандра Степановича видеть хочешь?

– Хочу, разговор имеется.

– Ишь ты! А оружие у тебя имеется?

– Наган, для обороны.

– Ты от греха подальше мне его отдай. Опосля верну.

С неохотой Алексей оружие отдал. Хоть и невелика на револьвер надежда, но все лучше с ним, чем с пустыми руками. Мужчина шел рядом, при встрече с ним многие селяне здоровались. Стало быть – не последний человек. Насторожило вот что – не завязали глаза. Или полагали, что назад мужичок любопытный не вернется и никому ничего не расскажет, либо Антонов не думал здесь задерживаться. Поговорит – и на коня, только его и видели. Не хотелось думать, что застрелят. В те лихие годы кровь людская как водица текла. Убитых не считал никто. Сколько миллионов жизней сгорело в топке революции, гражданской войны, вот таких восстаний, как на Тамбовщине. Оно не одно такое было, и все утоплены в крови жестоко.

Идти далеко не пришлось, до первой избы. У забора три лошади привязаны, не разнузданы, стало быть, всадники задерживаться не собираются. Перед уходом на задание Алексею показали несколько фотографий Антонова. И один, когда еще учителем был, и с бойцами своими на общем фото.

– В лицо запомни, – сказал Ягода. – Вдруг другого подставят.

Мужик завел Алексея в избу, своеобразно представил:

– Это любопытный, который поговорить с тобой хочет, Александр Степанович.

За столом с едой сидели трое. В одном Алексей по фотографии опознал Антонова. Выглядел руководитель восстания скверно. Глаза ввалились, белки глаз желтые, блеск лихорадочный, на щеках румянец, похоже – от температуры. Алексей уже видел больных малярией, очень похоже, хоть он и не врач.

– Как звать-величать? – обратился к нему один из троицы за столом.

Алексей обратил внимание, что выпивки не было, только еда в мисках и картошка в чугунке.

– Можно просто Алексеем.

– Ну да, молод, можно без отчества. Так что тебя привело к Александру Степановичу? К нашему движению примкнуть хотел?

– Ваше движение почти разгромлено.

Двое за столом вскочили с лавки, один так и револьвер выхватил.

– Да мы тебя сейчас в расход!

– Цыц! – подал голос Антонов. – В расход всегда успеется. Раз искал со мною встречи, стало быть, имеет что сказать. Ты говори, Алексей, это они попугать хотели.

– Я от партии большевиков послан, хотя сам не член партии. Руководство Красной армии предлагает сдаться, во избежание кровопролития. Жертвы ни нам, ни вам не нужны.

– Большевички и так сколько жизней положили. Коварство какое – по своим, по русским, снарядами с газом! Как немцы в мировую!

– Мне поручено передать предложение сдаться. Вам гарантируют жизнь.

– А свободу? Отправят на каторгу в Сибирь, чтобы сдох на каменоломне. Вот ты сам сдался бы?

Алексей ни секунды не раздумывал.

– Никогда!

– Хороший ответ, честный. А почему не сдался бы?

– Обманут. Пустят в расход после суда. Сейчас главное – погасить бунт, усмирить крестьян, изъять оружие.

– Александр Степанович, ты посмотри, что переговорщик бает! Кто же тебя такого послал? Ты уговаривать сдаться должен, а ты правду-матку режешь.

– Дурных, я думаю, тут нет. Какой смысл врать?

– Александр Степанович, парень точно не коммунист.

– Вижу. Скажи своим, тем, кто послал тебя – стоять за людей буду до конца, до победы. И ни на каких условиях не сдамся. Назар, верни ему оружие и проводи до красных.

– Слушаюсь, Александр Степанович!

Алексей в сопровождении Назара вышел из избы. Они еще не дошли до околицы, как Антонов со товарищи покинул избу, конно выехали из деревни. Переговорщику они не верили и стремились быстрее покинуть деревню. С красных станется, пошлют на деревню аэропланы для бомбежки, либо обстреляют из пушек снарядами с боевыми отравляющими веществами.

Провожатый довел Алексея до моста через небольшую речку. Вел явно другим путем, чтобы сбить с толку.

– За мостом, в версте, уже красные. Дальше я не ходок, держи оружие.

Назар вернул револьвер, который Алексей заткнул за пояс. Менее чем через версту его остановил красноармейский патруль.

– Кто таков? Откуда идешь?

– Сотрудник ВЧК.

Подозвали командира. Сначала хотели за револьвер сразу расстрелять. Спасла бумага за подкладкой пиджака. Дали одноколку с сопровождающим, довезли до Моршанска. Быстрому возвращению Алексея удивились. Вернулся живым, да при оружии? Похоже – не ждали.

– Не нашел Антонова?

– Нашел, сидел за одним столом, беседовал.

– И каков ответ?

– Сказал – будет биться до конца.

В комнате сразу несколько сотрудников ВЧК. Слушали внимательно.

– Как он тебе показался?

– Болен малярией, чувствует себя скверно. Сам-то не говорил о болезни, да видел я уже малярийных. Лихорадит его, знобит, белки глаз желтые, потеет.

– Да?

Чекисты переглянулись. Сведения оказались для ЧК ценными. В то время единственным лекарством от малярии был хинин. Импортным и не дешевым, очень горьким на вкус. За немногочисленными аптеками установили контроль, предупредили фармацевтов.

«Кто будет покупать хинин, сразу дать знать!»

Боевые действия против антоновцев разбились на отдельные очаги. Бунтовщики отказались от действий крупными отрядами. Соберутся небольшой группой, нападут на обоз с хлебом, сопровождаемый красноармейцами. Бойцов перестреляют, мешки с зерном попрячут в укрытия. Благо – лесов и укромных мест в Тамбовской губернии полно, остались еще глухие углы. И сразу группа, попрятав оружие, рассыпается. Был вооруженный бунтовщик антоновец, а стал мирный селянин. И вся мощь кавалерии, пехоты, артиллерии Красной армии не востребована. По кому бить? Где цель?

Правда, малярия Антонова сгубила. В мае 1922 года эсер Фирсов, близко знакомый с Антоновым, сообщил в ЧК, что к нему обратилась учительница из села Нижний Шибряй Софья Гавриловна Соловьева. По просьбе самого Антонова достать дефицитный хинин. Сразу собрали группу из бойцов и сотрудников ЧК. Возглавил ее начальник Тамбовской ЧК Пакамохин Михаил, в группе всего девять человек, все в цивильной одежде, плотниками нарядились. Ночью подобрались к избе Натальи Ивановны Катасоновой, где остановился Антонов. Окружили, попытались ворваться. Не получилось, получили отпор. Вместе с Антоновым в избе укрывались еще двое. Чекисты знали, что в избе Катасоновой дети и престарелые родители. Но, чтобы захватить Антонова, избу обложили соломой, облили керосином и подожгли. Антонов бросил гранату, его товарищи открыли огонь из пистолетов, выбрались через окно и бросились бежать к недалекому лесу. У Александра Степановича после недавнего ранения правая рука почти бездействует, он отстреливается левой. Бывший антоновец, перебежавший к красным, Михаил Ярцев из винтовки прицельным выстрелом убивает сначала Антонова, потом его брата. Третий из группы Антонова успевает добежать до леса. Тела на подводах привезли в Тамбов, бросили в кладовую Казанского монастыря, отбили телеграмму в Москву. ЧК шестого февраля переименовали постановлением в ГПУ – Государственное политическое управление при НКВД, а пятнадцатого ноября 1923 года создали ОГПУ – объединенное ГПУ, в связи с созданием СССР.

И ГПУ распорядилось тайно закопать тела, что и было сделано. Восстание без организаторов и вдохновителей быстро пошло на убыль.

После неудачных переговоров с Антоновым Алексея вернули в Москву. К этому времени красным удалось выдавить белых из Крыма, последнего оплота Белой армии. Организованно, под руководством генералов, в первую очередь барона Врангеля, Белая гвардия на кораблях переправилась в Турцию, давнего врага России. Часть русских войск осела близ Константинополя, но другая половина перебралась в Галлиполи. Большевики опасались, что Антанта вооружит белые части, пополнит, и Белая армия попробует вновь высадиться в Крыму или на Кубани. Большевики вознамерились внести раскол в белое движение, к тому же и повод нашелся. Яков Александрович Слащёв, или как его называли солдаты, «генерал Яша», поссорился с командующим Добровольческой армией Врангелем. Слащёв обвинил Врангеля в неумелом управлении войсками, из-за чего был потерян Крым. Сам Слащёв воевал отважно, имел девять боевых ранений. В госпиталях подсел на наркотики, был человеком вспыльчивым. Известен был как «вешатель». В Крыму вешал красных, не жаловал и белых, кто мародерствовал, воровал, грабил и насиловал. Их тоже отправлял на виселицу. Зато дисциплина в его дивизии была железная. Солдаты его любили за личную храбрость, за то, что лично поднимал подразделения в атаки.

Врангелю обвинения Слащёва не понравились. Да и кто из начальства любит критику, даже справедливую? Врангель инициировал суд чести, генералы приняли его сторону, изгнав Слащёва со службы.

Дзержинский узнал о суде довольно быстро и на ближайшем политбюро поставил вопрос о возвращении Слащёва. Против проголосовали Зиновьев, Бухарин и Рыков. «За» – Сталин, Каменев и Ворошилов. Ленин колебался и воздержался. Дзержинский решил использовать низвержение Слащёва, его обиду. Тем более его жена, Н. И. Нечволодова, была беременна. А в Константинополе Слащёв жилья не имел, денежных запасов не создал, а теперь лишился скудного жалованья.

Действовать надо было быстро, Феликс Эдмундович приказал отобрать в отделах наиболее грамотных людей.

Интеллигенции, после университетов, в ОГПУ, как и других советских структурах, не было. Вероятно, за исключением руководителей. Пролетариями легче управлять, они более внушаемы, а уверовав в какой-то постулат, фанатичны. Так что особо грамотных было раз – два и обчелся. Алексей сразу был зачислен в грамотеи, единственные ошибки, которые делал, так это с «ятями». Но советская власть их быстро отменила, как буржуазный элемент. Фомин вызвал к себе Алексея.

– Ты что закончил?

– Гимназию.

– Ага, грамотный. Распоряжение есть – молодых и грамотных в распоряжение «Железного Феликса».

– Зачем?

– Я сам не в курсе. Вроде какая-то операция затевается.

Участвовать в каких-либо операциях не хотелось, это всегда риск, можно было заработать пулю в лоб. В случае же успеха – похвальная грамота. Большевики считали, что материальные ценности не нужны, со дня на день грядет мировая революция, все добро станет общим, даже женщины. Алексей уже видел в трамвае голую женщину с плакатом «Долой стыд! Даешь сексуальную революцию!». Шокировало, но народ в массе своей остался стыдливым и обнажаться не стал.

Весной 1920 года в особом отделе ВЧК появилось новое подразделение – Иностранный отдел, возглавил который Давыдов (Давтян) Яков Христофорович. Уже через год его сменил С. Г. Могилевский, а сам ИНО вошел в состав Секретно-оперативного управления ВЧК. Но и он продержался менее года. В 1922 году его сменил Меер Абрамович Трилиссер. При нем штат достиг семидесяти человек, по тем временам вполне серьезно. Трилиссер привел с собой четверых сотрудников, преданных ему лично – С. Г. Вележева, А. В. Логинова, Г. Е. Прокофьева и В. С. Селезнева.

Алексей попал в ИНОотдел в период передачи власти в отделе от Давыдова к Могилевскому. С Алексеем пришли еще двое молодых сотрудников. Руководитель поставил задачу – добраться до Константинополя, отыскать в городе Якова Слащёва, изгнанного из рядов Белой армии, и уговорить вернуться его в Советскую Россию. Ему и жене гарантирована жизнь, неприкосновенность от уголовного преследования за службу в Добровольческой армии и, при желании, принятие на службу в Красную армию, причем краскомом, красным командиром. Где конкретно обосновался Слащёв, в каком русле вести беседу – решать самим на месте. Были выданы турецкие деньги – каждому около тысячи лир. Следовало добраться поездом до Севастополя, начальник ВЧК должен был оказать полное содействие в переправке их в Турцию. Алексей, как услышал о задании, приуныл. Языка турецкого ни он, ни другие не знают, как и местных условий, никакой агентуры, какая могла бы помочь – не было. В Турции ситуация критическая. В Константинополе – Кемаль Мустафа Ататюрк, а в столице Турции – Анкаре – османское правительство. Между собой они враждуют, того и гляди начнется гражданская война. В стране находятся войска Антанты, поскольку Турция – союзница Германии, потерпевшая поражение. И готовился мирный договор между Турцией и Антантой. Кроме того, нестабильности добавляли русские войска, эвакуированные из Крыма. Командиры Белой армии в любой момент могли выступить на стороне Антанты или Ататюрка, либо османского правительства. Что правительство, что Кемаль Мустафа старались как можно быстрее спровадить многочисленное русское воинство сначала в Галлиполи, это на европейской части Турции, через пролив Дарданеллы, а желательно и вовсе из страны. Заниматься снабжением русских войск должна была Франция, но у нее самой было полно забот – восстановить промышленность после войны. Белая армия была фактически брошена на произвол судьбы. Не хватало еды, воды, совсем не было работы, а без заработка семьям приходилось тяжело. Офицеры, а также значительная часть казачества вывезли при эвакуации свои семьи. Начались инфекции, смертность.

Фактически чекистов посылали в кипящий котел. В их возвращение, в благополучный исход – мало кто верил. Но приказ Ф. Э. Дзержинского надо было выполнять. Секретность была чрезвычайной, Алексей ни с кем из товарищей не мог посоветоваться. Да и помогли бы они? Ни у кого нет опыта пребывания за границей, работы с эмигрантами. Тем более генерал Слащёв – не рядовой, а офицер в высоком чине, который пользуется авторитетом. И стоит ему не поверить переговорщикам, как чекистов поднимут на штыках. Алексей риск прекрасно осознавал. Уйти бы из ВЧК, да организация такая, что уход возможен по смерти. Как говорится – вход рубль, а выход – два.

До Севастополя ехали все трое вместе. Потом, уже в Турции было предписано разделиться. Провалится или погибнет один, другие выполнят задачу. В вагоне о службе не разговаривали, как говорится – у стен бывают уши. Травили анекдоты, на станциях покупали у старушек яблоки, семечки, сушеную рыбу. На каждого был выдан сухой паек – сухари, сало, копченая рыба. До Севастополя из Москвы добирались неделю. У паровоза скорость не велика, через каждые сто километров бункерование водой и углем. На станциях пассажиры с чайниками бегали к зданию вокзала, там были краны с холодной и горячей водой, набирали – чайку попить.

В Севастополе по подсказкам прохожих добрались до ЧК. Начальник о приезде знал, как и полном способствовании. Была уже подготовлена парусная фелюка с бывшим контрабандистом из крымских татар. Его задачей было доставить всю троицу на турецкий берег. Идти пришлось вдоль берега, ибо никаких навигационных приборов не было, да и суденышко утлое. Случись непогода, надо срочно искать укрытие в виде бухты. С погодой повезло, на четвертый день прибыли в какую-то деревушку. Конечно, напрямик, из Севастополя до Синопа или Стамбула вчетверо короче, но тогда Черное море надо пересекать с севера на юг и случись шторм, быть беде. Контрабандист был осторожен. Его задача – доставить груз, набрать товар и вернуться в Крым. За помощь ЧК на контрабанду лодочника закрывали глаза, обеим сторонам это было удобно. Но до Стамбула, бывшего Константинополя, было уже недалеко, чекисты наняли лодку и через несколько часов высадились на пристани. Европейской одежде и русскому языку не удивлялись. В Турцию только Добровольческой армии прибыло двести тысяч, а еще была и гражданская эмиграция. Но Турция для них была перевалочным пунктом, все стремились уехать в Италию или Францию. Русская интеллигенция хорошо знала французский язык, и большинство перебрались в Париж. Знакомый язык, христианская вера, хоть и не православная. Европейская еда.

У Алексея при себе никаких документов, как и у большинства солдат Белой армии. У офицеров – удостоверения еще царской армии, где переписаны номера дивизий. Перво-наперво надо определиться с ночлегом как базой. Во-первых, поесть. Неожиданно набрел на маленький базар. О! На восточных базарах есть всё. Тут продают ткани ярких расцветок, ножи местных кузнецов, смешные европейскому глазу туфли с длинными загнутыми носами, которые можно носить на любой ноге, хоть левой, хоть правой. А еще в изобилии еда. Фрукты свежие и сушеные, сладости, лепешки, мясо, горячий шербет, чай. Не устоял Алексей перед соблазнительными запахами, взошел на террасу, где стояли столики и стулья. Рядом была другая чайхана, где сидели по-турецки, на коврах, согнув ноги. Прислуга говорила по-русски. Алексей не стал мудрствовать, сказал:

– Принеси мне мясного, чай и лепешку.

Слуга принес жареное баранье мясо в тонкой лепешке, вроде армянского лаваша. Чай в глиняном чайнике, исходящий паром. Алексей понюхал – пахло аппетитно. Вот чего побаивался – так это отравиться несвежими продуктами. Лекарств нет, с врачами объясниться не сможет, не знает турецкого языка. Помереть можно запросто, как умирали русские солдаты в Галлиполи – от брюшного тифа, холеры. А все нехватка воды, плохая гигиена, скученность.

Наелся досыта, прислуга показал растопыренную пятерню. Масштаба цен Алексей не знал, достал из кармана пять лир. Откуда ему было знать, что это огромные деньги? С 1881 года одна лира была обеспечена 6,61 грамма чистого золота или 99,82 грамма чистого серебра. А еще в обращении были до 1930 года серебряные лиры. Слуга показывал всего пять курушей. Одна лира была равна ста курушам. Слуга принес сдачу, а получив чаевые в один куруш, поклонился в благодарность.

– Не подскажешь, где можно остановиться на ночь?

– Как не помочь уважаемому гостю? Конечно знаю! И мой сын проводит тебя, досточтимый.

Сын сидел на ступеньках, мальчонка лет десяти. Слуга ему что-то сказал по-турецки. Мальчонка вскочил, махнул Алексею рукой. Попетляли по старым и кривым улочкам. Мальчик привел к двухэтажному дому за глухим забором, ткнул пальцем в высокую калитку. Алексей выгреб из кармана монеты, что дали на сдачу, дал провожатому один куруш. Мальчишка довольно ощерился. Все же плохо без знания языка.

Спать пришлось на полу, на коврике, благо – хоть подушка была и тонкое одеяло. Неудобства не смущали, другое беспокоило – как найти Слащёва? Мало того, найдя, как строить разговор? У Алексея никаких при себе бумаг, полномочия подтверждавших. А без документов он самозванец. Слишком многое стоит на кону. У Слащёва – дальнейшая судьба, а то и жизнь. То же самое у Алексея. Заподозрит его генерал в обмане, в подвохе, желании выманить в Россию и предать суду, а скорее трибуналу, так и сам пристрелит.

Для начала на следующий день Алексей обошел улицы большого и старинного города. Высматривал солдат из Белой армии. Офицер может не пойти на контакт с незнакомцем. В городе активно действовали разведки многих стран, особенно французская и английская. Кроме того, чтобы не привлекать внимания, многие офицеры купили гражданскую одежду и в город выходили в цивильном. У солдат денег на одежду не было, кроме того, они не столь подозрительны и с ними проще вступить в контакт.

На небольшом рынке на северо-западной окраине города увидел двух солдат. Обмундирование потрепано, белесое от частых стирок. Стало быть, в Белой армии не новички, а ветераны. Как понял Алексей, солдаты торговались с продавцами лавашей. При лавке тандыр, здесь и пекли, здесь же и продавали, с пылу – с жару. Вокруг духовитый хлебный аромат стоял. Момент удачный, у солдат денег явно не хватает. Подошел, поприветствовал:

– Славяне! Рад видеть! Что стоим?

Замялись солдаты, да голод не тетка.

– На хлебушек не хватает, ваше благородие.

За офицера или дворянина Алексея приняли.

– Сколько?

– Пять курушей.

Алексей вытащил из кармана монеты, вручил. Обрадовались солдатики, турок хоть и уступил немного, а все равно денег не хватало.

– Спасибо, ваше благородие! Ныне редко землякам помогают, а все потому, что денег ни у кого нет.

Солдаты ходили по городу в поисках работы – поднести тяжесть, подремонтировать за мзду малую. Большинство солдат из селян, все работы знают, не гнушаются никакого труда. Алексей ситуацию понял сразу.

– Пошли, славяне, покормлю.

И самому покушать уже пора, устал ходить и аппетит почуял. В турецкой чайхане или трактире заказал три порции бешбармака, вроде супа-лапши на мясном бульоне, на второе мясо в глиняных горшочках. Сам название не знал, солдатики подсказали. А на запивку три пиалы чая с пахлавой. Ни сам, ни солдаты сладости давно не ели, понравилось.

Прислуга хитрая, едва пиала пустеет, подскакивает, доливает. Пока посетитель задерживается, ест и пьет, растет счет за употребленное, прислуга получает жалованье за процент и раскручивать посетителя выгодно. Да еще чаевые перепадут. Алексей и солдаты сидели за столиком, по-европейски. А по соседству восседали на коврах, там же еда расставлена, уже на восточный манер.

Алексей расплатился, вышли. Солдаты довольны, впервые за много дней наелись от пуза, да не пустой каши на воде, а мяса, сладостей. Горячо благодарили Алексея.

– Земляки, не подскажете, как найти генерала Слащёва?

– Генерала Яшу? Ну как же, даже покажем!

Такой удачи Алексей не ожидал. На радостях пообещал каждому по денежке подкинуть. Солдатам только в радость. Не надо туркам на стройке тяжелые камни носить или другой грязной работой заниматься. Шли не спеша, Алексей не торопил, ему осмотреться надо было, сориентироваться. Чтобы в последующие дни не заплутать, а в дальнейшем показать жилище Слащёва уполномоченному на переговоры. Слащёв – фигура популярная, в Белой армии имеет вес и авторитет. Не штабной офицер, а боевой генерал, сам водил подчиненных в атаку. Поэтому переговоры должен вести не рядовой большевик, а назначенный высоким руководством и с большими полномочиями. Таким был специальный представитель от ВЧК Я. П. Тененбаум, предложенный И. С. Уншлихтом. Плюсом Тененбаума было знание языков и сообразительность, качество на переговорах немаловажное. А Алексей, так же как еще двое других чекистов, должен были лишь подготовить контакты, прощупать согласие на переговоры.

Солдаты привели Алексея на окраину города, к берегу Босфора.

– Вон его дача.

То, что солдаты по российской привычке назвали дачей, было виллой, как она именовалась бы в Европе. Только итальянская вилла имела бы ограждение из живого кустарника, а эта – настоящий забор, только невысокий, в пояс, чтобы случайно какой-нибудь баран или ишак не забрел.

– Вот спасибо, славяне!

Алексей вытащил из кармана деньги, вручил каждому по лире. По тем временам заработок рабочего за два-три дня. Солдаты обрадовались.

– Не надобно ли чего еще подсобить?

– Совет нужен. Поговорить с генералом надобно, а лично не знаком. Как бы подход найти?

– Лучше через жену. Она ординарцем при нем была, ныне венчанная супружница.

– А как я ее узнаю?

– В форме она и черкеске белой.

Ординарцем и женой была Н. Н. Нечволодова. Молодая – 21 год – храбрая девушка ушла добровольцем на фронт Первой мировой и ко времени Брусиловского прорыва имела за подвиги два «Георгия». Такие награды не каждый пластун или казак имел. Дослужившись до унтер-офицера, приглянулась Слащёву, который развелся с первой женой. С Нечволодовой обручились, обвенчались в двадцатом году. Как у молодых бывает – быстро забеременела.

Солдаты ушли, Алексей выбрал место для наблюдения. Ждал, пока выйдет супруга Слащёва, да едва не упустил. Женщина, как описывали солдаты, была в белой черкеске, и шла домой, а не от него. В руке корзина с покупками. Алексей быстрым шагом подошел, заметил, как насторожилась женщина, положила руку на карман, где явно лежал револьвер.

– Простите великодушно, Нина Николаевна, – расшаркался Алексей.

Максимально вежливо и осторожно надо. Если разговор не состоится, то его миссию можно считать проваленной.

– Мы разве знакомы? – удивилась женщина.

– Мельком, в Крыму. Вы рядом с мужем были, меня не запомнили.

– Что вы хотели?

Уже хорошо, не отвернулась, а главное – убрала руку от кармана с оружием. Алексей в легкой одежде, если бы имел при себе оружие – было бы заметно.

– У меня серьезное предложение для вашего мужа. Говорю сейчас с вами, как с должностным лицом, с ординарцем, а не с женой.

– Забавно. Если предложение серьезное, то не на улице его обсуждать.

– Согласен. Я направлен к генералу с предложением о переговорах. Не буду скрывать – Советским правительством.

Алексей приврал немного для веса, для значимости. Увидел, как удивленно поднялись брови у женщины.

– И что вам велено сказать?

– Только договориться о встрече с полномочным представителем. Вопрос только в том, согласен ли генерал? Дело секретное, сами понимаете – в городе работают разведки многих стран. Если информация просочится, и мне и генералу может не поздоровиться.

– Советское правительство забыло, что Яков Александрович воевал против Красной армии в Крыму? В газетах его даже называли «вешателем»!

– Вешал за дело. Ныне правительство готово его простить. России нужны грамотные военные кадры.

– Надо же! Не зря мне сегодня приснилась белая голубка. Добрая весть.

– Очень прошу – поговорите с генералом наедине. И у стен бывают уши.

– В случае согласия кто будет поручителем безопасности генерала?

– Председатель ВЧК товарищ Дзержинский. Вам что-нибудь говорит это имя?

– Конечно. Тогда так. Завтра в девять утра на этом месте.

– Хорошо. Согласен.

Нина Николаевна пошла к даче. Во время разговора Алексей обратил внимание, что в корзине овощи, лаваш. А ни мяса, ни рыбы не видно. Видимо, с деньгами туго. Предложить? Могут обидеться, генерал из дворян и понятия чести для него не пустой звук. Подумает, что подкупить хотят.

Алексей отправился на постоялый двор, выспался, поужинал. Непривычно в мусульманском городе. С минаретов несколько раз в день громко призывают к молитве муэдзины. Женщины ходят в хиджабах, а то и парандже. Контраст с голыми комсомолками в трамваях Москвы разительный.

Показалось, что спокоен, не нервничает, а поутру аппетит пропал. Как отнесется к предложению о переговорах Слащёв? Храбр, толков, но имеет обиду на красных. Кроме того, кокаинист, а у них настроение может меняться едва ли не ежеминутно. Волновался, и чем ближе подходил к вилле, тем сильнее. Только встал у раскидистого дерева, как вышла Нина. Вероятно, из виллы следили за местом встречи. Поздоровалась, молвила:

– Генерал ждет.

Ага, уже хорошо. Если сразу не отказался, значит, есть шанс. Нина проводила его в дом. Генерал встретил его в форме полковника. Врангель разжаловал Слащёва в рядовые. На что Слащёв заявил:

– Чином полковника жалован еще государем Николаем Романовичем. И отнять у меня это звание никто не может.

Так и ходил при полковничьих погонах. Однако свита и солдаты по-прежнему именовали его генералом. Врангеля многие в Добровольческой армии недолюбливали, считали виновным в сдаче Крыма красным.

Разговор получился коротким.

– Что хочет от меня Советская власть?

– Пока только согласия на переговоры.

– Кто будет уполномочен?

– Я не могу сказать, уж простите великодушно.

– Мне супруга передала, что поручителем выступает сам Дзержинский?

– Это правда.

– Тема переговоров?

– Ваше возвращение в Россию.

Слащёв задумался, потом тряхнул головой.

– Согласен. Переговоры меня не обяжут поступиться честью русского офицера. Как я узнаю уполномоченного на переговоры представителя?

Алексей тоже думал над этим вопросом еще вчера. И поступил так, как читал в шпионских романах. Достал из кармана купюру в пять лир, разорвал пополам. Одну из половин протянул Слащёву. Полковник принял, уложил в нагрудный карман.

– Маленький нюанс. Я о соблюдении секретности.

– Можете об этом не беспокоиться, это в обоюдных интересах.

– Не смею вас задерживать, мне о многом надо поразмыслить.

– До свидания.

Алексей откланялся. Слащёв произвел на него благоприятное впечатление. Не алкоголик, не наркоман со стеклянными глазами, мыслит быстро и реалистично. Алексей направился в центр старого города, в советское посольство. И не заметил, как за ним следует невзрачного вида мужчина. Одеждой – турок, а лицо европейское.

Дипломатические отношения были установлены между Россией и Османской империей еще в 1701 году. В зависимости от политической ситуации отношения то были хорошими, то резко ухудшались. С 1915 года, когда Турция стала союзником Германии, между странами начались боевые действия. Младотурки устроили резню христианам – армянам, грекам, ассирийцам. В 1916 году российские войска заняли Трабзон (Трапезунд) и Ван. Дипломатические отношения, прерванные с начала войны, начали восстанавливаться в 1920 году, уже в июне обменялись письмами, а 13 октября 1921 года был подписан Московский договор. Россия отдала Турции ряд территорий в Закавказье, а также заключили соглашение о порядке пользования турецкой стороной российского порта Батуми. Кроме того, Москва активно помогала оружием Кемалю Мустафе в его борьбе с властью в Анкаре.

Алексею при отъезде дали адрес посольства и при контакте со Слащёвым, его согласии, он должен был напрямую связаться с военным атташе, объяснить – куда, когда может прибыть уполномоченный по переговорам, и определен ли какой-либо опознавательный знак или пароль? У здания посольства турецкий полицейский на Алексея внимания не обратил – европейского вида и одежда соответствует. Но стоило Алексею войти внутрь, как его остановил вооруженный охранник.

– Вы к кому, гражданин?

– К военному атташе.

Обычно делами тайными, в том числе разведкой, занимались люди, официально занимающие небольшой пост, скажем – третий секретарь посольства, пресс-атташе, помощник посла и прочие. И только посол знал, что должность – лишь прикрытие для деятельности секретной. В разные времена в разных странах представители разведслужб могли занимать разные должности. Поскольку в каждой стране разведывательных служб было несколько, то и резидентов могло быть несколько. В Советской России разведкой занимались или ОГПУ – КГБ – ФСБ, а ныне служба внешней разведки, либо еще Разведцентр Генштаба, военная разведка. Задачи и направление деятельности разные, но иногда интересы могли пересекаться.

Алексею пришлось посидеть на стуле в коридоре посольства, пока освободится и подойдет военный атташе. Был он не в форме, в гражданском костюме. Пригласил в свой кабинет, предложил сесть.

– Слушаю.

Алексей представился.

– Сотрудник ВЧК Семыкин. Направлен…

Атташе поднял руку.

– Я в курсе, можете не продолжать.

И Алексей подробно доложил о контакте со Слащёвым. Назвал адрес, на карте указал расположение виллы, положил на стол опознавательный знак – половину купюры в пять лир.

– Хм, остроумно. Я доложу руководству. А вы можете выезжать на родину, лучше пароходом, рейсы каждый день на Севастополь.

Забегая вперед – уполномоченный прибыл. Им был Ян Петрович Тененбаум. В Турцию он прибыл под псевдонимом Ельский. Начитан, умен, знает языки. Как представитель власти был предложен Иосифом Уншлихтом. Тененбаум обладал даром убеждать, а Слащёв морально уже был готов вернуться в Россию, потому как поссорился с Врангелем и был вычеркнут из списков Добровольческой армии. Поэтому переговоры прошли успешно, договоренность была достигнута, даже утрясли детали. Слащёв в мае 1921 года принял решение вернуться. Полковнику с единомышленниками, женой и ее братом удалось погрузиться на пароход «Жан». Со Слащёвым следовали генерал-майор А. С. Мильковский, полковник Э. П. Гильбих, бывший комендант Симферополя, полковник М. В. Мезерницкий и некоторые другие. В Севастополе его встретили в порту сотрудники ВЧК, на личном поезде Ф. Э. Дзержинского доставили в Москву. Уже 23 ноября 1921 года в газете «Известия» было опубликовано воззвание Слащёва к оставшимся на чужбине офицерам и солдатам вернуться в Россию, не участвовать в борьбе против своей страны. Воззвание транслировали по радио. Призыв Слащёва был услышан. Несколько тысяч офицеров и солдат окольными путями вернулись в страну, не участвовали в РОВС – Российском Общевоинском Союзе, созданном Врангелем для борьбы с Советским Союзом.

Судьба самого Слащёва сложилась трагически. Государство простило его, направило преподавать на курсы командного состава РККА «Выстрел». Слащёв знал теорию военного дела, прекрасно применял знания на практике. Меньшими силами успешно противостоял красным в Крыму. Кстати, когда Слащёв начал разбирать действия красных в польской кампании, указывал на неверные решения командования, которые привели к окружению и пленению красноармейцев, С. М. Буденный не выдержал, выхватил револьвер, стал стрелять по Слащёву. Выпустил весь барабан, семь патронов и ни разу не попал, хотя Слащёв невозмутимо стоял. Буденный был выпивши, слова Слащёва об ошибках принял в свой адрес, обиделся. Слащёв тогда сказал при всех курсантах:

– Как стреляете, так и воюете!

В январе 1929 года Слащёв был застрелен в своей жилой комнате при курсах тремя выстрелами из револьвера. Убийцей оказался курсант Московской пехотной школы им. Уншлихта Лазарь Львович Коленберг, двадцати четырех лет. Убийца утверждал, что отомстил за смерть своего брата, повешенного в Крыму по приказу Слащёва. Убийцу признали психически больным и не осудили.

Тело Слащёва кремировали 14 января в 16–30 в Московском крематории, тогда единственном в городе в присутствии представителей Реввоенсовета. После убийства Слащёва его жена несколько лет занималась театральной деятельностью, потом ее следы и дочки Слащёва теряются.

Кстати, все участники переговоров были убиты. Тененбаума арестовали 11 июня 1937 года, а 29 декабря этого же года расстреляли, было ему тогда 56 лет. Его хороший приятель И. Уншлихт был приговорен к расстрелу и убит 29 июля 1938 года.

Для официального выезда из страны Алексей получил в посольстве справку о якобы утерянном паспорте. С чувством исполненного долга отправился в морской порт. И только по дороге засек «хвост» за собой. Попытался провериться – не случайность ли? Менял несколько раз направление, резко поворачивал, а человек не отставал. Это уже не случайность. Преследователь имел европейское лицо, европейскую одежду, и Алексей вполне резонно решил – кто-то из представителей зарубежных разведок за ним следует. Убить бы, да оружия при себе нет. А кроме того, надо было покинуть Турцию без шума, без скандала.

Вот и морской пассажирский порт, недалеко находится грузовой. Расписание движения судов на турецком и немецком языках. Алексей оба языка не знал, но название города Севастополь прочитать смог. До отхода судна четыре часа. Купил билет, можно пройти на борт, судно «Коммунар» уже у причала и трап спущен.

Видимо, любопытство взыграло, захотелось узнать, кто его преследовал. Вышел из здания касс, а «хвост» стоит в сторонке. Завидев Алексея, даже отвернулся. Алексей решил вспомнить воровские навыки, приобретенные на зоне. Подошел ближе, якобы узнал старого приятеля.

– Александр! – вскричал он.

Имя распространенное во многих странах.

Подошел, крепко обнял, начал хлопать по плечу, по спине, вроде от радости встречи со старым другом. «Хвост» отстранился, даже уперся рукой в грудь Алексея, пытаясь отодвинуться. Алексею того и надо. Он уже успел выбить бумажник из внутреннего кармана пиджака мужчины, а сейчас прощупывал другие карманы. В брючном кармане справа нащупал небольшой пистолетик, да еще из заднего кармана брюк выудил небольшой пакет. Мужчина все же отстранился, что-то пробурчал на английском. Вроде – «извините, вы ошиблись», быстрым шагом ушел, поняв, что расшифрован. Вот теперь можно на пароход, в каюту, в спокойной обстановке проверить добычу. Взошел на борт.

Матрос проверил билет, а стоявший у трапа турецкий таможенник в форме лишь удостоил беглым взглядом. У Алексея при себе ни чемодана, ни баула, таможне он не интересен.

Стюард показал нужную палубу. Пароход еще царской постройки, поскольку надписи на табличках еще с «ятями», отмененными большевиками. Каюта на четверых, но пассажиров еще не было. Не было их до конца рейса. Пока из Турции в Советскую Россию мало кто хотел ехать, в основном госслужащие по делам.

Алексей уселся за столик, достал портмоне. В нем удостоверение личности на имя Жака Батиста Монтре, с фото. На нем как раз тот «хвост» запечатлен. И деньги бумажные, много. Алексей начал их разглядывать. Французские франки, английские фунты, немного турецких лир. Деньги Алексей переложил в свой карман, а портмоне и удостоверение выбросил в открытый иллюминатор. Этим бортом пароход стоял на другую сторону от причала, и никто увидеть сброс не мог. Потом взялся за бумажный пакет. В нем оказались тонкие листки папиросной бумаги, убористым машинописным текстом на французском. Документы решил оставить, передать в Москве руководству. Подосадовал на себя за незнание языков и дал слово начать учить в Москве, по возвращению, какой-либо язык из европейских, хоть французский, хоть немецкий.

Видимо, сказалось напряжение последних дней. Не только срывом задания рисковал, но и жизнью. Потому что прилег на кровать и мгновенно уснул. Проснулся ночью, в каюте темно, из приоткрытого иллюминатора прохладным воздухом тянет с запахом моря. И качка бортовая. Кроме того, по корпусу судна легкая вибрация от работающих машин парохода. В иллюминатор не видно ни зги. Ни маяка, ни огней на берегу. В открытом море пароход. И, несмотря на позднюю весну, на море неспокойно. На Черном море обычно штормит по осени. Тогда волны большие, свинцово-серые, и мореплавание становится опасным, особенно для небольших судов.

Покрутился на кровати, все же непривычно в качку спать. Оценил высокие борта кровати, да и уснул. А утром полный штиль, чувствуется движение корабля. Выглянул в иллюминатор, вдали берег виден. И уже через пару часов Алексей сошел на берег в Севастополе. Для пограничников сгодилась справка из посольства, таможне не интересен. Сначала в столовую, поел хорошо. В приморских городах всегда хорошо готовят рыбу, причем в Крыму рыба невиданная в Москве – барабулька, кот. Взял жареного кота, по виду и по вкусу, как камбала. Плоское тело, оба глаза с одной стороны. А в Ленинграде, ныне снова Санкт-Петербурге, такая же редкость – корюшка, рыбка огурцом пахнет и вкус своеобразный.

Поездом до Москвы почти неделю добирался. Мало того что паровозы на каждой крупной станции бункеровались водой и углем, так их еще и остро не хватало. Заводы едва дышат, инженеры с паровозостроительных – Харьковского и Луганского, ведущих заводов страны, поразбежались, а кто-то попал под горячую руку борцов с буржуазией, к стенке поставили. Заделы деталей для морально устаревших паровозов О-В и Н закончились, а чтобы новые паровозы проектировать, нужны инженерные кадры. И такое положение на всех заводах. Правительство на короткое время выкрутилось. За ценности из церквей, из музеев Кремля, проданных большевиками через американского дельца Арманда Хаммера, закупили паровозы серии Э в Швеции, немного автомобилей. Баснословно нажился на сделке американец, а Ленин назвал его лучшим другом Советского Союза. Вырастить грамотные кадры дело долгое, затратное, да еще опыт они должны приобрести, который передается от более старшего и опытного. Да почти нет старших, и молодым пришлось продираться через собственные ошибки. В ЧК и ЦК ситуацию не поняли, посчитали вредительством, стали заводить дела, как о Промпартии.

Все же добрался до Москвы и первым делом на свою квартиру, полученную по ордеру ВЧК. Квартира со всей обстановкой, даже с коврами, от сбежавшего за границу богатея досталась. Алексей не исключал, что расстреляли бывших владельцев как контрреволюционный элемент. Для начала вымылся под холодным душем, надел чистое исподнее, а потом на Лубянку.

Глава 5

ОСОБЫЙ ОТДЕЛ

Начальство встретило Алексея благосклонно. Еще бы – выполнил задание первым из тройки и назад вернулся благополучно. За несколько дней до возвращения Алексея поездом в Крым отправился переговорщик Тененбаум. Да Алексей вернулся не с пустыми руками, привез пакет документов, стыренных у «хвоста». Пакет отдали переводчикам, что в документах было, Алексею не сказали, но вынесли благодарность и повысили, перевели в особый отдел. Это было самое секретное подразделение ВЧК, с очень разнообразными функциями. В особом отделе были разные подразделения, и чем занималось каждое, знал только начальник отдела.

Сначала Алексея определили в «Специальный кабинет», и он расстроился, хотя вида не подавал. Это же надо – попасть под начало Игнатия Казакова. Он только числился в ВЧК, на самом деле то ли химик, то ли токсиколог. «Специальный кабинет» занимался созданием и испытанием ядов, способных убивать без следов. Обычные яды, вроде мышьяка, тоже убивают, но их можно обнаружить лабораторными исследованиями. А биологические яды, вроде яда кураре, очень быстро разлагаются в теле, и выявить их очень сложно, зачастую невозможно.

Казаков послужил прообразом профессора Преображенского в романе «Собачье сердце», так как экспериментировал и с эндокринными органами человека, даже лечил высокопоставленных советских чиновников.

Руководство ВЧК-ОГПУ-НКВД всегда проявляло повышенный интерес к ядам. Очень удобный способ устранить неугодного человека, особенно если яд невозможно обнаружить, потому как редкий или саморазлагающийся спустя короткое время. Причем, если в начале существования ВЧК, при Дзержинском, такое подразделение было одно – Казакова, то после Менжинского все последующие руководители имели уже по нескольку подразделений, причем располагавшиеся в Варсонофьевском переулке, за Лубянской тюрьмой. Подчинялось не начальнику особого отдела, а непосредственно Г. Г. Ягоде, потом Ежову, затем Берии, первым лицам спецслужбы.

Правда, почти все руководители лаборатории закончили плохо. Тот же Казаков был арестован 14 декабря 1937 года, а 15 марта 1938 года расстрелян. Ему вменяли в вину умерщвление Вячеслава Менжинского, председателя ВСНХ – Совета народного хозяйства Валериана Куйбышева, писателя Максима Пешкова – Горького. Якобы все убийства были совершены по приказу Г. Ягоды ядами, жертвы были отравлены хитроумными способами. При Г. Ягоде, кроме Казакова, была еще токсикологическая лаборатория, которой с 1935 года руководил старший майор ГБ Я. И. Серебрянский. И разрабатывали эти подразделения не только яды, но и способы применения, и технические средства. Одни яды требовалось подсыпать в воду, другие – распылить в виде аэрозоля, третьи – уколоть. Причем не обязательно шприцом, а выдвижной иглой в зонтике или неприметным шипом на перстне при рукопожатии. Чем не Лукреция Борджиа?

А седьмого августа 1937 года был создан 12-й отдел ГУ ГВ НКВД, которым руководил старший майор С. Б. Жуковский. В состав отдела входили все подразделения – бактериологическое, под руководством С. Н. Муромцева, и токсикологическое, под руководством Григория Моисеевича Майрановского. Бактериологический выводил штаммы особо опасных инфекций, при заражении которыми человек или целое селение умирало от молниеносной формы сибирской язвы или бубонной чумы. А Майрановский разрабатывал яды. Его лаборатория несколько раз меняла названия – то «Лаборатория № 1», то «Лаборатория № 12», то «Камера», но суть была одна.

Действие ядов испытывалось на заключенных, приговоренных к высшей мере социальной защиты, как называлась тогда смертная казнь. Потом придумали название завуалированное, не говорящее ничего родственникам казненного – «десять лет исправительных работ без права переписки». Родня верила, что человек жив, ждали возвращения. А приговоренный был уже расстрелян или умерщвлен в одной из лабораторий.

Какое-то время Алексей отбирал заключенных для опытов в лаборатории. Для чего они нужны, он не знал. Просто исполнял службу. Заключенные требовались не все подряд, а только здоровые и желательно молодые. Уж если яд их убьет быстро, то пожилых или больных прикончит гарантированно.

За короткий срок Алексей успел изучить расположение всех тюрем и следственных изоляторов Москвы и ближнего Подмосковья. Для успешной работы ему дали крытый грузовик с шофером и двух солдат-конвоиров. А главное – такую бумагу, по которой он мог забирать любого осужденного. Один из начальников начал было ерепениться.

– Мы сами его в расход пустим или в Бутово отправим.

Алексей спорить не стал, подошел к столу, снял трубку телефона, объяснил Игнатию Николаевичу ситуацию, коротко и четко.

– Жди. Ему сейчас позвонят.

Алексей положил трубку, отошел к стульям, стоящим у стены, уселся. Начальнику изолятора это не понравилось. Лицо его сделалось багровым.

– Тебе кто разрешал садиться? Встать!

По обозначениям на петлицах они ровня.

В 1922 году для оперативного состава ГПУ, тюрем и лагерей ввели форму. У ГПУ – синяя гимнастерка, фуражка и бриджи защитного цвета. Знаки различия сначала были на рукавах, потом их перенесли на петлицы гимнастерок. Утверждены были приказом № 192 от 30.08.1922 года. У гимнастерок служащих исправительно-трудовых лагерей цвет был черный, так же как у сотрудников тюрем и изоляторов. Квадратики или треугольники, шпалы на петлицах обозначали уровень занимаемой должности, всего их было семнадцать. С 1935 года знаки на петлицах стали обозначать звание. Причем до начала Великой Отечественной войны звания ГБ были на два ранга выше армейских. Например, капитан ГБ был равен армейскому подполковнику, а старший майор ГБ равен командиру дивизии, комдиву или генерал-майору.

Алексей на вопль начальника презрительно процедил:

– А заткнулся бы ты! Иначе не ты, а тебя охранять будут.

От такой наглости непрошеного гостя начальник рассвирепел. Ведь у себя в изоляторе он считал себя почти равным Богу. В бешенстве разинул рот, подыскивая ругательства, стал расстегивать кобуру револьвера. В это время затрезвонил телефон. Начальник схватил трубку, рявкнул:

– Петренко на проводе!

И тут же вытянулся в струнку, побледнел, как-то сдулся. Превращение произошло за несколько секунд.

– Да, все исполню в точности. Конечно, всячески поспособствую. Можете не сомневаться. Так точно. До свидания!

И осторожно положил трубку. Достал трясущейся рукой платок, вытер бритую голову. Тогда такая «прическа» была в моде у военных, милиции и ГПУ.

– Так кто вам нужен?

– Не мне, а ГПУ!

– Да-да, оговорился.

Начальник мгновенно переменился после телефонного разговора, вел себя подчеркнуто уважительно, даже подобострастно. Алексею интересно стало, кто такой могущественный звонил, что начальник изолятора едва в обморок не упал. Неужели Ягода? Или он еще не вошел в силу и звонил другой? Да все равно, лишь бы дело двигалось.

Алексей назвал фамилию заключенного, начальник сам лично вышел за ним и привел в сопровождении надзирателя. Осужденный выглядел плохо, лицо в синяках, глаз заплыл. В руках – узелок скромный с личными принадлежностями.

– Это почему у него такой вид? – возмутился Алексей.

– Не наших рук дело, следователи поработали.

С самых первых лет Советской власти и фактически до смерти Сталина и Берии главным доказательством вины подозреваемого было его признание. Даже генпрокурор Вышинский утверждал: «Признание – царица доказательств!» И признание выбивали любыми способами. Ни при Дзержинском, ни при других руководителях НКВД пытками и побоями не брезговали, они официально не были запрещены.

Начальник Алексея Казаков требовал, чтобы заключенные были в хорошей форме, без травм и болезней. Пришлось избитого заключенного заменить другим. Служба непыльная, но воротило с души. Одно дело служить стране, народу, а другое – способствовать уничтожению своего народа.

Чем дольше он служил, чем сильнее узнавал секреты ЧК – ОГПУ, тем большее отвращение испытывал. Сначала ВЧК расстреливало лишь за принадлежность к какому-то сословию – купцов, промышленников, священнослужителей. Не за вину перед страной, не за преступление, за то, что рожден был не рабочим или крестьянином. А теперь и вовсе гнусность, проводить испытание ядов на здоровых людях. Написать заявление и добровольно уйти уже не получится. Вход в организацию – рубль, а выход – два. Да и не дадут уйти, слишком много уже знает Алексей. За жизнь свою боялся. Однако же и варианты уйти из особого отдела подыскивал. Повезло, случай подвернулся, в Иностранном отделе стали набирать сотрудников для изучения языков. Алексей сомневался, что готовят переводчиков, сначала мысль мелькнула – для курьерской работы. Почту секретную доставить за рубеж, да не в посольство. Для этой службы люди в Наркомате иностранных дел есть, дипкурьеры. А у ОГПУ агенты в других странах. Им и инструкции нужны, и деньги, а может, и яды, кто знает?

Написал рапорт. Желаю, дескать, иностранные языки изучать, которые потребуются для мировой революции, для общения с представителями мирового пролетариата. Фразы трескучие, но в то время в ходу такие были. К его удивлению, рапорту был дан ход. А что? Из пролетариев, себя на службе зарекомендовал положительно, молод и здоров, в общем – перспективный чекист.

Иностранный отдел или сокращенно – ИНОотдел, был образован 20 декабря 1920 года и руководителем назначен С. Могилевский. В феврале 1921 года Дзержинский предложил поработать в ИНО Трилиссеру, а когда Могилевского откомандировали на службу на Кавказ, Трилиссера назначили начальником ИНО. Собственно, обладая хорошими организаторскими способностями, Трилиссер организовал всю систему внешней (закордонной) разведки, подобрал и обучил кадры. В каждом посольстве и торгпредстве были организованы резидентуры. Трилиссер не был кабинетным работником, сам неоднократно выезжал за рубеж, ходил на контакты с агентами. Меер Абрамович возглавлял внешнюю разведку до октября 1929 года. Видя в нем опасного конкурента, карьерист Г. Ягода добился через ЦК ВКП(б) снятия его с должности. Трилиссера перевели в исполком Коминтерна, где он работал под псевдонимом Михаил Александрович Москвин. По доносу арестован 23 ноября 1938 года, исключен из партии, в которую вступил еще до Октябрьского переворота, и был расстрелян второго февраля 1940 года на расстрельном полигоне Коммунарка. С началом хрущевской оттепели дело было пересмотрено и Трилиссер оправдан.

На курсах иностранных языков для сотрудников преподавали женщины из дворянских семей. Многие закончили в свое время Смольный институт благородных девиц, знали несколько языков, этикет, правила хорошего тона.

Алексей попал в группу, изучавшую французский. До Первой мировой войны среди благородного сословия он был в ходу. Курсы маскировались под Наркомпрос или Народный Комиссариат просвещения. С утра и до вечера с перерывом на обед на окраине Москвы, чтобы не привлекать внимание, ГПУ вынужденно прибегало к преподавателям-дворянам, ибо пролетарии языками не владели. Через месяц начались отчисления нескольких курсантов. Осваивать чужой язык, когда на своем грамотно писать и говорить не могли, способны не все. Алексей учил с удовольствием. Сначала тяжело было, как любое новое дело, особенно этот французский прононс. После второго месяца обучения все разговоры в группе шли только на французском. В группе с каждым месяцем курсантов оставалось все меньше. На занятия ходили в штатском, чтобы не привлекать внимания. А еще каждый взял себе псевдоним – вымышленную фамилию, имя и отчество. Откровенных разговоров между курсантами не было, запрещалось. Иванов, Петров, Сидоров. А в каком отделе, на какой должности – не известно.

Зато морально Алексей отдохнул от мерзостей службы. Учеба, квартира с удобствами, паек, талоны на питание в столовой. Пока учился, даже поправился на пару килограммов. Весов не было, просто пришлось на брючном ремне новую дырку делать. В качестве практики давали переводить французские газеты, а еще принесли патефон и ставили грампластинки с записями французских шансонье.

За восемь месяцев язык освоили неплохо. Короткий выпускной экзамен – перевести текст с ходу, причем изобилующий техническими терминами. Потом диалог с преподавателем, разыгрывали сценку.

На таких курсах Алексей несколько лет с радостью проучился бы. Однако страна остро нуждалась в образованных специалистах – инженерах, переводчиках, врачах. Старые кадры покинули Россию в период революции и после, частично расстреляны были или гнили в лагерях «трудового перевоспитания», как назывались они тогда.

Доложил начальнику ИНОотдела Трилиссеру об окончании курса, справку предъявил.

– Вот и отлично! У тебя приличная гражданская одежда есть?

– Смотря что считать приличной. Штаны, рубаха, тулуп овчинный.

Трилиссер поморщился, черкнул несколько слов на листке бумаги.

– Иди в хозотдел, они в курсе, приоденься, предстоит важная поездка.

Как понял Алексей, на такой случай в хозотделе хранились цивильные вещи – мужские и женские, разных размеров, новые и слегка поношенные. Для Алексея после примерок подобрали костюм-тройку из хорошей шерстяной ткани, лакированные штиблеты, пару рубашек – белую и синюю и шляпу-котелок. Посмотрел на себя в зеркало Алексей и удивился. На себя прежнего не похож. Сильно меняет человека одежда!

А через день выехали поездом в Ригу. В одном купе с Трилиссером Алексей ехал и еще двое мужчин, явно из их конторы. В Риге пересадка на поезд до Варшавы, а оттуда уже поездом в Париж. На карманные расходы выдали тонкую пачку мелких купюр. Алексей впервые держал в руках французские франки. Они производили солидное впечатление, не то что советские деньги.

От вокзала на двух пролетках добрались до советского посольства. Оба попутчика везли тяжелые чемоданы, причем на нескольких границах их не досматривали ни пограничники, ни таможня, поскольку пассажиры предъявляли дипломатические паспорта.

Алексей любопытства не проявлял, в ГПУ, а перед этим в ВЧК любознательность не приветствовалась категорически. Руководство сотруднику говорило только то, что входило в круг его обязанностей. Входишь в кабинет к начальнику отдела, так тот сразу документы переворачивает текстом вниз, чтобы прочитать невозможно было. И сотрудники переняли такой прием. Иной раз до нелепостей доходило. В одном кабинете сидели, над одним делом работали, а друг от друга скрывали, кто что узнал. Только на совещаниях у руководства узнавали, на докладах. Понятно, что любая спецслужба имеет секреты, но не доведенные до абсурда.

В посольстве на рю Гренель послом был Б. А. Маклаков, назначенный еще Временным правительством в 1917 году. И только когда Франция признала СССР 24 октября 1924 года, первым полномочным представителем был назначен 24 ноября 1924 года Леонид Борисович Красин.

Во время Первой мировой войны Франция была союзницей Российской империи по Антанте, поставляла в Россию вооружение и боеприпасы. Россия же направила в республику экспедиционный корпус. Многие русские воины сложили головы при защите Франции от немцев, были массовые захоронения. А еще в Париже, как и по всей Франции, была русская недвижимость в виде земельных участков, православных храмов. Но интерес ВЧК и ГПУ был вызван в первую очередь большим числом эмигрировавших, особенно Белой армии, которые организовали РОВС – Российский общевоинский союз, который возглавили генералы царской армии. Союз начал вести подрывную деятельность против СССР. Чекистам было важно внедриться в структуру РОВС, либо заиметь агентуру, состоящую в РОВС. А еще желательно было уничтожить наиболее активных руководителей РОВС, либо выкрасть и вывезти в Союз. Позже была ловко придуманная и осуществленная операция «Трест», да и другие операции, вроде похищения главы РОВС генерала Кутепова.

Переводчики в посольстве были, но все они не пользовались доверием ГПУ, потому как не вышли происхождением, из мещан, да и приняты на работу были еще Временным правительством.

Ехавший в Париж Трилиссер имел целью организовать резидентуру, попытаться наладить контакты с агентурой. Были люди, завербованные еще царскими офицерами, которые добывали для империи очень важные сведения и щедро вознаграждавшиеся. Такие агенты были среди политиков, промышленников, артистов, даже среди полиции и военнослужащих. После революции о них забыли. Зачем нужна агентура, если грядет мировая пролетарская революция? Революция не грянула, картотеку агентуры вытащили из архивов.

В Первую мировую войну основные сражения велись на восточном фронте. Из 268 дивизий Германии 107 были развернуты здесь. Основная разведывательная сеть немцев была создана и действовала в Польше и Прибалтике, входивших в земли империи, а также в Санкт-Петербургском военном округе. Во многом действия немецкой разведки были успешны потому, что на службе в России было много немцев. Генштабу Российских вооруженных сил пришлось разворачивать контрразведку, а для военной разведки даже выделить из состава ГШ главное управление квартирмейстера, как завуалированно назвали Разведупр. Из-за недостатка опыта ошибок было совершено много. Во-первых, действовали в тылах действующей германской армии, во-вторых, пренебрегали конспирацией, из-за чего кайзеровская контрразведка смогла обезвредить много завербованных агентов. Доходило до того, что фото для картотеки делали в обычных фотоателье. В-третьих, добытую информацию, даже представляющую значительный интерес, глубоко не анализировали, не представляли выводы в Генштаб. А было еще в-четвертых и пятых. Но были и удачи, и асы разведки.

Так Николай Степанович Батюшин, впоследствии генерал-майор, успешно завербовал полковника Австро-Венгрии, союзника Германии, Альфреда Редля. Через него множество стратегических инициатив утекло в Генштаб. Правда, из-за оплошности русской разведки Редль провалился. Агенту-полковнику послали обычным письмом вознаграждение, во время военных действий цензура проверяет все письма. Причем военная цензура одинаково действовала с обеих сторон линии фронта. Когда за Редлем пришли, он предпочел застрелиться. Также сведения поступали через одного из священников католической церкви в Ватикане.

Карточки наиболее перспективных агентов, где и фото, и адрес, и род занятий, Трилиссер привез с собой. Главное – там были указаны способы связи и пароли, явки. За годы после окончания мировой войны многое могло измениться. Одно дело, когда агент подписывался служить великой империи за уважаемые всеми банками Европы и мира царские деньги, тем более против общего врага – немцев. И другое дело – работать на большевиков. Как оказалось после Октябрьского переворота, пролетарская солидарность существовала только в головах большевистской верхушки. Французы, как и другие европейцы, хотели жить в достатке. Вполне естественное желание любого человека. Большевики же хотели уничтожить капиталистов как класс. Вроде Шарикова – все отобрать и поделить. Такой идеологией многих оттолкнули от себя.

Первые дни активной работы по розыску бывших агентов прошли безрезультатно. Кого-то призвали в армию, где он был убит. Двое умерли от болезней. Еще двое сменили место жительства. Хозяйка квартиры, где жил бывший агент, была зла на него.

– Уехал в Америку и не заплатил за две недели! Если ты его приятель, дай адрес.

– Я его разыскиваю, потому что он занял у меня двести франков и не отдает.

– Негодяй!

Хозяйка доходного дома продолжала кричать, но Алексей уже вышел из дома. Но любое явление не может продолжаться бесконечно. Вечером заявился на квартиру бывшего агента, позвонил. А дверь открыл полицейский в форме. На такой случай у Алексея была придумана легенда. Но полицейский был именно разыскиваемым агентом, фото подтверждало.

– Мсье Жорж Буалье?

– Чем могу быть полезен?

Алексей назвал пароль. Полицейский изменился в лице, схватил Алексея за руку, затащил в квартиру. Сам выглянул за дверь – нет ли еще непрошеных гостей. Прошипел:

– Что вы себе позволяете? Война уже закончилась!

– Мы будем по-прежнему платить царским золотом. Какая вам разница, от кого оно будет?

– Сейчас мирное время, – сбавил тон полицейский.

Видимо, слова о золоте его заинтересовали. Франки, марки, фунты – лишь бумажки. А золото – вечно, хорошая инвестиция в будущее.

– Мне надо подумать, – сказал француз.

– Пожалуйста. Но если надумаете, завтра в шесть вечера на бульваре Инвалидов в кафе «Пьер».

Точки для встреч Алексей наметил заранее. Это кафе очень понравилось тем, что имело два выхода на разные улицы. Почти как в старых районах Петербурга с его проходными дворами-колодцами. В столицах всегда земля дорогая и экономили каждый метр.

За три дня это была первая зыбкая надежда на контакт. Вполне могло случиться, что полицейский не придет, хуже того, сдаст явку и Алексея контрразведке.

Не сдал, пришел, уселся за столик к Алексею. Алексей сделал заказ – по стаканчику красного вина, порции копченых колбасок. Только пригубили вина за знакомство, как подсел Трилиссер. Француз сразу напрягся, непроизвольно дотронулся до правого нагрудного кармана пиджака. Видимо, там находился пистолет. В кафе Алексей болтал о погоде, о переменчивой моде. Трилиссер молчал, не знал языка. Когда вино было выпито, а колбаски съедены, Алексей расплатился с официантом. Для этого Трилиссер выдал ему деньги. Вышли из кафе, прогулочным шагом дошли до парка, нашли свободную скамейку, уселись. Алексей посредине, слева француз, справа руководитель ИНО. Разговорились. Особо ценными сведениями Жорж не обладал, но договорились сотрудничество продолжать. И через несколько лет полицейский пригодился, когда ИНО организовал похищение генерала Кутепова прямо с центральной улицы. Но об этом позже.

На следующий день Трилиссер попросил сопровождать его в Парижское отделение Профинтерна. Как понял Алексей, знакомый у Меера Абрамовича был. И в разговоре Трилиссер всячески уговаривал искать толковых сотрудников, не светить на связях с Профинтерном, а устраивать на службу в армию, полицию, разведку. Конечно, это работа на перспективу. Кто доверит новичку секреты? Он должен себя зарекомендовать, послужить несколько лет, продвинуться по службе. Тогда будет отдача. А пока Трилиссер передал профинтерновцу деньги, наличностью, без всяких расписок. Сверток солидный и деньги, французские франки.

Каждый день с утра до вечера встречи. Если бы Алексей не изучил предварительно карту Парижа, времени ушло гораздо больше. Где можно было, добирались на трамвае, иногда на такси. Но на такси получалось дорого, да и Трилиссер боялся – не подстава ли? Советские люди за рубежом опасались провокаций. В такси ехали молча. Алексей поглядывал назад, не следует ли за ними «хвост» из контрразведки? Но французские спецслужбы не знали, кто такой Трилиссер. Тем более паспорт был оформлен на Михаила Москвина. Знали бы, пустили слежкой целую свору. Однако Советский Союз представлялся государством слабым, да и от Франции далеко, угрозы не представлял, как сосед Германия. После войны, которая выбила миллионы французов, Франция медленно восстанавливалась, нуждалась в мужских руках, охотно принимала эмигрантов – русских, армян, бежавших от турецкой резни, африканцев.

В такой обстановке среди эмигрантов запросто могли затесаться и затеряться кто угодно – разведчики других стран, преступники, совершившие преступления в своей стране и пытавшиеся скрыться в другой. И за всеми уследить практически невозможно, штаты контрразведки ограничены, как и бюджет. К тому же профессионально осуществлять слежку могли только «топтуны», люди обученные. Следить за человеком, чтобы он ничего не заподозрил, целая наука. Обычный человек ничего не заметит, да и кто будет за ним следить? Другое дело – разведчик. Идя на встречу с агентом или по другим надобностям, обязательно проверится – не следует ли за ним «хвост», да не один раз это сделает. То обернется, то резко сменит направление движения и понаблюдает, не повторил ли кто такое же действие? А лучший способ оторваться – в последнюю секунду вскочить в уже закрывающиеся двери автобуса или электрички, из окна со злорадством наблюдать за мечущимся «топтуном». Только уже если дело до «топтуна» дошло, плохо дело. Разведчик на «крючке», встречаться с агентом или радистом нельзя, можно вывести на них контрразведку и раскрыть всю сеть.

В тоталитарных государствах контрразведчикам действовать проще, существует институт прописки, целый штат стукачей, почти все жители под наблюдением. Например, Москва. Город огромный, но если к жителю приехала родня из деревни, управдом тут же доложит в милицию и «сигнал» проверит участковый уполномоченный. В европейских городах до определенного времени попроще было. Но с приходом к власти нацистов в Германии или фашистов в Италии, ситуация изменилась. Диктатура не любит людей, имеющих свое мнение. И если кто-либо посторонний появился в доме или квартире, власть желает выяснить – не идейный ли враг появился?

Особенный размах доносительство приобрело в Германии. Власти через средства массовой информации сумели внушить обывателю, что сообщить властям на соседа или сослуживца вовсе не донос, а поступок патриота. Вдруг звонок или письмо в гестапо позволит выявить и задержать шпиона? К тому же с развитием техники, особенно радиосвязи, появились и радиопеленгаторы. Радисту, даже после короткого сеанса связи с разведцентром, надо было немедленно уходить. Немцы с двух-трех пеленгаторов довольно точно определяли район, даже дом. Очень быстро полицейские оцепляли район. Уйти с рацией – нереально, рация и блок питания велики по размеру и весу, занимали целый чемодан. Оцепление досматривало вещи, вынести невозможно. Но и бросить жалко. Немцы обыскивали дома, откуда велась радиопередача, очень тщательно. Идеальный вариант – радиопередача с автомашины. Не на ходу, ибо шифрограммы передавались азбукой Морзе, телеграфным ключом. На ходу это затруднительно. Зато, отбив радиограмму, можно быстро уехать на значительное расстояние.

Конечно, советская разведка, ее ИНОотдел, сильно уступали пока разведкам с богатым опытом – английской, французской. А во многом потому, что в этих странах была преемственность. В Российской империи разведка была на неплохом уровне, но сотрудников ее разогнали, архивы сожгли. И начинать приходилось с ноля. Да еще и руководство многими военными наркоматами досталось людям недалеким, необразованным. Например – наркомом по воинским делам стал Дыбенко, служивший ранее на флоте матросом, человек без профильного образования.

Посмотрел Алексей на потуги Трилиссера, и возникло понимание – деньги, еще царские золотые империалы и полуимпериалы, будут потрачены зря. Агент, работающий только за деньги, ненадежен. Должен быть еще моральный стимул. И не за страх, царской разведки еще вербовки, а новых надо подбирать. Пусть получится нескоро с отдачей, зато надежно. В первую очередь надо привлекать молодежь, они по складу характера бунтари, им не нравятся существующие режимы.

И вечером, после ужина отправился на разговор с руководителем ИНО. Рисковал. Трилиссер мог расценить его предложения как критику действий его самого, да еще приплести критику курса партии. Шлепнут на территории посольства и здесь же закопают или сбросят ночью в Сену. Мало ли утопленников? Полез купаться человек, не рассчитал сил. Каждый год не один десяток тонет.

Однако Меер Абрамович отнесся к предложениям с интересом. Опыта разведки на чужой территории новая власть не имела. Старые, опытные кадры военной и политической разведки разогнали. Дескать – не нужны буржуазные специалисты, да и разведка не нужна. Советские пролетарии поднимут пожар мировой революции. Проклятых угнетателей-капиталистов скинут, и настанет всеобщее благоденствие. Ни армии будут не нужны, ни разведка, сплошное братание. Идеи утопические, но десятилетие после Октябрьского переворота большевики верили. Не могли же ошибаться идолы – Ленин, Бухарин и иже с ними.

Выслушав, Трилиссер надолго задумался. Алексей уже корил себя. Зачем полез к начальству с предложениями? Исполнял бы указания и жил спокойно, дернул же черт за язык!

– Я рад, что ты радеешь за порученное дело. Предложения считаю дельными. Чувствую – обдумывал, все детали просчитал. Как ты отнесешься, если останешься здесь и претворишь идеи в жизнь?

– То есть создать в Париже разведывательную сеть?

– Ты правильно понял.

– Тогда я зря засветился перед старой агентурой.

– Зря! – согласился Меер Абрамович. – Но кто мог знать, что так повернется. Попробуй изменить внешность – отрасти волосы, усы.

– Тогда мне с начальством контактировать нельзя, если только в крайнем случае. И документов нет, как и денег.

В случае создания сети заново лучше это делать в статусе нелегала. За сотрудниками посольства, за посетителями диппредставительства вполне могли следить.

– Деньги не проблема. А с паспортом даже не знаю…

– Разрешите попробовать? Но мне деньги нужны.

– Сколько?

Алексей и сам не знал. Мысль пришла использовать агента, который служил в полиции.

– Мне и франки нужны, тысяч пять, и золото, если червонцев царских, так с полсотни.

– Не проблема.

Трилиссер открыл дверцу бюро, отсчитал.

– Я буду здесь еще неделю. Если сможешь за это время обзавестись документом, найди возможность встретиться со мной, надо будет обговорить контакты, получить инструкции.

– Спасибо за доверие.

– Не благодари, головой рискуешь.

Это верно. В случае провала могут даже его труп не найти. Это если еще искать будут.

Уже у себя в комнате, улегшись на кровати, Алексей раздумывал. Правильно ли он сделал? Риск велик. Рано утром, не выспавшийся, вышел из посольства. Если за посольством следили, то в светлое время суток. Снял номер в затрапезной гостинице, где за один франк никто не спрашивал документы. Для него сейчас самое важное – легализоваться.

Дождался девяти утра и к полицейскому Жоржу Буалье, прямо в полицейский участок. У него отдельный кабинетик, хоть и маленький.

– Какого черта? – прошипел полицейский.

– Срочное дело. Нужен настоящий паспорт.

Жорж задумался.

– Чтобы не подкопались, сделай так.

И объяснил подробно. Алексей положил на стол царский полуимпериал, иначе говоря, семь с половиной рублей золотом. По курсу – двухмесячное жалованье Жоржа, как не больше.

Конечно, путь суетный, не совсем быстрый, но потом ни одна проверка не подкопается. Не теряя время, направился на одно из ближайших кладбищ. Шел и читал надгробья. Ему нужен был мужчина, подходящий по году рождения. Таких нашлось даже несколько. Переписал данные, заучил наизусть. У прохожего спросил ближайший храм. Не забыть бы, что католики крестятся слева направо. В костеле шла служба полуденная, подождал, пока закончится, подошел к священнику, поклонился, потом перекрестился, сунул служителю церкви в руку пятьдесят франков, пробормотав:

– На помощь святой церкви.

Подаяние было принято благосклонно.

– Я могу помочь, сын мой? – спросил пастор.

– Да, прошу помощи. Я был ограблен и избит, мой паспорт утерян и мне необходимо…

– Я понял, сын мой! Идем.

Священник зашел в небольшую каморку, вроде архива. На полках толстые книги. Алексей успел прочитать на одной «Книга записи рождения».

– Твои родители проживали в этом округе?

– Да, конечно. Я родился 19 апреля тысяча восемьсот девяносто восьмого года в семье Делакруа.

– Не торопись, мне надо найти книгу записей.

Была найдена соответствующая книга, потом запись в ней, о рождении младенца мужского пола от родителей католического вероисповедания.

Священник довольно быстро написал на специальном бланке подтверждение рождения, приложил печать.

– Благодарю вас, святой отец!

– Что-то я не припомню тебя в числе прихожан.

– Уже четыре года я проживаю в другом округе, поближе к работе.

Париж – город большой, на дорогу времени уходило много и снимать квартиру старались поблизости от работы.

Алексей сразу же направился в полицию, предъявил документ. Фото у полицейского фотографа – и уже через полчаса Алексей держал на руках паспорт гражданина Франции. Отныне он Эжен Пьер Делакруа, католического вероисповедания. Именно так записано было. Протестантов еще с «ночи длинных ножей» недолюбливали.

Имея на руках паспорт, можно было снять квартиру. Лучше бы поближе к работе, но ее пока нет. Купил газету с объявлениями, подобрал недалеко от центра, но в спокойном районе, позвонил по указанному телефону. Квартира в небольшом доме, меблированная, отдельный вход. Подъехал на такси, осмотрел квартиру и остался доволен, дал хозяину задаток и получил ключи. Института прописки, как в Советском Союзе, не было.

В столице Франции на правом берегу Сены жили чиновники, дельцы, финансисты. Дома там имели лифты, на кухне газовые плиты, в ванной газовые колонки для подогрева воды, паровое отопление. На левом берегу обитали студенты, рабочие, продавцы, строители. Победнее народ, читали «Юманите», газету французских коммунистов, а не «Фигаро» или «Пари-Суар». На левом берегу много молодых, их привлекал Советский Союз, он был далеким идеалом, где проводился масштабный эксперимент по созданию нового строя – социализма и нового человека. Вот только истинную цену такому строительству знали немногие.

Первым делом после получения паспорта отправился в магазины. Одежда, выданная со склада ИНО, была добротная, но не по моде. Оделся в костюм-двойку, манишку с галстуком-бабочкой, лаковые штиблеты и шляпу. Без головных уборов ходить было не принято, только у эмигрантов.

Следующим днем проштудировал «ПТИ-Паризьен», «Интрансижан», «Фигаро». И уже, согласно рекламе, направился в парижские банки. Каждый гражданский имел счет, без этого считался человеком, недостойным уважения. Себе на расходы оставил франки, валюту неустойчивую. В январе 1923 года за один доллар давали 23 франка, а за британский фунт 120 франков, и франк быстро обесценивался. Согласно поговорке – не класть все яйца в одну корзину, распределил деньги по трем солидным банкам – Сосьете Женераль, Paribas и ВМР. Была еще одна загвоздка. При больших суммах вносимых наличных банки требовали документального подтверждения легальности доходов. А так – раскидал по трем банкам без помех. Было бы смешно предоставить справку от Иностранного отдела ОГПУ.

И уже вечером, как стемнело, прибыл в посольство. Что было на руку – скверная погода. Согласно многолетним наблюдениям, в Париже в году 164 дня идет дождь и 13 дней – снег. Вот и сейчас дождь то переходил в ливень, то почти прекращался. Чтобы уберечь новый костюм, приехал на такси. Из двенадцати с половиной тысяч такси – «Рено», «Пежо» и «Ситроен» – большая часть водителей эмигрировавшие русские офицеры. Поэтому в разговоры с шоферами Алексей не вступал. Даже подумал – не купить ли себе автомобиль? Новый «Форд-Т» стоил двести американских долларов. Были и дорогие – «Испано-Сюиза», «Амилькар», «Сальмсон», «Делайе», «Вуазен». Что подталкивало, так это не требовались водительские права, хотя правила движения существовали, и полиция штрафовала за их нарушение.

Трилиссер появлению Алексея удивился.

– Что? Не получилось?

– Напротив, начало удачное.

И выложил перед начальником паспорт. Меер Абрамович повертел документ в руках, полистал.

– Как настоящий!

– Почему как? На самом деле настоящий, выдан в полиции, зарегистрирован. Комар носа не подточит.

– Да? Как удалось?

И Алексей рассказал. Трилиссер задумался.

– Стало быть, и в других странах, в частности католических, можно так же?

– Про другие не могу сказать, но во Франции получилось. Снял квартиру на месяц, с завтрашнего дня буду думать о работе. Надо легализоваться.

– Чем помочь?

– Деньги нужны. Регулярно появляться в посольстве не могу. Надо продумать связь, пароли для связи.

– Предлагай.

– Через несколько дней, пока не знаю местных условий.

– Сколько денег надо и на что?

– Дело свое открыть, для прикрытия. Тогда со многими людьми встречаться можно без подозрений. Для обзаведения уложусь в тысячу долларов США.

Деньги Алексей получил, в посольстве ночевать не остался, вернулся на арендованную квартиру. Дел нужно решить множество. Сначала – дело. Человек, который нигде не работает и не нищенствует, вызывает законное подозрение. На какие деньги живет?

В Париже можно было сносно прожить на пять франков в день. Не умереть с голода, но и не шиковать в кафе. Так что предприятие его должно давать легальный доход. По итогам года надо подавать налоговую декларацию, за этим власти следят строго, и неуплата налога карается большим штрафом или тюрьмой. А ему надо выглядеть законопослушным гражданином. После войны во Францию хлынуло множество беженцев – из Армении, от турецкой резни; из России, после революции и гражданской войны, евреи из Палестины, алжирцы из колонии, да много еще кого. Эмигранты старались жить обособленно, кварталами. Местным это не нравилось. После войны мужчин не хватало, а эмигранты несли свой уклад жизни и ассимилироваться не торопились. После войны Париж начал развиваться. К моменту приезда в город Алексея появилось радиовещание с Эйфелевой башни, причем на нескольких каналах. До этого радиопередачи использовались только в военных целях. Потому в 1924 году появился первый завод по выпуску ламповых радиоприемников для населения. Вполне можно было устроиться коммивояжером, продавать продукцию. К тому же в Уфе появится в скором времени радиостанция Коминтерна, вещающая на длинных и средних частотах в интересах разведки. Прослушать передачу в виде ряда цифр, произнесенных диктором, мог любой, но расшифровать мог только тот, кому она была предназначена, ибо адресат имел шифровальный блокнот. Кстати, в Башкирии, в Кушнаренково, размещалась разведшкола Третьего Коминтерна.

В том же 1924 году в Париже появилась первая автоматическая телефонная станция. До этого телефонная связь была только через коммутаторы, где сидело множество телефонисток. Набор номера абонента шел с диска телефона. Расширение телефонной сети сдерживалось отсутствием телефонных аппаратов, поэтому Алексей имел в виду вариант открытия фабрики по их производству. Останавливали большие первоначальные затраты.

Работа должна была отвечать нескольким требованиям – приносить легальный доход, иметь свободный график и предусматривать большое число контактов в день. Скажем – коммивояжера, журналиста газеты. Для работы в газете нужны способности, еще лучше – талант. Вот и получалось – коммивояжер. После изучения объявлений в газетах выбрал представительство американской фирмы по продаже пылесосов. В Америке они появились уже двадцать лет назад, но в Европу только пришли. Алексей исходил из того, что пылесосы приобретают люди состоятельные, а такие занимают должности в правительстве, в руководстве компаний, могут обладать служебной тайной или промышленными секретами, проговориться случайно. Сам Алексей вести сбор информации не планировал. Его задача – склонить нужного человека к сотрудничеству. Много ли может знать один? Но сто агентов могут дать уже ценную информацию. Но завербовать сотню нереально. Уж лучше десяток, но толковых. А иногда один агент, но очень ценный – большая удача. Как в Германии высокопоставленный офицер гестапо Вилли Леман, или кембриджская пятерка. Но такой успех – большая редкость. Алексей один, без помощников. Организовать «медовую ловушку», подставу в виде любовницы, не получится, нет у него такой помощницы. Единственно – искать сочувствующих Советскому Союзу, его идеологии, обиженных властью, таких всегда в любом государстве хватает.

Работа Алексею понравилась. Ему выделили машину – потрепанный «Форд-Т» и несколько пылесосов.

– Чем быстрее продашь, тем процент в твой карман выше. Помни – главные покупатели это женщины. Улыбайся, не забывай о комплиментах, дамы это любят.

В первый рабочий день не удалось продать ни один пылесос. Вечером размышлял – почему? Наверное, ошибка в том, что поехал в богатые кварталы, на правый берег Сены. Хозяева в тех домах и квартирах на службе, в офисах, в жилищах одна прислуга, не правомочная делать покупки. И на следующий день он отправился по другому маршруту. До вечера смог продать два пылесоса, что было успехом. Да и то после демонстрации изделия в работе. Еще вечером придумал такой ход. Изорвал газету на клочки, высыпал на ковер перед хозяйкой и за минуту убрал. Впечатлило! Продал с минимальной прибылью, все же первая продажа, тем более дама активно торговалась. Зато получил опыт. На каждый довод хозяйки придумывал ответ. Пылесос – вещь для дома полезная, но как убедить в этом хозяйку?

За неделю смог заработать триста франков. Первый успех решил отметить, посетив ресторан «Бык на крыше», что на улице Безасси. Здесь были закрытые кабинки, очень удобные для тайных деловых переговоров или встреч любовников. Такие места надо знать, пригодятся для жизни второй, тайной.

И первого знакомого, а потом и агента, заполучил в этом ресторане на следующую субботу. После трудовой недели парижане отдыхали – пили вино, посещали кабаре, а кто-то и публичные дома.

Алексей сидел в общем зале. Смотрел, как ведут себя люди, как одеты, как танцуют. Новомодного танго в Советском Союзе еще не было. К легкой закуске бокал божоле, который не спеша тянул весь вечер. Задача была наблюдать и учиться, а не надраться в стельку. Все же Родина в тяжелое время деньги нашла для его командировки, и не хотелось ударить в грязь лицом. До сих пор власти его не баловали. Но было в русском характере противоречие. Человек мог сам ругать власть и страну, но стоило кому-то рядом поддакнуть, лез в драку.

Дело уже к полуночи шло, оркестр еще играл, но отдыхающие стали потихоньку расходиться. Машины такси подкатывали к ресторану одна за другой, забирали уставших и подвыпивших посетителей, уезжали, тут же подкатывала другая машина. И Алексей спустился из ресторана. У площадки перед рестораном склока. Судя по голосам, накал страстей нарастает. Неужели таксомотор не поделили? Вдруг звук удара. Бац! И мужчина падает. Завизжали женщины. Видеть несправедливость, когда обижают более слабого, не в русском характере. Подбежал. На асфальте сидел и вытирал кровь с разбитой губы худощавый мужчина. А перед ним пьяно раскачивался пьяный детина. Амбал был пьян, похоже – соображал туго. Сжимая кулаки, повторял:

– Кто еще хочет?

Алексей решил не обострять ситуацию, не лезть в драку, наклонился, помог мужчине подняться. Амбалу это не понравилось, толкнул сильно, Алексей едва устоял. Прощать наглеца не стал, повернулся, резко ударил под дых. Со стороны удар незаметен был. Сделав вид, что помогает, подхватил амбала под локоть, довел до скамейки в стороне. Пока вел, ловко обшарил карманы пиджака и брюк. С чего вдруг решил вспомнить навыки вора-карманника, и сам не понял. Выудил солидный бумажник, определил в карман брюк. Вернуться хотел к побитому мужчине, а тот уже сел в подошедшее такси и захлопнул дверцу.

Алексей сел в следующий таксомотор, но назвал не свою улицу, а соседнюю. Он снимал квартиру в пятом округе, на Сен-Жак, а назвал улицу Юшетт. То ли благоприобретенная привычка, привитая за годы службы в ВЧК-ОГПУ, то ли природная осторожность.

Уже на квартире, задернув шторы и включив свет, изучил содержимое портмоне. Неплохой улов! Две тысячи франков, пропуск на завод «Ситроен», где амбал трудился старшим мастером, фотография девушки, наверное – избранницы. Деньги Алексей забрал, вышел из дома, дошел до Сены и бросил портмоне в воду. Она стирает все следы.

Прошла неделя. Алексей уже набрался опыта и в день продавал по два-три пылесоса. И подумывал – если наработать клиентуру, можно открыть свой бизнес. Но пока рано.

Через неделю, в субботу, снова направился в ресторан «Бык на крыше». Сделал гарсону заказ, смотрел на танцующие парочки. В ресторанах играли оркестры, в кафе танцевали под музыку из радиоприемников или патефонов. Вдруг сбоку голос:

– Кого я вижу! Разрешите присесть?

– Да, мсье.

А это оказался мужчина, которого ударил неделю назад пьяный здоровяк.

– Рад видеть вас в добром здравии, – привстал со стула Алексей.

– Даже не знаю, как вас благодарить. Не все люди могут себя вести в приличном обществе.

– К сожалению. Эжен Делакруа, – представился Алексей.

– Пьер де ла Фонтен! – склонил голову мужчина.

Судя по приставке перед фамилией, дворянин, стало быть старинного рода. Занятно! Французского дворянина Алексей видел впервые.

– Польщен. Может, по стаканчику вина?

– Тогда в мою кабинку. Сегодня пьем коньяк, плачу я.

Кто был бы против? За столом в кабинке оказалась дама лет сорока, с красивым колье, в вечернем платье. Судя по блеску камней, бриллианты были настоящие. Пьер, как человек благовоспитанный, представил гостя.

– Эжен, мой спаситель. Моя супруга, Мария-Эсмеральда, урожденная Бенуа.

Что-то с фамилией было связано, потом припомнил – был в России такой то ли художник, то ли архитектор. Не родня ли? Хотя могли быть однофамильцы. Пьер сам разлил коньяк по бокалам. Алексей вздохнул. С такими дозами захочешь – не напьешься, на палец всего.

– Ваше здоровье!

И Пьер пригубил бокал, отпив глоток. А Алексей поторопился, одним глотком опорожнил. Коньяк оказался отменным. Никогда раньше Алексей ничего подобного не пробовал. Небось – изрядных денег стоит. Интересно, кто Пьер по жизни? Хозяин стола подлил коньяк.

– Ловко вы с тем здоровяком управились.

– Он был пьян и особого умения не потребовалось. Приходится иногда попадать в разные ситуации. Я коммивояжер, продаю пылесосы.

По лицу дамы пробежала легкая тень. Кто такой коммивояжер? Мелкий торговец, неудачник по жизни. Но Алексей эту тень уловил, решил реабилитироваться, был галантен, рассказывал смешные истории. Но следил за каждым своим словом, чтобы не проскочило что-нибудь из речи простолюдинов. После неплохого вечера Алексей проводил пару до такси. Уже дома задумался. Занятная пара. Судя по колье Марии, не бедняки, оба из дворянских семей, явно с хорошим образованием. Тогда почему такси, а не личная машина с водителем? Благородным дамам не было принято работать, нужда не гнала, если только в благотворительном обществе, да и то во время войны. Интересно стало, кто он? Открыл телефонную книгу, по фамилии – адрес. И на следующий день подъехал к соседу Пьера, что в доме напротив. Дом на правом берегу Сены, что уже говорит о статусе хозяина. Небольшой палисадник, очень ухоженный. Но Алексей позвонил в дверь соседей, начал нахваливать товар. Хозяйка наморщила нос.

– Не старайтесь, мы уже купили.

– Может быть, вы знаете, кому из соседей надо?

– Слева Мален, ему вообще ничего не надо. После смерти жены пьет беспробудно. Сосед справа собирается дом продавать и вряд ли купит пылесос.

– А в доме напротив?

– Можете зайти, но сомневаюсь. У них новинки появляются раньше всех на улице. У них прислуга, аж трое, если садовника считать.

– Видимо, важная птица?

– Еще бы, председатель правления компании «Контен».

– Не слышал про такую.

– Ну как же, компания по выпуску пишущих машинок, довольно известная!

Ну да, известная в узких кругах, подумалось Алексею. Да сообразил. Пишущие машинки закупают фабрики, заводы, редакции газет, даже небольшие компании. И «Контен», по обычаю тех лет, производит обслуживание и ремонт. А это доступ на предприятия, даже закрытые, работающие на армию.

Глава 6

РЕЗИДЕНТ

В 1924 году Франция получила по репарациям, согласно Компьенскому договору, от Германии восемь миллиардов золотых марок. Сумма огромная. Будь Россия в числе победителей, жирный куш на восстановление отхватила бы и она. Но не случилось. На немецкие деньги Ленин устроил революцию, подписал позорный сепаратный Брестский мир. Мало того что не получили контрибуцию, так еще потеряли значительные территории и сами платили золотом Германии.

А во Франции подъем промышленности, особенно автомобильной, радиотехнической, химической и авиастроения. Только в 1922 году авиапром выпустил три с половиной тысячи самолетов. Так ведь не война! Зато самолеты выгодно продавать в другие страны, в том числе в Советский Союз, где авиапромышленность пришла в запустение. Существовали авиазаводы Фарман, Блерио, Рено, Потеза, Бреге, Акрио, Девуатин.

Как раз эти отрасли интересовали советскую разведку больше всего. Впрочем, ОГПУ интересовало всё – армии других стран, военное производство, промышленные секреты, новые технологии, политические движения. Кое-что можно было купить, но патенты на производство стоили дорого. А не продавали, через третьи страны покупали готовые изделия, кружным путем вывозили в Советский Союз. И уже на месте разбирали механизм, двигатель, пушку, знакомились с устройством. По похожему пути двигались китайцы, совершая промышленную революцию в конце двадцатого века, им это успешно удалось.

После восстановления дипломатических отношений СССР и Франции 28 октября 1924 года Советский Союз участвовал во Всемирной выставке в Париже, которая открылась 10 июня 1925 года.

Алексей и сам тогда пришел в числе многих парижан посмотреть, что продемонстрирует его страна. Получился стихийный митинг. На открытии выступил советский посол Л. Б. Красин. Парижане начали кричать «Да здравствуют Советы!». Полиция настоятельно попросила посла зайти в павильон, а толпу быстро разогнала, ведь с минуты на минуту ожидался приезд президента Франции Гастона Думерга.

Для Алексея еще одно подтверждение – сочувствующие СССР в Париже и Франции есть. Но не все согласятся сотрудничать, сложно найти таких.

Тем не менее удалось устроиться на фирму по производству пишущих машинок. Через пару недель после знакомства в ресторане Алексей приметил входящего Пьера. Сразу напустил на себя печальный вид. Пьер подошел, как человек вежливый, попросил разрешения присесть на свободное место. Потом заказал вина, спросил, чем опечален его новый приятель? Алексей сказал, что фирма сокращает персонал, и его эта беда тоже коснулась.

– Желаете перейти в компанию «Контен»?

– Не слышал о такой, – слукавил Алексей.

– Ну как же! Производим новинку – пишущие машинки. Правда, для начала придется поработать на сборке, чтобы хорошо изучить конструкцию. А потом можно и в коммивояжеры. Все будет зависеть от ваших успехов.

– Согласен. Когда и куда прийти?

– О! Вижу хватку делового человека! Приходите завтра.

И протянул визитную карточку.

Через день Алексей уже приступил к сборке машинок. Не самостоятельно, учеником, подмастерьем. Пару часов смотрел, потом попробовал сам. Точная механика требовала памяти и хорошей мелкой моторики пальцев рук. С этим у Алексея всегда неплохо было. К концу дня лично собрал две машинки. Мастер сам их опробовал, довольно быстро напечатав пробный текст.

– Годится. Завтра работаешь самостоятельно.

Конвейера не было. Брал из нескольких ящиков детали, на столе собирал. Через несколько дней давал план, как опытный сборщик. А неделю спустя внес рацпредложение. Показал мастеру.

– Вот эти три детали можно заменить одной.

И на листе бумаги нарисовал. Чем больше деталей, тем больше сочленений, выше вероятность заедания или поломок.

– Можешь остаться после работы и изготовить в нашей мастерской. А завтра при мне установишь и опробуешь.

Алексей постарался. В мастерской на первом этаже все условия – станки, тиски, инструмент.

Может быть, сам бы не сообразил, да видел, как устроена немецкая пишущая машинка уже послевоенного выпуска. Не поленился, остался и собрал машинку со своим новшеством. Опробовал, все работало. В точной механике немцам равных нет.

Утром продемонстрировал мастеру работу машинки, отпечатал несколько строк. Затем разобрал, показал новую деталь.

– Хм, тебе бы в конструкторском бюро работать. Там и оплата выше.

Мастер забрал машинку.

– Покажу начальству.

Мастер ушел, Алексей принялся за работу. А после обеденного перерыва его пригласили в дирекцию.

На столе стояла машинка с его доработкой, вокруг стола три человека, один из них – Пьер. Как позже узнал Алексей, вторым был управляющий заводом, а третьим – конструктор из бюро.

– Скажите, вы где-нибудь подсмотрели подобную конструкцию?

– Я в первый раз увидел пишущую машинку здесь, а до того продавал пылесосы.

Пьер поддакнул в подтверждение его слов.

– То есть это ваше предложение, а не подсмотренное? – уточнил конструктор.

– Да, именно так.

– Можем запатентовать, – повернулся конструктор к управляющему и Пьеру.

– Вы согласны? – это уже управляющий к Алексею. – Получите свой процент.

– Согласен.

– Вот и отлично. А с завтрашнего дня переходите в отдел обслуживания.

Как и всякий точный механизм, машинки требовали чистки, смазки, регулировки. С любой техникой так.

С утра в новый отдел. Для начала с опытным механиком на выезды. В их распоряжении машина, ящик с инструментами, флаконами со спиртом, маслом. В кармане бумага с адресами. В день успели побывать на десяти адресах. И с техническим обслуживанием Алексей ознакомился, и некоторые улицы узнал и расположение предприятий. Знания за плечами не носить, когда-нибудь пригодятся. На третий день начал работать самостоятельно. Ключи от машины получил, документ с фотографией, что он сотрудник. Отработал неделю и получил зарплату. Во Франции в те времена с работниками расплачивались еженедельно. Сумма приятно удивила. Однако же не поднимать французскую промышленность страна его посылала.

Навестил почтовый ящик. Да не тот имелся в виду, что на столбе висел, а связник. Человек, просто передающий и забирающий почту. Естественно, не ту, которую пересылают друг другу обычные люди, а тайную. Написана с помощью шифровального блокнота. На каждое письмо свой лист и шифр. А на ящике его послание дожидается. На квартире перевел, дважды прочитал, потом сжег в печи. Текст гласил: «Предлагается добыть чертежи авиамотора ”Юпитер VI Гном”. Иванов».

Иванов был псевдоним заместителя Трилиссера. Моторы «Гном» поставлялись в Россию еще до революции. Маломощные, ротативные. То есть у них крутился сам двигатель вокруг неподвижного коленвала. Потом завод стал делать мотор по обычной схеме, ибо росли мощности моторов, а с ними и вес двигателей.

Алексей полночи крутился в постели. Они там, в ИНО, что думают? Что он имеет доступы к секретам конструкторских бюро по авиадвигателям? Наверняка их берегут как зеницу ока. В первую очередь это промышленный секрет, потому что удачный мотор устанавливается на многие модели самолетов, а каждый проданный фирмой мотор – чистая прибыль. Мало иметь чертежи, нужно еще знать технологию. Из какого материала сделан коленвал или цилиндры, поршни кованые или литые, какова температура и время закалки деталей?

Он даже не знает, где расположен авиазавод или конструкторское бюро. А если и узнает, как получить доступ? Задача трудновыполнимая, если вообще решаемая.

Еще до Первой мировой войны в Москве было создано отделение французского завода «Гном» по Ткацкой улице. Произошло это в 1912 году. Выпускали моторов мало, шесть-семь в месяц, хотя потребности были больше. В годы Первой мировой войны с двигателями этой фирмы летало большинство французских, английских, итальянских и русских аэропланов, как наиболее современных. В 1915 году две конкурирующих фирмы «Гном» и «Рон» объединились. У «Гнома» лучше конструкция, у «Рона» – самые совершенные станки и технологии на то время. От технологии зависело много. В годы Второй мировой войны на истребителях «Мессершмитт» стояли двигатели «Мерседес-Бенц». Так вот у них редуктор можно было собрать только в горячей масляной ванне. Даже держа в руках чертежи, но не владея технологией, собрать узел невозможно.

Первое, что сделал Алексей, нашел по телефонной книге адрес завода. В первый же свободный после работы вечер объехал территорию завода. Высокий забор, за ним видны корпуса, окна светятся, из труб идет дым. На заводской проходной охрана, мышь не проскочит. Завод целиком занимает квартал, расположен на окраине. А что заинтересовало, так это железнодорожная ветка, выходящая из ворот заводской стены. Решил понаблюдать, сидя в припаркованном автомобиле. Благо – машина компании, она же оплачивает бензин и прочие расходы. Около полуночи из ворот выехал маленький маневровый паровозик. За собой он тащил несколько платформ с большими ящиками на них. Что бы это могло быть? Авиазавод выпускал разные авиадвигатели, а кроме них другое оборудование для авиации – компрессоры для высотных полетов, синхронизаторы для пулеметов.

Интересно стало, поехал по дороге, которая вела параллельно «чугунке». Ехать всего километра три пришлось, до товарной станции. В этом районе несколько заводов и для их нужд построили грузовую станцию. На грузовиках не навозишься, ибо грузоподъемность их в те годы была мала.

Остановив автомобиль, быстрым шагом прошел на станцию, взобрался на одну платформу. Черт, видно плохо, а при себе ни спичек, ни фонарика. И открыть ящик невозможно, чтобы посмотреть, что внутри. Ящик сбит из досок, окантован железными полосами, без инструмента не вскрыть.

Уехал домой, выспался, после работы заехал в магазин, купил электрический фонарь. Новомодный светильник стоил дорого, как двухдневный заработок. Затем, как стемнело, дождался прибытия паровоза с платформами, взобрался к ящикам. На одной из стенок бумажка приклеена, аналогичную вчера прочитать не смог. Укрылся с головой полой плаща, чтобы со стороны свет видно не было, включил фонарь. Вот он! Напечатан завод-производитель, конечно же «Гном-Рон», наименование изделия – «Юпитер VI» и место назначения – завод «Девуатин». В то время он производил самые совершенные французские истребители. Кстати, они принимали участие в войне в Испании против немецких «хейнкелей» и «мессершмиттов».

Как в поговорке – видит око, да зуб неймет. Двигатель – вот он, в ящике. Да как его украсть да в Союз переправить? Всяко лучше живой мотор, который можно на стенд поставить, испытать, чем чертежи. Они в КБ на заводе, в охраняемом месте. А к каждому вагону или платформе часового не приставишь. Ну в конце концов он же щипач. Конечно, мотор в карман не положить. Надо думать. Даже если каким-то образом удастся снять ящик с платформы, куда его девать? Надо где-то хранить, потом транспортировать. Снова вопрос – куда? В ближайший порт? Там должно быть под парами судно, крайне желательно – советское. Вообще вопросов возникало много. Без свидетелей не обойтись – крановщик, шофер грузовика, другие люди. Полиция, после заявления завода о пропаже, будет отслеживать путь платформы. Свидетели опишут внешность. Значит – ее изменить надо – парик, усы, очки, одежду. После кражи хватятся не скоро, несколько дней в запасе будут. Платформа должна доехать до авиазавода. Начнут выяснять, почему одного изделия не хватает? Звонки на завод «Гном», проверка документации – сколько штук отправляли? Это сейчас – щелкнул мышью и на мониторе компьютера вся информация. А сейчас надо найти нужную папку в архиве, сверить накладные, та ли платформа? Времени смыться из страны много. Но все усилия пойдут прахом, если не удастся вывезти. Евросоюза нет, на границах таможни и пограничный контроль. Через Германию, кратчайшим путем, провезти невозможно, немцы лапу наложат. Выход один – морем, на корабле.

И выход один – в посольство. Трилиссер давно уехал, это понятно, но есть военный атташе, другие сотрудники, связанные с разведкой. Такие есть в посольстве любого государства. Обычно маскируются под официальной личиной незначительной должности, скажем пресс-атташе, третий помощник торгового представителя. Не сразу к такой структуре пришли, а по примеру других стран.

Подъехал, машину оставил за квартал, а дальше пешком, да с заднего хода. Был там участок, не просматриваемый с поста полицейского. При каждом посольстве снаружи охрана, как бы кто по дурости или специально на территорию посольства не полез. Скандал будет, посольство иммунитетом дипломатическим обладает. А изнутри периметр охраняют уже службы посольства. В посольстве Советского Союза это сотрудники НКВД, переодетые в штатское.

Перебрался через забор. Никакой сигнализации еще не было. Охранник неспешно удалялся, и Алексей перебежал к зданию, вошел. Дежурный у входа остолбенел. Посторонний человек! По одежде – француз и без сопровождения! Как проник? Полез в карман, силясь достать оружие. Вот он, звериный оскал империализма! Враг проник, а тревоги еще нет, сотрудники спят. Рот открыл заорать, проявить бдительность. Алексей палец к губам приложил.

– Тс! Не шуми, я свой. Мне бы с военным атташе поговорить.

– Так спит он.

– Разбуди, дело срочное, не терпит отлагательств.

– Да кто вы такой?

– Какая разница? Веди к атташе, иначе у тебя будут неприятности.

Поколебался дежурный, но снял трубку телефона. В посольстве свой, внутренний коммутатор. Назвал номер, потом коротко бросил:

– Вас ожидают на входе.

Алексей уселся в кресло для посетителей. В ногах правды нет, а он сегодня устал. Приготовился ждать долго, а атташе появился через несколько минут. Когда Трилиссер был здесь, познакомил Алексея с атташе. Видимо, память у военного представителя хорошая. Впрочем, других на этих должностях не держали.

– Это ко мне, пропусти господина.

– Как в журнале посетителей записать?

– Никак! Не было никого, ты ничего не видел.

– Так точно!

Атташе провел его в кабинет, задернул шторы, включил настольную лампу.

– Что случилось?

– У меня задание – достать чертежи…

– Я знаю, – перебил дипломат.

– Могу сам двигатель выкрасть. Но как и куда доставить?

Атташе задумался. Вопрос непростой. Если Алексей каким-то образом сумеет купить или выкрасть мотор, то его надо срочно вывозить, ибо его будут искать – полиция, жандармерия, контрразведка. И если мотор обнаружат, получится скандал. Алексей приблизительно понимал, о чем думает дипломат. Пауза затягивалась. Потом атташе вытащил карту. Париж и его окрестности, довольно подробную.

– Это Сена. Вот здесь делает поворот. Левый берег здесь метра три высотой. На этом месте через трое суток будет пришвартовано судно. На флаг и название не смотри. Капитан и команда – наши люди.

– Мотор весит много.

– На судне есть кран-балка. Твое дело предмет доставить, назвать пароль. И через пять минут ты уже свободен.

Атташе на бумажке черкнул слово, дал прочитать Алексею.

– Запомнил?

– Да.

Атташе сжег бумажку с паролем в пепельнице.

– Тогда удачи.

– К черту.

Дежурный сам вывел Алексея к калитке ограды заднего двора, отпер. Алексей выскользнул. На улице ни человека, район спокойный, тихий. До утра три часа, немного успеет поспать. И уже утром осознал масштаб предстоящей операции. Времени мало, помощников нет, все придется делать самому.

Грузовик – не проблема. На сутки можно попросить на фирме, сослаться на переезд, перевозку домашних вещей. Вся сложность – как снять ящик с мотором с платформы, да чтобы железнодорожники не подняли тревогу? Прикидывал разные варианты, все равно выходило плохо. На бумаге, приклеенной к ящику, – был вес груза – триста восемьдесят килограмм нетто, с ящиком более четырех сотен. И это главная проблема, без крана и помощников не обойтись. Для начала с транспортом решить. Видел он как-то вывеску об аренде автомобилей. Заехал на разведку – посмотреть, поговорить, узнать цену. Арендовать грузовик без водителя стоило сто двадцать франков. Сразу заплатил за четверо суток с обязательным условием – полный бак и исправная машина. На одни стуки брать опасно, вдруг погрузка сорвется? А еще – полиции может стать интересно. Кто и зачем брал грузовик в день похищения? После работы на такси приехал, сделал круг по двору. Грузовик полуторатонка, крепкий «Берхис», размером с современную «ГАЗель», только колеса тонкие и большого диаметра.

А еще прихватил, испросив разрешения и заплатив, трап. Дощатый узкий настил из крепких досок, чтобы грузить легче с дебаркадера в кузов. Проще говоря – от склада с высокой площадкой. Сейчас загвоздка в помощниках. Людей, готовых подзаработать – полно, но ему нужны те, кто с полицией не дружит. Вспомнилось о французских клошарах. Иначе говоря – бомжи, бездомные. К вечеру они собирались под мостами. Мост – как крыша над головой, укрытие от дождя или снега. Бездомными были как французы, так и эмигранты – русские, сербы, армяне, арабы, да почти весь интернационал. Жили кто подаяниями, кто подработкой, а кто и криминалом.

Алексей переоделся в одежду похуже, очки нацепил, парик и усы. Вместо уже привычного котелка – фуражку. Мосты в Париже большие, под ними на берегах места много, клошаров собиралось по нескольку десятков. Алексей подъехал, выбрался из кабины грузовичка. Непривычно, движение правостороннее, руль и педали тоже справа, как в Англии. На случай облавы полицией были дежурные из бомжей. Один, весьма разбойничьего вида, сразу подошел, поинтересовался, что господин здесь забыл? Изобразил улыбку, больше похожую на волчий оскал.

– К старшему проводи, разговор есть.

– Это можно.

Клошар проводил его к человеку, вовсе на бездомного не похожего. Средних лет, в костюме вполне приличном, в лаковых штиблетах по моде.

– Добрый вечер!

– Добрый, мсье! В чем нужда?

– Нужны человек десять сильных мужчин, груз четыреста килограммов, одним местом. Перегрузить в грузовик.

– Пять тысяч франков и ни су меньше.

– Однако и расценки!

– Наверняка криминал, иначе бы вы сюда не приехали. Мои люди будут молчать, вы же этого хотите? Иначе воспользовались бы краном и белым днем.

В сообразительности предводителю не откажешь.

– Деньги сейчас.

– А если не получится?

– Значит, повторим завтра и снова пять тысяч, мсье.

– Тогда я приеду завтра.

– Как хотите.

Старший приподнял шляпу, давая понять – аудиенция окончена. Порядки прямо как в армии. А не русский или сербский эмигрант вожак? Плевать, лишь бы дело сделать.

Алексей проехал к железнодорожной станции. Уже темно, только под луной отблескивали рельсы. Станция грузовая – пассажиров нет, на освещении экономили. Алексею на руку. Дождался короткого поезда из платформ с ящиками, подошел, прицениваясь – сможет ли подъехать к ним задним ходом? У грузовика открывался только задний борт. Впрочем, такая особенность была почти у всех грузовиков того времени.

Между путями с платформами и ровной землей был еще один рельсовый путь. Переедет ли его грузовик, когда будет с грузом? И еще опасение – завтра эти пути могут быть заняты вагонами. Ладно, бог не выдаст, свинья не съест!

Отправился спать. Завтра, если все пройдет удачно, спать не придется.

Отработал день и домой. Поужинал, отсчитал деньги, подумав, положил в карман большой перочинный нож. Такие продаются в хозяйственных магазинах. Огнестрельного оружия у него не было. При желании можно купить у клошаров, после Первой мировой оружия было полно, солдаты привезли с мест сражений. Но неприятности с полицией ему ни к чему.

Около девяти поужинал – бутерброд с колбасой, чай. И выехал к мосту. Смеркалось, но видимость была метров десять еще. Подошел к вчерашнему вожаку.

– Тут пять тысяч, как договаривались. Можешь пересчитать.

– Верю, – кивнул вожак, сунул деньги во внутренний карман пиджака.

– Люк, для твоих ребят работенка. Ремни не забудь.

К грузовику подошли мужчины. Одеты скромно, но под одеждой видны мускулистые фигуры. Широкие плечи и мощные руки под полотняной рубашкой не спрячешь. Некоторые в руках несли длинные ремни из авезента, прообраза брезента.

– Люк, сделаешь, что он скажет, и сразу расходитесь. Ну, ты знаешь.

Парни уселись в кузов, их старший, Люк, в кабину рядом с Алексеем. Ехали молча. Через полчаса подъехали к станции.

– Что будем делать?

– Подождем поезда с платформами. Я подъеду задним бортом, вы откидываете борт платформы, перетаскиваете груз, закрываете борт платформы и грузовика. Всё! Больше никто ничего никому не должен.

– Не сложно.

– Но тяжело. Вожак сказал, каков будет вес? Четыреста килограммов.

– И больше поднимали.

– Надо быстро.

Замолчали. Показался маневровый паровоз, за ним платформы с ящиками.

– Вот этот поезд.

Видимо, есть Бог на свете. Поезд приняли на боковую ветку, он остановился. Рельсы переезжать не надо, уже хорошо.

– Начинаем.

Люк выскочил из машины, стал распоряжаться. Несколько человек бросились к железнодорожной платформе, в несколько секунд откинули борт. Один мужчина откинул борт грузовика, постучал по кабине ладонью.

– Давай!

Алексей завел мотор, вывернул руль, сдал назад до толчка. Поставив машину на ручной тормоз, выбрался на ступеньку, с нее в кузов и бегом на платформу. Мужики уже ящик облепили, просовывают под него ленты. Алексей включил фонарь. Вот и бумага. Одного взгляда хватило – то, что требовалось.

– Перегружайте.

Злы мужики на работу. Ремни ухватили и через плечо. Молча, по взмаху руки Люка перетащили ящик в кузов. Да как бы быстрее крана получилось. Алексея жадность одолела. К Люку подскочил:

– Давай еще один, плачу здесь и сейчас.

– Парни, за работу!

Алексей на часы поглядывал. Семь минут, как началась операция. Мужики напряглись, второй ящик тащат. Алексей протянул деньги Люку.

– Считай.

– Обмануть еще никто не пробовал, себе дороже будет. Парни, приводим все в порядок и расходимся.

Закрыли борт платформы, борт грузовика. Алексей в кабину уселся, обернулся назад, а никого и не видно, тишина. Тронулся. Надо побыстрее сматываться отсюда. Не гнал, ехал быстро, но аккуратно. Не хватало еще попасть в аварию или перевернуться на крутом повороте. По карте дорогу изучил, считал повороты. Все же молодцы французы, везде стоят указатели. Если читать умеешь, не заблудишься. Теперь бы разглядеть пароход.

Посудина стояла на обусловленном месте, но без огней. Алексей подъехал поближе и сразу оклик с палубы:

– Эй, в воду не свались!

Остановил грузовик, подбежал к пароходу. До него метров пять. Берег почти отвесный, полоса воды в пару метров.

– Старшего позови.

– Я старший и есть.

Алексей назвал пароль, услышал отзыв. Почти сразу на палубе появилось несколько человек. Начала разворачиваться стрела крана, что был на палубе. Опираясь на крюк ногой, один из моряков опустился прямо в кузов. Опутал один из ящиков цепями.

– Вира!

Ящик переместили на пароход. Сразу в открытый люк трюма. Алексей кричит капитану или старпому:

– Еще ящик!

– Разговор об одном шел.

– Удалось вывезти два. Забирай, огромных денег стоят.

Еще один разворот стрелы крана – и кузов грузовика опустел.

– Удачи!

А палуба уже опустела. Пароход медленно отвалил от берега, стал разворачиваться. Ему теперь один путь – по Сене вниз, через Руан к Гавру и в пролив Ла-Манш. А потом или на север и через Балтику в Ленинград, или на юг, через Средиземное море в Черное. Но это уже не его забота. Свою часть работы он выполнил. Ну почти. Надо еще грузовик вернуть. Но это уже завтра.

Пароход с моторами повернул на юг, через Средиземное и Черное моря прибыл в Николаев. Оттуда ценный груз прибыл в Запорожье, на авиазавод. Проведенные испытания показали – двигатель хорош, при двух тысячах оборотах в минуту выдает 420 л. с. при достаточном моторесурсе. Было решено закупать патент и делать на его основе свой. Во Францию была послана делегация. Купили патент на производство, ознакомились с технологиями. Был у мотора секрет – надо было пришабривать головки клапанов, работа тонкая, только слесарь высокой квалификации сможет сделать. В июле 1927 года выпустили несколько моторов для испытаний, а с октября 1928 года мотор стал выпускаться серийно до 1935 года. Устанавливался на истребители И-4 (АНТ-5). Именовался мотор М-12 и устанавливался он на самолеты И-5, И-16 и Р-5.

Кстати, еще один мотор, вернее патент на его производство, купили у американской фирмы «Райт-Циклон».

Конечно, полиция искала пропажу. Но так никого и не нашла. Новых заданий не поступало, но старых агентов периодически требовалось навещать. Немного подкидывать денег, поддерживать морально.

А через полгода «почтовый ящик» передал Алексею шифровку. Просили посетить посольство. За посольствами стран недружественных или несущих потенциальную угрозу, как Советский Союз, следили. Не тем опасен СССР, что может напасть, а экспортом революции, заразными идеями социализма. Вообще-то все идеи социализма и коммунизма родились и пришли с запада. Последними идеологами были К. Маркс и Ф. Энгельс. Большевики эти идеи подхватили, переиначили согласно менталитету российскому, а потом и вовсе извратили. Так что, по мнению Алексея, еще неизвестно, кто опаснее.

Выбрал день, когда погода была скверная – ветер и дождь, как в Питере поздней осенью. В такую погоду меньше шансов на наблюдение спецслужб, на фотографию. Из-за пелены дождя видимость метров десять. Шляпу натянул, воротник плаща поднял. Шел ровно по тротуару, а потом резко в сторону, как будто покачнулся от ветра, и в калитку посольства. Через дежурного к военному атташе. Дипломат вытащил из сейфа конверт, вскрыл его и зачитал бумагу.

«Президиум ЦИК за вклад… награждается почетным революционным оружием и очередным повышением в звании».

Атташе вручил Алексею «Наган» с серебряной табличкой на рукояти, а еще петлички вишневого цвета, какие носили в ОГПУ.

Повертел Алексей в руках оружие. С собой взять – опасно, это как красную звезду на лоб прилепить. Впрочем – петлички тоже. Вопрос разрешился просто. Атташе протянул руку.

– Верни. Нелегалам не положено хранить такой компромат в стране пребывания. Все это вернется в ИНО, получишь по прибытию.

Алексею захотелось добавить: если повезет вернуться. Ведь в случае гибели посольство не сможет тело забрать и отправить на Родину. Официально Советский Союз к Алексею отношения не имеет, он по паспорту француз. Расстроился даже. Это как ребенку – показали игрушку и тут же отобрали. Радоваться должен, его труд во благо Родины оценили по достоинству. А радости не было.

– Сейчас обмоем это событие.

Атташе явно готовился, провел в соседнюю комнату, а там стол накрыт. Бутылка водки, которую во Франции не найти, «Столичную» уже в шестидесятых годах поставлять в Европу и Америку начали. Соленые огурчики нарезаны, черный хлеб, соленое сало. У Алексея глаза разбежались. Уже год с лишним водку не пил и не закусывал исконно русскими продуктами. Стоя выпили за партию большевиков, куда без этого. Алексей на закуску набросился.

– Не части, – осадил его атташе. – Время есть, успеешь.

Форму одежды в ОГПУ, как и знаки различия, ввели в 1922 году, сначала для транспортных, особых и контрразведывательных отделов. Форма и знаки различия были идентичны тем, что в РККА. В 1924 году ввели петлицы, одинаковые для ОГПУ и внутренних войск. С 1924 по 1934 год действовали утвержденные в ОГПУ семнадцать должностей. И знаки различия обозначали должность. Например, начальник управления имел четыре ромба на петлице, оперуполномоченный один ромб, уполномоченный – три шпалы, а старший надзиратель внутренней тюрьмы – два кубика.

Эту систему ввели еще при Ф. Э. Дзержинском. После его смерти 20 июля 1926 года на смену ему пришел В. Р. Менжинский. И форма и знаки по должности продолжали действовать до его смерти – 10 мая 1934 года. Менжинского сменил Г. Г. Ягода. И сразу же пошли перемены. Название ОГПУ поменяли на НКВД, ввели спецзвания для сотрудников госбезопасности, которые не соответствовали армейским. Например – кандидат или старший майор. Причем по табели о рангах спецзвания были выше. Сержант госбезопасности приравнивался к армейскому лейтенанту, а капитан госбезопасности к армейскому полковнику.

И в плане наград в СССР было скудно. Медалей не было до 1938 года. Из орденов до 1920 года было только Красное Знамя, причем только за боевые действия. В 1920 году появился второй орден – Трудового Красного Знамени. Орден Красной Звезды был утвержден после конфликта на КВЖД с гоминдановцами. В 1930 году утвержден орден Ленина, к 60-летию вождя.

Вот и награждали военных или сотрудников госбезопасности наградным оружием – шашками, револьверами, а гражданских лиц – патефонами, иногда часами. Конечно – с выгравированными надписями. Чтобы видно было – не куплено, а награда.

Бывая изредка в посольстве, Алексей всегда проглядывал советские газеты, чтобы быть в курсе событий страны. В 1925 году прошел XIV съезд РКП(б), в декабре 1926 года – Всесоюзная перепись населения, по которой в СССР насчитали 147 миллионов человек. В 1929 году из СССР выслали Л. Д. Троцкого. А с марта по июнь 1930 года наблюдался массовый выход крестьян из колхозов. Правда, газеты об этом не писали, как и о том, что уже с апреля тридцатого года массово стали появляться трудовые лагеря, образовался ГУЛаг. Стране были нужны бесплатные и бесправные рабочие руки.

Перемены происходили и во Франции. Вначале Алексей воспринимал события отстраненно. Но, чем дольше жил, тем острее принимал. В 1926 году произошла первая официальная девальвация франка. Население в один миг стало беднее. С 28 марта 1928 года срок обязательной военной службы уменьшился до одного года. Правительство рассудило – война давно закончилась, зачем содержать большую армию? На рынок труда хлынули молодые и здоровые мужчины, начала появляться безработица. Сразу после Первой мировой войны, когда Франция потеряла в жестоких боях миллионы мужчин, была острая нехватка мужчин. Частично их заменили эмигранты. Теперь рынок труда перенасытился. Но в полной мере французы почувствовали катастрофу в 1934 году, когда спад производства во всем мире, начавшийся в 1930 году, с опозданием дошел до Франции.

В политику Алексей не лез, не ходил на митинги, не читал «Юманите», не вступал в профсоюз. Да и острых ощущений ему хватало, не на службе, а после нее, в жизни скрытой от посторонних глаз, тайной. Тогда еще не было разделения разведки на политическую, военную, промышленную. Нелегал мог получить задание вовсе не по профилю. Такие задания ставили в тупик. Да, агентура была, но у Алексея это были люди, не имевшие доступа в верхние эшелоны власти. Правда, иногда получалось.

В конце тридцатых годов французская армия считалась в Европе самой сильной. Германии после капитуляции запретили разрабатывать и иметь тяжелое вооружение – танки, САУ, пушки, а также боевую авиацию. А Франция разрабатывала новое вооружение. И она, с появлением танков, была законодателем мод в танкостроении. Именно с «Рено FT-17» пошла компоновка всех танков – двигатель и трансмиссия в корме, вооружение во вращающейся башне. Даже в Советской армии за образец был взят этот танк, захваченный у белогвардейцев трофеем, и выпускался под наименованием МС-1.

После тяжелейших боев Первой мировой стратегия Генштаба французской армии – оборонительная. Основная часть военного бюджета шла на строительство линии Мажино, на границе с Германией. Деньги, как показала история, были выкинуты на ветер. Немцы обошли эту мощную оборонительную линию с севера, через Бельгию. Да только нехватка денег в военном бюджете сильно тормозила разработку новой бронетехники. Легких танков, типа «Рено R35» и «Гочкис Н35» с пушкой 37-мм в армии хватало, но они устарели. Кроме того, большая часть танков была распылена по пехотным соединениям, а не собрана в танковые полки и дивизии, эти бронированные кулаки.

Новые танки – Somua S35 и Char В1 разрабатывались с 1921 года, но приняты в производство и на вооружение в марте 1934 года. Забегая вперед, можно сказать, что тяжелых В1 всех модификаций было выпущено 403 экземпляра, многие были потеряны в боях с немцами летом 1940 года. Но захваченные 161 танк немцы переделали в 105-мм САУ или огнеметные танки и с успехом использовали. Танк имел вес 32 тонны, бронирование лба корпуса и бортов 60 мм, однако запас хода всего в 150 километров. Да еще и процесс заправки занимал четыре часа! Из достоинств – имел высокую огневую мощь – две пушки 75 мм и 47 мм, отличное бронирование и высокую скорость. Но были и недостатки. Маленькая башня не давала возможности разместить наводчика, 80 процентов танков не имели радиостанций, а еще малая емкость топливных баков при прожорливом двигателе.

Наш Т-34-76 имел ровно те же достоинства и недостатки, за исключением запаса хода, потому как Кошкин и Морозов двигатель применили экономичный, дизельный. Но влияние тенденций французского танкостроения заметно.

Проектированием танков занималось несколько фирм – Сен-Шамони, Рено, Шнейдер, Делоне-Бельвиль. И задание, которое получил Алексей, состояло в получении тактико-технических данных, а в идеале – конструкторских чертежей. Алексей, как ознакомился с заданием, едва шок не получил. Да что в ИНО думают? Или их приободрил трюк Алексея с украденными авиамоторами? Так ведь танк велик и тяжел, на грузовике не увезти. К тому же новинка еще не производится, если существует прототип, так в единичных экземплярах – один, два, три. Как правило, один – для ходовых испытаний, другой для обстрела на полигоне для выяснения бронестойкости. Причем обстреливают с разных ракурсов из пушек разных калибров. В испытаниях участвуют немецкие трофейные пушки, как оружие вероятного противника. Конечно, еще не было противотанковых РАК 37, закупленных затем в СССР, которым увеличили калибр с 37 мм до 45. Пушку эту в СССР знают многие по прозвищу «Прощай, Родина!».

Начал искать подходы к заводу, а конкретно к конструкторскому бюро через агентуру. Был один агент, завербованный еще царской разведкой до Первой мировой войны. Он как раз работал чертежником на заводе, но допуска к разработке военной техники не имел. Однако польза от общения была. Указал, что танковое КБ завода расположено в пригороде Парижа, а главный конструктор всю документацию хранит в огромном сейфе в своем кабинете. Назвал агент фамилию и имя, даже обмолвился, что у Мориса, как звали главного, есть любовница. Для Парижа это вполне в духе времени. Мужчин, особенно состоятельных, в столице после войны не хватало, и мужчины не терялись, заводили интрижки на стороне. Алексей беседовал с агентом долго, выпытывал подробности. На каком этаже КБ, строгая ли пропускная система, где кабинет Мориса, стоят ли на окнах решетки или бронированные стекла? Вопросов много, только ответы не на все получены. Агент бы и рад сказать, заработать денежку, да не знает. Был в кабинете один раз, привозил чертежи мотора, который планировали для установки в танк. На танки своей конструкции Рено устанавливал и двигатели своего производства – надежные, но прожорливые. Единственное, что для танка не делал завод Рено, так это вооружение. Пушки и пулеметы закупал у оружейных заводов, того же Шнейдера, конкурента.

Алексею хоть ясно стало после разговора с агентом, в каком направлении копать. Но сложностей много. Во-первых, в здании охрана. Два человека, но у них прямая связь с полицией. Стоит нажать кнопку – и примчится подмога. Во-вторых, нет ключа от сейфа и, что очень вероятно, сейф имеет сигнализацию. В случае несанкционированного открытия дверцы будет орать сирена или сигнал пойдет к охранникам. И провести заранее осмотр, как говорят военные – рекогносцировку на местности, невозможно.

Для начала стал следить за Морисом. Заканчивает свою работу пораньше и в пригород, к заводу Рено. Территорию он занимает огромную, постоянно снуют машины, люди. Но у Алексея четкое описание, фотография, правда, трехлетней давности. С тех пор внешность могла измениться, мужчина мог отрастить бороду или усы, обрить голову, похудеть или потолстеть, надеть очки, ибо с возрастом появляются проблемы со здоровьем.

Но узнал, конструктор внешне почти не изменился. У Мориса своя машина, конечно же «Рено», стояла на парковке у заводской проходной. Морис заехал в магазин, купил бутылку вина, фруктов и проехал к частному дому. Алексею интересно стало. Судя по телефонному справочнику, живет конструктор на другой улице и в другом округе, более фешенебельном. Машина у дома стояла долго, на втором этаже уже и свет погас, когда до Алексея дошло. Поездка Мориса не деловая. Сегодня суббота, решил нанести визит любовнице. Сколько времени Алексей зря потерял!

И только утром следующего дня, выспавшись вдоволь по случаю воскресенья, законного выходного, понял – надо задействовать любовницу. Подкупить проще всего, женщины падки на наряды, украшения, деньги. Даже сразу план возник. Если согласится, ее забота подпоить ухажера, вытащить незаметно ключ от кабинета и сейфа, передать Алексею, а потом вернуть на место. Алексей надеялся, что операция не займет много времени. Путь от завода до дома любовницы занял тридцать пять минут, это учитывая, что на дорогах полно машин. В ночное время получится быстрее.

Через агента – полицейского Жоржа, по адресу выяснил, кто такая любовница? Дама тридцати двух лет, в анкете, в графе род занятий записано – «бухгалтер». Вдова, детей нет. Сведения скудные. Дом снимает или от мужа достался? Если арендует, это зацепка, нужны деньги. Понятно, что спит она с Морисом не за спасибо. Что у французов, особенно женщин, не отнять, так это меркантильности. Имя распространенное – Анна, по нему национальность узнать невозможно.

И еще – как узнать, подведена ли к сейфу сигнализация? Учитывая специальность Мориса и место работы, вполне вероятно. Даже на довоенных сейфах русской и зарубежной работы были хитрости. Не нажал секретную кнопку, замаскированную под заклепку, сейф не откроешь даже родным ключом.

Женщине довериться боязно, вдруг расскажет любовнику? Был еще вариант – обратиться за помощью к вожаку клошаров. Он уже помог Алексею несколько месяцев назад с грузчиками. Вдруг у него есть специалист по сейфам? В России такие воры назывались «медвежатниками», стояли на верху криминальной иерархии, но перечислить их можно было по пальцам двух рук. Суды, в случае поимки, приговоры выносили жесткие. Да и как иначе? У рабочего люда дома сейфов нет, а за кражи из государственных учреждений по уголовному кодексу сроки всегда больше, чем за воровство у гражданина.

Большой надежды на вожака не было. Слишком большая пропасть по иерархической лестнице между ним и ворами очень высокой квалификации. Но все же подъехал. Думал – забыл его вожак. Нет, вспомнил, заулыбался.

– Что, опять парни нужны?

– Посерьезнее дело. У тебя есть знакомый специалист по вскрытию сейфа?

– Банк решил ограбить? – удивился вожак.

– Слишком велик риск. О деталях могу рассказать только специалисту.

Вожак задумался.

– Через два дня подъезжай, в это же время, но ничего не обещаю.

У Алексея выбора нет, согласился. К сожалению, в разведке руками в белых перчатках действовать не приходится. И обманывать надо, и подкупать, и воровать. Вот только если до стрельбы дойдет, тогда всё, провал. А еще и шантажировать, устраивать «медовые ловушки». Все методы хороши, чтобы выполнить задание. А по большому счету, чтобы крепить обороноспособность Родины. Не нравилось ему правительство, методы правления – ломать людские судьбы. Но Родина у него одна и защищать он ее намерен до последнего вздоха.

Приехал к вечеру через два дня, как уговаривались. Рядом с вожаком серьезного вида господин в полосатом, по моде, костюме, при шляпе-котелке. По одежде и набриолиненным усам – владелец небольшого магазина.

– Ну, вы побеседуйте, не буду мешать, – отошел в сторону предводитель клошаров.

Хороший принцип – меньше знаешь чужих тайн, дольше живешь. Алексей решил сразу открыть карты.

– Мне нужно вскрыть сейф на одном заводе. Сразу говорю – денег там нет, как нет ключа, и я не знаю, есть ли там сигнализация.

– Если там нет денег, зачем туда лезть?

– Бумаги. И это не акции и не векселя.

– Значит, конкурент. Я угадал?

– Прямо в самую точку.

– Это будет стоить две тысячи британских фунтов. Половину перед делом. Когда приступаем?

– Завтра. Я подъеду на машине.

– А я прихвачу инструмент.

Алексею еще деньги в двух банках снять надо. Сумма изрядная, особенно на фоне девальвации франка. А на заводах, том же «Рено», рабочему так и платили 2 франка 85 сантимов в час. И рабочий день длился от 10 до 12 часов, если было много заказов на машины.

Штаб-квартира компании «Рено» располагалась в Булонь-Бийанкуре, как и автомобильное подразделение. И несколько кабинетов танкового конструктора Мориса Лавиротта были лишь представительством. Само производство танков располагалось в Исси-ле-Мулино, а полигон для испытаний в Рюэй-Мальмезоне. Не знал Алексей, что на полигоне были чертежи и даже по экспериментальному образцу от каждой фирмы. Для скрытности в чертежах и документах танк именовался как «Трактор 30». Кстати, с началом выпуска он стоил серьезных денег – 1 218 000 франков за В1, вдвое дороже подобных английских.

Следующим днем отработал, чтобы не привлекать внимание. Вечером оделся в темную одежду, усы приклеил, парик нацепил. Очки надевать не стал, только мешать будут. И к мосту, а там уже «медвежатник» ожидает. Тоже приготовился, одежда черная, чтобы в темноте менее заметным быть, в руках тяжелая сумка.

Поздоровались, уселся. Вечером в рабочий день машин мало, в отличие от выходных дней. Из Парижа на запад, въехали в пригород. Алексей заранее присмотрел место, где оставить машину.

Перемахнули невысокий забор из кирпича, подошли к зданию – и здесь первый сюрприз. Одно из окон первого этажа открыто, причем не изнутри, потому что на деревянной раме повреждения, а у стены валяется фомка или монтировка, в темноте сложно различить. Похоже – их опередили, в здании вор. Если из-за его действий встревожится охрана, можно погореть. Как не вовремя! «Медвежатник» палец к губам приложил.

– Тс! Слышишь?

Едва слышны шаги в коридоре, все отчетливей, потом в окно вылетел мешок, плюхнулся на газон. И «медвежатник» и Алексей прижались к стене. В проеме показалась темная фигура, явно мужская. Одну ногу перенес через стену и замер, заметив «медвежатника». Молча кинулся на него, сверкнул клинок. Сопение, удары. Алексей был безоружен, подхватил с земли монтировку, ударил противника по голове – раз, другой, причем сильно. Противник обмяк, зашатался и упал.

– Ты как? – осведомился Алексей.

– Ножом он меня зацепил, помоги до машины добраться, в больницу надо.

Если оставить «медвежатника» здесь, это след для полиции. Да и вожак клошаров Алексея видел, подрядит своих клошаров и уголовников на поиски. Да и не по-человечески будет бросить. Помог «медвежатнику» дойти до забора, подсадил. Потом перелез сам, помог спуститься, усадил в машину. Потом вернулся, обыскал незнакомца. Он был жив, но без сознания. Документов при себе у того не оказалось, что вполне естественно. Никто на такие рискованные мероприятия с документами не ходит. Надо сматываться. Где-то еще мешок был. Если человек рисковал из-за содержимого, оно того должно стоить. Нашел мешок, что в темноте непросто, перекинул его через забор, перелез сам. Мешок бросил в багажник под задним сиденьем и рванул к мосту. «Вожак» уже спал, но охрана бодрствовала. Старшего разбудили, Алексей рассказал о неприятности.

– Бывает. Мы его в больницу сами отвезем. Правильно, что сюда привез.

Раненого вытащили из кабины, Алексей уехал. У дома при свете фонаря машину осмотрел. На полу лужа крови, на сиденье пятна. Пришлось долго замывать, приводить в порядок. Никаких следов о ночном происшествии остаться не должно. Очень хорошо, что на машинах тех лет не было ковролина, а резиновые листы.

Уже закончив уборку в салоне, вспомнил про мешок в багажнике. Занес его в квартиру, развязал горловину, достал несколько больших и толстых альбомов. Начал просматривать и застыл. Чертежи двигателя, пушки, корпуса будущего танка В1. Видно, не одна только советская разведка хотела добыть сведения. И «заклятые» друзья англичане могли попытаться, и немцы. Интересно было, что завтра напишут в газетах. Не исключено, что ни строчки. Несмотря на демократию, спецслужбы пристально смотрели, чтобы в средства массовой информации не попал ненужный, нежелательный материал.

Спать хотелось, однако интересы дела превыше всего. Не приведи Господь, кто-то видел его у завода. Конечно, меры безопасности он принял – парик, усы, бородка. И с машиной поработал, снял номера с автомашины квартала за три-четыре от съемной квартиры. Перед выездом установил их, так что и через машину полиция на него выйти не могла. По возвращению сразу установил свои.

И все же секретные документы надо доставить в посольство. Оставь он их на квартире, может случиться пожар или заберется вор-домушник, да мало ли других причин?

Приехав, проник в посольство прежним путем, через забор в укромном углу. Времени половина четвертого утра, когда самый глубокий сон. И дипломаты спали, горело только дежурное освещение у охраны.

Задержали его сразу, отобрали мешок, привели к начальнику караула. На все вопросы Алексей отвечал односложно:

– Буду говорить только с военным атташе или с послом.

– Так ночь же!

– Будите.

– А что в мешке?

– Открой, посмотри, и остаток жизни проведешь на Колыме.

Начальник отшатнулся от мешка, как от клубка змей. Все же сходили за атташе. У дипломата лицо заспанное. Увидел Алексея, распорядился:

– Пропустить!

– С мешком?

– Непременно.

Уже в кабинете атташе спросил:

– Неужели чертежи раздобыл?

– А чего бы я в посольство, как вор, пробирался ночью? Все в целости, даже два варианта траков для гусениц.

Дипломат потер ладонями лицо.

– Ты как фокусник!

– Пацаны в свое время называли фартовым.

– Похоже, не ошиблись. От меня что-нибудь надо? Или начальству просьбу передать?

– Только пусть не просят президента Франции украсть, не возьмусь.

– Ну и шутки у тебя! Если чертежи подлинные, жди награды!

– Шашку или «Маузер», обязательно с гравировкой, – снова пошутил Алексей.

– Звание или денежную премию.

Через несколько месяцев за отличную работу Алексея в самом деле наградили, повысили в должности, хотя и должности такой официально не было – резидент. Отныне всей нелегальной сетью Парижа заведовал Алексей. У каждого нелегала – сеть завербованных агентов, а разведчики-нелегалы под руководством резидента. После революции семнадцатого года сеть разведслужб перестала финансироваться, была распущена. Разведчики были брошены на выживание. Создавалась сеть долго, разрушили быстро. Не царю служили разведчики, а стране. Перенять бы опыт, принять к себе на службу.

Большевики, по своему обыкновению, разрушили отлаженный механизм. С трудом, с ошибками и провалами, начали создавать свой. Получалось долго, сложно. Даже мелочи играли роль. При царском режиме ведущую роль играла военная разведка при Генштабе. Офицеры этой службы имели хорошее образование, знали не один язык, обладали отличными манерами, легко вливались в аристократические дома. У пролетариев с этим хуже. На своем родном говорили косноязычно, писали с многочисленными ошибками, иностранных языков не знали, про манеры и культуру поведения и упоминать не стоит. Вот и получалось, что на заре советской разведки, в окружении зачастую враждебных стран, приходилось довольствоваться контактами и агентурой среднего уровня – инженеры, клерки в банках, управляющие небольших компаний. У разведчиков и агентуры не было выхода на людей серьезных, обладающих ценной информацией, имеющих вес в политике и могущих влиять на государственные решения.

И сеть нелегалов была очень невелика. Алексей начал знакомиться с разведчиками. Кому-то назначал встречу по телефону, сказав обусловленную фразу-пароль. С другими сразу лично. На место встречи приходил, тщательно проверившись, а сами места подбирал скрупулезно. Чтобы в случае опасности уйти можно было, причем разными путями, да чтобы слежку за ним вести было сложно, случись такая. Осторожность и бдительность – одни из важных условий безопасной, долгой и эффективной работы.

Один из разведчиков сразил его наповал. Встречу назначил через «почтовый ящик», к обусловленному времени уселся на лавочку в парке. Не самое лучшее время получилось, начал накрапывать мелкий дождь. А у него при себе нет зонта. Все гуляющие в парке разошлись – по кафе, домам. Один он на аллее, что уже вызывало вопросы. И вдруг рядом садится красивая брюнетка лет двадцати восьми – тридцати. С зонтиком, из сумки достала сигарету, повертела в руках.

– Мсье, не найдется зажигалки?

– У меня только спички.

Обменялись паролем и отзывом. Женщина сразу предложила:

– Не уйти ли нам в кафе? Все же в тепле и уюте общаться сподручнее. А то мы со стороны смотримся, как пара, которая собирается разводиться.

– Здесь рядом уютное кафе «Ротонда».

Поднялись, пошли. Французский язык для разведчицы не родной, но говорит чисто, без акцента. Редкость.

Глава 7

КУТЕПОВ

О нелегале Алексей знал только псевдоним – Ольга. По правилам разведки не полагалось знать настоящее имя и фамилию и другие данные. Дабы, случись предатель, спецслужбы не могли шантажировать или оказать давление на родственников. У спецслужб руки длинные, в случае необходимости могут дотянуться до человека почти в любой стране. Очень трудно в Советском Союзе. Горожане имели паспорта, но были «привязаны» к своим предприятиям. Без позволения руководителя нельзя было уволиться. А институт прописки жестко регламентировал передвижение граждан по стране. Стоило приехать к горожанину родственникам, хозяин квартиры обязан был сообщить в милицию – сколько человек приехало, на какой срок и с какими целями. Утаить от бдительных органов не получится. В многоэтажных домах старшие по подъезду, домоуправы жильцов знали в лицо, появление новых постояльцев мимо их глаз не ускользнуло бы. У селян еще хуже – паспортов не было до шестидесятых годов. В город без паспорта ехать бессмысленно, на работу не возьмут. Для парней одна возможность вырваться из колхоза – уйти в армию, если повезет, получить востребованную на гражданке специальность, скажем – шофера, связиста, телеграфиста, и найти работу. А для девушек – выйти замуж за городского.

Так что иностранным специалистам действовать в Советском Союзе было затруднительно, а завербовать агента и вовсе удача редкая. До Второй мировой войны предатели находились больше по идеологическим мотивам – ненавидели большевиков за отобранные дома или земли, за репрессированных родственников.

С началом правления Хрущева предавали уже больше не по убеждениям, а за материальные выгоды – деньги, драгоценности, импортные тряпки.

Сначала Алексей проговорил служебные дела. Где и кем работает, есть ли перспективная агентура, способы связи, в том числе экстренной. Потом коснулись политических событий в стране пребывания. В Париже, да и во Франции полно русских людей. Первая волна эмиграции пошла после Октябрьского переворота. Кто поумнее, да еще при деньгах, быстро поняли, что прежней жизни не будет. Желая сохранить семьи, научные и творческие разработки, уехали. В первую очередь во Францию. Потому что были союзниками по войне, а еще во Франции воевал огромный русский экспедиционный корпус и во многих городах были русские военные кладбища. Потом хлынула вторая волна эмиграции – белая гвардия, зачастую с семьями. Одни из эмигрантов желали поскорее ассимилироваться, ходили на курсы французского языка, организованные при православных храмах. Другие плыли по течению, устраивались на несложные работы – на автозаводы, в такси, на стройки. Но были и те, кто мечтал вернуться в Россию на штыках. Эти создавали воинские союзы, призывали в свои ряды офицерство и солдат. Среди эмигрантов были десятки боевых генералов. Хорошие организаторы, они быстро создали РОВС – Российский общевоинский союз. Сначала он содержался на пожертвования, потом стал интересен спецслужбам, деньги пошли оттуда. В описываемый период РОВС возглавлял генерал Врангель. В марте 1928 года он заболел гриппом, а одиннадцатого апреля врачи диагностировали у генерала туберкулез левого легкого в запущенной форме, 25 апреля генерал скончался. Были подозрения, что скоропостижная смерть стала результатом отравления. Но экспертизы никто не проводил. У офицеров РОВС не было возможности назначить исследования, а французов русские не очень интересовали.

После обсуждения начальником РОВСа был избран генерал Кутепов. С его избранием Москва прислала через посольство справку по генералу, все, что смогли найти в архивах. РОВС интересовал советскую власть как организация контрреволюционная. В РОВС входили многие офицеры-эмигранты. Учитывая, что все они имели хорошее военное образование, полученное в училищах и академиях, боевой опыт Первой мировой войны и гражданской, ненавидели большевиков, то представляли реально опасную силу. ИНО нацелил агентуру на проникновение в РОВС, однако сделать это было непросто. У РОВСа своя контрразведка, да и принимали в союз только тех, кого знали по Первой мировой или гражданской войнам.

Белая гвардия при эвакуации из Крыма сохранила все списки полков, даже денежную кассу, довольно скудную. Но уже во Франции РОВС получил денежную подпитку от эмигрантов первой волны, которые смогли обустроиться, организовать предприятия или купить готовые, заработать прибыль. Обиженные на большевиков, они щедро делились деньгами. Да и власти Франции смотрели на образование и действия РОВС сквозь пальцы.

Были и другие поводы для беседы – о смене правительства Франции, надвигающемся экономическом кризисе. Эмигранты, как наиболее обездоленные, прочувствовали затруднения на себе первыми.

И все же главными противниками в те годы СССР считал членов РОВС. К 1939 году, к началу Второй мировой войны, РОВС насчитывал сто тысяч членов, издавал журнал «Часовой». Для юнкеров и кадетов существовала школа по обучению воинским специальностям. Добровольцы из РОВС проникали на территорию СССР, обустраивались, вели подпольную работу. Главной целью было свержение власти большевиков, подготовка вооруженного восстания. Кое-что удалось. Так, в 1937 году террористическая группа из трех человек во главе с В. А. Ларионовым напали на партийный клуб в Ленинграде на набережной Мойки, 59, забросали заседавших гранатами. По сводкам ОГПУ убитых не было, а ранено было двадцать шесть человек. Также 10 июня этого же года совершили поджог, впрочем, неудачно. Причем при отходе группы через советско-польскую границу она была уничтожена пограничниками. В 1931 году была уничтожена ОГПУ группа Потехина, а в 1934 году – диверсионная группа Дмитриева.

Успехи ОГПУ были значительные. Разведуправлением РККА еще в гражданскую войну в Белую армию был внедрен Леонид Линицкий. Он эвакуировался вместе с белыми в 1920 году из Крыма. Офицеры ему доверяли, и он стал активно работать в штабе РОВС в Белграде.

Во Франции ОГПУ тоже имела успехи. Удалось завербовать члена РОВС, генерала Скоблина и его жену, певицу Н. В. Плевицкую, они стали агентами на платной основе. Многие офицеры и генералы на службе царю накоплений не имели, а кто смог накопить, вложили в покупку квартир, земли, и все досталось большевикам. Поэтому соблазн получить деньги из рук врагов был велик. Но самой большой удачей была вербовка Третьякова. Внука того самого Третьякова, что основал Третьяковскую галерею в Москве. В бытность Временного правительства в 1917 году он был министром экономики. В РОВСе заведовал финансовой частью. Квартира Третьякова располагалась над квартирой-штабом РОВС. ОГПУ установила микрофоны в штабе и все разговоры прослушивало. Проводка была обнаружена немцами, и Третьяков был брошен в концлагерь и казнен немцами в 1944 году. Кстати, при помощи Третьякова ОГПУ смогло провернуть великолепную по эффекту и наглости акцию, похитив значительную часть казны РОВС. С одной стороны, обрезала финансирование РОВС, с другой стороны – все деньги пошли на подкуп агентуры и снабжение нелегальной сети во Франции.

Встреча с «Ольгой» изменила жизнь Алексея. Личное обаяние молодой женщины сказалось или иное, а только в первую встречу засиделись в кафе уже после служебных разговоров. А через некоторое время встретились снова. Такие встречи воспрещались инструкциями, ОГПУ боялось провалов. Ведь, если французская контрразведка выйдет на след одного, будет отслеживать все связи и встречи и выйдет на другого. Может «накрыться» вся сеть.

Но молодых людей тянуло друг к другу. Оба знали, что они из Советского Союза, служат в разведке, и опасность их сближала.

Между тем в ОГПУ разрабатывали план похищения, в худшем случае убийства, главы РОВС генерала Кутепова. После смерти Врангеля, которым многие члены РОВС были недовольны, Кутепов активировал работу РОВС.

Разработку деталей операции начали еще в 1929 году начальник Первого отделения ИНО ОГПУ Яков Серебрянский и заместитель начальника отдела контрразведки Сергей Пузицкий. В группу входили еще Турыжников и Эсме-Рачковский. Опору в операции решили сделать на французов – агентов, завербованных нелегалами, причем служащих в полиции. В случае каких-то заминок они должны были прикрыть действия членов группы.

Алексей получил шифровку, в которой указывалось, что он должен организовать наблюдение за генералом Кутеповым, изучить его маршруты, места пребывания и посещений. Задача непростая. Проследить, чтобы и генерал «хвост» не заметил или его охрана из офицеров контрразведки.

Чтобы кто-либо один из агентов не примелькался, Алексей менял наблюдателей ежедневно, один день даже сам побыл в роли филера, как издавна называли агентов наружного наблюдения в полиции. После Октябрьского переворота их неофициально стали именовать «топтунами».

Причем не пешком сопровождал, а на машине, не приближаясь к объекту. Здорово выручал театральный бинокль. Увеличение небольшое, трехкратное, зато невелик, легко умещается в ладони, не привлекая внимание прохожих. По вечерам на листке бумаги записывал все адреса, где бывал генерал. Тот хоть и активный, а адресов набралось не больше двух десятков. После размышления решил, что ИНО замышляет покушение на генерала. Стал прикидывать, где лучше устроить засаду. Надо дать возможность стреляющему приблизиться к Кутепову, а после стрельбы скрыться. А еще нужны исполнители, которые отсекут охрану. Не исключен огневой контакт, а стало быть, и потери. С местом определился сразу – лучше бульвара Инвалидов ничего не придумаешь. Место не оживленное, есть выезды на поперечные улицы во все стороны города. А еще – отделения полиции и жандармерии далеко, по звонку обывателей помощь прибудет не раньше чем через десять минут. За это время можно уехать далеко. И само собой получалось, что участников акции, если будет приказ, должно быть не меньше пяти. Один стрелок, двое на прикрытии, еще двое за рулем. Как минимум – два автомобиля, обязательно с подложными номерами. Лучше угнать их заранее, потому как при аренде надо предъявить документы. Стало быть, надо еще предусмотреть гараж или другое место отстоя, где угнанные автомобили будут ждать часа «Х».

Фактически продумал, просчитал до мелочей, до деталей, убийство генерала. А в январе тридцатого получил шифрограмму – обеспечить всемерную помощь группе из трех человек. О сути задания при встрече.

Встреча состоялась в гостинице. Одного взгляда хватило, чтобы оценить подготовку. Одежда сразу выдавала в сотрудниках ОГПУ либо эмигрантов, либо иностранцев. Явно из «Мосшвейпрома». И материал, и пошив костюмов скверные, галстуков нет. А еще – одежда на всех троих как под копирку. Сразу сказал об этом изъяне руководителю.

– Тогда веди в магазин. Одевай.

Трех одинаково одетых людей в Париже, да еще в одном месте, не сыскать. Для внимательного глаза подозрительно.

Поочередно, не откладывая, сводил в магазин, что располагался неподалеку. Костюмы, сорочки, галстуки, шляпы, носки, башмаки. Из магазина уже шли в обновках, чтобы обмялись, сидели по фигуре.

А потом Серебрянский огорошил Алексея:

– Руководство ОГПУ считает РОВС организацией идеологически вредной, а потому ее главаря – генерала Кутепова, решено выкрасть и вывезти в Союз. А уже там выпотрошить, знает генерал много, так пусть поделится.

– При генерале почти неотлучно два офицера охраны. Да и сам генерал с боевым опытом, так просто не дастся, не пьяная мадмуазель.

– Препарат вколем, чтобы не сопротивлялся. Твоя задача – определить место, найти два автомобиля и трех-четырех человек из агентуры, обязательно в полицейской форме.

И Серебрянский поведал план. Полицейские, настоящие или ряженые, должны остановить охрану, якобы для проверки документов, а генерала схватят двое чекистов, причем сразу сделают укол, прямо через одежду Кутепова. Затащат в автомобиль. Второй автомобиль должен ехать следом и, если случится преследование, устроить аварию, задержать преследователей.

На своем автомобиле Алексей свозил чекистов на бульвар Инвалидов. Постояли, осмотрелись, определили места, где должны стоять полицейские, а где автомобили. Один из чекистов даже прошел деловым шагом от улицы Севр до машины. Серебрянский засек время.

– Минута и сорок секунд.

Случись накладка, исправить ее будет сложно, а то и невозможно. Нельзя исключать, что офицеры охраны генерала заподозрят неладное и откроют огонь.

В оставшиеся два дня Алексей провел инструктаж с полицейскими. Они были настоящими, из числа коммунистов. Их старались использовать в крайнем случае. День был определен заранее. Агентура, внедренная в РОВС, сообщила, что генерал обязательно пойдет в церковь галлиполийцев, чтобы вместе с однополчанами отслужить молебен по случаю годовщины смерти генерала, барона Каульбарса.

На одной из машин Алексей решил ехать сам, на другой – нелегал из ИНО. Заранее изготовили фальшивые номера.

Алексей проверил свою арендованную квартиру. Случись неудача, в жилье не должно оставаться ни одного листочка, ни одного свидетельства о причастности Алексея к разведке. А еще определил в карманы деньги, все, которые были. Они могут пригодиться.

На время акции он поступил в подчинение руководителя спецгруппы Якова Серебрянского.

Волновался, ночью уснул поздно, а проснулся рано. Побрился, привел себя в порядок, лучший костюм надел. А позавтракать не смог, кусок в горло не лез. Акция предстояла серьезная, рискованная, да еще в центре Парижа. Похитить человека в другой стране – наглость необычайная!

После заправки автомашины подъехал к месту сбора. Все участники прибыли точно в девять. Серебрянский на русском языке, поскольку французским не владел, еще раз обговорил план действий. Потом Алексей повторил план для французов, спросил – есть ли вопросы?

Разошлись и разъехались порознь. В машине Алексея ехал Серебрянский и то вышел, не доехав квартал. Как понял Алексей, лично хотел убедиться, что Кутепов выйдет в срок, да высмотреть охрану. Уже во время акции и после нее Алексей убедился, что Яков сказал ему не всё, Турыжников и Рачковский знали больше. По крайней мере, с ними обговорили условные сигналы.

С каждой минутой напряжение нарастало. В половине одиннадцатого генерал вышел из дома, через минуту за ним пристроились два бывших офицера. Хоть и в штатском, а выправку видно, да и прически короткие, военная привычка.

За офицерами, на удалении с десяток метров с независимым видом идет чекист. Когда показалась группа захвата, Яков достал из правого кармана пиджака белый платок, сделал вид, что вытирает лоб. К Алексею подошел Турыжников.

– Скажи полицаям, пусть блокируют вон тех двоих, в синих костюмах.

Алексей быстрым шагом подошел к ажанам. Так во Франции звали полицейских в народе.

– Вон те двое в синих костюмах. Проверить документы, досмотреть на наличие оружия. В общем – задержать, как договаривались.

Двое полицейских не спеша направились в сторону генерала и идущих за ним офицеров. Генерала миновали, а охране преградили путь.

– Ваши документы!

У парижан документы проверяли редко, а у эмигрантов регулярно. Русским, армянам, евреям еще вскоре после эмиграции стали выдавать так называемые нансеновские паспорта, дающие право проживать в стране, но не гражданство. И имеющие такие паспорта не обладали правами граждан. К проверкам эмигранты привыкли. Не нравилось, но переносили безропотно. Как говорили – в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Предъявили документы, ажаны их досматривали тщательно и долго, изучая каждую букву. Потом приказали поднять руки и стали обыскивать. За эти минуты генерал ушел уже довольно далеко, поравнялся с машиной Алексея. К нему шагнул Жорж Буалье. В форме, при оружии в кобуре.

– Ваши документы, мсье!

Генерал полез во внутренний карман пиджака. В это время к нему сзади подскочили двое из группы захвата, русские, прибывшие с Серебрянским. Один ловко ударил по затылку мешочком с песком, в виде небольшой и толстой палки. Такой удар не убьет и не покалечит, коли опыт есть, но разум помутит, человек будет какое-то время в полуобморочном состоянии. Покачнувшегося Кутепова затолкали в машину Алексея. Кто-то из чекистов крикнул:

– Гони!

Алексей в ожидании акции мотор не глушил, сразу рванул вперед. С бульвара Инвалидов на улицу Севр. За черным автомобилем Алексея рванул другой, красного цвета такси. За рулем француз, агент ОГПУ. Его задача – отсечь погоню, если таковая случится. А на заднем сиденье сидел, вцепившись в поручень, Серебрянский, контролировавший ход акции. Квартала через три-четыре еще раз поменяли номера на машинах, конечно же – фальшивые. Дальше уже ехали спокойно. Дело сделано, и внимание к себе привлекать не стоит. Тем более в машине Алексея Рачковский сразу уколол Кутепову морфий. Прямо через брюки, причем дозу большую. Генерал, у которого были проблемы с сердцем, отключился. Ни сопротивляться, ни кричать не мог.

Полицейские, видя, что генерала уже увезли, офицеров охраны отпустили. Те сначала побежали в штаб РОВС, потом заявили в полицию.

Спецслужб в Париже, как и во Франции, хватало. Кроме полиции и жандармерии, было еще «второе бюро». Орган этот Генштаба Сухопутных войск, занимался разведкой и контрразведкой. Также при министерстве Внутренних дел было создано Главное управление общей безопасности, Сюрте Женераль. Однако поначалу в полиции заявление о похищении генерала не приняла всерьез. Проблемы и разборки в среде эмигрантов французов не очень интересовали. И только после того, как некоторые влиятельные русские через своих знакомых смогли расшевелить полицию, да еще рядовые эмигранты пришли к советскому посольству с плакатами, обвинявшими в похищении СССР, начали шевелиться власти Парижа. Назревал политический скандал. Но Кутепов уже был далеко. Спрятать на первое после похищения время генерала в посольстве не получилось, и задействовали запасной вариант. В Марселе, городе и крупном порте Франции на средиземном побережье, стоял советский пароход. Ошвартован был еще неделю назад, неспешно разгружался. Капитан судна был проинструктирован ОГПУ и выполнял их указания. Правда, пароход был под панамским флагом и назывался «Доминго». В маленькой республике регистрировались многие суда из разных стран, здесь был самый маленький налог. Основную часть прибыли стране давал Панамский канал, законченный строительством в 1914 году.

Серебрянский приказал гнать машину на юг, в Марсель. Задумку Якова Алексей понял сразу. От Парижа до Марселя по шоссе 773 километра, от восьми до двенадцати часов ходу, в зависимости от автомобиля. Его надо заправлять бензином, доливать масло, да и двигатели не отличались надежностью.

Домчаться, перегрузить Кутепова на судно – и можно умывать руки. Алексей и представить не мог, что наглая и авантюрная операция может состояться. И для завершения ее требуется еще одно усилие.

Ограничений по скорости полиция еще не придумала, естественными ограничителями были качество дорожного покрытия и возможности машины. Километров через сто Алексей остановился, проверил уровень масла в моторе и уровень бензина в баке. Это сейчас стрелочные указатели на приборном щитке, а тогда на самом бензобаке щуп металлический с поперечными рисками и цифрами, указывающими остаток. Вроде и машина не велика, а каждые сто пятьдесят – двести километров дозаправка. Но худшее ждало впереди, начало темнеть. У автомобиля фары едва освещают дорогу метров на тридцать. Ехать быстро никакой возможности нет, иначе велик риск угодить в кювет или врезаться в стоящий грузовик, ибо габаритных огней, красного треугольника и всего прочего, влияющего на безопасность, не было в помине.

Часов через шесть-семь Алексея за рулем сменил Серебрянский, только он из группы мог управлять автомашиной. В европейских странах насыщенность мотоциклами и машинами значительно больше, чем в Советской России, но управлять могли немногие. А в СССР народ в массе своей не знал, как завести машину. Ехал Яков осторожно, но и пары часов Алексею хватило для отдыха. Крупный город почти на середине пути – Лион, проехали ночью.

Поменялись местами, за руль Алексей уселся. Мало того что темно, так еще и мелкий дождь моросить начал. В конце января в России морозы трещат, а здесь с небес морось вместо снега. А может, оно и лучше, не так скользко. Покрышки узкие, сама резина дубовая, на гололеде, как корова на льду. О зимней или шипованной резине никто понятия не имел.

Скорость пришлось снизить до сорока километров в час. Яков сопел недовольно. Конечно, уже десять часов в пути. Наверняка полиция тревогу подняла. Что внушало надежду, так это близость Марселя, а еще фальшивые номера. Наверняка свидетели найдутся, которые запомнили номера на автомашине. Но их уже заменили, Алексей все детали продумал.

То ли сказалась усталость и нервное напряжение, то ли ночь и дождь и снижение видимости, но жандарма на дороге и мотоцикл на обочине Алексей заметил поздно. Ударил по тормозам, машину понесло юзом, но все равно боком снес жандарма. Того отшвырнуло в сторону. Яков заматерился.

– Ты что, ослеп?

– Темно, дождь, – стал оправдываться Алексей.

Яков выскочил из машины, Алексей за ним. Вроде удар не сильный был, а жандарм не дышит. Взялись за руки-ноги, сбросили погибшего в кювет. Туда же столкнули мотоцикл. Понятно, что как рассветет, заметят и жандарма и мотоцикл. Алексей бегло осмотрел машину. Правая фара разбита, на правом крыле небольшая вмятина. Крепкие детали машины, на металле не экономили. Машина на ходу, можно ехать.

При одной фаре не езда, а мучение. Но через два часа, когда на востоке небо сереть стало, предвещая скорый рассвет, машина выехала на площадь перед морским грузовым портом. Рачковский и Турыжников вытащили из машины Кутепова. Генерал в полубессознательном состоянии, толком стоять не может, со стороны – как сильно пьяный. Повели его к кораблю. «Доминго» с виду доверия не внушал – ржавый, давно не видевший ремонта. У трапа дежурный матрос. При виде Серебрянского отступил в сторону, видимо – знал в лицо и имел инструкции. Кутепова буквально внесли на корабль. Яков пошел к капитану и буквально через несколько минут пароход стали готовить к отплытию. Подняли трап, из трубы повалил дым, в котлах поднимали давление пара. Еще через полчаса подошел портовый буксир, пароход вытащили на середину бухты, сбросили «усы», как назывались буксировочные канаты. Дальше пароход пошел своим ходом. Вся группа чекистов, Алексей и Кутепов – в одной каюте. И пригляд и охрана. Яков назначил смены караула, остальные – спать. Алексей уснул сразу и проспал почти сутки.

Усталость, небольшая качка судна, плеск воды за бортом, мерный шум паровых машин, все настраивало на мирный лад, на путешествие. Однако рейс на судне незапланированный, ставил много вопросов. Сможет ли он вернуться или покинул Францию навсегда?

Чувствовал себя виноватым, что сбил жандарма машиной. Если бы не это происшествие, вернулся сейчас в Париж, сменив по дороге фальшивые номера на настоящие, и продолжил службу нелегалом. Как воспримет начальство его несанкционированное возвращение? Или удачное похищение генерала спишет все промахи?

За обедом Яков разлил бутылку водки на чекистов. Кутепов находился в запертой каюте, прикованным наручниками к рундуку.

– За успех! Дело сделано! – провозгласил Серебрянский.

Ох, не зря существует поговорка – не скажи гоп, пока не перепрыгнешь! К исходу четвертых суток плавания, уже в Черном море, когда впереди показался Крым, Яков разрешил вывести пленника на прогулку. Кутепов выглядел подавленным, и Серебрянский разрешил ему подышать свежим воздухом на палубе. Конечно, под бдительным наблюдением чекистов. Да и куда сбежишь с корабля? Если только сиганет в воду, решив утонуть.

Результат оказался непредсказуемым. Генерал вышел на палубу. С обеих сторон, на расстоянии вытянутой руки Турыжников и Рачковский. Кутепов вдохнул полной грудью, потом повернулся к другому борту, присмотрелся. Даже ладонь ко лбу приложил, чтобы солнце в глаза не светило. Видимо, узнал знакомые очертания берегов, эвакуация Белой армии шла именно из Крыма. Помрачнел, понял, что его ожидает в ОГПУ – допросы, а может, и пытки. Схватился рукой за сердце, застонал сквозь зубы, пошатнулся и упал.

– Эй, генерал, не лицедействуй! – усмехнулся Яков.

Он разрешил Кутепову прогулку и был на палубе. Видимо – хотел насладиться впечатлением от шока генерала. Но Кутепов не реагировал. Алексей, стоявший рядом, наклонился, пощупал пульс на запястье, не обнаружил.

– По-моему, он умер.

– Не может быть! – рявкнул Яков.

Подскочил, попытался прощупать биение на сонной артерии, потом открыл веки. А зрачки не реагируют, дыхания нет. Мертвее не бывает. Для Серебрянского удар, провернуть серьезную акцию, похитить, вывезти и в шаге от цели полный провал!

– Уберите эту падаль!

Яков был сильно зол. Чекисты завернули тело генерала в кусок брезента, похоже – полог для крышки трюма во время шторма. Якову теперь надо объясняться с начальством. Но это по приезду. На пароходе рации нет, да и была бы, слишком рискованно, операция сверхсекретная. Чекисты, уже грезившие о наградах, приуныли. Вместо орденов или повышения в званиях теперь может быть увольнение со службы, а вероятнее – перевод куда-нибудь под Воркуту или Магадан в лагерную охрану.

Прибыли в Севастополь. Яков сошел с корабля, вернулся часа через два, злой.

– Москва приказала везти тело. Обложить льдом и транспортировать в отдельной теплушке. Мы будем сопровождать. И еще – пишите рапорты о похищении, смерти. Каждое слово продумывайте, оно может обернуться против вас.

Почти весь путь Яков выпивал. Потерять должность и место службы значительно легче, чем занять.

Прибыли в Севастополь уже ночью. Потом поезд до Москвы. Два прицепных вагона – пассажирский для чекистов и грузовой, теплушка, прицепленные к скорому поезду. По прибытию сразу в ОГПУ. Доклады, составление рапортов. Хорошо, что успели потренироваться, Яков заставлял. Наиболее спорные моменты удалось исключить, причем одновременно всем.

Некоторое время, пока руководство выясняло, кто виноват, Алексей ходил на службу, потом ушел в отпуск. За время службы в Париже устал. Причем усталость не та, что после трудового дня, когда стоит выспаться и снова, как медный пятак. Усталость от постоянного нервного напряжения, желания хорошо выполнить опасное и трудновыполнимое задание и не вывести случайно на свой след французские спецслужбы. Такая усталость лечится долгим отдыхом, временем. На службе вручили путевку в крымский санаторий, в Симеиз. Однако не сезон. В марте море холодное, на набережной ветрено. Одно хорошо – воздух чистый, насыщен йодом и солью. И никаких забот. Гуляй, три раза в день кушай, принимай ванны и прочие процедуры, вроде массажа или ингаляций. Отдых от забот, лечение – дали свой эффект. Алексей почувствовал, как уходит напряжение, стал чаще улыбаться, с интересом поглядывать на женщин. Вспоминал Ольгу в Париже. Понравилась она ему. Но что она подумает? Исчез в одночасье. Впрочем, в разведке, в армии – люди не вольны своим поступкам. И хорошо, если для пользы Родины. А то при Ягоде и Ежове во многом интересы были чаще карьеристские.

Отдых закончился, и Алексей приехал в столицу. Первым делом на службу, отметиться. Где бы ни был офицер армии или спецслужбы, по какому делу – отпуск, болезнь, похороны, он обязан отметиться в местном филиале своей структуры. Офицеры в военкомате, сотрудники НКВД – в своей «конторе». Так было, так и осталось до сих пор.

Приехал в ИНО, сделал в канцелярии отметку, что прибыл и находится по такому-то адресу. Отпуска оставалась еще неделя. В коридорах отдела ковровые дорожки, звука шагов не слышно. Вышел из туалета, за углом коридора тихий разговор. Судя по запаху – курят.

– Симонов язык плохо знает, не пройдет.

– Авдеев знал, ему помогло?

«Авдеев» был псевдоним Алексея в парижской резидентуре. Алексей еще бы постоял, послушал, но курильщики удалились.

Из здания вышел в скверном настроении. Видимо, что-то знали эти курильщики о его дальнейшей службе. Не наградят, это точно. К тому же Серебрянский постарается вину за провал, за смерть генерала, свалить на него. Порядки в спецслужбах того времени жесткие, даже жестокие и непорядочные. Да и откуда им быть, если офицерскую честь большевики считали пережитком царского прошлого? Людей благородных власть или изгнала за границу или расстреляла.

Шел пешком, обдумывал ситуацию. Правильное решение принять не хватало исходных данных. Подождать окончания отпуска? Явится на службу, и окажется, что уже уволен. Или запрут в камеру внутренней тюрьмы и поговорят с пристрастием.

На Садовое кольцо вышел, уже и до дома недалеко, как услышал визг тормозов, глухой звук удара, почти сразу истошные крики женщин. Повернулся – на асфальте проезжей части мужчина лежит, под головой расплывется кровавое пятно. Рядом грузовой автомобиль, облицовка радиатора погнута. Из-за руля вышел водитель. Бледный, руки трясутся.

– Он сам с тротуара шагнул, даже не поглядел.

А к дорожному происшествию уже быстрым шагом идет сотрудник ОРУД, отдела по регулированию уличного движения, предтече ГАИ.

– Что случилось?

Водитель стал объяснять. На тротуаре стали собираться, как всегда в таких случаях, любопытные. Алексей наклонился к пострадавшему, потрогал пульс на руке. Впрочем, этого можно было и не делать. Грузовик передним колесом переехал голову, с такими повреждениями не живут. Алексей выпрямился, подошел к орудовцу.

– Мужчина погиб.

– Не уходите, я быстро!

Орудовец пошел, почти побежал к синей будке телефона-автомата. Алексей повернулся к любопытным.

– Кто был свидетелем? Вы? – И шагнул к мужчине.

Свидетелем, даже если кто-то видел, не хотел быть никто, быстро разошлись. Алексей обыскал карманы пиджака погибшего. Связка ключей, потрепанный паспорт, пятнадцать рублей. С фотографии на паспорте на него смотрел мужчина лет тридцати, немного похожий на Алексея. Сразу пришла мысль. Надо подбросить свои документы, вроде как он погиб. Достал свое удостоверение, портмоне с солидной суммой, ключи от квартиры. Все сразу засунул в карман погибшего. Шофер грузовика нервно вышагивал перед машиной, хватался за голову, причитал:

– Что его под машину понесло?

В этом месте, в самом деле, ни пешеходного перехода нет, ни светофора, а перекресток метрах в семидесяти.

Надо уходить, а то орудовец его запомнит. Алексей развернулся и пошел прочь. Отныне он не чекист и квартиры у него нет. Отойдя подальше, сел на скамейку, достал чужой паспорт. Петраков Иван Федорович, тысяча девятьсот первого года рождения, место рождения – Тверь. Перелистнул страничку, чтобы посмотреть прописку, а там картонка с фото, пропуск на завод «Красный металлист». Оказывается, погибший был технологом. В паспорте штампа о браке не было, это хорошо. Случись опознание, жена бы тело узнала, но документы на другое имя. Впрочем, погибший уже не Петраков, а сотрудник ОГПУ Семыкин. Сразу масса вопросов возникла – где жить, на что? Свой портмоне с деньгами он сунул в карман погибшего, при себе денег не осталось совсем. Как есть бомж! В паспорте погибшего в штампе о прописке значится улица Люблинская, общежитие завода. Но туда нельзя, сразу обман вскроется. И вообще, по здравому размышлению, лучше из Москвы уехать. Официально он сегодня погиб, но вдруг встретится кто-нибудь из сослуживцев по ОГПУ? Что последует дальше, даже не хотелось думать.

Для начала надо разжиться деньгами. Придется вспоминать навыки карманника. Ох, давненько он не воровал кошельки у граждан, со времен Петрограда и Октябрьского переворота. Для такого ремесла нужен навык, а практики не было уж двенадцать лет. Как бы не влипнуть. И выхода другого нет. Можно устроиться на работу. Да кем? Специальности нет, разве только разнорабочим на сорок пять рублей в месяц. Да и то первая зарплата будет через месяц, а кушать надо каждый день.

Для начала – деньги! Пошарил по карманам, обнаружил мелочь. На пару поездок в трамвае хватит. Смешно. Утром в портмоне были серьезные деньги – в рублях, франках и долларах. А сейчас он нищий. Переход в другую ипостась настолько резкий и быстрый, что сознание воспринимает с трудом. Но было твердое ощущение, что поступил правильно. Если бы просто сбежал куда-нибудь, его непременно искали, как посвященного в государственные секреты. А мертвым – он обрубил все вопросы.

Встал, направился к трамвайной остановке. Весна в Москве выдалась в этом году теплой. Народ уже пальто снял, мужчины в костюмах. На одних – полувоенные френчи, по моде. Сразу понятно – чиновник или партийный деятель. На других двубортные костюмы из твида или шерсти. Стало быть – при деньгах. Люд попроще в чесучовых костюмах, у них в карманах мелочь. Сразу стали навыки «щипача» вспоминаться. Ох, не зря в лагере его Шило учил. Не думал, что пригодится, а вот уже который раз умение востребовано. Пальцы размял. На остановке народу много, все же центр города, недалеко железнодорожный вокзал.

Присмотрел мужчину в очках, в приличном костюме, в руках – кожаный портфель. Скорее всего – научный работник, хотя внешность может быть обманчивой. Поближе-поближе протиснулся. А тут и трамвай из двух вагонов. Ринулся народ к двери. Алексей пожилую женщину подсадил, потом отодвинулся в сторону, вежливо пропустил «очкарика». Тот рукой к себе портфель прижал, другой за поручень ухватился. Явно непуганый. Портмоне из бокового кармана вытащил мгновенно. В трамвае уже битком, делано вздохнул, не стал втискиваться, остался на остановке. Трамвай ушел, гулко громыхая на стыках рельс и трезвоня. Алексей отошел в сторонку, сел на лавку, отвернулся в сторонку. Открыл портмоне, вытащил деньги, сунул в свой карман. В портмоне еще бумажка лежала. Развернул, прочитал. Приглашение на заседание научного общества по географии академику … фамилия, имя. Нехорошо получилось, ученого обворовал. У трудового народа воровать смысла нет, вся добыча – пара мятых рублей. Ученый двигает науку вперед, тоже обижать грех. А еще воры не трогали врачей, приведется еще самому попасть. Самый лакомый кусок – руководитель средней руки в торговле. Трудно удержаться на такой должности от соблазна не хапнуть дефицита, перепродать втридорога. А дефицитом было почти все, особенно обувь и вещи. Зато красная и черная икра почти в любом магазине, целые горы из банок. А у населения денег купить нет. Селедку берут, мойву да под ржаной хлебушек и водочку, а если и огурчики соленые, так совсем хорошо. Алексею было с чем сравнить. После окончания мировой войны всего двенадцать лет прошло, а в Париже в любом магазине и мясо, и колбасы, и ветчина, и сыры твердые и мягкие, рыба любая, хлеб свежайший, пекарня при магазине. Рабочий может позволить себе многое. За страну обидно. После мировой войны, после революции, гражданской войны народ заслужил жизни спокойной и сытной. И в других странах, даже побежденной Германии, народ жил лучше.

Алексей решил еще пару «ходок» к трамваю сделать и ехать в Тверь. Ко всякому делу надо подходить основательно, служба в ОГПУ приучила. Город узнать, привычки горожан, излюбленные места. Встретится потом человек тверской, впросак не попадешь. Да и ехать до Твери всего ничего.

Один кошелек стырил у накрашенной блондинки, так у нее сам бог велел. В открытой сумочке видно портмоне. Мастерски увел кошелек, тетка не заметила пропажи. На скамейке деньги к себе в карман, а портмоне выкинул. Это улика, вещественное доказательство против себя и срок в лагере. Один раз, в другой жизни, он там был, хоть и недолго, урок получил, хоть и не заслуженный. Рисковать еще раз не стал, денег должно было хватить на месяц, если не шиковать. Да он и не собирался швыряться деньгами, ему нужно быть незаметным, серым, слиться с безликой массой. Известное дело – труднее всего найти лист в куче опавшей листвы. Сам себе удивлялся. Соединение навыков и опыта оперативника ОГПУ с уголовным прошлым дало сплав необычных знаний, интуиции, предвидения событий, а главное – линии поведения. Он уже в толпе прохожих мог отличить сотрудника НКВД, блатного, как бы они ни маскировались. Для него сейчас милиция и НКВД – противники. Уголовники тоже представляли угрозу. Те разбиты на касты по «специальностям», сбиты в шайки, во главе матерый пахан. И шайка оберегает свою территорию от залетных одиночек. Это как у животных. Метят свою территорию, не пускают чужаков. Потому как члены шайки должны сдавать долю в воровской общак. Говорить уголовнику, что он свой, тоже срок мотал, нельзя. В те годы при каждой отсидке татуировки делали. По ним знающий человек мог сказать – по какой статье, в каком лагере и какой срок «мотал» сиделец. А у Алексея ни одного тату нет. И правильно, что не сделал. Это особая примета, по которой могут опознать. А за границей сразу понятно, если в бане разденешься, откуда ты есть.

Очень вовремя добрался до Северного вокзала (ныне Ярославского), с которого поезда отправлялись на Тверь. Через год, с 20 ноября 1931 года Тверь переименуют в Калинин, в честь «всесоюзного старосты», уроженца Тверской губернии, Михаила Ивановича Калинина. Историческое название вернут лишь в июле 1990 года. Что поделать, любили большевистские вожди лесть, славословие. Еще при жизни не один город переименовали. С именами Сталина и малые и большие города в каждой области.

До Твери всего 167 километров, сообщение считалось пригородным и поезда из Москвы отправлялись только днем. Шли долго, четыре-пять часов. Остановки на каждой платформе, а еще бункеровка водой и углем. Алексей проголодался. Утром только чай с печеньем попил, днем – происшествие, потом кражи. Надеялся на вагон-ресторан в поезде, а зря. Это на загнивающем Западе капиталист копейку не упустит.

Пассажиры, как специально, едва сев в вагон, начали доставать из сумок вареные яйца, вареную курицу, хлебушек. А мужики – где мутный самогон, а кто побогаче – бутылку водки. На бутылке «казенки» простенькая наклейка и надпись «Водка», горлышко запечатано сургучом. Никакой «Особой», «Столичной» или «Московской» не существовало. Что присуще российскому человеку, так это щедрость. На Западе такого близко нет. Пассажиры сразу пригласили Алексея к столу. И сальца отрезали, и ногу от курицы, вареное яйцо. Проводница чай в подстаканниках разнесла с кусочком пиленого сахара. А как под чай яйца были съедены, в пустые стаканы водку щедро плеснули. В Париже полусотку крепких напитков – коньяк, виски, бурбон, джин или ром весь вечер тянут. А наши хватили по сотке, закусили соленым огурцом и уже снова разливают ее, родимую. И никаких пьяных скандалов. Молодежи не наливали, а мужики средних лет или постарше свою норму знали и вести себя умели.

Поезд прибыл в Тверь уже вечером. Еще в вагоне Алексей завел знакомство. В гостиницу не устроиться, туда только с командировочным удостоверением берут. В дом колхозника – по справке из колхоза. На вокзале ночевать тоже не вариант, ибо должен быть билет. Для таких случаев нужны знакомства. Когда нужно было, Алексей умел втереться в доверие, обольстить. Вот и сейчас пассажирка сама предложила:

– А пойдемте ко мне! Не стесните, я одна живу. Сын в армии, а муж погиб.

Алексей ломаться не стал, сразу согласился. С поезда до дома на окраине далеко, общественный транспорт уже не ходит, а частных извозчиков извели под корень еще после революции. Алексей нес чемодан Антонины, как звали добрую самаритянку. Чемодан тяжеленный, как будто камней в него наложили.

По приходу Антонина показала комнатку.

– Располагайтесь. Это комната сына.

Алексей сразу уснул, слишком много событий за день произошло. Утром проснулся от бравурных маршей по радио. Радиопередачи начинались в шесть утра с «Интернационала», значительно позже вместо него стали транслировать Гимн Советского Союза. Потом шли новости – сплошной поток успехов и достижений.

«Доярка колхоза “Рассвет” Рязанской области Екатерина Нифонтова надоила от своих коров по две тысячи семьсот литров молока, поставив областной рекорд».

И ни единым словом о Муромцевском восстании в Барабинском округе в Сибири. Или про антиколхозные восстания в Казахстане. Зато в июне постоянно говорили о пуске Ростсельмаша и Сталинградского тракторного заводов, а в августе о постановлении по всеобщему начальному образованию. Пока в плане грамотности СССР сильно уступал странам Европы. Вновь строящимся заводам – Горьковскому автомобильному, Новокузнецкому металлургическому и прочим, требовались рабочие грамотные. Почти все заводы строились по проектам и с оборудованием американских фирм.

Позавтракав, Алексей отправился в город. Шел не спеша, читал названия улиц. После пожара в восемнадцатом веке город практически отстроился заново, и центр напоминал Санкт-Петербург. У двух ротозеев украл кошельки, правда, денег в них оказалось немного.

Уже тогда началось деление городов по снабжению. Продуктов и промтоваров не хватало. В первую очередь снабжалась Москва, Ленинград, столицы республик, Закавказье. Ведь многие партийные руководители или министры были оттуда. Хуже всего снабжались жители РСФСР, им доставалось всего тридцать процентов того, что отпускалось национальным окраинам. Так центр покупал лояльность нацменов. Государство само порождало зависть и нелюбовь одних своих жителей к другим.

А началось все с колхозов. Зачем колхознику надрываться, когда он вместо зарплаты получал трудодни, мифические палочки в тетрадку бригадира. А выживал за счет личных огородов и подворий, которые еще и облагались налогом.

Три дня провел Алексей в Твери, буквально выучил центр, большинство улиц. Хотя сделать это было несложно. У большевиков полет фантазии невелик, в каждом городе или селе обязательно улица Ленина, Калинина, Сталина, Интернационала, Коммунистическая, Красная, Свободы. Даже древние улицы переименовали, но горожане продолжали их именовать по-старому.

Пора и честь знать. Одним утром, оставив на столе сто рублей, не попрощавшись, Алексей сел на поезд и отправился в Ленинград. Почему-то тянуло в этот город. Шансов встретить знакомых практически нет. Город большой, предприятий много, можно быстро найти работу. Только какую? Мелькнула шальная мысль – в Рабоче-крестьянскую милицию. По здоровью и возрасту вполне подойдет, а навыки, полученные в ОГПУ, вполне пригодятся. Сначала посмеялся, потом задумался. Скоро в ОГПУ смена власти, во главе встанет Генрих Ягода, начнутся репрессии. Они не коснутся сотрудников спецслужб. Это уже позднее, при Ежове и Берии, полетят головы у высшего и старшего командного состава НКВД, причем с молчаливого согласия Сталина.

Причем для Алексея ситуация облегчалась тем, что трудовые книжки ввели только с февраля 1931 года. В отделе кадров можно было врать что угодно. Но при приеме на работу были проверочные испытания. Скажем, токарю давали чертежи детали, он должен был ее выточить, причем в отведенное время. Мастер или бригадир деталь оценивали – укладывается ли в допуски по размерам, классу точности и чистоты. В зависимости от этого устанавливался рабочий разряд, от которого норма выработки и зарплата. Рабочим выдавались продовольственные карточки, нуждающимся – койки в общежитиях.

Для Алексея бонус еще был в знании истории. Каков будет путь страны, какие испытания ее ждут и когда? А еще – общий уровень знаний был выше, чем у большинства. Выживать как-то надо. Воровал кошельки, обдумывал дальнейшую жизнь и решился.

Для начала надо устроиться на работу, потому как прийти с улицы на службу в милицию не получится. Направления дают партийные или комсомольские комитеты на предприятиях. И такие комитеты при больших заводах и фабриках. Недолго думая, отправился на Кировский, бывший Путиловский завод. Перед заводской проходной объявление о приеме на работу. Все специальности технические – токарь, слесарь, фрезеровщик – и вдруг – шофер. Так и писали, а не водитель. С отдела кадров его направили в гараж, на задворках. Заведующий гаражом показал на АМО, лицензионный «Фиат-15».

– Садись, прокатимся. Покажешь, на что способен.

У грузовика особенность. Педаль сцепления справа, а тормоз слева. Привычка нужна, газ на руле рычажком, как и опережение зажигания. Сделал кружок по площадке, сдал задним ходом. Получилось лихо, для первого раза на грузовике почти идеально.

– Давай заявление, подпишу.

Оформил документы, дали направление в общежитие при заводе, талоны на питание в заводской столовой. Завод огромный, работающих тысячи. Почти вся продукция военного назначения – пушки, корабли, танки.

Постепенно привык. Через три месяца подал заявление на вступление в ВКП(б). В милицию принимали только комсомольцев или коммунистов. В комсомол он уже по возрасту не пройдет, староват. При приеме на работу заполнял анкету, в графе партийность записал – сочувствующий. Была такая категория. После подачи заявления некоторое время в подвешенном состоянии был. Шла проверка по учетам – не скрыл ли кандидат судимость, не был ли ранее членом других партий. А что Алексей знал о погибшем, кроме имени и фамилии? Да ничего. Технолог на заводе. А где учился – в техникуме или институте? Может – в гражданском браке, его жена ищет? Рисковал. И в самом деле – через две недели его вызвали в партком.

– Что же вы скрыли, что кандидатом в члены партии почти год?

– Переехал на новое место, из Москвы в Ленинград, думал – по новой заявление подать надо.

– Ваш кандидатский срок кончился. Из техникума и прежнего места работы хорошие отзывы. И вот еще – почему вы, имея среднее специальное образование, устроились шофером?

– Надо было где-то жить, место технолога еще искать надо, увидел объявление о вакансии шофера.

– Понятно. В субботу в два часа быть на партсобрании.

Складывалось удачно. В партию большевиков был принят, по работе отзывы хорошие. Без членства в партии карьеру сделать было невозможно. Буквально через месяц после вступления в ВКП(б) предложили должность технолога в прокатный цех. А только понятий о прокатке стали у Алексея никаких. Стоит перейти на предложенное место, как пойдет брак по его вине, обвинения во вредительстве. Вежливо отказался, причем сообщил секретарю парткома о желании служить в милиции. Алексей лицедействовал, краснел и заикался. Вроде как о сокровенной мечте рассказывал. Секретарь задумался.

– Бороться с преступностью, значит, хочешь? Дело хорошее, нужное. Я переговорю с секретарем партбюро завода. Ты зайди дня через три.

В общем, через неделю получил Алексей путевку на службу в ряды Рабоче-крестьянской милиции. При приеме на службу комиссию по здоровью прошел без проблем. О техникуме умолчал, ибо диплома не имел, сказал – девятилетка, среднее образование. Был зачислен и сразу получил направление в губернскую школу милиции младшего командного состава. Форму выдали – гимнастерку серого цвета, бриджи, сапоги и форменный головной убор – фетровую шлем-каску, головной убор не практичный, как оказалось. Летом в нем жарко, как в шапке, при дожде промокает. Очень быстро такие шлемы были отменены.

В первую же неделю обучения новость. ЦИК и СНК принял постановление от 15 декабря о ликвидации республиканских и губернских наркоматов внутренних дел и передаче руководства милицией и уголовным розыском в ОГПУ. Алексей, как услышал, похолодел. Да что же это делается? Какой-то злой рок. Ушел из ОГПУ, сымитировав собственную смерть, чтобы вновь оказаться в этой организации. Прямо насмешка судьбы. В конце 1931 года в ОГПУ была создана Главная инспекция по милиции и уголовному розыску, был упразднен профсоюз милиции, зато милиционеры приобрели статус и льготы военнослужащих. С декабря 1932 года на милицию были возложены обязанности по выдаче паспортов и прописки, были созданы паспортные столы, а также отделы виз и разрешений. А в 1934 году создан НКВД, в который вошли ОГПУ, милиция, пограничные и внутренние войска, пожарная охрана, Главное управление трудовых лагерей и загсы.

Глава 8

МИЛИЦИОНЕР

В школе жили на казарменном положении. Изучали законы, положение о милиции, занимались физической подготовкой, стрельбой, а еще политпросвещение. Куда же без этого? Потом нечто вроде экзаменов и присвоение звания – старшина. Не имевшие среднего образования, а только начальное, в школы не направлялись, начинали службу постовыми милиционерами, росли только до помощников командира. Послужив лет пять-семь, становились старшинами при хороших характеристиках.

Обучение для Алексея трудностей не представляло, единственно – изучение законов. Тут нужна хорошая память. Новые законы вводились едва ли не по нескольку в год. То постановления о полной ликвидации частной торговли. Даже бабушкам запрещалось торговать семечками или цветами. То закон об уголовной ответственности начиная с двенадцати лет. То закон об охране социалистической собственности. Ввели смертную казнь за хищения колхозного или кооперативного имущества. И каждый закон ужесточал ответственность.

За опоздание на работу более получаса – срок от одного года до трех лет, за подобранный на скошенном поле колосок столько же. За политический анекдот – от десяти до пятнадцати лет. А в 1934 году ввели закон об измене Родине. Вводилась смертная казнь или трудовые лагеря, коллективная ответственность членов семьи изменника Родины. Изменником мог стать любой – по навету соседа, пожелавшего «хапнуть» комнату в коммуналке, за использование газеты в туалете с фотографией вождя, ведь о туалетной бумаге не слышал никто.

Рост числа вредителей или изменников поощрялся сверху, в руководстве. Считалось, по мере развития социализма классовая борьба только будет обостряться. А уж после убийства Л. Николаевым секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) С. М. Кирова, причем по мотивам не политическим вовсе. Жена Николаева была любовницей Сергея Мироновича, причем не единственной. Но бросить тень морального разложения на секретаря не было позволено никому. Убийство сразу назвали актом политическим, и поднялась волна репрессий.

Алексей некоторое время был от политики, от ОГПУ – в стороне. После милицейской школы его распределили в двенадцатое отделение милиции, почти центр города. Город ему нравился. Исторические постройки, еще помнящие Петра Великого и его сподвижников. Своеобразная культура горожан. Конечно, упала после Октябрьского переворота, когда дворяне уезжали за границу или в места глухие, спасая себя и свои семьи. Но все же не суетная Москва, во многом заселенная после семнадцатого года выходцами из близлежащих сел и деревень.

По должности своей проверял несение подчиненными постовой службы. За мелочи – пуговицу на гимнастерке не застегнул, сапоги недостаточно надраены, не придирался. Смотрел – много ли преступлений произошло на закрепленной территории, скольких задержал, да грамотно ли юридически протоколы задержаний оформлены.

Случалось – и сам задерживал, особенно когда в цивильной одежде был. Помогал криминальный опыт. Шел как-то летним днем, в свой выходной, по Невскому. На трамвайной остановке народу полно. Внимание привлек молодой парень. Белая кепка, белая футболка, белые широкие штаны и белые же парусиновые туфли. Можно сказать, одет по моде тех лет, ничего примечательного. Но вот глаза бегающие, да не по лицам, а по одежде людей. Такой взгляд у карманников. Приценивается – насколько богато человек одет, да где деньги хранит. Некоторые механически дотрагивались рукой до кошельков, выдавая наблюдательному человеку их нахождение. У женщин портмоне обычно в сумочках. Для таких целей карманники имели монеты, заточенные по ободку. Зажимали такую монету между указательным и средним пальцами, резали сумочку, через разрез вытаскивали кошельки. В случае опасности бросали монету.

– Не моя, в первый раз вижу! – утверждали при задержании.

Карманника можно прихватить в первый момент после кражи, когда чужой кошелек уже в его кармане. Иначе на первой остановке выйдет, в укромном месте переложит деньги в свой карман, а кошелек выбросит. Портмоне – это улика. Зачастую действовали вдвоем. Щипач кошелек стырил, незаметно передал сообщнику, а чаще сообщнице. Обворованный хватится, надо заплатить за проезд, а кошелька нет. В первую очередь подозрение падает на человека рядом. Граждане побить готовы, негодуя. А карманник карманы выворачивает и кричит:

– Напрасно честного человека обвиняете! Сами обронили!

Обворованному уже неудобно. Все эти фокусы Алексей знал. И когда подошел трамвай, втиснулся сразу за щипачом. Вор наблюдателя за ним не замечал, целиком был поглощен будущей жертвой – средних лет женщиной, довольно ухоженной. Модная завивка, крепдешиновое платье, а не дешевый ситчик, как у многих. Народу в трамвае битком, но напарника или напарницы у вора не было, это Алексей уже «просек». Толпа сама притиснула вора к женщине. Алексей стоял через два человека от вора и момент самой кражи не видел. Кондуктор горланила:

– Граждане, оплачиваем проезд! Готовим мелочь. Следующая остановка Гостиный двор.

Вор начал протискиваться к выходу. Наверняка кража удалась. Алексей схватил щипача за запястье правой руки. Если вор левша, он успеет выкинуть кошелек. Вор дернулся, но Алексей держал крепко и громко сказал:

– Граждане, проверьте свои кошельки!

Пассажиры тут же стали судорожно щупать карманы, женщины открывали сумочки. И тут же женский визг:

– Порезал! Сумку порезал, гад!

И женщина подняла сумку, демонстрируя порез.

– Гражданка, покиньте трамвай, тут отделение милиции недалеко, надо заявление написать.

– Не буду писать, – вдруг уперлась жертва. – Чего я в милиции не видела?

– Тогда я вора с вашим кошельком отпускаю. Так?

– Нет уж!

Женщина стала протискиваться к выходу. Вместе с ней вышел парень лет двадцати.

– Можно, я помогу? – обратился он к Алексею.

– Можно, сними с него ремень и расстегни пуговицы.

– Волчара позорный! – заблажил вор. – При честном народе заголить меня хочешь?

– Думаешь, стыдно будет? В город вернешься года через два-три, если раньше судимостей не было!

Трамвай уже уехал. Парень расстегнул ремень, выдернул из шлевок. Метод старый и проверенный. Без ремня и с расстегнутыми пуговицами убежать невозможно, брюки сползут, упадешь. Уголовникам, кравшим у граждан, а не у государства, суды сроки давали маленькие. Большое начальство считало блатных оступившимися пролетариями, классово близкими, способными исправиться. Не то что классово чуждые элементы вроде кулаков или изменников Родины. Таким одна дорога – к стенке. Далеко идти не пришлось, десять минут и вошли в отделение. Дежурный встал из-за перегородки.

– Доставай кошелек!

Вор попытался дернуться, брюки поползли вниз.

– Доставай! – прошипел ему в ухо Алексей. – А то трусы сдерну, и фото в таком неприглядном виде сделаю и в лагерь перешлю, где срок мотать будешь.

Подействовало. Щипач вытянул из кармана кошелек. Женщина сразу закричала:

– Мой кошелек! Ах ты, скотина!

Дежурный уже понял, что речь о карманной краже. К нему Алексей подошел, предъявил удостоверение. Дежурный козырнул. Алексей был старше по званию. Женщина написала заявление, при свидетелях пересчитали деньги. Но кошелек пообещали вернуть после суда. Долго с такими очевидными делами не тянули. Вор должен сидеть в тюрьме, валить лес или рыть Беломоро-Балтийский канал. Алексей написал протокол о задержании, его подписал паренек-доброволец, ставший свидетелем, и женщина – потерпевшая.

С задержанием и бумажной волокитой потерял Алексей три часа. Чертыхнулся. День выходной, а получилось – на работе. Для карманников людные места, да в выходные дни, когда народу много, да расслаблен он по случаю выходного, самое «доходное» время. Карманный вор почти на вершине преступной иерархии, выше только «медвежатник», специалист по вскрытию сейфов. Таких в Союзе десяток-полтора, да и то по глухим углам забились. Сейфы, они в государственных учреждениях да колхозных конторах. Кого власть ловила из «медвежатников», ставила к стенке.

Задержание карманника с поличным это редкая удача. О задержании начальство сообщило руководству двенадцатого отделения, и Алексей получил благодарность в личное дело. Однако – не по душе служба. По складу характера ему бы хотелось быть оперативником, в уголовном розыске. Но в розыск попасть можно, только имея стаж в милиции.

За полгода службы подкопил немного деньжат, поскольку вредных привычек не имел. Не курил, выпивал редко и в меру. Потому из общежития милиции переселился в арендованную квартиру на Васильевском острове. В одной комнате старушка-хозяйка, в другой – он. Старушка из «бывших», как называли тех дворян или людей с образованием, с профессией, кто остался после Октября семнадцатого года. Ей в те годы за шестьдесят было, а сейчас и вовсе «божий одуванчик».

Иногда устраивали посиделки за чаем с баранками, когда Алексей получал паек и денежное довольствие. Постепенно хозяйка стала откровенничать, делилась эпизодами жизни города при императоре. Оказалось, в свое время она закончила Смольный институт благородных девиц, была замужем за кирасирским ротмистром. Бог детей не дал, а в революцию мужа убили. Временами в ее речи проскальзывали то французские, то немецкие слова. Алексей их понимал, но старушка оказалась не так проста.

– Иван, – сказала она как-то. – Вы не тот, за кого себя выдаете.

Иван, это понятно, по документам у него имя и фамилия погибшего. Сначала легкий испуг. Чем он себя выдал? А хозяйка ему:

– Вы ни разу не переспросили, что то или иное слово означает. Хотя сами сказали как-то, что у вас девять классов образования и милицейская школа.

Вот это старушка! Настоящий Пинкертон! Очень наблюдательна и умна. Отшутился, дескать, по общему смыслу фразы понял. А для себя вывод – даже в общении со старушкой надо себя контролировать. У хозяйки воспитание не позволит идти в НКВД и высказывать подозрение. А у пролетария – запросто. Не «стучит» он, а выявляет замаскировавшуюся контру, затаившегося врага.

Алексей, не питая надежд, встал на службе в очередь на жилье. Комнаты или квартиры давали редко, потому как жилищного строительства практически не было. Все ресурсы страны были брошены на промышленное строительство. Цемент, арматура, кирпичи, все шло на стройки. После пуска Горьковского автозавода производство автомашин возросло кратно. Если в 1931 году было произведено четыре тысячи машин, то в 1936 году уже 136 500 штук.

И не нужна была ему квартира, осознавал он себя в этом времени гостем, попавшем сюда случайно. Но, чтобы не выделяться, делал то, что другие. Кто-то из сотрудников сказал, что встал в жилищную очередь. Он выспросил, какие справки и документы для этого нужны, и сам встал. Номер очереди такой, что после прикидок получалось – его срок на жилье подойдет через двадцать восемь лет. Смешно! К его удивлению, очередь начала двигаться быстрее. А все репрессии, посадки. Комнаты или квартиры врагов народа распределялись очередникам. Где будут жить члены семьи осужденного, никого не волновало. Еще один момент был, весьма существенный. Члены семьи врага народа не могли работать на государственных предприятиях, а других не было. Не могли обучаться в средних и высших учебных заведениях.

По осени Алексей попал в серьезную переделку. По графику выпала ночная проверка постовых. Белые ночи уже кончились, по Пушкину – уж небо осенью дышало.

Один пост проверил, другой. Постовые службу несут исправно. Для того чтобы сократить путь, свернул в арку, ведущую в двор-колодец. Такие дворы проходные, выводят на параллельную улицу. В арку напротив сворачивают двое мужчин, у одного на спине мешок. У Алексея сразу подозрение. Честные люди, труженики, по ночам с мешком за плечами не ходят. Наверное – «домушники». Воровская каста, обчищавшая квартиры. Алексей сразу за кобуру, выхватил «наган». Револьвер старый, выпуска еще Тульского Императорского оружейного завода, 1910 года, довоенного. Делали тогда качественно, с началом войны, с 1914 года производство резко увеличили, а качество снизилось.

– Стоять! Милиция! – закричал Алексей.

До мужчин в арке метров пятьдесят. Они развернулись и бежать. «Домушники» бы бросили добычу. Если поймают, это улика, статья Уголовного кодекса и срок. То ли неопытный молодняк, которые надеялись на статью 162.1. За кражу в первый раз исправительно-трудовые работы до трех месяцев. То ли что-то очень ценное, из-за чего стоит рисковать. Алексей побежал за подозрительной парочкой. На бегу достал свисток из кармана, свистнул три раза, подав сигнал, что помощь нужна. Вывернул из-за угла, сразу вспышка и выстрел. Ого! По Указу ВЦИК РСФСР от 22.11.1926 года, Уголовный кодекс вводился в действие с первого января 1927 года и по нему за вооруженное сопротивление представителю власти – до десяти лет лагерей, да еще незаконное ношение огнестрельного оружия пять лет.

С другой стороны Кирочной улицы трель милицейского свистка, откликнулся кто-то из постовых. Прижался Алексей к стене дома для устойчивости, вскинул руку с револьвером, да вот незадача. Ни мушки, ни прицела не видно. Чего зря попусту патроны жечь. Побежал. В ночи стук подошв сапог по булыжнику слышен сильно, гулко раздается. Бах! Бах! Два выстрела навстречу. Похоже, расстояние сокращается между ним и преступниками. В Ленинграде между домами разрывов нет, стена к стене. Многие арки имеют железные решетки, на ночь запираются. Мужчинам деваться некуда, как в каменном мешке. С другой стороны Кирочной улицы выстрел по преступникам. Пуля ударила по стене дома. Сейчас надежда, что стрельбу услышат постовые. Или сами прибегут на помощь, или телефонируют в отдел милиции и приедет дежурный наряд на пролетке.

Алексей не находился на одном месте, перебегал с одной стороны улицы на другую, да наискосок, с каждым броском сокращая дистанцию до преступников. Преступники, судя по звуку, стреляли из «нагана». Оружие надежное, после войны и революции на руках у населения много короткоствола осталось. У этого револьвера одна проблема – медленно перезаряжать, особенно в темноте.

В барабане семь патронов, преступники три выстрела сделали, осталось четыре. Надо спровоцировать.

Алексей подобрался к жестяной мусорнице, толкнул ее ногой сильно. Грохоту получилось много. В ответ два выстрела, пули высекли искры из булыжника мостовой. Он вскочил, побежал к стрелявшим. На бегу вскинул револьвер, выстрелил по смутным теням. Похоже – зацепил кого-то, был вскрик боли. Потом кинулся к дому. Постройка старинная, дверь глубоко утоплена в стену, получалось углубление, а для него – укрытие от пуль. Снова три свистка, уже ближе, два выстрела. Потом ответный выстрел бандитов. У них остался один патрон. Лишь бы постовой не стрелял. Алексей с бандитами на одной линии огня. И попасть под пулю постового будет обидно. Побежал вперед, уже видел две фигуры. Надо не дать им поднять головы. Выстрелил раз, второй, третий. Прямо над головой у бандитов пули били, осыпая каменной крошкой. Залегли, не привыкли своими шкурами рисковать. До них уже метров пятнадцать. И вдруг выстрел навстречу. Как палкой ударили по левой руке ниже локтя. Рука онемела. Ах, гады! Уже не пугать, на поражение стрелять. Один выстрел, другой, третий. С другой стороны улицы крик:

– Друг, перестань палить! Живыми их возьмем.

У Алексея в барабане один патрон. Приблизился к бандитам, держа под прицелом. А уже топает сапогами постовой.

– Товарищ старшина! Это вы?

– А ты кого ожидал! Деда Мороза? Досмотри, забери оружие.

Один бандит убит, другой ранен. Постовой забрал револьвер, протянул Алексею. Потом обыскал мужчин. У одного нож-бабочка в кармане. Такие любят бывалые уголовники, у кого не одна отсидка за спиной.

– Вызывай наряд, – распорядился Алексей.

– И вам карету «скорой помощи». У вас левая рука в крови.

В самом деле – рукав мокрый и липкий, а сильной боли нет. Постовой убежал к телефону ближайшему, на проходной фабрики. Алексею интересно стало, что такого ценного у бандитов в мешке. Толкнул раненого ногой в бок.

– Что в мешке?

– Да пошел ты, мусор!

Не сдержался Алексей, отошел на несколько шагов, вскинул револьвер. Выстрелил бы, кабы не завыла ручная сирена. Стояла такая на пролетке. Крутнешь ручку – воет. Опустил оружие. Все равно расстреляют, так лучше сейчас шлепнуть. А то в больницу тюремную отвезут, лечить будут, чтобы потом судить и уже по приговору суда расстрелять. Долго, наказание должно быть заслуженным и скорым.

Подкатила пролетка. На подножке – постовой, на сиденье сотрудники. Алексей доложил, как разворачивались события.

– Что в мешке?

– Еще не успел посмотреть.

Один из прибывших, оперуполномоченный уголовного розыска, развернул мешок, запустил туда руку, вытащил запечатанную пачку денег. Милиционеры ахнули. Таких денег никто в руках не держал раньше.

– Где взял?

Это оперативник раненому уголовнику. Тому уже не отвертеться, не соврать. Улики – вот они.

– В сберкассе, на Лиговском.

Трудовые сберегательные кассы в СССР учредили 26 декабря 1922 года, находились они в ведении Наркомфина. Уже после Второй мировой войны их переименовали в Сберкассы, потом в Сбербанк. Оперативник сразу «въехал» в тему.

– А охранник?

– «Махорка», ножом снял.

Бандит показал на убитого.

– Так. Ты, старшина, в пролетку и в госпиталь. Смирнов, со мной на Лиговку, в кассу. А ты и Феоктистов останьтесь здесь. Деньги охранять. А как пролетка вернется, раненого в больницу при следственной тюрьме.

Алексей в пролетку сел. Вроде и крови не много потерял, а слабость накатила, сонливость. Госпиталь НКВД располагался в центре, доехали быстро. Хирург рану обработал, перевязал.

– Повезло тебе, старшина. Ранение сквозное, пуля рядом с артерией прошла. Чуть – чуть в сторону и кровью бы изошел.

– Когда мне на перевязку?

– Домой собрался? – удивился хирург. – Это ты поторопился, старшина. Недельку полежать придется, понаблюдаем. Как бы воспаление не приключилось.

Было бы приказано. Сдал оружие в сейф, в госпитале пациентам с оружием не положено находиться. Утром в милицейских верхах шумиха поднялась. Ограбление дерзкое, с убийством сторожа. Но главное – бандиты обезврежены, а деньги государству возвращены, все полтора миллиона. Сумма по тем временам огромная. К Алексею дознаватель пришел, потом следователь прокуратуры. Алексей не торопился, подбирал слова. Иначе его показания могут против него обернуться. В палате они одни – следователь и Алексей. Когда Алексей прочитал и подпись поставил, следователь сказал:

– Сейчас твои слова против его, бандита. Пристрелил бы его, забот всем меньше было. Как говорится, «баба с возу – коню легче».

Алексей совет запомнил. А следующим днем удивился сильно. После полудня медсестра в палату зашла…

– Петраков, там к вам родственница пришла. Пропустить?

Да нет у него в Ленинграде родни! Но лицо непроницаемое сделал. Кто бы это мог быть?

– Конечно!

В палату вошла хозяйка квартиры. Одета старомодно, но чисто.

– Мария Филипповна! Как вы меня нашли?

– Так ты пропал внезапно. Если бы съехал, вещички забрал. Пошла в отделение милиции, там сказали – заболел, в госпитале. Даже любезно подвезли.

Ну хозяйка! Пинкертон и есть!

– Я пирожков принесла. В больницах разносолов не бывает, а домашнего хочется.

Ёпрст! Вот это хозяйка! Не ожидал. Любезности ради откусил пирожок. М-м! Вкусно! Сразу два и слопал. Едва слезы не потекли. У пирожков вкус такой, какие мама пекла.

– Спасибо!

И приобнял здоровой рукой.

– Если позволишь, захаживать буду.

Хозяйка пришла еще один раз, потому как на восьмой день его выписали с обязательством ежедневно ходить на перевязки. От службы освободили, Алексей не против был.

Ранение, визиты хозяйки как-то сблизили их. Чужие люди, а стали – как родня. Официально пенсионеры, литераторы, лавочники, инженеры, чиновники царских учреждений – считались «лишенцами». Поскольку были лишены политических прав, а с ними и пенсий и возможности работать в государственных структурах, хотя других почти не было. В 1917 году в Петрограде проживало два с половиной миллиона человек, в 1921 году насчитывалось пятьсот тысяч. Многие уехали в провинцию, спасаясь от красного террора, от холода и голода. Хуже того, после убийства в декабре 1934 года С. М. Кирова, началась операция НКВД «Лишние люди». С 28 февраля по 27 марта 1935 года из Ленинграда было выселено тридцать девять тысяч «бывших». Еще 4393 человека расстреляны, 299 отправлены в трудовые лагеря. Из подвергшихся репрессиям семьдесят процентов были старше пятидесяти лет. Кстати, произошла большая подвижка в жилищной очереди, освободилось 9950 квартир. Большая их часть досталась партийным функционерам, чиновникам городского и губернского управлений и силовикам. Причем квартиры со всей обстановкой – шкафами, креслами, пианино, даже одеждой. Многое ли унесешь с собой, когда времени на сборы не дают?

На перевязки в госпиталь ходил исправно, один раз вызывали на допрос к следователю прокуратуры. К моменту выздоровления и выписки на службу состоялся суд. За бандитизм, хищение социалистической собственности в крупном размере, за убийство и покушение на жизнь сотрудника НКВД, преступник был приговорен к высшей мере социалистической защиты – расстрелу. Любопытных в зале суда было много. Родственники убитого сторожа, сотрудники сберкассы, простые горожане. Они встретили оглашение приговора одобрительными возгласами.

На службе Алексея тоже отметили – выдали премию в размере месячного оклада и повысили в должности до начальника постовой службы двенадцатого отделения милиции.

Незаметно, постепенно, вступила в свои права зима. Для северной столицы зима – всегда время мерзкое. С Финского залива влажные ветры, на карнизах домов вырастают сосульки, на тротуарах и проезжей части скользко.

Мария Филипповна как-то высказала Алексею:

– Вот она, ваша власть! При царе лед с тротуаров счищали, посыпали песком. А ныне я дворников не вижу.

Отмолчался Алексей. А что возразить, если замечание правильное? Мог бы сказать, что и через пятьдесят, девяносто лет ничего не изменится, так ведь не поверит.

Верующим Алексей не был, как и атеистом. В церковь не ходил, но верующих не осуждал, церковные праздники не отмечал, посты не соблюдал. Пришел декабрьским днем со службы на квартиру. Замерз, большую часть дня на свежем воздухе провел, а зима выдалась морозной, милицейская шинель грела плохо. В такую погоду в самый раз валенки бы были впору, а не сапоги и овчинный тулуп. Мечталось об одном. Раздеться, выпить горячего чая и в теплую постель. Скинул шинель в коридоре. Запах в квартире странный. Прошел на кухню, а там хозяйка. На подоконнике в вазе ветка еловая стоит, на столе тарелка с пирожками.

– По какому поводу, Мария Филипповна?

– Так Рождество же сегодня, Иван Федорович! Неуж запамятовал?

И в самом деле забыл. Про большевистские праздники не забудешь, всегда кумачовые плакаты висят, с утра до полуночи по радио о победах и свершениях рассказывают, бравурные марши звучат. А церковные праздники запрещены, церковь от государства отлучена, потому как «опиум для народа», по высказыванию товарища Ленина. Да еще после Октябрьского переворота на календаре новый стиль.

– Тогда с Рождеством вас, Мария Филипповна! Желаю вам здоровья, долгих лет.

А Мария Филипповна выдала фразу на французском:

– Хочу дожить до того дня, когда собственными глазами увижу, как рухнет власть большевиков.

Алексей ответил сразу, на русском:

– Считайте, что я не понял.

Тем не менее посидели. Мария Филипповна откуда-то вытащила полбутылки кагора, вина церковного. Алексею все равно, какое вино, лишь бы согреться. Когда в постель лег, подумалось – а что большевистский режим народу принес? Обещали землю крестьянам, да обманули. Согнали в колхозы, работать за трудодни. Самых работящих из крестьян обозвали кулаками-кровопийцами. Кого расстреляли сразу, кого в Сибирь сослали с семьями. Учитывая, что армия в обе мировых войны была в основном из крестьян, именно силами обманутых селян и была совершена революция. А фактически власть царя сменилась диктатурой большевиков во главе с генсеком партии. И диктатура эта получилась пожестче царской.

Долго вертелся в кровати, ибо мысли крамольные лезли в голову. Стоило ли большевикам губить в Октябрьском перевороте и последующей гражданской войне миллионы людей? Тем более что власть продержится всего шестьдесят три года и рассыплется, как карточный домик. Не поддержал народ власть.

Надо же, удивлялся Алексей. Небольшие посиделки по поводу Рождества, а так душу разбередили, столько мыслей вызвали. Вспомнилось свое время, мама, институт. Чем больше времени проходило с момента его попадания в чужое время, тем реже вспоминал маму. Неправильно это, жива она, о нем постоянно думает, Алексей это чувствовал. Но вот вернется ли, не знал, это выше человеческих сил.

Утром встал, не выспавшийся, побрился. Из своей комнаты хозяйка вышла.

– Куда это ты собираешься?

– На службу.

– Так воскресенье сегодня, выходной.

Совсем заработался. Еще немного бы и оделся, пошел в отделение милиции. На каждом поприще привык работать с полной самоотдачей. Правящие режимы могут и будут меняться, но народ и страна те же и он от них – суть. Конечно, служба в милиции не столь почетна, как в Иностранном отделе ОГПУ. Нет сверхзадач, требующих напряжения всех сил, мозгового штурма. Честно сказать, о тех временах в разведке вспоминал и сожалел, потому как не повторится.

За два дня до Нового года шел со службы. Начинало смеркаться. Впереди мужчина с саквояжем в руке, его обгоняет молодой человек в бушлате железнодорожника. Вдруг молодой выхватывает из кармана опасную бритву, да полоснул по лицу мужчину. Тот закричал от испуга и боли, схватился ладонями за лицо, уронив саквояж. «Железнодорожник», бросив бритву, схватил саквояж и бросился наутек. Все это действо происходило на глазах у Алексея. Читал он в сводках, что молодая шпана предпочитает ножам опасные бритвы. Нож – холодное оружие и статья. А бритва недорогая, в каждом магазине продается, оружием не считается, хотя очень острая и порезать ею можно сильно, да и жизни лишить, полоснув по шее.

Бросился за «железнодорожником». Тот моложе и явно городской житель, потому что убегал проходными дворами и проходными подъездами. О таких знали только местные. Заходишь в дом царской постройки, у него лестница наверх и второй выход во двор. Такие дома имели две лестницы. Одна – ход парадный, для господ. Второй ход – черный. По нему истопник дрова в квартиру, на кухню несет. Кухарка отбросы выносит.

Алексей бежал за грабителем не отставая. Приблизиться, сократить дистанцию, не удавалось. И стрелять нельзя, на улицах народ, ранить кого-нибудь можно, а это уже статья. Вот и мчался, оскальзываясь на снегу в сапогах. У сапог подошва кожаная, скользкая. Все же случился удобный момент. Грабитель выскочил в двор-колодец, к проходной арке мчится, во дворе пусто. Алексей на бегу револьвер из кобуры выхватил, вверх выстрелил. Так по Уставу положено. Предупредительный выстрел вверх, окрик «стой!». А потом уже можно стрелять на поражение. Алексей так и сделал. Выстрелил в ногу и попал, уже на выходе беглеца из арки. Упал грабитель с воплем, за ногу схватился. Алексей подбежал, а «железнодорожник» саквояж от себя отшвырнул.

– Не мое, – кричит.

Алексей парня обыскал, ни ножа, ни бритвы не обнаружил.

– Вставай! Я тебя нести не намерен.

Грабитель орать громко начал, явно пытаясь привлечь внимание жильцов дома.

– Дяденька, не стреляйте! Я ничего не сделал, ни в чем не виноват!

– Это ты на суде расскажешь!

Алексей шагнул к саквояжу, расстегнул оба замка, раскрыл. Ба! Пачки денег! Причем перемотанные нитками. Обычно так делали кассиры предприятий, когда несли сдавать деньги в банк. Алексей попытался припомнить, есть ли там, где ранили мужчину, банк. Точно, есть. На Невском проспекте. Правда, в те годы проспект носил другое название – «25 октября».

Грабитель начал подниматься. Под арку с опаской заглянули двое жителей, в накинутых пальто и тапочках. Увидели милиционера в форме и успокоились. Конечно, под аркой выстрелы звучали гулко, громко.

Кряхтя и постанывая, придерживая ногу рукой, явно играя на публику, грабитель встал. На штанине небольшое пятно крови. Скорее всего, ранение касательное, легкое.

– Пошел вперед! Вздумаешь бежать, стреляю на поражение, в твою дурную башку, – предупредил Алексей.

И он не угрожал попусту, исполнил бы обещание.

– Иди в отделение милиции!

– Я ранен, мне в больницу надо, – загундосил грабитель.

Судя по манере говорить, парень уже успел «почалиться», как говорили заключенные. То есть отбыть срок в лагере. Дошли до отделения милиции, а там один дежурный.

– Где все? – спросил Алексей.

– На ограбление кассира уехали.

– Грабитель вот он! Запри его в камеру.

– Шустро ты его!

Дежурный обыскал «железнодорожника», вытащил маленький пакетик с белым порошком.

– Кокаин! Срок добавят!

– Врешь, мусор! Где понятые? Подбросил ты!

Обыскивали в самом деле без свидетелей, нарушение. Все же дежурный запер в камеру грабителя.

– Николай, я пока протоколы задержания писать буду. Дай ключи от кабинета.

Алексей хоть и невелик чином, но кабинет есть. Один на четверых сотрудников. К возвращению дежурной группы уже успел протокол написать и докладную. Группа из трех человек ввалилась возбужденная.

– Опять «висяк» будет! – бросил шапку на стол начальник группы.

Дежурный расплылся в улыбке, но не успел ничего сказать.

– Ты чего лыбишься? – спросил начальник группы.

– Так бандит уже в камере. Петраков задержал. Легко ранен.

– Кто?

– Да бандит.

– Петраков где?

– Бумаги пишет.

– Зови сюда.

Дежурный рысью за Алексеем. Вернулись вдвоем, у Алексея в руке саквояж. Он его открыл, поставил на стол дежурного. Дежурная группа склонилась, все внутрь смотрят, на пачки денег.

– Везучий ты, Иван Федорович! – то ли подосадовал, то ли восхитился начальник. – Вот попомни мои слова – еще отделением нашим командовать будешь.

Алексей в начальники не рвался. Это как между Сциллой и Харибдой все время быть. Видел уже Алексей, как с каждым месяцем НКВД гайки затягивает. Впереди беспредел репрессий, и милиция, как составная часть комиссариата, будет выполнять указания «старшего брата». Но Алексей точно знал, большая часть попавших под каток репрессий безвинно осуждены и с началом оттепели с приходом Хрущева на пост генсека партии суды их реабилитируют. Только можно вернуть людей из тюрем и лагерей, но не поднять из могил.

От начальства отделения на следующий день получил благодарность. Как же, преступление раскрыто по горячим следам, деньги в целости и сохранности возвращены. А все благодаря руководящей и направляющей линии партии!

Отделение выбилось в лучшие среди городских. И у Алексея перемены. Через неделю к нему подошел начальник уголовного розыска. Издалека начал – как служба идет, думает ли расти? А потом предложил:

– К нам, в розыск, хочешь перейти? Пока вакансия есть. Самсонова в городское управление перевели, повысили.

В уголовном розыске интереснее и дела сложнее. Не посты проверять, а бандитов и убийц задерживать. Алексей согласился не раздумывая.

– Тогда пиши рапорт о переводе. Я сам с ним к начальству пойду.

Куда ходил с рапортом Киселев, осталось тайной, но через неделю пришел приказ о переводе старшины Петракова в уголовный розыск на должность младшего оперуполномоченного. Несколько дней осваивался – знакомился с новыми товарищами, изучал розыскные дела. И новый приказ – откомандировать в школу среднего командного состава. И снова три месяца изучал милицейские премудрости. Самое нелепое в конце. В нормальной армии как? После звания сержант идет старшина. А в НКВД наоборот. Присвоили звание сержанта. На петлицах один просвет и одна маленькая звездочка. Сколько себя Алексей помнил, то это звание младшего лейтенанта. Только в НКВД звания не равны армейским в РККА, на два ранга выше. И сержант – звание командирское. Лейтенант НКВД равен армейскому майору.

Оперативные работники уголовного розыска форму надевали редко – на смотры да по праздникам. Обычно одевались в гражданскую одежду, для этого и деньги выделялись. Как следить за преступником, оставаясь в форме? Нонсенс! Вот где Алексею пригодилась хорошая память. Надо было запомнить не меньше сотни фотографий из альбома разыскиваемых лиц. Статьи Уголовного кодекса, по которым обвинялся человек.

Первым заданием было выследить «медвежатника» по кличке Хруст. Воровская элита, на весь Союз по учетам на первое января 1932 года 92 человека. Причем с учетом тех, кто в лагерях отбывает срок, отошел от дел, находится на длительном излечении в больницах. Среди «сидельцев», бывших и настоящих, полно больных туберкулезом, в больницах специализированного типа они по году и более находятся. Среди «медвежатников», по сведениям информаторов, не более пятнадцати человек действующих.

Хруст появился в Ленинграде, со слов стукачей, не более месяца назад. Имелось его фото пятнадцатилетней давности и словесное описание – худощав, роста небольшого, 165 см, на груди татуировка – «не забуду мать родную», на плечах – звезды, говорящие о высоком воровском статусе. По сведениям информаторов, в ближайшие два дня Хруст должен был встретиться в пивной на Советской с заказчиком. Кто он – вообще неизвестно. Хруст – человек крайне осторожный, если заметит в пивной или вокруг сотрудников милиции или уголовного розыска, на контакт не пойдет. Поскольку сотрудники «уголовки» примелькались, многие преступники их знали в лицо, выбор Киселева пал на новичка. Тщательным образом проинструктирован был.

– Если опасность для жизни будет, стреляй не раздумывая.

А Алексей в ответ:

– Мне бы в театр какой-нибудь, да с вами.

Киселев удивился сильно.

– Сходим, но потом как-нибудь.

– Мне для дела. Парик, грим, одежду. У пивной на Советской дурная слава. В приличной одежде идти, значит, привлечь к себе внимание. И внешность изменить надо, все же в бытность постовым всякая шушера видеть могла.

– Верно говоришь.

В театре Ленсовета Киселев быстро договорился с директором, тот провел их к гримерам. Сначала гример при свете ярких ламп осмотрел лицо Алексея.

– Наклеим серые усы, а еще очки с простыми стеклами. И обязательно парик. У вас прическа короткая, сразу выдает служивого человека.

Киселев крякнул от досады. Мелочи, но Алексея быстро могли вычислить. Внешность изменили, потом перешли к костюмерам. Подобрали одежду по размеру, сильно потрепанную, но без заплат и дыр. Алексей себя в большом, во весь рост, зеркале не узнал. Опустившийся человек в предпенсионном возрасте.

– Э, молодой человек! – обратился к нему костюмер. – Вы про обувку не забудьте. К такому одеянию и туфли нужны соответствующие.

И туфли подобрали по размеру. Вид – как будто их носили лет десять. Кожа уже цвет потеряла, вся в царапинах, каблуки стесаны. Таким место на мусорке.

– Вот! Последний штрих, то что надо! – обрадовался гример.

Свою одежду и туфли Алексей в узел увязал. Надо привыкнуть к «обновкам». Смена имиджа сказалась сразу. В трамвае к нему кондуктор подошла, посмотрела с подозрением.

– Плати, а денег нет – выметайся!

И когда на квартиру заявился, открыв дверь ключом, Мария Филипповна испугалась.

– Ой! Помогите! – закричала в голос.

– Мария Филипповна, это же я, Иван! Для дела надо так одеться, не пугайтесь.

Знакомый голос хозяйку успокоил.

– Иван Федорович, не пугайте больше так, я старый человек, у меня больное сердце.

Алексей покрутился перед зеркалом. Да, на себя не похож, грим добавил лет двадцать, как не больше, к реальному возрасту. Зато он уверен был, что никто из видевших его раньше не сможет опознать.

Утром подошел к пивному ларьку неподалеку. Тут уже толкались желающие похмелиться. Алексей купил кружку пива, сделал несколько глотков, тайком плеснул на свою одежду. Запах должен соответствовать образу. Заодно присмотрелся, как себя ведут опустившиеся люди. И руки трясутся, и речь невнятная, и желание только одно – выпить, «поправить здоровье».

В трамвае на него косились, старались отодвинуться. Это хорошо, образ убедительный. Пришел в пивную на Советской. Около входа повертел головой. Оперативники, если и были, замаскировались отлично. Да и были ли они? Задача Алексея выследить Хруста – где живет, контакты. Если его задержать, что предъявить суду? Конечно, признание можно «выбить», Сталин такие методы поощрял. Для прокуратуры и суда в те времена признание подозреваемого – важное и главное доказательство вины. Но так чаще действовали продолжатели дела «Железного Феликса», люди Г. Ягоды. Чего церемониться с изменниками Родины? А уголовники по духу близки, оступившиеся пролетарии. Да вот многие «пролетарии» в руках отродясь никакого инструмента не держали, кроме отмычки или ножа.

В пивной, несмотря на то что время рабочее, полдень, уже хватает народа. Убийственный запах прокисшего пива, остатков рыбы, немытых тел. Алексей поневоле сравнил с парижскими кафе. Там тоже пиво подавали, но было чисто и цивильно. Нашел место у столика в углу, отсюда удобно наблюдать. Взял кружку пива и сухую воблу, отхлебнул. Пиво явно разбавлено, креста на продавщицах нет. Каждого страждущего внимательно осмотрел. Никого похожего на Хруста нет. В пивной сбивались компании, считали деньги, уходили, потом некоторые снова возвращались, но уже на ногах стояли нетвердо. Видимо, добавляли самогон или бражку. На «казенную» водку обычно денег не хватало. Разогнать бы этих люмпенов! Рабочие на своих предприятиях и заводах вкалывают, а эти дармоеды жизнь прожигают. Один из таких подошел к Алексею.

– Слышь, батя! Войди в положение! Видишь – трубы горят? Займи хоть полтинник!

Займи – это дай навсегда, ибо алкаш уже через десять минут не вспомнит, у кого и сколько занимал. Алексей порылся в карманах, выудил несколько монет, отдал. И хоть бы «спасибо» в ответ. Время подходило к четырем часам пополудни. «Стукач» указывал именно это время встречи.

Хруст вошел в пивную точно в шестнадцать часов. Осмотрелся. Алексей опустил голову, чтобы не встречаться взглядом, отхлебнул из кружки пиво. «Медвежатник» прошел в левый угол зала, присел за стол. С кем он говорит, не видно. Алексей допил пиво, побрел к стойке. Хруст сидит спиной к нему, напротив него мужчина средних лет, абсолютно безликий, без особых примет, по одежде судя – инженер или бухгалтер, руки чистые, не работяга. Те хоть и моют руки с мылом после смены, а машинное масло въедается под ногти, в складки кожи. Долго смотреть или пристально нельзя, за такой интерес могут спросить жестко.

Буквально через несколько минут Хруст и его собеседник встали и вышли из пивной. Кинуться за ними? Хруст не дурак, будет проверяться. Если помедлить, то Хруст с неизвестным могут уйти. Рядом с пивной много дворов старой застройки, с проходными дворами. Все же набрался терпения, через минуту двое посетителей стали выходить, Алексей пристроился за ними. Хруст уже далеко, подходит к углу улицы, обернулся, посмотреть – кто идет. Алексей за двумя мужчинами удачно спрятался. А как Хруст за угол завернул, почти побежал. Кое-какие навыки в Иностранном отделе дали. Перебежал на другую сторону улицы. На ходу мятую кепку снял, в карман сунул. Настоящие «топтуны» иначе – агенты наружного наблюдения, имеют одежду двустороннюю. Такую не часто продают, потому ценится. Идет в черной куртке, в укромном месте снял, вывернул, а она синяя или белая.

Тем не менее через перекресток прошел прямо, за Хрустом не свернул, только глаза скосил. Хруст с незнакомцем на остановке трамвая остановились. Алексей же навстречу трамваю побежал. Хруст за углом, ему трамвай не виден. Из-за тихого хода многие запрыгивали или покидали трамвай прямо при движении. Алексей за поручень ухватился, запрыгнул на площадку, сразу кондуктору заплатил и на деревянное сиденье уселся. Вроде он уже давно едет. Фокус удался. Трамвай за угол повернул, завизжав на повороте колесами. На остановке вошел Хруст с незнакомцем. Хруст сквозь стекло смотрел назад, пока трамвай не проехал половину квартала. Не догоняет ли кто? Алексей себя похвалил за предусмотрительность.

Хруст с приятелем или подельником, кто его знает, вышли на площади Восстания, уже не проверяясь, дошли до Колокольной улицы, зашли в дом. Этот район Алексей знал слабо. Рвануться к подъезду? Вдруг он проходной и Хруст сейчас уходит, посмеиваясь. Выждал минуту, открыл дверь в подъезд. Нет, не проходной. Побежал назад, к видимому недалеко телефону-автомату. На такой случай у него припасены двухкопеечные монеты. Набрал городской номер Киселева.

– Антон Владимирович, это Петраков. Хруст с неизвестным находятся в доме на Колокольной улице. За кем мне дальше следить? Или вы человека в помощь подкинете?

– Ты откуда телефонируешь?

– Угол Колокольной и Марата.

– Жди, сейчас помощь подошлю.

Через четверть часа из подкатившей пролетки выбрался Паша Николаев, сотрудник угро.

– Коротко и четко!

Павел был старше званием и стаж службы больше. Алексей доложил.

– Значит так, идем к дому напротив. Я когда-то жил поблизости. Район знаю как свои пять пальцев. Покажешь мне обоих фигурантов.

Так и сделали. Зашли в подъезд дома напротив, встали у окна. Ждать пришлось долго. Алексей волноваться стал. Вдруг, пока он к телефону бегал, Хруст с неизвестным разошлись? Дождались. Вышли оба и разошлись в разные стороны.

– Ты – за мужчиной в сером, я за Хрустом, – распорядился Павел.

Грамотно, Хруст наверняка Алексея видел, внимания не обратил. Но если заметит снова, насторожится. Второй мужчина на уголовника с опытом, сидельца, не походил. Во-первых, бывших зеков выдают зубы. У сидельцев они железные – коронки или мосты. Свои выбиты в драках или выпали из-за авитаминоза. Во-вторых, не видно наколок. А в-третьих у уголовников взгляд жесткий, оценивающий. Еще, если человек освободился недавно, от него запах своеобразный, неприятный – переполненной камеры, немытых тел в смеси с махоркой.

Мужчина шел не оборачиваясь, общественным транспортом не пользовался. Оказалось – не так далеко живет, в Свечном переулке. Алексею даже удалось определить номер квартиры. Фигурант вошел в подъезд и через минуту зажегся свет в комнате. Алексей поднялся на третий этаж – квартира номер шестнадцать. Прислонился ухом к деревянной двери. Слышны шаги, потом звук льющейся воды, шум керогаза. Понятно – разогревает или готовит еду. Сразу прошел в домоуправление, предъявил удостоверение.

– Кто живет?..

Назвал номер квартиры. Паспортистка нашла записи в картотеке.

– Симонов Виталий Викентьевич. Работает в артели «Свободный труд», не женат. Квартира коммунальная, второй квартиросъемщик часто бывает в длительных командировках, он моряк на судах загранплавания.

Алексей поблагодарил. Информация исчерпывающая. Пока ехал к двенадцатому отделению, размышлял. Что может связывать этих людей? Похоже – они свиделись в пивной в первый раз. Хруст замышляет новое дело? На мелочевку он не позарится. Стало быть – есть намеки на крупную кражу со взломом сейфа. Примерно так он и высказался Киселеву. Начальник выслушал внимательно, кивнул, соглашаясь. Потом позвонил кому-то.

– Привет, Сан Саныч. Ты все знаешь. Подскажи, чем занимается артель «Свободный труд»? Даже так? Благодарю, за мной должок!

Повесив трубку, сказал:

– Изготавливают и ремонтируют сейфы и металлические ящики.

Это уже интересно! Выглядят эти изделия одинаково, но у сейфа двойные стенки, между ними засыпался песок для огнестойкости. Сейф мог выдержать пожар, сохранив в целости содержимое. Металлические ящики попроще, в них чаще хранят документы, не имеющие большой ценности.

Алексей почти сразу высказал предположение:

– Бьюсь об заклад, артель недавно делала сейф для денежного учреждения. Банк или богатая организация, где денежки крупные водятся. У этого Симонова соблазн появился. Наверняка или запасной ключ раздобыл, или, если сейф с цифровым набором, знает набор.

– Логично.

Сейфы с несколькими поворотными рукоятками вместо замка с ключом выпускали уже больше полувека. Стоит установить рукоятками определенную комбинацию цифр, как дверца открывается. Зачастую такие сейфы еще имели «секретки». Чтобы сработал замок, надо нажать сбоку или снизу заклепку или часть литого обрамления. Делали такие для украшения.

Решено было за обоими установить наблюдение, а кроме того, отправить в артель проверку – настоящего налогового инспектора и оперативника. Сотрудник угрозыска должен выбрать список организаций, которые заказывали в течение полугода сейфы и которые могут хранить в них не документы, а крупные суммы денег. Документы, они больше интересуют контролирующие органы или шпионов, если завод военный. А уголовников интересуют деньги. Они живут по своим законам. Правильный вор не должен жениться, это уязвимость. Не должен обзаводиться недвижимостью – домом, квартирой. Это якорь. Настоящий блатной должен украсть, прогулять добычу в веселой компании, получить удовольствие от жизни. А «законник» – вор в законе, должен регулярно, не реже раза в год, побывать в зоне, поспать на шконке. Обычно за преступление легкое, скажем – нарушение паспортного режима или хулиганку. А потом выйти по условно-досрочному освобождению, лучше – совершить побег. Тогда среди уголовников авторитет его возрастет.

Выбор быть «подсадным» инспектором пал на Алексея. Проверку организовал Киселев. Уже во второй половине дня с настоящим инспектором Алексей пришел в артель. Производство не очень большое, два цеха – сварочный и сборки, семьдесят работающих. Директор артели не суетился, вел себя солидно. На пособника уголовного мира не похож, хотя внешность бывает обманчивой. Выделил инспекторам небольшую комнатушку, куда принесли документацию – накладные, заказы-наряды, банковские авизовки и прочее. Алексей делал список всех заказчиков. Если Симонов решился на преступление, каким-то образом вышел на Хруста, то кража предполагалась крупной. Хапнуть и уйти в тень на многие годы. Хруст в розыске и попусту рисковать свободой на многие годы не будет.

Симонов – снабженец, в артели уже четыре года работает, знает всю «кухню» изнутри. Должно быть что-то, что перевесило страх быть задержанным и судимым. А коли сумма большая, то и охрана должна быть как минимум с дробовиками.

Алексей сделал выборку всех заказчиков за девять месяцев. Вряд ли Симонов выжидал год или два. Следующим утром выложил бумаги Киселеву.

– Вот что, сделай копию и проверь, есть ли у этих заказчиков ВОХР или вооруженные сторожа.

ВОХР – это аббревиатура от военизированной охраны. Вольнонаемные охранники, служившие в армии. Носили форму, подобную армейской, да и оружие такое же – трехлинейки и револьверы. Охраняли государственные предприятия или артели, имеющие возможность платить.

Сам же Киселев по своим каналам выяснял, кто из списка заказчиков чем занимался. Если сейф заказывала для солидности профсоюзная или партийная организация, то вычеркивал из списка. Кого из блатных интересуют профсоюзные взносы или протоколы партийных собраний?

На следующее утро снова встреча в кабинете начальника. Интересная вырисовывалась картина. Две точки представляли интерес для блатных, вздумай они кражу. Первая – ювелирная фабрика. И деньги в сейфе могут хранить до сдачи в банк в конце дня и сами изделия. И вторая – лоцманская контора при Ленинградском морском порте. Лоцман – это специалист по проводке судов по сложному фарватеру. А в Ленинграде он такой – и узости есть, и отмели, да еще курс ломаный. За проводку лоцманской конторе платить надо. Зарубежные суда, вернее их капитаны, платят валютой – марками, кронами, фунтами, франками. До единой европейской валюты было еще далеко. С Западом СССР торговал. Туда – зерно, лес, в Союз – механизмы, станки, паровозы. Одним словом, то, что требовалось для строящихся заводов, и что СССР сам пока не производил. Особенно активно торговля шла с Германией и Америкой.

Начали решать, что бы предприняли грабители. Устроить засаду сразу на двух объектах не получится, слишком мало сотрудников. Кроме розыскного дела Хруста за уголовным розыском еще числятся уголовные дела, их расследовать надо, по каждому делу сроки, их проверяет прокуратура. Остановились на ювелирной фабрике. В морском порту охрана территории, проникнуть сложнее. На ювелирной фабрике вся охрана – двое сторожей ночью и тетка днем на проходной. Да и с транспортом неплохо, вышел с фабрики – трамвайная остановка. Хотя общественный транспорт отпадал, по ночам он не работает. Но какой-то транспорт у Хруста со товарищи быть должен. Не пойдут же они с наворованным пешком? Машин в городе мало, все наперечет, не рискнет Хруст. Скорее всего, воспользуются лошадью и повозкой.

И Киселев, и Алексей ставили себя на место Хруста. Что бы они делали? Однако все это предположения. У Хруста свои представления, да еще наглость, бравада воровская. В уголовных делах по Хрусту, он же Мичугов, он же Цесарский, он же Кужелев, описывалось, как он ухитрился вскрыть сейфы в обеденный перерыв, спрятавшись в туалете или дождавшись ухода сотрудников, всего за полчаса.

Глава 9

ЗАСАДА

Гарантированно посадить Хруста, да еще с подельниками можно было, взяв его с поличным, с краденым, лучше, если на месте преступления. Для «медвежатников» случай редкий. Это элита воровского мира, к преступлению готовится долго и тщательно. Карманник за день, если повезет, может не один и не два кошелька своровать. Но суммы в них незначительные. День-два-три пошиковать. У «медвежатников» добыча серьезная. После иной удачной кражи можно годами отдыхать. Потому подготовка скрупулезная. Система охраны, доступ к сейфу, желательно знать, какие замки, да сколько денег там хранится и в какие дни? Если выручка в магазине максимальная в пятницу и в этот же день приезжают инкассаторы, то брать сейф надо в четверг. Или, если зарплату из банка привозят в последний день месяца, в ту же ночь надо идти на дело, пока ее не раздали. А еще предусмотреть пути отхода, да где залечь на дно на первые десять-двадцать дней, пока вся милиция на ушах стоит?

В рабочий день Алексей с Киселевым прошли на фабрику, к директору. Сказали – идет плановая проверка всех фабрик, работающих с драгметаллами, но это секрет. Свои документы предъявили, попросили показать хранилище. Думали – ценности у директора в сейфе, что в кабинете находился. Оказалось – там печати и кое-какие документы. А хранилище на втором этаже, в комнате без окон. Сначала обычная дверь, ничем не отличающаяся от подобных на этаже. За ней дверь из железных прутьев в палец толщиной, закрытая на навесной замок размером с детскую голову. Внутри узкой комнаты два сейфа. Оба почти в рост человека. Директор пояснил – в одном драгоценные металлы в слитках и полудрагоценные и драгоценные камни. Во втором сейфе уже готовые изделия. В коробочках, с ценниками, готовые к отправке в торговую сеть. Один сейф, где хранились готовые изделия, был новым, сделан по заказу полгода назад в артели «Свободный труд». Оба оперативника обратили внимание, что дверца сейфа имеет замок под ключ. Переглянулись. Наверняка Симонов имеет дубликат ключа, потому искал «медвежатника». Для того, чтобы подобраться к сейфу, надо вскрыть еще три двери – входную в здании и две двери в хранилище. Сделать это надо быстро, потому как один сторож обходит территорию каждые полчаса, а второй находится в проходной, у телефона.

Оперативники присмотрели подходящее место для засады. Рядом с единственным входом в здание деревянный ящик из-под какого-то объемного оборудования. Через окна проникнуть без шума нельзя, на всех стоят железные решетки. Если пилить, то сторожа услышат.

Вышли на улицу, Киселев закурил папиросу.

– Что думаешь, Иван?

– Одного человека в ящик, двух на улице, в машине.

– Не подойдет. Хруст сразу насторожится. Наверняка он уже подходил к фабрике, осматривался. Кто оставит автомобиль на улице? Их на ночь в гараже оставляют или в автопарке. Хруст осторожен, к машине может подойти, осмотреть. Если не понравится что-то, дело отложит. Не можем же мы троих сотрудников держать в засаде полгода?

– Тогда предлагай.

– Один в ящике, согласен. Щелку сделать для наблюдения. Его задача – сигнал подать, шумнуть. А двух оперов в проходной, у сторожа разместить. Уж одного Хруста захватить сил хватит.

– Подожди. Как Хруст проникнет на территорию? Он же и уйдет этим путем!

– Давай обойдем, посмотрим, обмозгуем.

Фабрика обнесена высоким кирпичным забором, поверх которого колючая проволока. До революции здесь располагалась фабрика по производству приборов для военно-морского флота. Потому и здание, и забор основательные.

С двух сторон забор выходит на улицу, проглядывается на всю длину. К двум другим сторонам примыкают хозяйственные постройки частных домовладений. Заберись на крышу сарая ночью, перекуси кусачками колючку и лезь через забор. Единственно – хозяин может заметить и тревогу поднять.

Вечером наблюдатели доложили, что Хруст и Симонов снова встречались. Не спеша прогулялись по дорожкам Летнего сада. Встреча длилась сорок пять минут. Гуляющих было не так много, все же рабочий день и наблюдателям поближе подойти не удалось.

Алексей сказал:

– Думаю, Хруст пойдет на дело сегодня или завтра. Для него опасно, много милиции, могут опознать. Да и чего тянуть, если объект известен, наверняка уже и ключ от сейфа Симонов передал.

– Согласен. Надо сегодня же вечером засаду ставить. Кого предложишь?

– В первую очередь – себя.

– Я не сомневался.

– Двоих в сторожку – Сырцова и Трошина.

– Хорошо. Я телефонирую директору, чтобы задержался. Вам быть в девятнадцать у проходной с оружием.

В семь вечера, когда темнеть начало, все трое оперативников подошли к проходной. Киселев уже был в сторожке.

– Охрана в курсе. Вы двое – остаетесь в проходной, Иван – в ящик.

В нем можно было сидеть или лежать, встать в рост невозможно, высота не позволяет. Ударом рукоятки револьвера выбил он одну дощечку, но не совсем, она косо повисла, образовав щель в два пальца шириной.

Приходилось сидеть тихо. Час шел за часом, периодически растирал ладонями лицо, чтобы не уснуть. Вдруг к проходной с воплем бежит один из сторожей.

– Тревога! Кража!

Сразу из проходной выбрались два оперативника и сторож, из ящика Алексей.

– Где? Что? Веди – показывай, да живо!

Сторож, мужчина лет за пятьдесят с берданкой на плече, побежал трусцой вдоль здания фабрики, за ним остальные.

С торца здания, дальнего от проходной, сорвана решетка, распахнуто окно.

– Сырцов – бегом на проходную, телефонируй Киселеву. Трошин – подсади.

Оперативник помог забраться в окно, от земли высоко, подоконник метрах в двух.

Алексей расположение комнат знал, в первую очередь помчался на второй этаж, к хранилищу. Худшие предположения оправдались. Обе двери в хранилище нараспашку, как и дверца сейфа. Заходить Алексей не стал, только лишние следы оставит. Дураку понятно – кража случилась. Обвел их вокруг пальца Хруст.

Алексей выпрыгнул из окна, не удержался, упал на руки и ноги. Поднявшись, спросил у сторожа:

– Когда последний обход был?

– Как и положено, полчаса назад.

– Сюда заходили?

– Я и проверял. Решетка стояла, и окно закрыто было.

За эти полчаса все случилось. За обходами сторожей наблюдали, как только сторож прошел, сняли или сорвали решетку. Открыли окно. Потом Хруст взломал или открыл отмычками двери хранилища, отпер ключом дверцу сейфа. Выгреб в мешок или чемодан ценности. На всё про всё ушло не меньше двадцати минут. Стало быть – у Хруста фора в десять минут. Ночью общественный транспорт не ходит. Цоканья копыт, если уехал вор на телеге, слышно не было, как и гула автомобильного мотора. Ушел пешком? Вероятно, но возможен вариант, что подвода с возчиком стояла поодаль, чтобы не привлекать внимание. Куда должен податься вор после кражи? На хазу, притон, квартиру. Надо оценить украденное, поделиться с Симоновым. А вот дальше возможны варианты. Либо на вокзал и первым же поездом, пока не успели всю транспортную милицию оповестить, уезжать в любое место подальше от Ленинграда. И таких вокзалов и направлений не один. Или заляжет на дно, затихарится недели на две-три.

Но это вряд ли. Хруст не меланхолик, а холерик, человек действия, неврастеник.

– Надо созвониться с Киселевым.

Из сторожки, по городскому телефону удалось связаться с начальником уголовного розыска. Доложил прямым текстом об осмотре места происшествия. Кличку вора или фамилию сообщника не называл, но Антон Владимирович понял.

– Сырцов пусть остается, охраняет место происшествия, ждет прибытия эксперта. Ты с Трошиным на квартиру, где фигуранта видел. А я с сотрудником к сообщнику, мне ближе.

До квартиры, где Хруст укрывался, кварталов пять. Да еще каких кварталов, надо знать старый Питер. Часть пути бежали, когда начинали задыхаться, переходили на шаг. Все же Хруст опередил, хотя был с драгоценным грузом. Золото – металл тяжелый. Стандартный слиток пробы 99,99 весит 13,3 килограмма, хотя размером с ладонь. И мешок у Хруста был тяжелый, с ним не побежишь. Правда, неизвестно – сам нес украденное или везли на подводе.

Забежали во двор, на их глазах зажегся свет в квартире, где Хруст обитал. Немного бы пораньше и прихватили «медвежатника» на подходе. Красиво не получилось, но история не знает сослагательного наклонения.

Но если Хруст здесь, деваться ему будет некуда. Черного хода в этом доме нет, а прыгать из окна третьего этажа – самоубийство, в лучшем случае сломает ноги, а то и позвоночник.

Поднялись по лестнице. Трошин стал барабанить кулаком в деревянную дверь.

– Открывайте, милиция.

В ответ из квартиры раздался выстрел. Пуля пробила дверь, по касательной задела правый бок оперативника, ударила в кирпичную кладку, отбив кусок штукатурки. Алексей никогда напротив двери не стоял, всегда в стороне, обучен был. Чтобы под пулю не попасть. Знал это и Трошин, но пренебрег. Обычно отстреливаются «мясники», как сами уголовники называли кровавых убийц. Люди, уважаемые в уголовной среде – карманники, медвежатники, домушники, оружие на дело не брали и не применяли, это лишний срок. Блатные и так в лагере неплохо живут за счет шестерок или «мужиков», а ныне за счет политических, коим счет шел на сотни тысяч. Администрация лагерей в издевательства уголовников над политическими не вмешивалась. Политические – они же враги народа, а блатные – тоже народ.

Потому к выстрелу не готовы были оба. Оперативники к стене прижались, слева и справа от двери в непростреливаемой зоне.

– Тебя серьезно задело? – спросил Алексей.

– Царапнуло. Пиджак жалко, неделю как купил, новый еще.

Разозленный Трошин отскочил от стены, два раза из револьвера выпалил по дверному замку, ногой ударил в дверь, которая распахнулась. Алексей сразу почувствовал сквозняк. Кинулся в комнату, окно нараспашку, к трубе отопления привязана скрученная жгутом простыня. Бросился к окну, а Хруст уже на землю встал и побежал.

– Стой!

Алексей выхватил револьвер, выстрелил в воздух, потом дважды по «медвежатнику». Попал или нет – непонятно, темно, уже и фигуры преступника не видно. Во многих окнах в доме напротив зажегся свет. Конечно – крики, стрельба, всем любопытно.

– Иван, – закричал Трошин. – Один здесь!

Алексей бросился в другую комнату. На полу лежит Симонов, который навел Хруста на ювелирную фабрику, изготовил дубликат ключа от дверцы сейфа. На столе лежит мешок. Алексей попробовал приподнять левой рукой – не получилось.

– Обыскал? – стволом револьвера показал на Симонова.

– Не успел.

– Обыщи Симонова. Я гляну, что в мешке.

Оружие за пояс сунул, развязал горловину, из мешка посыпались маленькие коробочки. Раскрыл одну – золотые серьги с красными камнями. То ли рубины, то ли цветное стекло. Но – зуб можно дать! – ценности, украденные с ювелирной фабрики.

– Здесь все, что украли?

– Я ничего не крал! Это не мое!

– А здесь-то как оказался? И кто стрелял?

– Всё он! Он!

– Кто?

– Сердюков.

– Который сбежал?

– Он, он!

Значит, так представился Хруст Симонову. Да у Хруста с десяток фамилий, как и с десяток судимостей, но стрельбы по представителям власти за ним не было, это Алексей помнил, розыскное дело читал.

Во двор въехал легковой автомобиль, из него выскочил Киселев и еще один сотрудник, бросились в квартиру, из которой Хруст сбежал.

– Задержали? – спросил он, не успев отдышаться.

– Убежал. Трошина вон ранил легко, через дверь стрелял и по простыне спустился вниз.

Киселев крякнул от досады. Обвинять оперативников нельзя, это упущение начальства. На захват серьезного преступника надо не двоих отправлять, а троих как минимум. Один должен быть внизу, вот на такой случай возможного побега. Или из окна могут выбросить компромат, тот же мешок с золотом или оружие.

– Я в него стрелял дважды, попал или нет, не знаю.

Киселев повернулся к Архипцеву.

– Бери машину, езжай до ближайшего телефона, передай дежурному – пусть известят транспортную милицию и больницы.

По положению, врачи больниц и поликлиник обязаны немедленно известить милицию в случае обращения к медикам за помощью раненым от холодного или огнестрельного оружия. А транспортная милиция будет держать под контролем вокзалы. К сожалению, оцепить весь огромный город не удастся. Хруст может нанять лодочника и по Неве убраться из города. Или пешком уйти по тропинкам до окрестных сел и деревень.

Дивизии не хватит оцепить кольцом город. Да и в самом городе полно злачных мест, где можно «залечь на дно» на пару недель. Плати деньги в притон и живи. А если знакомая женщина есть, не связанная с криминалом, так вообще удача. И накормит, и в постели дремать не даст. Особенно если мужчина будет клясться в вечной любви. Уголовники врать горазды. За «базар» надо отвечать перед авторитетами, а лохам можно говорить всё. И верили блатным, поскольку женщины любят ушами.

Рано или поздно все равно попадается на другом преступлении, ибо жить праведным трудом блатной не будет.

Но Киселев доволен был тем, что осталось золото и задержан подельник. Государству ущерба нет. Можно дело оформлять и передавать в суд, а на Хруста выделить в отдельное производство.

Пока пересчитывали украденное, составляли акт, рассвело. Вот-вот должна была вернуться машина за арестованным и ценностями. Алексей вышел во двор, сделал кружок. Что за пятна? Нагнулся, мазнул пальцем – кровь! Стало быть – не промахнулся он, зацепил пулей «медвежатника». Не всерьез, коли уйти смог, но есть надежда, что к докторам обратится. О чем Киселеву и доложил.

– Тогда сдаем в следственный изолятор Симонова и в отделение. Будем ждать звонка от медиков.

Если царапина, к лекарям Хруст обращаться не будет. Или найдет прикормленного. Были такие. Кто-то на пенсию ушел и оказывает раненым «браткам» подпольно помощь за приемлемые деньги, ибо риск получить срок велик. А кто и работает в больнице, оказывает помощь под угрозами убийства. Револьвер действует очень убедительно, аргумент в чужих руках весомый. Как там говорится? Нож хорош для того, у кого он есть, и плох для того, у кого его нет.

Машина вскоре вернулась, Симонова сдали в следственный изолятор, сами в отделение милиции. Устали все, полтора суток на ногах, не ели, да еще и на нервах. Кто-то успел на старый кожаный диван лечь и уснуть, Трошин составил стулья в ряд и на них прикорнул. Алексей сидел за столом, подпер рукой голову, да в такой позе уснул позорно.

Встрепенулся от внезапно распахнувшейся двери.

– В ружье! – закричал Киселев. – Фигурант объявился!

Вскочили все.

– Где?

– В Обуховской больнице. Едут все, проверить оружие.

Обуховская больница расположена на Обуховском проспекте, рядом Обуховский мост. Одна из старейших больниц города, открытая в 1780 году. В 1923 году в больницу доставили тело известного бандита Леньки Пантелеева, наводившего ужас на население. Бандит был безжалостен, убивал жертв. Чекисты не раз объявляли, что он убит, а Ленька «воскресал». Тело находилось в морге месяц, и каждый желающий мог удостовериться, что бандит мертв. А 28 декабря 1925 года в больницу доставили для вскрытия тело поэта Сергея Есенина. Ныне в больнице располагается клиника Военно-медицинской академии.

В легковую машину набились все сотрудники уголовного розыска – шесть человек. На Хруста были злы все и сейчас настроены решительно. При любой попытке бегства оперативники стреляли бы на поражение.

Редких прохожих и машины автомобиль распугивал ревуном. Шофер тянул за веревочку, установленный на крыле ревун начинал истошно выть. Алексей подозревал, что водитель снял ревун с какого-то катера. Зато все уступали дорогу. Не было тогда еще мигалок на крыше, сирен. Еще за квартал до больницы Киселев приказал:

– Ревуном не пользоваться. Не только фигурант убежит, но и пациенты.

Машина остановилась у ограды.

– Вы двое – к окнам. Остальные за мной, в приемный покой.

Оперативники остановились в коридоре, в сам покой вошел только Киселев, почти сразу вышел.

– Фигурант в операционной на втором этаже. За мной.

В хирургическом отделении на втором этаже навстречу оперативникам кинулась медсестра.

– Сюда нельзя!

– Где операционная? Мы из НКВД!

Аббревиатура НКВД действовала сильнее, чем «уголовный розыск».

– А вам какую операционную? Чистую или гнойную?

– Где операция идет.

Медсестра повела. Здание старинной постройки, с поворотами и переходами. Если не знаешь, с первого раза заблудишься.

– Здесь! – остановилась медсестра.

Двое остались у двери, а Киселев и Алексей вошли в предоперационную.

– Куда! – встала грудью медсестра. – Операция идет!

– Мы здесь подождем, пока закончится.

И голос из операционной, мужской:

– Раненый под наркозом, убежать не сможет. Операция еще где-то полчаса будет идти. Кровопотеря большая.

– Ага, зацепил ты его все-таки!

Вышли в коридор, подождали. Первыми минут через сорок пять вышли два хирурга, стянули повязки с лиц.

– Доктора, что с ним?

– Пулевое ранение в правое легкое, очень необычное, сверху, пуля под ключицей вошла.

– Ну да, я же с третьего этажа стрелял.

– Его счастье, что он еще до больницы добрался, – кивнул хирург.

– Мы его в тюремную больницу перевезем.

– Лучше бы пару дней здесь полежал, а то умрет по дороге.

– Если умрет, значит – не повезло, кончилась везуха.

– Тогда уж на носилках, на санитарной машине, я распоряжусь.

К подъезду через время подогнали грузовик с деревянной будкой и крестом сбоку. На носилках оперативники Хруста спустили, он еще под наркозом эфирным был, в прострации. И только когда сдали «медвежатника» тюремной охране, перевели дух.

– Всем отдыхать! – распорядился Киселев. – Но с утра быть, надо оформлять документы. Дело завершилось, надо передавать в суд.

И правда устали. Зато домой не пешком, а на трамвае, самом распространенном в городе виде транспорта. Время обеденное, но Алексей, как на квартиру пришел, есть не стал, лег на кровать и уснул. Поздним вечером его разбудила хозяйка.

– Встал бы ты, Иван Федорович! Чайник закипел, чайку с баранками попьем.

Чай и сахар, получаемый пайком, Алексей приносил на кухню, на общий стол. Хозяйка любила по вечерам почаевничать, иногда вздыхала.

– Не в укор вам, Иван, но чай скверный. При старом-то режиме и вкус, и аромат и цвет, и запах был. А это разве чай? Прелое сено!

Алексей при царе не жил, режим сравнивать невозможно. Но хорошего чая, из запасников дворянских, попробовал. Понравился, потому сейчас помалкивал. А лучше бы и хозяйке помолчать, ибо и у стен бывают уши.

Через пару месяцев отдел уголовного розыска за задержание Хруста получил от руководства премию. Киселев причитающиеся деньги разделил поровну, чтобы обид не было. Кто-то внес больший вклад, кто-то меньший, но не из-за своей нерасторопности, выполняли приказы начальства – где стоять, что выполнять.

Алексей уже давно понял, что в его положении копить деньги, строить какие-то планы на жизнь, как это делают другие, невозможно. Вот служил он в Иностранном отделе, в Париже. А при похищении Кутепова пришлось все бросить и исчезнуть. Так хоть здесь бы оценили заслуги, были они. Ситуация и начальство в ОГПУ поменялись, и пришлось стать «покойником», сменить фамилию и место жительства. Спасал свою жизнь, бросил все, что успел накопить, в оставленной квартире.

Потому сейчас, получив деньги, половину месячного довольствия, отправился на Сенной рынок. Купил все, что душе хотелось. Икры черной весовой, копченый балык, хороших шоколадных конфет, ситного хлеба, яблок. В общем, вся премия уместилась в одной авоське, ибо на рынке цены были высокие. Зато бери – не хочу. Это по продуктовым карточкам продукты дешевые, но качества скверного, так люди и этому были рады. Бутылка водки, черный хлеб, квашеная капуста, кольцо ливерной колбасы – уже шикарный стол. Бедно народ жил.

Появление на квартире Алексея с деликатесами хозяйка встретила вопросом:

– Случилось что, Иван Федорович? Неужели день рождения?

– Премию получил за хорошую службу, решил нас побаловать.

– Нас?

– Одному в горло не полезет, так что накрывайте на стол, я немного отдохну.

Где-то через час Мария Филипповна пригласила на кухню. Пришел – ба! Все порезано, красиво уложено на тарелки из царских времен сервиза. Настоящий фарфор императорского завода. Хозяйка даже половину бутылки водки выставила.

– Гулять так гулять! Давно таких продуктов не видела, лет двадцать. Как война началась в четырнадцатом году, так вкусности пропали. Колбаса, сахар – были.

Выпили по рюмочке за здоровье, принялись за закуски. Черную икру Алексей ел как-то один раз, в Париже. Уже забытый вкус. Кушали не спеша, под разговоры. Причем не о политике говорили, не о вожде. Мария Филипповна вспоминала балы, званые ужины, приемы у дворян. Алексей отважился:

– А кем ваш супруг был?

– Ротмистр, пусть земля ему пухом. Не бедствовали, но и не шиковали. Государь хорошее жалованье платил. А как погиб супруг, я пенсию получать стала. Жаль вот, деток завести не получилось.

Расчувствовалась хозяйка, всплакнула. Алексей укорил – зачем про супруга просил рассказать? Если бы не этот «прокол» Алексея, то и вовсе знатные посиделки получились. Как-то отмяк душой Алексей.

Но через месяц хозяйка умерла. Пришел Алексей со службы, а Мария Филипповна не встречает, к вечернему чаю не вышла. Постучал в дверь, вошел.

– Что-то худо мне, сердце прихватило.

Встревожился Алексей. Хозяйка периодически жаловалась на боли в сердце. Но в поликлинику почему-то не шла. Засуетился Алексей. На улицу выбежал, нанял пролетку, помог хозяйке спуститься, в больницу отвез – имени Пирогова, на набережной Фонтанки. Самая близкая к дому. Была открыта в 1860 году как Крестовоздвиженская община сестер милосердия и возглавил ее знаменитый хирург Н. И. Пирогов. В приемном покое старушку осмотрели, госпитализировали.

На следующий день, после службы Алексей сразу в больницу направился. Не понравился ему внешний вид хозяйки – бледна, губы синюшные. Здание старинное, палаты огромные, на сорок коек, целые залы. А Мария Филипповна рукой машет, просит нагнуться.

– Чувствую себя плохо, Ваня. Смертушка моя подходит.

Алексей сразу в ответ:

– Да что вы! Здесь больница хорошая, на ноги поднимут быстро.

– Выслушай. Пообещай, что исполнишь.

– Обещаю.

– В изголовье моей кровати шкатулка. Там деньги на похороны. Молчи! Нет у меня близких. Христа ради прошу – схорони по-христиански. Муж у меня на Смоленском православном кладбище, на Алексеевской дорожке упокоен, фамилия его Киреев. Запомнишь?

– Конечно. Да что вы себя…

– Наклонись, – почти прошептала. – Под могильной плитой наши родовые ценности. Забери, но власти не отдавай, от дьявола она. Можешь…

Не договорила хозяйка, выдохнула и закрыла глаза навеки. Вроде чужая, но привык к ней Алексей, как родная стала. Едва слезы из глаз не потекли, хотя уже много смертей повидал и мог себя контролировать.

Отпросился у Киселева на два дня. Сначала на кладбище, в бюро ритуальных услуг. Копка могилы, гроб, венок, катафалк. Смоленское кладбище одно из старейших, действует с 1738 года, расположено на Васильевском острове, между 18-й и 23-й линиями. Здесь есть и православный участок, самый большой. И лютеранский, и армянский. В братской могиле упокоены нижние чины лейб-гвардии Финляндского полка, которые погибли при взрыве в Зимнем дворце, устроенном Степаном Халтуриным. Среди индивидуальных захоронений – могила Арины Родионовны, няни А. С. Пушкина. Первая могила кобзаря Тараса Шевченко, позже его прах перенесли в Киев. Знаменитого гидрографа Вилькицкого, чьим именем назван пролив. Изобретателя аэроплана А. Ф. Можайского.

Договорился со священником об отпевании, хотя сильно рисковал, мог вылететь из партии, затем из органов. Выручили деньги, накопленные Марией Филипповной. Предусмотрительной оказалась. Впрочем, многие пожилые люди собирают деньги, готовят платье или костюм для погребения. Мрачная, но неизбежная сторона жизни.

Проводить Марию Филипповну пошли две старушки, ровесницы хозяйки, да сам Алексей. Он венок нес, на погребении сказал короткую речь.

Квартира сразу как-то опустела. Самое занятное, что через неделю его повесткой пригласили в жилкомхоз, вручили ордер на квартиру.

– Хозяйка ваша из «бывших» была. А на вас ходатайство есть из управления милиции при НКВД. Так что владейте!

Зачем заселяться, если он уже живет в квартире больше полутора лет? Значит, не зря становился в жилищную очередь. Свое жилье, тем более бесплатно, да где – в самом центре города, на Васильевском острове, ныне цены на квартиры там баснословные.

Уголовный розыск занимался делами серьезными. Скупка краденого или самогоноварение – это стезя милиции. По линии уголовного розыска убийства, разбои, грабежи, кражи с большим ущербом, особенно если потерпевшим было государственное предприятие, а не частное лицо. Значительно позже, после войны из уголовного розыска выделился ОББ – отдел по борьбе с бандитизмом, «убойные» отделы, занимающиеся расследованием убийств, особенно тех, что всколыхнули какой-то регион, а то и страну. При любом строе всегда будет прослойка людей, ставящих себя вне закона или над законом. Для таких главное – собственное «я». Таких «беспредельщиков» Алексей ненавидел.

Чувства скрывал, но если была возможность, стрелял наповал или старался так ранить, чтобы сделать инвалидом. Вовсе не кровожадным был, но зачастую суды «оступившимся пролетариям» давали маленькие сроки, и безжалостные грабители, у которых руки иной раз по локти в крови, вскоре вновь выходили на свободу или бежали из лагерей.

Лагерь никогда не исправлял, вопреки лозунгам большевиков. Но заключение на какое-то время избавляло общество от гнилого балласта. Алексей же искренне считал – зачем кормить гниду за счет народа, если он после отсидки продолжит творить зло? Убей бешеную собаку, и жить добропорядочным гражданам станет легче.

И подтверждение своим мыслям видел каждый день. Однажды ближе к вечеру, когда уже казалось, что день закончился без происшествий, зазвонил телефон. Звонок никогда не раздавался по приятному поводу, а всегда извещал о проблеме, о бессонной ночи, о разыгравшейся трагедии. Киселев, сидевший в общей комнате, а не в своем кабинете, снял трубку, выслушал, бросил короткое:

– Выезжаем!

Он еще трубку не успел положить на аппарат, а сотрудники уже надевали куртки, проверяли оружие.

Киселев мужик пробивной, через хозяйственное управление выбил «Форд-А», кабриолет со складным верхом, выпускаемый по американской лицензии. С 1932 года на его основе стали выпускать ГАЗ-А, как упрощенный вариант. С 1936 года эксплуатацию «Форда» запретили, постановили сдать их в обмен на ГАЗ-А с доплатой. Крепкая машина и просторная. Кроме шофера влез весь уголовный розыск, все шесть человек.

Уже в машине Киселев, обернувшись с переднего сиденья, сказал:

– Едем на «Большевичку». Там, похоже, псих с оружием женщин в заложницы взял.

Удивились оперативники. Давненько таких преступлений не было. Насколько помнил Алексей, даже статьи такой в Уголовном кодексе не было. Срок давали за незаконное ношение оружия – холодного или огнестрельного, за разбой или хулиганку, если обошлось без жертв. «Большевичка» была государственной фабрикой женской одежды, большинство персонала – женщины. Из мужиков только слесари-наладчики да директорат.

Подъехали к заводу, на проходной их встретил главный инженер.

– Быстрее, товарищи! Негодяй заперся в цеху раскроя, периодически выстрелы слышны.

– Как давно?

– Уже с полчаса.

– Ведите.

Цех находился на втором этаже. Подошли к дверям, подергали – заперто.

– Еще входы есть?

– Пожарный, с другой стороны.

– Трошин, Сырцов, Николаев – к пожарному выходу.

Сотрудники убежали. Киселев продолжал допытываться у главного инженера:

– Окна в цеху на какую сторону выходят?

– Во двор.

– Показывайте.

С лестничной площадки открыли окно. Киселев, за ним и Алексей, выглянули. Вдоль здания, под окнами, кирпичный выступ идет. Попытаться пройти можно, но опасно. Высота в цехах метров пять. Если сверзиться, да на булыжник во дворе, мало не покажется. Тем не менее Алексей отважился на разведку.

– Антон Владимирович, я на разведку, одним глазком глянуть.

– Ох, Иван, если свалишься, чего-нибудь себе сломаешь.

Но запрещать не стал. Алексей выбрался с подоконника на кирпичный выступ. Фу, похоже – переоценил свои силы. Выступ узкий, едва ногу поставить можно, руками ухватиться не за что, стены гладкие. До окна в цех метра три всего. Казалось бы – ерунда. Что такое три метра? Шесть шагов всего! Да по узкому карнизу.

Осторожно передвигался, полступни вперед, потом подтягивал другую ногу. Пот пробил, губы пересохли. Показалось – время тянется так долго! Потом сказали – за восемь минут добрался. Вот и оконная ниша. Ухватился левой рукой за угол, осторожно заглянул одним глазом в цех. Стекла мутные от пыли, давно не мытые. Пальцами левой руки немного потер, протерев узкую щель. Женщины-работницы в дальнем углу сбились, перед ними тщедушный мужичонка в мятом пиджаке, картузе, сапогах. Видимо, движение за окном заметила одна из женщин, стала смотреть пристально. Алексей мысленно ругаться стал. Что же ты внимание к окну привлекаешь?

Продвинулся еще на верных полметра, в оконной нише уже можно встать по-человечески. В те годы строили добротно, на века. Толщина стены сантиметров восемьдесят-девяносто, посредине рама. Так что верных сорок сантиметров есть.

Преступник заметил взгляд женщины за его спину, сначала голову повернул, потом сам пошел. В руке револьвер. Алексей тоже оружие из-за ремня выхватил, и как только мужчина отошел от женщин, а они с линии огня, ждать не стал. Стволом револьвера выбил стекло и тут же выстрелил. Из-за пыльного стекла можно было и промахнуться.

Пуля угодила в плечо, мужчина оружие выронил. Все же стрелять с левой руки Алексею раньше не приходилось, он правша. А мужик нагнулся и по полу левой рукой шарит, пытаясь нащупать револьвер. А глаз от Алексея не отводит.

В разбитую форточку Алексей закричал:

– Встань и подними руки, чтобы я их видел!

А преступник как не слышит. Нащупал револьвер, стал подниматься.

– Не дури, брось оружие! Пока глупостей не наделал, срок заработаешь маленький!

А что ему сейчас предъявить? Только незаконное ношение оружие, он его даже не применял. Неожиданно из группы работниц в углу выбежала женщина лет тридцати.

– Делай, как тебе говорят!

Дернулся мужчина, посмотрел на женщину, потом на Алексея, поднял револьвер к виску и нажал спуск. Сразу за выстрелом визг женских глоток. В окно высунулся Киселев.

– Что за шум?

– Застрелился преступник. Можно ломать двери. Хотя нет, может – женщины откроют.

Алексей, держась за раму окна, крикнул:

– Откройте оба входа!

К дверям бросились работницы, открыли засовы. В цех сразу вбежали оперативники. Киселев первым делом к окну.

– Сейчас открою.

Подняли щеколды, распахнули осторожно одну створку. Алексей сделал шаг по подоконнику и спрыгнул в раскройную на пол. Сразу напряжение схлынуло. Как все же здорово стоять на бетонном полу, не опасаясь рухнуть. Преступник обезврежен, но убил его не Алексей. Почему-то сейчас стыдно стало. Грохнуть негодяя на глазах двух десятков женщин все же не по-людски. Была такая необходимость, и он бы исполнил долг до конца.

Женщина, которая бросилась на мужчину, сделала несколько шагов, встала перед убитым на колени и вдруг завыла. Да так, что у присутствующих волосы дыбом встали.

Киселев подобрал с пола револьвер самоубийцы, сунул в карман, спросил у начальника цеха:

– Чего она так убивается?

– Так ведь он муж ее, двое детей у них!

Ну ничего себе поворот!

– Из-за чего!

– Кто теперь узнает? Вроде как ревновать ее к нашему заведующему гаражом стал.

– Тьфу ты! Дурак какой!

1932 год для милиции, как и для НКВД выдался нелегким. Руководитель ОГПУ В. Р. Менжинский был тяжело болен и от руководства фактически отошел. Его заместитель – Генрих Григорьевич Ягода (на самом деле Енох Гершенович Ягода) начал «чистку» в органах. В результате в целом по СССР было уволено тридцать тысяч сотрудников (13 % личного состава). Среди уволенных были люди, скомпрометировавшие себя, но по большей части неугодные начальству. При последующих репрессиях, уже при Ежове, колесо террора прокатилось по ним еще раз, и мало кто уцелел. В этом же году, 29 апреля был создан Бригадмил (бригада содействия милиции), с довольно широкими полномочиями, вплоть до ношения оружия.

Часть сотрудников милиции поменялась, но группы сотрудников уголовного розыска «чистка» не коснулась. Алексей предполагал – благодаря Киселеву. Показатели служебной деятельности отличные, раскрыт ряд крупных преступлений, похищенное возвращено государству. Это самый важный показатель работы. Но сама атмосфера в органах стала меняться. Возникло стукачество сотрудников друг на друга. Вернее, оно и раньше было, но в малых количествах. А любые доносы приводили к подозрительности и недоверию в коллективе. Купил человек пиджак «Мосшвейпрома», пожаловался приятелю, что один рукав морщинит. Сразу донос – хулит отечественную промышленность!

В уголовном розыске друг другу доверяли, без этого на опасной службе нельзя. Но и за каждым своим словом следили, уже и анекдоты не рассказывали. На праздники продолжали собираться, отмечали, потому как совместный отдых сплачивает коллектив. Однако выпивали меньше, контролировали себя.

Появление Ягоды не было случайностью, а было запросом Сталина на смену руководящего состава ОГПУ и части сотрудников. Сталин и дальше продолжал действовать такими же методами. Ягоду сменил Ежов, потом пришел Берия, который привел в НКВД соплеменников. Видимо – угодил Иосифу Виссарионовичу, расстрелян был уже после смерти вождя.

Незаметно, в службе, подошел новый, 1933 год. Для сотрудников НКВД он стал знаменателен тем, что управление переехало с Гороховой на Литейный проспект, дом 4. К зданию сразу прилепилось прозвище «Большой дом». То ли из-за размеров, здание было большим, квартал на квартал. Другие говорили, что из этого здания Колыма видна.

Бандиты, воры, разбойники жалости и сочувствия к жертвам не имели. Но так же и сотрудники уголовного розыска уголовный элемент не жаловали, относились жестко. С продуктами в стране напряженно, с 1929 года по 1935 год в стране действовала карточная система распределения. И если до ее введения воровали деньги, ценности, то после 1929 года стали красть или отбирать силой карточки. Обычно в магазины ходили хозяйки, при себе карточки на все виды продуктов, да еще на месяц. Продавец ножницами нужную карточку вырезала. Однако при утере или краже, особенно в начале месяца, семья лишалась пропитания.

Алексей как-то утром бежал трусцой к трамвайной остановке. На улице мороз градусов двадцать и ветерок с Финского залива, однако – бодрит. Вдруг пацаненок лет десяти навстречу, лицо зареванное. Алексей остановился.

– Тебя кто обидел, парень?

– Дядька карточки отобрал.

– Какой дядька?

– Вон он, в меховой шапке.

Впереди, метрах в пятидесяти, шел мужчина в лисьей рыжей шапке, овчинном полушубке.

– Уж я просил, просил – а он не отдает.

– Ну-ка, идем!

Алексей догнал мужчину. Рожа сытая, глаза наглые.

– Вы карточки у мальца забрали?

– А ты кто такой, чтобы интересоваться? Ступай своей дорогой.

Алексей не в форме, гражданской одежде. Достал удостоверение, предъявил, представился, как положено.

– Ничего не знаю, оговор! Я пацана в первый раз вижу.

– Врешь, дядька! – закричал малец. – Ты у магазина у меня карточки забрал, меня маманя послала.

– Придется вам, гражданин, со мной в отделение пройти, – предупредил Алексей.

– Пусть пацан докажет, что карточки его! Не пойду!

Карточки не именные. Вверху указан вид продукта, скажем – «крупа гречневая» и штамп «январь 1933 год». Количество на один талон могло меняться от месяца к месяцу.

– Вы отказываетесь подчиниться законному требованию сотрудника милиции?

Отказ – это уже штраф, а то и исправительно-трудовые работы на срок от одного месяца до трех. Мужчина Уголовный кодекс явно знал.

– Согласен.

Ближайшее отделение милиции в квартале. Пошли, оскальзываясь. На тротуаре утоптанный снег, как лед. Мужчина громко возмущался, ему, дескать, на службу надо.

В отделении милиции Алексея знали. В присутствии дежурного он попросил мужчину выложить на стол все из карманов. В одном кармане оказались карточки на три человека, в другом, на четыре.

– Какие карточки ваши?

– Все мои!

– Предъявите личные документы.

Паспорт при себе у мужчины был. Штампа о браке нет.

– Как же так? Карточек на семь человек, семьи по документам нет.

Алексей подмигнул дежурному.

– Спекуляцией попахивает! Вызывай дознавателя!

Мужчина осознал, что пахнет статьей и сроком, сразу изменил показания.

– Нашел я карточки! Иду, а передо мной вот этот малец. Он и обронил. Пусть свое заберет!

Наглецов учить надо. Алексей сгреб все карточки, на семь человек, отдал парню.

– Разобрались, иди.

У мужика глаза округлились, открыл рот, что-то сказать хочет, а в горле пересохло. Паренек, получив карточки, ушел. Алексей попросил дежурного:

– Опроси пока, составь протокол – дескать, нашел продуктовые карточки, вернул владельцу, претензий не имею.

И шепнул: задержи его на четверть часа. Это для того, чтобы паренек ушел спокойно, не догнал бы его наглый мужик. Вроде не бандит, а ребенка обидел. Мало того – оставил семью без пропитания, обрекая на голодное существование.

А с поздней весны и в начале лета прокатились по городу изнасилования с ограблениями. Прямо маньяк появился, не иначе.

Как день-два, так в сводках изнасилование. Слухи по городу поползли. Начальников отделов милиции и уголовного розыска озадачили, как всегда – пригрозили карами, вплоть до потери должности и партийного билета. Но насильник оставался неуловим. На многих фабриках вечерние смены заканчивались поздно. Работницы боятся, требуют от профсоюзов прекратить безобразие. Принятые милицией меры эффекта не давали. Усилили число патрулей, но к каждой гражданке милиционера не приставишь.

После некоторых размышлений Алексей решил ловить на живца. Тем более опыт был. Снова в театр, в костюмерную, да к гримеру. Ежели парик, да губы подкрасить, да одежду подобрать, то в темноте за женщину вполне сойдет. Единственно – обувь. На каблуках попробовал, упал и сразу отказался. Идти невозможно, а если придется догонять? Костюмер еще замечание сделал:

– Походка у вас не женская. Скорее – как у грузчика, тяжелая.

Это да. Но как ни пробовал Алексей, не получалось по-иному. На карте отметил все случаи насилия. Чаще всего в трех районах получалось, Свердловском (ныне Василеостровский), Октябрьском (ныне Адмиралтейский) и Володарском (ныне Невском). Районы граничат друг с другом. Это наводило на мысль, что преступник обитает где-то рядом. Хотя были случаи и в Выборгском, и Нарвском, и Петроградском. Но связаны ли они друг с другом, либо фигуранты разные? Не поленился, съездил по разным отделам уголовного розыска, почитал показания потерпевших. Судя по описанию насильника и манере действовать в семи случаях из десяти насильник – одно лицо. Голос низкий, с хрипотцой, рост ниже среднего, коренастый, физически сильный, сопротивление жертв ломал легко, оружием не угрожал. После изнасилования срывал с шеи женщины цепочку, заставлял снимать серьги и кольца, у кого они были.

Алексей переписал себе описание драгоценностей. Это один из путей выйти на преступника. Заметив его заметки, начальник Кировского угро сказал:

– Думаешь, в скупку сдаст или ломбард? Скорее всего – барыгам сдаст.

Барыги – скупщики краденого. Статья за скупку краденого есть, 164-я. Но наказание по ней смешное – штраф до пятисот рублей или исправительные работы до полугода. Так ведь попробуй еще скупку докажи. Барыга говорит – не знал, что краденое. Знакомый вещь продавал, мне понравилась, купил. Кто продавал? Запамятовал я. Что поделать, человек я больной, память плохая. Мне бы группу инвалидности помочь выхлопотать, гражданин начальник. Алексей обычно отвечал:

– Могу путевку без очереди в солнечный Магадан.

За краденую вещь давали вору половину, а то и треть цены. В барыше барыга, а не вор. Тоже эксплуатация. Вечером, как стемнело, переоделся, посмотрел на себя в зеркало. Жуть! Тетка мужиковатого вида! Подумал еще – надо бы к делу привлечь молодую сотрудницу в штатском, шансов поймать насильника будет больше. Такие сотрудницы в милиции были, но не в уголовном розыске, а в паспортном столе, комнате для несовершеннолетних правонарушителей, в некоторых других службах. Но в основном милиция – мужская епархия. Служба опасная, ночные дежурства, перестрелки. Если кто-то из женщин приходил, с замужеством, с появлением детей, увольнялись, как правило.

Центр города. Прошелся не спеша по Дворцовой, потом Английской набережной. Редкие прохожие пробегали, не обращая внимания. Правда, подошла женщина, явно из пролетариев, в куртке и красной косынке.

– Закурить не найдется?

– Не курю.

От звука мужского голоса женщина отшатнулась в испуге. Алексей только тогда сообразил – надо было молчать, покачать головой. А то испугал работницу. Впрочем, выход его на «вахту» оказался зряшным, в этот вечер и ночь случаев насилия в городе не было. Тем не менее на следующий день после службы отоспался, поужинал, стал размышлять, правильно ли выбрал место? На набережных горят фонари, периодически прохаживается милицейский патруль. Зачем преступнику рисковать? Наверняка выберет место потемнее, да где есть предприятия или фабрики с вечерней сменой. Обычно горожане знают график работы местных предприятий.

Прикинул. Пожалуй, самое подходящее место для злоумышленника – завод «Красный треугольник» на набережной Обводного канала. В те годы – глухая окраина, фонарей почти нет. Многие сотрудники уезжают и приезжают с соседнего Балтийского вокзала пригородными поездами. Завод выпускает резинотехническую продукцию, условия работы вредные.

Решив так, решил отправиться на трамвае до вокзала, а там к заводским проходным. Уже возле завода запах резины сильный, аж дышать тяжело. В одиннадцать прогудел заводской гудок. На многих предприятиях сотрудников оповещали о начале и конце смены, обеденном перерыве, потому что наручные или карманные часы имели далеко не все. Жители окрестных домов по гудкам тоже время узнавали.

– О! На «Красном треугольнике» смена кончилась! Сегодня должны зарплату выдавать!

Зарплату и аванс выдавали в строго определенные дни, скажем – пятого и двадцатого числа месяца. Уже и самогонщики со своим товаром к проходным подтягивались, и в соседних пивных руки потирали в предвкушении наплыва посетителей.

Из проходной стали выходить рабочие. Кто-то торопился на близкий вокзал, другие на трамвай. А кто-то шел пешком. Район рабочий, многоэтажные жилые дома рядом.

Алексей стоял в стороне, наблюдал. До него не долетал свет фонарей рядом с проходной. Глаза в темноте уже адаптировались. Вот две женщины под тридцать направились в сторону улицы Метростроевцев, что за заводом. Слева железнодорожные пути тянутся. Тут и мужику неуютно, поскольку места глухие. Алексей, приотстав, следовал за ними. Одна из женщин стала прощаться, вошла во двор частного дома. Оставшаяся заторопилась, страшно одной в темноте. Был как-то здесь Алексей, выезжал на происшествие. Знал – впереди несколько двухэтажных домов заводской постройки, для своих рабочих.

Вдруг стук каблуков резко стих, слышна какая-то возня, потом звук удара. Неладное происходит! Бросился вперед Алексей. В платье бежать неудобно, полноразмерного шага не получается, приходится семенить, чтобы не упасть. Благо бежать недалеко. На тротуаре два тела, идет борьба. Алексей уже рядом. Мужчина женщину повалил, другой рукой рот ей зажимает. Бедняжка сопротивляется, пытается вырваться. Алексей револьвер выхватил, да рукояткой по голове ударил. Сильно, не жалея, аж хруст слышно было. Мужик и обмяк, потеряв сознание. Алексей ухватил левой рукой за ворот, стянул с несостоявшейся жертвы.

– Вставай, – пропищал он, пытаясь придать голосу высокий тембр. – Кончились твои страдания.

А ведь, похоже, у насильника черепно-мозговая травма, без сознания. Надо было задержать. А теперь еще неизвестно – выживет ли? В принципе, не жаль его, собаке – собачья смерть! Но его самого могли обвинить в нанесении тяжких телесных повреждений. Женщина вскочила, побежала к близким домам. Совсем немного не дошла. Алексей оглянулся. Свидетелей нет, он следов не оставил. Вернул револьвер в сумочку дамскую из костюмерной и назад, к Балтийскому вокзалу. Надо успеть на последний трамвай.

Глава 10

«И ДЫМ ОТЕЧЕСТВА…»

В подъезде побаивался, как бы ни встретился кто из соседей, но пронесло. Сразу умылся, стер губную помаду, снял парик, разделся.

А утром в сводке о происшествии прочитал – обнаружен травмированный гражданин на пустыре недалеко от железной дороги за «Красным треугольником». Стало быть – выжил. А уж дальше – как Господь распорядится. Через несколько дней через осведомителей слушок дошел. Ходит-де по ночам здоровенная тетка и нападает на мужиков, кто припозднился. Посмеялся. Это же надо придумать такое! Но больше в женское не одевался.

А дальше пошла череда событий, на первый взгляд, между собой не связанных. В уголовный розыск утром прикатил фотокорреспондент милицейской многотиражки. Отдел добился неплохих показателей, и руководство решило морально поощрить. Заметку в газету, фото сотрудников. Еще вечером Киселев попросил оперативников прибыть в форме.

Трое сидели на стульях, трое стояли за ними, все с серьезными лицами. Алексей фотографироваться не хотел, то голову опустит, то моргнет, когда фотограф командует:

– Смотреть в объектив! Сейчас птичка вылетит!

В общем, портил кадр. Фотограф делал снимки на немецкую «Лейку», наша промышленность еще пленочных фотоаппаратов не выпускала. Сделали фото и забыли, завертелись за делами.

Тем более, хоть страна двигалась к построению социализма, судя по заверениям партийных деятелей, преступлений меньше не становилось. Уже и наследие царского режима должно забыться, а кражи, грабежи, спекуляция и убийства на спад не идут. То выпили мужики, повздорили, как петухи в курятнике, один другого насмерть забил железным штырем. То настоящий гоп-стоп. Государство после революции для беспризорников организовало ГОП – государственное общество призрения. Ныне в этом старинном доме гостиница «Октябрьская». Не мудрствуя лукаво, беспризорники выходили каждый вечер на промысел, крали и грабили и возвращались в ГОП с добычей. Достали жителей и гостей столицы, тем более рядом Московский вокзал. ГОП прикрыли, а кличка «гопники» осталась.

Ближе к вечеру, когда рабочий день к завершению шел, звонок. Недалеко от железнодорожных путей московского направления обнаружен труп мужчины с признаками насильственной смерти. Кабы на мужчину паровоз наехал, это было бы по ведомству транспортной милиции. Пришлось выезжать Алексею. Вокруг трупа любопытствующие – десятка два и милиционер на охране места происшествия. Любопытных Алексей сразу «озадачил»:

– Кто знает убитого? Или был свидетелем?

Любопытные сразу разошлись, у всех нашлись дела, хотя до этого глазели на убитого целый час.

– Одежду убитого досматривали? – это Алексей к милиционеру вопрос.

– Не притрагивались, – вытянулся постовой.

Не хотелось, но пришлось карманы осмотреть. Паспорт нашелся на имя Корзуна Павла Николаевича, да золотой портсигар, явно царской еще выделки. На грабеж не похоже, грабитель забрал бы портсигар и часы, они видны из-под рукава рубашки. Часы – редкость, можно сбыть барыгам быстро и с хорошим наваром. Несчастный случай? Ну, это если человек упал, разбил голову. А от какой причины наступила смерть? Убитый на спине лежит, и видимых повреждений нет. С помощью постового перевернул труп. Вот оно! Из спины нож торчит, причем не бандитская финка или перочинный, а охотничий. Рукоять из нижней части ноги кабарги. Такие ножи среди охотников встречаются, но редко, дорогое изделие, не промышленное, делал кустарь-умелец. Делают же хорошие ножи в Дагестане, но этот нож не оттуда, скорее всего из Сибири. И как вариант – сделан в Европе, такого типа ножи любят в Германии. Тогда вопрос – как сюда попал этот нож? В карманах еще кошелек нашелся со скромной суммой, ключи от квартиры.

Сделал опись, постовой привлек двух пьяненьких в роли понятых, для подписи. Вскоре подъехал грузовик, погрузили труп для судмедэкспертизы. Надо установить причину смерти, хотя она и так ясна. Еще экспертизу ножа, по стали клинка вполне можно установить место изготовления. Вопросов много. Кто такой этот убитый? За что убит? Драки не было, иначе были бы разрывы рубашки, пуговица оторвана, сбиты костяшки пальцев. А сейчас ощущение – шел человек, его догнал другой, ударил ножом сзади в сердце и дальше пошел. На рукоятке ни одного следа пальцев нет и быть не может, ибо на рукояти шерсть животного. И свидетелей нет.

Пришлось первым делом ехать по адресу прописки в паспорте. Комната в коммунальной квартире заперта. Для начала Алексей поговорил с жильцами. Убитый его ровесник, когда-то был юнкером, да училище не закончил из-за революции. Работал нотариусом, вот уж поворот судьбы! Не женат, врагов не имел, жизнь вел тихую. Но не зря поговорка есть – в тихом омуте черти водятся. Видимо, была вторая жизнь, скрытая. Без повода не убьют, разве только сумасшедший. Но такой смертельный удар, как получил Корзун, ненормальный не нанесет. Видел пару раз Алексей убитых людьми ненормальными, психически больными. Масса ударов – до четырех-пяти десятков, в места вовсе не убойные, жертва просто истекла от потери крови.

А в данном случае удар нанес опытный человек, кому не впервой. Даже мысль мелькала – не скотобоец ли? Были такие на мясокомбинатах, официально должность называлась «боец скота».

При обыске в комнате Корзуна, как положено – при соседях в качестве понятых, ничего заслуживающего внимания не обнаружено, кроме фотографии женщины лет тридцати, вполне привлекательной, даже красивой. И второе, что вызвало вопросы – ключ. Замысловатый, явно не пролетарского производства. Артели и фабрики по выпуску замков, вроде артели «Красный труд», делали изделия простенькие, больше для защиты от честного человека, ибо ключи примитивные, а замки открывались шпилькой для волос.

А этот ключ бородки имел, как у сейфа, а головку изысканную, с вензелями. Знать бы еще, где тот замок, к которому подходит ключ? Соседи ни про ключ, ни про замок ничего сказать не могли.

За осмотром трупа и комнаты время пролетело быстро, и докладывать начальнику уголовного розыска пришлось уже утром. Все в подробностях рассказал, показал протоколы.

– Что думаешь предпринять?

– Сегодня в нотариальную контору пойду. Может быть – убийство связано с профессиональной деятельностью.

– Правильно.

Алексей уже собрался было выйти из комнаты, как Киселев обмолвился:

– Что-то твое фото в многотиражке начальство заинтересовало.

У Алексея екнуло в груди.

– Это по какому поводу?

– Почем мне знать? В НКВД прислали из Москвы нового заместителя по управлению. Вот он и заинтересовался, говорит – знакомое лицо. Ты ведь в милицию по направлению заводской парторганизации пришел?

– Так точно.

– Ну вот, не ошибся я, так и сказал. А он личное дело на тебя запросил. Ты не набедокурил где?

– Не было такого!

– Верю! Свободен!

– Есть.

Вышел Алексей в коридор, вытер платком пот со лба. Похоже – по фотографии его опознал кто-то из бывших сослуживцев по ОГПУ в Москве, ныне НКВД. Такое внимание начальства ему не понравилось. Если докопаются – в лучшем случае лагерь, а то и пропадет без следа в застенках на Литейном. Видимо – пришла пора исчезнуть. Плохую службу сослужило фото. Да и обошлось бы, кабы не новый назначенец из Москвы. После массовых чисток «органов» были большие кадровые передвижки.

Забрал оружие из стола, патроны. Подумав пару секунд, еще и паспорт Корзуна. На первых порах может выручить. И домой. По дороге перепроверялся – нет ли слежки? С одного трамвая перепрыгивал на другой, смотрел – не преследует ли кто? У подъезда дома постоял, осмотрелся. Пока ничего подозрительного. Поднялся по лестнице бегом. Что собирать холостому мужчине, особенно если вещами не оброс? В небольшой чемодан, прозываемый «балеткой», личные вещи собрал, бритву, небольшой запас денег. Усмехнулся – не много удалось скопить за пару лет работы в Ленинграде! Вышел, направился к Балтийскому вокзалу. Только за угол повернул, как к его дому подкатил «Форд-А» черного цвета. Из машины выскочили трое в штатском, но с короткой уставной стрижкой и выправкой, бегом поднялись по лестнице, стали колотить в дверь. Никто не открыл, и старший сказал:

– На службе он! Ждать и при появлении – арестовать. Помните – у фигуранта служебное оружие.

Повезло Алексею, секундами разминулся с сотрудниками НКВД. Алексей же ехал в трамвае и раздумывал – куда податься? Конечно, объявят в розыск, но конкретной вины за ним нет. Пока бумаги дойдут до областных управлений, а потом районных или городских, пройдет дней десять. За это время можно уехать в глухой угол и вести размеренную жизнь. Устроиться на работу, не связанную с милицией, НКВД, где не будет проверок при приеме.

Трамвай проехал мимо кладбища. Алексей сразу вспомнил слова умершей хозяйки, Марии Филипповны о могиле мужа. Как же он запамятовал? Надо заехать, ведь неизвестно – доведется ли еще быть в Ленинграде? Сошел с трамвая. Надо ехать на Васильевский остров, на Смоленское кладбище. Добрался с пересадкой. У входа стал вспоминать. Что там Мария Филипповна говорила. Алексеевская дорожка. Впрочем, она рядом с мужем упокоена. Однако инструментов при себе нет. За пару рублей выпросил у могильщиков лопату с обещанием обязательно вернуть.

– Поправлю могилу и верну!

Постоял у могилы Марии Филипповны. Было с его стороны упущение. Как поставил деревянный крест с табличкой усопшей, так и не поменял его на надгробие. Завертелся – закрутился на службе, нехорошо получилось. Повинился. Удастся ли еще вернуться, памятник заказать? Отставил «балетку» в сторону, подрыл лопатой могильную плиту ротмистра Киреева. На Алексеевской дорожке ни одного прохожего, день рабочий. Поддел за край, ухватился руками, приподнял. Есть какой-то предмет цилиндрический. Вытянул, очистил от прилипшей земли. Жестяная банка с крышкой, довольно тяжелая, килограмма на два. Обернув газетой, уложил в чемоданчик. Плиту на место вернул, земли подсыпал, выровнял.

Постоял несколько минут, вспоминая хозяйку. Хорошая женщина была, пусть земля ей пухом и царствие небесное. Подхватил «балетку» и лопату. Инструмент могильщикам вернул. Вот у кого по пословице – сыт, пьян и нос в табаке! Во все времена работа есть, и прибыльная. Но уж больно печальная, Алексей им не завидовал.

На вокзале усиления нарядов не увидел, как и полное равнодушие к своей персоне. Даже засомневался – правильно ли делает, бросая нажитое место, службу? Или пуганая ворона куста боится? Решил перепровериться. Из телефона-автомата позвонил Киселеву. Начальник уголовного розыска снял трубку, а голос не такой, какое-то напряжение чувствуется.

– Это Иван.

Фамилию называть Алексей не стал, вдруг рядом с Киселевым чужой, из НКВД.

– Слушаю, Петров.

Ага, понятно, не ошибся Алексей.

– Ваше приказание исполнено, – затараторил Алексей, чтобы что-то говорить, сбив с толку тех, кто в кабинете Киселева.

Стало быть – уже пришли за ним. Наверняка побывали на квартире, поджидают на службе.

– Бывай здоров, Антон Владимирович, будет случай – свидимся!

И повесил трубку. Аппаратуры у НКВД для определения местоположения звонившего еще не было. Купил билет в плацкартный вагон, хотя были свободные места в купейные и даже в спальный вагоны. До отхода поезда еще два часа. Сходил в магазин, купил бутылку водки, закуски по продовольственным карточкам, хлеба. Карточки в другом месте не предъявишь, они действуют по месту жительства. Да и зачем в другом городе улика?

Не столько выпить хотелось, сколько за выпивкой разговоры завязать, знакомства. В поездах люди зачастую откровенничают, а уж под выпивку, закуску, неспешный разговор и вовсе сближаются.

Как только поезд тронулся, пассажиры стали выкладывать на столик у окна нехитрую снедь – вареные яйца, хлеб, огурцы, сало. Полукопченую колбасу – целое кольцо, да бутылку водки, взнос Алексея, встретили одобрительными возгласами. Выпили по первой, закусили, разговоры пошли. Алексей сам не болтал, внимательно слушал. У него свой интерес, подобрать подходящего человека, у которого на время остановиться можно. Сейчас у него самый сложный период – ни документов, ни жилья, ни работы. Деньги на первое время есть, но они имеют свойство быстро заканчиваться.

Бутылка водки закончилась после первого же тоста, все же шесть человек у стола в тесноте. Быстро стали называть друг друга по именам, тем более и вторая бутылка уже на столе. И закуска сметалась быстро, многие в Ленинграде по делам, покушать перед отправлением поезда не успели, сейчас без стеснения наверстывали.

Алексей обхаживал Нину, молодую женщину тридцати пяти лет, нормировщицу с текстильной фабрики. Как узнал – разведена, свой домик на окраине Иваново.

Поезд шел через Вологду, потом поворачивал на Ярославль, Кострому, через Иваново и дальше на Горький. Слово за слово, многое о Нине узнал. На остановках выбегал на перрон. У привокзальных торговцев покупал пирожки, яблоки, семечки жареные, угощал женщину. Какой женщине внимание не нравится, особенно одинокой?

В общем, напросился в гости, сошли вместе через двое суток, ночью в Иваново. За отсутствием транспорта в ночное время пришлось пешком идти. Кроме своей «балетки» Алексею пришлось нести чемодан Нины. Большой, тяжеленный, как будто камнями набитый. Интересно, как бы она сама его несла?

Дом оказался небольшим, бревенчатым, на две комнаты, удобства во дворе. А еще во дворе баня. Сейчас бы баня в самый раз. Поезд шел двое с лишним суток, в вагоне душно, и обмыться в самый раз. Однако – ночь, спать хочется. Нина постелила ему в комнате, сама в другой расположилась.

– Только без глупостей, – предупредила она.

Не больно-то и надо, его задача сейчас выжить. Разделся, лег в постель и сразу уснул. Проснулся от запаха аппетитного, съестного. Печь топится, Нина из печи чугунок достает.

– Вставай, засоня! Полдень уже!

– Неужели?

Выглянул в окно. В самом деле, солнце высоко. Дом на крутом берегу, видна неширокая река, лодку на ней. Умылся под жестяным умывальником. Поели гречневой каши с маслом, чаю с сахаром попили.

Алексей деньги из кошелька достал.

– Сходи-ка в магазин либо на рынок. Купи хлеб, мясное, овощи. Тебе лучше знать, ты хозяйка. А я баньку истоплю.

– Так дрова колоть надо, воду из колодца носить. Руки-то у тебя без мозолей, видать – за столом работал.

– Есть такое дело, – не стал отнекиваться Алексей.

Нина собралась и ушла. Алексей нашел поленницу, стал чурки рубить. Жарко стало, вспотел, до пояса разделся. Поленья в баню сносил. Потом к колодцу. Дело непростое – воротом бадью с водой с глубины вытянуть, перелить воду в ведро, отнести в баню, перелить в котел. Котлов два – один для горячей воды, другой для холодной. В обоих литров по двести, как не более. Все же часа за полтора наносил, поленья под котлом зажег. Хорошо, что тяга через дымоход хорошая. К этому времени Нина с продуктами вернулась, занялась приготовлением позднего обеда.

– Водки купила?

– Купила, – кивнула женщина.

Выпьет немного, язык развяжется, надо будет подробно расспросить, где бывший муж, родня. Не впрямую, как на допросе, а незаметно к теме подвести. Надо узнать, чем человек дышит? Большую, сознательную часть жизни женщина прожила при большевиках и вполне могла пропитаться их идеологией.

– Баня уже готова, – известил Алексей.

– Тогда я первая.

Кто бы сомневался. Алексей, пока Нина в бане была, приготовил чистое белье из «балетки». Нина пришла румяная, голова в тюрбане из полотенца.

– Ох, хорошо помылась, всяко лучше, чем у вас в городе в общественных банях.

– С легким паром. Мне бы полотенце.

Полотенце получил.

– Мыло на полочке в мыльной, – предупредила Нина.

Вымылся, как давно не мылся. И водой на раскаленные камни в парной плескал и обливался холодной водой. Березовые веники в бане были, висели рядком под потолком в предбаннике. Однако самому себя охаживать неудобно, а хозяйка не пришла. Ее дело, знакомы недостаточно. Вытерся, чистое белье одел. Хорошо! Зашел в дом, как всегда привык – тихонько. Ба! Занятная картина! Нина за столом, на столе его «балетка» раскрытая. Хозяйка пытается открыть жестяную банку, которую Алексей под могильной плитой ротмистра Киреева нашел. Нина от напряжения кончик языка высунула, напряглась.

Сюрприз для Алексея неприятный. Кашлянул делано. Нина аж подскочила от испуга, банку в «балетку» выпустила из рук.

– Не получается открыть? – сочувственно спросил Алексей. – Родители не говорили, что лазать по чужим вещам нехорошо?

Надежды пересидеть неделю-другую у хозяйки рухнули. Это хорошо, что она банку жестяную не открыла. А если бы получилось? Ценности женщин с ума сводят. Или бы подругам похвасталась, или в милицию донесла. Но оставаться здесь нельзя.

Алексей оделся, закрыл «балетку», проверил портмоне – не пропали ли деньги и паспорт Корзуна. Всё на месте. Подошел к столу, забрал водку. Хотелось пару раз съездить женщине по физиономии, с трудом удержался. Не потому, что слабый пол, а потому, что в милицию побежит жаловаться. А Алексею сейчас проблемы не нужны.

– Правильно, что муж с тобой развелся, подлая ты!

Развернулся и вышел. В душе негодовал. Надо же, как он обманулся в человеке! А еще вывод сделал – надо жестяную банку куда-то спрятать. Кстати, ни укромного места, ни времени посмотреть – что в банке, не было.

Отошел на берег реки, уселся. Крышку снял с трудом, при помощи ножа. Вытряхнул часть содержимого на ладонь! Ничего себе! Два перстня – мужской и женский, с мелкими бриллиантами. А еще цепочка удивительного плетения и довольно увесистая. Были еще серьги и другие предметы. Ссыпал все в банку, крышку закрыл. Ценности – это хорошо, несгораемый запас для тяжелых времен. Но в советское время перевести в рубли тяжело. В официальных скупках при ювелирных магазинах требуют документы и платят по весу золотого лома, хотя зачастую работа ювелира стоит намного дороже, взять того же Фаберже. Но и в советские времена были скупщики «рыжья», как называли золото. Только их знать надо, с незнакомым человеком они разговаривать и вести дела не будут, потому как сроки по статьям за валютные махинации или с драгметаллом очень серьезные. Не любит государство конкурентов. Золото или валюта нужны для внешнеторговых операций, а рубли – всего лишь бумажки, которые государство может напечатать в любом количестве.

Иваново стояло на реке Уводь, притоке Клязьмы, которая являлась левым притоком Оки. Алексей по прибытию в Иваново на вокзале расписание поездов видел – всего два пассажирских. Ближайший – ночью. Решил не ждать, спустился к урезу воды, окликнул лодочника:

– Эй! Выручи!

Лодочник подгреб.

– А что надо?

– Мне бы до Клязьмы добраться.

– Ох ты! До нее часов пять ходу, так это по течению.

– Сто рублей дам!

– Садись! – махнул рукой рыбак.

На дне лодки два окунька в сетке сиротливо лежали. Лодочник уже пожилой, для него и такая рыбка приварок, да хоть кота накормить. Рыбак налег на весла. По течению, да под веслами лодочка шла ходко. Когда рыбак уставал, снижал темп, а то и отдыхал. В это время за весла садился Алексей. Разминка знатная, до седьмого пота. Зато к впадению Уводи в Клязьму прибыли как-то незаметно, уже под вечер. Рыбак подогнал лодку к берегу, Алексей, как и уговаривались, рассчитался. Довольный заработком лодочник спросил:

– А тебе куда надо?

– В Рязань.

Почему так ответил, сам не понял. Не потому ли, что сам из рязанских краев?

– Тут пароходы ходят, и грузовые и пассажирские. Подавай сигналы кепкой, если повезет – возьмут.

Засомневался Алексей. Пароходу к берегу подойти сложно, может на мель сесть. И снова везение. Вниз по течению колесный пароход идет, шлицами огромных колес по воде шлепает.

– Батя, подбрось до парохода, не докричусь я до него.

– Ладно уж, не бросать же тебя.

Подплыли к пароходу. Капитан на палубу вышел, рупор жестяной ко рту приставил:

– Эй, на лодке! Под гребные колеса попадете! Освободите фарватер!

– Мне бы до Оки добраться, а лучше до Рязани.

– У меня судно грузовое, без удобств!

– Согласен!

С низкой палубы матрос сбросил веревочный трап. Алексей ручку «балетки» в зубы, поднялся. С непривычки неудобно, трап крутится. Лодочник отчалил сразу.

– По какой такой надобности в Рязань? – спросил капитан.

– На работе несколько свободных дней выдалось, к родне надо съездить.

– А то, если в командировку, у меня квитанции не будет. Место в каюте с экипажем. За дорогу с харчами, три червонца.

Чтобы капитан не сомневался, Алексей ему сразу деньги отдал. Матрос в каюту провел. Грязновато, на всем – мебели, постели – тонкий слой угольной пыли.

Пароход, скорее всего, еще дореволюционной постройки, котел топится углем, а не топочным мазутом, да и привод не винтами, а гребными колесами. Но Алексею торопиться некуда. По расписанию у экипажа ужин. И Алексея в кают-компанию пригласили.

Камбуз маленький и кок женщина. На удивление еда вкусной оказалась. А после еды – спать, работа на веслах сну очень способствует. Утром, после завтрака, на палубу. Сначала интересно было, потом продрог. На реке свежий ветерок и влажно, пробирает. В каюте скучно, немногочисленный персонал по рабочим местам стоит, вахту несет. Ночью пароход у берега на якоре стоит, ибо бакены, обозначающие судовой ход, редки, да и не горят.

Пока плыл, мучился вопросами. Где раздобыть настоящие документы? Где жить, где работать? Понятно, что под своей фамилией нельзя. От НКВД, если оно всерьез искать будет, не спрятаться нигде. Если только в лагере, получив срок или в армии. Сейчас Советский Союз боевых действий не ведет, до боев с японцами еще пять лет, и призыва в армию нет. В лагерь? Вполне можно по хулиганке, на полгодика. Тем более туда берут и без документов. Как назовешься при аресте, такую фамилию в справке при освобождении и получишь. По этой справке в милиции паспорт выдадут, но для знающих людей при первом же взгляде понятно – сидел, ибо серии паспортов специальные. С такими паспортами не на всякий завод или фабрику возьмут.

В общем – тяжкие мысли одолевали. Он даже толком не знал, почему в Рязань потянуло. Что он хотел увидеть, если еще матери на свете нет, а про деда своего он только знает, что погиб на войне и последний треугольник от него в начале сорок второго года был, а потом похоронка. Сейчас бы куда-нибудь в Сибирь, в глухой поселок, а то и заимку.

После революции туда ссылали «бывших», кто убежать за границу не успел или кого по недогляду или недоразумению не расстреляли. Народ в тех местах на Советскую власть косо смотрит и не выдаст. А прокормиться охотой или рыбной ловлей можно. Начальный капитал в виде золота ротмистра есть. Решил – взглянет на родные места и в Сибирь, подальше.

Приняв решение, успокоился. А только никто знать свою судьбу не в состоянии. К своему родному городу Спасск-Рязанскому подошли вечером. Капитан у деревянной пристани ошвартовался. Город маленький, шесть с половиной тысяч население всего, каких тысячи на Руси. До 1929 года именовался Спасск, потом большевики добавили Рязанский, но жители так и продолжали именовать Спасском. От областной столицы – Рязани, всего пятьдесят пять километров, а уклад жизни совсем иной, патриархальный.

Утром попрощался с капитаном и сошел на берег. Зачем он здесь, если времена другие? Вокруг незнакомые дома, названия улиц.

Присел на скамейку. Мысль мелькнула – пароход пока не ушел, только разводит пары, из трубы черный дым валит. Время раннее, город только просыпается, единичные прохожие пробегают, ежатся под ветерком. Откуда дедок взялся, Алексей не видел, но сразу его узнал. Шляпа, старомодные круглые очки, трость. Присел на скамейку, с хитрецой на Алексея поглядывает. Похоже – встреча важная, в первую очередь для Алексея.

– Ну что, милок, поумнел, набрался мудрости?

– Опыта набрался, жизнь ценить стал и маму.

– Разумные речи слышу. Так и быть, вернешься ты к себе. Только что на каникулы домой приехал. Ни танцев еще в доме культуры нет, ни драки. А дальше тебе решать, какую дорогу выбрать.

Дедок исчез, как будто в воздухе растворился. Посмотрел Алексей на себя – потертые джинсы, футболка. Обернулся – нет на реке парохода. От ожидания чуда, чего-то невозможного, стиснуло в груди. Побежал домой. Улицы узнаваемые, дом родной. Постучал и, едва мать дверь открыла, рухнул перед ней на колени.

– Каникулы, мама! Прибыл! Соскучился!

Хорошо, если ошибки можно исправить!

Content

Юрий Корчевский
Щипач

Глава 1 ВОР

Глава 2 МОСКВА

Глава 3 ЧЕКИСТ

Глава 4 АНТОНОВ

Глава 5 ОСОБЫЙ ОТДЕЛ

Глава 6 РЕЗИДЕНТ

Глава 7 КУТЕПОВ

Глава 8 МИЛИЦИОНЕР

Глава 9 ЗАСАДА

Глава 10 «И ДЫМ ОТЕЧЕСТВА…»