Ланцов Михаил

Помещик. Том 1. Сирота

Пролог

1552 год, 2 июля, Тула

Вспышка боли.

И темнота.

Невесомость и какая — то удушливость…

Мгновение.

И что — то вынудило Андрея открыть глаза, а также рефлекторно вздохнуть, выгнувшись дугой, словно бы оживая. Но он тут же зажмурился из — за яркого, прямого — таки режущего света, не успев ничего вокруг рассмотреть.

— О! Очухался соколик! — воскликнул кто — то рядом.

— Я и говорю — сомлел. А ты дух вышибло, дух вышибло…

И вокруг все сразу загалдели разноголосицей.

Парень немного напрягся. Эти люди говорили вроде бы по — старорусски, но странно и непривычно, даже несмотря на то, что язык он учил. Тут и подбор слов, и выговор с ударениями. Речь ему была, в целом, понятная. Лишь отдельные слова ускользали от понимания. Но повторить ее Андрей не смог бы сразу. Во всяком случае чисто. Поэтому он решил если и говорить, то отрывисто и односложно. По крайней мере, поначалу.

И тут на парня накатили воспоминания, накрывшие его эмоциональной волной. А перед глазами промелькнула вся прошлая жизнь. Та, которую он прожил в XXI веке, и в которую он уже никогда не вернется…

Прохоров Андрей считал себя везунчиком.

Ну а как иначе? Родился в обеспеченной семье. Да еще с удивительно адекватными родителями, которые уделяли очень много времени и сил его воспитанию и развитию. Не говоря уже о ресурсах. Поэтому у него было все, что только ему могло захотеться. Но, при этом, удалось как — то избежать избалованности. Поэтому парень не только учился отлично, но и жизнью был более чем доволен. Он ей наслаждался, а трудности воспринимал как новые, увлекательные квесты.

Как следствие, золотая медаль в школе трансформировалась в красный диплом ВУЗа. Причем без зубрежки. Он реально смог разобраться и понять программу. Где — то сам, а где — то и с помощью очень толковых репетиторов, способных даже самые сложные вопросы по своему предмету объяснить «на пальцах» в считанные минуты любому. Но родители этим не ограничились. Поэтому, например, к поступлению в ВУЗ он уже сумел довести свой уровень английского до свободного. В первую очередь за счет того, что четыре года подряд проводил летние каникулы на языковой практике в Англии и США. После чего он начал осваивать немецкий, уже как второй иностранный, так как бизнес отца был связан с Германией. И опять — таки по весьма прогрессивным схемам с погружением в языковую среду. В общем, не жизнь, а сказка в представлении большинства простых ребят — сверстников, с которыми он общался. Перспективы же были такие, что дух захватывало…

А потом произошла трагедия, в одночасье перечеркнувшая все.

Сначала в автокатастрофе погибли родители. Но беда не приходит одна. Поэтому уже через неделю после аварии врачи нашли у Андрея неизлечимую болезнь…

— От четырех до пяти лет, — с предельно серьезным лицом произнес врач. — Максимум — до десяти, но я бы на это не рассчитывал.

— Ясно, — глухо тогда ответил парень, которого столь «своевременная» новость окончательно добила, вогнав в жесточайшую депрессию.

Его жизнь сломалась и, считай, закончилась.

Раз и все.

И финиш.

Да, от четырех до пяти лет — не так мало. Но все равно, при таких сроках ни семьи, ни карьеры не построишь. А главное — зачем?

И вот, когда он раздавленный бесцельно бродил по улицам, судьба дала ему надежду. Курьезно и странно, но дала. Андрей случайно заметил опрятного мужчину в изрядных годах, который с трудом тащил тележку, нагруженную чем — то тяжелым. Прямо пыхтел, поднимаясь по ступенькам. И он ему помог.

— Дай тебе Бог здоровья! — вполне искренне поблагодарил дед парня.

— Хорошее пожелание, но увы… — развел руками Андрей, грустно улыбнулся и не прощаясь, побрел куда — то дальше.

— Постой! — окрикнул он его…

Так и завязалась беседа, которая продолжилась уже в гостях. А потом и своеобразная дружба, потому что этот незнакомец дал парню надежду. Он оказался одним из так называемых «чокнутых ученых», которые потихоньку в гараже мастерят очередную гравицапу[1] или «Звезду смерти[2]».

В данном случае он пытался создать машину времени.

— Будущего нет, ты понимаешь? Будущее это просто бесконечно количество вероятностей. Куда бы ни прицелился в будущем ты можешь переместиться только в одну из таких ветвей. А учитывая их бесчисленное множество, то вероятность гибели при таком переходе практически безусловна. Ты просто попадешь в жернова хаоса и растворишься в них без следа за доли секунды. А вот прошлое оно ригидное, оно фиксированное. В прошлом уже можно найти якоря и зацепившись за них… — продолжал он вещать.

Его аппарат переносил только сознание.

Нет, конечно, теоретически можно было переносить и иную материю. Во всяком случае, по его мнению. Но тогда бы потребовалась несопоставимо большая мощность устройства. И без участия правительства или крупной корпорации этого не провернуть. А он не хотел с ними связываться.

— Отправлю я тебя в твоего же далекого предка. Это самый простой способ. Твой геном выступит якорем.

— Насколько далекого?

— Сложно сказать, — пожал дед руками.

— Ну хоть примерно.

— Я посмотрел мутации ДНК. Якорь, за который я могу надежно зацепиться, находится семнадцать поколений назад. Сколько это лет? От четырехсот до шестисот. Примерно. Так что разброс, сам понимаешь, великий.

— Ясно, — задумчиво кивнул Андрей. — А куда денется сознание моего предка?

— Затрется. Преимущественно затрется.

— Он что, умрет?

— Физически нет. Как личность — да. Но, учитывая особенность переноса, какие — то остатки старой личности должны пережить твое вселение. Так что он скорее не умрет, а растворится в тебе.

— Понятно, — нахмурился парень. — Мне имеет смысл подготовиться?

— Конечно. Переносится будет твоя личность со всеми ее знаниями и навыками.

И Андрей пошел готовиться, не задавая больше лишних вопросов…

В свое время его отец уделил немало времени, денег и сил для того, чтобы попытаться составить генеалогическое древо и выяснить, кем были его предки. Поэтому парень предполагал, что они происходили из центрально — русских земель. Во всяком случае века до XVIII удалось добраться. А дальше? Рандом. Гаплогруппа показывала достаточно обнадеживающий результат. Однако точно семнадцатое колено по мужской линии определить не получалось. Слишком далеко в прошлое. Слишком мало сведений. Так что оставались варианты и пришлого человека. Но он о том не думал и готовился именно «загреметь» куда — нибудь на Русь века XIII–XVII.

Большой разброс. Но еще больше было поле вариантов того, кем являлся его предок. Очень не хотелось оказаться холопом или крепостным, но случиться могло всякое. Поэтому он изучал, хотя бы шапочно эпоху и продумывал поведенческие сценарии. А также старался получить те навыки, которые могли бы ему пригодится в прошлом. И выжить там при любом раскладе.

Андрей штудировал и материалы по агротехнике, и по химии, и по физике, и по металлургии, и прочее. И фехтовал, беря частные уроки у достаточно толковых мастеров, практикующих исторический бой, а не современное театральное искусство. И верхом ездил, учась ухаживать за лошадью. И из лука стрелял. И так далее.

И даже язык учил.

Понятно, что он мог оказаться и в Испании, и в Персии. Тут ничего не попишешь — рандом. Однако самая высокая вероятность была связана с Русью. Вот русский язык той эпохи он и учил. Примерно той, так как разброс все — таки великоват. Язык этот хоть и был в целом понятен, но отличался речевыми оборотами, употребляемой лексикой и грамматически. Ну и молитвы зубрил на церковнославянском. Самые основные. Ибо пригодятся в те время они ему совершенно точно, как и знание на зубок символа веры.

В подобных хлопотах прошел первый год… второй… третий… четвертый… пятый, а вот на шестой пришла пора отправляться. Болезнь прогрессировала и смерть подобралась слишком близко. Дальше тянуть было нельзя.

— Ну что, ты готов? — спросил его профессор с каким — то нездоровым блеском в глазах.

— Да. — кивнул Андрей, который совсем недавно пережил приступ боли. Они с каждым месяцем становились все чаще и острее. Из — за чего уже разрушили его сон и истощили до крайности. Настолько, что врачи стали настойчиво рекомендовать ему хоспис[3] и наркотики, дабы отойти в мир иной без лишних тревог и болевых ощущений. Но он выбрал свой путь. Он к нему готовился. И вот теперь — сев на кресло, опутавшись проводами и надев какой — то необычный шлем, он был полон решимости.

Профессор улыбнулся.

Дернул за рубильник.

И тело Андрея пронзила острая боль. Настолько мощная, что он потерял сознание и обмяк, повиснув на ремнях, удерживающих его тело. Секундой спустя запищал кардиомонитор, а его диаграмма ЭКГ превратилась в линию.

— Дело сделано, — несколько нервно произнес старик, внезапно осипшим голосом. Подошел к окну и приоткрыл жалюзи.

В четко очерченном круге вокруг все было нормально. А вот дальше крутился серый вихрь первородного хаоса вокруг этого островка порядка. Энергии для поддержания аномалии в стабильном состоянии оставалось всего — ничего. Едва на полминуты.

За его спиной громко тикали часы, отдаваясь в голове каждым щелчком, словно ударом. Старого мира больше не было. Он спровоцировал его откат. А значит в новом его варианте, в новой его сборке судьба может оказаться более милостива к его супруге и дочери погибших таким нелепым и обидным образом.

Да, он отправил в прошлое современника. Но профессор, вслед за Львом Толстым и прочими его поклонниками был уверен, личность ничто в жерновах истории. Выживет ли он там? Бог весть. Однако даже если и выживет, то ничего поменять не сможет и мир, плюс — минус соберется также, как и сейчас. Вот на этот «плюс — минус» профессор и рассчитывал, надеясь, что это убережет его семью от гибели. Ведь случайность же… случайность…

Щелкнули еще раз часы, отсчитывая очередную секунду.

Пискнул аварийный зуммер, показывающий, что энергии осталось на десять секунд.

— Весь мир в труху… — нервно улыбнувшись, прошептал профессор знаменитую фразу из ДМБ. А потом добавил: — Надеюсь, все это не зря.

Пискнул последний раз зуммер. И эта стабильная аномалия в доли секунды растворилась в хаосе. Настоящее же сместилось на неполные пять веков назад, начав заново развиваться. И там, в далеком 1552 году от Рождества Христова или, как тогда считали, в 7060 году от сотворения мира Андрей открыл глаза. И тут же зажмурился из — за рези от яркого солнца. Какой — то балбес догадался положить его так, чтобы солнечные лучи светили ему прямо в лицо.

Вокруг сразу залопотали.

«Ну что же, хотя бы местные края» — пронеслось в голове у Андрея с некоторым облегчением. Потому как оказаться где — нибудь в Китае или Персии ему не сильно хотелось. Слишком все другое в культурном плане. Слишком он там будет чужеродным элементом.

На Руси, понятно, он тоже будет выглядеть чужим. Но… хотя бы не настолько. Просто «ушибленным» слегка. Да и адаптируется быстрее. Оставалось понять только кем именно он тут очнулся. И скрестить пальцы за то, чтобы не оказаться крепостным там или холопом. Или, упаси Боже, холопкой. Профессор вроде бы говорил о том, что он попадет в тело предка — мужчины, но вдруг у этого «ученого лба» что — то пошло не так?

Часть 1. Осень

Глава 1

Можно с вами выпить?

Выпить всегда можно… Можно даже кое — что выиграть.

— Например? Цирроз печени?

Геральд из Ривии и пьяница

1552 год, 2 июля, Тула

Немного еще повалявшись, Андрейка[4], а его здесь к счастью звали именно так, поднялся, отряхнулся и огляделся. Ощущения были странные. Тело было меньше старого и существенно легче. Из — за чего поначалу все вокруг казались великанами. Но это быстро прошло.

Куда важнее оказались ощущения. Он чувствовал себя словно в какой — то компьютерной игре. Почему? Сложно сказать. Скорее всего потому, что, он хоть и готовился оказаться в прошлом, но и сам до конца в это не верил. И использовал этот проект как возможность не думать о плохом в последние годы жизни. Чтобы наполнить их смыслом и чем — нибудь увлеченно заниматься. А тут раз — и все получилось. И наш герой оказался удивлен этому совершенно не шуточно.

Клим Дмитриевич делал свое дело — настраивал машину времени, доводя ее до ума. А он? Он просто вцепился в этот «спасательный круг» и готовился, но в глубине души даже и не сомневаясь в полной бессмысленности этих занятий. И в том, что он умрет. Без всяких сомнений и довольно скоро…

Как и предполагал профессор, какие — то остатки личности далекого предка, которого Андрей так бессовестно подвинул из тела, сохранились. Прежде всего отрывки памяти и эмоциональные реакции на знакомых людей. Почему это сохранилось? Не ясно. Да и не важно. Главное — что это не привело к раздвоению личности. И к тому, что он не получил полную амнезию в глазах окружающих. А то было бы крайне неудобно.

Внешне вселение, кроме кратковременной «потери сознания» телом в самом прямом смысле этого слова, вылилось в несколько странное поведение. Парень поводил несколько минут напряженным взглядом по окружающим. А потом начал «узнавать», то одного, то второго, то третьего. Понятно, что подробностей в такого рода воспоминаниях было минимально. Но личности опознал и эмоциональные реакции своего предшественника осознал. Для начала — хватило за глаза. Но общения со священником избежать не удалось, слишком уж он себя странно повел…

— Мне сказывали, что сомлел ты, — с доброй, располагающей к себе улыбкой, спросил отец Афанасий.

— Да, — односложно ответил Андрейка.

— Отчего же?

— Не ведаю.

— Как сказали, что батька его погиб, так отрока и скрутило. Словно оглоблей ударило. Раз. И осел. А сам едва дышит. — вместо Андрейки ответил дядька Кондрат, друг отца, что привел его по доброте душевной в храм «от греха подальше, а то как бы беда какая не приключилась».

— Царствие ему небесное, — вполне искренне произнес священник и перекрестился. — Хороший человек был.

Андрейка же едва сдержал грустную, скорее даже мрачную ухмылку. Судя по тому, что он сумел вызнать, погиб отец этого тела во время обороны Тулы от татар. Перестреливался с супостатом и поймал стрелу. То есть, батька Андрейки отдал жизнь за них всех в честном бою.

Но это еще полбеды.

Сыну он оставил в наследство старую саблю в дешевых ножнах да лук татарский, трофейный с шестью стрелами в колчане. Мерин[5] и заводной меринок[6] его пали во время отхода к городу. Он и сам тогда едва ноги унес. А вместе с ним утекли к татарам и сбруя, и кое — какие пожитки, и, что особенно обидно, кольчуга дедова с шеломом[7].

Так что у Андрейки на сей момент из имущества имелся только отцовская сабля, лук с неполным колчаном стрел и достаточно худой кошелек.

Конечно, где — то там, на берегу реки Шат, недалеко от засечной черты, имелось поместье отцовское. Но ему с него по малолетству выделят на прокорм всего 25 четвертей[8]. Пока. А полностью передадут лишь на будущий год, если сможет пройти верстку в новики. Но толку от этого поместья — ноль. Потому как людей на нем теперь, после такого нашествия татар, совершенно не осталось. Побили или угнали в рабство почти наверняка. И совершенно не важно в такой ситуации 25 у тебя четвертей или 500. Работать на них все одно — некому.

В самом же городе с поручением отцовым остались два его холопа — Устинка и Егорка. Обоим уже за тридцать лет. На вид худые, изнуренные «кадры» с пустым взглядом. И батя их в холопы взял лишь от милосердия великого, ибо голодали, совершенно разорившись.

И все. Вообще все. Больше у Андрейки не было ничего. Только два голодных рта. Пустое поместье с вытоптанными посевами и выбитыми или угнанными в плен селянами. Около рубля монетами. Сабля да лук. И целый ворох проблем, которые нужно было решить уже вчера. И ведь не решишь — поместья лишат, о чем ему очень прозрачно намекнули, ибо желающих хватало даже на пустое поместье. А ему самому «сватали» в послужильцы[9] пойти.

В принципе — вариант, но от безысходности.

Послужилец стоял статусом ниже, нежели поместный дворянин. А значит переход в него — урон чести родовой. Так — то с нее самому Андрейке ни горячо, ни холодно. Но в здешней, насквозь сословной и местнической системе, это значило многое. Ты опростоволосился, замаравшись каким — то дурным поступком? Так твоим внукам это еще вспоминать будут. И ставить станут их ниже тех, кто подобного не совершал…

Так вот — Андрейка с трудом сдержал грустную ухмылку на лице при словах священника и, развязав кошелек, достал оттуда сабляницу[10].

— Прими. Не побрезгуй. На храм.

Афанасий внимательно взглянул Андрейке в глаза. И кивнул на кружку для подаяний, что стояла на небольшом столике у стены. Паренек не стал ломаться и сделав несколько шагов, положил ее туда.

Казалось бы — всего одна монета, но ценность у нее была немалая. Особенно для сироты, что лишился почти всего. А ценность пожертвования — интересная вещь. С духовной точки зрения важнее не количество, а качество жертвы. Тот, кто готов поделиться последним стоит намного выше того, кто дает малую толику. Поэтому священник, прекрасно знавший уже ситуацию Андрейки, высоко оценил этот поступок. С богатого и рубль взять — мало, а тут щедрость вон какая. Хотя, конечно, и дядька Кондрат, и священник списали этот поступок на юность и глупость. Списали, но оценили.

— Что терзает тебя, сын мой? — спросил Афанасий, когда паренек вернулся к нему.

Разговорились.

Общий посыл был прост. Андрейка пытался соскочить с расспросов, опасаясь своего разоблачения и отвечал, как можно более рублено и односложно. Афанасий же не сильно старался, прекрасно понимая, что парень потерял отца и оказался в сложной жизненной ситуации.

Зачем его сюда привели?

А на всякий случай. В те далекие времена священник был очень уважаемым и авторитетным человеком в общине. Тем, кто ведал в вопросах мутных и непонятных. Вот и притащили ему странно пришибленного отрока. Вдруг что не так с ним? Вдруг помощь нужна?

Но обошлось.

С полчаса паренька терзали расспросами. А потом и отпустили с Богом.

Вышел Андрей на крыльцо церковное и вздохнул с облегчением. Слишком явно и шумно.

— Что сын мой? — поинтересовался Афанасий, который, как оказалось, тихо следовал за ним. — Робеешь ты от чего передо мной?

— Робею?

— А нешто нет? Вон какой вздох.

— Тяжко дышать, — ляпнул Андрейка не подумав. Забыв совсем о том, что в те годы к таким вещам относились куда как серьезнее. И если тебе в храме Господнем дурно, то это не спроста. Вот и оказалось, что паренька задержали еще на полчаса. И святой водой умыли. И помолились. И в душу снова полезли. Но уже без дядьки Кондрата. Один на один…

— Да оставь ты его, Афанасий, — пробасил кто — то от двери.

Они оба обернулись и увидели воеводу.

— У отрока отец пал. Ни кола, ни двора за душой не осталось. А теперь и ты его поедом ешь. Брось. Да и дело у меня не к тебе.

— Ну коли дело, — нехотя улыбнулся Афанасий, которому эта игра в кошки — мышки с Андрейкой уже начала нравиться. — Ступай отрок. И помни — по семь раз «Отче наш» читай ежедневно не менее четырех седмиц.

— Да, отче, — кивнул Андрей и обозначив поцелуй руки священника удалился. Со всем почтением и не спеша. Потому что Афанасий вместе с воеводой с интересом наблюдали за ним.

— Чего ты на него взъелся — то? — спросил воевода, когда наш герой покинул храм. — Уже шепотки до меня дошли.

— Умный он.

— Андрейка то? — удивился воевода.

— Андрейка. — кивнул Афанасий. — Но ум свой таит. Он много чего таит, боясь явить людям. Отрок сей полон тайн. Вот меня любопытство и взяло.

— Вздор какой. Андрейка же в отца своего пошел. Лихой рубака будет. А умом скуден. Читать, сказывают, его пытались учить, да не выучили. Совсем буквы запомнить не может.

— Может и вздор, — легко согласился священник и они переключились на другую тему разговора. В конце концов, к этому Андрейке он всегда сможет вернуться позже. Куда ему деваться то? Не сейчас, так потом, улучшив момент, может будет понять, что с ним не так…

Наш же герой, выйдя из храма, больше своей оплошности не повторял. Демонстративно перекрестился. И не спеша пошел бродить по городку. А поджидавшие его рядом Устинка и Егорка — следом посеменили. Выглядело это крайне забавно. Подросток лет четырнадцати с саблей на поясе, ему великоватой пока, вышагивал впереди. А за ним двое взрослых мужчин семенили. Один из которых тащил в своих руках лук и колчан. Но именно что тащил, а не надевал на себя, демонстрируя, что это не его.

Город был небольшой. Поэтому Андрейка, не желая лишний раз пересекаться с отцом Афанасием, решил валить к родным пенатам. И чем быстрее, тем лучше. То есть, ехать в поместье и пытаться разобраться там, что к чему. Может не все разорили татары. Может осталось что ценное и как — то прожить можно будет. Но для отъезда требовалось иметь хоть какие — то запасы. Это ведь не компьютерная игра, а жизнь. И кушать тут требовалось регулярно. Другой вопрос, что денег было в обрез. И наш герой решил перед покупками прицениться.

Крепость Тулы была в те дни набита народом так, словно птичий базар[11] пернатыми какунами. Весь посад сюда перебрался на время, чтобы укрыться от супостатов. И купцы тоже вместе с тем барахлом, которое удалось притащить. Татары отошли по утру. Но люди все еще ютились, опасаясь покидать надежное укрытие.

Главной прелестью такой ситуации оказалось скученность купцов да ремесленников со своими товарами на минимальной площади. И почти все — на виду. Из — за чего тульский кремль отчаянно напоминал Андрейке какой — то восточный базар. Да и торговаться можно было с оглядкой на других купцов и служивых. Ведь сын пострадавшего за их жизнь воина торг вести станет. Если такого начать обманывать на виду у людей — проблем не оберешься. Вступятся же. Обязательно вступятся.

Час ходил да расспрашивал. Два. Купил за полушку немного еды, чтобы утолить голод и себе, и своим холопам. Рабам, то есть.

Рабы. Да уж. Эта мысль, конечно, парня немало глодала. Он как — то не был готов к тому, что станет рабовладельцем. Но на Руси рабство было, причем исконно — сразу на момент создания. Однако, в отличие от популярных версий это отнюдь не крепостное право. Крепостные — это крестьяне, которых прикрепляли к земле. То есть, ограничивали им право передвижения. Лично же они оставались свободными. Во всяком случае формально. Даже в период самого сурового крепостничества, когда реальное положение этих крестьян ближе всего подошло к рабскому.

Настоящих рабов на Руси называли холопами и считали движимой собственностью. А детей их приравнивали к приплоду словно от скота, считая естественным способом прироста рабов того или иного собственника. Отменил этот кошмар лишь Петр I 19 января 1723 года. Но до этих событий было еще далеко. Поэтому и холопы, и челядины[12] вполне встречались в русском обществе.

В общем — купил Андрейка еды и сел кушать со своими людьми. А заодно и думать. Денег получалось настолько мало, что на них просто до весны не протянуть. Даже если жить впроголодь и драть по весне кору с деревьев для «вкусного и сытного» супчика.

В этой связи предложения пойти послужильцем не выглядели настолько оскорбительно. Все начинало походить на ситуацию, в которой Устинка и Егорка, понизили свой статус, став рабами. Но этот Андрейка был совсем не тот, что имелся раньше. Этот Андрейка почти шесть лет готовился к тому, чтобы отправиться в прошлое, да и до этого немало учился, укрепляя, развивая и наполняя мозг всякими полезными знаниями. И продумал за время подготовки много всякого рода сценариев «поднятия бабла». А тут ведь требовалось именно оно.

Причем, как это ни странно — «поднять бабла» требовалось совсем немного. Всего — навсего протянуть до весны да добыть где — то мерина с меринком заводным или меренцем. Как минимум. Этого уже хватило для принятия отцовского наследства. Понятное дело, что «немного» это относительное понятие. Потому что мерин стоил в среднем от десяти до пятнадцати рублей[13]. Меринок еще от четырех до девяти. То есть, по самым скромным подсчетам Андрейке требовалось добыть минимум пятнадцати рублей только на «блохастых друзей». А крестьянин семейный, если работал в покое на земле доброй и угожей, давал около рубля прибыли в год. Плюс — минус. На первый взгляд — прилично. Но пятнадцать крестьян семейных на земле — это солидный результат. Не каждый поместный дворянин мог похвастаться такой популяцией под своей рукой. У бати его, к примеру, было всего семеро.

Дела…

Поэтому Андрейка посчитав что к чему и приценившись, начал действовать по одному из задуманных им сценариев.

Начал он с того, что сторговал у одного торговца старую лодку до весны за 15 сабляниц. В аренду. Тому она все одно была пока не нужна. А нашему герою как — то до поместья добираться требовалось.

Потом купил у другого торговца небольшой горшочек купоросного масла за двадцать московок и одну полушку. Тот взял этот товар для продажи кузнецами, но посад оказался разорен и когда еще удастся ремесленникам вернутся в старое русло — не ясно. А тут дурачок малолетний захотел купить товар, с которым, по всей видимости, не знал, что делать. Да, сильно дешевле, чем хотелось бы, но купцу сейчас и такая прибыль была «в струю» после татарского погрома.

Горшочек получилась крошечный, едва на пол — литра, а крепость этого купоросного масла, то есть, слабой серной кислоты, слабенькая. Парень проверял ее окуная струганую палочку и оценивая степень обугливания за счетное время.

У того же торговца он взял за полторы московки туесок мела. Самого что ни на есть обычного. Зачем парню он сдался — тайна покрытая мраком для окружающих. Никто не понимал. Но раз блаженный сорит деньгами, то почему бы не продать? Хотя торговался Андрейка отчаянно, чем вызвал даже оттенок уважения со стороны торговцев, наблюдавших за этим действом.

Чуть побродив еще он взял у другого торговца самый дешевый и поганый топор да напильник вроде как к нему. Но напильник исправный. Ему его продали с нескрываемой снисходительной улыбкой, балансирующей на грани насмешки. Дескать, дурачок, зачем напильник то покупать? Топор можно править и камнем. Особенно если у тебя денег нет. А тут ладно что напильник, так еще и крупный. Таким топор не поправить. Однако Андрей не унывал, продолжая «придуриваться». Поэтому поторговались и ударили по рукам. А потом пришлось отсчитывать 72 московки.

Так же он закупил немного соли, четверть самого дешевого зерна — ячменя и луку с чесноком немного, потратив на продовольствие еще 39 московок. На чем его торговые дела и закончились. Спустив 76 с половиной копеек, он остался с десятком на кармане и кучей малопонятного для окружающих барахла. После чего собрался уже по утру отчалить. Благо, что татары, опасаясь подхода царева войска, отступали достаточно энергично и завтра в округе тульской станет относительно безопасно.

Кое — кто его даже пожалел, видя, что у парня от горя «крыша потекла». И предлагали ему разное. Например, перезимовать у них, где в долг, где за услугу в будущем. Кое — кто даже предлагал ссудить ему денег. Дескать, разбогатеет — отдаст. Но Андрейка на такие дешевые разводы не велся и шел своей дорогой…

Глава 2

1552 год, 4 июля, где — то на реке Шат

Взятая в аренду лодка была совсем убогой и текла безбожно. Из — за чего приходилось регулярно приставать к берегу и отчерпывать из нее воду. Вот путешествие и затянулось. И даже пришлось ночевать где — то в двух третях пути. Хотя, если бы лодка была в порядке, добрались бы до места к сумеркам первого дня. Или даже раньше. А так — встали вечером на стоянку. Развели костер. И Андрейка попробовал лодку отремонтировать.

У него, конечно, имелись Устинка да Егорка, но их инициативность была минимальна. Они жили по формуле: «что воля, что неволя — все равно» и не сильно стремились к чему бы то ни было. И он их понимал. Когда ты раб, то чтобы не сделал — все одно, результат твоего труда тебе не принадлежит. Поэтому они не стремились ни к чему и ни в чем не старались. Даже если знали или умели. Жив? Поел? И довольно[1]. Вот. Поэтому он даже не стал пытаться им что — то объяснять поначалу. И был вынужден действовать самостоятельно.

Сел, значит, наколол топором тонких, мелких щепок и начал ими конопатить лодку. Вбивая их в щели. Опасно. Можно было легко дать трещинам ход и вообще оказаться без лодки, либо усугубить ситуацию. Но Андрейка осторожничал и аккуратно подбивал их туда. И стремился не к тому, чтобы полностью прекратить течи, а лишь уменьшить их до разумных пределов.

Понятное дело, что по уму, конопатить нужно коноплей или хотя бы ветошью какой. Но ни того, ни другого под рукой не наблюдалось. А плыть требовалось. И главное — трещин было много. ОЧЕНЬ много. Старая лодка вся рассохлась, видимо пролежав довольно долго на берегу под солнышком.

Так или иначе, но усилия парня оправдались, и с утра они пошли уже куда как бодрее, не останавливаясь то и дело отчерпать воду. Да, она прибывала, так как щели никуда не делись, но куда как меньше. И ее можно было отчерпывать простой деревянной кружкой, а не вытащив на берег разгружая и опрокидывать, выливая накопленную жидкость…

— Приплыли, — констатировал Андрейка, когда из — за очередного поворота реки показался отцовский дом. Точнее то, что от него осталось.

Когда — то это был сруб — пятистенок.

На первый взгляд — скромно. Тем более для поместного дворянина, пусть и мелкого. По крайней мере, наш герой ожидал чего — то большего. Но простые селяне в таких не жили. Подобные домики были для них слишком дорогим удовольствием, вынуждая обходится землянками, мазанками и прочими эрзац — решениями. А вот поместные дворяне — да, пользовались. Они пусть и с трудом, но могли себе такие «хоромы» позволить. Как и отдельные зажиточные «персонажи» в селах.

Обойдя вокруг остатков избы Андрейка лишь пожал плечами. На его взгляд избушка была маленькой. «На выпуклый взгляд» три на пять метров, да всего в один этаж. Хотя Устника сказывал ему в дороге о большом доме. Так что наш герой был в некоторой растерянности. Скорее всего, в местных реалиях этот домик и считался большим. Как знать? Во всяком случае застройка Тулы никакой монументальностью не отличалась. Двухэтажных домов практически не было.

Более внимательный осмотр дома дал достаточно интересный вывод. Венцы его уцелели на добрый метр от земли. Обгорели в разной степени, но уцелели. Перекрытия провалились внутрь, как и солома с крыши. Она, по всей видимости, была сыровата из — за чего не столько горела, сколько чадила. И обвалившись, стала активно вытеснять своими продуктами горения кислород. Что и потушило дом. А вместе с тем спасло от огня и то, что лежало на полу. Понятное дело — после татар там вряд что — то ценное осталось. Но в сложившихся условиях даже лишний горшок керамический — уже полезное приобретение…

— … … мать! — в сердцах воскликнул Андрейка, зацепившись за какую — то палку и едва не упав.

Выругался. И замер, задумавшись. Ведь никто вокруг не говорил ни единого слова о его матери, а тело не сохранило никаких воспоминаний. Но ведь так не бывает. Отцы не размножаются почкованием. Вот он и решил поинтересоваться у своих холопов, вдруг они знают?

— Так взмерла она, — удивился Егорка. — Почитай лет ужо за добрую дюжину. Как понесла опосля тебя, так Богу душу и отдала.

— Али запамятовал? — не меньше удивился Устинка.

— Как в тумане все… — осторожно ответил Андрейка.

— Бывает, — тяжело вздохнул Егорка, потерявший всю семью во время татарского набега. И все эти воспоминания об умерших родичах растеребили в нем грустные мысли.

— А какая она была?

— Прасковья то? Уродилась дочерью Семена Крапивы[2] что из Коломны, — уважительно произнес Устинка и подняв глаза к небу, перекрестился, а потом добавил: — Добрая баба была. Царствие ей небесное.

— А что? Дед то мой жив еще?

— А кто же про то ведает? — пожал плечами Устинка. — Я его уже много лет не видал.

— Коли весточка до него дойдет сам объявится.

— Да, — кивнул Устинка, согласный с Егоркой.

— Может к нему и податься? — подумал вслух наш герой.

— Денег он тебе не даст. — твердо произнес Егорка. — И мерена не даст. Даже меренца.

— А почто так? Не люб я ему?

— Люб… не люб… Не имеет он лишних коней и денег. У самого трое сыновей да семеро внуков, окромя тебя и бати твоего покойного. И ты один — тута, как отломанный ломоть, а они все под боком.

Андрейка немного помолчал, размышляя о том, как дела его складываются. И о своих «родственниках Шредингера», которые вроде бы и есть, а вроде бы и нет.

Точнее не так.

Они есть. Точно есть. Пусть не дед, так дяди или братья двоюродные. И если совсем припечет — к ним имеет смысл обратиться. Потому что пойти под руку того же деда не в пример лучше, чем оказаться под началом чужого человека. Дед ведь не заинтересован в том, чтобы Андрейка сидел в послужильцах пожизненно.

Но все одно — клеймо послужильца — серьезное дело. От него не так просто отмыться. Даже если ты под рукой родича ходил — все равно плохо. Не потому что под рукой, а потому что послужильцем, а не полноправным поместным дворянином. Для карьеры в здешних веках — огромное дело! Как Андрейка читал в свое время, и как краем уха уже услышал — местничество здесь цвело и пахло до такой степени, что могло войско парализовать. Иоанн IV свет Васильевич царь и Государь Всея Руси, конечно, мог много кому хвосты накрутить. Но даже он пока не в силах был противодействовать местничеству. А в нем что главное? Не допускать родового позора и не ходить «на понижение». То есть, держаться дел, в которых чести больше. И копить статус, копить потихоньку, передавая положение от отца к сыну. Этакий вариант родового рейтинга.

Впрочем — поход к родичам дело далекое. А пока Андрейка еще надеялся на самостоятельный успех. Поэтому, немного потратив время на рефлексию, он занялся делом. Сначала начал выгружаться с Устинкой и Егоркой. А потом и лодку на берег выволокли, чтобы водой не унесло ненароком. Когда же это нехитрое дело завершили, он отправился с Егоркой по округе ходить, да смотреть что к чему. Дом отцовский, понятное дело, сгорел. А все остальное?

Увы, посевы оказались частью вытоптаны, частью лошадьми потравлены. Эти «мохнатые мопеды» охотно полакомились злаковыми, пусть и недозрелыми. Так что урожая в этом году не будет. Ибо урождаться нечему. Только фрагменты соломы да «яблоки конские».

Прогулялись дальше.

Нашли возле пепелища два трупа уже пованивающих. Это были крестьяне — Емелька да Акишка, что стояли под рукой бати. У одного глубокая рубленная рана на левом плече. У второго — отметина от стрелы под правой лопаткой, которую грубо выдернули с клоком мяса. Чуть в стороне лежал еще один мужик. А побродив по окрестностям с час удалось найти дополнительно за две дюжины трупов, включая детей и женщин.

Таким образом «картина маслом», нарисованная знающими людьми ему еще в Туле, полностью подтвердилась. Как и его крайне печальное положение. В глазах всех вокруг у парня не было шансов самостоятельно всплыть.

Но время — деньги. Оценка ситуации проведена. И теперь требовалось переходить к действиям. И желательно не в одиночку. Поэтому, подойдя к своим холопам, он произнес:

— Ну что, братцы — кролики. Посевы погублены. Изба сгорела. С монетами тоже туго.

— А… — хотел было что — то сказать Устинка, но наш герой поднял руку, перебивая его.

— Даже если бы я все свои монеты до последней полушки потратил на еду, все одно не хватило бы нам перезимовать. Даже до зимы дотянуть.

— Так делать — то что?

— Меня слушать. Есть у меня мыслишки о том, как заработать еды на зиму. Но от вас надобно рвение и послушание. А потом еще и молчание.

И эта парочка промолчала, словно бы в знак своего согласия. На самом деле им это рвение было до малины. Потому что если Андрейка не справится, то продаст их. И вся недолга. Выручит с того денег и выкрутится. А они? Они будут и дальше в холопах ходить до самой смерти…

— Если будете стараться, то на будущее лето вольную вам дам. — произнес Андрейка, отвечая на невысказанный ими вопрос. Слишком уж он был очевиден. — И по пять рублей сверху положу. А дальше — сами судите. Или мне служить, но уже вольно, или идти, куда душа пожелает.

— По пять рублей? — переспросил Егорка.

— Каждому дам пять рублей.

— Откуда же ты их возьмешь?

— Доверьтесь мне…

Устинка и Егорка переглянулись, но промолчали. Да и что им сказать? Паренек по блаженному состоянию болтает глупости. Свобода приятна, но у них денег на нее не имелось. А умереть от голода на свободе — дюже дурная перспектива. Поэтому они не сильно к ней рвались, мягко говоря. А вот если им на руки по пять рублей дадут — то дело. Одна беда — они не понимали, откуда этот паренек такие деньжищи найдет. Ведь ему самому больше двадцати рублей требовалось до будущего лета.

Наш же герой это воспринял как согласие и начал распоряжаться.

Для начала он хотел порыться в пепелище отцовой избы. Поэтому и Устинка, и Егорка принялись растаскивать обгорелые поленья. А Андрейка же, вооружившись топором, отправился в ближайшие кусты за прутьями. Потому что золу и пепел руками просеивать не хотелось. А вот прометать веником — уже дело. Мести и поглядывать на крупные фракции. А с соломы этого «добра» насыпалось толстенный слой…

Так до вечера и провозились, извлекая из дома горшочки всякие, черепки и прочее. Домик был изначально небольшой, однако, они лишь под вечер, в корень утомившись, начали варить кашу, завершив разбор завала…

Андрей же сидел уже в сумерках и задумчиво глядел на огонь. Там — в XXI веке у него было все, что он хотел. До трагедии. И деньги, и здоровье, и любящая семья, и прекрасные перспективы. А здесь? Все с точностью до наоборот. Ну, почти. Потому что какие — то перспективы, конечно, у него были и тут. И они были всяко лучше, чем у крестьянина или у холопа. Но главное — здесь у него была жизнь. Вполне возможно, что и долгая. Если сам не ошибется нигде и глупостей не наделает. А это немало. Отчего он всем своим видом излучал уверенность и какую — то радость что ли. Из — за чего и Устинка, и Егорка, внимательно наблюдавшие за ним, диву давались. Парень потерял практически все. И его путь шел по сколькой тропинке услужения. А он — светится почитай.

Парень прекрасно это понял. Слишком уж неприкрытыми были эмоции этих мужиков. Бесхитростных в общем — то и простых. Да и откуда им лукавства набраться?

— Париж еще узнает д’Артаньяна! — хохотнув выдал он, не выдержав.

— Чаво? — ошалело переспросили они оба.

— Ну у вас и морды!

— Так… — попытался что — то выдать Егорка неловко заломив руку и начав чесать затылок.

— Еще раз говорю — доверьтесь мне. Если хотите свободы и сытости.

— Дивное ты говоришь, — покачал головой Устин.

— Я не прошу слепо верить. Дайте мне седмицу, в которую станете стараться и со рвением да прилежанием делать все, что я говорю. Если я вас не удивлю и не покажу, как добуду денег, то отпущу на волю просто так. Денег бы дал, да их нет. Вот сами и пойдете куда глаза глядят. Хотите — бобылями[3]. Хотите еще куда. А если сдержу слово, то вы более такие кислые морды корчить не станете. И пойдете делать даже то, что покажется вам дивным или дурным. И делать с огоньком.

— Слово даешь?

— Слово. — произнес Андрейка и, достав тельный крест, поцеловал его. Что было очень веским поступком. За нарушение клятвы, после целования в том креста, могло последовать очень серьезное наказание. Понятно, что свидетельства двух холопов особой силы не имели. Но наш герой и сам был в подвешенном состоянии. Так что, в сложившейся ситуации сломать ему будущее и их показаний хватило бы. — Вернемся в Тулу, и я на торгу оглашу, что волю вам даю. Дабы никто не сомневался. А сам к деду подамся. Ну, что? Сговорились? По рукам?

[1] Ситуация эта никуда не делась и в XXI века. Например, владельцы торговых сетей частенько урезают зарплаты своим сотрудникам в рамках оптимизации своих расходов, лишая их всякой мотивации. Из — за чего их сотрудники на работе номер отбывают и не имеют ни малейшего желания стараться. Ради чего? Из — за чего продажи падают, а списание товара растет. Как следствие прибыли продолжают падать. И, не понимающие сути проблемы, владельцы бизнеса, еще сильнее секвестируют расходы, урезая зарплаты, доводя мотивацию своих сотрудников до рабской. То есть, никакой. Понятно дело, что простым поднятием зарплаты ситуацию с мотивацией не решишь. Но не поднимая ее до адекватного уровня проблему можно хоть как — то решить только заменой персонала на гастарбайтеров из еще более бедных стран, само — собой с черным оформлением. Да и то — до поры, до времени. Правда, кроме мотивации недурно еще и квалификацию иметь, и другим факторам соответствовать, но это уже другой вопрос…

[2] Кроме именования по имени с указанием родителя (отчества), в те годы (да и до сих пор, по сути) частенько использовали связку из личного имени и прозвища.

[3] Бобыль — изначально одинокий крестьянин, не имеющий земельного надела. Если надела не было, а хата имелась, то именовался халупником. Обычно занимались батрачеством на земле, ремеслом, мелкой торговлей или работавшие по найму. В 1718–1724 годах с введением подушной подати слились по своему положению с крестьянами.

Глава 3

1552 год, 5–8 июля, где — то на реке Шат

Утром следующего дня Андрейка проснулся с первыми лучами солнца. Да и как иначе? Спали то они под открытым небом. Поэтому как «свет включили», так глаза и продрали. Ему было это, конечно, странно немного и даже дико. Однако тело вполне комфортно себя чувствовало. То есть, по всей видимости, к таким ранним подъемам привыкло.

Спать под открытым небом, надо сказать, приятного мало. Ведь у них не было ни палатки, ни спальников… ничего. Просто кулак под голову подложил и вперед. Лежа на сырой земле. Даже одеял и тех не имелось. Что, кстати, вполне обычное дело для большинства простых людей тех лет. Так все лето спали и селяне, ибо в их крошечных землянках было душно. Да и даже среди тех, кто мог себе позволить жить в срубе, по хорошей погоде все одно — старались почивать на свежем воздухе. А здание пользовали для этой цели только в ненастье да в не сезон.

Комары и муравьи, к слову, отметились на нем знатно.

Поначалу Андрейка не придал им значения. Когда они на лодке шли и заночевали на берегу. Мало ли? Может место дурное? Теперь же осознал в полной мере. Что только добавило ему утреннего запала, не давая разлеживаться.

— Заел гнус? — добродушно улыбнулся Устинка.

— Заел. — хмуро кивнул Андрейка, почесываясь осторожно, чтобы не расчесать до крови укусы. Скорее даже потирая их.

— Так к дымку ложился бы.

— А дышать чем?

— Сдюжил бы. Чай гнусу там тоже не продохнуть. А под утро все одно не лезет — вони шугается…

Подскочили они, значит. Поели вчерашнего варева, что стояло в горшке прямо на углях и было еще теплым. И пошли делами заниматься. А перед ними их стояло великое множество.

Прежде всего требовалось похоронить покойников. Так себе дело, тем более, что они уже пованивали. Однако сделать это было нужно.

С одной стороны, формально эти люди — люди Андрейки. Строго говоря его отца, но ведь он формальный наследник, а значит его. И если узнают, что парень их бросил просто гнить — запомнят. Понятное дело, Андрейка не в том положении, чтобы делать красивые жесты. И, в принципе, все вокруг это прекрасно знали. Поэтому поняли бы, если бы он не стал хоронить своих людей. Поняли бы, но все равно запомнили, что подмочило бы и без того никакую репутацию. Разом у всей округи. А ведь ему с этими людьми жить.

С другой стороны, это санитария и волки. И если санитарией еще можно было пренебречь, так как «плотность населения» в округе была невысокой, мягко говоря. Просто стащить все трупы куда — нибудь в овраг и все. То вот волки выглядели очень серьезной опасностью.

В Тульской области даже в XXI веке лесов хватало, в XVI же их было очень много. Как и живности в них. И если медведей, по слухам, почитай, что и не водилось, то с волками дело обстояло довольно мрачно. Они представляли нешуточную угрозу.

Понятное дело, что после такого губительного вторжения еды им хватало. Вон сколько трупов по всей округе валялось. Но нашего героя это то и пугало. Мало ли, привлеченные запахом тухлятины, они заглянут на огонек? Жрать то им хочется каждый день. А человечины они уже попробовали почти наверняка. И одиночные двуногие жертвы были для них лакомой добычей. Против стаи даже втроем им не устоять. Да и вообще, им сильно повезло, что эти санитары леса еще к ним на огонек не заявились.

Так что поводов заняться погребением хватало. И, что примечательно, ни Устинка, ни Егорка не возражали. Прямо заявив, что бросить трупы гнить так не по — христиански.

Пройдясь по округе Андрейка остановился на подходящем месте. Недалеко от берега реки, метрах в пятистах от отцовского дома он наткнулся на легкие песчаные почвы. Лопат у них не было, поэтому прогрызаться через слежавшийся суглинок или еще что — то подобное не хотелось. Чем проще копать — тем лучше.

Выбрав место, наш герой занялся инструментами.

Для начала он прямо на месте, в ближайшем перелеске срубил подходящую рогульку для мотыги. Ему требовалось найти развилку толстых веток, расходящихся под достаточно большим углом. Одну ветку он обрубил коротко и заточил. Вторую сделал ручкой. Так себе поделка, конечно, но, чтобы рыхлить песчаную почву вполне сойдет. Ее он и вручил Устинке. Егорка же притащил, найденную на пепелище несгоревшую корзинку и крупный черепок от разбитого горшка.

С чем они и засели копать братскую могилу. Один мотыгой рыхлит. Другой черепком насыпает в корзинку и вытаскивает грунт, сваливая его рядом. Потом меняются.

Сам же Андрейка отправился в лес с топором.

Ему требовалось нарубить жердей, надрать лыка и сделать простенькую ручную волокушу. А потом нарубить лозы и с помощью этой волокуши притащить ее к стоянке. Тоже несложное занятие, однако на него было нужно и время, и привычка. Ведь это юное тело, судя по всему, никогда ничем подобным не занималось. Из — за чего все шло очень медленно с изрядным количеством ошибок. Силенок не хватало в руках. Да и утомление наступало слишком быстро. Но задача не выглядела непосильной, поэтому он старался во всю мощь своего худенького четырнадцатилетнего тела.

Справился.

Добрался до стоянки. Свалил лозу и отдал холопам волокушу, чтобы те собирали трупы да стаскивали их к братской могиле. Осматривать их не было нужды. Теоретически обдирать тряпье с них, наверное, и стоило. Но Андрейка не стал. Все что было более — менее ценно с них и так татары сняли. Как показал беглый осмотр — крымчаки даже тельные кресты снимали, ежели те были металлическими. А последние тряпки снимать ради ничтожной прибыли не хотелось. Просто не хотелось. Понятно, что не он сам это станет делать, обдирая слегка протухшие трупы. Но все равно. Решил не связываться. Поэтому отдал простой приказ — собрать покойников всех да аккуратно свалить в вырытую яму.

— Чудной он стал, — идя налегке к очередному трупу, заявил Егорка.

— Тоже приметил?

— А то!

— Можа бес в него какой влез?

— А можа и так. Но в храм то ходил.

— Дивно… дивно… — покачал головой Устинка…

Спровадив холопов делать грязную работу, Андрейка сам занялся изготовлением ловушки — верши. Чтобы рыбой разбавить скудный рацион. Верша — примитивная ловушка. Представляет собой фактически корзинку в корзинке. Первая — достаточно большая, удлиненной формы. Вторая — короткая, сделанная в виде расширяющегося конуса без дна. Их собирают воедино, связывая по верхнему ободу. Поэтому рыба легко проскальзывает внутрь, привлеченная запахом прикормки. А обратно выбраться не может, так как двигается вдоль стенки.

Плести корзину навык нужно. Это легко сказать, да не так легко сделать. Но Андрейка готовился и сплел в свое время ни одну и ни две, и даже не десяток подобных ловушек. Наловчившись делать их из самых разных подручных материалов.

Здесь, конечно, непривычно было работать руками этого подростка. С достаточно слабыми пальцами, что завыли почти сразу от такой работы. Но наш герой скрипел зубами и продолжал трудиться. Потому что на одном ячмене далеко не уедешь. И требовалось если не мясо, то хотя бы рыба. Любая.

И если бы там, в XXI веке, он справился бы с этой задачей за час — полтора, то тут возился три часа с гаком. Но все равно — справился, хотя пальцы у него после просто отваливались. Как и предплечья с кистями. Слишком серьезная нагрузка на них. Однако, несмотря на это, он закончил дело. И не только сплел вершу, но и, снарядив ее, поставил. Для чего загрузил камнем — грузилом, прикрутил к колышку самодельной бечевкой из лыка да положил внутрь прикормку — шарик из ячменной каши, круто замешанной с глиной и песком…

До полудня так и провозились.

Потом часика полтора передохнули, посидев у костра и сварив немного свежего ячменного варева. А потом наш герой сделал то, что впервые заставило усомниться Егорку с Устинкой в своем скепсисе. Он прочитал разрешительную молитву у ямы с трупами. Ту самую, что читают в самом конце отпевания. Оба холопа ее слышали несколько раз и смогли опознать, но текста наизусть не знали. Да и Андрейка знать не должен был. Он вообще не отличался способностями к учебе. Читать — писать не умел. Считал туго. Из молитв знал только «Отче наш», да и ту через пень — колоду.

Собственно, на этом — то он и прокололся тогда в церкви, вызвав интерес Афанасия. Тот был знаком с Андрейкой ранее и прекрасно представлял себе, что это за паренек. Благо, что поместных дворян в Туле не так много и в той «большой деревне», в которой они жили, все друг друга знали. Особенно священники. В общем, наш герой слыл в округе пареньком лихим, но умом слабым. Прекрасный воин мог вырасти, но самый, что ни на есть, обычный. А тут и Символ веры этот отрок озвучил, и несколько других ходовых, важных молитв. Причем без запинки. А ведь он их не знал еще вчера. Или знал? Но молчал и чего — то стеснялся? Не понятно. А теперь еще и разрешительную молитву, из — за чего Устинка с Егоркой и переглянулись…

— Этот как это? — спросил Устинка своего собрата по несчастью, когда их хозяин ушел отдыхать, ибо руки его просто отвались после плетения верши.

Но Егорка лишь пожал плечами. Сам недоумевал.

Закопали они значит трупы. Поставили сверху крест. А потом занялись совершенно несусветным бредом. На их взгляд.

Они стали выгребать золу с пожарища, каковой осталось изрядно. Мешать ее с десятой частью мела, разбитого камнем в труху. И замешивая тесто лепить брикеты. А потом выкладывать их вдоль стены полусгоревшего дома, прикрывая лопухами. Да еще и смачивая время от времени осторожно, чтобы не пересыхали.

Зачем они это делали — ребята не понимали. В их представлении — «куличики из грязи лепили». Но пока терпели. Благо, что еда была и, в целом, труд был не очень тяжелый и проблемный.

Наш герой не стал вступать с ними в долгий диспут или читать лекцию. Ибо не видел смысла. Но суть этого дела была простой. Калий и натрий в древесной золе находились в виде ортофосфатов. Чтобы они перешли в карбонаты, то есть, в поташ и соду, им требовалось прореагировать в водной среде с каким — нибудь подходящим карбонатом. Например, мелом. В самой золе подходящие карбонаты тоже имелись, но их едва хватало на часть калий — натриевых соединений. Вот Андрейка и добавил в смесь недостающий реагент.

— Что мы делаем то? — наконец не выдержал Егорка.

— Деньги… много денег…

— Это деньги? — удивился Устинка, уставившись на сырой комок золы. — Да кому эта грязь потребна?

— Доверьтесь мне. — строго повторил в очередной раз Андрейка. — Седмица еще не прошла.

— Блажен ты… ой блажен…

— А если и блажен, то что? Уговор есть уговор. Али вы решили отказаться?

— Мы слово дали, — насупился Егорка.

Так до вечера они и провозились.

А по утру Андрейка затеял новую напасть. Требовалось эти брикеты разминать в труху да засыпать в горшки и водой заливать до состояния жижи. И помешивать время от времени. Что вызвало у холопов еще больше негодования.

Горшков удалось найти всего несколько штук, после разбора пепелища. Вот их почти все в дело и пустили. Даже треснутые, замазав наспех глиной.

А после обеда начался новая часть квеста — выпаривание этой жижи.

Воду отфильтровывали через тряпицу и кипятили в оставленном специально для этого горшке. А остаток собирали в кулек, сделанный из бересты. В качестве дров же использовал бревна, что остались от дома. Укладывая их в духе таежного костра, да и пережигал так потихоньку.

— И что это? — глядя на бурый порошок, спросил Устинка, когда к вечеру удалось вытопить всю «закваску».

— Зольная соль, — не вдаваясь в подробности ответил Андрейка. — Сейчас мы ее отбелим. И, высыпав полученный порошок на черепок, положил его на огонь.

Порошок этот представлял собой смесь из массы всяких веществ, среди которых поташ и сода были всего лишь доминирующими компонентами. А вот такое прокаливание приводило к тому, что почти все примести, вступив в реакцию с кислородом, уходили через газы. И соединения хлора, и серной кислоты, и магния, и прочие. Конечно, кое — что осталось. Но минимально. А порошок получался белоснежный, представляя собой смесь поташа и соды.

Второй и третий день они продолжали перерабатывать золу. Устинка и Егорка все это время в основном помалкивали. Они не очень понимали, что их хозяин заставляет их делать. Но тот был абсолютно уверен в своих распоряжениях и всячески излучал какую — то ауру понимания. Поэтому они держались. Тем более, что ребята стали кроме ячменной каши еще и рыбу есть, которую верша поставляла исправно. Пусть мелкую, но ее вполне хватало для варева. А на второй день удалось поймать зайца и поджарить его, что еще сильнее подняло их состояние духа.

Причем поймать не в силки, которые давали очень ненадежный «улов» и могли пустовать неделями. А в хитроумную ловушку, изготовленную, как и верша, Андрейкой.

Тут нужно отметить, что ловушки для рыбы вроде верша встречались достаточно давно. Самые древние остатки таких приспособлений восходили к неолиту. Однако повсеместного употребления они не имели. Даже в XX веке использовались очень ограниченно.

Это было связано с тем, что не каждый мог их изготовить. И далеко не все вокруг вообще знали о них хоть что — то. Даже среди выходцев из поселений, расположенных по рекам да озерам. Потому что самым ходовым способом ловли рыбы со времен каменного века были сети да остроги. Остальное — факультативно, эпизодически и далеко не повсеместно.

Аналогично обстояли дела с другими ловушками. Да, о силках да ловчих ямах знали многие. Даже селяне из самых глухих деревушек. Но силки отличались крайне низкой эффективностью, а ловчие ямы требовали больших затрат сил и применялись для добычи крупного и среднего зверя. Поэтому своими ловушками наш герой смог удивить своих холопов. Комплексно.

С одной стороны, самим фактом того, что он их сделал и они работали. А с другой — тем, что они не понимали — откуда он о них узнал. Ведь паренек рос на их глазах. И с отцом они если на охоту и ходили, то совсем на другую. Да и батя его Прохор Степанов сын мало хозяйству внимания уделял. Не до того ему было…

Но мы отвлеклись.

Итак — поташ и сода. Полноценно разделить их вот так вот «на коленке» у Андрейки вряд ли получилось бы. Поэтому он решил довольствоваться относительной чистотой продукта. Благо, что до середины XIX века их вообще разделять не умели, называя всякий зольный остаток поташом. И применяя как есть.

Разделял их он достаточно просто. Положил в горшок, стоящий на костре, полученный белый порошок. И стал его растворять водой, позволяя ей прогреться до кипения. По чуть — чуть подливал ее. Помешивал. Потом еще и еще. Когда же порошок растворился полностью добавил еще половину от получившейся жидкости. И пошел на ближайший родник. А Устинка, ухватив тряпками этот горшок, поспешил за ним. Егорка же, подхватив пустой горшок и тряпицу, засеменил рядом. Там они поставили емкость в струю ледяной родниковой воды и стали ждать, когда она остынет. Что и произошло довольно быстро. А вместе с тем на дно горшка выпал белый порошок — сода.

Андрейка, когда готовился, проводил эту процедуру ни раз и ни два. И прекрасно знал о том, что сода в несколько раз хуже растворяется в воде, чем поташ, особенно при понижении температуры[1] и повышении концентрации в растворе поташа, как более активного вещества.

Остудил он раствор. Отфильтровал через тряпицу его, собрав влажную соду. И пошел выпаривать немало почищенный зольный остаток. Получив в нем уже пропорции соды к поташу, как 1 к 10.

Повторив этот прием еще дважды, он удовлетворился. Там, в XXI веке, анализ остатка показывал достаточно чистый поташ, вполне пригодный для его целей. Во всяком случае та примесь в 1–2 % соды была несравненно лучше 20–40 % соды в обычном зольном остатке.

Пока с этими всем игрались — остатков сруба не стало. Весь сожгли. Пустив на выпаривание. А получили на выходе пригоршню достаточно чистой соды и две горсти поташа.

— И ради этого мы корячились? — удивился Егорка, почесав задумчиво затылок.

— А что это? — поинтересовался Устинка, недоуменно смотря на два туеска с белым порошком в обоих.

— Здесь, — указал Андрейка, — сода. Чистая, хорошая сода. А вот тут, — показал он на второй туесок, — поташ.

— А это не одно и тоже?

— Нет. Они, конечно, карбонаты, но очень разные.

— Чаво?! — переспросили оба мужика.

— Карбонаты. Соли угольной кислоты.

Тишина.

Только стоят и глазами хлопают, словно коровы.

— Угольная соль это.

— А — а—а — а… — протянули Устинка и Егорка, обозначив кивок. Но понимания в глазах не добавилось.

— Только помалкивайте. Понятно?

Несколько секунд паузы и они оба засмеялись. До слез.

— О чем молчать то? — всхлипнув, спросил Устинка. — Пол седмицы голову себе морочим. И теперича вот — несколько горстей ни к чему не годного белого песка получили.

— Велика тайна! — добавил Егорка, вытирая слезы.

— Белый порошок сей — зело ценен и полезен сам по себе. Но мы далее пойдем. Так что за дело. Что расселись?

Посмеиваясь и поглядывая на Андрейку как на дурачка, оба холопа все же принялись за порученные им дела. Устинка напильником наточил пригоршню мелких опилок сначала с какого — то старого бараньего рога, найденного на пепелище. А потом, подменившись, уже Егорка «напилил» опилок и со старого топора.

Андрейка же вида не подавал и ждал, готовя горшок с крышкой. Когда же эти парни закончили, он смешал поташ и эти опилки в этом горшке. Накрыл притертой крышкой, сделанной из осторожно оббитого, а потом и поправленного обточкой черепка. И, придавив крышку камнем, поставил горшок на угли. Прокаливаться.

А пока это «варево» готовилось, занялся изготовлением железного купороса. То есть, тупо макал топор в купоросное масло. Ждал какое — то время. И вынимая пихал топор в горшок с водой, давая раствориться тоненькому слою железной соли серной кислоты. И повторял это нехитрое действие по кругу.

Так до вечера и провозился.

А утром наступил момент истины.

В том горшке, что прокаливался в костре, образовалась желтая кровяная соль. Которую легко удалось отделить перекристаллизацией. То есть, залив горшок водой. Отфильтровав через тряпочку нерастворимый остаток. И выпарив раствор. Точнее даже не выпарив, а просто упарив, чтобы повысить ее концентрацию. А потом этот раствор он вылил в тот горшок, куда «смывал» железную соль.

И тут же пошла реакция — на дно выпал белый осадок.

Отфильтровав, который, парень с особым трепетом разложил его на лоточке, сделанном из бересты. И стал ждать.

— Опять белый песок какой — то? — хохотнул Устинка, которого все больше и больше это стало забавлять.

— Смотри ка… — ударив ладонями себя по бедрам Егорка, уставился на «продукт». А тот, рассыпанный тонким слоем по лоточку бересты, довольно уверенно синел, окисляясь на воздухе.

Устинка также туда глянул и лицо его вытянулось от изумления.

— Что же сие есть? — наконец выдал он, когда процесс окисления закончился и порошок приобрел насыщенный, ярко синий цвет, характерный для берлинской лазури, которую Андрейка и делал[2].

— Краска.

— Краска?

— Одна из самых дорогих красок, что известна людям. Дороже только пурпур. Говорят, что камень, из которого ее делают, меняют на вес золота. Порошок же, в который ее истирают и того дороже.

От этих слов оба холопа как — то попятились и начали креститься, дико таращась на Андрейку.

— Вы чего?

Но они ничего связного не говорили. Лишь таращились на него, крестились и бормотали какие — то отрывки молитв.

— Дурни! Да вы с ума попятили что ли? — спросил Андрейка, глядя на них.

— Идишь! Лается собака поганая[3]! Куда нашего хозяина подевал? Тварь бесовская!

— Вот вам крест, — произнес Андрейка, — я — это я! Андрей. — после чего достал тельный крест и поцеловал его.

Они замерли, недоверчиво глядя на парня.

— Что с вами?

— Ты — не ты, — уверенно произнес Егорка. — Я Андрейку с пеленок знаю. Почто отрока примучил бесовское отродье?

— Я крест поцеловал. Вам мало? Разве бесовское отродье на такое способно?

— И то верно, — кивнул более компромиссный Устинка.

— Но ты — не ты. — упрямился Егорка.

— А кто я?

— А я почем знаю? Память, сказываешь, отшибло? Брешешь. Что надо — помнишь крепко. Вон какую волшбу учинил. А мы зубоскалили. Думали умишком тронулся.

— Разве я вас не накормил? Разве я вас обманул? Разве креста шарахаюсь?

Тишина.

— Ну?

— Отколь сие ведаешь? — после затянувшейся паузы спросил Егорка.

— А ты сказал бы? — усмехнулся парень. — Я от того и ведаю, что умею язык за зубами держать и лишнего не болтать. Но ответьте мне. Разве это, — он махнул рукой в сторону синего порошка, — не позволит нам прокормиться сытно всю зиму? Разве не даст нам теплую одежду? А вам обещанных мною по пять рублей к будущему лету? Что дурного в том? По весу золота, ясное дело, никто ее в Туле не купит. Но это — наша жизнь. И моя, и ваша. Али я что не так сказываю?

— Так, — нехотя согласился Егорка. — Но ведь это волшба.

— Или волхование, — добавил Устинка.

— А коли и волхование, то разве оно супротив Господа нашего Иисуса Христа что творит? Али людям беды несет?

— Нет.

— Вот и не ершитесь. А главное — не болтайте. Сей песок удивительный я нашел прикопанным в горшочке у дома. В тайном месте, что батя мне указывал. Он же сам его у татар боем взял, да утаил до тяжелых дней. Усвоили?

— Усвоили, — хором произнесли Устинка с Егоркой.

— Вот и добре. Это все к пользе нашей. Но сами уразуметь должны — зело дорогой песок. Сболтнете — нас и поубивают. И меня, и вас. И счастье, если сразу убьют. А то ведь под пытками станут выпытывать — где мы его взяли и нет ли там еще. Уразумели?

— Уразумели, — снова хором произнесли Устинка с Егоркой…

На том день и закончился. А вместе с тем и эпопея по выделке берлинской лазури — самой простой и первой искусственно получаемой краски, изобретенной только в XVIII веке. Причем, так как Андрейка морочился и старался очистить ингредиенты, то цвета она вышла особенно яркого и сочного, по сравнению с теми образцами, что первоначально выделывали. Но и тогда она «взорвала» рынок. А тут? Парень не собирался ничего взрывать. Он вообще опасался вывести ситуацию из равновесия или навлечь на себя беду излишним богатством. Поэтому и сделал этой замечательной краски — всего пригоршню. Достаточно для того, чтобы продать ее на малевание[4] икон богомазам или украшение книги какой миниатюрой. Но не более…

[1] Сода имеет растворимость 44,7 грамм/100 мл при 100˚C и 7 грамм/100 мл при 0˚C. Поташ имеет растворимость 149 грамм/100 млн при 100˚C и 105 грамм/100 мл при 0˚C.

[2] Приведен развернутый рецепт Берлинской лазури из XVIII века. Насколько он достоверный автор судить не может, однако, эту краску делали с тех времен много, на коленке и из подручных материалов.

[3] Поганый в старинном значении обозначал не то, что в наши дни. В былые времена этим словом именовали язычников. Происходит такое именование из ранней латинской традиции от слова pagus, то есть, «село», «провинция», ибо христианство долгое время, по всей Европе (и Руси тоже) городской религией. Село же ОЧЕНЬ долго оставалось языческим, отголоски чего имелись даже в XIX веке (а местами и сейчас).

[4] Несмотря на в изрядной степени просторечное звучание, но термин «малевать» в отношении икон историчен и верен. И не несет никакого негатива.

Глава 4

1552 год, 10 июля, Тула

Спал Андрейка тревожно после того странного разговора со своими холопами. И опасался беды. Или сбегут, или какую гадость учинят. Но обошлось и все пошло совсем не так, как он ожидал.

Проснулись.

И тут начались странности. Что Устинка, что Егорка начали очень неожиданно себя вести с нашим героем выказывая ему особое уважение. Чего ранее не наблюдалось. Да, хозяин — господин. Да, никакого унижения или попыток оскорбить — обидеть. Но и держали его за отрока неразумного.

А тут — уважение. С чего бы это?

Впрочем, поразмыслив, он плюнул и вернулся к делам. Ведь ничего плохого это ему не несло. Во всяком случае в кратковременной перспективе. Только позже он понял всю опасность ситуации, в которую попал тогда…

Все дело в том, что первая семинария открылась на Руси только при Алексее Михайловиче[1]. А более — менее значимо это аукнулось лишь в XVIII веке, когда в сельскую местность массово пошли священники. До того же Русь делилась на городскую — христианскую и сельскую — языческую. И «старо — доброе» деление на деревни и села по наличию церкви в том же XVI веке попросту не работало. Потому что эта самая церковь имелась редко в каких селах, как и освященный христианский погост. И в отличие от более поздних времен села тех лет отличались лишь размером и наличием какой — либо администрации. Например, старосты. Потом в них, конечно, начали ставить церкви, как в административных центрах сельской округи. Но это было потом. Сильно потом.

Конечно, с момента принятия христианства в конце X века прошло около шести веков[2]. Немалый срок. Однако по — настоящему христианство утвердилось к XVI веку только в городах и монастырях. Село же лишь приняло правила игры и социальный ритуал — демонстрировать свою принадлежность к христианам. Чтобы проблем меньше[3].

Так вот — Устинка и Егорка, хоть и были крестьянами в прошлом, но многое времени проводили с отцом Андрейки. И часто бывали в Туле. Что укрепило их поведенческие реакции. Однако языческое нутро никуда не делось. Просто им потребовалось какое — то время, чтобы осознать случившееся и соотнести со своей картиной мира.

В целом — ничего такого. За тем исключением, что они могли начать при случае языком чесать и хвастаться, заявляя, что служат волхву или ведуну. Во всяком случае, именно так они Андрейку и восприняли. А его знания, частичную «потерю памяти» и странное поведение трактовали как «прикосновение бога». Как и потерю сознания. Само собой, «Большой бог», вряд ли снизошел до чуда. Слишком он занятой и важный. А вот малый, старый Бог… почему нет? Какой? Кто его знает? Мог и Велес, мог и Сварог, мог и еще какой. Но это и не важно.

Понятное дело, что к отцу Афанасию или еще кому из церковных деятелей они бы не побежали докладывать. Но так — ребятам своего ранга вполне бы могли ляпнуть. А те и дальше слухи пустить. Совершенно не нужные для Андрейки слухи.

Кроме уважения, которое оба холопа стали выказывать нашему герою, изменилось и выражение их лиц, их взгляд. Ведь у них в голове произошло серьезная корректура статуса. Да, они все еще были холопами. Но уже не нищего недоросля из числа служилых по отечеству, а натурального ведуна, что несравненно выше. Не говоря уже о том, что они теперь поверили в слова парня и его обещания.

Так или иначе, но утро началось удивительно бодро и позитивно.

Позавтракали.

Сняли ловушки, чтобы не губить попусту рыбу и зверя.

Собрали пожитки.

И отправились обратно в Тулу, имея при себе берестяной туесок с ярко синей краской и еще один — с содой. Тоже дорогой продукт, но продавать его Андрейка не планировал. Но и оставлять тут не хотел. Мало ли?

Гребли без всякой спешки. И даже остановились на реке Упе в паре часов хода от Тулы. Чтобы переночевать спокойно и прибыть в город уже по утру, а не на ночь глядя. Да и рыбы немного на завтрак нужно было поймать вершей, поставленной в ночь.

И вот, наконец, утро и Тула.

Устинка остался у лодки — караулить. Там ведь находились все их пожитки, включая остатки продовольствия и инструмент. Оставь так и уже через четверть часа будет пусто. Растащат и спасибо не скажут. Вот Устинка и остался там сидеть с топором на поясе, готовый в любой момент спихнуть лодку в воду и дать хода.

Топор был тем самым, многострадальным, который и напильником мучали, и слабенькой кислотой. Однако своей функциональности он в целом не утратил.

Сам же Андрейка прихватил Егорку, туесок с краской и пошел к замеченного им ранее купцу Агафону по прозвищу Малыш из — за своих необъятных размеров. Называли его так в шутку, разумеется, но ему такой юмор нравился.

— Доброго утречка, — поздоровался Андрейка, подходя к стройке.

— Чего тебе? — неприветливо пробасил купец, который с мрачным видом сидел чуть в стороне и пил прохладный белый квас, очень подходящий своей кислотой летнему зною.

— Дело к тебе есть.

— Денег не дам.

— Денег не дашь, так и товар не увидишь, — произнес Андрейка, махнув рукой в сторону туесочка берестяного.

— Что у тебя там? — усмехнулся Малыш. — Грибы сушеные?

Андрей молча подошел и показал, приоткрыв крышку.

Агафон несколько секунд молча смотрел на ярко синий песок. Потом поднял свой взгляд на парня и махнул, дескать, следуй за мной. Встал. И удивительно подвижно для своих габаритов пошел. Словно огромный такой медведь. Вроде большой, но отнюдь не неповоротливый.

— Это то, что я подумал? — тихо, почти шепотом спросил Агафон, когда они вошли в амбар с обвалившейся крышей.

— Это краска. Батя сказывал, что зовется ляпис — лазурь.

Купец прищурился, а его глаза сверкнули очень нехорошо.

Дело в том, что минерал, из которого делали ляпис — лазурь в те годы, стоил на вес золота. Однако при его измельчении обычно получали лишь серый порошок. Секретом изготавливать из этого камешка ярко синюю краску владело лишь несколько арабских семей. Из — за чего сама краска стоила еще дороже. Ситуация усугублялась еще сильнее из — за того, что из ста грамм минерала удавалось изготовить всего два — три грамма собственно краски. Поэтому цена какого — то жалкого грамма краски из ляпис — лазури колебалась в районе полусотни грамм золотом. В пересчете на серебро — порядка восьми рублей. Или даже больше.

Огромные деньги!

Из — за чего подобная краска была доступна только очень состоятельным людям. Как и живопись с ее использованием. Дороже нее был только императорский пурпур. Так что Агафон, увидевший, что паренек ему принес, даже как — то растерялся. В туеске было около двух десятых гривенки[4] этой краски. Немного. Но рублей на сто шестьдесят тянуло. А может быть и больше.

По тем годам — очень приличное состояние.

Деньжищи!

И этот отрок с ними вот так запросто ходит?

Дивно…

Причем, что интересно, этого объема совершенно не хватило бы для росписи храма. Но вот для какой — нибудь иконы — вполне. Что позволяло продать туесок одной партией под конкретную задачу. Повышая ценность торгового предложения.

В общем, глаза Агафона очень нехорошо сверкнули, а в голове начали стучать мысли о том, чтобы убить «задохлика» и ограбить. Сто шестьдесят рублей чай на дороге не валяются. Особенно после того разорения, что учинили татары его имуществу.

— Это — наследство отца, — не теряя самообладания, произнес Андрейка, прекрасно все поняв.

— Да ты что? — оскалился Агафон со сквозящим скепсисом.

— Да. И кто знает, что еще он мне оставил. Не так ли?

Пауза.

Агафон пыхтел и напряженно думал, сводя дебет с кредитом.

Отец Андрейки не считался богатым человеком. Да, у него было все необходимое воинское снаряжение. Но с деньгами имелись постоянные проблемы. Хотя иной раз с боя брал хороший барыш, но все спускал на гулянки. Поэтому, имея ТАКОЙ туесок он без всякого сомнения пустил бы его в дело. Мужчина он был простой и бесхитростный. Мудрить не стал бы. Как и клад закапывать.

Откуда парень его взял? Вопрос.

— А что он тебе еще оставил? — наконец спросил Агафон, чуть осипшим голосом.

— А это зависит от того — сговоримся мы, али нет. Мне нужен человечек, что продавать наследство отцовское станет. И так, чтобы обо мне не говорили. Я в тебе не ошибся? Или тебе жадность ум застит?

— Брешешь.

Андрейка достал тельный крест и поцеловал его.

— Я ведь могу тебя убить. За меньшее, — кивнул он на туесок, — убивали.

— Но не убьешь, — расплылся в улыбке Андрейка.

— Это почему?

— Меня человечек ждет. И если я не вернусь, он отцу Афанасию сообщит, что я к тебе пошел — наследство отцово закладывать, чтобы зиму продержаться. А за убийство слуг государевых сам понимаешь, что тебе сделают.

— Что за человечек? — тихо и как — то вяло поинтересовался Агафон. — Не тот ли холоп, которого ты оставил в лодке?

— Ты думаешь, я так глуп? — продолжал улыбаться Андрейка. — И да, я знаю, сколько это стоит. И если мы сейчас сговоримся, то время от времени я буду приносить тебе дорогой и очень интересный товар. А если нет — я уйду спокойно и пойду к другому купцу. А потом к следующему. Если не удастся сговориться — поеду к деду. С ним придется делиться, но он точно поможет.

— К деду? К деду не надо, — засуетился Агафон. Причмокнул губами и, достав нож, осторожно, самым кончиков клинка зачерпнул краску. Поднял ее. И просыпал обратно. — Добрая лазурь. Что ты за нее хочешь?

— Пятьдесят рублей.

— Да ты рехнулся! — ахнул Агафон, хлопнув себя руками по бедрам. Даже нож от удивления выронил.

— Ты за нее в три раза больше получишь.

— Да меня за нее зарежут и вся недолга!

Начали торговаться.

Пришлось еще скинуть. И еще. И еще. В общем — сошлись на восемнадцати рублях. Больше Агафон давать наотрез отказывался. С него ведь спросят — откуда. А как ответ держать? Да и продавать краску придется в Москву везти. Да связи подключать, чтобы к нужным людям зайти.

Вот и ударили по рукам. Да, всего за десятую часть стоимости. Но изначально Андрейка и на это не сильно рассчитывал. Думал, что Агафон даст меньше — в районе десяти рублей. И ему этого для зимовки вполне хватало. А тут — почти вдвое больше.

Причем малую часть цены купец дал монетой, остальное же товаром. Что вполне устраивало Андрейку. Тем более, что Агафон согласился приобрести парню все, что потребуется от своего имени. Чтобы не выдавать его. А все купленное барахлишко сговорились, купец погрузит на свою хорошую лодку, отдав ее до весны в пользование парня безвозмездно. Андрейка же для всех окружающих пойдет на ней вроде охранника на приработке. Чтобы доставить товар куда надо.

И пока Агафон суетился, решая вопросы по заказу нашего героя, тот пожил у него в гостях. Пару суток пришлось просидеть. Но с пользой. Потому как купец и холопов его накормил добро, и его самого. А еще они мало — мальски про дела поговорили. Что — почем из редких и интересных товаров.

Конечно, Андрейка рисковал, когда шел к Агафону. Сильно рисковал. По сути он рисковал даже тогда, когда делал эту краску. Ведь она могла легко стоить ему жизни. Да и даже сейчас — еще ничего не закончилось. Поэтому версии наследства он планировал держаться до конца. Что отец де был на публику дурак. Но на деле прикопал немало всяких запасов на черный день. От греха подальше. И не делать пока еще этой краски, поставив по весне Агафону другие интересные товары…

[1] Алексей Михайлович Романов — 2—ой царь из династии Романовых. Правил с 1645 по 1676 год. Проводил первый этап реформ, который продолжил его сын Петр I Великий.

[2] В конце X века Владимир крестил только свою дружину и ближних людей. После чего начался очень долгий процесс крещения городского населения. И еще в XII–XIII веках под Москвой, например, встречались образцы языческого курганного погребения знатных людей.

[3] Язычества на селе хватало и в XIX веке, пусть и в беспорядочном, бессистемном виде. И не только на селе оно сохранялось очень долго на территории Руси. Например, в Минске до самого конца XIX века оставалось языческое капище.

[4] Гривенка — это половина гривны. С XV века на территории Руси доминировала Новгородская система мер и счета. Поэтому самым распространенным типом гривны была Новгородская в примерно 204 грамма. Соответственно гривенка получается около 102 грамм, а 2/10 гривенки, это что — то около 20 грамм.

Глава 5

1552 год, 13 июля, Тула

Жизнь нашего героя у купца была нервной.

Андрейка каждую ночь, засыпая, опасался не проснуться. А этот самый Агафон мерещился ему с топором, нависающим над ним. Очень уж личностью он был колоритной.

Но обошлось.

Чтобы показать наличие «неучтенного элемента» наш герой вытащил к купцу обоих холопов и вел себя максимально непринужденно. Уверенно. Спокойно. Так, словно знал — его не тронут, а если и тронут, то сильно за это поплатятся. А человечек, который «стуканет», если что, кто — то еще, а не вот эти холопы. И ловил ни раз и ни два задумчивый взгляд Агафона на себе.

Формально — Андрейка отрок семьи человека служилого по отечеству, то есть, служащего Государю потомственно. И имеющих за это право на поместье. Такая система службы на Руси была введена дедом нынешнего монарха. Не очень давно. Но лет семьдесят с гаком уже прошло — порядка трех поколений. Из — за чего отношение к служивым уже устоялось, а о том, что было ранее никто ничего не помнил, за исключением считаных единиц. Да и те больше опирались на байки дедов.

Так вот — убивать купцу человека в статусе Андрейки — дело поганое. Ежели узнают, то головы ему не сносить. Но это если узнают. А во все времена людей наказывали только за одно преступление — за то, что они попались. И отягчающим вину обстоятельством было то, что они признались. Поэтому Агафон тут, в тульском посаде, мог вести себя хорошо, опасаясь донесения. Но там, за его пределами… о да… он мог многое…

Этого — то Андрейка и боялся. Даже восемнадцать рублей — сумма большая. И терять ее Агафон мог не захотеть. Но это ладно. Это полбеды. Ведь наш герой намекнул ему на то, что знает, где взять еще интересных вещей. Что мешало купцу захотеть тесно пообщаться с Андрейкой за пределами городской округи? Чтобы шито — крыто. И под пытками выбить из него все ухоронки, на которые парень намекнул? Для того, чтобы забрать все ценное оттуда, а его самого с холопами просто прибить и аккуратно прикопать? Правильно. Ничего не мешает. Поэтому — то Андрейка и думал о том, как подстраховаться на этот случай еще с того самого момента, как бродил по тульским торговцам в первый день здесь, в XVI веке. И даже кое — что придумал. Но судьба подбросила ему новых проблем…

Когда наш герой уже завершил дела у купца и вышел с территории его разоренной усадьбы, его ждала весьма неприятная встреча. Один из уважаемых служилых людей с парой своих послужильцев, прогуливался здесь словно невзначай.

— Андрейка! — воскликнул Петр по прозвищу Глаз. — Ну ты и дурень!

— Чего?! — нахмурился парень и демонстративно положил руку на отцовскую саблю.

— Какой бес тебя попутал у Агафона деньги в рост брать? Куриная ты голова! — пояснил с самым разочарованным видом этот мужчина лет тридцати пяти или более того. А потом кивнул на туго набитый кошелек на его поясе.

— Тебе какое дело до того?

— Я был другом твоего отца! И я, и мы все сильно удивлены тем, что ты не у нас остановился, а к этому христопродавцу пошел. А теперь еще и это…

Парень нахмурился.

Он все же еще не сумел должным образом адаптироваться к местной среде и своему положению. И этой специфической игре, названной в последствии местничеством. Да, там в XXI веке тоже сохранялась подобная система общественных отношений, но не так явно. Здесь же проявлялась куда ярко и вычурно. А местами так и вообще — выходя далеко за рамки неформальных отношений. Суть ее опиралась на честь…

Честь — довольно странное слово с ускользающим смыслом. Когда Андрейка только начинал готовиться к путешествию в прошлое, то столкнулся с этим понятием и его повсеместным употреблением. И попытался разобраться — что оно означается, придя к довольно занятному выводу. Определений этого слова он встретил достаточно много, однако, все они казались ему какими — то натянутыми и далекими от универсальности. То есть, с их помощью нельзя было охватить всю практику бытования этого понятия в том же XVI веке.

А потом его озарило.

Престиж. Это просто престиж и репутация. Что прекрасно объясняло все. Например, конная служба в поместной коннице считалась более честной, нежели в стрельцах. А стоять на службе поместным дворянином — честнее, чем послужильцем. Почему так? Потому что один вид службы был более престижным в глазах окружающих, даже если приносил меньше дохода, а другой — нет.

Родовая честь? Уважение к роду, его престиж, который складывался из поступков и публичных успехов. Участвовал отец в битве такой — то? Хорошо. Проявил себя храбрым? Отлично. Остался при сюзерене, когда все остальные побежали? Идеально. Это помнили. Этим гордились. Это ценили.

Личная честь? Так это личный престиж, который складывался из поступков и общественного мнения.

Внутренняя честь? Да тоже самое. Только престиж этот внутренний и регулировался личными «тараканами».

И так далее, и тому подобное.

Так вот, жизнь в те годы была не такой, как в XXI веке. Каждый человек был на виду, даже в городе, которые были небольшими и больше напоминали крупные, укрепленные деревни. Все про всех всё знали. Постоянно болтали и распускали слухи со сплетнями. Пошел к любовнице? Так по утру это уже станут обсуждать. И до жены все дойдет быстрее, чем ты успеешь придумать оправдание.

Вот и Андрейка, оставшись с ночлегом у купца, совершил оплошность. Зайти по делам — одно. Остаться на ночлег — совсем другое. Тем более, он чужой ему человек, а в городе у покойного отца хватало друзей — товарищей, с которыми он и в поход ходил, и гулянки гулял. Так что, остановиться было у кого. Понятное дело, что все или почти все в разорении. И усадьбы у них не в пример меньше той, что у Агафона. Но этот поступок парня попахивал дурно и негативно влиял на личную честь Андрейки и, как следствие, его репутацию в служилой среде.

Вот один из друзей — товарищей старых отцовских и решил пообщаться. Да уму — разуму отрока неразумного поучить. Ибо тот не купец и не гоже ему с ними такую дружбу водить…

Андрейка не стал оправдываться. Просто внимательно посмотрел на Петра и спросил:

— У тебя дело какое есть?

Тот от такого заявления аж дар речи потерял. Ну не так должен был вести себя пацаненок, которого застукали на горячем.

И тут за спиной Андрейки вышли люди купца и потащили закупленные им товары в лодку.

— Это что? — удивился служилый.

— Так нанял я Андрейку, — улыбнувшись, произнес Агафон со всем почтением как к себе, так и к собеседнику. — Вот — собрал товар, а он повезет.

— А денег чего столько дал? — кивнув на кошель парня, спросил служилый.

— Так довезет в целости и сохранности. Ведь слово служилого человека нерушимо.

— Так и есть, — нехотя кивнул этот человек.

А потом начал звать к себе Андрейку послужильцем. Все лучше, чем на купца работать. И что сделку эту поможет закрыть. И вообще — прислуживать купцу — урон чести.

— Я сам это решу, — твердо, но без вызова произнес наш герой. — А тебе благодарствую за заботу. Да только не вижу я урона чести в труде ратном. Татей ныне много на дорогах. Отчего их не погонять?

— Мал ты еще татей гонять. — буркнул Петр. — Аль не понимаешь, что Агафонка тебе помогает не просто так?

— Все люди держатся своего ума, — пожал плечами Андрейка, прозрачно намекая на то, что и Петр тоже не просто так желает ему помочь.

К слову сказать, он пока не мог понять — ради чего ребята стараются. Ну вот возьмут они Андрейку послужильцем. И что им с того? На хлеб они это разве намажут? И ведь предлагают так настойчиво. В такой массовый альтруизм он не верил. Поэтому чем больше они предлагали, тем сильнее напрягался.

Так или иначе — Андрейка «отбрехался» и, поблагодарив за помощь, отправился дальше. Осмотрел лодку. Оставил рядом с ней сидеть Устинку с Егоркой при топорах на поясе. А сам, немного помедлив, собираясь с духом, да и пошел к отцу Афанасию.

— Доброго утречка, отче, — поклонился наш герой с порога.

— Доброго и тебе, — кивнул священник. — Думал уже, что не зайдешь.

— Как я мог, отче? И пожертвовать на храм надлежит, ежели по совести. И за упокой души бати моего помолиться. Да за советом к тебе обратиться.

Афанасий благодушно кивнул.

И Андрейка, сняв с пояса кошелек малый, протянул его священнику.

— Здесь рубль. Прими, не побрезгуй.

— Рубль? Но отколь он у тебя?

— Батя мой, когда из походов приходил, иной раз кое — что из взятого на саблю прятал. Мало ли беда какая нагрянет? Вот я одну такую ухоронку и нашел.

— Оттого и в послужильцы не шел?

— Да, отче. Хотел поначалу проверить. Верно ли я помню.

— А что там было?

— Туесок малый с краской доброй. Ляпис — лазурь зовется. Ее там совсем немного лежало. Едва на икону.

— Ох… — выдохнул священник. — А чего… — он хотел спросить, но остановился, найдя сам ответ в своей голове. — И в какую цену ты Агафону ляпис — лазурь отдал?

— Восемнадцать рублей за две десятые части от гривенки.

— СКОЛЬКО?! Да он, мироед, совсем оскотинился от жадности своей!

— Отче, я ведаю, что красная цена ей полторы сотни рублей или даже больше. Но кто мне даст такие деньги в Туле? Особенно после разорения города.

— Сын мой. Если вдруг ты еще найдешь подобную краску — приноси ее мне, — вкрадчиво произнес святой отец… вроде бы и по — доброму, но отчего — то парню показалось, будто ему только что сообщили ультиматум.

— Тебе? — удивился Андрейка.

— Мать церковь даст тебе больше за нее, чем этот христопродавец, — скрипнул зубами Афанасий, сохраняя с трудом некое подобие благодушие, сквозь которое проступал совсем другой человек. Жесткий и решительный.

— Конечно отче. Ежели бы я знал, что матери церкви она надобна, то сразу бы пошел к тебе.

— Хорошо, — кивнул отец Афанасий и собрался было уже идти, но Андрейка скороговоркой выдал:

— Отче, я посоветоваться хотел с тобой. Меня пугает, каким взглядом Агафон на меня посматривал. Словно злодейство какое удумал. Я ведь в поместье поеду. При мне всего два холопа будет. А ну как решит возвернуть свои деньги?

— Я с Агафоном поговорю, — серьезно произнес священник.

— Благодарю тебя, отче, — поклонился Андрейка со всем почтением. — Только ты, отче, молю, не сказывай никому про краску. А то ведь с меня спрос будет. А не с батюшки моего покойного. — произнес наш герой и добавил перекрестившись. — Царствие ему небесное.

— Хорошо… — кивнул священник в явном нетерпении.

На этом их разговор и закончился. Отцу Афанасию стало резко не до Андрейки. Он не на шутку распереживался по поводу краски, которая могла уйти куда — то на сторону. Что было бы крайне нежелательно…

Глава 6

1552 год, 15 июля, где — то на реке Шат

Возвращение к «родным пенатам» прошло спокойно.

Новая лодка, которую Андрейка взял у Агафона, была не в пример лучше старой. Что позволило им очень быстро достигнуть поместья. Рассохшуюся же лодку он сдал, вернув половину выданных купцу монет. Тот сославшись на «порчу имущества» взял плату за ремонт. Ведь с его слов он давал Андрейке целую лодку, а тот вернул ему рассохшуюся, да еще «курам на смех» отремонтированную.

Мерзкий типчик.

Что наш герой и отметил, записав его в свой воображаемый блокнот. Дабы потом вернуться и пообщаться с ним по душам. А может и «отремонтировать» слишком уж алчного бедолагу.

В представлении нашего героя пытаться нажиться на подростке, попавшем в сложную жизненную ситуацию — мерзко и низко. Да, выгода — дело серьезное. Но и совесть иметь надо. Хотя бы в каких — то ключевых, фундаментальных вещах, чтобы не потерять человеческий облик и окончательно не оскотинится.

Этот «кадр» ему напомнил карманников. Андрейка знал, что в уголовном мире эта категория преступников цениться и уважается очень высоко. За мастерство. Но наш герой презирал их всем сердцем, считая самыми мерзкими и ничтожными представителями уголовного мира. А мастерство их почитал ничего не значащим. Пустым.

Причина такого отношения была проста — они забирали последнее. Вот едет работяга с работы. Везет зарплату в кошельке. И раз — зарплаты нет — украл карманник. Вытащил вместе с кошельком. А дома работягу ждет жена и дети. И им нужно что — то есть…

Андрей еще мог понять, когда последнее забирали во время войны. Таковы извечные правила игры, ибо горе побежденным. Но в ситуации с карманниками никакой войны не шло. Они просто оставляли без средств существования людей.

Это было для него почему — то очень важно. Проходимца, который сумел украсть деньги у богатого, он еще мог уважать и даже отмечать его находчивость, предприимчивость и прочие выдающиеся качества. А вот того, кто пытался забрать последнее — нет. В его мире на этих людей не распространялось закон, милосердие и прочие подобные вещи. В его мире таких людей надлежало давить при случае любым подходящим способом. Как вшей или блох.

У всех свои «тараканы». У Андрейки были вот такие.

Так или иначе, но Андрейка запомнил этого «дельца» и «взял на карандаш». Черт его знает — получится или нет ему за это отплатить. Но он постарается…

Потом.

Сейчас же перед Андрейкой стояла куда более важная задача. Лето летом, но жить как заяц под открытым небом он не хотел. Да и к осени — зиме требовалось подготовится. Поэтому он со своими ребятами занялся постройкой землянки.

Конечно, до холодов можно было и сруб поставить. Чтобы престижнее. И они втроем бы справились. Но до холодов у них и других дел хватало. Ему ведь требовались деньги для того, чтобы «упаковаться» для получения в наследство отцовского поместья. Так что нужно было основательно «потопать», чтобы по весне хорошо «полопать». А сруб? Сруб подождет. Может по будущему году он и займется им. Пока же наш герой решил заняться землянкой. Тем более, что она тупо теплее, дешевле и проще в возведении.

Место для нее он присмотрел еще тогда, когда с Егоркой первый раз обходил округу. Это был небольшой холм, располагавшийся на небольшом удалении от реки. Но, в отличие от сгоревшего дома бати, с реки совершенно не просматриваемый, так как отделялся от нее лесом. В какой — то мере спорная позиция. Но Андрейку она устраивала в большей степени, чем жизнь на виду.

— И то верно, — кивнул Егорка. — С реки то вон — пепелище лишь видно.

— Ежели татары пойдут, не заметят? — спросил Устинка.

— А чего нам татары? Ныне, мню, у нас недруги иные. Верно я говорю?

— Верно, — кивнул Андрейка.

— Неужто Агафон гадость какую учинит?

— Агафон? Он спужается связываться. Я ведь Афанасию рассказал про краску. И тот этого жирного борова крепко возьмем за мягкие места. Хотя может и он подгадить да татей каких навести.

— А кого опасаешься?

— Никак я в толк не возьму, отчего отцовы друзья — товарищи меня все зовут в послужильцы. Им что с того?

— Как что? — удивился Егорка. — Ежели ты пойдешь к ним послужильцем, то поместье это тебе не унаследовать. А землица здесь расчищена и годная. Значит, явившись на смотр десятинный можно будет себе ее испросить. Если добро выйти да послужильцев поставить более положенного. Хотя бы на смотр.

— А так можно?

— Отчего нельзя? Сговорится можно легко с городовыми казаками[1] или еще кем из иных за полтину дабы выехать на смотр. Так иной раз промышляют.

— А чего иной раз? А чего не всегда?

— Так ежели окладчик[2] уличит в обмане, то накажут строго.

Андрейка помолчал. Устинка с Егоркой тоже ничего сверх говорить не стали. Он ведь прямо чувствовал, что альтруизмом желание помочь старых друзей отца даже и не пахнет. А оно вон что оказалось.

Немного уделив времени рефлексии, наш герой вернулся к делам. Понятное дело — мир суров. И чем тяжелее ситуация, тем больше желающих погреть руки на чужой беде. Но обижаться на это глупо. Нужно просто идти вперед.

Итак — земляка. Почему он решил ее ставить на холме? Потому что землянка, построенная в холме, не затапливается во время дождей и половодья. А заливает местную пойму реки по весне или нет Андрейка не знал. Да и вообще, слышал, что хоббиты себя в таких сооружениях чувствовали куда как комфортно. Вот и сам решил себе такую нору соорудить.

Для начала Андрейка разметил контур будущей землянки и Устинка с Егоркой занялись выкапыванием котлована под нее. Дерн, как и в ситуации с могилой, сняли, прорубив его топором на сегменты. А потом снимали их, подковырнув, и относили в сторону, чтобы использовать в дальнейшем.

Грунт рыхлили той же самой самодельной мотыгой. А вот извлекали разрыхленную землю уже с помощью деревянной лопаты. Наш герой среди прочего приобрел у Агафона парочку таких поделок с оковкой режущей кромки маленьким кусочком металла. Для выемки разрыхленного грунта вполне подходящее.

Сам же Андрейка тем временем поставил вершу, пару ловушек на мелкого зверя и отправился за дровами, пользуясь все той же волокушей. Для чего прихватил с собой нормальный топор, насаженный на длинную ручку. Он еще там, в Туле озаботился тем, чтобы один из двух деловых топоров так оснастить, сделав его, по сути, двуручным.

Его путь лежал к старому дубу, упавшему пару лет назад. Порубить ствол этого могущего дерева на дрова Андрейка едва ли мог. А вот посбивать ему толстые ветви — вполне. И, нарубив их трехметровыми кусками, притащить к стоянке на волокуше.

Так остаток дня и провели.

И Устинка, и Егорка старались. После произошедших событий они уверовали в правдивость слов своего хозяина. И теперь предвкушали. Нет. Не уход на все четыре стороны. Им этого не хотелось. Они собирались остаться с Андрейкой. Просто обрести новый статус, избавившись от позорного положения холопов. И это предвкушение наполняли их особо продуктивным настроем. Поэтому до темноты они успели выкопать котлован подходящих размеров.

Андрейка планировал сделать хоть и землянку, но очень основательную, чтобы в дальнейшем использовать не один год. Основное помещение имело размеры примерно такие же, что и сгоревший сруб. Три на пять с двухметровой высотой. Перед ним размещались внушительные сени три на три.

Причем основная часть землянки полностью уходила заподлицо с грунтом холма. А сверху наш герой планировал расположить чердак под двухскатной крышей, на который можно будет забраться из сеней. Чердак в качестве складского помещения. Сухого и нормально проветриваемого. Чтобы там часть припасов поместить.

В сенях он планировал поставить небольшую печь — очаг с отверстием для установки горшка. И заглушкой керамической, когда готовить не требовалось. Дымоход же от нее проложить по полу землянки и вывести наверх у дальней стенки. Для чего требовались кирпичи. Хоть как — то обожженные. Ну или камни. Там как пойдет.

Крыша же им задуманная была простой и основательной. Деревянные жерди накладывались вплотную, укладываясь прямо на стропила и привязываясь к ним лыком. Сверху их должно было покрыть смесью из глины с травой. А потом еще прикрыть кусками дерна. Не самое лучшее покрытие, конечно. Но достаточно крепкое для того, чтобы по нему ходить и снега много держать. Непромокаемое в целом. И достаточно теплое.

Землянка эта, по его задумке, должна была получиться просторной и теплой. А главное, не задымленной. Что он весь вечер и рассказывал Устинке да Егорке. Пока они жевали кашу с рыбой. И слушал их возражения. Как правило не существенные, так как почти все они сводились к «так не принято» или «так не делают». Хотя иногда проскакивали и дельные мысли. Но они больше касались не конструкции, а способов сбора и доставки строительного материала.

Легли спать.

Андрейка вдохнул аромат костра и улыбнулся, получше укрывшись одеялом. Жизнь потихоньку налаживалась. И очень хотелось спеть чего — нибудь. Но он знал — читатели это не любят. Да и попал он не в Индию, чтобы петь и танцевать по делу и без. Поэтому он вздохнул и ограничился своими воспоминаниями.

Музыки очень не хватало, как и интернета. Да и вообще каких — либо развлечений. Он здесь жил только вторую неделю, а парня это уже угнетало. Не сильно, но устойчиво. И если в первые дни было не до того, то теперь, когда вроде бы пошла рутина, стало сказываться намного заметнее.

Сам же он так и не освоил никакой музыкальный инструмент. Да и петь не умел. Поэтому максимум что мог изобразить — это композицию из Кин — дза — дза. Там ни голоса, ни слуха не требовалось. Но таким образом себя не развлечь и слух не усладить. А музыка, которую он слышал в своей прошлой жизни потихоньку сойдет на нет в воспоминаниях. Становясь с каждым месяцем, каждым днем все более бледной, безвкусной и тихой. Превращаясь в тень от тени. И это пугало, портя настроение. Вот Андрейка, чтобы перед сном не думать о печальном, и сосредоточился на мыслях более полезных и прикладных. Например, на пиле.

Пила занимала удивительное место в жизни европейцев. Например, до XII века она у них употреблялась практически исключительно как орудие пыток.

Входила в обиход она очень неспешно и с трудом. Само собой, впереди всей Европы тут оказалась Италия, выступавшая глазным центром регионального прогресса. Там уже в XII веке стали появляться пилорамы с приводом от водяного колеса. В Восточную Европе же этот замечательный инструмент вошел лишь в XVII веке. Поэтому, когда Андрейка захотел его купить, то пришлось «обломиться». Ибо пил в продаже не имелось. А Агафон, поняв, что просит отрок, даже как — то с лица спал.

Что не так было с пилой?

Ее критика базировалась на двух китах. Во — первых, считалось, что она хитрит и работает не честно. Ведь с ее помощью, например, можно спиливать деревья тайком. Во — вторых, ее почитали женским орудием, ибо позволяла она достигать успеха не применяя силу и твердость руки, потребные для того же топора. Хуже того — в средневековом восприятии распиливание и обтачивание имели нечто общее с ростовщичеством. Иными словами — дело грязное.

Уничижительная трактовка пилы распространялась далеко за пределы самого инструмента и круга тех, кто им пользовался. В репрезентативных системах все зазубренное, изрезанное, зубчатое как лезвие пилы, являлось негативно окрашенным и несло уничижительное значение. Украшенные так гербы и одежды принадлежали предателям, палачам, проституткам, шутам, бастардам, еретикам и язычникам. И так далее.

Но Андрейке была нужна пила.

Очень нужна.

Отправляясь в прошлое он как — то совсем упустил из виду этот факт. Для его проектов требовалось много дров. А без пилы малыми силами их не заготовить. Поэтому, переключившись с музыки и «потерянного рая», то есть, недостижимого более XXI века, он сосредоточился на мыслях о том, как ее добывать. И проблема заключалась не только в том, что пилу просто так заказать было нельзя для простого смертного. Но и в том, что даже если ты ее сделаешь сам — до тебя все одно могут докопаться. В общем — тот еще квест. С мыслями о котором он и заснул…

[1] Городовой казак — категория служилых людей «по прибору», то есть, за жалование, которые нанимались и заселялись по городам, острогам и прочим укреплениям. Тут важно понимать, что слово «казак» неоднозначно и обозначает несколько близких явлений. Оно пришло из тюркских языков, где обозначало молодого мужчину, ищущего приключения на свою пятую точку; авантюриста; наемника.

[2] Окладчик — выборный из среды поместных дворян, обладающий авторитетом и уважением среди них. В его обязанности входило знать все обо всех. И во время смотров контролировать, не врет ли поместный дворянин, не утаивает ли что, выставляя меньше людей, чем должно.

Глава 7

1552 год, 26 июля, где — то на реке Шат

Андрейка потянулся и сладко зевнул, просыпаясь. Открыл глаза и едва заметно вздрогнул, не сразу поняв, где он находится.

Ему снилось что он снова дома. Там, в XXI веке. Что он только — только защитил диплом в ВУЗе и сегодня должен был поехать на отдых с родителями. Полететь точнее. А тут такое пробуждение. Если бы он оказался хотя бы под открытым небом — полбеды. Мало ли? А то ведь над головой располагался навес, крытый пучками вялой травы. И выглядело это еще более неожиданно, чем чистое небо для квартиры, в которой Андрейка ожидал проснуться.

— Почудилось что, хозяин? — вежливым тоном спросил Устинка. Они с Егоркой уже проснулись. Минут пять назад.

— Да так, — отмахнулся Андрейка.

Он решительно вскочил с лежанки и начал разминаться. Просто чтобы разогреть слегка одеревеневшее за время сна тело.

Умылся из самодельного умывальника.

Андрейка сделал его из старого растрескавшегося горшка. В дне его аккуратно проковырял дырку. И впихнул туда обструганную деревяшку, верхний край которой сохранял расширение, а на нижнем держался привязанный лыком камень — утяжелитель, чтобы не всплывала. Вполне достаточное для того, чтобы выступать стопором и не давать ей проваливаться в дырку. Ну и притер ее так, чтобы вода не просачивалась. Во всяком случае сильно. Снизу чуть нажал на деревяшку, приподнимая ее — пошла вода. Отпустил, она упала вниз и заперла отверстие. Просто и примитивно. После чего повесил этот умывальник на столб, привязав его лыком. Что позволило ему каждое утро проводить водные процедуры. Ну, хотя бы в минимальном объеме. Чистить зубы тут, правда, было не чем, поэтому после каждого приема пищи он тщательно полоскал рот и старался избавиться от остатков еды. После пробуждения и перед сном тоже, а также после каждого приема пищи.

Устинка и Егорка на это все смотрели подозрительно. Но молчали, никак не комментируя. Андрейке же этого вполне хватало. Здоровые зубы — это важнейшая ценность, которая была у него. И он хотел их сохранить как можно дольше. Стоматологов — то в здешних местах не водилось. А если какие и имелись, то лечили все зубные проблемы просто и банально — хорошо поставленным ударом.

Так вот — умылся он.

Взял отцовскую саблю и, отойдя в сторонку, начал с ней упражняться.

Четырнадцатилетнее тело его было достаточно слабо развито физически. И это обстоятельство не выглядело чем — то необычным или странным в глазах окружающих. Даже несмотря на то, что Андрейка был сыном поместного дворянина. Хотя, наверное, смутило бы многих его бывших современников, считавших поместную конницу аналогом рыцарства и выводя из этого ошибочного предположения соответствующие выводы. Также, разумеется, не верные.

Поместная конница была по своей концепции близка к рыцарству, но к его самой архаичной форме. Характерной для раннесредневековой культуры с поправкой на крайнюю скудность и бедность феодов, сближающей их не с рыцарской, а с фемной византийской практикой.

В чем отличие? В благосостоянии.

Если рыцарь мог себе позволить со своего надела купить доброго коня для копейного боя и хорошие доспехи, то поместный дворянин — нет. Если рыцарь мог позволить себе иметь управляющего в поместье, то поместный дворянин — нет, из — за невозможности оплатить его услуги. Если рыцарь мог проходить регулярное военное обучение через систему наставничества, то поместный дворянин — нет, так как такой системы просто не существовало. Ведь она требует наличие института оруженосцев или чего — то подобного.

И так далее.

В 1460—ые годы на Руси существовала система дворового войска, которая представляла собой развитую иерархическую структуру из дружин самого разного толка. И эти дружины, выступая как более — менее устойчивые военные корпорации, занимались подготовкой новичков, попадавших в их ряды. Как — отдельный вопрос. Но они занимались.

Переход к поместному войску, произведенный в период правления Иоанна III, привел к тому, что этот институт подготовки был утерян. Теперь поместный дворянин или сын боярский уже не являлся профессиональным военным, как ранее существовавшие дружинники. И не состоял на содержании у своего господина. Теперь он являлся хозяйственником, который нес иррегулярную службу за право распоряжения выделенной ему землей.

Помещик — отец ныне оказался более озабочен вопросами получения денег, нежели воинским делом. Ведь поместья были ничтожно малые. И средств, что с них собирали, мало на что хватало. А помещик — сын помогал ему в этом. Систематических же военных упражнений не велось. Не до них.

Конечно, любой помещик — отец, понимая, что сын когда — нибудь подменит его на службе, старался по возможности, чему — то научить его. Но делалось это эпизодически, бессистемно и бестолково. Случались, конечно, и исключения. Но в целом переход на поместную систему ОЧЕНЬ сильно просадил уровень выучки личного состава[1]. Поначалу, первые десятилетия, все еще действовала «старая школа». Но потом, по меру естественной убыли людей, сформированных в дружинной среде и получивших там подготовку, уровень выучки резко пошел вниз.

А ведь на отсутствие регулярных и систематических собственно военных упражнений накладывался еще и фактор общей физической подготовки. Которой не было. Вообще не было. Последнее место, где ей хоть как — то занимались, было римские легионы ДО кризиса III века. Потом она вернулась в обиход лишь по завершению Первой Мировой войны.

Так что Андрейка в свои четырнадцать лет выглядел вполне обычно. Худой. Скорее даже дохлый. Слабый. Не очень выносливый. И это ему категорически не нравилось.

Поэтому — то он каждое утро и начинал с гимнастики — растяжки. Потом переходил к упражнениям с саблей. И завершал общеукрепляющей физкультурой, которой он занимался в самом конце из — за того, что ручки после нее тряслись. И парень просто опасался махать саблей в таком состоянии.

Пока он отрабатывал с оружием ровно два приема.

Первый — разминка для кисти. Фланкировка. Она смотрится красиво, но не имеет никакого практического боевого применения. Зато кисть развивает. И связки укрепляет, разогревая руки перед тренировкой. Особенно спешить или разгоняться не требовалось. Да и с этим телом он не решился бы пока на такое. Поэтому фланкировка шла вяленько, но шла.

Минут через пять он переходил ко второму приему — отработке кистевых ударов. Ничего сложного или хитрого в том не было. Андрейка просто отводил саблю назад до плеча и резко, вращая ее лишь кистью, поворачивал так, чтобы она составила с рукой единую линию. Ну, примерно. Причем делая при этом шаг вперед и выпрямляя руку для увеличения дистанции удара. А потом шаг назад, возвращая саблю в исходное состояние.

Раз. Раз. Раз.

Махал он саблей, «рисуя» парные «кресты». Сначала вертикальный сверху — вниз. Потом косой, смещая на сорок пять градусов по часовой стрелке. Потом боковой. И так по кругу. Всего восемь ударов. И в другую сторону, уже против часовой стрелки.

Смена руки. И тоже самое.

Черт его знает, как там в жизни у него все сложится. Но погибнуть или попасть в плен только потому, что его ранили в правую руку ему не хотелось. То есть, левой он тоже должен хотя бы минимально владеть саблей. Вот и махал. То левой, то правой, по очереди.

Хотелось бы уделять тренировкам больше времени. И с саблей куда шире работать. И с копьем поупражняться, и с луком. Однако возможности его тела этого попросту не позволяли. Поэтому он начал с самого простого — укрепления кисти и отработки самых ходовых быстрых ударов. Слабых, но очень полезных против противников без доспехов или имеющих большое количество уязвимых мест.

Устинка же с Егоркой все время тренировки за ним наблюдали. Внимательно — внимательно.

— А чего вы на меня так смотрите? У меня хрен на лбу вырос что ли?

— Дивное ты творишь… дивное…

— Разве батя мой не упражнялся с сабелькой?

— Упражнялся. Чего уж там, — кивнул Егорка. — Хворост рубил да иногда игрался с Борисом.

— А вот так?

— Не видели.

— А где тот Борис?

— Погиб. По позапрошлому лету.

— Тоже от стрелы?

— С коня сверзился и шею сломал. По пьяному делу решил дубок поваленный перескочить. Все говорили, что его кляча не сможет, а он хорохорился. Вот и…

— Не смогла?

— Ногами зацепилась. И они вместе кубарем полетели. Чуть полежал на траве и душу Богу отдал, болезный…

Андрейка хмыкнул. И вернулся к упражнениям.

Борис этот ему очень бы пригодился. Или если не он, то хотя бы кто — то для нормально спарринга. Хоть вот этих двух «веселых ребят». Только перед этим какие — нибудь учебные сабли сделать, выстругав из дерева, чтобы не убить никого ненароком. И не травмироваться.

После болтовни и небольшого перерыва наш герой перешел к общей физкультуре. Только с акцентом на развитие выносливости. Сила — силой, но пока с таким телом она была малополезна.

Так совокупно около часа и «прозабавлялся». Позавтракал. Еще часок отдохнул. И они втроем занялись хозяйственными делами.

Книга скачана с помощью программы сделанной для телеграм канала @books_fine. Программу можете скачать там.

К этому времени землянка была уже готова. И импровизированный сортир с поганым ведром соорудили. То дело нехитрое оказалось. Поставили четыре столба, обвязанные по верху жердями для придания им хоть какой — то жесткости. Шесть жердей положили сверху, как слеги, формирующих наклонный профиль небольшой односкатной крыши. С десяток вязанок травы[2] на крышу. Несколько волокуш лозы, чтобы сформировать стенки. Глина, замешанная с травой, на обмазку плетеных стенок. И легкая дверца с такой же «плетенкой», только уже без обмазки. Ну и внутри немного повозиться пришлось.

День на него угробили. Однако результат Андрейку полностью удовлетворил. Он не хотел постоянно бегать по округе и гадить под кустами. Особенно зимой, по морозу. Можно, конечно, ставить поганое ведро в землянке. Но запах? И гигиена. Кроме того, пока это не требовалось, но сбор мочи и кала был полезным делом. И просто так их расходовать — не продуктивно.

Так или иначе, но чуть в стороне от землянки он сортир этот и соорудил. А потом занялся большим таким и просторным навесом, чтобы заниматься делами в ненастье не в землянке, а на свежем воздухе.

Круто наклоненная двускатная крыша задали определенную вытянутость конструкции. Чтобы обойтись без слишком длинных столбов. Вот с этим навесом сегодня и надлежало поработать. И перекрыть его полностью пучками травы, надежно привязав ее к жердям, чтобы ветром не сдувало. Потому как за вчера удалось покрыть только десятую часть — у самого входа в землянку. Там — то они лежаки и поставили.

А после покрытия крыши, он планировал сформировать по периметру навеса невысокую плетеную изгородь из лозы, чтобы под навес ветром снег зимой не заносило. Во всяком случае в большом количестве.

Казалось бы — удалось уже много всего.

Но работ, намеченных Андрейкой, предстояло еще огромное количество. И каждое утро он просыпался с ломотой во всем теле.

Хорошее питание, которое он обеспечил себе за счет краски и ловушек, давал организму и углеводы, и белки, и микроэлементы. Много физической активности обеспечивало их усвоение и укрепление растущего тела. Но вот ощущения… они были ниже среднего. Однако Андрейка не роптал и не пытался ахать. Он, стиснув зубы, трудился и шел к своей цели. Потому что с его судьбой тут еще ничего не решилось. Она как была подвешенной, так и оставалась…

* * *

А в Туле в это время Афанасий нервно вышагивал по церкви и вспоминал разговор, что неделю назад у него состоялся…

— Шуметь пришел? — мрачно спросил воевода, когда к нему наведался Афанасий.

— Да чего уже шуметь то… — махнул рукой священник. — Шумом делу не поправишь. Сам разуметь должен — краска эта должна попасть богомазам. А ты…

— Я дал Агафону десяток в сопровождение и грамотку отписал о том, что торгует он трофеем законным, а не воровским образом добытым. За что он обещался передать на нужды крепости полсотни рублей. Зима близко. Разорение же страшное. Чую я — прокорм закупать нужно, чтобы зиму с весной продержаться. Многие поместные дворяне оказались с пустыми поместьями. Коли не поддержат — разбегутся.

— Да куда они пойдут?

— Куда? Да хотя бы в послужильцы кому из бояр, заключив ряд. Уже слухи такие ходят. А город чем оборонять, коли татары вновь сунутся?

— Государь наш не оставит Тулу в беде.

— Дай Бог ему здоровья! — вполне искренне перекрестился воевода. — Не оставит. Но когда помощь от него поспеет? Чай не у нас одних беда. Да и казанские татары шалят. Слухи ходят, что он по зиме в поход может пойти на них.

Помолчали.

Афанасий видел вопрос иначе. Но то, что говорил воевода было дельно и возразить он не смел. Никто бы не понял. Ни его начальство, ни жители города.

— Эх… пришел бы Андрейка ко мне сразу, а не к этому мироеду…

— И чтобы было? — грустно улыбнулся воевода. — Ты бы дал ему не осьмнадцать рублев, а двадцать? Ну, двадцать пять. А потом переслал в Москву митрополиту сию краску дивную?

— Двадцать пять всяко лучше, чем восемнадцать.

— Для Андрейки — да. А для города?

— Ежели краска эта пропадет, то…

— Ничего и станется. Как пришла, так и ушла. Краска добрая. Видел я ее. Но ее мало. На икону одну. Да и то — едва — едва. Зато ныне пользу она городу великую принесет. И очень своевременную.

— А ежели Андрейка еще что принесет такое?

— А ты думаешь, еще принесет?

— Отрок сей себе на уме. И, раз отец его такое сокровище от всех утаил и приберег на черный день, то и Прохор оказывается был не дурак. Балагурил и чудил на людях, а сам…

— Да… удивил Прохор. Удивил. Никогда бы не подумал, что он о завтрашнем дне думает. С виду — дурень дурнем. И Андрейка удивил.

— И он еще удивит. Он ведь ко мне сам пришел. Страшится Агафона.

— Страшится?

— Что тот, как все уляжется, к нему в гости наведается. Да под пытками попытается выведать иные ухоронки.

— А они есть?

— Есть ли они или нет, ни мы, ни Агафон не ведаем. Судьбу Андрейки же это не изменит. После пыток тот его замучает и закопает где под кустом. Чтобы не донес.

— Понимаю, — кивнул воевода задумчиво.

— Теперь же, когда и ты, и я ведаем о том его страхе, гибель отрока ляжет тенью на Агафона, даже если тот сдержит свою алчность. Не так ли?

— Думаешь у него краска еще есть?

— Я не ведаю того. И никто не ведает. Но отрок сей весьма самостоятелен и умен не по годам. Пока отец его жив был — притворялся. Как и батя его. И они, мню, и дальше притворством жили бы, если бы не случилось горе и Андрейке не пришлось бы спасать свое положение.

— Ты хочешь, чтобы я поговорил с ним?

— Я не знаю… — покачал головой Афанасий. — Я боюсь его спугнуть. Он ведь может краску, ежели она у него еще имеется, взять и бежать. Даже если за ним придут — не так — то просто будет его поймать в лесу. А отрок сей, без всякого сомнения, готовится. И, как недруги отойдут, извлечет ухоронки да в бега.

— Далеко ли он убежит?

— Да к деду своему и убежит.

— Степан… — поморщился воевода, вспоминая колючего и жесткого мужчину.

— Оттого и не ведаю я как лучше поступить. Ежели он испугается, то… — развел руками Афанасий.

— А сам он еще что принесет?

— По весне верстать станут. А у него ни коня, ни брони. И денег, что Агафон ему заплатил, не хватит, чтобы их купить. Поэтому я мню — принесет.

— А если он уже у деда?

— Отрок сей жаждет получить отцовское поместье. Да и по Упе он пошел вверх, а не вниз. Лошадей же у него нет. Нешто ты полагаешь, что он такой дурной, что пешком побежать по лесам да весям? И товаров множество, что купил у Агафона рублей на десять, бросить?

— Хм… — задумчиво произнес воевода. И встав с лавки, прошелся по палате. Здесь, кроме них никого не был. И лишние уши не угрожали. Священник удачное время выбрал для беседы.

— Надо только Андрейке сообщить, что мы его поддержим, — продолжал Афанасий, — и чтобы он ничего не боялся. И по весне мы ждем, что он еще принесет что из тайников отцовских. Рассказать о том, какую пользу от краски его город получит. И попросить по весне не затягивать. Ибо поддержки ждут товарищи его будущие по делу ратному.

— Сам пойдешь?

— Сам. Со служкой сплаваю на недельке на лодке. Надо же проверить, каково состояние его духовное. Как епитимью исполняет.

— В сопровождение кого дать?

— А и давай. Кондрата Копыто давай. Он его ко мне тогда привел. И отцу его был верный друг. Вряд ли Андрейка его испужается.

[1] Не только выучки, но и оснащения. Переход к поместной системе уменьшил объем ресурсов, выделяемых на оснащение всадника, в четыре и более раз. Откатив уровень материального оснащения войск на пять веков — до уровня Святослава — Владимира Святого. Введение поместной системы позволило получить много войск, но их качество уже через полвека стало в плане выучки, оснащения и мотивации пробило дно, добравшись абсолютного минимума за всю историю Руси.

[2] Соломы у Андрейки под рукой не было, поэтому он ограничился тимофеевкой, вполне подходящей для этих целей.

Глава 8

1552 год, 2 августа, где — то на реке Шат

— Хозяин, — произнес Устинка, подходя. Там лодка.

Андрейка проследил за жестом своего холопа и напрягся.

Лодку, которую им выдал в аренду Агафон они вытащили на берег, оттащили в сторону и, поставив на бревна, укрыли ветками. Чтобы не на земле лежала. Иногда, конечно, использовали, но не часто. Ибо не до нее было. Так, несколько раз вдоль берега прошли на несколько километров в обе стороны от поместья. Изучая что к чему и где есть какие — нибудь интересные вещи. И все.

С воды или от берега лодку Агафона было не видно. Землянку с навесом — тоже. С того ракурса наблюдалось только пепелище старого дома отца. Однако лодка пристала и из нее выходили какие — то люди. У одного наблюдалась на боку сабля. Остальные двое вроде бы священники, но это не точно.

Радости от встречи гостей Андрейка не испытал ни малейшей.

— Берите топоры. Но не хватайтесь. Пусть на поясе повисят.

Топоры это были не боевые, а дельные. Но все равно — штука опасная в рукопашной. Что Устинка, что Егорка ими рубиться не умели. Но даже необученные юниты с каким — никаким топором всяко лучше безоружных. Хотя бы и для престижа. Считай вооруженная свита.

Сам Андрейка нацепил пояс с саблей. Лук и колчан брать не стал.

Снарядились, значит. И вышли встречать «гостей дорогих».

— Сын мой, — покачав головой, произнес Афанасий, кивнув на топоры холопов, — ты всех гостей так встречаешь?

— Время нынче беспокойные, — ничуть не смутившись, ответил Андрейка. — А ну как татары нагрянут? Или кто еще опаснее.

— Опаснее? — удивился Кондрат Кобыла.

— Разорена округа ныне вся. Разбойников, мню, будет много. Не от души черной, а от безысходности. Разных разбойников. И ратных людей, что семью голодающую накормить захотят. И селян, дошедших до отчаяния.

— То верно, — серьезно сказал Афанасий. — Пригласишь в гости? Али тут, на берегу держать станешь?

— Проходите гости дороги, — сделав приглашающий жест, произнес Андрейка.

Хотя, конечно, хотелось их отправить обратно в Тулу, не пуская даже на порог. Явно ведь не просто так приехали. И это не укрылось от Афанасия, который заметил сложное выражение лица у отрока.

Прошли немного.

— Эко ты развернулся! — заметил Кондрат Кобыла. — А чего землянку? Ведь успеешь и сруб поставить до зимы. А ежели не успеешь, то я подсоблю.

— В землянке теплее. Дров меньше уходит.

— Так…

— Вот на будущий год и поставлю, — перебил его Андрейка. — Ежели земля эта за мной закреплена будет. Зачем мне кому — то ставить сруб?

— И то верно, — нехотя кивнул Кондрат. — А чего в стороне ее возвел? Отчего не на месте старой хаты отцовской?

— Хата на виду. А нынешняя осень, зима и весна обещают быть горячими. Вот чтобы тати издали не видели, оттого и поставил так. Они — то вдоль рек пойдут искать, кого разорить можно. А я вот так — в сторонке. Сам разуметь должен — не сподручно мне от них отбиваться. Чай не мухи, а я не так здоров и силен, как хотелось бы. Да и юн еще.

— Интересно ты речи ведешь, — пожевав губы, произнес Афанасий. — Говоришь, что юн, а по разумению муж зрелый.

— То лесть, отче. Я до нее не падкий. — отмахнулся Андрейка.

Помолчали.

В тишине так и достигли жилища нашего героя.

Кондрат с Афанасием вошли под навес и с нескрываемым любопытством стали осматриваться. Здесь было чисто и лаконично. Ничего лишнего. Никакого мусора.

Три низкие лежанки с толстыми циновками из листьев камыша. Строго говоря, каждая такая поделка представляла собой несколько циновок, связанных промеж себя тоненькими бечевками лыковыми. Из — за чего с одной стороны была относительно мягкой, а с другой — прочной. Даже подсушенная. Большой, крепкий стол с какими — то плошками да горшками. Две грубо сделанные лавки. Умывальник чуть в стороне, смысл которого от них ускользал. Висит на столбе штука какая — то…

В стороне под навесом располагался импровизированный стеллаж с дровами. Там же лежала ручная волокуша и кое — какой инструмент.

— Позволишь взглянуть? — спросил священник, кивнув на вход в землянку.

Андрейка недовольно поморщился, но отказывать не стал. Взял один из специально заготовленный факел. Подпалил его от тлеющих углей костра. И вошел в землянку.

Сени с топкой и плитой. Наш герой там постоянно поддерживал небольшой жар, чтобы землянка как следует просохла. Афанасий обратил внимание на этот факт. Огонь вроде бы есть, а дыма нет. Магия? Волшебство? Ведовство? Черт его знает? Ему это не ведомо. Но находится радом с таким очагом было приятно.

Проблема заключалась в том, что в те годы на Руси еще не практиковали отопления по белому. И даже в богатых теремах использовали только топку по — черному. То есть, дым не выводился по дымоходу на улицу, а утекал из помещения через маленькие духовые оконца или еще как.

Собственно, завезенные в конце XVII века Петром Великим на Русь так называемые голландские печки не были каким — то капризом или глупостью. В тех условиях они являлись очень полезным и до крайности передовым решением. Ибо оказались первыми печами, которые не только топили по белому, но и которые использовали кирпичный массив для аккумуляции тепла.

В чем минус топки по — черному?

Это маленький очаг с, как правило, минимальным количеством камней. Во всяком случае, в период массового бытования. Он быстро нагревался и быстро остывал, не позволяя запасать и аккумулировать тепло. Да, помещение быстро прогревалось, так как тепло накапливалось в воздухе, имеющим низкую тепловую инерцию. Но оно и остывало быстро. Под утро зимой, к примеру, жилая часть дома — сруба, отопленного таким образом, остывала настолько сильно, что в том же хлеве с животными оказывалось теплее. Более того — прогревалось все крайне неравномерно, что приводило к формированию вечно сырых углов, поражаемых плесенью и прочей пакостью.

И это, не считая чисто эстетический нюансов, ведь от топки по — черному очень много сажи и копоти осаждается на стенах и потолке. А обитатели таких помещений волей — неволей оказываются подкопченными настолько, что лица их уже через месяц — другой кажутся чумазыми. Мой — не мой. Все одно. Въедается.

Ну и расход топлива с затрачиваемыми силами никак не радовал. Тепло в таких печах не запасается массивом камня. Поэтому, для того, чтобы поддерживать тепло в помещениях нужно требовалось постоянно устраивать «танцы с бубнами» по топке и проветриванию. И жечь дрова почти непрерывно. Жечь… жечь… жечь…

А еще к этому, и без того, немаленькому «букету» нужно добавить повышенный шанс угореть. То есть, отравиться продуктами горения из — за повышенного содержания продуктов горения в воздухе помещения даже после проветривания. Что никак не улучшало условия обитания и не добавляло здоровья. Ведь получается, что человек, проживающий в помещении с таким отоплением страдает от пусть и слабого, но хронического отравления тем же угарным газом. А это уже влечет за собой снижение умственной и физической активности, появление отдышки, нарушения зрительного восприятия, повышения давления и дополнительные риски выкидыша или замершей беременности.

Красиво? Да не пересказать как.

В чем плюс? Ведь этот способ отопления использовали на протяжении многих веков.

Вся выгода в том, что даже еще в XVI веке конструкция подобных печей была очень простой. Настолько, что такой специальности как печник как правило и не требовалось. Прошелся. Собрал немного камней. Выложил из них примитивный очаг. И нормально. Нет камней? Так из глины можно слепить. Быстро выйдет из строя, правда, такой очаг. Ну да и леший с ним. Его ведь можно просто и легко поправить или даже сделать с нуля.

Конечно, встречались и более — менее продвинутые печи для обогрева по — черному[1]. Но все они не шли ни в какое сравнение даже с голландской печкой, что завез в Россию Петр. Знаменитая же русская печь так и вообще конструкт, зародившийся в конце XVIII века и оформившийся окончательно только к середине XIX века. И о ней в XVI веке даже слыхом не слыхивали.

Поэтому — то Афанасий и замер в сенях секунд на сорок, наблюдая за тем, как в печке горят дрова. И принюхиваясь. Огляделся. Глазами нащупал пару духовых окошек, который Андрейка все — таки сделал. Но для вентиляции помещения, а не отвода дыма. И, подивившись слабой задымленности, прошел в основную секцию.

Вход был смещен вправо, формируя вдоль стенки проход.

Слева от него стояли лежаки. Точно такие же, что и на улице. Три штуки. Достаточно свободно для того, чтобы к ним можно было подойти с любой стороны.

У дальней стены находился крепкий, но грубовато сделанный стеллаж. Просто жерди, связанные лыком. Полки же формировали уложенными на горизонтальные жерди тонкими колотыми дощечками. Стеллаж был завершен не до конца, но уже на треть заполнен всяким имуществом.

Тут же находился небольшой столик с табуреткой. И пустовало место под сундук. Вместо него там располагалась широкая лавка с наваленной на нее зимней одеждой.

Афанасий глянул на потолок. Он был перекрыт жердями, лежащими одна к одной. Обычной лещиной, связанной промеж себя лыком. На полу же лежали циновки из листьев камыша. В этот раз одинарные. Квадратными секциями. Стены землянки были также деревянными. Андрейка укладывал промеж парных столбов жерди. Не толстые. Но вполне достаточные, чтобы поддерживать земляную стенку от осыпания. Из — за чего создавалось впечатление определенного уюта и чистоты. Да и вообще — вроде землянка, а вроде и нет.

— Добре, добре… — покивал Кондрат Кобыла, что вошел следом и огляделся. — Батя бы тобой гордился. Но на будущее лето ставь сруб. Негоже поместному дворянину в землянке ютится. Она у тебя добрая. Но все одно — землянка.

— Если я пройду верстание, то обязательно поставлю. А я в это не сильно верю. Денег нет.

— Ты же, как сказывают, краску добрую продал.

— Уже растрындели?

— Уже вечером вся Тула о том знала, — усмехнулся Кондрат. — Сам Агафон помалкивал. А вот его слуги чесали языком, словно помелом.

— Оставьте нас, — мягко попросил Афанасий, обращаясь к своим спутникам и холопам Андрейки. — Мне нужно поговорить с отроком о спасении его души.

Наш герой кивнул Устинке с Егоркой и те подчинились, выйдя на улицу. За ними последовал и Кондрат. Служка же оставался при лодке на берегу.

— Сын мой, выполняешь ли ты епитимью?

— Тебе, отче, еще краска нужна?

— Кхм… — поперхнулся Афанасий от прямоты этого странного отрока. А то, что он странный — священник уже не сомневался. Вон как все не по — людски сделал. Словно иноземец какой.

— Да чего издали заходить? Говори, как есть.

— Не только Матери — церкви, но и городу она потребна.

— Вот даже как? А городу — то она как поможет?

— Агафон пообещал полсотни рублей в казну городскую положить с ее продажи. На эти деньги воевода зерна купит да поддержит поместных дворян, что оказались разорены от татар.

— Меня никто так поддерживать не спешил.

— Ты отрок еще. Саблю даже держать в руках не умеешь. Тебе предлагали дельное. Пойти в послужильцы да несколько лет в них походить. А потом уже и верстаться в поместные дворяне, коли пожелаешь. Землицу бы тебе выделили.

— Возможно и так. Но ты отче, не Агафон. А краску, мню, ежели я ее еще где найду, тебе надлежит отдать. Так? Как же это городу поможет?

— Тебе, сын мой, Мать — церковь за эту краску даст двадцать пять рублей. И в городскую казну пожертвует еще полсотни.

Андрейка задумался. Крепко задумался.

Коли вон и Кондрат уже знает про краску, так и весь город знает. А значит, что? Правильно. Ведает откуда помощь пришла. Прямой выгоды в том нет. Но укрепление репутации с того ощутимое. И ежели кто притеснять Андрейку станет, то поместным дворянам это может не понравится. Понятное дело, оказанная услуга более услугой не является. Но вряд ли на фронтире собралось слишком уж много настолько гнилых людей. Даже если воевода что и присвоит, то не сильно. Он ведь сам чуть голову не сложил. Если бы царь не шуганул татар — вместе бы со всеми погибнуть бы мог. Может и в плен бы взяли за выкуп. Но бой — дело непредсказуемое. И шальная стрела вполне могла и его найти.

С другой стороны, Андрейка нешуточно боялся алчности людской. Даже если сделки пройдут успешно, то его тут могут недурно пощипать. Двадцать пять рублей монетой — сумма крупная. А с теми деньгами, что наш герой получил от Агафона — почти тридцать два рубля выйдет. Для большинства поместных дворян это доход с поместья года за три. Разом прибрать такие богатства соблазнительно. А если они и сдержатся, то разбойный люд, прознав, без всякого сомнения, тем заинтересуется. Или купцы, которые нередко мало отличаются от разбойников. Взять того же дельца, что попытался лишние копейки стрясти с бедного отрока за старую лодку, пользуясь ситуацией. Мерзавец ведь. Но таковы правила игры…

Парень прошелся по комнате.

Присел на лежанку, поправив саблю. И внимательно посмотрел на священника, что все это время наблюдал за ним.

— Ты ведь понимаешь, отче, что для меня такая помощь смертельно опасна?

— Ежели по весне придут татары, а воины наши съедят своих коней или разбегутся, то это станет смертельно опасно для всех нас.

— Я подумаю. Отец делал свои ухоронки давно. Мал я еще совсем был. Вспомнить, где он их заложил — нет так — то просто. Да и целы они или испортились не ясно. Столько лет прошло.

— Так ты поможешь?

— Приезжай после сбора урожая. Привози с собой полсотни рублей. Если я смогу вспомнить и отыскать отцовы ухоронки, то продам их тебе. Ежели нет, то сам понимаешь.

— Там вдвое больше краски?

— Должно быть. Но это не точно. Я могу путать, ибо мал был. И там могла быть совсем другая краска. Или вообще не краска. Так что, — развел руками Андрейка.

— Прекрасно! — посвежел ликом Афанасий.

— Не говори гоп, пока бревно не перепрыгнешь.

— Сын мой, а отчего отец твой, царствие ему небесное, — перекрестился он, — таился и дурным представлялся?

— Так с дурака какой спрос? — усмехнулся Андрейка. — Отец по молодости глупый был. Пытался думать. Потом поумнел. Начал соображать. Да и жить ему так было сподручнее. Да и деда он опасался. Дурень — род позорит, вот он нос и вертел, недовольный, и сына сторонился.

— А ты ныне, отчего за отцом не следуешь?

— Пока батя жив был, слову его следовал. А ныне, чего уж? Своим умом хочу жить. А для того, чтобы дурнем быть — ум крепкий требуется. Я же пока мал слишком.

— Мудрено ты говоришь.

— Потому как глуп по малолетству, отче. Не обессудь. Мудрые люди, как мне сказывали, говорят так, что их каждый поймет. Так что мне еще мудрости набираться и набираться.

Афанасий не сдержался и усмехнулся. А потом произнес:

— Ты же не доверяешь мне. И все равно согласился. Почему? Сказал бы, что краски больше нет. Я бы этим удовлетворился и подождал бы до весны, когда ты ее принес бы на продажу.

— Уметь доверять — это величайшая из наук, потребных нам в жизни. И мне нужно учится ей. Страшно, отче. Очень страшно доверять. Но судьба подобна благородному скакуну, она не терпит трусливого всадника, покоряясь лишь мужественному.

— И кто тебе это сказал?

— Отец…

— Это совсем на него не похоже.

— Так ты его и не знал… — печально улыбнулся Андрейка, имея в виду не этого отца, а того — из XXI века. Но произнес он эти слова настолько искренне, что Афанасий невольно проникся и поверил.

В этот день никаких ранее запланированных работ, разумеется проводить Андрейка не стал. Гости задержались, чтобы заночевать с комфортом, а не на берегу речки. Поэтому наш герой не хотел ни сам терять бдительность, ни холопов своих отпускать. Мало ли что там у священника на уме?

Вот и провели полдня в беседах да всяких забавах.

Афанасий и Кондрат рассказывали ему новости о делах тульских. И делились сплетнями бытового характера. Кто, кого, куда и как. Но вежливо.

На первый взгляд — бесполезная информация. Но Андрейке в этой среде жить и вариться. Поэтому слушал он очень внимательно. И Кондрат, пользуясь вниманием отрока, время от времени вворачивал в поток этих сплетен сведения о дочерях подходящего возраста того или иного поместного дворянина.

— А про деда ничего не слышно?

— Пока нет, — ответил вместо Кондрата священник. — Но я ему уже передал с оказией печальную весть о гибели его сына.

— Вот не было печали… — покачал головой парень.

— Что, не жаждешь увидеть старика?

— Я же даже не помню, как он выглядит, — как можно более наивно улыбнулся наш герой.

— Понятное дело. Но ты не беспокойся. Он вряд ли до весны появится. Мужчина он занятой. Сейчас же сбор урожая на носу. Ему не до путешествий. Потом зима — не лучшая пора для его немалых лет. Да и в поход царь наш Государь против татар вроде как собирается. Вряд ли Семена отпустят. А весной смотр. И ему, как и всем поместным дворянам надлежит на него явиться. Вот после смотра, ежели надумает, то приедет.

— Если сможет, — добавил Кондрат. — Может на береговую службу заступит. И тогда только летом. По этому году, слышал я, он весной, сразу после смотра заступал. Значит весенний он.

Андрейка кивнул.

Он знал о том, что на береговую службу заступают в две смены. Половина дворян по весне, а вторая — летом и далее до осени. Береговую службу — значит на Оку для защиты державы от набегов татарских. И уходить с нее никто не решится. Даже если дома беда. Ибо первейшее дело эта служба. Такое не простят.

Потихоньку разговор утомил всех. И Андрейка предложил «дядьке Кондрату» «сабельками побаловаться».

— … а то я ведь совсем ей не умею махать.

— И то верно, — кивнул уже не молодой поместный дворянин и они вышли на полянку.

Тренировочного или учебного оружия у них не было. Поэтому работали боевыми. Осторожно. Медленно. О чем сразу условились.

Просто чуть — чуть постучали.

Кондрат Кобыла делал вид, что учит, а Андрейка — что учится. То есть, один показывал и рассказывал самые азы. А паренек старательно их повторял. Ничего такого. Просто хоть какая — то забава. И польза, ибо для столь слабого тела, каковым обладал наш герой любая тренировка на пользу. Тем более с живым оппонентом, когда можно хоть немного отработать сбивы ударов.

— Эх… — вернувшись к костру к землянке, произнес Андрейка, — где бы мне найти товарища такого, чтобы вот так — упражняться? И с сабелькой, и с копьем.

— Так навещай соседей, — пожал плечами Кобыла. — Мало кто откажется — дело — то стоящее.

— А нет ли в Туле увечного из числа старых, но опытных послужильцев? Чтобы и сабелькой умел, и копьецом, а в походы ходить не мог?

— Так Петр Рябой на паперти сидит, — заметил Афанасий.

— Да ну, — отмахнулся Кондрат, который явно этого Рябого не ценил.

— А чего сидит? — осведомился Андрейка.

— То мне не ведомо. Сказывает, что послужильцем был. Да хозяина его побили татары. А сам он едва ноги унес.

— И что же не идет послужильцем к кому еще?

— А никто не зовет. Стар он уже. Да и чужой здесь. Сам болтает, что из — под Рязани. Но то точно никто не ведает.

— И тебе его брать не след. Я поищу. Может сыщу кого из охочих. А эту воровскую рожу стороной обходи. Вот те крест — брешет. Не послужильцем он промышлял, а татем лихим. Видать на старости лет решил грехи отмаливать.

— Если татем, то чего не донесли?

— А он у нас не шалит, — твердо произнес Афанасий. — И что татем был — лишь домыслы. Я его как — то расспросил, а потом у знакомца из Рязани о тех людей поспрошал.

— Ездил?

— Грамотку послал. Так те люди действительно от татар погибли в один год. В тот год многие Богу душу отдали. Брешет ли Петр али нет — не ведомо. Однако же тихий он. Верно живет болью былых лет.

— Это когда волком на других не смотрит, — буркнул Кондрат…

[1] Отопление по — черному практиковалось на Руси местами до XX века, имея своих последователей и апологетов. И развивалось. Однако самые совершенные и продвинутые печи такого типа появились лишь в XIX–XX века и к эпохе массового бытования не имели никакого отношения.

Глава 9

1552 год, 12 августа, где — то на реке Шат

Отец Афанасий с Кондратом и служкой уплыли на утро. После завтрака. Из — за чего Андрейке пришлось пропустить свою утреннюю тренировку, чтобы не вызывать ненужные пересуды. Так ведь было не принято, да и тренировка сама по себе могла вызвать массу вопросов. Хотя критическая масса странностей и так уже накопилась изрядно. Но пока плотина удерживала этот «паводок». И наш герой не хотел усугублять и без того сложную ситуацию.

Люди во все времена в основе своей любят и ценят только тех, кто решает их проблемы. И очень болезненно воспринимают тех, кто эти проблемы не решает, а живет лучше. «Делиться надо!» Эту аксиому парню с детства доносил его отец, показывая на примерах, к чему приводит безудержная сепарация и противопоставления себя другим. По этой причине Андрейка не видел ничего плохого в том, чтобы помочь коллективу, с которым ему придется жить и вести дела до самой смерти. Пугало его не это, а то, как коллектив воспримет эту помощь.

Устинка и Егорка к этому времени уже не раз ему сообщили, что считаю получение краски волшбой. От чего у парня волосы на голове шевелились. Потому что становиться местным колдуном ему не хотелось совершенно. Да, приносящим пользу, то есть, полезным. Но колдуном. А значит тем, кого боятся и не понимают.

Люди и в XXI веке легко были падки на неуправляемую агрессию и бездумные обвинения, выбирая в качестве мишеней тех, кто им был лично неприятен или непонятен. Вот живет Вася и не тужит. И тут покупает себе хорошую, дорогую машину. А до того пешком ходил и одевался как все.

— Чего это? Как это? Откуда? — сразу у всех его соседей возникнут мысли.

С ним попытаются поговорить и выяснить что к чему. И если он не сможет внятно дать объяснение источнику богатства, то почти наверняка посчитают вором или еще кем — то. Вплоть до любовника местного уголовного авторитета.

Звучит, конечно, карикатурно. Но уголовный мир редко оценивает себя со стороны, варясь в своем соку. А ведь в гомосексуальном сексе как минимум два участника. Поэтому тот мужчина, который во время отсидки пользовался «услугами» других мужчин для удовлетворения своих сексуальных потребностей, в глазах простых людей, всего лишь еще один пи… кхм… представитель сексуального меньшинства.

Но мы отвлеклись.

Главное то — что люди, которые Андрейку окружают, должны понимать, откуда у него богатства и, одобрять их получение. Наворовал, так наворовал. Обычное же дело. Если наворовал и не посадили, значит поделился с кем нужно. Наторговал? Тоже ничего такого. Боем взял с набега? Вообще отлично, ибо это очень уважаемый источник дохода для поместных дворян. А вот магия, колдовство и прочее… оно находилось за пределами понимания и осознания. Как и иная мистика такие вещи пугали и настораживали.

Поэтому Андрейка уже пожалел о том, что решил зайти эту партию с краски. Ведь тот же Устинка с Егоркой ладно что ничего толком не запомнили в процессе получения краски, так еще и не поняли. Для них творилось какое — то колдовство. Мешали землю с чем — то. Что — то кипятили. Какая — то жижа булькала. Что — то жгли. Куда — то макали. Чего — то терли. В общем — не иначе как зелье ведьминское готовили или отвар ведовской. Им просто не хватало уровня образования, остроты мышления и осознанности. Для них все эти действия не имели смысла и были никак не связаны между собой. И Андрейка очень крепко опасался того, что это их мнение может оказаться довлеющим, ежели кто — то узнает о выделке краски, а не ее нахождении. И о многих других вещах. Поэтому старался не дразнить гусей. Хотя понимал — они и так уж напряжены. И какой оставался еще предел прочности — вопрос. Большой вопрос…

Так или иначе — спешить с изготовлением краски он не стал. Хотя бы неделю — другую. Мало ли отец Афанасий решил понаблюдать за ним и оставил того же служку посидеть в кустах, да поглядеть. Да и вообще. Но разве это могло спасти «отца российской демократии»?

Андрейка решил продолжить заниматься обустройством своего жилища. И, прежде всего, занялся вопросами освещения. Потому что пользоваться факелами ему совсем не хотелось.

Какие еще были варианты?

Прежде всего лучины.

Это, казалось бы, крайне примитивные способы освещения держались местами до начала XX века. Потому что дешевы и доступны. Просто длинная, тонкая, хорошо просушенная палочка, которую поджигали с одного конца, крепили за держатель и продвигали ее по мере сгорания. А под ней ставили какое — нибудь корыто с небольшим количеством воды, чтобы угольки туда падали и тухли. Когда света от одной лучины не хватало, зажигали две, три и так далее.

В принципе — решение. Но имелась одна очень неприятная особенность — ее слишком часто нужно менять из — за того, что быстро сгорает. Слишком много возни, хотя и крайне дешево. Поэтому этот вариант он оставил в качестве аварийного решения.

Дальше в плане доступности шли свечи из сала. Они были хоть и дешевы, но существенно дороже лучин. Света давали меньше. Таяли, если их держать в руках. Воняли. Но давали более продолжительный цикл эксплуатации. Одна обычная свечка спокойно могла горечь и полчаса, и час. Что кардинально удобнее лучин. Однако у Андрейки такого количества доступного жира не было. Хотя эту технологию он также держал в уме.

Если не сальные свечи, то восковые? Самый дорогой и престижный источник света. И горят ярче, приближаясь к лучинам. И в руках не тают. И пахнут приятно. Но цена… она практически полностью исключала использование этих свечей всюду, кроме домов богатых купцов, аристократии и церквей.

Что еще?

Масляные лампы. Цена их использования сопоставима с сальными свечами. Но горят хуже, хоть и радикально дольше. Небольшая масляная лампа могла вполне гореть по пять — шесть часов к ряду, обеспечивая слабенькое, но верное освещение. Во всяком случае это касалось простых, обычных масляных ламп вроде той же лампадки.

И, собственно, все.

Дальше шли решения, которые не применялись в те времена, но технически были доступными. Но сводились они, по сути, либо к новым составам для заправки масляных ламп, либо новым составам для замены воска в свечах. В первом случае имелся самый широкий спектр всякого рода решений, вплоть до керосина. Ну и оптимизация самых ламп. Во втором ему в голову приходил только стеарин и парафин.

Немного поморочив себе голову размышлениями, Андрейка остановился на масляных лампах, как наиболее подходящем для него варианте. И сел реализовывать свою задумку.

Прежде всего ему требовалась реторта.

Что такое реторта? Просто кастрюля в крышке которой располагалась трубка для отвода газообразных продуктов.

Сделать ее можно из разных материалов. И стекла, и металла. Но у Андрейки имелась под рукой только глина. Вот он и засела за «лепку куличиков».

Гончарного круга у парня не было и возиться с его изготовлением он не хотелось. Поэтому просто катал в руках «колбаски» и выкладывал из них корпус будущей поделки. А потом затирал рукой снаружи и изнутри, предварительно ее смачивая.

Криво выходило? Да и черт с ним. Ему не на продажу. Главное, чтобы все получилось. Какой — то навык у него в этом деле имелся. Как — никак вариант с попаданием в крестьянина он тоже отрабатывал. Поэтому справился со своим образчиком ленточной керамики достаточно быстро.

Но слепить — полбеды. Потом нужно просушить правильно и обжечь. А на глазок с непривычки все это проделать не просто. Например, поспешив и начав обжигать слишком влажную поделку можно ее угробить. Ибо растрескается. Да и вообще — обжиг дело непростое и вероятность брака он дает при любом раскладе.

К слову сказать, чтобы сделать обжиг тоже нужно постараться. Так — то можно и на костре. Не проблема. Но Андрейка хотел получить большие шансы на успех. Поэтому он для своей задумки соорудил небольшую печь, вылепив ее из смеси глины с сухой травой. По той же технологии. Катал «колбаски» и выкладывал их, формируя корпус печи, а потом затирал. А потом еще и крышку для печи потребовалось сделать, чтобы повысить жар.

Так или иначе, но до первого обжига он провозился два дня. И облом. И реторта, и крышка дали трещины. Что совершенно недопустимо. Пришлось поделку разбить, раздробить, смешать со свежей глиной. И заново. И так — три захода. Пока у него не получилась пусть и не очень эстетически правильная, но крепкая и основательная реторта литров на десять.

Дальше требовалось притереть крышку. Кое — как слепить корыто для холодильника, то есть, охладителя пара. Изготовить керамическую трубку по той же технологии, что и реторту. Чтобы пропустить сквозь это корыто. Составную, разумеется, так как цельную трубку нужной длинны он не решился сделать. Смонтировать все это. Промазать все швы и стыки холодильника смолой древесной — живицей, растопленной у огня. И приступить к делу — к возгонке древесины.

Он нагружал в реторту чурбачки, плотно их туда укладывая. Закрывал притертой крышкой. Подцеплял ее к трубке холодильника. И поджигал разложенный под ретортой костер. Она стояла на камнях, поэтому костер этот можно было поддерживать и прогревать реторту столько, сколько нужно. А под выход из трубки холодильника он подставлял горшок. И ждал.

Отгонку он делал при достаточно хорошем жаре. Поэтому в форме газообразных продуктов уходило все. И легкие фракции, и масла, которые конденсировались в трубке холодильника и стекали в горшок. А потом, отстаиваясь, разделялись по плотности. Например, из лиственных пород получался древесный спирт с дегтем, а из хвойных — скипидар с опять — таки дегтем, только уже другим.

Побочным, но очень ценным продуктом оказывался древесный уголь. Качественных и добротный. А также зола. Их он не выкидывал, складируя, уголь простым навалом под навесом, а золу в корзине. Деготь он тоже не выбрасывал, используя под него треснувшие, но замазанные живицей горшки.

Главным же продуктом этого микро — производства был древесный спирт и скипидар. Их он смешивал в пропорции три четверти к одной, формируя так называемую ламповую смесь популярную в XVIII веке в некоторых городах Европы.

Само собой, ни о каких значимых объемах речи не шло. Да ему много этой продукции и не требовалось. Во — первых, ему негде и не в чем было ее хранить. Во — вторых, он опасался делать такие запасы из — за их огнеопасности. И предполагал, что по мере необходимости просто будет гнать себе еще. Благо, что дело нехитрое, ежели все потребное есть под рукой.

Лампу он изготовил также. Крутил «колбаски» и выкладывал из них сначала корпус, а потом и крышку. Здесь форма была чуть посложнее, но не принципиально.

Сам корпус — обычный горшочек с четырьмя ручками. Чтобы и взять, и подвесить можно было. Достаточно широкий и неглубокий. Крышка же имела в центре трубку, почти как в реторте. Только невысокую и заканчивающуюся заглушкой с пятью дырками. В центре — для фитиля. Вокруг нее — для воздуха. Также дырочки были у основания этой трубочки, идя по периметру — и тоже для воздуха.

В лампу наливали этой самой ламповой смеси. Вставляли фитиль. Давали ему пропитаться. И поджигали.

Огонек приводил к тому, что воздух над ним нагревался и шел вверх. Это создавало разряжение у дырочек рядом с фитилем. И обеспечивало возрастающую тягу, которая упиралась в скорость поступления топлива по фитилю. Поэтому фитиль был толстым, а трубка невысокой, дабы ламповой смести по ней было идти не высоко. То есть, получилось у Андрейки что — то в духе Аргандовой лампы — масляной горелки, что давала в 10–12 больше света, чем ее обычная товарка на том же топливе. Просто за счет большей интенсивности сгорания. Понятно, здесь такого прироста не удалось достигнуть, так как топливо поступало слишком медленно. Однако в глазах Устинки и Егорки все — равно произошло очередной чудо.

Они снова возились непонятно с чем. А потом раз… и Андрейка вынул из рукава лампу масляную, что светит ярче нескольких лучин.

— Вы чего? — удивился паренек, когда эти двое упали на колени перед ним и начали что — то бормотать.

— Прости нас, — тихо прошептал Устинка.

— За что? — недоумевал наш герой…

В общем, беседа эта ничем хорошим не закончилась. Они наконец — то признались, что считали его ведуном, отмеченном благодатью старых богов. А прощения просили за то, что не признали его сразу и позволяли себе потешаться над ним. И что они отслужат… и чтобы он не карал их за их непотребное поведение… Ну и еще какую — то чушь в том же духе.

Андрейка догадывался о чем — то подобном. Потому как эти двое ни раз и ни два говорили о том, что парень волшбу творил с той краской, да и потом все делал не по привычному их разумению, но получалось как нельзя лучше. А значит, что? Правильно. Явно с высшими силами совет держит. А коли волшбу творил, то стало быть со старыми богами.

Ведун же потому, что ближе всего к их понимания этой категории «деятелей культа» он подходил. Волхв он больше гадал да прорицал. А ведун он знал больше… ведал… и разбирался во многих вопросах, непонятных и чудных для простых людей. Во всяком случае, именно так они свою позицию описали.

К волшбе и ведовству они отнесли, кстати, не только краску, но и печь. Ну и, само собой, лампу. Устинка с Егоркой ведь и слыхом не слыхивали, чтобы можно было из дерева выделять горючую прозрачную воду. Тот же скипидар получали в те годы из живицы и было это артельным ремеслом, которое сохраняло свои секреты. Про древесный спирт просто ничего не знали. А тут и жижа какая — то получилась странная, и лампа яркая. Ведовство не иначе.

Хорошо хоть удалось уговорить этих кадров дать клятву молчания. Очень уж не хотелось сталкиваться с отцом Афанасием на почве обвинения в колдовстве. И не только с ним. Наш герой, когда готовился отправиться в прошлое, начитался всякого. Принято считать, что ведьм да колдунов убивали только в западной и центральной Европе. Но это не так. На Руси с ними тоже не церемонились. Просто не имели привычки устраивать публичные сожжения. Хотя иной раз и этим промышляя, правда не на столбе, а в доме. Набивали сруб полный еретиков или еще каких греховодов и сжигали…

В общем, Андрейка нешуточно напрягся. Потому что кроме угрозы летальных проблем, основанных на алчности людской он теперь получил еще и религиозно — мистические сложности. Ведь если эти два холопа сделали такие выводы, то что подумал отец Афанасий?..

Глава 10

1552 год, 28 августа, где — то на реке Шат

Андрейка сидел на лавочке и смотрел на закат.

Очень хотелось курить.

Строго говоря там, в XXI веке толком и не курил, а так — баловался. Больше налегая на кальян по случаю. И ценил не столько никотин, сколько сам процесс «пускания дыма», под который ему хорошо думалось. Но, увы, табака под боком не было.

Колумб, конечно, уже открыл Америку. Но найти на просторах Руси табак было дело весьма нетривиальным. Да и потом — за его курения по голове не погладили бы.

Андрейка прекрасно знал, что курительные трубки существовали в Европе даже глубокой древности[1]. Но «дымили» в них не табаком, а коноплей и прочими интересными субстратами. Из — за чего вдыхание дыма через трубку почитали за колдовство и преследовалось во всей Европе. Лишь в Англии где — то в 1560—е годы впервые это стало разрешено, хоть и осуждалось. Но и то дело будущего, пусть и недалекого.

Поэтому парень сидел, тихонько вздыхал и сожалел.

И думал.

Он вообще любил вот так вечерком посидеть и подумать, прокручивая в голове мысли, да «сводя дебет с кредитом» и прикидывая планы на будущее. Почитай каждый вечер так и сидел. И иной раз порывался доску себе большую завести, да мелом там задачи писать и «галки ставить», что сделано, а что нет. Так как время от времени из его головы выпадала какая — нибудь задача, что влекло за собой срыв планов. Но на такие решительные меры Андрейка пока не шел. А ну как кто увидит такую доску? Проблем не оберешься…

За время, прошедшее с ухода отца Афанасия, удалось сделать очень многое. Прежде всего потому, что появился некий базис, опираясь на который каждый следующий шаг давался все легче и проще.

Завершив вопрос с освещением, Андрейка занялся постановкой амбара с ледником. Весьма непростой задачей, но нужной. Впрочем, в его возведении он участвовал минимально и скорее опосредовано. Просто руководил. Устинка с Егоркой сами справились.

И на копании погреба для ледника. И на его гидроизоляции тщательно утрамбованным слоем глины. И на дальнейших работах по возведению по факту еще одной землянки. Только уже с теплоизолированным погребом. И на копании достаточного глубокого водоотводного канала до ближайшего оврага, чтобы вода не застаивалась у землянок. Работа вся эта в целом была не хитрая. А холопы теперь слушались его безоговорочно и выполняли распоряжения в точности и с величайшим радением.

Сам же Андрейка занялся другими, не менее важными делами.

Он бродил по округе, изучая ее, ища следы возможных шпионов и наиболее удобные ухоронки для наблюдения за землянкой. Пути возможного отхода при нападении. И так далее. Отец Афанасий, к его удивлению, служку шпионить не оставил. Во всяком случае Андрейка, сколько ни старался, следов его найти не мог. Да и других людских следов свежих не наблюдалось. Чужих. Только его и холопов. Волчьих, к счастью, тоже не увидел.

Само собой, ни Устинке, ни Егорке он этого не говорил. Для них он искал тропинки зверей да ставил ловушки. И не только на малого зверя вроде зайца, но и на кого — то побольше. Поэтому удалось даже подбить позавчера небольшую косулю. К огромной радости холопов. Ведь много мяса завсегда хорошо.

Впрочем, он не только «бесцельно» бродил по округе. Он еще и важными бытовыми делами занимался: плел корзинки да лепил большие горшки с крышкой. Плюс — минус стандартные. Чтобы было в чем запасать и хранить продукты питания, да и вообще — полезная вещь. Тем более, что лепить те же большие горшки было очень просто.

Для этих целей он нашел подходящее бревно.

Обтесал его так, чтобы оно было поровнее. Практически зашлифовал. Ставил на торец, а потом вокруг него выкладывал «колбаски» из глины. Прибивал их, формируя гладкую внутреннюю стенку. Приглаживал, обеспечивал гладкость и наружной. А потом осторожно снимал и ставил еще сырую заготовку подсыхать.

Все у него получалось так ловко и быстро, что копать, таскать да замешивать глину оказывалось в несколько раз дольше, чем лепить заготовки. Далее он их подсушивал в тени. Досушивал у костра. И обжигал. Дело это небыстрое и полное длительных ожиданий, поэтому параллельно Андрейка занимался еще и корзинами. Ведь в них нужда была ничуть не меньше, чем в горшках. Разными корзинами. И крепкими из лозы, и полегче — из листьев камыша, и вершами, которых у него к концу августа имелось уже четыре штуки, включая одну по — настоящему большую…

Работы хватало. А жизнь вроде как налаживалась. Однако Андрейку продолжали терзать грустные мысли о будущем. Он уже пожалел, что не согласился пойти в послужильцы к какому — нибудь уважаемому человеку, чтобы пообтесаться. Теперь же дороги назад не было. За исключением, пожалуй, деда. Но и там, судя по всему, ситуация не так проста, как могло показаться.

Так что ему оставалось себя вести как танцору лезгинки. Даже если что — то пошло не так и ты перепутал канон движений — продолжай с уверенностью их делать. Пусть все вокруг думают, будто это не ошибка, а осознанная импровизация.

Основные работы по подготовке к зиме он выполнил. Даже быстрее чем хотел. Теперь пора было переходить к следующему этапу — подготовке к весне.

Андрейка не спешил с этим переходом.

Почему?

Да черт его знает. Просто какой — то червячок внутри тормошил его и останавливал от слишком поспешных действий. Поспешил уже. Хватит. Расхлебать бы уже то, что наворотил.

— Что хозяин, пригорюнился? — спросил Устинка, подсаживаясь рядом.

— Да думаю о судьбе вашей.

— И что надумал?

— Расскажи, кем ты был до холопства?

— Землю пахал, — пожал плечами Устинка. — Под Ануфрием Слегой был.

— Только землю пахал? А потом сразу в холопы?

— Да, — слишком поспешно произнес Устинка.

— Татьбой, значит, промышлял.

— Я?! — вскинулся Устинка, но бузить не стал, встретившись со спокойным, ничего не выражающим взглядом Андрейки.

— Егорка тоже?

— А куда ж я его отпущу? — донесся голос из — за спины.

— А чего татьбой занялись? Неужто других дел не нашлось?

— Голодный год был. Недород. У дворян поместных у самих крестьяне с голоду пухнут. Куда им лишние рты брать?

— Много награбили?

— Да куда там! — махнул Устинка рукой. — Сами голодали.

— На дорогах такие же как мы бродили. Чего с них взять то? За доброго путника али купца какого, без крепкого охранения, могли подраться. Или друг друга налетом обирать.

— А чего закончили?

— Жить захотелось. На нашу ватажку налетел отряд дворян поместных. Что мы супротив могли сделать? Нашу ватажку порубили, покололи и стрелами побили.

— А мы с Егоркой, под шумок в овраг, заросший колючим кустарником, нырнули. И затихли там.

— А потом?

— Дня три бродили — голодали, пока батю твоего не встретили. Он со други своя по землям ездил, да татей вылавливал. Вот мы к нему в ноги и бросились, умоляя спасти от лютого голода. Его же поместье за засечной чертой. Людей постоянно не хватает. Вот и уступил нашей слезной мольбе.

— И что, неужто не распознал в вас татей?

— Так мы дреколье свое побросали. Как нас распознаешь?

— Сам то как догадался?

— Когда Афанасий вышел от лодки вы себя и выдали.

— Как это?

— Да не могут так крестьяне вести себя. Встали возле меня с умом. И явно не боялись, что для простых крестьян диковато. Чай не просто тать перед вами был, а уважаемый священник да поместный дворянин. А вы зубы им продемонстрировали. Чуть не зарычали. Что Афанасий и Кондрат подумали — Бог весть, а я заподозрил в вас кровавое прошлое.

— Дык и не все то приметят, — усмехнувшись, произнес Устинка.

— Долго татьбой жили?

— Лето, зиму, да еще одно лето.

— И что, совсем так тяжко было?

— Да. — кивнули оба холопа.

— Мы же хотели на север идти. Там покоя больше. И сытости. А тут — одно разорение. Даже и грабить некого. А те, кто есть, зубастые.

— А что так долго у бати под рукой стояли? Почто не сбежали?

— А куда нам идти? — спросил Егорка. — Мы же татьбой не от хорошей жизни занялись. Голод он не тетка.

— Батя же твой в сытости нас держал и обращался хорошо. Чего от такой судьбы бежать?

— Когда я вас увидел, то взгляд был у вас потухший… словно бы сломленный.

— А чего нам радоваться? Дела твои мы понимали. Как и свое будущее. Тебе ничего не оставалось, кроме как продать нас с торга. Как скотину бездушную. А потом в послужильцы к кому пойти.

— В послужильцы?

— А сколько бы за нас дали? Рублев семь али восемь? Их на мерина тебе не хватило бы. На меренке же или меренце выезжать не моги. Не примут.

— Ясно, — мрачно произнес Андрейка и замолчал.

Устинка и Егорка тоже молчали. Ждали, что их хозяин надумает. В иной ситуации может быть уже и напали, дабы секрета их не выдал. Но отрока они уважали, почитая ведуном. Поэтому с каким — то чувством гнетущей обреченности просто ждали, как судьбу он их решит.

— Каким оружием вы при татьбе пользовались?

— Вестимо каким, — усмехнулся Егорка, — дубинкой. Другого там нема.

— А как же топоры, вилы и так далее?

— Мало у кого они есть. Сабли же токмо у атаманов, да и то, — махнул он рукой. — Баловство это. Дубина она как — то сподручнее. От нее ни шуба, ни кольчуга не спасает. Ежели от всей души приложиться.

— Поместные дворяне, как вы сами сказывали, посекли вас походя. И дубины не помогли.

— Так есть. Но у них — то в руках сабли да луки. И они верхом на конях. С такими не так — то и просто совладать. Они же гады постоянно шевелятся. Пока замахнешься — глядь, а и нету их там более.

— Шутки шутите?

— Сам же разумеешь, что тати сила невеликая супротив поместных дворян.

— Разумею, — кивнул Андрейка. — Ладно. То дело прошлое. Грабили и грабили. От голода же, а не на потеху своей черной души. А вот дальше с вами делать — вопрос.

— А что делать? — удивился Устинка.

— Ты слово дал. — нахмурился Егорка и как — то весь подобрался. — И крест на том целовал. Что по лету волю нам дашь и по пять рублей.

— Дал. И в том я тверд. — согласился Андрейка. — Но так вы же не уйдете никуда.

— Да куда нам идти? — усмехнулся Устинка, хотя смотрел с прищуром и явно не это хотел бы сказать, если на чистоту.

— Вот я и думаю, что с вами дальше делать. Ежели вы два лета и зиму татьбой промышляли, то чему — то в том деле научились.

— Неужто ты и сам, хозяин, за татьбу решил взяться?

— Она мне ни к чему. А вот то, что вы дубинками махали — дело хорошее.

— Чем же оно хорошо?

— По первой мне надобно с кем — то сабелькой баловаться. Понятно — не настоящей. Надо будет из палки крепкой сделать ее для забав. А вы меня станете дубинками охаживать. Или копьями тыкать. Понятное дело — понарошку. Но все же это дело. Особенно, если вместе и с двух сторон наседать станете.

— А потом?

— А потом мне послужильцы понадобятся. Прийти по весне с двумя пешими боевыми холопами — всяко лучше, чем с обычными слугами. После верстки же я вас освобожу, и вы уже обычными послужильцами при мне будете.

Снова помолчали.

— Ну так что? Люба вам такая судьба?

— А чего же не люба? — посвежел Егорка.

— А то! — расплылся в улыбке Устинка.

Такого поворота судьбы они не ожидали.

Андрейка же… у него по большому счету и выбора не имелось. Поняв, кем были в прошлом его холопы он должен был им предложить что — то подобное. Просто потому, что бывших разбойников не бывает. И в слугах ходить они, конечно, могут. Но… Признаться, он не понимал, почему эти двое до сих пор не сбежали. Ведь хотели. Андрейка прекрасно видел, что хотели. Там, в Туле, не решились. Почему по дороге сюда, к старому поместью, не «сделали ноги» уже не понимал. Но теперь был уверен, что если бы он тогда краску не сделал, то и сбежали бы на обратной дороге или раньше. Как — пить дать сбежали. Да и после освобождение их вряд ли закончилось бы чем хорошим. Так что разговор этот назревал и больше откладывать в долгий ящик его было нельзя. Требовалось поманить их такой морковкой, от которой они бы ни в жизнь не отказались.

Переход бывших татей из селян в послужильцы — огромный карьерный рост. Который и семью позволяет завести сызнова. И на будущее для детей радужное надеяться. Ведь те так же смогут в послужильцы пойти. А там и в поместные дворяне, ежели отличатся, выбиться. На фронтире такая возможность имелась.

Возможно Андрейка посулил им слишком много.

Возможно.

Но ему требовались верные люди, максимально заинтересованные в нем. И других кандидатов в свою команду он пока не наблюдал. Что Агафон, что Афанасий — себе на уме и воспринимали Андрейку только как «дойную корову». Пока во всяком случае. Поэтому, обдумывая этот вопрос он и пришел к выводу о необходимости такой ставки…

[1] В данном случае имеется в виду курительная трубка из Бад — Аббаха, что в Нижней Баварии, которая датируется 1600–1300 годами до нашей эры.

Часть 2. Зима

Глава 1

— Наконец — то ты проснулся.

— Где мы?

— В самом безопасном месте в лагере, дружище.

— Это бордель?

— Ага.

Геральт из Ривии и Лютик

Глава 1

1552 год, 25 сентября, где — то на реке Шат

Отец Афанасий сидел в лодке и кутался в свою свитку, стараясь как можно выше задрать воротник. Свитка та была обычным полукафтаном из сукна. И шилась по обычаям тех лет довольно просто. Брали отрез ткани. Изгибали его в плечах и разрезали спереди вдоль. По бокам вшивали клинья, дающие расширение одежды книзу[1]. И рукава, тоже очень простые, с ластовицами в подмышках. Иногда делался стоячий воротник, иногда нет. В данном случае он имелся.

Носили такого роду одежду в XVI веке все сословия. Сохранялась же она по всей Восточной Европе аж до XX века. Учитывая тот факт, что появилась свитка веке в XIII веке, то ее можно смело почитать самым универсальным и популярным на Руси видом одежды.

Другой вопрос, что ее иной раз по — другому называли. И с конца XV века нередко именовали полукафтаном в землях Московской державы. Это название оказалось более модным и довольно быстро вытеснило старое из употребления в состоятельных кругах. Поэтому ко временам Гоголя свитками называли полукафтаны либо на окраинах Российского государства, либо на селе.

Афанасий мог себе позволить и дорогое, крашенное сукно на свитку, но ограничился обычным из черной шерсти[2]. Он был достаточно умен для того, чтобы не «дразнить гусей» по пустякам. И не демонстрировать жителям Тулы и ее окраин свои материальные возможности. Поэтому одежду свою шил из добротной, но недорогой ткани. Однако держал ее всегда опрятной и исправной, не допуская рванины или излишней потертости. То есть, вид держал иным способом. Так ему проще было и с крестьянами беседы вести, и с посадскими, и с прочими. А у состоятельных людей испрашивать более внушительные пожертвования на нужды храма. Дескать, вон, даже одеться толком не получалось…

Зябкий осенний ветерок холодил уже не молодое тело священника. Поэтому он то и дело кутался в свою свитку, стараясь укрыться получше. Ветерок же то с одной, то с другой стороны «пробирался», задувая то за воротник, то под полу, то за пазуху, когда она невольно распахивалась от суеты Афанасия.

Так всю дорогу и ерзал, пока пара служек гребли. Кондрат с парой других поместных дворян был облачен в кольчугу и был начеку. Полсотни рублей, которые они везли — крупная сумма. И желающих ее присвоить хватало. Однако главной ценностью была не она, а краска, которую, как отец Афанасий думал, Андрейка ему точно продаст. А там ценник совсем другой — триста рублей и больше. Деньжищи! Тут много кто мог поучаствовать в судьбе священника и его груза. Даже с виду и благопристойный или даже свой. Поэтому никто кроме самого Афанасия не знал точно, зачем они едут. Официально — проведать Андрейку, который помог Туле, внеся полсотни рублей на борьбу с голодом.

О чем священник отдельно упомянул в проповеди. И не раз. Чтобы ни купец, ни воевода не зазнавались и деньги не заиграли. Эти же трое поместных — просто сопровождают Афанасия по неспокойным землям. Татары ведь уши уже давно и тати вернулись. А на такую процессию они вряд ли сунутся. Трое поместных дворян в кольчугах выглядели очень неприятно и отпугивающие. Тем более, что никакого явного товара они не везли. Во всяком случае, на виду его не было.

— Чу! — поднял руку Кондрат. — Что это за шум?

Все насторожились.

И действительно — из — за перелеска доносился какой — то стук напоминающий битву. А ведь они уже достигли поместья Андрейки. Вон и пепелище старой хаты его бати покоилось.

— Неужто беда? — ахнул Афанасий.

— Ну — ка поднажми! — прикрикнул Кондрат на служек церковных. Но те и без его указаний стали сильно бодрее работать веслами. Раз — два. Раз — два.

Минута. Полторы.

И вот они вышли к удобной отмели, где ранее и приставали. Лодка уткнулась носом в берег и все три поместных дворянина выскочили на сушу. Сделали несколько шагов вперед. И замерли, медленно осознавая происходящее. Да и Афанасий, который зачем — то за ними на берег вылез, тоже «завис». Потому что на полянке, недалеко от землянки, Андрейка тренировался со своими холопами. Это, правда, они сообразили совсем не сразу. Однако с первого взгляда им показалось что в этом сражении что — то не так.

Андрейка держал в руках деревянную саблю, а его оппоненты — палки примерно в четыре аршина[3] каждая, имитирующие, очевидно копья. И атаковали отрока, норовя зайти сразу с двух сторон.

Хват «копья» у них был двуручный, самый, что ни на есть обычный. Левой рукой они держались за середину древка, а правой — за самый его конец. А вот орудовали они ими больше импровизируя, что выдавало в них скорее дилетантов, чем мастеров. Понятное дело, что они делали выпады. Но и использовали не только их. Иногда и как дубиной «копьем» махали, норовя сбить Андрейку с ног. И тут же снова переходя к вроде бы обычным приемам, но явно непривычным и плохо поставленным.

Вот Устинка сделал простой выпад, шагнув вперед и нанеся акцентированный удар с подачей рук и корпуса вперед. Но увлекся, из — за чего слишком сильно наклонился. Что не позволило ему быстро вернуться в стойку и повторить удар.

Егорка же, прикрывая товарища, махнул «копьем», вынудив Андрейку подпрыгнуть, пропуская эту палку под собой. Махнул от души, поэтому увел свое «оружие» слишком далеко. Да и развернулся изрядно.

Андрейка попытался достать его своей «саблей». Но краем глаза заметил, что Устинка вновь собирался нанести укол.

Шаг назад.

И больше по наитию, чем по разумению, сделал сбив.

И очень правильно, потому что Устинка произвел длинный выпад. Делался он также, как и обычный, только правая рука доводило копье вперед. Словно кий. Раз. И оба кулака сошлись вместе, а древко ушло дальше на метро с гаком. Поэтому, если бы не сбив, то достал бы Устинка Андрейку этим выпадом. Удар получился бы не сильный, но все одно — удар.

Парень не растерялся.

И сразу после сбива, что отвело копье вправо и вниз, попытался на него наступить и контратаковать. Однако тут подоспел Егорка, вынуждая отрока отступать в сторону, уходя с траектории выпада.

— Хорошо, — кивнул Ефрем.

— Добрым делом занимается, — согласился с ним Кондрат, а вслед за ним кивнул и третий поместный дворянин. После чего они как — то синхронно убрали сабли в ножны.

Еще с минуту, примерно, понаблюдали за этой тренировкой. А потом Кондрат не выдержал и крикнул:

— Хозяин! Принимай гостей!

Андрейка вздрогнул. Отвлекся. И пропустил тычок «копьем» в живот от Устинки. Секундой спустя Егорка сбил его с ног.

— Твою мать! — крючившись на траве, прорычал парень.

Холопы же его побросав палки, бросились к нему. И довольно быстро поставили на ноги. Вот в таком виде — взлохмаченном и взмокшем, придерживаясь рукой за живот парень и побрел встречать гостей.

Которые стояли и довольно скалились. Но беззлобно. Про Андрейку уже ходили разные слухи в Туле, в том числе и достаточно спорные. Поэтому, когда они увидели отрока за правильным занятием, то их как — то отпустило.

Встреча прошла настолько добродушно, что Андрейка даже и не подумал переживать. Не выглядели они как люди, которые грабить пришли. Да и дядьку Кондрата он теперь уважал. Устинка с Егоркой про него много чего рассказали. Что, дескать, боевой товарищ был его отца. Так что вряд ли в какой гадости станет участвовать супротив него.

Макара и Игната он видел мельком. Но они оба были в Туле, когда татары отошли. Понятно, угроза всех загнала в те дни в укрытие. Однако парню чисто психологически легче было увидеть их, а не каких — то незнакомых людей. Так что на берегу они долго не стояли. И парень пригласил их сразу — к очагу, где грелось у огня свежее варево. Отрок как раз закончил готовить и, оставив настаиваться у очага, пошел тренироваться.

Андрейка приготовил там что — то наподобие кулеша.

Это блюдо пришло на Русь лишь в XVII веке через Польшу из Венгрии, да и тогда имело бытование больше в степной зоне. Посему ни Афанасию, ни его спутникам не было знакомо. Понятное дело, что каша — традиционная еда людей. И не только нашего вида. Потому что ученые, проанализировав зубной камень неандертальцев, пришли к выводу о том, что те питались не только мясом, но и зерном. Причем вареным зерном. Другой вопрос, что каша каше рознь. И кулеш представлял собой достаточно специфический ее вид.

Прежде всего он отличается консистенцией, будучи чем — то средним между кашей и похлебкой. Из — за чего не портил желудок «сухомяткой» без сильного проседания «нажористости».

Вторым важнейшим условием является лук. Его туда добавляется много. Из — за чего вкус крупы становиться более пряным. Что играло огромную роль в ситуации, когда это блюдо нужно изо — дня в день многие месяцы.

Третьим ключевым фактором является сало или масло. Чем их больше, тем лучше. В данном случае Андрейка нажарил шкварок из соленого сала и заправил их в кулеш, не жадничая. Благо, что сала хватало. Он его специально для этих целей закупил тогда у Агафона.

Дальше уже шли нюансы по вкусу. Можно было заправлять травами вкуса или добавлять другое мясо. Но это не важно. Главное, что достаточно крупы, лука и сала, сваренных в консистенции густой похлебки. Впрочем, Андрейка придерживался по возможности этих «нюансов» и добавил в котел еще и зайчатину сверху, так как по утру снял с ловушку одного «лопоухого прыгуна». Так что варево у него было вкусным и нажористым. Готовил он его с запасом, чтобы и на утро. А завтрак у них был плотным. Поэтому кулеша хватило для того, чтобы всем гостям выдать более — менее разумные порции и таки накормить.

Посидели.

Поболтали.

И Андрейка с Афанасием отправились в землянку. Дела обсуждать.

Вошли. И священник замер, не решаясь шагнуть вперед.

— Отчего, ты чего? — удивился парень.

— Лампа.

— Что лампа?

— Отчего она у тебя как ярко светит?

— Так я масло на заячьем помете настаивают. Слышал бабки на торгу болтали о том. Думал шутят. Ан нет — вон, глядите.

— Почему у тебя лампа так ярко светит? — серьезно спросил Афанасий, пропустив мимо ушей шутку отрока.

— Потому что масло лучше горит. Смотри, — сказал Андрейка и закрыл пальцами дырочки у основания трубки на крышке лампы. И огонек тут же уменьшился до обычных размеров. Убрал руку. И он почти тут же разгорелся. — Это лампа такая. Дышащая.

— Откуда она у тебя?

— Сам сделал.

— Сам? А надоумил кто?

— Никто. Наблюдал за костром и задумался. Если бросить сухой листик в костер сверху, то оно, скорее всего туда не упадет. Его отнесет в сторону. А возможно и поднимет. Из чего я сделал вывод что от огня воздух почему — то идет вверх. А если идет вверх, то и увлекается за собой остальное. Если же дуть сильнее на костер, то он лучше разгорается. Вот я и подумал, что дуть может сам огонь. Попробовал. У меня получилось.

Афанасий покачал головой.

Протянул руку к лампе. Зажал дырочки в основании лампы. И огонек резко уменьшился. Отпустил. И он снова разгорелся ярким пламенем.

— Диво, — покачав головой он. Приметив, впрочем, что на лампе имелось несколько украшений в виде креста. Андрейка от греха подальше их сделал, чтобы никому в голову не приходило называть лампу бесовской поделкой. — С очагом тоже сам удумал?

— Чтобы без дыма?

— Да.

— Тоже сам.

— Дивно — дивно. — покивал Афанасий. — Повторить сможешь?

— Я не ремесленник, — достаточно строго произнес Андрейка. — То, что себе от безысходности сделал, не значит, что буду промышлять.

— Если я к тебе пришлю ремесленников, их обучишь?

— А какая мне с того выгода? Сам понимаешь, я это придумал и хотел бы за свою выдумку какую — любо пользу поиметь. Иначе не справедливо выходит.

— А что ты хочешь?

— Секрет лампы не велик. Начнешь делать и торг вести — сразу повторять начнут. Посему, мню, недурно было бы, чтобы Мать — церковь испросила у Государя нашего жалованную грамоту на их выделку. Чтобы никому больше такие лампы не мастерить для продажи. Хотя бы лет на двадцать. Мне же с того часть сотую хотелось бы.

— Всего сотую часть? А чего не десятую?

— На десятую Мать — церковь не согласиться.

— А если десятую часть от той сотой части?

— Тут уже я не соглашусь. А лампу уроню нечаянно и забуду, как сделал.

Афанасий посмотрел на Андрейку исподлобья. Но промолчал. Ему очень не понравился это ответ.

— Но давай об этом поговорим потом. Сначала займемся тем дело, ради чего ты приехал. — произнес Андрейка и взял с полки стеллажа два небольших туеска. — Вот. Что я и обещал. В каждом по две десятых гривенки ляпис — лазури.

Священник нервно сглотнул и открыл крышечки. Пошевелил в одном из них краску пальцем немного. Осторожно, прямо — таки трепетно стряхнул остатки порошка обратно. Вынул из сумы, что висела у него через плечо пять небольших, плотно набитых кошелька. И аккуратно уложил их на стол. В ряд.

Андрейка взял первый наугад. Развязал. И высыпал на ладонь монеты. Судя по всему — в каждом находилось по тысячи новгородок. Новеньких. Это наводило на мысли о том, что деньги ему прислали из Москвы. Есть над чем подумать. Потом…

Остальные кошельки он даже трогать не стал. Просто вернулся к стеллажу. Взял оттуда еще один туесок березовый. Только побольше. И поставил его перед отцом Афанасием.

— Что это?

— Еще краска. Тут примерно половина гривенки[4].

— Но у меня больше нет с собой денег. — как — то растерялся священник.

— А и не надо. Это мой вклад в дело Матери — церкви. Все что я сумел вспомнить и найти — все перед тобой отче. Эти деньги, кивнул он на кошельки, мне нужны, чтобы пройти верстание. А больше брать — лишнее. Да и глупо это.

— Глупо?

— У меня ведь от Агафона осталось семь рублей монетой. Ты еще пятьдесят привез. Итого пятьдесят семь. Ежели кто прознает — мне тут станет очень горячо жить. Зима холодная, а не замерзну. Если же и оставшееся продавать — на моей жизни совсем можно крест поставить. Как пить убьют. За меньшее убивали. А если я и эту краску решился продавать? Да ко мне половина Тулы решила бы заглянуть и ограбить.

— Поживи у меня, в Туле. Я платы за постой не возьму. После ТАКОГО вклада — совесть не позволит.

— Не могу.

— Почему?

— Я дал обет. Эта зима будет полна волков. И тех, что природные, и тех, что в обличье человека почему — то ходят. Отче, я ведь не пахарь и не гончар. Мне нужно уметь встречать лицом к лицу с волками. Любыми волками. Я должен пройти это испытание и вернуться в Тулу воином. Или не вернуться вовсе.

— А твои холопы знают, что их ждет?

— А ты думаешь, что они упражняются вместе со мной просто так? Делать им больше нечего? — грустно улыбнулся Андрейка.

— А лампа? Ведь если ты погибнешь, то…

— Я сделаю еще одну и закопаю ее под березой, что рядом с пепелищем отцовского дома. Если я сгину — просто забери ее покажи кому надо. Там несложно. Пусть просто повторяют.

— А печь?

— Там долго рассказывать. Лучше не связывайтесь. А еще лучше молись за меня. Мне твоя молитва отче очень поможет. Потому и отдаю тебе все, что у меня есть кроме самого необходимого.

Отец Афанасий кивнул. Серьезно и понимающе.

Несмотря на то, что человеком он был в какой — то мере циничным и достаточно умным, как по меркам эпохи. Но за рамки своего века он выпрыгнуть не мог. И был типичным носителем рационально — мистического мышления и насквозь религиозного мировоззрения. Поэтому такую мотивацию Андрейки он и понял, и принял.

Она ведь была в должной мере рациональна. С одной стороны, а с другой — пронизана религиозностью насквозь. Отрок жертвовал церкви все, что у него есть, кроме самого необходимого. А сам оставался здесь, в глуши, чтобы выполнить обещание, которое он дал Всевышнему. Неожиданно, но мотив более чем серьезный и понятный. Даже вызывающий нешуточное уважение. Поэтому разговор их и затянулся. Священник теперь посмотрел на парня иначе. Совсем иначе. Многое в его голове встало на свои места. Не до конца, но все же. Поэтому он попытался это прояснить. И Андрейка был к этому готов. В этот раз.

Там, в XXI веке, когда он готовился к путешествию в прошлое, он не знал в кого именно его забросит судьба. Поэтому готовился больше по общему профилю. Какие — то технологии важные для выживания. Молитвы ходовые. И так далее. Продумать же взаимоотношения со священниками как — то не догадался. Ему просто не приходило в голову, что придется так часто и плотно с ними общаться. Да и стратегии эти очень сильно зависели от такого количества нюансов, что всякое планирование в таких делах попросту теряло смысл. Однако оказавшись тут и получив передышку, он занялся продумыванием стратегии своих отношений с церковью. С правильной подачей себя и своей мотивации так, чтобы у священников не возникало лишних вопросов, а он был для них насквозь понятным прихожанином. С придурью, конечно. Ну а кто без нее? Главное, что понятный и предсказуемый. И верный как царю, так и вере. Что очень важно. Потому что оказываться в рядах оппозиционерах Андрейка не имел ни малейшего желания…

[1] В XIX веке за счет этих клиньев делали свитки приталенными.

[2] Цены на крашеную ткань были в 3–4 раза выше, чем на такую же, но не крашенную.

[3] Аршин — это 0,7112 м. 4 аршина, соответственно, 2,8448 м. То есть, палки у них были около трех метров.

[4] Половина гривенки — это еще примерно пятьдесят грамм. Подобная краска стоила бы 375–400 рублей, ежели по полной стоимости.

Глава 2

1552 год, 5 ноября, где — то на реке Шат

Андрейка получил достаточно неплохие деньги, продав краску. Даже несмотря на то, что отдал он ее за сущие гроши. Но из этих денег десять рублей он должен был отдать своим холопам. Так что в сухом остатке у него получалось уже не пятьдесят семь, а сорок семь рублей.

Много это или мало?

Хороший мерин стоил четырнадцать — пятнадцать рублей. Если брать заводным еще одного мерина, пусть и сильно хуже, то это все равно меньше девяти — десяти рублей не получится. Итого двадцати пять рублей как с куста. Своим холопам тоже нужно было покупать этих копытных. Хотя бы меринков[1]. В общем — расходы на «волосатые мопеды» были такие, что легко сжирали весь бюджет.

А доспехи? А прочее снаряжение? Ведь те же седла и уздечки тоже откуда — то брать нужно было.

Дорого… все было очень дорого…

Нет, конечно, так — то цены были нормальные и скорее даже скромные. И в той же Франции, без всякого сомнения, они были существенно выше. Просто финансовые возможности поместных дворян выходили, увы, ничтожными. Из — за чего большая их часть находилась в определенной зависимости от более уважаемых людей. Не личной и не открытой, как в том же институте боевых холопов. Но все же. К слову сказать, с этими самыми боевыми холопами тоже все было очень непросто.

Строго говоря боевых холопов было два вида. Первые, природные, представляли собой обычных холопов, то есть, рабов, которых их хозяин вооружил и взял с собой на войну. Вторые, по своей сути были закупами, то есть, должниками. Они заключали договор, предлагая свою службу взамен военного снаряжения[2]. И, отслужив несколько лет, могли уйти со всем этим барахлишком, честно его отработав.

На первый взгляд все просто и бесхитростно. Другой вопрос, что к середине XVI века институт боевых холопов себя практически изжил. Причин было несколько. С одной стороны, русская православная церковь старательно боролась с ним. Как и вообще — с институтом рабства. С другой стороны, сказалось общее обнищание поместных дворян. Из — за чего к 1552 году на сотню поместных дворян выезжало хорошо если десять — пятнадцать послужильцев[3]. Всяких, не только боевых холопов. Бедность диктовала свои правила…

Понятное дело, что состоятельные служивые остались. И они даже иной раз набирали себе послужильцев. Но, в целом, они старались действовать иначе, редко выставляя людей больше нормы. А так как поместья были небольшие, то этой нормой нередко и являлся помещик самолично.

Дальше же начиналось самое интересное.

Развитие института поместного дворянства привело к тому, что появилось много выборных должностей и статусных позиций. В том числе и таких, которые влекли за собой увеличение оклада[4] или иных регулярных денежных поступлений. Поэтому те люди, которые могли себе позволить — старались поддерживать других поместных дворян разными способами. Или подарить оружие там из трофеев, или еще что. Посильно. В отдельных случаях и в послужильцы взять, но это не сильно любили делать, ибо дорого.

Таким образом формировались своего рода кланы, ассоциированные с тем или иным состоятельным поместным дворянином. И чем сильнее был этот клан, тем выше их лидер мог занять положение. Вплоть до московских чинов[5], что позволяло потихоньку перетягивать своих сторонников поближе к центру, то есть, к кормушкам по — сытнее.

Отец Андрейки принадлежал, как и прочие поместные дворяне, к одному из кланов. И этот клан пытался парню помочь как мог. Денег, чтобы просто купить парню снаряжения, у них не было. После нашествия татар сами концы с концами едва сводили. Поместья — то все в разорении. А вот так, взять послужильцем могли. В одиночку может и не потянули бы, но клан помог бы и скинулся на содержание паренька. И потихоньку одел бы.

Наверное, бы. Во всяком случае теперь этого не узнать.

Поначалу, пока Андрейка еще не понимал, что к чему, он не желал получать статус послужильца. Просто для того, чтобы не портить себе карьеру в дальнейшем. А потом… было уже поздно. И крутится теперь он должен был сам.

Оставалось только придумать — как.

Краску снова принести по весне? Это будет сродни самоубийству. Он ведь сказал священнику о том, что отдал ему все.

Можно было бы, конечно, какой — то иной товар еще принести. Но тогда требовалось для него придумать какую — нибудь реалистичную легенду. Как и для иного снаряжения, которое он планировал изготовить. Например, с разбойников снял. Мало ли с чем и в чем они бродят по округе? Не все же оборванцы. Кто — то мог и ограбить удачно прохожего накануне…

Зачем такие сложности?

Потому что во всей этой истории с поместными дворянами был один очень скользкий момент. Поместный дворянин — это воин, живущий войной и с войны. Во всяком случае в публичном представлении. Да, все всё понимают. И на ведение поместными дворянами каких — то хозяйственных дел или помощь им своим крестьянам в землепашестве закрывали и будут закрывать глаза. Бедность диктует свои правила. Но, и это очень важно, заниматься каким — то иным ремеслом открыто для воина было непозволительно.

Андрейка по этой причине и уединился с двумя холопами в глуши. Там, на виду, даже горшка сделать было бы нельзя. А тут, если что, всегда можно сказать, что это холопы трудятся. Холопам можно. Ему — нет. Точнее можно, но невместно. Урон чести.

В общем — нужно партизанить. И если и заниматься каким — нибудь ремеслом, то тишком. Не придавая это огласке. И имея к тому хорошо продуманную легенду — откуда взял и почему там этого больше нет.

Понимание это пришло к нему в первые же часы. Еще когда он ходил по Туле и прикидывал стоимость товаров. Вероятность того, что он попадет именно в поместного дворянина была небольшой. Поэтому там, в XXI веке, он больше думал о судьбе простого крестьянина или ремесленника. Да, готовился и к другим сценариям. Но факультативно. Из — за чего пришлось импровизировать и допускать ошибки.

Итак — доспехи.

Ограничиваться тряпичным он даже и не думал, так как очень хотелось жить. А для нормальных доспехов требовался металл. А где его взять?

Купить? Можно. Но так ведь спросят — на кой он ему сдался. А что отвечать? Торгует? В купцы заделался? Или может быть сам за наковальню встать решил? Ай — ай — ай…

Поэтому он решил пойти «по пути топора». То есть, скупать у Агафона самые дешевые железные изделия. Да потяжелее. Собственно, Агафон ему и глянулся тем, что он вел торг преимущественно железными изделиями всякими. И у него хватало неликвида… ну… товаров второй, третьей и даже десятой свежести, если проводить параллели с продовольствием.

Так, например, старый ржавый топор с треснувшим обухом он сторговал за шестнадцать копеек. И это еще было много. Так — то и десять за него не дадут. Он ведь, по сути, лом на перековку. И так далее.

Кое какие инструменты, правда, пришлось купить нормальные. Но в общем и в целом выдерживая тренд на предметы, полезные при строительстве дома и решения хозяйственных задач. Чтобы никаких лишних вопросов не возникало. Да, малый балбес и накупил какой — то фигни, облегчив Агафону жизнь. Ведь товар этот не ходовой и скупался время от времени только бедными крестьянами. А тут такая удача! Поэтому он охотно Андрейке все это продал и остался довольным до крайности.

Отрок же увез к своему поместью окромя дельных вещей еще и пару пудов[6] железного лома. Ни к чему не годного. Разве что обрезки покупать не стал, чтобы не вызывать подозрения…

И вот теперь, когда основные дела по обеспечению зимовки удалось завершить, Андрейка взялся за железо. Наконец — то взялся. Оттягивая до последнего.

Специализированные печи делать он не решился. Мало ли увидят? Поэтому загодя возвел в центре площадки под навесом специальный очаг. В присутствие священника и поместных дворян он использовал его для приготовления пищи, подвешивая над ним котелок. Очаг необычный, ну да и что с того? Главное, назначение им ясно продемонстрировано.

На деле же, обложив очаг камнями он сформировал своего рода карман для накопления жара. А снизу проложил канавку для надува воздуха. Расплавить, понятное дело, в таком импровизированном горне ничего бы не получилось. Во всяком случае, железного. А вот прогревать для ковки и кузнечной сварки — вполне.

Для надува он тоже применил самодельные меха совершенно непривычной для местных конструкции. Которые, при том, можно было легко демонтировать и убрать.

Эти меха представляли собой два широких, плоских горшка с полукруглой выемкой на одном из бортиков. Со стороны донца у одного имелось довольно большое отверстие. Вся эта конструкция обматывалась лыком для пущей прочности. Предварительно внутрь ставилась примитивная крыльчатка. То есть, две колотые и отесанные тонкие дощечки, собранные крест — накрест за счет паза на половину их ширины. А сверху их охватывала ос, расщепленная на четверо и распаренная предварительно. Закреплена плотной обмоткой поверх. Сверху, над этими «мехами» была сооружена простенькая рама, в которой верхний конец этой крыльчатки и держался, вместе с камнем — утяжелителем.

Действовал вся эта «городуха» очень просто. К оси привязывалась бечевочка. Наматывалась на нее. Потом за нее энергично тянули и ось закручивалась. И, размотав бечевку, по инерции ее наматывала. Потом снова дергали. И все повторялось, только уже в другую сторону.

Просторная дыра у основания крыльчатки позволяла устройству свободно засасывать воздух. Который, разгоняясь на лопатках, улетал в боковую дырку, откуда по закрытой канавке уже поступал в очаг — горн.

Не самая лучшая схема. Однако никто из местных с первого взгляда ее не опознает, ибо она им не знакома. А поддув обеспечивать она может вполне приличный.

В качестве наковальни Андрейка приспособил большой камень, найденный в реке. Он его, вместе с «товарищами» с Устинкой да Егоркой достаточно притащили и навалили кучей под навесом. Чтобы этот булыжник не казался сиротинкой и не привлекал внимание. Для чего? Да мало ли для чего? Видно же, что строительный материал… а вы что подумали?

Вот так он и сидел, уже который день, по несколько часов к ряду, готовясь прогревать железный лом и разделывать его на заготовки. В перспективе. Потому что для начала требовалось сделать профильный инструмент. Ну хотя бы минимально. Чем он и занимался.

И все время, что Андрейка «грел да стучал», либо Устинка, либо Егорка находились на берегу с тем или иным заданием. Наблюдали, то есть, чтобы никто внезапно не нагрянул…

[1] Мерин — кастрированный жеребец. Меринок — мелкий кастрированный жеребец. Меринец — совсем мелкий кастрированный жеребец, считай пони. Причем мерин тоже не крупной лошадкой был. Тяжелых пород на Руси в те годы не было. Линейные вывозились из Польши и были доступны только элите. Поэтому речь в этой классификации шла о легких породах с массой тела до 450 кг. Даже аргамаки (ахалтекинцы и прочие подобные породы), стоящие огромных денег, все одно относились к легким породам.

[2] К середине XVI века был установлен законодательный предел такого займа в 15 рублей.

[3] Ситуация по количеству послужильцев (как вольных, так и боевых холопов) варьировалась от региона к региону, но, в целом, была плюс — минус одинаковая. Единицы могли себе позволить одного или более послужильца.

[4] Оклад в данном случае — денежное довольствие, которое выплачивалось царем поместному дворянину. Зависело от множества вещей и было весьма вариативно. В случае выхода в недолжном снаряжении или недостаточным числом могло заменяться штрафом, а то и изъятием поместья.

[5] В те годы существовала практика привлечения выборных из региона для замещения вакантных позиций на московской службе.

[6] Пуд — это примерно 16,381 кг. Два пуда, это, соответственно, около 32,7 кг. За которые Андрейка три рубля сорок семь копеек и три полушки. Хотя цена такого же количества дельного железа в прутках — около трех — четырех московок (1,5–2 копейки/новгородки) за килограмм, то есть, меньше рубля.

Глава 3

1552 год, 3 декабря, где — то на реке Шат

Тихий зимний вечер шел своим чередом.

Завершив дела на улице Андрейка со своими холопами удалился в землянку. Благо, что в ней было очень комфортно. Сухо, тепло, и даже не душно из — за регулируемой вентиляции. А еще светло, так как горела его самодельная псевдо аргандова лампа, хорошо освещая помещение.

Ночи зимой длинные. А лампа эта позволяла заниматься какими — то полезными делами и в темное время суток. И не хоть как — то, а нормально. Вот и сейчас — они все втроем возились, перед отбоем…

И тут, внезапно, как — то нахохлился и зашипел котенок, которого привез по просьбе Андрейки отец Афанасий. Причем глядя на дверь.

— Кого это еще леший принес? — произнес отрок вставая.

— Хозяин, не ходил бы ты. — прошептал Устинка, как — то весь сжавшись.

— Вы боитесь? — удивился парень. — Почему?

— Там не человек. — чуть хриплым голосом произнес Егорка.

— Отколь ведаешь?

— Чую.

— А коли не человек, так чего робеть?

— Мал ты еще… — покачал головой Егорка. — Есть вещи куда опаснее человека.

— Если этот «не человек» разумен, то нам тут не отсидеться. А значит нужно выходить и принимать бой. Представьте, что к нам сюда медведь — шатун пожаловал. Представили? Давайте я помогу. Вот он выламывает дверь и оказывается в землянке. Много мы тут против него навоюем? Ой вряд ли. Здесь же не развернуться.

Они оба как — то притихли, ничего не отвечая, и глаз от земли не поднимая.

— Что с вами?

— Там что — то страшное.

— Здесь я — самый страшный зверь! — прорычал раздраженный Андрейка. Выхватил саблю из ножен и пошел на улицу.

Ему и самому было страшно. ОЧЕНЬ страшно. Прекрасно осознавая тот факт, что и кошка, и эти двое разом не могут ошибаться. Однако он все равно пошел. Ибо репутация его висела на волоске. Если он хочет, чтобы эти двое шли за ним в бой, то сидеть и трястись вместе с ними «под кустом» — самая неудачная из стратегий.

Вышел в сени.

Прислушался. Тишина. На улице только легкий вой ветра. И какой — то едва уловимый запах.

Андрейка осторожно выглянул в духовые оконца, которые очень удачно расположил так, чтобы можно было осматриваться, не открывая двери. Никого. Что и не удивительно. Он бы тоже на виду не стоял.

Выдохнул.

Собрался с духом.

И осторожно толкнул дверь, открывая ее. А отворялась она наружу, от греха подальше. Чтобы выбить было нельзя. Но, увы, была она не такая крепкая, как хотелось бы. Времени и сил изготовить дверь из крепких дубовых плах у них не было. Как и желания. А эта хлипкая конструкция вряд ли могла остановить медведя или что — то подобное. Поэтому особенного смысла отсиживаться действительно он не видел, даже если бы там действительно была какая — то серьезная опасность.

Вышел под навес.

Здесь ничто не предвещало беды или какой — то угрозы. Только продолжало пованивать этим самым запахом. Незнакомым, непонятным, но достаточно неприятным.

И тишина.

Даже снег не скрипел нигде вокруг. Только под ногами Андрейки.

Очаг еще не погас. Угли его еще тлели и давали определенный свет, вырывая округу из тьмы. То есть, обеспечивая приемлемую видимость под навесом и в определенном радиусе от него. Исключая, конечно, мертвую зону за плетенем. Ну как приемлемую? Силуэты он видел хорошо.

Андрейка огляделся и прислушался. Органы чувств его подводили. Он не мог заметить никого. Но теперь на уровне интуиции у него появилось ощущение присутствие кого — то. Или это были простые галлюцинации? Сложно сказать. Во всяком случае отрок подобрался и вышел вперед, стараясь занять место наилучшим образом. Чтобы с какой стороны на него не падали — он сумел бы среагировать.

Вышел.

И принял фехтовальную стойку.

Стойка эта представляла собой достаточно классическое решение. Спина прямая. Ноги полусогнутые, подпружинены и разведены в стороны. Из — за чего казалось, что парень словно присел на них. Достаточно глубоко присел. Однако таз оставался на одном уровне и двигались при перемещении только ноги. Этакий крабик.

Эта глубокая посадка была нужна Андрейке для повышенной маневренности. Он не знал откуда придет опасность. И рассчитывал за счет правильной стойки уклониться от нее, если отразить не выйдет.

Шаг. Едва отрывая ведущую ногу от земли и смещая всего на полстопы. Подтягивание ведомой ноги. Еще шаг. Еще.

Наконец Андрейка замер возле очага.

Прикрыл глаза и невольно зарычал, продемонстрировав свои зубы. Что его заставило это сделать он сам себе потом ответить так и не мог. Просто захотелось. Протяжно так получилось. Да еще и тональность вышла на удивление низкая, какая — то утробная и очень неприятная на слух.

Мгновением спустя из — за забора послышало ответное рычание.

Андрейка словно по наитию сделал быстрый шаг в сторону и резкий кистевой удар саблей. Снизу — вверх. Метя туда, где он только что стоял. Почему он так поступил? Бог весть. Просто захотелось. Шестое чувство вынудило так поступить. Или скорее спровоцировало.

И очень, надо сказать, правильно. Потому что сабля наткнулась на что — то. А на землю спустя несколько мгновений покатился истекающий кровью и скулящий волк. Секунда. Другая. Волк попытался встать. Но рана оказалась слишком тяжелой.

Какой — то едва различимый шелест.

И Андрейка скорее подсознательно, чем осознанно вновь делает шаг в сторону. И новый взмах саблей. И новый волк покатился по земле.

— Стая… — тихо выдохнул отрок, оглядываясь.

И тут началось.

Прыжок. Прыжок. Прыжок.

Парень едва успевал отступать, уклоняясь от бросков волков, нацеленных на шею. Одно их попадание — и все. Потому что любой из волков, что сомкнул бы свою челюсть у него на шее, поставил бы жирную точку в его жизни. Не перекусил бы, конечно. Но длинные зубы животного без всякого сомнения повредили бы либо позвоночник, либо сосуды, либо гортань. Раз. И все. И он уже просто мясо…

Под навесом стало как — то тесно.

Четыре волка, промахнувшись в прыжке, не собирались никуда уходить. Они начали кружить, улучшая момент для атаки. Само собой, со спины. Но парень готовился к этому. Поэтому следил за волками, глаза которых должны были выдать атаку. Они ведь видят готовящегося к прыжку собрата. По крайне мере отрок так предположил.

И верно.

У волка, что был прямо перед Андрейкой, зрачки на мгновение расширились, а морда чуть подалась вперед. Парень же резко шагнул в сторону, сохраняя боевую стойку, и совершил кистевой удар саблей снизу — вверх. Раз. И третий волк покатился по земле, скуля и истекая кровью. Но, в отличие от первых двух, рана пришлась ему не в шею, а в живот, поэтому он развалился на снегу, вывалив на него свои кишки. Не самое приятное зрелище. Но парню было не до того.

Оставшиеся три волка как — то попятились. Они, конечно, были голодными и дерзкими. Но смерть двоих из них, да чего уж — троих, ибо последний волк также был не жилец, испугала этих хищников.

От проема в плетне раздался глухой рык. Очень неприятный и опасный.

Андрейка медленно, в несколько шагов, развернулся навстречу опасности. Волки же живо реагировали на каждое его движение, удерживая дистанцию. Он чуть вперед сместился. Они чуть назад. При этом те, что были сзади, придвинулись на такое же расстояние. То есть, удерживали периметр или что — то в этом духе.

У проема стоял вожак.

Это было хорошо видно и по весьма внушительным размерам, и по победно поднятому хвосту, и по удивительно умным желтым глазам. Отрок заглянул в них и едва не отшатнулся. Ему показалось, что это животное смотрит на него осмысленным взглядом. Словно это был не волк, а какое — то мистическое создание. Оборотень какой — нибудь или еще какая волшебная животина.

Несмотря на то, что Андрейке удалось выбить трех волков — охотников из стаи, у нее еще оставалось трое охотников. Хуже того, на «встречу с добычей» вышел сам вожак, который так не должен был поступать. Это не типично. А значит обстоятельства очень критичные. Видимо по какой — то причине эта стая голодает. Возможно ее согнали с территории или еще какая — то беда произошла. Но просто так на такой риск волки бы не пошли. И не просто голодает, а уже не первый день, будучи доведенной до отчаяния и ослабленной.

— Хреново, — тихо произнес парень.

Никакой реакции. Животные, ожидаемо не отреагировали на его слова. Но Андрейку все еще не отпускало ощущение того, что вожак стаи разумен. Поэтому, недолго думая, он решил выдать фразу из приключений Маугли:

— Мы с тобой одной крови. Ты и я. — произнес он и сделал несколько осторожных шагов к котлу. Открыл левой рукой крышку. И достал оттуда кусок вареного мяса. Видимо этот запах варева волков и привлек.

После чего понюхал его демонстративно. Откусил кусочек. И бросил вожаку.

Тот не сдвинулся с места.

Андрейка проглотил свой небольшой кусок. И кивнул волку, указывая лицом на мясо. Но тот все также стоял неподвижно и наблюдал за человеком. Словно ожидая чего — то.

— Ну нет, так нет. — произнес парень и пошел на волка. Больше ждать, когда закончится эта игра, он не хотел.

Вожак оскалился и зарычал. Шерсть на нем встала дыбом.

Дистанция шага два.

Быстрый взмах саблей. Андрейка наносил все тот же кистевой удар, что и раньше. Только не снизу — вверх, а снизу — вверх и налево. Норовя ударить волку по шее.

Мгновение.

Но оказалось, что вожак успел отскочить, уклонившись от удара. И тут же ринулся вперед. В атаку. Однако легкие и быстрые кистевые удары не давали большой инерции. Поэтому долей секунды спустя, волку на череп сверху обрушилась сабля. А сам Андрейка сделав шаг в сторону ушел с линии атаки.

Вожак замер.

Рана, видимо, была серьезной, но не такой, чтобы он умер сразу. Так что отрок немедля и не тратя время зря повторил атаку. Мало ли остальные волки дернуться? Быстрый шаг вперед и легкий, едва заметный удар саблей снизу — вверх рассек волку гортань и сонную артерию. После чего он завалился на снег, захрипел и засеменил ножками. А через минуту окончательно затих.

Оставшиеся три волка все это время наблюдали. А после того как вожак умер, поджали хвосты и ушли. Быстро — быстро.

Парень же отправился к тому «серому», которому живот вспорол. Чтобы добить. Он на первый взгляд едва дышал и лежал смирно. Поэтому, приноравливаясь Андрейка подошел слишком близко.

Рывок.

И челюсти этого серого мерзавца сомкнулись на ноге отрока. Взмах саблей. И все кончено. Но укус…

— Твою мать! Скотина! — прорычал Андрейка, присев на травмированную ногу. И освобождая ее от челюстей.

Волки же, как оказалось, никуда не ушли. Либо если и ушли, то недалеко. Поняв, что парень ранен, они атаковали. Все вместе.

Прыжок из тьмы.

Взмах саблей.

Шаг в сторону.

Еще прыжок.

Еще взмах и отход.

А вот от третьего уклониться не удалось. Он, видимо, сообразил, что надо бросаться не на то место, где парень стоит, а туда, куда он отходит. Поэтому Андрейка в последний момент прикрылся левой рукой, на которой волк и повис, сомкнув на ней челюсти.

Еще удар. Еще. Еще.

И на руке Андрейки осталось только одна голова волка, потому что шею ему он перерубил. Глаза этого «серого» последний раз моргнули и подернулись мутной пеленой.

— Победа… — тихо прошептал отрок, отчетливо бледнея. Два укуса — это серьезно. Во — первых, это больно. ОЧЕНЬ больно. Во — вторых, кровопотеря. В — третьих, угроза заражения.

Разжав челюсти мертвого волка, он безвольно опустился на волосатую тушу. Если бы там, за плетенем, таился еще хотя бы один волк — все, ему конец. Он не сумел бы больше встать.

Минут пять парень сидел в полной тишине, пытаясь совладать с болью и мандражом, который на него накатил после боя. А из темноты никто не лез кроме ночной тишины и прохлады.

Наконец дверь землянки открылась и оттуда появились Устинка с Егоркой, держащие в руках топоры.

— Жив, хозяин?

— Жив. Только покусали…

— Ох — хо — хо… — покачал головой Егорка, подсчитав количество волосатых трупов.

— Боже ж ты мой, — согласился с ним Устинка, указав рукой на вожака, огромная туша которого лежа у очага. Без шуток огромная, похожая по своим размерам больше на какого — то лютоволка из «Песни льда и пламени», чем на обычного «серого».

— Это еще что за чудище?

— Большой волк… — тихо прошептал Андрейка. — Только глаза умные. Слишком умные для волка.

— Волколак что ли?

— А чего он шкуру не сбрасывает? Говорят, что после смерти они обратно в человека обращаются.

— Значит брешут. Много ли ты видел волколаков?

— Голодный, а мясо брать отказался. — разочарованно заметил Андрейка.

— Значит человеческой кровушки жаждал.

— Это не он тебя цапнул?

— Нет. Обычные. К счастью.

— Отвел Господь! — с облегчением произнес Егорка и перекрестился вместе с Устинкой, который полностью с ним согласился.

— Отвел… только зачем волколаку стаю волков собирать?

— Совсем, верно, озверел…

Глава 4

1552 год, 4 декабря, где — то на реке Шат

Волки…

Сколько с ними связано сказок и мифов? Не перечесть. Более сказочным и мистифицированным персонажем на Руси был только медведь. Из — за чего в народной среде о «серых» бытовало огромное количество всякого рода предрассудков разной степени бредовости. Однако так случилось, что Андрейка еще там, в XXI веке смог уяснить максиму[1] Бисмарка. Ту самую, в которой говорилось: Никогда столько не лгут, как во время войны, после охоты и до выборов.

К чему все это?

Андрейка не был охотником, но отец, когда занимался его воспитанием, какое — то время уделил вопросам выживания парня в дикой природе. Мало ли так случится, что он туда попадет? Всякое в жизни бывает. Вот. Поэтому — то парень и знал, как отличить вожака волков от остальных. И понимал реальную угрозу, которая исходить от этих животных. Реальную, а не мнимую или там сказочную, уходящую корнями в байки.

В обыденном сознании волк — это смертельно опасное создание. И это действительно так. Но есть нюансы.

Все дело в том, что волк всю свою жизнь специализируется на охоте на мелких и средних травоядных животных. И это накладывает на него определенный отпечаток. Так сказать, производит профессиональную деформацию. Из — за чего он на людей если и нападает, то преимущественно на женщин или детей. Да и то — редко. Взрослых же мужчин он старается не трогать.

Почему?

Потому что эта добыча не только не привычная для него, но и очень опасная. Волки в дикой природе человека боятся и стараются с ним не связываться. Это вызвано тем, что еще в каменном веке наши далекие предки сумели потеснить волков с вершины пищевой пирамиды, активно с ними конкурируя, ибо как охотники находились в одной и той же экологической нише[2]. Древний человек не только охотился на традиционную добычу волков, лишая их пищи, но и самих волков промышлял. Ведь у них очень неплохой мех. Вонючий, ну так и что с того? Люди, когда вспотеют, тоже не фиалками благоухают. Так или иначе, но у волков сформировалось настороженное, опасливое восприятие человека очень давно. И оно никуда не подевалось с годами.

Определенную негативную роль в этом уязвимом положении играла еще и тактика, с помощью которой волки охотились. Что эти «блохастики» как правило делали? Догоняли жертву и старались ее окружить. После чего, улучшив момент, старались наброситься на нее сзади. Да не просто так, а так, чтобы ухватить ее зубами за шею. Волк эе не собака. Целенаправленно за ноги — руки кусать не станет. Ему же не испугать свою жертву нужно, а убить. Причем убить с наименьшим риском для себя. Он живет охотой и ему получать травмы на охоте строго противопоказанно. Ведь волкам охотиться нужно и сегодня, и завтра, и послезавтра. А получив травму, это может оказаться затруднительным. Из — за чего слишком неосторожные животные быстро и безжалостно отсеивались естественным отбором. Ведь оказаться «намотанным на гусеницу» вцепившись в лодыжку какого — нибудь лося можно только в путь. Да, укусил. Да, в итоге завалили его. Но волку от этого не легче, так как весь переломанный и с отбитыми внутренними органами. Поэтому выживали только те особи, которые во время охоты, даже будучи сильно голодными, вели себя осторожно. Из — за чего эта карусель, сопряженная с наскоками сзади, при охоте могла длиться очень долго. Достаточно для того, чтобы жертва сумела уйти или получить помощь.

Андрейка прекрасно знал эту особенность волков. Как и то, что если не терять бдительности и не совершать ошибок, то отбиться от стаи волков можно даже в одиночку одной лишь палкой. Ибо все вместе они набрасываются на свою жертву лишь тогда, когда та упадет или кому — то из «коллег» удастся вцепиться ей в шею своими зубами. На здоровую добычу они бросаться станут исключительно сзади. Во всяком случае, до тех пор, пока жертва бодра и полна сил.

Так вот.

Несмотря на страх, который парня охватил, он не терял ясности мышления. И действовал так, как нужно. И в руках у него была не палка, а целая сабля, которая просто до небес поднимала его и без того серьезные шансы на успех.

Почему? Ведь вроде бы не самое лучшее оружие для охоты. Это так. Но так он и не охотился. А сабля представляла собой очень грозное оружие против любого «мяса», не упакованного в доспехи. Понятное дело, что кабана или медведя рубить ей глупо и можно на этой пойти только от безысходности. Слишком толстый там слой из шкуры, сала и мяса. До жизненно важных органов просто так не добраться. А вот волк… он ведь по своим габаритам и массе по сути своей представляет собой этакого человека, поставленного на карачки. Взрослый самец обычно имеет массу от 30 до 80 кг. И лишь в отдельных, исключительных случаях вырастает до 90—100 кг. Поэтому все считай на виду. А тут еще и компоновка у волка такая, что его голова с шеей просто просятся по «подачу».

Легкие кистевые удары саблей точны и быстры. Не так, как выпады шпаги или рапиры, но все же. Они, конечно, не могут развалить человека от плеча до пояса. Но перерубить незащищенную доспехом шею до позвоночника — вполне. Да и вообще покромсать мягкие ткани могут основательно. Бедро там вскрыть до кости или кишки выпустить. Поэтому они прекрасно подходили для противостояния волкам. Те ведь напрыгивают и бить нужно быстро. А каждый удачный взмах — это уже серьезная открытая рана. Волки ведь доспехов не носят.

Упал бы он? И все. Вряд ли бы встал уже. Не стал бы уклоняться от прыжков ему на загривок? И тоже закончил бы плохо. А так у волков, напавших на Андрейку, особенных шансов не было…

Парень вел себя не так как овца, коза или корова. И рефлексы волков ничего с этим поделать не могли. А быстро перестроиться они не могли. Волк — не человек в этом плане. Его мозг не так пластичен и куда меньше развит. Однако, несмотря на все своим преимущества, парень получил два укуса. Сказался тот факт, что он всего полгода тренируется, формируя рефлексы по обращению с саблей да укрепляя это свое нынешнее тело. Поэтому и промахивался. Хотя, как там можно промахнуться? Волк ведь достаточно большой и в полете не мог поменять траекторию. Однако же… Больше половины ударов — мимо. Остальные, конечно, пошли в дело. И компоновка волка сыграла с ним злую шутку. Потому как получал он преимущественно саблей по шее. Но… навыки… и удары, доведенные до автоматизма… Парню их попросту не хватало. Будь на его месте мужчина, посвятивший работе с саблей хотя бы пару лет, то передавил бы этих «блохастиков» как щенят. Опытный же охотник еще бы и шкуру им попортил минимально. А так… да, отбился. Но какой ценой?

— Вы трусы, — мрачно заявил Андрейка своим холопам на утро. — Шавок каких — то испугались.

— Так волки же!

— И что? Всего лишь волки! И вы из — за них оставили своего хозяина в беде. А я хотел вас послужильцами брать. И как я смогу вам теперь доверять? Ведь вдруг татары появятся. И что? Тоже побежите прятаться по кустам с криками «так татары же!»

— Прости хозяин, — понурив голову, ответили она хором.

— Простить — значит понять. А понять, почему двое взрослых мужиков так струсили — я не могу.

— Так сам же видишь — не простые волки. Их сам волколак вел.

— С чего вы вообще взяли, что это волколак?

— Большой же.

— Большой волк — это просто большой волк. Он разговаривал[3]? Или может еще как выдал себя?

— Ты его мясом угостил, а он отказался.

— Вожак имеет право на первый кусок. А я перед тем, как бросить ему мясо, откусил его, показав, что оно съедобно. Прими он этот кусок, то признал бы меня вожаком.

— Но…

— Что, но? Вы струсили. Обосрались при виде каких — то волосатых, блохастых тварей. Как я могу вам доверять в бою? Ведь татары намного опаснее и страшнее, чем волки.

— Мы… мы искупим.

— Мы докажем!

— Как? Будем ждать нового нападения волков?

Они промолчали.

— Вот не могу я взять в толк. Чего вы так испугались то? Ну волки и волки. Вы ведь чай не котята трусливые. С какой стати такая оторопь?

— У меня сестренку они задрали, — тихо прошептал Устинка. — И обглодали до скелета.

— И ты не нашел эту стаю и не отомстил ей?

— Мужики собрались. Пошли. Да… ничего не вышло. Стая все время уходила. Прогнали мы ее. Но потом они вернулись и задрали еще одну девчушку. Потом ребенка. И еще… Если бы не татары, это бы продолжалось бы пока всех не перебили бы.

— А ты? Ты чего трусил?

— Так наслушался рассказов Устинки, — повесил голову Егорка. — Да и другие россказни слышал.

Андрейка покачал головой и сплюнул. Он ведь на полном серьезе делал ставку на этих людей. Хотел себе в послужильцы брать. А теперь… Как он теперь им станет доверять?

Отрок глянул на них и едва сдержал улыбку.

Устинка с Егоркой стояли с самым что ни на есть виноватым видом. Да еще патлатые такие, что ух. Бороды и волосы на голове — дыбом в разные стороны торчали. Из — за чего они чрезвычайно напоминали Александра Родионовича Бородача из юмористического сериала «Бородач» в исполнении Михаила Галустяна. А сам Андрейка с тудом сдерживался, чтобы не задать им вопрос: «Что же мне с вами делать?», дабы услышать коронную фразу: «Понять и простить».

И в самом деле, как можно было от этих людей ожидать чего — то большего? Они не были ни охотниками, чтобы знать повадки зверей. И не воинами, для которых проявить трусость перед лицом противника может означать поруху профессиональной чести.

Когда ребята еще прозябали простыми крестьянами, то почти наверняка отсиживались по своим землянкам, почуяв волков. А в банде разбойников они с волками не сталкивались без всякого сомнения. Ибо волки, даже очень голодные, даже в большой стае на группу из десяти и более мужчин не нападут. Да и холопами его отца они вряд ли промышляли охотой.

Это ему повезло с отцом, который перед началом серии поездок по красивым местам России, дал парню прекрасный курс БЖД[4]. Правильного БЖД. Специализированного. Ведь их ждали и недельная конная прогулка по Алтаю. И путешествие на Байкал. И прогулки по Камчатке. И так далее, и тому подобное. А в таких походах многое может случиться. Поэтому отец решил подстраховаться.

А у них такого отца не было.

Немного смущал эпизод с поместными дворянами, которые напали на их банду. Они тогда не стали принимать бой. Но это он бы отнес скорее к здравомыслию, чем трусости. Так как бросаться с дрекольем на хорошо вооруженных конных воинов в доспехах как минимум глупо.

И в пользу того, что Устинка с Егоркой не паталогические трусы говорило и то, что, когда первый раз приплыл отец Афанасий с Кондратом, они не испугались выйти с Андрейкой. Хотя почти наверняка понимали — рисковая тема. Но один поместный дворянин, тем более пеший, против трех вооруженных мужей — уже расклад не такой безнадежный, как тогда, при налете конницы.

А тут такое дело…

Волки. Много. Они повели себя, как и привыкли поступать до того. И Андрейке это предлагали сделать. Волки, к слову, вели себя несколько необычно. Были слишком напористы. В обычных условиях они бы, потеряв парочку охотников сразу же отступили. Потому что выживание стаи важнее. Но тут… тут даже вожак на охоту вышел.

Почему?

Сложно сказать. Скорее всего они уже несколько дней голодали и находились в отчаянном положении. А котел с варевом, оставленном на углях, привлек их внимание.

Андрейка так делал по очень простой причине. С вечера готовили и на ужин, и на утро. Кушали. Накрывали котелок крышкой и оставляли висеть его над тлеющими углями, что позволяло сохранять еду теплой до самого утра. И после пробуждения ни разогревать ничего не надо, н готовить. Очень удобно. Что облегчало решение бытовых проблем на протяжении нескольких месяцев. А вот теперь привлекло голодных хищников. Ведь в вареве находилось мясо. Так бы они, наверное, и не сунулись к землянке. Пошли бы дальше. Но многодневный голод и дразнящий запах мяса, пусть даже и вареного, сделал свое дело.

Это предложение отрока вполне объясняло и странное поведение животных. Они были слишком упорны и дрались считай до последнего. Голод и дурманящий запах еды сделал свое дело. А потом еще и аромат крови, которым пахнуло из открытых ран сородичей.

Так или иначе, но Андрейка понял — в нападении волков виновен он сам. А холопы… ну… они повели себя как холопы. Ничего неожиданного и не предсказуемого. Просто у него имелись завышенные ожидания от них…

— Вы понимаете, что это залет? — наконец, после затяжной паузы, спросил Андрейка.

— А что такое залет?

— Поступок, который требует наказание. Я слышал, что слуг, которые не пришли на помощь своему господину, карают смертью. Но вы — не слуги. Вы — холопы. И это в какой — то мере вас извиняет. Но! — поднял он указательный палец. — Вы хотите стать боевыми холопами. А потом и вольными послужильцами. Вы ведь хотите?

— Хотим, хозяин.

— А для них такое поведение невместно. Это несмываемый урон чести. Так что решайте сейчас. Или летом я вам дам по пять рублей и отпущу на все четыре стороны. Или…

— Мы хотим стать твоими послужильцами. — хором и твердо произнесли они.

— Тогда ваш проступок я не могу оставить без наказания.

— Да, хозяин, — понурив голову прошептали они.

— Вы возьмете розги. Вымочите их в воде. А потом нанесете каждый друг другу по две дюжины ударов по спине. И если я замечу, что кто — то из вас не старается или кричит от боли, то наказание повторится. Для обоих.

— Да хозяин, — понур пробормотали они.

— Не слышу радости в радости в ваших голосах. Вы собираетесь стать воинами. А любой воин должен уметь причинять боль и терпеть ее. В бою получают раны. И воину надлежит стойко их переносить, а не скулить как побитая собака. Это наказание — проверка. Сдюжите ли. Справитесь ли. Хватит ли вам духу. Вы поняли меня?

— Да хозяин, — куда более бодро, но все еще явно вымученно произнесли Устинка с Егоркой.

— Вы можете отказаться.

— Нет, — твердо произнесли оба.

— Хорошо, — кивнул Андрейка. — Тогда через неделю и начнем. А пока нам нужно что — то сделать с этими мохнатыми тушами…

[1] Максима — небольшой текст нравственного содержания, призывающий к самосовершенствованию и самовоспитанию.

[2] Биологическая ниша — место, занимаемое видом в пищевой пирамиде в рамках среды обитания.

[3] Волколак — это оборотень в славянской мифологии, который, находясь в облике волка сохранял человеческий разум и, нередко, способности разговаривать.

[4] БЖД — безопасность жизнедеятельности. Обычно этот курс читают в средней школе, рассказывая всякую чушь про сели, цунами и землетрясения. Ну, не чушь, конечно. Просто жителям Москвы рассказывать про извержения вулканов и то, как себя при всем этом вести, так же полезно, как и обитателям Курильских островов вещать о поведении во время каких — нибудь техногенных катастроф, вроде утечки хлора на предприятии. Поэтому обычный школьный курс БЖД, без специализации по региону и профессиональным задачам, был в глазах Андрейки полнейшей чушью и пустой тратой его времени.

Глава 5

1552 год, 30 декабря, где — то на реке Шат

Андрейка неспешно перебирал ногами, скользя на лыжах по глубокому снегу. Эти нехитрые агрегаты, к счастью, уже существовали. Аж с каменного века. И на Руси имели определенное хождение. Не такое чтобы и очень массовое, но Устинка с Егоркой с ними оказались знакомы и вполне сносно сумели изготовить. Да, совсем не то, что можно было бы купить в XXI веке в супермаркете. Однако и Андрейка этому несказанно радовался. Потому что лазить по пояс в снегу по округе, равно как и сидеть безвылазно возле землянки, он не имел ни малейшего желания.

Встали на лыжи и пошли… пошли… но не к черту на плешку, а по делам. Со стороны, впрочем, эта замечательная троица выглядела весьма колоритно. И больше напоминала немцев под Сталинградом в начале 1943—его года, чем приличных людей.

Ну а что поделать?

На полушубки денег Андрейке не хватило. Поэтому пришлось покупать у Агафона то, что оказалось по карману. При желании, конечно, можно было спустить все деньги и таки одеться более — менее прилично. Однако отрок не желал так рисковать и придержал некоторую сумму «на всякий пожарный». Так что красовались они теперь на лыжах словно бомжи, отлученные от приличных помоек. Хуже всего дела обстояли с обувью. Малый Ледниковый период, который стоял на дворе, убедительно настаивал на использовании валенок в зимний период. Но, увы, на Руси медленно полз 1552 год и до появления на ее просторах подобной обуви было еще далековато.

Когда Андрейка готовился отправиться в прошлое, то натыкался на сведения о том, что валенки имели прототипы в степи. Дескать кочевники использовали войлочную обувь и на Руси она так глянулась, что… Запомнил. А когда спросил Агафона о войлочных ботинках татар, то привел того в ступор, потому что он о таких даже не слышал. Вот чулки войлочные те, да, носили, зимой, под обувку какую. А чтобы только один войлок… Что привело в ступор уже отрока. Ведь откуда — то войлочная обувь пришла на Русь. Если не из степи, то откуда? И когда?[1] Так или иначе, он и его люди остались без валенок и даже без каких — либо их эрзац вариантов.

Так что же носили на Руси зимой?

Те, кто побогаче — разную обувь, шитую из меха, подражая народам севера. Остальные — обычную летнюю обувь, только размером побольше, чтобы тряпок можно было намотать от души. В общем, тот еще «колхоз». Но, как говорится, за неимением гербовой, подтираться приходилось лопухами…

Нападение волчьей стали не прошло бесследно. У парня болела левая рука и правая нога. У холопов — спина. Но каких — то тяжелых последствий удалось избежать.

Ногу волк укусил слабо, ибо уже умирал и ему просто не хватило сил для этого. И оказалось достаточно просто все тщательно промыть кипяченой водой, размешанной с солью. А руку волк даже не столько укусил, сколько прикусил. Он ведь прыгал, метя в шею. Поэтому рука проскочила под дальние моляры и даже дальше, неслабо его ударив. Так что ушиб на руке остался и неслабый, но он даже кожу не прокусил, усиленную зимней одеждой.

Легко отделался.

Так вот. Эффектно дефилируя в своих живописных лохмотьях по снежной целине, Андрейка уже который день занимался активной охотой. С тем, чтобы остатки волчьей стаи вывести. Нападала ведь она не вся, а только волки — охотники и вожак. И парень твердо знал — возле его землянки терлись еще волки. И повторения инцидента ему не хотелось совершенно. Вот он и лазил по ближайшим лесам да расставлял ловушки. А потом обходил ежедневно.

Сами по себе волки как добыча ему были не сильно нужны. Да и что с них взять?

Мех?

Хороший трофей. Но, нормально выделывать шкуры та еще морока. Тем более, что он не купил у Агафона ничего для дубления кожи. А с сыромятной возиться все руки отсохнут. Ни Андрейка, ни Устинка с Егоркой Гераклами не являлись. И даже тот «квест» по снятию и хоть какой — то обработке волчьих шкур дался им нелегко.

А мясо?

Оно Андрейке напоминало древнюю мудрость о том, что все грибы съедобные, только некоторые — всего один раз. Так и тут. В рамках того же курса БЖД он узнал, что волки являются переносчиками заразы, смертельно опасной для человека, провоцируя у него поражение центральной нервной системы, лихорадку и прочие «прелести». И крайне живучей. Во всяком случае если мясо заморозить до —16 градусов, то все эти личинки передохнуть только через пару лет. А если варить в котле, то «склеят ласты» лишь спустя несколько часов. Именно варить. Ибо жарка вообще от них не спасала.

Иными словами, связываться с этим кошмаром Андрейка не желал. Чуть не доварил и все… финиш… Поэтому, сняв шкуры и выбив клыки, туши тупо спустили под лед реки. Аналогично поступали и с теми «серыми», которых изредка удавалось взять на ловушку.

— Чу! — остановился и поднял руку, идущий первый Егорка.

— Что?

— Шумят как будто.

— Где ловушка?

— Там… да…

Сбавив темп отряд продолжил двигаться к своей цели намного осторожнее. Однако уже спустя каких — то десять минут оказался свидетелем удивительной картины.

— Сохатый! — ахнул Егорка.

— Лось… — не менее удивленно произнес Андрейка.

Ловушки, которые парень ставил на волков, относились к инерционным. Просто длинная палка, подвешенная на петле. На конце длинного рычага два — три заостренных колышка и камень или несколько камней для ускорения. Дернул за бечевочку. Стопор вылетел. И эта оглобля, резко провернувшись, бьет цели в бок. Причем спусковые бечевки были продублированы так, чтобы с какой стороны бы ни шел зверь — все одно получил бы свое. А высота подобрана под высоту волков. Поэтому лось, попавший под раздачу получил травму серьезную, но далеко не смертельную. Ему просто повредило левую заднюю ногу.

Рядом с ним на снегу лежало четыре молодых волка. Трое из них уже умерли, получив, видимо, «оплеуху» лосиным копытом, а четвертый мелко подрагивал и отрывисто дышал. Тоже, скорее всего, не жилец. Чуть в стороне настороженно сидело еще три молодых волка. Видимо помета этого года. Килограмм по пятнадцать от силы.

— Ну что, братцы кролики, — усмехнулся Андрейка обращаясь к холопам. — Пришло время доказывать, что вы не трусы.

— Да хозяин, — ответили они.

— Заходите с двух сторон и бейте его в шею своими копьями. Ясно?

— Чего уж тут не ясного? — хором произнесли Устинка с Егоркой.

— Повторите. Сначала ты.

Выслушав их и кивнул, Андрейка начал ждать.

Первым делом в своих кузнечных потугах отрок сделал какой — никакой инструмент, без которого ничего толком не изготовить. Во всяком случае в разумные сроки и нормально. А потом, пробуя свои силы, сковал три наконечника копья. Самых, что ни на есть обычных — листовидных. Из поганого металла. Но для стоящих перед ними задач и их за глаза хватало.

С этими игрушками, насаженными на древко, они и шастали по округе. Поэтому теперь Устинка с Егоркой скинули свои копья с заплечного ремня. А носили они их именно так на марше с подачи парня. Слезли с лыж. И начали осторожно обходить с друг сторон явно нервничавшего лося.

Андрейке сохатый был не нужен. Но выхаживать его у него не было ни желания, ни возможностей. А оставить так — значит просто оттянуть его гибель, причем совсем ненадолго. Еще несколько часов и он, истекая кровью, окончательно обессилит. Упадет. И все.

Когда Устинка и Егорка вышли на позиции, отрок постарался привлечь внимание лося. Он крикнул. Снял копье и начал приближаться.

Сохатый завертелся.

Парень сделал дальний выпад и легонько ткнул лося в задницу. И очень порадовался тому, что выпад был дальний, так как иначе он бы огреб копытом по лицу. А так — недолет. Еще раз ткнул. Лось развернулся на него и захрапел. Глаза его были переполнены ярости, гнева и страха.

И в этот момент Егорка с Устинкой нанесли свои удары. Раз. Раз. И листовидные наконечники их копий пробили мощную шею лося практически навылет. По крайней мере, кончики лезвий показались с противоположной стороны.

И сразу же рывок назад.

Лось покачнулся, не понимая, куда поворачивать. Холопы же, немедля, нанесли второй парный выпад. Туда же. В шею. Раз. А потом и третий, после которого из шеи бедного лося уже хлестала кровь пульсирующими фонтанами. С обоих сторон. Видимо перебили сонные артерии.

Он чуть пошатнулся. Еще раз. И припал на передние колени.

Попытался встать. Но тут же вновь рухнул на колени.

Задние ноги его задрожали. Первой сдала левая, поэтому сохатый и завалился налево. Рухнув на бок.

Вновь попытался встать, но это уже была агония.

Последний хриплый вздох и все. Глаза его застыли, как и тело, прекратив не только дергаться, но и даже дышать.

— Готовь волокушу, — приказал Андрейка Егорке. Ручную волокушу они с собой всегда брали, выходя в такие рейды. И время от времени она очень пригождалась. — А ты, доставай бечевки.

Сказав это, отрок подошел ближе к все еще подрагивающему молодому волку. Но не так близко, как тогда, под навесом. И нанес удар копьем. В шею.

Потом вышел вперед — к «блохастой» троице, что наблюдала за ними. Те держали дистанцию. И как только парень приблизился шагов на десять — тут же отбежали.

Исхудавшие они были донельзя.

— Что же мне с вами делать? — тихо спросил Андрейка, задумавшись.

Пока он занимался борьбой с остатками стаи, то сумел заполнить ледник мясом. Достаточным, чтобы протянуть до весны даже не охотясь более. И продолжать этот план — перехват не было никакого смысла. С одной стороны, мясо уже не нужно. С другой — эти три щенка — переростка угрозы более никакой не представляли.

По крайней мере пока.

А дальше? Черт его знает. Во всяком случае к землянке, судя по следам, они боялись приближаться даже когда были большим числом. А тогда, во время ночного нападения вся стая поджидала поблизости. Это тоже Андрейка понял по следам, когда осматривал округу.

И тут, словно подслушав его мысли, эти три годовалых волчонка перевернулись на спину, демонстрируя ему пузо. И заскулили. То есть, повели себя так, как и надлежало волкам низкого ранга перед кем — то кто их выше и старше.

Отрок хмыкнул, развернулся и подошел к туше лося.

— А ну ка подсоби.

— Чаво?

— За ногу хватайся да тяни. И раз. И два…

Перевернули они тушу.

Андрейка взял у Егорки топор и в несколько ударов отхватил травмированную ногу.

— Хозяин, ты чего? — удивился Устинка.

— Ты же сам говорил, что их нужно извести. — добавил Егорка.

— За одного пуганного волка двух не пуганных дают. — пожав плечами произнес Андрейка. — К тому же — вы посмотрите на них. Три доходяги. Это все, что осталось от стаи, которую мы перевели. Вона как кривляются.

— А чего это они?

— Если волк ложится на спину, то показывает, что признает тебя старшим и готов тебе подчинятся. Как, впрочем, и пес. А скулеж — это просьба. Чего они просят вам ясно?

— Да чего тут не уразуметь? — усмехнулся Егорка. — Токмо зачем кормить их? Сдохнут? Туда им и дорога.

— Любопытно мне. Я ведь тогда вожаку тоже мясо предложил. Отказался. А они вона — просят.

— И чаво?

— Волка заместо пса завести жаждешь?

— Нет, — покачал головой Андрейка. — Это никак не сделать. Разные они. Просто любопытство разбирает. Получится ли с ними как — то мирно уживаться?

— А на кой оно тебе надо, хозяин?

— Сам не знаю. Чую, что может из этого что — то доброе получится. Волки не псы. Тявкать не станут. Но они хорошо за всей округой присматривать станут.

— Ой дурная это затея.

— Может и дурная, — согласился Андрейка. — Но мы всю стаю перевели. Неужто трех щенят испугаемся? Да и куда нам столько мяса? Чего жадничать?

Холопы молча пожали плечами и вернулись к делам, которые Андрейка им нарезал. А отрок взял ногу и поволок ее к молодым волкам. Они, как и раньше, разбегались при его приближении. Поэтому он оттащил ногу к ним поближе на полсотни шагов. Бросил ее. И с каким — то сомнением посмотрел на этих «блохастиков».

«Может все же добить их?» — пронеслась в его голове мысль. Но быстро заменилась всякими возражениями на тему низкой рентабельности этой возни. После чего он начал отход, оставаясь к волкам лицом. Мелкие то они, конечно, мелкие, но спиной к ним все равно лучше не поворачиваться.

Но это была уже лишняя предосторожность. Внимание «серых» всецело приковала нога лося. На которую они и набросили, сразу, как Андрейка отошел шагов на пятнадцать.

— Глупость это все, наверное, ой глупость… — тихо пробормотал Андрейка. Подошел к своим холопам и начал помогать им затаскивать тушу лося на волокушу. Рядом с ней положили мертвых волков. Чай шкуры — то у них добрые. И потихоньку потащили. Двое тащат, третий стережет с копьем наготове. Третьим, как несложно догадаться, оказался Андрейка. Все — таки старший по положению и влиянию на судьбу. Да и самый молодой. Устинка с Егоркой всяко лучше и дальше смогут волокушу утащить.

Когда же они почти удалились с полянки, где все это действо и происходило, отрок обернулся. Молодые волки смотрели ему в след…

[1] На самом деле войлочная обувь зашла на Русь с севера, через Новгород, и была позаимствована, как и многое специализированное зимнее снаряжение, у народов севера. Первое ее упоминания 1580—е годы.

Глава 6

1553 год, 17 января, Москва, кремль, Митрополичье подворье

Отец Афанасий, чуть наклонившись, вошел в дверку, ведущую в личные покои митрополита. Здесь царила полутьма, так как горело всего пара свечей и лампадка у иконы. Пахло ладаном. Но на удивление было свежо и прохладно. Верно совсем недавно открывали духовые оконца…

Митрополит ждал его, разместившись на лавке.

— Добро ли добрался?

— Слава Богу! — перекрестился Афанасий.

— Я благодарен тебе, что ты приехал. И хотел бы поговорить об этом, — кивнул Макарий на небольшой ларчик перед ним.

— Что сие, отче?

— А ты глянь. Смелее.

Афанасий подошел и осторожно открыл крышку. Внутри был какой — то темный порошок. Из — за дурного освещения даже цвет его разобрать не удавалось. Поэтому священник наклонил над ларцом свечку и едва заметно вздрогнул. Это была та самая синяя краска, которую он сумел добыть у Андрейки.

— Сколько тут? Все?

— Все. Гривенка и еще десятая часть сверху[1]. Я перехватил торг этого купчишки.

— Агафона?

— Да.

— Ох… Слава Богу. А я — то переживал.

— Откуда краска? — немного нахмурившись, спросил митрополит.

— Так отрока Андрейки это наследство. От отца досталось. Прохора, что сын Степана.

— От отца? — повел бровью митрополит. — А кем был его отец? Я ни о Прохоре, ни об отце его Степане ничего не слышал.

— Поместным дворянином он был. И отец его.

— Состоятельным?

— Да куда там, — махнул рукой Афанасий. — Снаряжение, конечно, справное держал. Но денег вечно не хватало. Вот к Петру Глазу в долги и попал. Отец его, Степан, получше живет. Но лишнего мерина и он не найдет.

— И Прошка этот оставил сыну такое богатство? — указал митрополит на ларчик с краской, которая стоила больше пятисот рублей.

— Так говорит Андрейка. — развел руками Афанасий. — Самому не верится. Но откуда еще он бы взял эту краску?

— Разбоем промышлял может?

— Андрейка то? Ему всего четырнадцать лет минуло. Ну какой разбой?

— А отец его?

— Всякое может быть. Но я бы и помыслить о том не мог. Жил Прохор одним делом ратным да друзьями — товарищами. И казался таким бесхитростным… — махнул рукой Афанасий. — Мы с воеводой долго голову ломали. Но так и не смогли понять — откуда и как Прохор смог добыть эту краску. Может и правда каких татар побил, да побоялся продавать?

— Ты сам — то понимаешь, что глаголешь? — фыркнул митрополит. — Сия краска есть ценность великая. Ладно что дорога. Так ее захочешь — не купишь. Ибо не продаст никто. Отколь она у татар — то взялась бы?

— Так отняли у кого.

— У кого? Они на земли наши шли. А значит, ежели отняли, то у кого из наших. А тут весьма немало ляпис лазури. Такое ее количество — считай целое состояние. Если бы его татары отбили — шум бы подняли. А был ли шум? Я поспрашивал. И никто ничего не помнит.

— Странно.

— Очень странно.

— Может тишком кто торг вел?

— Думаешь, кто из бояр заказал?

— Или купчишек. Мало ли? Вдруг кто из — за моря её возжелал.

— А Прохор тот отбил ее разбоем?

— Отчего же разбоем? Кто знает, как ее везли? Может купчишек тех татары побили, али еще кто, а он уже их. Места то беспокойные.

— Отчего же тогда краска вся Прохору досталась? Ведь никто более ей не торговал.

— Не торговал — не значит, что ее у них нет, — возразил Афанасий. — Прохор ведь тоже ей хода не давал. Да и вообще — прикопал от греха подальше. Опасался чего — то.

— Здраво, — кивнул митрополит. — А когда ту краску на саблю взяли?

— Много лет назад. Андрейка еще совсем младенцем был. Оттого и ухоронки долго искал. Говорит — едва вспомнил.

— А друзья — товарищи этого Прохора в те годы гибли?

— Они почитай каждый год гибнут. К тому же, из старых друзей его уже никого и не осталось. Он ведь когда от своего отца отделился и пришел в Тулу, то был юн и горяч. И сдружился с такими же. Вот они все голову и сложили. Прохор последним ушел.

— А как это произошло?

— Татарская стрела в горло попала, когда он на стене службу вел. Во время минувшего стояния их под стенами Тулы. Сказывают — пускал стрелы в супостатов он ловко. Четверых с коней снял. Но и сам не уберегся. Добрая смерть. Да и воин он справный был.

— Добрая смерть, — согласился с ним митрополит. — Андрейка не сказывает, отчего отец краску не продавал?

— Сказывает, но путано. Видно и сам не знает.

— А сам Андрейка, что он за человечек?

— Полный загадок… — после довольно долгой паузы, ответил отец Афанасий. — До гибели отца он был таким же как Прохор — лихим и глуповатым. Как мне казалось. Но в день его гибели все поменялось. Как отрок сей узнал о смерти бати, то сомлел. После чего изменился. Я его не узнал. Вроде он, а вроде и не он. Говорит иначе, держит себя иначе, мыслит иначе… и смотрит. Я ведь Андрейку с пеленок знаю.

— Не бес ли в него вселился?

— Того я не ведаю. Но раньше отрок сей и «Отче наш» без запинок и подсказок произнести не мог. А теперь и Символ Веры, и иные молитвы твердо знает и с выражением читает. Святая вода ему боли не причиняет. Крестится. Крест целует. В храме Господнем ведет себя подобающе. Разве что воздуха ему там не хватает. Но что поделать? Мы все не без грехов.

— Истинно так, — произнес митрополит и перекрестился на икону.

— И в словах, что отрок сей сказывал, никакой бесовщины я не приметил. Как и в делах. Странны они и не понятны. Но ведь не стал лукавить и продал два туеска по две десятых гривенки, как и уславливались. И лишнего не попросил. А все что сверху — церкви пожертвовал. Да и с первого туеска рубль на церковь дал. А как узнал, что отца более у него не стало — сабляницу вложил, хотя денег у самого почти не оставалось. Так что я не знаю, что и думать.

— И верно, бесовщиной дела его не отдают. Но что тогда?

— Пока что в ум не возьму.

— А еще что дивное за ним замечал?

— Да много всякого. Землянку он себе поставил чудно. Однако же внутри получилось чисто, сухо и тепло. А все из — за очага особого. Сказывает, что сам выдумал. Дрова в нем горят. Жар идет. А дым сразу на улицу убегает, отчего ни сажи, ни духоты.

— Он сказал, как она устроена?

— Сказать — то сказал, но как — то мудрено. Так что я ничего не понял. А еще он лампу из глины слепил. Вроде лампадки, только с хитрой крышкой. Отчего она горит много ярче. Как несколько свечей.

— О! — оживился митрополит.

— Андрейка сказал, что лампа очень простая в устройстве. И надобно тебе испрашивать у Государя нашего царя и Великого князя грамотку, дабы никто кроме Матери — церкви таких ламп на продажу делать не смел. А как все сладиться, то он мастеровым нашим все покажет и расскажет. Если мы с ним ряд заключим и обязуемся платить ему сотую долю от вырученных денег.

— Не жирно ли будет?

— Мню, то не единственная польза будет от отрока сего. Тут и печь дивная, и лампа, и заправка в лампу.

— Заправка?

— Мне ведомо все, что Андрейка покупал. А от дома отца его осталось только пепелище. Все татары разорили. Однако же лампа у него имелась. И в ней плескалось изрядно масла с непривычным запахом, но на что — то похожим. Да и жег он его без оглядки.

— Может тоже отцово наследство? Если Прохор был таким куркулем, то почему бы ему и горшок с маслом, взятый без всякого сомнения на саблю у татар, где — нибудь не закопать на черный день?

— Ты сомневаешься в его словах?

— Как божий день ясно, что это взор. Прохор видно сам тишком промышлял торговлишкой запретной. Если бы грабежами, то всплыло бы. Оттого и держал товар прикопанным, дабы с оказией отправить дальше.

— А чего сам в долги залезал? Ведь иной раз ему совсем тяжко становилось.

— Питие винное уважал?

— Был грех. Но загулы его были скромны. И игр всяких денежных не вел.

— Значил копил деньги на что — то или кому — то долг отдавал большой.

— Ну… Господь его знает, как там все было. Одно ясно — надобно этого отрока не упустить. А то ведь упорхнет из гнезда и поминай как звали. Осторожен он больно и боязлив. Разумеет ясно, что краску за полную цену не продать в Туле. Нет ни у кого таких денег. Да если и были бы, то не дали.

— Значит он ведает, какая этой краске красная цена?

— Да.

— Еще интереснее… Пообщаться бы с ним. Да с каленым железом поспрошать, что там за разбойничий вертеп его батя устроил…

— Отче, он ведь всего лишь отрок…

— Потому и поспрошать ныне, ибо если по весне его поверстают в поместные дворяне, то уже не подступишься без веской причины.

— А нужно ли? Покамест он нам одну пользу приносил. И краску эту сдал. И лампу дивную, но простую измыслил. А то, что хочет сотую долю, так в том дивного ничего нет, как и в том, что знает цену краски. Он ведь по Туле после гибели отца полдня бродил, с купцами беседовал. Все выспрашивал их что, почем и в какую цену. Наверняка от них нахватался.

— Как у него вообще хватило наглости спрашивать с Матери — церкви даже долю сотую?! — хмуро произнес митрополит. — Сопляк! Или не ведает, кому указывает?

— Он сказал, что или так, или никак. Лампу разобьет и более делать не станет. У него же поместье в разорении. Из людей только два холопа и остались. Если не доходец этот, то ему и выезжать не с чего станет.

— Дивлюсь я на твои слова, — покачал головой митрополит. — Ты хоть понимаешь, какие это деньги?

— Нет, — честно ответил Афанасий.

— Если лампадка сия особливая светить станет как несколько свечей, то купить ее пожелают многие. Посему в год той сотой доли будет сотни рублей. Для простого поместного дворянина — огромные деньги! Не по Сеньке шапка!

— Так что же? Как с ним уговариваться?

— Пригрози гневом церковным за утаивание.

— А деньги?

— Предложи ему разом сто рублей. С него и этого будет довольно.

— Отче, — осторожно произнес Афанасий, — я гнев твой понимаю. Но Андрейка… он… он может и отказаться.

— Отказаться?! — вновь нахмурился митрополит.

— Нрав у него не прост. Он ныне в глуши со своими холопами зимует. В землях отца его. А там окрест на пару дней пешего пути татары опустошили все. Потому как обет он принял. Грозный обед. Встретиться со смертью лицом к лицу. Чай сей отрок не сильно испужается угроз. К тому же очаг он добрый себе поставил. Все в нем просто, токмо не могу уразуметь, почему дым бежит у него туда, куда ему надобно, а не в землянку. И ежели такие печи Мать — церковь поставит в палатах Государевых, то…

— Афанасий, а жить он как будет дальше? — устало вздохнув, спросил Макарий. — Он кто? Отрок — сирота. Жаждущий в поместные дворяне верстаться. Ежели церковь даст ему денег много, то как он со своими товарищами по оружию ужиться сможет? Человек слаб. Особенно, подверженный тяжелым лишениям. Ему и сто рублей — много. Ибо другие поместные дворяне на зависть изойдут и дурное удумают. И падет он, вслед за отцом своим. Год — два и преставиться. Юн он еще и глуп.

— Да, — тихо произнес Афанасий, соглашаясь с митрополитом. О ситуации в таком разрезе он даже как — то и не подумал. Ведь точно на зависть изойдут. И закончится это может очень мрачно…

— Ежели не дурак, то поймет. А если дурак, то тем более ему деньги такие в руки давать не след. Даже если лампу и печь эти мы не получим, то Бог с ними. Жили как — то без них и еще проживем…

[1] 2/10 гривенки Андрей продал купцу Агафону. Две порции по 2/10 гривенки Андрей продал отцу Афанасию. И еще ½ гривенки Андрей внес пожертвованием в церковь. Совокупно 1 и 1/10 гривенки.

Глава 7

1553 год, 23 января, где — то на реке Шат

Утро.

Холод.

И мороз.

— Замечательно замерз! — нервно буркнул сам Андрейка, грезя, будто телогрейка, душу греет им злодейка, грязной тканью облепив и блохами одарив…

Кхм…

Зимняя жизнь Андрейки и его людей стабилизировалась и как — то вошла в свою колею. Пробуждение. Подогрев воды. Умывание и чистка зубов подручными средствами. Общая тренировка. Завтрак. И дела. А так как бегать по окрестным лесам не требовалось, то дела эти пошли намного веселее. По сути им приходилось только за дровами ходить. С волокушей ручной, топором и… пилой.

Да, парень ее все — таки сделал.

Устинка и Егорка немало ворчали, поняв, чем отрок занялся, но прямо возразить не смели. Однако, когда оценили эту поделку в действии, то кардинально переменили свое отношение.

Выковать небольшую полосу металла, да на горячую вырубить с одной ее стороны крупные зубья особой сложности не составило. А вот с заточкой намучались. Но это окупилось многократно после, когда они этой лучковой пилой[1] начали разделывать сухостой прямо в лесу перед укладкой на волокушу. Валили сухостой они, как и прежде, большим топором на длинной ручке. А вот дальше теперь все сильно упрощалось. Что экономило им немало времени и сил, позволяя фокусироваться на более важных задачах. Точнее над задачей. Потому как парень работал над доспехами для себя. И холопы, прекрасно понимая, что это архиважная задача, старательно ему в этом деле помогали.

Вариантов того, что парень себе мог изготовить имелся вагон. В теории. На практике, ему нужно было как — то объяснить окружающим появление у себя этих доспехов. И ничего лучше, чем «снял с разбойника» в голову ему не приходило. А что можно было взять трофеем с татя? Правильно. Ничего серьезного. И боже упасти — анахроничного. Поэтому массу интересных конструкций, которые тупо не бытовали в регионе ему пришлось отбросить. Как и те, что считались слишком дорогим снаряжением.

К вопросам легализации присоединялась и проблема роста. Парень ведь рос и еще не один год будет делать это «грязное дело». На таком — то питании да под соусом регулярной тренировки странно рассчитывать на иное. Поэтому, волей — неволей его выбор оказался ограничен одной только кольчугой.

Ее и надставить просто, легко увеличивая габариты. И вопросов к самому факту ее существования вряд ли у кого — то возникнет. Кольчуги ведь на Руси в XVI веке ходили очень широко, выступая основным типом доспеха. Ну и делать ее можно было как получится, потому как их разнообразие здесь, на фронтире, зашкаливало. Разбойник мог принести на своих плечах вот буквально что угодно — от крепкой «праотеческой» кольчуги, сделанной из толстых, прочных колец до легкого панциря из мелких плоских колец. Да и из соседних регионов «гости» могли пожаловать в виде каких — то персидских, османских или еще каких поделок. Так что придираться никто не должен.

Парень еще в Туле обратил внимание на ту пестроту вооружения и снаряжения, которая наблюдалась у поместных дворян. Вроде бы все в кольчугах и легких шлемах, а на деле — ни одного «под копирку» не стояло. Снаряжение у всех этих бравых парней чем — то отличалось и это хорошо бросалось в глаза. Поэтому главное — удержаться в рамках общих морфологических признаков военного снаряжения. И не заявляться в компанию воинов «упакованных» в кольчуги, щеголяя в какой — нибудь лорике сегментате или еще в чем — то настолько же анахроничном и не типичном для региона и эпохи.

Почему на Руси в XVI веке применяли преимущественно кольчуги в качестве основных металлических доспехов? Да ровно по той же причине, почему они продержались на вооружении разных народов мира с IV века до нашей эры до XIX века уже нашей. Из — за денег. Как, впрочем, и всегда. Ибо деньги всему голова и ныне, и присно, и во веки веков…

Кольчуга — это самый технологически простой металлический доспех, наименее всего требовательный к качеству металла и навыкам мастера. И, как следствие, дешевый. Традиционно самый дешевый металлический доспех. Да, времени «он жрет» на свое изготовление массу[2]. И труд этот очень монотонный. Однако его в состоянии изготовить любой кузнец из металла практически любого качества. Да и в эксплуатации проще него нет доспехов. Ведь любую дырку в нем можно относительно легко заделать без потери качества. Для перевозки достаточно скрутить и замотать в тряпицу. А очистка от ржавчины еще проще — сунул в бочонок. Накинул сверху несколько лопат песка. И спустил с горы…

Так что выбора по большому счету у Андрейки и не было. И он засел за изготовление кольчуги.

Как ее делать? Ведь строительного рынка с мотками проволоки, произведенной промышленным способом у него в шаговой доступности не имелось.

Не беда.

Андрейка брал изделие, купленное им в качестве лома. Тот же испорченный топор. Разогревал его в своем импровизированном горне до красного каления. После чего отрубал от него кусочек. Просто положив на камень. Поставив сверху самый обычный топор и ударами молотка «налегая сверху».

Полученный кусочек железа он опять прогревал в горне и осторожно проковывал, используя самодельные клещи и молоток, купленный им у Агафона. Дело шло не быстро, ибо он опасался слишком сильно бить. Но шло.

Таким образом у Андрейки получался небольшой пруток. Маленький. Потом он начинал это вытягивать, прогревая и осторожно простукивая, протягивая.

И по новой. И по кругу.

Пока, наконец, не получал условную проволочку примерно чуть в миллиметр толщиной и длиной в полтора — два аршина. Не так, чтобы замечательно, но вполне удовлетворительно. Да, коротковата, но для изготовления кольчуги годились и кусочки по двадцать — тридцать сантиметров.

Что же до сечения, то фильеры у него под рукой не имелось, и делать ее не хотелось. Ее ведь изобрели далеко не в Античности и применяли далеко не всегда, даже после ее появления. Так что все кольчуги римлян, кельтов и сасанидов изготавливали из такой вот — кованной проволоки. А он чем хуже? Да и на Руси, как он предполагал, нередко также поступали.

Дальше Андрейка накручивал эти «проволочки» на пруток, навивая спиралькой. Потом растягивал ее чуть — чуть, чтобы витки отошли друг от друга. И, работая зубилом, рубил их так, чтобы у колец концы заходили внахлест.

Полученные заготовки отрок слегка плющил, ударом молотка без всякой оправки. Только для того, чтобы сформировать площадку для клепки в месте наложения внахлест, а не полностью расплющивать колечко. Конечно, он был бы и рад сделать себе кольчугу из плоских колец. Но, возиться не стал, так как брак без подходящей оправки получался чрезвычайный.

Наделал он, значит, колечек таких. Набил в них самодельным пробойником дырочек под плоскую, треугольную заклепку. Да сел собирать из них кусочки кольчуги. Долго и мучительно. Очень мучительно. Во всяком случае самого парня к началу сборки первых колец в полотно уже «колбасило» от одной мысли об этом ремесле. И он мысленно благодарил судьбу за то, что не загремел в какого — нибудь ремесленника. Очень уж это все «увлекательно». До тошноты.

Но дело нужно было делать. И он трудился, понимая, что экономит как минимум стоимость мерина. Можно было бы пойти и другим путем, наделав побольше дорогого и редкого товара, вроде краски. Но он и так уже слишком засветился со своим «внезапным богатством».

Устинка и Егорка тоже в стороне не стояли. Потому что Андрейка довольно скоро спихнул на них самые нудные и трудоемкие процессы. Серьезно уменьшив свою нагрузку. Тем более, что тратить полгода на изготовление кольчуги он никак не мог. Обстоятельства не позволяли, а так — уже в начале февраля, край — в его середине парень надеялся на завершение кольчужной рубашки.

Сборку, понятное дело, он холопам не доверил. И сидел сам с ней возился. Занятие это медитативное. Поэтому имелась возможность подумать.

Больше всего его занимал бизнес — план, который он попытался «замутить» с церковью. На первый взгляд — очень неплохая идея. Но чем больше он думал о ней, тем больше входил в депрессию.

Кто он такой?

Сирота. Сын и внук поместного дворянина. Но деда верстали впервые, поэтому особенной родовитостью он не отличался. Просто внук удачливого буйного типа. По матери все аналогично. Деньгами или каким — то иным имуществом его род не обладал. Обычные служилые. Иными словами — ни крови, ни ресурсов. К тому же он еще и малец, не имеющий личной репутации, заслуженной в боях.

Это лежало на одной чаше весов.

На другой — самая влиятельная корпорация державы, способная поспорить даже с царем. Понятно, что спор с Иоанном свет Васильевичем, прозванным впоследствии за миролюбие Грозным, мог закончиться печально. Но Андрейка знал — спорили, и не всегда безрезультатно.

Поэтому сделка между Андрейкой и церковью выглядела категорически гротескно. Это как если бы Microsoft решила заключить серьезную сделку с Лок Догом[3]. Даже если бы он там что — то дельное им предложил.

Понятное дело, что эта лампа — прибыльная вещь. Но кто такой Андрейка, чтобы столь влиятельная организация учитывала его интересы? С какой стати ей принимать условия этой блохи и нести регулярные финансовые потери из — за отчисления ему «доли малой»?

Ведь намного дешевле и проще заставить парня сделать то, что нужно и, если он начнет выступать, избавиться от него. Блохой больше, блохой меньше. Никто и не заметит. А если кто чего и скажет, то его писк просто никому не будет интересен. Ведь церковь всегда может его обвинить в колдовстве и осудить. И кто это сможет оспорить? Только царь. Но ему до Андрейки дела не было от слова вообще.

Кто — то мог бы сказать, что это несправедливо. Но только не Андрейка. Он прекрасно знал — сие слово обозначает выдуманную категорию, которой не было и никогда не будет. Ибо есть она ни что иное, как абсурдный идеализм. Чушь наивных детишек, в том числе и тех, голову которых уже тронула седина. Или спекуляции проходимцев, прикрывающих красивыми словами свои грязные делишки.

Оставалось только придумать как из всей этой ситуации выбраться с наименьшими потерями. И надеяться на то, что церковь по весне не нагрянет к нему «на огонек» «зондер — командой», чтобы вдумчиво поспрошать. А потом и тихо прикопать дерзкую блоху, точнее то, что от нее останется после допроса с пристрастием.

[1] Лучковая пила состоит из лучка и натянутого в нем пильного полотна. Простейший лучок состоит из двух стоек, распорки и натяжной тетивы с закруткой.

[2] В рамках эксперимента в 1983 году в городе Электросталь мастера — энтузиасты под руководством Дмитрия Зелина изготовили полный кольчужный доспех (хаубек, коиф, кольчужные чулки и рукавицы) в полном соответствии с технологиями средневековья. Итоговые трудозатраты у них составили около 250 человеко — часов. Для оценки объема усилий можно сравнить этот доспех с ГАЗ — М20 «Победа», который требовал 234 человеко — часа. Андрей планировал уложиться в 500–600 человеко — часов, с учетом нехватки инструментов и навыков.

[3] Лог Дог — один из персонажей фильм «Не грози Южному централу, попивая сок у себя в квартале». Гангста и бездельник, прожигающий свою жизнь самым безалаберным образом.

Глава 8

1553 год, 3 февраля, где — то на реке Шат

Тишина.

Пыхтение.

И скрип снега на хорошо утоптанной площадке.

— Бей! — Рявкнул Андрейка.

И из — за его спины вылетела сулица, отправившись в чучело из вязаной сухой травы. Он же сам с Егоркой стоял, выставив щит и взяв копье верхним ударным хватом. Вроде как прикрывая.

— Смена! Третий! — вновь он крикнул.

И рядом с отроком встал Устинка, а Егорка отошел назад. А потом из — за спины по команде отрока вылетело еще две сулицы.

Сулицы…

Эти легкие метательные копья вышли из употребления как в бою, так и на охоте веке в XIII. На дворе же стоял XVI[1]. Это был залет для Андрейки. Очередной. Но залет вполне осознанный.

Отрок был уверен — если не зимой, то по весне к нему придут, чтобы поговорить. Скорее по весне. И причин к тому хватало.

Прежде всего потому что все лето и осень 1552 года, как он понимал, должен был работать фактор «благих дел». Ведь Афанасий, с его слов, на проповеди во время литургии сказывал, что Андрейка пожертвовал почти все наследство отца для спасения города от голода после разорения татар. А зачем ему в таких вещах врать? Проверить же все крайне просто. Так что вряд ли кто — то решится ехать к нему сюда сразу, имея такой фон за спиной. Потому как если узнают — бед не оберешься. Тем более, что о сделке, совершенной им с Афанасием, вряд ли кто — то со стороны знал. Андрейка в свое время особо просил священника не болтать. Потом же, ежели кто спросит, то говорить, будто не продал он краску, а пожертвовал, ибо ему такие деньжища ни к чему. От греха подальше.

Так что для почти всех любопытных парень продал немного краски Агафону. И уехал в отцовское поместье, имея какой — то запас продовольствия, всякого малополезного барахла и несколько рублей деньгами. Всего несколько рублей. Из — за чего Андрейка был уверен — и нуждающиеся помещики, и алчные купцы, если и рискнут его ограбить, то под конец зимы или весной. Скорее даже весной, чтобы болтать о нем уже стали меньше и его смерть не вызвала бы столько ненужных пересудов. Да и вообще — к весне становится голоднее, чем по осени, а вместе с тем люди обретают большую дерзость и решительность, особенно те, которые оказались в отчаянном положении. Обычные же разбойники если и сунутся, то также по весне, а то и лету. Ибо минувшим летом их тут татары повывели. Поэтому зимой, столкнувшись с острой конкуренцией с поместными дворянами, разбойный люд начнет отходить на юг, спасая свои шкуры. Вот и нагрянет кто — нибудь, наверное. Грабить то тут пока особенно и некого, а жить им придется охотой. Голодно и скудно, ибо такого разнообразия ловушек, как Андрейка не ведают. Поэтому если случайно набредут, то особо рассуждать не станут.

Одно радует — вряд ли эти банды окажутся крупными. Потому как сильные и большие толпы разбойников слишком уязвимая цель. И почти наверняка они будут вырезаны поместной конницей.

Так вот — пришли разбойники. И чем их встречать?

Копьем да саблей? Можно. Но рискованно. Их ведь может оказаться и пять, и десять. Требовалось дистанционное оружие.

Лук?

Так себе затея.

Технически он мог сделать еще два лука для Устинки с Егоркой по типу английских. Благо, что они просты до жути и известны человечеству с каменного века, почти ничем за минувшие с тех лет тысячелетия не изменившись. Что дало бы три лука. И даже стрел наделать, ведь на троих их особенно много не требовалось. Но был нюанс.

И он заключался в умении всем этим пользоваться.

Андрейка там, в XXI веке, когда готовился отправиться в прошлое, упражнялся с луком. Он тогда нанял себе для него тренера, как и для сабли. И какую — никакую технику, а освоил. Одна беда, кроме техники, требовалось еще тело должным образом развитое и прочие привычки. А с луком он почти тут и не упражнялся. Начал то совсем недавно, в отличие от сабли, с которой он «игрался» с лета почитай каждый день.

Ну он то ладно. Он хотя бы какое — то представление имел о стрельбе из лука и даже добился за те несколько лет тренировок в XXI веке уровня третьего взрослого разряда. Что давало массу преимуществ в этом теле несмотря ни на что. А вот холопы его даже как держаться за лук толком не знали. И как показал элементарный тест — с десяти шагов в ростовую мишень, скрученную из пучков сухой травы, попадали через раз хорошо если. Просто пуляли куда — то в ту сторону.

И что делать?

Вот Андрейка и вспомнил про сулицы. Если чему с нуля и учить, то этим нехитрым штукам, так как очень низкий порог вхождения. Научить обезьяну[2] кидать во врага всякий хлам — самая простая из возможных стратегий. В конце концов исторически люди сами в незапамятные времена с этого и начинали.

Собственно, парень даже хотел, не мудрствуя лукаво, навесить на этих ребят по небольшому подсумку с самыми что ни на есть обычными камнями. Чтобы они в духе MountBlade угощали неприятелей булыжниками в лицо. Но начать решил все же с сулиц.

Лук, конечно, можно было продуктивно употреблять и без особых навыков. Но для этого требовалось два условия. Во — первых, масса врагов и желательно в плотной формации, а их будет, скорее всего мало и строй держать они не станут. Во — вторых, толпа лучников, которые работают через массирование обстрела по площади, как, например, поступали знаменитые английские лучники. Вот тогда да. Набрал «бомжей». Выдал им самые дешевые луки. Поставил кучнее и пущай пуляют в набегающего неприятеля. А когда неприятеля раз — два и обчелся, как и защитников, то такой подход не прокатит. Там стрелять нужно уметь.

Кроме сулиц Андрейка со своими холопами обзавелся самыми простыми круглыми щитами. С кулачным хватом и достаточно просторными полями. Чтобы ими можно было надежно прикрывать. Удар такие «поделки» держали плохо. Но мало — мальски могли прикрыть. Тем более, что в изготовлении все оказалось так просто, что не пересказать. Обычные колотые дощечки более — менее подтесанные. Они составляли в стык, формируя щит. По центру они скреплялись центральной рейкой, идущей поперек волокон досок с обоих сторон щита. Плюс две вспомогательные рейки по сторонам от центральной. Да небольшая полоска сыромятной кожи, которой обшивался щит по краю, стягиваясь.

Даже умбон металлический не требовался. Просто потому что, наружная часть центральной рейки в районе умбона имела чашку из дерева. Больше всего труда на эту переднюю часть центральной рейки и уходило, так как вытесывали ее из дубового сухостоя. Остальное же изготавливали из легкой липы. В качестве крепления шли самодельные заклепки. Просто небольшие кусочки металла, которые вытягивались в малые прутки. С одного конца их тупо загибали, формируя упор. А с другой расклепывали, после установки по месту.

Да, такой деревянный умбон заметно слабее металлического. Ну так и что? Стоил усилий и металла такой щит также не в пример меньше. А парная центральная рейка выступала достаточно мощным ребром жесткости, немало укрепляя в целом конструктивно хлипкую конструкцию.

Вот так и тренировались.

Двое прикрывали, маневрируя. Третий кидал метательные снаряды. А потом, как все заканчивалось, отрабатывали взаимодействие по схеме «лося». То есть, учились заходить с трех сторон на цель. Глухой обороне втроем на отходе. И так далее.

— Ну что, взмокли? — тяжело дыша, спросил Андрейка.

— А то, хозяин, — убирая мокрые волосы с глаз, ответил Устинка.

Все — так полчаса уже плясали.

— Ну ладно. Пошли отдыхать. И сохнуть.

Мокрым быть на морозе, даже в теплой одежде — плохая идея. Поэтому прекратив тренировку, они рысью бросились к землянке. Там им надлежало немного обсохнуть от пота. Подсушить одежду. И только после этого вновь выходить на улицу. Заболеть простудой или, упаси осинка, воспалением легких Андрейке не хотелось совершенно. Да и холопов своих он берег, понимая, что других у него пока нет и не предвидится в ближайшее время. Тем более, что эти более — менее замотивированы им, а другие как себя поведут — бог весть.

— Скучно… — тихо пробурчал Андрейка, развалившись почти голышом на своей лежанке.

— Зато тепло! — отметил Устинка.

— И благодать, — добавил Егорка. — Такая ломота повсюду, что лежать и не шевелиться — истинная благодать.

Парень усмехнулся.

Не привыкшие они к таким делам. Ой не привыкшие. Видно, когда разбойным делом промышляли, только селян и грабили, да путников одиноких. А тут вон какая нагрузка.

Он чередовал тренировки.

Один день вот такая. Второй — обычные упражнения по метаю сулиц и отработке ударов. Чтобы руку поставить. Чтобы сила и точность боя возникла. Потому как ежели кисть слабая, то топором даже сильно рубанув, можно опростоволосится. Центр массы оружия высокий и руку легко выворачивает. Поэтому они работали по подвешенному деревянному болвану, учась бить в тяжелые предметы. Топоры это в какой — то мере портило. Но болван «слепили» из липы, так что металл эту легкую древесину более — менее терпел.

С копьем полегче. Но все — таки навык тоже нужен. Так что работали они с чучелом из пучков сухой травы. Отрабатывая всего несколько обычных ударов. Но зато по сто, по двести повторений за тренировку. Доводя их до автоматизма.

Час полтора каждый день уходило у холопов Андрейки на тренировки. И чем ближе была весна, тем больше усилий тратилось на это. Потому что час Х приближался. Да, возможно никто и не придет к ним больше. Ну и славно. А если придет? А если судьба не решит ограничиваться легким испугом? Тем более, что послужильцы ему действительно были нужны. Нормальные. Крепкие. Добрые. И он был готов лепить их даже из этого весьма сомнительного теста…

* * *

Отец Афанасий уже вернулся в Тулу после общения с митрополитом. И теперь задумчиво вышагивал по церкви, поглощенный своими мыслями. Не такого он приема ожидал… не такого…

Все слова митрополита он прекрасно поняли и уяснил. Но понять и принять — разные вещи. Макарий, без всякого сомнения, был прав на своем уровне. Кто для него этот Андрейка? Ну, удумал парень какую — то лампу и печку? И что? Это все для митрополита выглядело мелочно и глубоко второстепенно. А само дело с Андрейкой совершенно ничтожным и решенным. Ему больше интересовало откуда на Русь попала эта краска и можно ли ее еще добыть. Ведь обычно ее даже за деньги не купить.

Афанасий же полагал напротив, что все только начинается.

Сто рублей для сделки с парнем митрополит выдал. А огненников[3] своих пообещался прислать позже — к весне ближе. Дабы он смог бы решить вопрос с парнем и полюбовно, и силой, на его усмотрение, не привлекая местных поместных дворян к делу…

Но Афанасию нравился обновленный Андрейка. Просто по — человечески нравился, намного больше чем он старый. И священник рассчитывал на то, что парень лампой, печкой и краской не ограничится. Все его чутье просто вопило о том, что он еще ни раз и ни два удивит людей. В хорошем смысле этого слова. И посему было бы не разумно такого отрока губить.

К тому же он опасался, что нечаянно кто — то узнает о делах этих и начнется буза. Ведь об Андрейке Афанасий столько говорил в своих проповедях, приводя его в пример самоотверженности. Что никто из туляков не поймет и не одобрит силового сценария. Митрополиту, понятно, этот исход никак не мешает. А ему тут жить и с ними хлеб делить, ибо сидение осадное не первое было, и не последнее. Да и вообще, ныне в городе у него есть авторитет и уважение. А что будет, если все прознают про поступок этот? Вопрос. Но вряд ли добром сие кончится.

Больше всего он опасался того, что Андрейка взбрыкнет и с боем уйдет. К татарам, понятно, не сунется. А вот к родичам вполне может податься. И те подадут от своей корпорации дворянской коллективную челобитную на имя царя. Хуже того — могут местных туляков к ней подключить, ведь сам священник их и накрутил уже подходящим образом. Митрополит о том не думал, считая угрозу провала пустячной. А вот Афанасий — напротив. Всю голову себе съел, обдумывая ситуацию.

И этот вариант — еще терпимый. Хуже будет, ежели Андрейка перепугается и в Литву побежит. А там Жигимонт[4] завсегда охочий до всякой скверны, супротив Руси направленной. Тут же такое дело, что выяснить, хотя бы частично, правдивость слов Андрейки — раз плюнуть. И упустить такую возможность возвести поклеп на церковь православную он не упустит.

Отец Афанасий хотел донести до митрополита свои страхи, но вовремя одумался. Потому что в этом случае Макарий без всякого сомнения пошел по пути силы. И постарался бы предотвратить возможное бедствие, как можно более быстрой ликвидацией Андрейки. Царь ведь ему такого промаха не простит…

books_fine — самый крупный телеграм канал с бесплатными книгами.

[1] В XVI веке на Руси ограниченно применялись конными воинами джиды — дротики вдвое меньше сулиц, которые обычно возили в колчане на 2–3 дротика, притороченном к седлу.

[2] По строгой биологический классификации наш биологический вид «homo sapiens» (человек разумный) относится к роду «homo» (люди), подсемейству «hominidae» (гоминиды), семейству «hominidae» (гоминиды), надсемейству «hominoidae» (человекообразные), парвотряду «catarhina» (узконосые или приматы Старого света), инфраотряду «simiiformes» (обезьянообразные), подотряду «haplorrhini» (сухоносые) и отряду «primates» (приматы). То есть, правильно говорить, что не человек произошел от обезьяны, а человек является разновидностью обезьян.

[3] Огненник или пламенник, или халдей — особый вид священников в свите Московских митрополитов, а потом и Патриархов в XVI–XVII веках. Являлись его вооруженной охраной, телохранителями и доверенными лицами для особых поручений. Не участвовали в церковных богослужениях, ибо проливали кровь.

[4] Жигимонт — так на Руси в те годы называли имя «Сигизмунд». В данном случае имеется в виду Сигизмунд II Август, король Польский и Великий князь Литовский в 1548–1572 годах.

Глава 9

1553 год, 8 февраля, где — то на реке Шат

День шел своим чередом.

Завершив тренировку Андрейка со своими холопами отдохнул, просох и занялся делами. Благо, что кольчуга его была уже практически готова и ему хотелось ее побыстрее закончить. И начать привыкать. Все — таки обновка эта специфическая. И носить ее нужно научиться, как форму в армии, чтобы доспех на нем не сидел как седло на корове…

И только он сел за работу, как послышался отчетливый волчий вой. Многоголосый. В три глотки.

— Что сие? — напрягся Устинка.

— К бою! — рявкнул Андрейка и первым бросился к оружию, которое находилось рядом. Он ввел правило — держать его при себе. Потому что час Х приближался и нападение могло произойти в любой момент.

Волки… это были те три молодые особи. Которые так и остались жить невдалеке, регулярно появляясь возле землянки. И позволяя Андрейке упражняться в дрессировке. Весьма бесхитростной.

Он их просто подкармливал, правильно себя позиционируя. Если кто — то из волков вел себя как — то не так, то он просто не получал еды. Поскулил? Получил кусочек. И так далее. Во время того курса БЖД он много чего узнал интересного об этих удивительных животных. И вот теперь пытался реализовать свои знания на практике.

Еды хватало.

Забитый ледник требовалось освобождать. Просто потому, что не известно, вернется Андрейка сюда или нет. Да и регулярная добыча рыбы вершей тоже способствовала определенному изобилию. Вот парень и подкармливал молодых волков. Соблюдая технику безопасности и формируя свой статус в их коллективе, благо, что, если можешь переступить через свой страх, это сделать несложно.

И вот теперь они завыли.

Андрейка не знал, что означает конкретно этот вой, так как пока еще в оттенках не разбирался. Практики не хватало. Однако он твердо усвоил — вой, это способ сообщить о чем — то важном на большом расстоянии. Обычно волки таким образом либо сбор объявляли, либо информировали другую стаю о занятой территории, либо еще что — то столь же важное делали. Собираться вместе они вряд ли решились бы, потому что и так почти всегда вместе. Да и зачем в таком случае синхронно выть втроем? Посему выходило, что в округе возникла какая — то угроза, о которой волки информируют всю стаю… то есть, и его в том числе.

Секунд тридцать.

И все трое стояли, держа в руках щиты, копья и сулицы, а за поясом — топоры, за исключением Андрейки, который успел опоясаться ремнем с саблей.

Огляделись. И ничего.

Недолго думая, Андрейка полез на крышу землянки. Чтобы дальше видать.

— … мать! — воскликнул он, почти сразу спрыгивая обратно.

— Шо?! — почти хором поинтересовались Устинка с Егоркой.

— Медведь.

— А — а—а! — дернулись было они в сторону землянки.

— Куда?! — рявкнул Андрейка. — К бою!

— Медведь же!

— Трусы несчастные! Если вы сейчас сбежите — не быть вам послужильцами!

Несколько мгновений колебаний и оба угрюмо повесили голову. Но рваться в землянку не стали более.

— На площадку для упражнений! Бегом! Там его встретим!

И первым ринулся туда. Холопы же за ним.

Вышли.

Перевели дух.

И тут из — за землянки показался косолапый.

Зимой порядочные медведи по улице не шляются. А этот явно к таким не относился. Медведь — шатун, пробужденный от спячки или не легший в нее. Но те, которые не ложатся, обычно к концу зимы совсем отощавшие, так как еды им остро не хватает. А вот пробужденные, особенно если недавно, то да, выглядят похоже. Видно кто — то медведя спугнул, вынудив покинуть берлогу.

Легче от этого осознания не стало.

Медведь — шатун хоть и ослаблен, по сравнению с обычным своим состоянием, но в полном неадеквате из — за холода и голода. Он ведь совсем не приспособлен для жизни зимой. Чай не белый собрат, который адаптировался к совсем другим условиям жизни. Обычный бурый медведь не в состоянии по снегу угнаться ни за лосем, ни за какой иной своей потенциальной жертвой. Рыбы наловить в замерзших реках не может. Да и ягод со свежей зеленью не наблюдается. Из — за чего он испытывает лютый голод. И охотно набрасывается на любую добычу, которая попадается им на глаза. Не испытывая при этом страха или сомнений.

Так что увидев людей — он направился прямо к ним.

Понятное дело, что сначала он их учуял. И видимо шел на запах, оставленный следами во время похода за дровами.

— Стоять! — рявкнул Андрейка, видя, что его холопы откровенно трусят и готовы сорваться. — Побежите — и конец. Задерет!

Тишина в ответ. Только зубы стучат.

— Сулицы готовь.

И они все вместе выполнили синхронное движение. Переложив копье в левую руку, что удерживала щит и две сулицы, прижатые к рукоятке. Взяли одну из сулиц. И встали в подходящую стойку. Так, чтобы щит прикрывал их с фронта, а рука была готова метнуть оружие.

Андрейка прислушался.

Дыхание Устинки и Егорки дрожало и было прерывистым. Настолько, что парень серьезно начал переживать за их здоровье. Вот прозвучал небольшой шелест. Это кто — то из них выдохнул нижним вентиляционным отверстием. А мгновение спустя послышалось легкое журчание…

Мерзко? Глупо? Может быть.

Но они держались.

Тряслись. Едва не падали в обморок от страха, но держались.

И это — главное.

Как сказал однажды один умный командир — ты можешь обоссаться и обосраться, плакать, звать маму, пускать сопли… да что угодно вытворять, главное — чтобы ты выполнил боевую задачу. В точности и в срок.

Андрейка же, в отличие от этих гавриков, почему — то страха не испытывал вовсе. Видимо сказалась та ночная встреча с волками. Разумом он понимал, что этот медведь — шатун очень опасен. Однако психологически был готов выйти против него один на один.

Почему? Черт его знает.

Парень был продуктом XXI века. Природа особой храбрости ему не завезла. Ничего сверх нормы. Однако все эти жизненные потрясения произвели с ним некую трансформацию.

Шутка ли? Сначала увидеть смерть своих родителей, погибших в самом расцвете сил. А потом более пяти лет жить в ожидании того, что вот еще чуть — чуть и он сам отправиться к праотцам. Согласитесь, мало приятного. В ситуации с Андреем это привело к изменению отношения к смерти. Она перестала его пугать, потому что он с ней смирился. А потом, когда столкнулся с ней лицом к лицу в нем что — то перещелкнуло. Словно что — то сломалось… перегорел какой — то предохранитель в его голове.

Устинка и Егорка это тоже заметили. Сказали, что у Андрейки изменился взгляд. Как именно, объяснить они не могли. Но он стал неприятен. В нем не наблюдалось теперь ни злости, ни ярости, ни чего. Просто какая — то пугающая пустота. Словно он смотрел на них как мясник глядит на корову, прикидывая — как бы ее лучше разделать. Во всяком случае, когда холопы вызывали его раздражение именно это они и замечали. И их даже особенно наказывать не требовалось, потому как эта парочка сразу пыталась исправиться.

Сейчас же, если бы медведь мог говорить, то отметил бы еще и нотки азарта, проблескивающие в этой пустоте. Андрейка ведь смотрел животному прямо в глаза. И именно из — за этого взгляда «косолапый» решил подстраховаться, вставая на задние лапы, дабы напугать свою добычу. Он раньше сталкивался с людьми. А именно на них был похож запах этой «еды». Но те люди были крестьянами. А эти… пахли похоже, но выглядели иначе… и вели себя иначе…

Поэтому, поначалу воодушевившись, чем ближе он приближался, тем больше он настораживался. Однако голод не тетка, поэтому «косолапый» продолжал приближаться. Время от времени останавливаясь и принюхиваясь…

— Все вместе! Сулицами! Бей! — гаркнул Андрейка, когда медведь, вставший на задние лапы приблизился шагов на пять.

Устинка с Егоркой только этого и ждали. Любого действия, лишь бы не стоять истуканами и не смотреть на приближающуюся смерть. Поэтому метнули свои сулицы даже скорее парня. Целя в корпус. Чтобы точно попасть. Все — таки нервы у них пошаливали…

Медведь взревел от боли и качнулся вперед, не удержавшись на задних лапах. На что и был расчет. Потому как бросок сулицы так просто это животное не поразит. Слишком большой массив мяса, крепкой шкуры и костей. Из — за чего жизненно важные органы были надежны укрыты этим «живым» бронежилетом.

Раз.

И едва вонзившиеся в его тело сулицы под его собственным весом пронзили мохнатого шатуна насквозь. А их наконечники вылезли сзади.

«Косолапый» взревел от жуткой боли. Но рев этот уже не производил особого впечатления, так как одна из сулиц, пройдя между ребер, пробило легкое.

Глаза медведя налились кровью. И он, превозмогая боль, сделал шаг вперед. Древка сулиц цеплялись за снег, мешая идти. Но он сделал еще один шаг, и они надломились.

Андрейка решил облегчить этот фарс. И двинулся вперед. Навстречу этому зверю. А потом совершил крепкий, сильный выпад копьем прямо в пасть. В тот самый момент, когда «косолапый» вновь попытался зареветь, широко ее раззявив.

Копье его было изготовлено из поганого металла. Но…

Удар оказался точен и в должной мере силен. Достаточно для того, чтобы пробить животному костяную перегородку и войти в мозг. Благо, что при таком положении головы с сильно открытой пастью, мозг оказывается отделен от охотника достаточно тонкой костяной преградой. Не считая, конечно, пространства раззявленной пасти. Да и зачем его с такого ракурса надежно защищать? Ведь в обычной среде угрозы удара туда с такой позиции практически не имелось.

Раз.

И все.

Рев оборвался. А медведь — шатун как подкошенный рухнул на снег. Где и замер.

— А вы боялись… — нервно произнес Андрейка, у которого падающий медведь вывернул копье из рук.

— Ох… — только и выдал Устинка, оседая на снег. Ноги его больше не держали.

Егорка промолчал. Он оперся о копье и покачивался, смотря перед собой не видящим взглядом.

— Смерть любит храбрых. — отметил Андрейка, назидательно поднимая палец. Трясущийся палец. Но на это никто не обратил внимание. Это было меньшим из конфузов, что приключился с отрядом.

— Смерть… — тихо прошептал Егорка, штанина которого была влажной.

— Со смертью нам всем рано или поздно придется встретится. — философски заметил Андрейка. — Годом раньше, годом позже. Так чего ее бояться?

— Смерть страшна… — покачал головой Устинка.

— А вот так говорить не стоит, — возразил отрок. — Смерть она кто? Правильно. Баба. А разве какой бабе понравиться, что ее страшной называют? Прояви уважение. В конце концов нам всем с ней поворковать придется.

Что Устинка, что Егорка промолчали. Определенный смысл в словах парня имелся. И лишний раз оскорблять ту, кто за ними придет действительно не имело смысл.

— Смерть, — меж тем продолжал Андрейка, — она разная. Для кого — то злая старуха, обрывающая радостную жизнь, а для кого — то прекрасная красавица, ставящая крест на мучениях. Каждому по заслугам его. И по словам.

— Неужто младенцы, мрущие как мухи, успели как — то Смерть обидеть? Те, что еще и говорить не умеют?

— Не все так просто, — развел руками Андрейка. — Иной раз и за грехи отцов детям держать ответ приходится. А иногда и за проступки дедов.

— Ох… грехи наши тяжкие… — пробормотал Егорка и перекрестился.

— Вот — вот. Так что лишний раз не дразни нашу мрачную красавицу. А то в следующем бою она не наших супостатов, а нас приберет. Просто из вредности. Смерть — это серьезно. Не злите ее. Уяснили?

— Уяснили хозяин, — хором произнесли Устинка и Егорка, странно переглядываясь и косясь на отрока.

Тот ведь стоял и, смотря куда — то в поле, улыбался. Там никого не было. Во всяком случае, они ничего не видели. Однако в контексте этого разговора они подумали, будто бы он увидел там саму Смерть и теперь заискивает перед ней и льстит.

Андрейка же вдыхал свежий морозный воздух и любовался жизнью… своей жизнью… И улыбался от того, что ему удалось выбраться живым и здоровым из очередной смертельной передряги. Близость гибели неслабо его взбодрило. А ее избежание дало эффект, сравнимый со стаканом водки. Словно он его жахнул. Стало хорошо так, что он аж зашатался. И по всему телу какое — то тепло растекалось.

О том же, что в очередной раз, волей — неволей он стал виновников очередного мистического казуса, парень не думал. Слишком весь этот мир был ему непривычен. Вот и вляпывался на каждом шагу.

Сначала там — в Туле, когда переменился по взмаху руки. Потом здесь, когда «из говна и палок» сделал дорогую краску. С волками, опять же, учудил немало. Как во время ночного нападения, так и потом — у лося и далее. Ведь Устинка и Егорка слышали, что он говорил вожаку. Выйти не решились, а стоять у духовых окошек и наблюдать за своим хозяином сдюжили. Из сеней. И вот теперь — новая странность, которую их мозги трактовали однозначно в привычном и понятном им мистическом ключе.

Ведь на дворе стоял XVI век с его парадигмой рационально — мистического восприятия мира. Для многих жителей XXI века может показаться странным, но люди тех лет мыслили рационально. За тем исключением, что существование Бога и каких — то иных мистических компонентов вроде русалок, домовых и ведьм для них являлось таким же реальным, как и яблок, огурцов и медведей. Да, их нельзя пощупать, взвесить и измерить. Ну так и что? Ветер тоже никто не видит, однако же он срывает крыши с домов.

Эти люди росли с твердой уверенностью в том, что там, на небе, сидит Бог — суровый, но справедливый. И он все видит. А в лесу бродят леший с кикиморой. В речке водятся русалки с водяным. Дома живет домовой… и так далее, и тому подобное. И пренебрегать правилами сожительства с этими существами может оказаться фатально. Хуже того, Устинка с Егоркой были крестьянами. Поэтому выросли в самым тесном соприкосновение с природой и старыми верованиями. Еще дохристианскими, которые сохранялись на селе в XVI веке весьма крепко. Да, все они формально были христианами, причисляя себя к ним. Но… но… но…

Андрейка же в очередной раз предстал в их глазах как тот, кто видит всех этих волшебных существ. Как тот, кто может разговаривать с животными. Ведь волки те молодые с ним вроде как сдружились. Теперь еще и разговоры о Смерти…

Зачем парень их затеял?

Да черт его знает? Просто интуитивно показалось лишним ругать смерть в такой момент. Но… это было очередной залет. Местные такого даже по пьяни буровить не станут. Слишком для них все это серьезно и реально…

Глава 10

1553 год, 21 февраля, где — то на реке Шат

Обед.

Что может быть лучше?

— Опять волки воют… — угрюмо заметил Устинка, тяжело вздохнул и встал, направившись к оружию. Егорке тоже не требовалось особого приглашения. Андрейка им доходчиво объяснил, почему блохастики тогда с медведем так отреагировали. Теперь вот — опять — в три глотки воют.

Рядом с отроком лежало не только его оружие, но и доспехи. А он успел доделать кольчугу и соорудил примитивный шлем — мисюрку. Он представлял собой обычную тарелку, прикрывающую темечко, от которого вниз, на шею и плечи, спадали кольчуга. Строго говоря, это был кольчужный капюшон с ронделем на темечке, чтобы голову не раскололи рубящим ударом. Этот шлем считался самым простым и дешевым в регионе. И, как следствие, самым доступным.

Защитные качества мисюрки, конечно, оставались на уровне цены. То есть, были очень низкими. Она, по сути, защищала только от легких сабельных ударов, преимущественно кистевых. Да от стрел в какой — то мере, больше уже на излете. Поэтому, по возможности ее избегали, стараясь обзавестись либо чем — то более надежным, либо более дешевым.

Андрейка, пока занимался кольчугой, думал о том, какой шлем к ней приспособить. Крепко думал, прикидывая разные варианты. Но так получилось, что после изготовления кольчуги осталось много небольших кусочков — заготовок. И он волей — неволей вспомнил про мисюрку, которую и решил себе сделать для начала. Тем более, что в плане цены, она прекрасно подходила на роль «трофея», снятого с разбойников.

Потом он себе, конечно, соорудит или добудет что — то поинтересней. Но это будет потом. Мало ли как сложится весна? Может быть всю ее придется пробегать в заполошных делах. А сочетания из кольчужной рубашки и мисюрки являлось достаточным для прохождения верстания по доспеху. Это был худший вариант. Но вариант.

Так или иначе Андрейка надел кольчугу с мисюркой. Подпоясался поясом с саблей. Взял щит и копье с сулицами. В общем — быстро и несложно. Ту же кольчугу накинуть — секунды. Однако Устинка с Егоркой его уже ждали, успев изготовиться раньше. Хотя обычно не сильно спешили. Видимо медведь в них тоже что — то поменял.

Собрались.

Устинка по кивку Андрейки запрыгнул на крышу землянки. И тут же пригнулся. А несколькими секундами спустя спрыгнул обратно.

— Тати. — тихо выдохнул он.

— Почем знаешь? — осведомился отрок.

— Что я их раньше не видывал? Сам глянь, коль мне не веришь.

И парень глянул. Осторожно выглянул из — за стенки землянки. Сбоку, чтобы не мельтешить лишний раз над крышей.

Люди как люди. Одеты, как и почти все в эти времена, в какие — то лохмотья и рванье. Так бы и за крестьян можно было принять или еще за кого мирного. Но было одно «НО». Эти кадры тащили в своих руках оружие. Самое что ни на есть примитивное. В основном дубинки. У парочки имелись короткие, легкие копья. Еще один красовался с саблей — видно их атаман. В общем получалось, что защитное снаряжение Андрейки мало подходило для борьбы с таким противником. Разве что щит в тему. Все же остальное… увы… кольчуга ударной нагрузки не держит, как и любой другой мягкий доспех. Про шлем и речи не шло. Он был теперь больше для красоты и больше отягощал, чем помогал.

Доспехов у этого разбойного люда не имелось никаких. Не считая тряпок. А в этих самых тряпках просматривалось несколько стеганых халатов. Откуда они их взяли — вопрос. Но вряд ли нашли на дороге. Это не самое дешевое имущество и просто так от него избавляться не станут…

Шли они достаточно спокойно и уверенно. Так как числом их было почти два десятка. Крупная банда. Как она сюда просочилась — вопрос. Но ответ на него Андрейку не интересовал.

По — хорошему требовалось отступать. Связываться с отрядом, имеющим столь значимое численное превосходство не хотелось. Это выглядело сущим самоубийством.

Но отступать куда?

К реке? Так она замерзшая и по ней далеко не уйдешь. Эти гости незваные прекрасно увидят следы на снеге. Поймут, сколько людей убежало, и пойдут по следу. Получится при таком раскладе удрать или нет — писями по воде виляно. И парень не стал сильно уж на этот формат бегства рассчитывать. Просто потому, что им отходить придется с грузом, унося самое ценное. Хотя бы деньги и оружие. А эти побегут за ними налегке. Да и даже если все бросить да удрать, то жить дальше как? И ладно бы верстание. Черт с ним. Жрать то что? Спать где? Греться как? Вероятность гибели при таком раскладе, на его взгляд достигала ста, ну край, девяноста девяти процентов.

Куда еще можно двинуть? В лес? Но тут еще скорее их найдут и догонят. Снег следы хорошо хранит. А бегать по лесу то еще удовольствие.

Вступать в бой?

Аналогичное самоубийство…

— Что делать будем, хозяин? — мрачно прошептал Устинка. Они с Егоркой тоже прекрасно поняли обстановку.

— Проверять, обиделась на ваши слова красавица наша или нет. — усмехнулся Андрейка. — А если и умирать, то с улыбкой на лице.

— Ох…

— Да чего ж ты мелешь? — ахнул Егорка. — Пойдем и договоримся.

— А им зачем с нами договариваться?

— Как зачем?

— Что им с того? Польза какая может? Или человеколюбие взыграет? Не дури. Пойдем договариваться — потеряем внезапность. А это единственное наше преимущество. В общем так…

Разбойники чувствовали себя королями ситуации. Они шли открыто и не таясь. Но, как это ни странно — заходили со стороны поля, а не обходили сразу с двух сторон.

Почему?

Это было видно даже «не вооруженным взглядом» такому дилетанту в местных реалиях, как Андрейке. Землянки ведь типичны для селян. Большая землянка — значит тут целая семья обитала, возможно, что и не одна. Как правило ведь их ставили куда меньше.

Они прекрасно были осведомлены о том минувшим летом здесь резвились татары. И это здание выглядело так, словно выжившие поставили его. Сразу на всех.

А что это значило? Правильно. Что выжило не так уж и мало. Могли уцелеть и женщины. Женщины, внимания которых им, без всякого сомнения, так не хватало в их суровой жизни. Вот и заходили к землянке так, что сбежать из нее можно было бы только в лес. А много ли там набегаешь по глубокому снегу? Тем более, что вой волков дал понять — они тут водятся. И «навещать» лес лучше бы группой, желательно крупной, чтобы не стать для них обедом.

Для Андрейки этот маневр разбойников был на руку. Ведь по всему получалось, что они не подозревали угрозы. Во всяком случае, значимой. Так что, когда отрок высунулся из — за угла землянки и метнул в них сулицу буквально с пяти шагов, ребята оказались обескуражены.

Дистанция небольшая. Вполне пригодная для относительно прицельного броска. Поэтому парень метил куда — то в район шеи. Тем более, что они шли кучно и если не в этого, то вон в того точно бы попало.

Раз.

И легкое метательное копьецо вошло в горло одному из супостатов. А его граненый наконечник, больше подходящий для пики, пройдя шею разбойника насквозь, сумел слегка ранить следующего за ним. Просто пораженный броском начал заваливаться назад. Вот и уткнулся этим наконечником в следующего за ним. Поцарапал. Не более того. Но это все равно было ранение, без всякого сомнения важное для затяжного боя.

Секунда. Вторая.

И Андрейка метнул вторую сулицу, которую держал в левой руке. Чуть погодя и третью. Ему ее подал Устинка. После чего он многообещающи улыбнулся гостям и скрылся за углом землянки.

Разбойники с матерными криками бросились за ним.

Завернули за угол.

И бегущий первым с размаху наступил на обычные деревянные грабли. Испортил их безнадежно. Но и по лицу ручкой получил так, что аж круги перед глазами поплыли. А он сам осел на землю, пытаясь прийти в себя.

Его тут же оттолкнули, пытаясь поскорее дорваться до мелкого бесенка. И получили еще две сулицы. Брошенные Андрейкой почти в упор. Это немало замедлило нападающих, так как трупы заваливались назад аккуратно в проходе под навес, проделанный в плетеной изгороди. Поэтому отрок успел взять еще три сулицы у своих боевых холопов и отправить их в сторону неприятеля. Прямо по густому скоплению людей у прохода.

Мат усилился.

Андрейка же, возглавив энергичное отступление вокруг дома, побежал вперед, держа в левой руке щит, а в правой — копье. Нормальное уже копье. Стремясь как можно скорее встретится с теми, кто ломился в дом. Только уже зайдя к ним сзади.

Особого смысла в этом не было.

Главное — не давать им себя зажать где — то и навалиться всей массой. Поэтому он и обходил дом, чтобы поразить еще одного — двух и отойти на тренировочную площадку. По возможности.

Больше всего он переживал из — за сулиц.

Они кончились. Все в дело пошли. Но что мешало этим татям их повыдергивать из своих «коллег по опасному бизнесу» и начать метать уже в него самого? Опасно. Потому что сулица — это не стрела. Она щиты, что парень соорудил для себя и своих холопов, может пробить. Причем легко. Инструмент серьезный.

Поворот.

И практически лоб в лоб Андрейка встречается с одним из разбойников. Слишком близко для копья. Супостату тоже не замахнуться. Поэтому он раззявил рот, чтобы возвестить о своей находке. Но не успел ничего крикнуть. Потому что парень пробил ему кромкой щита прямо в челюсть. Снизу — вверх. Стараясь вложить в этот удар еще и ноги, то есть, привставая.

Щит загудел, но выдержал. Потому как отрок ударил сдвоенной центральной рейкой. А вот челюсть этого разбойника такого обращения с собой не вынесла. Что — то там хрустнуло, чавкнуло и бедолага осел на снег в крайне задумчивом состоянии. До полной бессознательности задумчивом.

Шаг вперед.

Еще.

Еще.

Вот она спина нового злодея. Они, почему — то, продолжали ломиться под навес. Думая, видимо, что битва там.

Выпад.

Копье пробило ближайшему разбойнику горло. Тот схватился за шею руками. Что — то захрипел и начал опадать.

Парень же тем временем шел к следующему.

Выпад.

Еще один.

— Отходим. — рявкнул он Устинке с Егоркой, мотнув рукой в сторону тренировочной площадки.

И они рысью туда бросились. А за ними, судя по шуму, последовали и разбойники, сообразившие что к чему.

— Устинка — рядом. Егорка — камни. — скомандовал парень, занимая оборонительную позицию с копьем.

Холопы не противоречили и выполняли приказы отрока без промедления и в точности. Устинка тут же встал с ним рядом, также взяв копье и щит нужным хватом и приготовился супротив разбойников бодаться.

А Егорка перехватил копье левой рукой, той, что удерживал еще и щит. Передвинул вперед небольшую суму, перекинутую через плечо, и запустив в нее пятерню вытащил крупную такую гальку — каменный окатыш. Грамм на триста или около того.

И, чуть примерившись, метнул его в ближайшего бегуна.

Камень ударил ему в живот и вынудил скрючиться. Андрейка этим воспользовался. И сделав два быстрых шага вперед, всадил в него копье.

Рывок назад.

И отступление.

Второй набегающий разбойник получил камнем в лицо, и схватившись за него руками, осел на колеи. Видимо хорошо прилетело. Потому что сквозь пальцы проступила кровь.

Третий увернулся от камня. И попытался, отмахнувшись от копья, приложить Андрейку дубиной по голове. Но тот, шагнув вперед, вновь нанес удар кромкой щита, стараясь на нее принять кисти неприятеля. Ну и чуть отклониться, чтобы вылетевшая из рук дубинка не приголубила его.

Раз.

И раздался смачный хруст, плавно переходящий в жутковатый вой, полный боли. Совершенный стандартный прием из старинного строевого боя сработал безукоризненно. Так развлекались еще в Античности, если не раньше. Из — за чего, кстати, римляне в апогее своего развития и потешались на рубящим оружием галлов с германцами. Потом, правда, и сами скатились. Но это было потом…

Впрочем, Андрейка не придавался никаким размышлениям. Он просто толкнул мужичка щитом. И отошел на шаг назад. Потому что кроме этого раненого хватало и живых.

Рядом вскрикнул кто — то.

Он обернулся и чуть заметно вздрогнул. Разбойник осел на колени, прижимая руки к лицу, откуда сочилась кровь. Парень его не заметил, а вот Егорка, стоявший чуть сзади — вполне. Вот и прикрыл.

— Пуст. — крикнул тот, сигнализируя о том, что камни в подсумке закончились.

— Поменяться!

И Егорка, перехватив копье, подменил Устинку. А тот принялся метать камни.

Нехитрая затея оказалась очень богатой. Люди, не защищенные броней, достаточно тяжело переносили попадание окатышей. Даже если они залетали в грудную клетку или живот. Особенно живот. Не фатально, не смертельно и даже не критически. Однако этого было достаточно, чтобы Андрейка ловил момент и контратаковал их. Но главное — они не давали разбойникам навалиться всем вместе.

Пятеро последних, видя, что дело пахнет плохо, развернулись и дали деру.

Андрейка бросил щит. Скинул мисюрку с кольчугой. И, налегке, держа в руках одно копье, а на поясе лишь саблю, бросился вдогонку. В конце концов он был молод и относительно свеж. Регулярно тренировался вот уже более полугода. И хорошо питался, в отличие от этих ребят. Да и не болел ничем, отдыхая в теплой и сухой землянке, высыпаясь вдоволь.

Бег по снегу — не очень приятное занятие.

Однако парень двигался по следам, проложенным этим ухарями. И ему было не в пример легче и проще. Поэтому он достаточно быстро их догонял. Одного за другим. И коротким ударом копья, притормаживал. В поясницу. Чтобы оно нигде не застряло ненароком.

Вскрики и стоны раненых подгоняли этих «кадров» бежать все дальше и дальше. Пока, метрах в трехстах от тренировочной площадки, Андрейка не ткнул в район поясницы последнему беглецу.

Остановился.

И попытался отдышаться.

А воздуха едва хватало. Так и стоял, опершись на копье, и хватал ртом воздух. Перед глазами же у него плыли круги… явно от перегрузки.

Минуту или две он так стоял, пока полегчало. После чего пошел обратно, по пути прекращая мучения раненых. Устинке же с Егоркой в этом нехитром деле особых приглашений не требовалось.

Наверное, имело смысл кого — то из них допросить. Но зачем? Было и так видно, что это обычная банда, очень бедная и живущая впроголодь. Как и многие их коллеги. Они ведь и разбоем занялись не от хорошей жизни. А из — за голода. Так что, с очень высокой вероятностью никаких ухоронок и тайников у них не имелось. Поэтому и возиться с ними не имело смысла, как и допрашивать. Что полезного они скажут?

— Шестеро легли от сулиц у землянки, — тихо бормотал себе Андрейка под нос. — Еще четверо легли там же. Один от щита, трое от копья. Пятеро получили свое на тренировочной площадке. Остальные погибли при попытке бегства.

— Бежали они туда же, откуда пришли, — отметил, услышавший эти слова Устинка.

— Стоянка там у них?

— Видимо. Может еще кто — то остался ее сторожить и еду готовить.

— Видимо… — кивнул Андрейка и скосился на волков, которые сидели втроем на опушке и внимательно за ним наблюдали. За очередной демонстрацией статуса. В их глазах отрок только что перебил чужую стаю, что вторглась на его территорию. Сурово. Но справедливо. Волки тоже могли растерзать чужую стаю, что покушалась на их охотничьи угодния.

Немного постояв и подумав, парень решил не спешить.

Требовалось трупы все досмотреть.

Снять с них все ценное. А потом в прорубь спустить. Благо, что она имелась. По времени — дело недолгое и нехитрое. Особенно с использованием волокуши. Чем и занялись.

Имея в виду после завершения этой операции отправиться на огонек к стоянке. Оставлять в живых разбойников парню не хотелось совершенно. Он и Устинке с Егоркой из — за их прошлого не сильно доверял. Но они хотя бы много лет служили его отцу. А эти? Темные лошадки.

Впрочем, не спешить, не значит затягивать.

Парень в темпе завершил «утилизацию» трупов и покормил волков мясом с ледника. Сытно. В качестве награды за своевременное оповещение об опасности. После чего отправился со своими людьми к стоянке разбойников.

На лыжах. Прихватив с собой и сулицы, и подсумки с камнями, и волокушу для добра.

Те три разбойника, которые там сидели и кашеварили, сразу бросились в бега. Как увидели трех незнакомых вооруженных людей, идущий со стороны «землянки», так и драпанули. Ума особого не требовалось, чтобы понять — поход закончился полным фиаско. И если уж за ними пришли, то…

Отрок посмотрел им в след.

Улыбнулся.

И задрав голову завыл, стараясь подражать волку. Из леса почти сразу ответили три голоса.

Поняли блохастики» все или нет — не ясно. Однако беглецы драпанули без оружия. И, судя по всему, были перепуганы, да еще и из числа крестьян, которые панически боятся волков. Если же волки ничего и не поняли, то и не важно. Главное, что теперь эти беглецы удирать будут, роняя кал, как минимум до канадской границы. И вряд ли в ближайшее время здесь окажутся снова. Встретив же других разбойников, предостерегут их от совершения ими незваных визитов в эти края.

На стоянке однако же оказались и другие люди.

Там у костра сидели двое связанных мужчин. Кое — как замотаные в рванье. Однако из — под него проглядывала неплохая одежды.

— Вы чьих будете? — подойдя ближе поинтересовался Андрейка.

Тот мужчина, что постарше и с уже седеющей бородой, посмотрел на него подозрительным взглядом. И спросил:

— Волхв?

Парень улыбнулся самым благожелательным образом. И перекрестился. Чем в немалой степени разрядил обстановку.

— Фух… — выдохнул старший. — А то я уж думал, что занесла нелегкая.

— Андрей сын Прохора. Новик[1]. Обитаю здесь до верстания на службу по отечеству. А это мои боевые холопы: Устинка да Егорка. А тебе как звать? Кто ты? И откуда?

— Ефрем я. Онуфриев сын. Из Новгорода Великого. Купец я. А это сынок мой — Степашка.

— Из Новгорода? — удивился Андрейка. — Далеко тебя судьба занесла.

— В Переяславль Рязанский я ходил. Торг вести. Да вот — сподобил лукавый этих проказников встрять. И торг отбили. И самих пленили.

— Так где же торг?

— А это уже у них поместных дворяне рязанские взяли. Та шайка едва ли четвертью ушла. Ели ноги унесла.

— А тебя с сыном ради выкупа утащили?

— Сказывал я им, что в Туле знакомец у меня есть. И он выкупит меня. Им сказывал и тебе скажу.

— Эх дядя — дядя. Глупости все это. — покачал головой Андрейка. А потом махнул рукой холопу и добавил. — Устинка, развяжи — ка их.

— А чего глупости то?

— Я что, супостат тебе? Чай не тать и татьбой не промышляю. Сам от этих татей чуть не погиб. В одной мы с тобой лодке плывем. Одну беду хлебаем.

— Век не забуду, — потирая затекшие кисти, произнес Ефрем.

И в этот момент над лесом пронесся истошный крик. Видимо волки догадались. И им нравилось догонять убегающую добычу.

Купец на этот истового перекрестился.

— Твои озоруют?

— Они сами по себе.

— Ну раз говоришь, — нервно усмехнулся Ефрем.

— Стаю что пришла ко мне я вырезал. Этих оставил. И как — то ужились. Я их прикармливаю, они меня предупреждают ежели какой гость наведается.

— Слышал, слышал, — покивал Ефрем, лукаво поглядывая на парня, у которого на плечах была шкура, снятая с того вожака — матерого волка. — А я еще в толк не мог взять, чего это волки завыли. Кому весточку передают…

[1] Новиками называли, как подростков из числа дворян, детей боярских и городовых казаков, поступивших на службу, но слишком юных, так и тех, кто еще не поступил на службу и не получивших земельный оклад. Верстание в XVI веке происходило в 15 лет (в те годы — это возраст совершеннолетия). С 18 же лет их начинали именовать полностью, поместными ли дворянами или детьми боярскими.

Часть 3. Весна

Глава 1

— А говорят, мутации лишают вас человечности и отнимают чувства.

— Многие лишены человечности и без мутации.

Геральд из Ривии и Гарден

Глава 1

1553 год, 17 апреля, где — то на реке Шат

Весна в этом году наступила немного раньше обычного. Поэтому, несмотря на разгар Малого ледникового периода[1] река Шат и Упа уже к середине апреля полностью освободились ото льда. И этим воспользовался отец Афанасий, отправившись проведывать отрока сразу же, как это стало возможно сделать без долгих и мучительных переходов.

— Волки, — тихо произнес один из огненников.

— Да… — согласился священник. — А чего они воют? Весна же.

— Мне то не ведомо.

— Ох — ох — ох… — покачал головой отец Афанасий и проверил лопату, что лежала на дне лодки.

Присутствие волков немало его напрягло. Но, в тоже самое время, принесло какое — то чувство облегчения. Ведь если Андрейка погиб, то и договариваться с ним не нужно. Просто откопать лампу и уплыть восвояси. Авось ремесленники разберутся что в ней зачем и почему.

Ускорятся не стали.

Как гребли, так и гребли. Куда им спешить то?

Поэтому, когда они начали выходить на берег, парень был уже готов к гостям. И он догадывался, кого это нелегкая принесла. Поначалу то подумал, будто бы снова разбойники. Но оглядевшись, и поняв, что к землянке посуху никто не приближается, все понял…

— Нас ждут, — тихо буркнул один из огненников, когда лодка ткнулась носом в песок и люди начали выходить из нее.

— Что? — переспросил отец Афанасий, едва не свалившийся в воду от неожиданного известия.

— Нас ждут, — смиренно повторил тот же воин церкви и указал рукой на трех человек, что стояли в тени большого дерева недалеко от воды. Шагах в ста или около того.

Священник глянул на них и посмурнел.

«Не издох, значит…» — пронеслось у него в голове.

Вышел.

И, остановив практически всех огненников у лодки, пошел вперед, поманив за собой только одного. Поговорить. Больше и не требовалось, потому что устраивать драку он не собирался. Во всяком случае со своим непосредственным участием.

— Ты неприветлив к гостям. — издалека крикнул отец Афанасий.

— Только к до зубов вооруженным гостям. К тому же — я их не знаю. Где дядька Кондрат и прочие? Что это за люди?

— А ты повзрослел… — попытался «соскочить с темы» священник.

Парень и правда очень сильно изменился с прошлого лета. Обильная белковая пища, вкупе с грамотными ежедневными тренировками, хорошим отдыхом и отсутствием изнуряющего труда[2] сделали свое дело. Он заметно прибавил в росте. Да и мышцы его укрепились немало…

В Средние века была очень сильна градация массогабаритных характеристик в зависимости от статуса. И, как следствие, от питания.

Воинское сословие и аристократия могли себе позволить кушать хорошо. Более того, относительно регулярно употреблять мясо или рыбу. То есть, получать белковую пищу — основной строительный материал для растущего организма. Да, бывало, что и поголодать приходилось. Но в целом для этой категории людей подобная проблема являлось не типичной.

Однако не нужно обольщаться.

До уровня хорошо развитых спортсменов XX–XXI веков им было как до Луны раком. И дело не в «химии». Дело в том, что никакой физкультуры, не говоря уже грамотных методик тренировок по развитию и укреплению тела не практиковалось. Так что, даже относительно хорошо кушая, они выглядели как обычные наши современники, а никак не воины или спортсмены наших дней. Понятно, встречались и исключения, но основной тренд был такой.

Махая килограммовой саблей, да еще и не регулярно, особо мускулатуру не разовьешь и не укрепишь. Впрочем, им хватало. Особенно если сравнивать ребят не с нашими современниками, а с податными сословиями эпохи.

Ярче всего контраст проявлялся на фоне крестьян. Так как они питались очень плохо, регулярно голодая и имея острейший дефицит богатой белком и железом еды. Из — за чего, в основной своей массе не блистали ни ростом[3], ни конституцией. И эта проблема сохранялась очень долго.

Проблемы продовольственного обеспечения не позволяли селянам полноценно развиваться в рамках своего генетического потенциала. Не только в физическом плане, кстати, но и в умственном. Что в XVI–XVIII веках порождало немало легенд о том, что аристократы и податные сословия — разные народы. И это находило, к примеру, очень большую популярность в Речи Посполитой. Да и вообще — немало бытовавшие по всей Европе.

У горожан кормовая ситуация выглядела получше, но не сильно. В отличие от купцов, которые наравне с высшей аристократией могли себе позволить СТОЛЬКО еды, чтобы обрастать жирком. И иной раз большим. Из — за чего в те годы диаметр человека и его рост были очень важными маркерами социального положения. Худоба и низкий рост выступали признаками бедности или болезненности.

Так вот.

Андрейка, обеспечив себе должный рацион и условия, рванул ввысь. Скакнул просто. Прибавив более десяти сантиметров и имел в свои пятнадцать лет около 160 см роста. Не много по меркам XXI века. Но очень подходяще по тем годам. Да и окреп он, нарастив какой — никакой, а объем мышц. Преимущественно в руках и плечах, отчего и в ширину раздался заметно…

— Молодой растущий организм, — пожал плечами Андрейка. — Ты зачем их привел? Мы разве о том договаривались?

— Прояви уважение, — нахмурился огненник, стоящий рядом со священником.

— А ты можешь идти к лодке. Я тебя не держу.

— Спокойно, — положив на руку огненника свою ладонь произнес Афанасий. Еще не хватало спровоцировать потасовку.

— Да, отче. — скрипнув зубами, произнес тот.

— А ты отколь броньку добыл?

— Татей пощипал. Али не слышал?

— Слышал, — кивнул Афанасий. — Но Ефрем сказывал, что ты к нему явился уже в броньке, а у разбойников не имелось своей.

— Разбойников много по округе бродит. Год ныне голодный. Волки, медведи, люди, алчущие поживы… и все ко мне в гости едут. Я же говорил — зима будет жаркой. Весна, видимо, тоже прохладой радовать не станет.

Афанасий усмехнулся. Он оценил намек Андрейки.

— Волки и медведи? — поинтересовался огненник.

— Шкуры содрал, туши под лед спустил. Есть побрезговал. Вот эта шкура, — кивнул он на свой плащ, — с вожака стаи снята.

— В дом не пригласишь? — спросил Афанасий.

— Зачем? Ты ведь не с добром пришел. Если хочешь силой дело решить, то чего тянуть?

— А не боишься такое говорить? — прищурился огенник.

Андрейка внимательно посмотрел на этого церковного воина. Чуть наклонил голову. Улыбнулся. И произнес:

— Два удара сердца.

— Что два удара сердца?

— Я убью тебя быстрее, чем сердце ударит два раза. Видишь — я опираюсь на копье. Мне его нужно только наклонить и ткнуть в шею. Ты даже саблю выхватить не успеешь.

Повисла пауза.

Тяжелая такая пауза.

— Андрей, я не ругаться с тобой приехал. — после доброй минуты тишины тихо произнес Афанасий. — Давай отойдем.

Отошли.

— Я был о тебе лучшего мнения, отче, — мрачно заметил парень. — Или думаешь, случайно лампу тебе показал. А ты?..

— Андрей, — вновь обратился священник к парню с лестью, завышая его статус, — я не смог договориться.

— Церковь желает ограбить сироту?

— Церковь желает тебе помочь.

— Преставиться поскорее? А то я никак в толк не возьму зачем тебе еще понадобились эти головорезы.

— Если мы дадим тебе то, что ты просишь, то ты и года не проживешь. Тебя свои же и ограбят.

— Поэтому ограбить меня хотите вы?

— Не ограбить. Митрополит сделал щедрое предложение. Он даст тебе за эту лампу сто рублей.

— За лампу, которая за ближайшие лет десять принесет десятки, а то и сотни тысяч рублей чистого дохода? О да! Я потрясен его щедростью.

— Ты ведь все понимаешь… зачем противишься?

— Вот говорил мне отец — лучше жить дураком. Спокойнее. С дурака какой спрос? А как станешь умным — последние подштанники снимут.

— Сто рублей, это большие деньги. Ты сможешь купить коней. Пройти верстание. И спокойно служить.

— Доверился Матери — церкви и вот результат. Живодеры копытом бьют, а ты отче, уговариваешь меня смиренно принять свою судьбу. А я ведь могу взбрыкнуть.

— Андрей, я тебя прошу — не делай глупостей.

— Сам не хочу… — развел руками Андрейка. — Я соглашусь на предложение митрополита, но при двух условиях. Первое — на каждой лампе, что вы станете делать, будет написано: «удумана Андреем Прохора сыном в лето 7060 от сотворения мира». Второе же еще проще. Я хочу, чтобы те сто рублей, что ты привез, оставил при себе и купил на них шесть хороших меринов со сбруей военной. А потом прилюдно наградил меня ими от Матери — церкви.

— Про надпись — не могу ничего ответить. А вот про лошадей — сделаю.

— Хорошо. А теперь уезжайте.

— Как уезжайте?

— Я не могу пустить в свой дом убийц. — произнес Андрейка, кивнув на огненников. — Лампу я привезу в Тулу. А ты, отче, пока узнай про надпись. И подготовь на двух пергаментах грамотки. Одну церкви, другую мне. И чтобы там было все оговорено.

— А очаг бездымный?

— Сначала давай порешим все о лампе. Ты, конечно, можешь, силой вопрос решить. Но Бог его знает, куда эта кривая выведет.

Священник с минуту подумал. Потом кивнул. Попрощался. И отправился к лодке.

— Мы уходим?

— Он сам лампу в Тулу привезет.

— Отче?! — удивился глава огненников такому его решению.

— Я не хочу просто так лить христианскую кровь. Тем более, что он согласился. Но вас в своем доме видеть не желает, считая, что вы пришли его убивать.

— Ты мнишь, что мы с ним не совладаем?

— Я мню, что если бы начался бой, то не все из вас вернулись бы живыми. А если и не так, то все одно — незачем отрока губить…

На самом деле священнику очень понравилась идея Андрейки с публичным награждением от церкви. Дескать, сделал доброе дело и Мать — церковь этого не забыла. Отрок очень интересно мыслил. И многие из этих рассуждений шли на пользу церкви. А значит не ошибся он в своих ожиданиях. И этого волчонка нужно постараться приручить.

А надпись… да… она смущала. Но он все одно отпишет митрополиту, в надежде что удастся договориться. В конце концов в такой надписи нет ничего зазорного. Особенно если ее сделать мелкой или небрежно, едва читаемой. Если же Москва откажет, то и не беда. Отроку все равно отступать некуда… Он явно дал понять, что хочет служить, хочет пойти по пути отца своего и жаждет, как и все юные создания, славы. Ради шести меринов со сбруей да торжественного их вручения он уступит. Не может не уступить.

Андрейка же стоял на берегу и долго еще смотрел в след уплывшей лодке. Внутри у него все клокотало.

Казалось бы — смирился. Все понял и смирился. Но как в живую столкнулся, только чудом не бросился в драку. Слишком уж тестостерон бурлил в его крови и затуманивал разум. Из — за чего зрелый в общем — то ум «косячил» самым бессовестным образом.

Хуже всего было то, что «задним умом», когда успокаивался, он понимал… все понимал. Но в моменты кризиса тестостерона выбрасывало столько, что в ушах гудело. Видимо сказалось хорошее питание и нормальная физическая нагрузка. Организм получил мощный пинок и начал бурно расти да развиваться, что сопрягалось с соответствующим количеством гормонов. Понимать то понимал. Но разве мог что — то поделать? И ляпал глупость за глупостью…

Например, с тем же купцом освобожденным, чуть не загремел в историю. К счастью у того хватило ума не заниматься вздором. Да и ушел он с сыном уже на следующий день, не став задерживаться. Парень снабдил их едой, понягами и посохами. Этого вполне должно было хватить, чтобы добраться до Тулы в разумные сроки.

В чем была задумка Андрейки? Он показал купцу лампу и рассказал о своей сложной ситуации. А потом предложил сделку. Чтобы он в Великом Новгороде наладил выделку таких ламп. Но не продавал их, а дарил, в нагрузку к каким — то безделицам, отпускаемым по цене ламп. Чтобы царский запрет не нарушать. Но Ефрем оказался достаточно разумным, и немного поразмышляв, заявил:

— Так и бьют не по грамоте, а по лицу.

Прозрачно намекая на то, что конкурировать с ТАКОЙ организацией не имеет никакого желания. Ни он, ни весь Новгород. И вообще, с такими вещами лучше не шалить. Потому что если Государь узнает о таких хитроумных проделках, то шкуру живьем сдерет или еще как сгубит. И на букву грамоты не посмотрит.

Андрейка был Ефрему за этот совет очень благодарен. Он ведь жил пока еще там — в XXI веке, где буква закона и договора что — то, а значила. Здесь же, если у тебя за спиной нет войск и больших денег — ты с такими титанами играть даже и не думай. И то, что его таким нехитрым образом считай грабили — не новость, а обычное дело…

Отрок стоял на берегу реки. Думал. И пытался унять кипящие гормоны. А они толкали его на совершенно безрассудные поступки, ведущие к полному и безусловному фиаско.

— Нет… так нельзя… — тихо прошептал он, закрывая глаза. — Слона нужно есть маленькими кусочками…

— А что такое слон? — спросил Егорка.

— Большой кусок мяса, который сразу в рот не запихнешь — порвется. — произнес Андрейка и пошел к землянке. Гордость и обида. Их требовалось держать в узде. Запоминать всех… но не спешить с ответными действиями, соизмеряя свою гордость со своими возможностями…

[1] Малый ледниковый период — период глобального относительного похолодания, имевший место на Земле в течении XIV–XIX веков. Самый холодный период по среднегодовым температурам за последние 2 тысячи лет. Ему предшествовал период Малого климатического оптимума (X–XIII века) сравнительно теплой и ровной погоды, мягких зим и отсутствия сильных засух.

[2] Андрейка трудился, но в пределах разумного. Стараясь не переутомляться и нормально отдыхать.

[3] Рост (для мужчин) воинского сословия в те годы держался в районе 160–170 см, податного 140–150 см. Понятное дело, что плюс — минус и случались исключения. Но твое тело было твоим паспортом. Например, Ивана IV Грозного с его 178 см современники считали «возрастом [ростом] велик бяше».

Глава 2

1553 год, 2 мая, Тула

В принципе, Андрейка был готов отправиться в Тулу еще когда к нему заявился отец Афанасий. Но все одно — решил немного подождать и все перепроверить. И лишь 1 мая, завершив все дела, он погрузил наиболее важную часть добра в лодку Агафона, забрался в нее со своими холопами, да отчалил в Тулу. С особым комфортом, так как течение само несло груженую лодку куда надо, пусть и медленно…

Подготовка завершилась.

Он и психологически, и физически, и материально был в целом готов для попытки прорваться и пройти — таки в поместные дворяне.

На дворе стояло Новое время и мир лежавший перед его ногами являлся насквозь сословным. То есть, от того, в каком ты сословии и на какой ступеньке в нем стоишь, зависело очень многое. Да практически все. Поэтому — то Андрейка и пытался добиться признания за ним статуса поместного дворянина.

Ведь кем он сейчас был? Просто сыном ненаследственного дворянина, который имел возможность, вслед за отцом получить этот статус. Поместные дворяне выходили самой первой ступенькой в иерархии аристократов. Самой низкой. Самой никчемной. Но признаваемой всюду в Евразии. Открывающий не только огромные возможности, но и путь выше. Однако, если он оплошает, то его дети такого шанса уже иметь не будут. Во всяком случае, без какой — то запредельной головной боли и лихой удачи.

И проблемы провал создавал не только будущим детям, но и ему самому. Ведь ежели станет он поместным дворянином, так и оказавшись без земли, сей статус даст ему многое. Намного больше, чем сейчас. А так — то да. Хотелось, и неоднократно, плюнуть на все и уйти куда — нибудь подальше. Только куда и зачем? Без статуса. Без денег. Без людей. При таком раскладе ему дорога была открыта только в разбойники, то есть, на виселицу.

Сурово. Но такова была жизнь. Лишенная всякого налета толерантности и фальши. Не привык он еще к настолько неприкрытому хищническому оскалу. В XXI веке его было принято скрывать за голливудской улыбкой и, хотя бы, за видимостью вежливости. А тут… аж до дрожи пробирало, вызывая бури эмоций. Особенно под соусом шалящих гормонов.

И Андрейка готовился, стараясь, не мытьем так катаньем прорваться в ряды поместных дворян. Да закрепиться там. Любой ценой. Как там в песне пелось? Там, где прямо не пролезем мы пройдем бочком? Оттого и деньги зарабатывал рисковыми стратегиями. Из — за чего и всякое разное себе мастерил…

Теперь Андрейка щеголял в самопальном тегиляе да короткой кольчужной рубашкой поверх него. Нося притом на голове чуть доведенную мисюрку. Не мудрствуя лукаво он просто прилепил плотный ролик из ткани, диаметром сантиметров в пять, по ее нижней кромке. Да подшил изнутри к бармице ткань, простую плотную ткань, которой вполне хватало для защиты лица и шеи от кольчужных колец. Из — за чего носить такой шлем можно было прямо на «голую» голову, а снимать — надевать очень быстро. Проблему же со сползанием мисюрки набок он решил, приладив к ней Y — образный подбородочный ремень, который держал на голове этот эрзац — шлем очень надежно.

Облик получился достаточно дешевый, но вполне приличный. Во всяком случае на поместного дворянина он в таком «прикиде» тянул без оговорок. Особенно будучи опоясанный саблей и при саадаке.

Копье, щит и сулицы парень, конечно, взял с собой. Но скорее на всякий случай, ибо оружие не ходовое и для поместного дворянина мало потребное. А если и выезжать с копьем, то и коня нужно доброго где — то искать, и броньку интереснее, и шлем… в общем, не стоит пока так заявлять о себе.

Устинка и Егорка были тоже «упакованы» очень скромно, даже бедно, но вполне допустимо для боевых холопов. Они оба щеголяли в отремонтированных трофейных тегиляях, снятых с разбойников, да с шапками бумажными на голове, точнее пародиями на них. Защиты этот шлем давал мало, но стрелу и саблю при случае мог остановить. Главное же, что такой защитный комплекс хоть и был откровенно нищебродский, и совершенно недопустимый для поместных дворян в те годы, но для послужильцев вполне годный. Тем более, что парень выставлял их с пустого обрезанного «на прожитье» поместья. Настолько маленького, что с него даже и населенного даже одному то всаднику нельзя было выехать. Да и даже выйти верхом на игрушечной лошадке.

С вооружением ребят Андрейка мудрить не стал — щит, копье и сулицы да топорик боевой на поясе. Все, с чем они тренировались и готовили. Не пропустят — и леший с ними. Это не было не так уж и важно на текущем этапе. Главное, что он выставлял двух вооруженных боевых холопов и хоть какой — то, а защите.

С собой Андрейка прихватил медвежью шкуру, более дюжины волчьих шкур, три из которых были превращены в довольно теплые плащи. До полусотни других шкур, так как охота с помощью ловушек шла недурно и принесла ему немало «улова». А также целый мешок всякой всячины полезной, не считая кое — каких инструментов, что парень закупал ранее у Агафона или изготавливал сам. Легенда обретения «новых» железок была проста и полностью совпадала с доспехами. Отбил у разбойников. Откуда они у них? А он почем знает? Оставлять столь ценные вещи, полученные немалым трудом в землянке он не собирался, так как не был уверен в своем возвращении обратно. Ситуация ведь в Туле обещала быть ОЧЕНЬ веселой.

Ну и, само собой, монеты. Все пятьдесят семь рублей, полученные за краску. Это было наиболее ценной частью имущества. И хранилось в малоприметной суме, будучи упрятано самым основательным образом.

Доплыли. Причалили. Выбрались на берег.

Тула, по сравнению с прошлым годом, выглядела намного живее и свежее. Во многом отстроился посад. Да и прибрались после разорения, наведенного татарами, из — за чего всюду не валялись трупы людей и животных. А они наблюдались даже спустя неделю — когда Андрейка вернулся с краской к Агафону.

Вышел на берег отрок.

Подождал. Понаблюдал. Однако к нему никто не бежал. Да и вообще никто особого интереса не проявлял. Прибыл и прибыл. Мало ли таких тут ходит? Поэтому оставив холопов бдеть в лодке он сам отправился к Агафону. Требовалось закрыть финансовые обязательства.

— Андрейка? — окликнул его купец и как — то даже лицом посветлел, что парня немало насторожило. — Рад, что ты выжил.

— А я — то как рад, — едва заметно улыбнувшись, ответил отрок.

— Я не шучу.

— Помнится, в нашу последнюю встречу ты примерялся меня прибить и ограбить.

— А кто без греха? — вполне добродушно улыбнулся Агафон. — Нет, ты скажи. И я плюну ему в лицо, ибо лжец.

— Что же поменялось? Откуда такая приветливость?

— Ефрем. Он на моей сестре женат. А сын его, считай, племянник мой. Ты их из беды вызволил и ни полушки за то не взял.

— И за мой поход к отцу Афанасию не держишь зла?

— Ты, я полагаю, уже и сам уже понял, что так поступать не стоило? — серьезно спросил купец.

— Понял. Да только пути назад уже нет.

— Ведаю я про лампу. И полностью с зятем согласен. Встревать себе дороже, хотя выгода с нее и великая. Но никакая выгода не стоит жизни твоих близких.

— Да уж. Я вообще — то лодку твою пришел сдать. Только вот решу, где остановлюсь. Так как барахлишко нужно где — то сложить.

— А и не надо ничего сдавать. Дарю. У меня еще лодки есть. А за спасение зятя и племянника — это меньшее, что я могу сделать.

— Даришь?

— Дарю.

— Ну… благодарствую.

— Ты и правда, как сказывают, все отдал отцу Афанасию?

— У меня был выбор? Ты огненников видел? То по мою душу. Не отдал бы, так вытрясли.

— Жаль… хотя понимаю и не осуждаю. Ты ведь про эту краску говорил, что ежели что найдешь еще, то обязательно ко мне наведаешься?

— Про нее.

— Жаль… очень жаль. Впрочем, если ты что — нибудь еще найдешь, то знаешь к кому обращаться. — подмигнул Агафон. — После того, что ты для меня сделал, я тебя не обижу.

— Если отец Афанасий узнает, что я с краской пришел к тебе, то меня обидит уже он. — мрачно отметил парень.

— Так все же там еще что — то могло быть? — оживился купец.

— Я этого не говорил.

— Я понял тебя, — улыбнулся Агафон. — Он не узнает.

Так минут десять и проболтали. Купец методично прощупывал отрока, давая понять, что с ним сотрудничать намного лучше и что теперь он ему чуть ли не родственник. А парень задавал сложные вопросы и старался не сболтнуть лишнего.

Наконец, наболтавшись они попрощались. И Андрейка решил прогуляться к отцу Афанасию. Дабы прозондировать что к чему. А то, мало ли? Может ему нужно спешно садиться в лодку, да «делать ноги»?

Однако далеко он не ушел.

У ворот поместья Агафона его вновь, как и в прошлый раз, ждал Петр по прозвищу Глаз.

— Опять ты по торгашам подвизаешься? — процедил с пренебрежением этот человек.

— Тебе надо чего? Или сразу пойдешь на кутак[1] к лешему?

— Дерзишь, щенок?

— Есть такое дело. Но ты не подумай ничего дурного. Я от чистого сердца. — произнес отрок с серьезным лицом, а потом чуть подавшись вперед снисходительным тоном добавил. — Петруша, тебе чего надо то? У меня очень много дел. Не до тебя.

— До меня.

— Серьезно?

— Куда как серьезнее. Ты долг, когда отдавать будешь?

— Какой долг? — неподдельно удивился Андрейка.

— Твой отец брал у меня в долг. Он умер. Теперь долг на тебе. Вот я и пришел спросить с тебя.

— Отец мне сказывал, что вы не о том договаривались. Что на меня его долг не переходит.

— Что за вздор?

— Ты хочешь назвать моего отца лжецом?! — резко поменяв тон, поинтересовался Андрейка и положил руку на эфес сабли.

— Да черт с ним! Лжец или не лжец. Преставился он. А ты тут. И тебе долг вертать мне надлежит!

— Что здесь происходит?! — грозно прозвучал голос воеводы. Тому, видимо, уже донесли, что Петр Глаз поджидает Андрейку у усадьбы Агафона. И он решил вмешаться, прекрасно понимая, что Петр задумал.

— Да вот, с должника спрашиваю, — вежливо поклонившись, ответил визави Андрейки.

— Андрейка брал у тебя в долг?

— Его отец брал. И коня я ему давал, и панцирь, и шлем. И я хочу, чтобы этот щенок, как его наследник, вернул должок. А то, как деньги на ветер выкидывать — так первый. А как платить чин по чину, то упирается.

— Деньги на ветер выкидывать? — повел бровью воевода и лицом посуровел. — Да ты Петруша в уме ли? Ты пеняешь его тем, что он помог спасти от голода твоих боевых товарищей? Так ли тебя я понял?

— Я этого не говорил! — воскликнул Глаз.

— А что ты говорил?

— Что долги нужно отдавать! А он бранится. Уважения не проявляет. И долг отдавать отказывается.

— Почему же? — поинтересовался воевода у Андрейки.

— Потому что батя мне сказывал о том, как ему Петр божился — ежели он в бою погибнет, то с сына никакого долга взыскивать не станет.

— Это правда?

— Нет! — вскинулся Глаз. — Я никогда Прошке такое не сказывал!

— Вот я и говорю — лжецом моего батю называет. Какой ему резон сыну лгать? А ведь он о тебе хорошо отзывался. Говорил — честный муж. А оказалось на проверку что?

— Сколько он тебе должен? — поинтересовался воевода у Петра.

— Двадцать три рубля семнадцать новгородок и сабляницу с полушкой. Да еще семь рублей сверху.

— Ты деньги в рост ему давал?

— Я? Нет…

— Тогда откуда взялись семь рублей сверху? — спросил парень. — И да, кто твои слова может подтвердить?

— Ты моему слову не веришь?

— Твоему? Нет.

— Ах ты щенок! — рявкнул он и уже в свою очередь дернул к эфесу сабли, но его остановили, не дав ее обнажить. Как и парню, к которому как оказалось сзади подошел один из сотников и вовремя успел придержать его.

— Тихо! — рявкнул воевода, выступая вперед и поднимая руки в останавливающем жесте. — Андрейкин вклад составил двести семьдесят пять рублей[2]. Из них еще тридцать семь осталось. Ими долг его и покроем. Кто с сим согласен?

Почти вся толпа поместных дворян, что собралась уже тут со всего города, практически единогласно проголосовала «за». Почему? Андрейка не знал. Да и не интересно было. В его теле все клокотало от тестостерона, адреналина и обиды.

— На том и порешим. Петр по прозвищу Глаз получит из казны двадцать три рубля семнадцать новгородок и сабляницу с полушкой.

— А семь рублей, что сверху шли?

Воевода повернулся к нему и вопросительно выгнул бровь, дескать, не расслышал. И тот опустив глаза, сделал шаг назад, отступая от своих претензий. Кивнул. И удалился вместе со своими людьми, не задерживаясь.

Андрейка же подошел к воеводе и достаточно громко спросил:

— Почему?

— Что почему?

— Ведь ты, воевода, прекрасно понял, что этот мироед лжет. Что алчет ободрать сироту до нитки только лишь потому, что за меня некому вступиться. И ты все одно — встал на его сторону. Почему? Я тебе что дурное сделал?

— Дурак ты, — по — доброму улыбнувшись произнес воевода. — Потому я и решил выплатить ему твой долг, что за тебя вступиться не кому. Не ровня ты ему.

— А Божий суд?

— Смерти жаждешь?

— Я этой зимой с волками дрался, с медведем, с разбойниками. И жив остался. Авось Бог бы не выдал, ибо правда за мной.

— Неисповедимы пути Господни. Я же не хочу крови среди своих.

— Мы получаем то, что награждаем… — тихо произнес Андрейка с каким — то обреченным видом…

— Что?

— Батя мне так говорил. Вот пес облаял тебя. А ты ему кость кинул. Он и разумеет — так и надо делать, чтобы еду заслужить. Так и ты воевода поступил. Татя косточкой приветил.

— Учить меня вздумал, щенок?! — прорычал воевода.

— Боже упасти! — примирительно поднял руки Андрейка. — Кто я такой, чтобы тебя, воеводу, учить? Это и подумать даже нет никакой возможности. Просто предупредить хочу — Петр не успокоится. Это как волк, что вкусил человечины.

— Отец тебе и правда такое сказывал? Что, де, Петр долг с тебя взыскивать не станет, коли Прохор сложит голову в честном бою?

— А какой мне смысл лгать? Долг ему я заплатить могу.

— Можешь?

— То наши с отцом Афанасием дела. Но да — могу. Так чего ломаться? Зачем порочить честное имя? Но тут ведь не долг. Тут татьба. Он, алчная его душонка, пытается вытрясти с меня все, пользуясь тем, что заступиться за меня некому. И вот увидишь — не угомонится. Это только начало…

[1] Кутак — общетюрское слово, обозначающее мужской половой орган.

[2] Через Агафона было продано 2/10 гривенки, с них отошло в город 50 рублей. Через Афанасия было продано 4/10 гривенки, с них отошло в город 100 рублей. Через Афанасия был передан вклад, с которого церковь передала в город 125 рублей.

Глава 3

1553 год, 2 мая, Тула

— Отче, — произнес парень, входя в церковь. Благо, что она была маленькой и кричать не требовалось.

— Не можешь ты мирно жить… — не поворачиваясь ответил священник, который вроде бы молился.

— Ты уже знаешь?

— Весь город уже знает, что ты не хочешь долги отдавать.

— Но это не долг! Этот мироед просто пытается меня ограбить! Он лжет!

— Он отцу твоему коня давал? Давал. Панцырь давал? Давал. Шлем давал? Давал. Так в чем же дело? Отчего ты не желаешь ему возвращать то, что должен?

— Отец мне сказывал, что они с Петром об этом не договаривались. Что на меня переходит долг, если я унаследую и коня, и панцырь, и шлем. Ежели же все это добро отец мой потеряет в бою, а сам голову сложит, то и долга нет.

— У тебя свидетели есть?

— А у Петра? Какой смысл мне врать? Ты же знаешь — у меня есть деньги ему заплатить.

— Петра есть имя. А у тебя — нет. Ты еще щенок неразумный, а он — уважаемый человек.

— Он обычный тать и мироед!

— Это всем известно только с твоих слов.

— У Петра есть свидетели его договора с отцом?

— Петру это не нужно. Его слово весомее твоего.

— А ежели сойтись перед лицом Бога на саблях?

— То ты умрешь. Не тебе с ним тягаться? Он уже более десяти лет в походы ходит.

— Кашеваром? — усмехнулся Андрейка. — Ты же видел, как он обрюзг и жиром оброс. Ежели бы воевал честно да саблей махал, не оскотинился бы так.

— Ты смерти своей хочешь? — удивленно переспросил священник, поворачиваясь.

— А ты чего хочешь? Отче? — побагровел лицом Андрейка. — Сначала Агафон меня графит, примеряясь убить. Потом ты. Потом митрополит. Теперь еще и этот. И все норовят у сироты отнять последнее. Добрые христиане, нечего сказать. — процедил Андрейка, которого уже трясло, от кипящих гормонов, развернулся и пошел на выход…

— Постой! — громоподобно рявкнул священник.

— Зачем? Ты ведь тоже уговор не выполнишь. Даже ту малость что я просил. Забирай, — поставил он на пол лампу, завернутую в тряпицу. — Не хочу вас больше видеть.

С тем и вышел, хлопнув дверью.

— Нам его догнать? — спросил, вышедший из — за колонны огненник.

— И ты туда же. — покачал головой Афанасий. — Но он хоть юн и горяч. А ты чем думаешь?

— Он оскорбил митрополита.

— Чем же? Если положить руку на сердце, то мы действительно его ограбили. — от этих слов огненник напрягся. — Краску его вынудили отдать за бесценок. Лампу — тоже. А если бы силой, как ты хотел, забрали, то и вообще — сравнялись бы с татями. Сила церкви, дурья твоя башка, в том, чтобы люди сами нам такие вещи приносили. По доброй воле. А не вот так…

— Но…

— Помолчи. Лучше помолчи. А то я подумаю, что ты до пострига людей на большаке грабил. Лучше пошли кого из своих, чтобы он приглядел за отроком. Видишь же — юность его кипит. Еще дел каких натворит.

— Убежит?

— Скорее не успеет. Мнится мне он прав и Петр тот еще мироед да тать. Посему не отступится он от парня, пока не обдерет как липку. А тот уже на собственную тень готов наброситься и жаждет крови. Чую я — беде быть. Ступай. Займись делом.

Огненник ушел.

А отец Афанасий осторожно подобрал с пола тряпицу. Осмотрел лампу. И понес ее отцу Геннадию, присланного сюда митрополитом, добро мыслящему по делам всяких дивных устройств.

События тем временем развивались стремительно.

Андрейка направился к лодке, собираясь уплыть из Тулы не дожидаясь верстания. Просто потому что пришел к выводу — не дадут ему верстаться. До того обдерут до подштанников. Ничего не оставят, ни доспехов, ни оружия, ни денег, ни тем более меринов обещанных. Ничего ему не видать. А потом, если повезет, предложат от щедрот своих какой — нибудь кабальный вариант.

Однако тут его уже ждал Петр со своими людьми.

Устинка и Егорка, правда, отреагировали разумно. Тупо оттолкнулись от берега и отошли по воде к другому берегу реки, будучи готовыми рвануть куда — то подальше. Что эти кадры пришли его грабить никто не сомневался.

— А вот и ты, малыш. — радостно произнес Петр.

— Тебе чего надо?

— Как что? Должок вернуть. Семь рублей. Или ты забыл? Да еще двадцать пять сверху, за то, что порочил мое доброе имя прилюдно.

— На … иди.

— А ну как Павлуша, всыпь мальцу тумаков, как и положено должнику, уклоняющемуся от платежей. — усмехнулся Петр, обращаясь к одному из своих спутников, что держал в руках метровую палку, не толстую, но довольно крепкую на вид и возможно даже упругую.

Тот шагнул вперед, но тут же остановился. Потому что Андрейка легким движением извлек саблю из ножен и крутанул ее.

— Убери.

— Мне терять нечего.

— Я ведь тоже могу сабельку достать.

— Так и давай.

— Жизни лишиться хочешь?

— Дерзай. Чего мнешься. Руби. Убивай. Чтобы этот мироед и твоего сына ограбил, когда ты сложишь голову за веру, царя и отечество. — процедил парень.

Павлуша, которому уже стукнуло сильно за тридцать, напрягся. Как и любой обитатель эпохи он имел особую чуйку на такую категорию поступков, которые можно было бы отнести к «слову и делу государеву». То есть, трактовать как измену. Причем измену не только царю, но и вере.

За самого отрока вряд ли церковь вступится. Но получить повод и прижать к ногтю или посадить на крючок влиятельного поместного дворянина с которого есть что взять — это пожалуйста, это завсегда. И это было еще меньшее из зол. Потому что слова эти и все происходящее могли дойти до царя — его напугало. Теоретически. Ведь всем было известно, как по юности бояре шалили, как держали юного Иоанн в унижении и лишении. Так — то ему Андрейка даром не сдался. Но вдруг зацепит за душу? И вот тут — то и конец им настанет. Потому что, как минимум, самоуправство творят и действительно грабят. Все ведь слышали слова воеводы и то, что долг Андрейки официально погашен.

Да еще и парень смотрел на них ТАКИМ волком, что оторопь брала. В глазах ярость и ненависть плескались настолько не замутнено, что становился даже боязно. Умом — то Павлуша понимал — не сдюжит парень с ними. Но драться станет отчаянно и бить — насмерть, ежели кто ошибется или оступится, то беда случится. Вряд ли, конечно, у него что — то получится, но все к одному шло и уверенности ему не прибавляло.

— Ну и какого беса ты ждешь? — наконец произнес Петр, раздраженной этой паузой.

— А ведь я не слышал, как ты с Прохором договаривался.

— Чего ты мелишь?!

— И я не слышал, — отметил другой помещик, так же сделавший правильные выводы из ситуации. — Видаки — то есть?

— Макарка да Микитка. Но они головы сложили позапрошлым летом.

— Да. Только они и знали.

— Так может Андрейка не брешет?

— Вы что?! — рявкнул Петр. — Совсем осатанели?

Парень же достал крест, поцеловал его и произнес:

— Перед Богом клянусь в словах своих. Не должен я этому мироеду ничего. И деньги им получены из казны воеводы — не законно, обворовал он воеводу и туляков хитростью и наговором.

И он не врал. Потому что он действительно не брал ничего в долг у Петра Глаза, а потому и не должен ему ничего. Ведь он только летом прошлого года «загрузился» в это тело. О том, какие там долги были у старого владельца тела — он не ведал и ведать не хотел.

— Ну коли Богом клянешься, то на божий суд[1] и выходи. — произнес Павлуша и отошел в сторону, опустив палку.

— Какой еще Божий суд? — напрягся Петр.

Но все промолчали, виновато пожимая плечами. Дескать, разбирайся сам. Да и чего тут разбираться? С отроком разве не справишься?

Петр обвел всех взглядом, и люди его отводили глаза, демонстрируя свое подчиненное положение. Но вместе с тем и шаг — другой назад делали, формируя круг. Они явно не хотели участвовать более в этом грязном деле, которое очевидно зашло слишком далеко.

Нехотя Петр вышел вперед и извлек из ножен саблю. Хорошую саблю. Добрую.

Андрейка тут же принял боевую стойку, отбросив пояс с ножнами в сторону, чтобы не мешались. Одежду скидывать не стал. Немного ее было по жаре майской, да и не мешала она.

Полусогнутые ноги. Тело с прямой спиной. Рука, выставленная вперед с саблей.

Ничего необычного.

Для наших дней.

Однако в середине XVI века никаких школ сабельного фехтования еще не существовало. Даже знаменитая польская крестовая — более позднее явление. И часть исследователей считает, что чуть ли не XX века…

Парень, в свое время, когда осваивал саблю, много читал. И не раз натыкался на материалы, которые говорили, будто бы в синхронных источниках эпохи ничего о крестовой школе не было известно.

Ее основа базировалась на рубке в стилистике крест — накрест. Но возникла эта традиция не Польше, а в Германии, и аж в XVIII веке как прием противостояния сразу нескольким противникам. И это, не говоря о том, что более — менее стройная теория и техника пешего сабельного боя оформилась в Европе только в XIX веке. Ведь сабля возникла изначально как специализированное строго кавалерийское оружие. И так применялась очень долгое время, лишь в конце XV века начав медленно спускаться с коней в пехоту. Поначалу в Османской Империи, а позже и в Восточной Европе, у тех же стрельцов.

Всплеск же развития пешего фехтования саблей начался только, когда стали ей вооружаться пехотные офицеры регулярных армий. А это никак не раньше XVIII века — уже на закате эры холодного оружия. Ведь чтобы школа развивалась, ей нужны потребители — заказчики. Те люди, у которых и нужда есть, и деньги для ее удовлетворения, и время, чтобы тренироваться. Причем — массово, а не только в разрезе отдельных высших аристократов, учащих своих отпрысков должным образом. Без массовости заказчика никак нельзя…

Знаменитая же польская крестовая школа, судя по всему, оказалась создана в рамках очередного поиска «родины слонов». То есть, родилась она по сути во время псевдо — реконструкции 1980—х годов.

Почему псевдо — реконструкция?

Потому что, судя по всему, такой школы в Новое время не существовало. Даже в XIX веке у Генрика Сенкевича ее не наблюдалось в романах. А уж на что радикальный был патриот Польши. Но так и он описывал вполне обычные и ходовые для тех лет сабельные приемы с опорой, прежде всего, на германскую фехтовальную традицию с элементами османских приемов, вроде нижней кварты.

Однако, факт псевдо — реконструкции ни в коем случае не умалял качества этой крестовой школы. Ведь ее создатели, опираясь на существовавшие в XVI–XIX веках приемы, слепили уникальную, синкретическую боевую школу. И получилось у них очень и очень неплохо. С тем же успехом можно было бы в XXI веке спроектировать броненосец для Цусимы, под технические и технологические возможности эпохи и применяемые тогда тактические приемы. И получилось бы настолько лучше, чем у хроноаборигентов, что и не пересказать. Просто космос. Ведь мир не стоит на месте и непрерывно развивается, даже если отдельным старикам кажется обратное. Но первые такие недовольные возгласы зафиксированы еще в Древнем Египте, на папирусе, дескать, молодежь пошла не та. Что никак не отменяет того, что новые поколения раз за разом продвигали мир вперед. И будущее оставалось за ними. А старики? Они просто ворчали, так как не могли трезво воспринимать изменения «среды обитания» и жили прошлым.

К чему все это?

К тому, что занятая Андрейкой стойка оказалась совершенно непривычна и диковинна для всех присутствующих. Тем более, что навык у них имелся только в конной рубке. А там особо финтить или двигаться как — то грамотно не требовалось. Просто подлови момент на сшибке да руби. А потом крутись на коне в свалке и лови свою удачу за хвост, выискивая тех, кто подставил тебе свою спину. Если же и приходилось «помахаться», то из — за конной посадки весь раунд фехтовальный хорошо если сводился к двум — трем — четырем ударам. Потом же они попросту разъезжались и шла процедура «смены кавалеров в танце».

Петр напрягся.

Взгляд отрока не сулил ему ничего хорошего. А его стойка была незнакомой, непонятной и непривычной. Любой же хищник, который сталкивается с тем, что не знает, проявляет осторожность.

Немного помедлив, он попытался нанести удар. Просто шагнул вперед и рубанул. По — кавалерийски. От души. Стараясь рассадить парня.

Парировать такой сильный удар, да еще подкрепленный массой тела супротивника, Андрейка не стал. Опасаясь за саблю. Так как качеством она не отличалась. Поэтому просто отошел в сторону и контрактовал легким кистевым ударом приложив Петра по левому плечу.

Жух.

И его сабля, чуть прорубив крепкую одежду, пустила первую кровь. Едва — едва пробив кожу.

— Ах ты щегол! — рявкнул он, прижав правую руку с саблей к ране.

Андрейка промолчал.

Он полностью сосредоточился на бое и вообще не реагировал ни на что, кроме него. В технике и тактике он Петра превосходил на несколько голов. Но вот тело могло подвести. Да и опыта поединков подобного толка у него не имелось. А никто еще не слышал о героически погибшем экипаже тренажера. Во всем нужна практика, даже если ты прекрасно подготовился теоретически и на тренировках. Бой — это бой… в нем всякое бывает.

Парой секунд спустя Петр обрушил на Андрейку серию мощных, прямо — таки сокрушающих ударов. Любой из них, попади он в цель, легко бы развалил парня до пояса. Все — таки практика нанесения именно кавалерийских сабельных ударов у Петра была богатая. И бил он от души, очевидно, поставив много лет назад руку. Вероятно, на рубке хвороста.

Но — сослагательное наклонение скользкая вещь.

И Петр не попадал. Потому что Андрейка активно маневрировал, слов бодрый краб, шустро уходя от ударов на своих полусогнутых, непривычно широко для окружающих, расставленных ногах. Раз. Раз. Раз. И удары уходили в пустоту.

Парень же смотрел каким — то стеклянным взглядом не человека, а какой — то бездушной скотины, не выражая никаких эмоций. Потому что полностью мобилизовался и впал в какой — то боевой транс что ли.

Наконец Петр выдохся. Замешкался.

И Андрейка контратаковал, нанеся легкий кистевой удар по слишком далеко выставленной вперед правой ноге. Аккуратно в тот момент, когда его противник слишком сильно увел свою правую руку в сторону, в очередной раз «провалившись» после удара.

Вжик.

Файл скачан программой телеграмм канала @books_fine (https://t.me/books_fine). Узнать о программе можно на канале.

На странице https://author.today/work/119828 вы можете купить книгу или отблагодарить автора книги наградой.

И тонкая ткань на бедре Петра разошлась, вместе с кожей и частью мяса. Рана не глубокая. Всего в сантиметр — полтора. Но нанесена она была в нужный момент.

Петр припал на раненую ногу и, взревев, рубанул в горизонтальной плоскости что было силы.

Парень успел отойти, но клинок из — под удара увести не смог. И сабля Петра ударила в верхнюю его треть — самую слабую. Металл не выдержал и, подтверждая подозрения Андрейки, с жалобным звяком обломился.

Мгновение.

И парень совершил единственно правильный в этой ситуации поступок. Он шагнул вперед и ударил.

Длины оставшегося в его руках огрызка едва хватило для того, чтобы достать противника. На сантиметр. Считай глубоко поцарапать. Но развернутый из — за сильного «провала» вполоборота Петр никак не смог отреагировать на этот удар. Просто не успевал. И обломок сабли ударил его аккурат в шею. Наискосок. Рассекая сонную артерию.

Удар.

И тут же отскок назад.

Петр уронил свою саблю и схватился за рану. Кровь же пульсирующим потоком стремительно пробивалась сквозь пальцы, никак не желая оставаться в теле.

— Щенок… — процедил с нескрываемой ненавистью Петр.

— Лжец… — таким же тоном ответил Андрейка. И шагнув вперед пнул его ногой так, чтобы этот довольно крупный мужчина завалился на бок. Что и произошло.

Петр попытался встать. Но стремительно уходящая кровь сделала свое дело. Еще чуток побарахтавшись он затих.

Вокруг установилась тишина.

Парень стоял на трясущихся от перенапряжения ногах. Его руки тоже «колбасило». Из — за чего обломок сабли упал на землю. Ему вообще было плохо и тяжело. Даже после боя с волками, медведем или разбойниками отрока так не накрывало. Ведь звери — это звери. А разбойники — вчерашние крестьяне, которые не воспринимались им даже как достойные противники. Ну что они могли ему сделать? Не бить, не двигаться в бою они не умели, отчего драка с ними воспринималась как смертельно опасная забава… не бой, а забава. Вроде катания на горных лыжах, способных в любой момент превратить тебя в изломанную куклу. Тут же с первых ударов было ясно — несмотря на насмешки парня, Петр имел хорошо поставленный удар и какой — никакой, а опыт. Да, как и все местные, нормально фехтовать саблей не умел, владея в лучшем случае каким — то минимальным количеством приемов. Но имел опыт, преимущество в весе и капитальной силе ударов. Поэтому, по сути, это был первый настоящий бой парня.

— Уведите его, — произнес откуда — то из — за спины Андрейки голос воеводы.

— Куда, батька?

— В холодную. Куда еще?

— Так за что, батька? — спросил Павлуша. — То пред Богом судилище же.

— Цыц! — рявкнул воевода.

Его же люди схватили ватное дело парня и поволокли туда, куда им указали. Но без грубости и унижения. Так как видели бой. Воевода задумался над словами Андрейки и приставил человека за ним присматривать. Однако вмешаться не успел. Когда же бой начался — было уже поздно. Тем более, что продлился он совсем недолго. Этот «щегол» удивил всех своей прытью…

[1] «Божий суд» или «поле» — это процедура для установления истины (судебный поединок), назначаемая судом в рамках судебного разбирательства. Назначить ее мог только суд. И только суд мог трактовать ее результаты. В текущей ситуации возможный поединок можно трактовать, например, как дуэль, так как для объявления Божьего суда никто из присутствующих подходящими полномочиями не обладал, да и ситуация никак на судебное разбирательство не походила.

Глава 4

1553 год, 3 мая, Тула

— … это что же? Теперь любой, кто денег должен и отдавать не хочет, может вызывать на поединок честного человека? И резать его? Чтобы денег не платить?

— Видаков того заема нет.

— И что?

— Слова против слова.

— Петр — уважаемый человек! Был. Царствие ему небесное.

— Уважаемый тать ты верное хотел сказать?

— Чего это?

— Он ведь с мальца лишнее хотел взять.

— Свое он хотел взять!

— Видаки сказывали, что он ему еще двадцать пять рублей сверху положил. Сам. Не суд или воевода.

— Увлекся.

— На двадцать пять рублей? Это два мерина!

— Да не стал бы он их брать! Просто хотел мальца на место поставить!

— Поставил?

— Дерзкий волчонок растет.

— Выпороть бы его!

— За то, что свое защищал? И доброе имя отца своего?

— Вот отдал бы долг, и защищал бы дальше…

Воевода сидел на лавочке, прислонившись к стенке и слушал с закрытым глазами эту беседу. Он здесь собрал самых уважаемых поместных дворян, чтобы решить вопрос с Андрейкой. А он был до крайности щекотливый.

Что там, у реки произошло с точки зрения закона? Драка человека, состоящего на государевой службе, и отрока, претендующего на эту службу. И государев человек, верстаный чин по чину и исправно несущий службу много лет, оказался убит. А то, что кто — то там что — то вякал про Божий суд — просто пустой треп. Ни у Андрейки, ни у Петра не было права его объявлять.

Но это — с одной стороны. С другой же, на лицо попытка ограбления. Поместные, стоявшие под Петром, понятное дело помалкивают. А вот горожане, что видели все происходящее и слышали их разговор — прямо о том говорят. Однако вес слова этих ремесленников невелик. И если люди Петра скажут, что те брешут, то это так и будет считаться. То есть, несмотря на попытку ограбления, останется только факт драки и убийства. И это если вдова не заставит сказать должников, что Андрейка де первым кинулся на Петра, требуя с него, допустим, вернуть эти двадцать три рубля. Бред, конечно. Но слова весомые. Поди против них что скажи?

С третьей стороны вес слова ремесленника низок сам по себе. Но не когда их толпа. А купец Агафон, чтоб ему пусто было, воду мутит, из — за чего весь посад уже гудит. И болтает нехорошее. Что, де, сам воевода в сговоре был с Петром, и они сообща грабили сироту, отец которого сложил голову за «веру, царя и отечество». Очень опасная формулировка. Настолько, что у воеводы сердце замирало от одной мысли, что вся эта история в какой — нибудь неправильной трактовке дойдет до царя. А она дойдет, так как в Туле, по сути, волнения. И ему, без всякого сомнения о том доложат. Причем очень скоро. Да и беднейшие поместные дворяне, сидящие в лютой долговой яме, вместе с послужильцами на стороне Андрейки. Они пока помалкивают. Но это — пока. Ибо решение по его делу нет. А что там будет дальше? Бог весть. Однако шевелить эту массу он не хотел бы лишний раз. Ведь если бунт посада после разорения города татарами царь ему еще простит, наверное, то волнений среди помещиков — точно нет.

Можно было бы, конечно, пойти на поводу у толпы. Но была проблема. А именно уважаемые люди города. Ведь Андрейка своей выходкой бросил вызов им и их положению. Если его оправдать, то теперь каждый сможет попытаться последовать за ним.

Так — то воеводе не было дела до благополучия этих мироедов. А Андрейка их точно охарактеризовал, и он внутренне с ним полностью в этом вопросе соглашался. Но эти люди выступали как важней инструмент управления, так как надежно контролировали поместных дворян. Держали их в узде и полностью покоряли своей воле. Ну… как правило. И если порушить власть этих мироедов, то наступит бардак, за который его по голове не погладят. Ее скорее за такие промахи снять могут. Ведь Тула — важнейший город в обороне царства от татарских набегов.

Но больше всего воевода переживал из — за отца Афанасия и позиции церкви во всем этом деле. Что Андрейку связывало с этим священником? Краска? Так он ее ему уже всю отдал. Но тогда почему по весне в Тулу приехали огненники и до сих пор тут находятся? И что это за странный такой священник у него живет? У них явно шла какая — то возня с парнем. И воевода не понимал, какая именно. От чего злился. Что только усугублялось тем, что церковь пока оставалась в стороне. Она чего — то выжидала, хотя являлась ключевом игроком в этой истории.

— А что там народ говорит? — спросил один из заседающих. — Посад гудит, но толком их не разобрать. Вроде бы недовольны они Петрушей.

— Ничего хорошего они не говорят, — ответил воевода.

— Ты ЭТО называешь ничем хорошим? — спросил вошедший в палаты сотник. Один из сотников.

— Что — то новое?

— Среди ремесленников кто — то распускает слухи, что ты де, присвоил себе деньги, данные во вклад Андрейкой. А потом подбил Петра и вместе с ним решил забрать у него последнее.

— А они не спрашивают, откуда у Андрейки взялась краска, цена которой более восьми сотен рублей?

— У татар отбил. И продавать не стал, побоялся, опасаясь, что вы с Петром его обдерете как липку. Вот как Андрейку сейчас.

Воевода открыл глаза и мрачно посмотрел на сотника.

— Ну а что я? Это толпа так болтает. И их явно кто — то накручивает. Сказывают, будто бы еды ты купил от силы рублей на сто, а остальное себе в карман положил.

— А еще что говорят?

— О том, что это «дело и слово Государево». И надобно челобитную писать.

— Вот мерзавцы… — прошипел воевода.

— Они тебе теперь припомнят все, — грустно хмыкнул другой сотник.

Воевода же промолчал. Ему не требовалось особого ума, чтобы понять — его просто пытаются подсидеть, воспользовавшись моментом. У любой власти всегда хватает недовольных. И тех, кто не смог оказаться у кормушки, но очень хотел. Гаже всего было то, что люди, пытающиеся его подсидеть, находились здесь, вместе с ним, и «думали» о том, как преодолеть кризис. А там, в толпе ремесленников и поместных дворян суетились их люди, болтая всякое.

— Может быть Андрейка не так уж и не прав… — после некоторой паузы отметил воевода.

— Что зарезал своего благодетеля?

— Видаков сговора Петра и Прохора нет. Преставились. Слово против слова. Да, Петр — уважаемый человек. Но что вы помните про Прохора?

— Славный был рубака.

— Вот! — назидательно поднял палец вверх воевода. — И стрелы пущал ловко. Добрый воин. Но несчастья посыпались на него одно за другим. И, поговаривали, что он от службы откажется, ибо не сможет выезжать с поместья. Тут — то Петр ему и предложил и коня, и кольчугу, и шлем.

— И что?

— А то, что Петр мог пойти на условия Прохора, желая усилится таким славным воином.

— Я хорошо знал Петра! Он так поступить не мог с Андрейкой, если бы не был уверен в своей правоте!

— А если бы он узнал, что Прохор мог заплатить, но не платил? А если бы узнал, что мимо его рук проплыли ТАКИЕ деньжища?

— Ну…

— Любой бы из вас так поступил. И нечего рожей кривить. Деньги большие. И если с умом ими распорядится, то московские чины любому обеспечены бы были. А там, глядишь, и думные. Никто бы не отказался. К тому же его люди слышали мой с Андрейкой разговор. А там отрок прямо говорил — у него есть, чем оплатить долг. Тут Петра от жадности и обиды и понесло…

— А если нет?

— Зачем Андрейке лгать?

— Ну… черт его знает?

— Заплатив долг он еще мог купить мерина и какого — нибудь меринка заводного. И пройти верстание. Да его, после такого вклада, и пешего поверстали, записали бы в городовую службу на стенах с наказом через год выезжать уже с конем. И через год бы что — то придумали. Лихой беды в том не было бы.

— А он о том знал?

— Как знать, — пожал плечами воевода. — Тут дело в другом. Если Петр брехал и Андрейка ему действительно ничего не должен, то он… татьбой промышлял выходит. И мы ему в том подсобляли.

— Если Петр и промышлял татьбой, то такое нужно держать в тайне. Ибо урон чести великий.

— А ежели это до Государя дойдет? — спросил воевода. — Тут не чести, тут головы лишимся. Ладно бы Петруша грабил ремесленников или крестьян. И пусть. Но он ведь мерзавец руку на своего поднял. А это не простительно. И с нас спросят, как это так получилось? Как это мы не досмотрели?

— С тебя, батька, с тебя, спросят, а не с нас. — ехидно улыбнувшись, заметил один сотник. — Не перекладывай с больной головы на здоровую.

— А я, полагаете, под пытками молчать стану? — повел он бровью. — Сдам вас — облегчу себе участь. Это ведь вы Петра прикрываете.

— И грех на душу возьмешь?

— Грехом больше, грехом меньше, — пожал он плечами. — Все равно в аду гореть.

— А если мы признаем, что Петр занимался татьбой, шума получится замять?

— Нет. Шум будет так или иначе. Или вы думаете, что о волнениях в посаде тульском царю не доложат? Уже через седмицу он уже будет о том знать.

— Знать — то знать, — заметил один из сотников. — Но ведь если Петр паскудным делом промышлял, то и на нас подозрение падет.

— Потому и нужно сделать все так, чтобы к нам вопросы не возникли.

— Наказать семью Петра?

— Ой дурное это дело. Евдокия — огонь баба. Она сама посад на уши поставит.

— Ох да… — согласились с ним другие, начав отклоняться в обсуждение женщин, и их недостатков.

— Погодите. — поднял руку сотник. — Ежели мы признаем, что Петр занимался татьбой, то Евдокии невместно будет оставлять часть поместья на дожитие. Да и виру взыскать с них надобно. Большую. И пересмотреть долги. Это что же получается? Ее на улицу выгонять? А дочь Петра бесприданницей оставлять?

— Кстати, да. Поместье у Петра славное. И населенное добро.

— Почему? — спросил воевода.

— Что почему? — удивился сотник.

— Почему оно населено добро? Все мы пострадали от татар. Все кто — то кого — то лишился. А Петра, что?

— Он сказывал, что сумел всех схавать по оврагам.

— И зерно с прочим имуществом?

— Видно так.

— И татары их не нашли?

— Так у него поместье в низовье Упы. Они туда если и заглядывали, то мельком. Повезло ему. А так — то да. Землянки они порушили.

— А посевы?

— Не успели.

— Дивно… а ведь он, вроде бы, первым про татар прознал.

— Так и есть. Но его люди были в передовом дозоре. Чего в этом дивного?

— Как что? Крестьян сохранил. Грабежей почти избежал. Да и тут, на посаде, так оказалось, что он словно ждал их. Оттого в кремль быстро все перенес.

— Мы все ждали.

— Но успел все сделать чин по чину только он.

— Нет, — покачал головой один из уважаемых помещиков. — Петр не мог с татарами быть в сговоре. Не такой он человек. Да и отец его погиб от их сабли. В бою с ними он был особенно лют.

— Может и так… — согласился воевода.

— Однако же поместье его — добрая землица. Ее ему и нарезано щедро, и людишками заселена.

— А что с вдовой делать? По миру пускать?

— А что мы с бабой не справимся?

— С одной — то? — усмехнулся воевода. — А с жинками своими вы что делать будете? В церкви шапку снимать не стыдно будет? С проклеванными плешками то?

— Шуткуешь?

— Да куда уже там? Выкидывать Евдокию на улицу никак нельзя. Иначе бабий бунт грянет[1], а он пострашнее посадского волнения. Но, ежели признаем Петра татем, то придется.

— Ну Андрейка… ну мерзавец… — покачал головой один из сотников. — Заварил кашу.

— Это мы еще не знаем, какие у него дела с церковью и какого беса в Тулу прибыли огненники. — грустно усмехнулся воевода. — Так что каша у него вышла на загляденье. Не только из крупы, но и с салом, солью и прочим. Теперь ей главное не подавиться.

— Может он от ран умрет?

— И что это изменит? С живым — то полегче будет. Да и воин из него добрый растет. Видели, как он Петра расписал? О! А я видел. Что дитя неразумное. Даже той поганой сабелькой, что у Прошки была. Знал стервец о том, что она не выдержит сильного удара. В общем — я бы против него раз на раз не пошел бы. И это сейчас. А что будет дальше? Верно дарование к делу воинскому, что у Прошки имелось, у Андрейки усилилось. Тем более, что не он эту кашу заваривал. Он лишь уперся рогом и не стал, как телок на поводу идти. Если бы Петр палку не перегнул, все бы обошлось. А он, дурень, увлекся. Ему бы и долг спрашивать не следовало вот так. Но жадность взыграла. Что поделать. А кто без греха?

— Что воин славный — это добре. А жить с таким колючим да зло…чим человечком то как? Не будет ли от него больше бед, чем пользы?

— Ой ли? Краска у него кончилась. Денег особых тоже. Будет жить да службу служить как все. Рано или поздно окажется в долгах. Ничего особенного.

— А кончилась ли она? — спросил один из сотников.

— А откуда она вообще взялась? Может Прохор тайной торговлишкой промышлял? Ведь Андрейка с купцами знается.

— А кто с ними не знается?

— И все же — откуда краска?

— Андрейка сказывает, что не ведает. И в это я вполне верю. Мал он был, чтобы в таких делах участвовать. А Прошка преставился. И вообще, — хлопнул по коленке воевода. — Это неважно все. Вот что с вдовой и дочкой Петровой делать?

— А может признать их поединок Божьим судом и ограничиться долговой тяжбой?

— Уже не получится. Ежели до царя известие о волнениях дойдут, то он строго спросит. А прежде людей своих пришлет все разузнать.

— Тогда получается, что Петрову семейству… — начал говорить один из участников совещания.

И они сосредоточились на этом вопросе. Весьма и весьма серьезном. Потому что жены их не поймут, если их уважаемые мужи лишат Петрово семейство части поместья для дожития и обложат крупными штрафами, по сути выгнав на улицу. Преступление ведь Петра переходило в такой подаче из частного долгового спора, в совершенно иную плоскость. Получалось, что тот обманом ввел общество в заблуждение и хитростью выманил у воеводы достаточно крупную сумму денег. А потом еще и разбоем занимался прямо в пределах города. Такие дела «заминать» можно, если о них широко не известно. Тут же уже поздно…

Андрейка же в это самое время сидел в одной из комнат терема воеводы и думал о том, как ему получше сбежать. Его по непонятной для него причине посадили не в холодную, как воевода публично распорядился, а просто заперли в какой — то комнатушке. Дверь была просто прикрыта, но там постоянно кто — то терся.

В самой комнате было все захламлено самым основательным образом. Прежде всего имелась пара сундуков с тряпьем и несколько бочек с чем — то. Остальные вещи были просто свалены кучами, иной раз внушительными. Сундуки же стояли рядом и на них ему кинули несколько шкур, чтобы не так жестко было. И ушли, не оставив ни поганого ведра, ни еды. Что, в общем — то было нормально. В те годы преступники вполне мог умереть в холодной от голода, так как кормить их было не обязательно. Чем нередко пользовались, затягивая рассмотрения неудобного дела… а потом его рассматривать уже не требовалось, так как обвиняемый преставился.

Он прокручивал в голове всю дорогу сюда. Планировку кремля. Возможные пути отхода. И надеялся на то, что Устинка с Егоркой все еще не сдались властям или сбежали. А значит там, у них в лодке оставалась кольчуга с мисюркой, копья, щиты и сулицы с луком. А еще более пятидесяти рублей. И главное — прорваться туда, к ним, да утечь по реке в неизвестном направлении.

Оставалось понять — как.

Оружия у него не было. А тот человек, что стережет его, наверняка вооружен. Более того, этого товарища без всякого сомнения предупредили о том, чем закончился исход поединка его, Андрейки, с Петром.

«Что же делать?» — прозвучала в очередной раз, пронизанная отчаянием мысль в его голове.

Немного помедлив, он встал с сундуков, на которых лежал. И попытался их открыть. Но на каждом имелся массивный навесной замок. Обшарил всю комнату и почти было уже отчаялся, когда случайно не наткнулся на старый топор, который лежал в ворохе «хлама» в углу. Причем, судя по всему — боевой, так как лезвие его было узким. Почему его бросили тут — не вполне ясно. Возможно из — за трещины на обухе. Возможно по какой — то иной причине. По той же из — за которой здесь валялось несколько овчин, порванный тегиляй и еще куча всякой всячины.

Помнили о топоре или нет — бог весть. Судя по слою пыли он тут уже год, если не больше валялся. Так или иначе Андрейка прямо расцвел и приободрился, когда его нашел.

— Умирать так с песнями… — тихо, сам себе под нос прошептал он. И уселся поудобнее — ждать удобного момента для побега, который, по его мнению, мог наступить ночью. Или, если сторож отлучится по нужде…

[1] «Бабий бунт» в данном случае не нужно воспринимать в прямом смысле слова. В данном контексте это означает, что испуганные жены попросту «съедят» или «вынесут» мозг своим мужьям, опасаясь повторения сценария Евдокии в отношении их. Поэтому воевода про проклеваную плешку и шутит. Нельзя недооценивать способности милых дам в данном вопросе. Природа не наделила их силой, поэтому они используют другие приемы и способы отстаивать свои интересы.

Глава 5

1553 год, 3 мая, Тула

Андрейка прислушался.

К двери приближался кто — то. Шаг за шагом.

«Может смена караула?» — пронеслось у него в голове.

Однако подошедший без лишнего промедления открыл дверь и вошел. Это был воевода.

Парень сидел на сундуке по — турецки, вполоборота к двери. И лишь чуть скосился на гостя, старательно игнорируя его. Далеко для рывка. А топор был под левой рукой, укрытой от входа его телом. И он не должен был наблюдаться с того ракурса.

— Остыл? — поинтересовался воевода.

Андрейка никак на этот вопрос не ответил. Да и что сказать? Разве он остыл? Отнюдь. За минувшее время, что он тут просидел, его скорее напротив, можно так сказать подогрело и прокипятило накручивание.

— Значит не остыл, — все понял правильно воевода.

— Почему меня тут оставили без поганого ведра? — наконец соизволил произнести Андрейка, которого не шуточно плющило. — Мне на пол гадить?

— Без? — неподдельно удивился воевода. — Вот обалдуи! Сенька! Вот ты куриная башка! А ведро поганое где?

— Так… это… батька… ты же не сказывал.

— А сам подумать не мог? Или хочешь, чтобы он весь чулан загадил от щедрот своих? Ты бы все убирал. Разумеешь? — а потом повернулся к парню и спросил. — Поджимает?

— Терпимо. Ты зачем пришел? Решили уже что со мной делать?

— Экий ты быстрый.

— А чего тянуть?

— Ты человека убил.

— Не назвал бы я его человеком. Тать и мерзавец.

— Ты убил его, провозгласив Божий суд, хотя не имел на то никаких прав. Ты понимаешь, что это серьезное преступление?

— Его Павлуша провозгласил, когда я поклялся Богом, что Петр на меня наговаривает и я ему ничего не должен. И я защищался, так как на меня напал Петр и именно Петр нанес первый удар.

— Твои слова, против его?

— Видаков того полно.

— Ремесленников?

— Коли тебе правда нужна, то и ремесленника послушаешь. А коли кривда, то только того, кого удобно. — с нотками раздражения произнес Андрейка. — Я тебе сказывал, что Петр не успокоится. Сказывал. Так что и на тебе вина лежит. Тебе хотелось все замять, чтобы шума не было. Так ведь? А разобраться? А правду выяснить? Или ты полагаешь, что обижать сироту, сына человека, который жизнь отдал за веру, царя и отечество — это нормально и правильно?

— Все сказал?

— Я только начал.

— Тогда я пойду. И загляну завтра, как закончишь. — воеводе очень не понравился настрой парня, который не только не испугался своего положения, но и озлобился. Хуже того — он произнес крайне опасные для него слова, взвалив вину произошедшего на него.

Андрейка же на слова воеводы промолчал, никак не отреагировав. И даже ухом не повел. Как смотрел лютым волком перед собой, так и продолжил. И тут воевода заметил край топора, что едва выступал из — за парня. Отчего побледнел, но, к счастью, при освещении чулана этого было не видно.

— Ты пойми, что я не желаю тебе зла.

Тишина.

— Я не могу действовать вне закона. Вот начал я тяжбу. У тебя видаки есть? Нет. У него есть? Нет. И что получается? Слово против слова. А его слова весомее твоего. Он — заслуженный человек, стоящий на службе Государя нашего. А ты? Просто юный отрок. Да, помогший городу, но этого недостаточно, чтобы сравнятся с заслугами Петра. Тяжба была лишена смысла. Понимаешь? В твоем случае даже Божий суд не назначишь. Ведь в словах Петра и обычай, и его право.

Тишина.

— Я тебе зла не желаю. Сам видишь — не в холодной сидишь.

— Это что — то меняет?

— Это меняет все. Но и порядок мне нужно блюсти. Ты убил человека.

— Я защищался.

— Его люди сказали, что напал. А ремесленный люд подтвердил. Дескать, первым обнажил саблю.

— Разве это считается нападением?

— Ты обнажил оружие!

— Когда они хотели меня палками поколотить!

— Это их не красит. Но первым обнажил оружие — ты.

— Проклятье!

— Я рад, что ты это понимаешь. Но не все так плохо. И ты зря обо мне плохо думаешь. Я знал и уважал твоего отца. И тебя защищал как мог. И продолжу. Обещаю — суд будет, но я тебя оправдаю. Мню, ты разумеешь, что сие не просто. И нужно много с кем договориться, чтобы последствий не было. Поэтому мне нужно заручиться твоим согласием в одном вопросе.

— Каком? — намного мягче спросил Андрейка, которого начало отпускать.

— У Петра осталась дочь — Марфа. Она сейчас как раз подходящего для замужества возраста. Чтобы замять дело тебе должно взять ее в жены.

— Чтобы она меня отравила?

— И взять на содержание ее мать — вдову Петра Евдокию.

— О Боже! Это же безумие! Я и года не проживу в такой компании!

— Чтобы облегчить тебе это бремя, на верстании мы нарежем тебе его поместье, доброе и заселенное густо. Там три дюжины крестьян. У тебя ведь два послужильца. Так? Этого вполне хватит. Коней я тебе на время верстания выдам из своих. Потом отдашь, как обзаведешься. С таким поместьем это будет несложно.

— Долг?

— А если и долг, то что? — фыркнул воевода. — А про баб ничего дурного не думай. Им с того одна радость. И ты для них — всяко лучше, чем по миру пойти. Да и справедливо это будет…

Поболтали еще немного. И пошли к народу для публичного оформления судебного решения.

— Топорик — то оставь, — заметил воевода, кивнул на то, что Андрейка потащил с собой, крепко сжимая в руке.

Парень даже как — то смутился. Ведь все не так плохо, как он думал…

Женитьба на дочери убитого им Петра не выглядело чем — то разумным. Скорее даже самоубийственным. Да за нее шла большая населенная усадьба. Что безмерно круто. Кроме того, брак сам по себе укреплял его статус, ибо холостых в те годы считали в какой — то мере неполноценными. До такой степени, что даже совершеннолетие досрочно провозглашали, если кто — то венчался до 15 лет. Но — все одно — дело самоубийственное. Впрочем, Андрейка был готов согласиться даже на это, лишь бы вырваться из этой ловушки.

В целом же, все выглядело настолько хорошо, что парня даже сомнения взяли и подозрения. Так не бывает. С какой стати воеводе так расщедриться? Что он задумал?

Однако дозреть в своих подозрениях Андрейка не успел. Потому как они подошли к двери, ведущей на крыльцо и замерли. Ибо перед палатами творилась какая — то фигня.

Воевода остановился и прислушался. А потом осторожно приоткрыл дверь, благо, что она была в тени, под крышей навеса. Из — за чего люди на улице не могли заметить этой щели, стоя на ярком солнце. Воевода же прекрасно теперь и видел все, и слышал.

Отец Афанасий выжидал не просто так.

Понятное дело, что он обдумывал ситуацию, уточнял подробности и прикидывал, какое решение принять. Да не один, а с огненниками и коллегой, приехавшим из Москвы. Это не его профиль, но одна голова хорошо, а две хоть и мутация, а все одно — лучше.

Так или иначе, но вышел он из храма[1], в котором подвизался настоятелем. И направился к толпе, ожидающей решения воеводы.

— Доброго дня вам честной народ! — как можно более громогласно спросил священник.

— И тебе добра, — нестройным хором ответили люди.

— Хотел я с вами поговорить, други мои. Рассказать вам о делах светлых и добрых.

— Отче, — вышел вперед купец Агафон. — А время ли?

— Самое время, — неожиданно твердо и жестко ответил Афанасий. — Ибо скромность отрока Андрея привела к крови, боли и еще один Бог ведает к чему приведет.

Священник обвел всех присутствующих внимательным взглядом, ожидая, когда стихнут даже шепотки. Прокашлялся в кулак, прочищая горло. И продолжил.

— Славный отрок Андрей, — вновь он назвал парня полный именем, а не уменьшительно — ласкательным, вполне уместным для его публичного статуса, — после смерти в бою отца своего принес обет. Чтобы быть достойным родителя, пережить зиму в глуши, и научиться встречаться лицом к лицу со смертью. И Всевышний Господь наш, в милости своей, послал ему желаемое. Тут и стая волков, и медведь — шатун, и ватажка татей. И каждый раз отрок, не иначе как Божьим провидением выходил победителем, закаляясь и подготавливаясь к службе ратной. Дабы, как и отец его, быть готовым достойно встретить супостата и, ежели на то пошло, то честно сложить голову за веру, царя и отечество.

Книга предоставлена телеграм каналом @books_fine. Скaчана с помощью CVT программы, которую можете найти там же

Формула, которую произнес Андрейка ОЧЕНЬ понравилась Афанасию, да и вообще всему духовенству, что слышали ее. Так что священник эту формулу с огромной охотой стал повторять.

— Как вам всем известно, он не стал тайно продавать дорогую краску, что на черный день держал в тайнике отец его. Ведь черный день настал для всех нас. И он поделился ей с городом, поддержав людей после страшного разорения татарского. Оставив себе всего ничего. Крохи, которых едва достаточно для прохождения верстания нынешним летом.

— Откуда она у него? — раздался голос Евдокии, супруги Петра, что также присутствовала тут и ждала решения воеводы. Ведь не только судьбу Андрейки решали, но и ее.

— Но и это еще не все, — проигнорировав выкрик женщины, продолжил Афанасий. — Молясь темными зимними вечерами у маленькой лампадки отрок Андрей, не иначе по Божьему провидению, сумел придумать, как сделать эту лампадку ярче. И лампу эту, не имея за душой алчности или тщеславия, передал Матери — церкви, дабы она смогла ей распорядиться. Безвозмездно. А она, оставаясь все той же лампадкой, горит ярче пяти, а то и семи свечей. Отец Геннадий, — махнул священник в сторону седовласого мужчины в годах с удивительно ясным взглядом ярко голубых глаз, — прибывший сюда специально из Москвы, обследовал лампу. И не нашел в ней ни бесовского, ни ведовского зерна. А значит сие дело великое от Господа нашего Иисуса Христа.

По толпе прокатился шепоток.

— Митрополит и вся церковь Православная, — меж тем продолжал отец Афанасий, — видя самоотверженность и духовное сподвижничество отрока, посчитали нужным не оставлять его наедине с бедами. И считает должны подарить ему шесть меринов под седлами и прочей сбруей.

— НО ОН УБИЛ ЧЕЛОВЕКА! — истошно взвизгнула Евдокия.

Афанасий сделал жест рукой и вперед вышел один из огненников.

— Я диакон Амвросий. — громко и достаточно грозно произнес он. Что в немалой степени произвело впечатление, потому как этот клирик был в воинском облачении, давая всем понять предельно ясно — кто он такой на самом деле. — И я свидетельствую, что поместный дворянин Петр по прозвищу Глаз, принуждая своих должников, пытался ограбить отрока Андрея и избить, а после упорства юного воина пожелал его убить, в назидание иным должникам. Сие все произошло на моих глазах. В чем я крест целую.

Произнес и, достав тельный крест, прилюдно поцеловал.

Евдокия ойкнула и опала, потеряв сознание. Но ее поддержали, не дав рухнуть на землю. Благо, что родичей хватало, где — то ближних, где — то дальних. Да и должников мал — мало имелось с избытком.

В этот момент воевода, поняв, что инициатива окончательно утекает из его рук, решительно открыл дверь и вышел на крыльцо.

— Чего шумим, православные?

— Так решения твоего ждем.

— О! Андрейка! Живой и здоровый! — крикнул кто — то. И толпа разродилась радостными воплями.

Парень от неожиданности даже как — то растерялся. Но воевода своевременно подпихнул его в спину. И он вышел вперед. А потом, ведомый скорее интуитивным порывом, чем разумом, низко и от души поклонился.

— Павлуша, подь сюды, — крикнул воевода, вызывая одного из должников покойного Петра. Того самого, которому надлежало палкой отходить Андрейку.

— Слушаю батька.

— Я слышал, что отрок сей говорил, что отец его, Прохор, сговаривался с Петром, дескать, на сына долг перейдет, только если и мерин, и панцырь, и шлем ему достанется. И в том он крест целовал. Так ли это?

— Так, батька.

— Понятно. Кхм. Есть ли тут человек, кто сомневается в Божьем провидении победы неопытного отрока над опытным воином в честном бою? Если есть — пусть выйдет и открыто скажет.

Тишина.

О том, как Андрейка расписал Петра уже вся Тула судачила. И такое можно было либо от дьявольской помощи, либо от Божьего провидения. Учитывая же слова отца Афанасия и свидетельства отца Геннадия, то сомневаться в источнике успеха никто не решился. Даже вдова — Евдокия. Ибо чревато.

— Раз никто не желает возразить, то я Андрейку сына Прохора полностью оправдываю. Петра же известного по прозвищу Глаз, признаю виновным в том, что он, пользуясь наговором и своим положением обокрал своих товарищей на двадцать три рубля семнадцать новгородок и сабляницу с полушкой. Ябедничал[2] безбожно. Порочил доброе имя Андрейки и его покойного отца Прохора. А потом пытался избить и ограбить Андрейку, вымогая с него семь и двадцать пять рублей. Когда же это не удалось, постарался душегубство совершить.

«Покушение на убийство. Попытка ограбления частного лица. Клевета и лжесвидетельство. И ограбление общества» — пронеслось у Андрейки в голове суть сказанного воеводой. — «Был бы жив — конец ему. Хорошо, что умер».

— Вдова обязывается вернуть обществу взятые обманом двадцать три рубля семнадцать новгородок и сабляницу с полушкой да сверх еще четыре рубля виры[3]. За ябедничество Петра Евдокия должна уплатить в казну четыре рубля. За собственное ябедничество еще четыре рубля. За принуждение к ябеде должников по четыре рубля за каждого должника, что сказал свое слово. За покушение на душегубство из имущества Петра в казну надлежит выплатить два рубля. За лай уплатить рубль в казну. Андрейке же приказываю передать саблю покойного, дабы возместить все долги перед ним. Ту самую добрую саблю, которой Петр гордился.

— Боже… — ахнула Евдокия.

— За татьбу же, учиненную супротив своих, вдова и дочь покойного Петра лишаются доли в поместье, что полагалась на дожитие.

— Не губи! — взмолилась она, падая на колени.

— Я все сказал! — сурово сдвинув брови, прогудел воевода.

— Ты! — не сдержав эмоции прокричала Евдокия, указав перстом на Андрейку. — Ты! Из — за… — хотела она что — то еще сказать, но один из мужчин, что стоял рядом с ней, повернулся и врезал ей оплеуху.

— Брат, ты чего? — ошалело спросила Евдокия.

— Тебе мало? Хочешь еще?

— Но он…

И брат Евдокии еще раз дал ей оплеуху.

— Ты плохо поняла?

— Спиридон, — произнес воевода, — уводи ее домой от греха подальше. А потом заходи, потолкуем.

Андрейка же подошел к Афанасию. Хотел было уже что — то сказать, но тот мягко улыбнулся и едва заметно покачал головой. После чего развернулся и пошел в храм, поманив парня за собой.

— Расскажи отцу Геннадию, как ты удумал эту лампу, — произнес настоятель, когда они укрылись от толпы за деревянными стенами.

— Как — то я заметил, что листья, слетающие с деревьев, иной раз, пролетая над костром, устремляются вверх. Меня это сильно заинтересовало. Ведь как так? Все падает на землю, а они взлетают вверх. Я начал специально их кидать и наблюдать. И это оказалось не случайность. Получалось, что воздух, когда нагревался, устремлялся вверх. Но что приходило на его место? Я предположил, что другой воздух. Ведь если черпнуть воды из речки, то река тут же смыкается, заполняя пустоты.

— А как связаны река и воздух? — без тени юродства поинтересовался отец Геннадий.

— Не ведаю. Но мне показалось, что воздух — это что — то похожее на воду, только намного легче и… жиже что ли. Ведь если воду кипятить, то она выкипает, уходя вверх паром.

— Любопытно, — кивнул священник. — Продолжай.

— И тогда я подумал, что если дуть на огонь больше, то он и разгорится ярче. А вокруг огонька горячо. Вокруг огонька, стало бы, должно не хватать воздуха, который постоянно убегает наверх. Но откуда приходит другой? С боков. Но по мере приближения он также нагревается и опять — таки убегает вверх. Из чего я сделал вывод — огонек задыхается, оттого и горит так слабо.

— И ты решил сделать дырочки снизу? Так, чтобы огонек дышал свежим воздухом, приходящим через лампу?

— Истинно так. Я попробовал и у меня все получилось. Получилось, что, убегая вверх, горячий воздух, сосал из этих дырочек свежий, более холодный. Как вы видите — ничего сложного…

— Ничего? — усмехнулся отец Геннадий и начал прохаживаться. — Я много раз видел, как листья улетали вверх, пролетая над костром. Я сам раздувал огонь, чтобы тот лучше разгорелся и видел, что кузнецы особливо дуют мехами в горн, чтобы жара больше. Но мне и в голову не приходило ничего подобного.

— Случайность, — пожал плечами Андрейка. — Я юн и любопытен.

— А печь, о которой сказывал отец Афанасий, тоже связана с этим наблюдением?

— Да, но не только. Печь удалась скорее случайно. Оказалось, что если разжечь костер в основании трубы, то дым станет убегать в нее. И чем выше уходит труба, тем бодрее он туда побежит. Почему? Не ведаю.

— Интересно, очень интересно… — вышагивая по храму пробормотал отец Геннадий. — А как ты сделал так, чтобы внутри землянки стало тепло?

— Дым горячий. Если топить не сильно, но долго, то он разогревает камни, которых касается. Я сделал трубу змейкой и положил ее на пол. По такой трубе дыму бежать долго, поэтому он хорошо нагревает камни, которых касается. А потом, в конце, поставил торчком вторую трубу — прямую, уходящую в небо. Которая дым и сосала.

— И все?

— И все. Видите — никаких особых секретов и сложностей.

— Никаких особых секретов?! Ха! — не выдержал отец Геннадий. — Да если бы я о том ведал, то разве давился бы дымом столько лет?! О Боже! Отрок! Ты разве не соображаешь, что ты удумал?

— Нет, — максимально изображая искренность, ответил Андрейка.

— Боже — боже… — покачал головой отец Геннадий. — У тебя светлая голова! Но Боже, какая же она бестолковая!

— Сын мой, — с вполне благожелательной улыбкой произнес отец Афанасий. — А ты не верил… ты не доверял.

Парень промолчал.

Ему не хотелось напоминать священнику тот факт, что вообще — то они договаривались о другом. И что он, воспользовался моментом и дал ему куда меньше, чем они даже во второй раз уславливались. Просто потому, что не время и не место. Да и если бы отец Афанасий не вмешался, то парень оказался бы в крайне щекотливой ситуации. Тут и долговая кабала завязывающая его напрямую на воеводу, и женитьба на девушке, которая почти наверняка станет его ненавидеть… и получение «в нагрузку» тещу с не менее добрым отношением. Да и вообще — теперь ни одна собака не посмеет попенять его в том, что он убил Петра и вообще был неправ в том конфликте.

Так или иначе, но парень был доволен. Не так, как он хотел, но ситуация более — менее разрешилась. Оставалось теперь верстание пройти и начинать обживаться.

— Приглашаю тебя погостить в моем доме, — меж тем продолжил Афанасий, хитро прищурившись. — Тебе все равно останавливаться негде.

— А холопы мои?

— Их тоже тащи. Найдем где уложить. Но сначала из реки вылавливай иди. Они до сих пор там барахтаются на лодке и никого к себе не подпускают. Сказывают, что только тебе подчиняются…

[1] Имеется в виду храм Благовещения Пресвятой Богородицы.

[2] Ябедничество по судебнику 1497 года называлось особым видом корыстного преступления, сродни мошенничеству, а также злостному вымогательству, сопряженному нередко с откровенным насилием и ложными обвинениями. Наравне с душегубством (убийством) являлось наиболее тяжким видом преступления против личности.

[3] Штраф в 4 рубля прописан в синхронных грамотах как наказание за первое убийство. А так как ябедничество к нему приравнивалось по тяжести, то и за него столько поставлено.

Глава 6

1553 год, 5 мая, Тула

Андрейка ожидал всего чего угодно от проживания в гостях у отца Афанасия. Но тот вел себя так, словно ничего не произошло. И вообще не касался острых тем. Большую часть времени он проводил в приходе, а разговоры, которые вел по вечерам, носили общий характер.

Родственники Петра и Евдокии его тоже не беспокоили. Наверное, потому что он с подворья Афанасия и не выходил.

Судебное решение воеводы — это веско и его вряд ли кто — то мог оспорить из местных. Однако ничто не мешало найти другой способ нагадить или докопаться. Например, спровоцировать на нападение.

Парень хорошо запомнил, что избить палками — не значит покушение на убийство. Обидно. Постыдно. И все такое. Но не убийство, если не усердствовать. Так что если ты для защиты выхватишь саблю, то ты и станешь нападающей стороной[1].

Мерзко?

А что нового в этом? Он прекрасно помнил, как его отец, в ныне безгранично далеком XXI веке, сокрушался по поводу законов о самообороне. Что, дескать, они были выстроены таким образом, что отстаивали интересы преступников, а не честных людей. И что защита своей жизни, имущества и близких удивительно скользкая тема, даже если эти самые преступники, размахивая оружием ворвались к тебе домой. Легко могло оказаться, что применение дробовика для спасения жены или дочери от изнасилования посчитают превышением самообороны и посадят тебя основательно и надолго. Ведь они всего лишь насиловали. Убивать то этих честных и замечательных людей зачем?

Так что ничего принципиально нового в этом плане за пятьсот лет не появилось. И раньше лучше не было ничуть. Это злило. Это раздражало. Но заставляло трезво мыслить. Парень прекрасно понимал, что если его попытаются избить, то он достанет саблю. Даже если это испортит его карьеру. А то, что родственники пострадавшей стороны что — нибудь гадкое учинят он был абсолютно уверен. Да, Петр был не прав. Но разве справедливо, чтобы какой — то сопляк оказывался правым? Он, а не уважаемое семейство?

Получится у священника пересидеть до верстания или нет — не ясно. Но Андрейка не спешил проверять, чего там у них на уме. Поэтому, когда на подворье Афанасия вошло несколько незнакомых вооруженных мужчин, он схватился за саблю и как — то весь собрался.

Гости отреагировали также, схватившись за оружие, но не извлекая его. Просто положили руки на эфесы сабель, готовые в любой момент их извлечь.

— Хозяин, — положив руку на плечо Андрейки, произнес Устинка. — Это дед твой Степан. Разве не узнал?

— Дед? — удивленно переспросил парень.

— Андрейка? — не менее удивленно спросил дед.

— Совсем не узнать. — покачал мужчина лет за тридцать, стоящий рядом. Красующийся довольно неприятным шрамом через все лицо, явно сабельным.

— Зато Устинка с Егоркой вот они, — улыбнулся третий мужчина средних лет с улыбчивым лицом. Но Андрейка не сомневался — эта улыбчивость лукава, так как глаза говорили о совсем иных личных качествах.

Дед чуть помедлил.

Усмехнулся.

Убрал руку с сабли и произнес:

— Ну здравствуй внучек. Ты всех гостей так встречаешь?

— С волками жить, по волчьи выть, — пробурчал Андрейка, также убирая руку с эфеса. Хотя не хотелось. Потому что родственнички не вызывали у него ни малейшего доверия. Рожи бандитские, что ух. Как, впрочем, и у всех вокруг. Что особенно доставляло его в церкви, когда во время литургии эти «милашки» нараспев тот же символ веры произносили.

Улыбчивому мужчине произнесенная парнем фраза почему — то очень понравилась. Из — за чего он сначала хохотнул, а потом начал смеяться, скорее даже ржать, до слез.

— Да будет тебе, будет Фомка. — похлопал его по плечу дед.

После чего прошел к хате и сел на лавочку. Вытянул ноги и с нескрываемым удовольствием расслабился.

— Я думал, что у вас смотр.

— Мы с поручением от воеводы прибыли, — серьезно произнес дед, а по лицу остальных скользнула едва заметная улыбка. Что намекало на то, почему именно им было дано поручение именно сейчас, и именно здесь. — Да уж. Ну и заварил ты кашу.

Парень промолчал.

— Ничего сказать не хочешь?

— А что сказать?

— Мда. Я тут пообщался с воеводой и пришел к выводу, что твоя судьба не завидна.

— Деньги к деньгам, порок к пороку, несправедливость к несправедливости, — пожав плечами ответил Андрейка. — Тот, кто привык творить зло никогда в нем не раскаивается и искренне обижается, ежели ему укорот дают.

— Не тебе это судить! — рявкнул дед.

— Ты считаешь, что я должен был безропотно отдать Петру долг, который тот выдумал? И что бы получилось? Каждый, более заслуженный человек подходил и заявлял будто бы я ему денег должен? Так что ли?

— Не веришь ты в людей, — с ехидством в голосе произнес от ворот воевода.

При появлении воеводы дед встал, ибо сидеть в присутствии более высокого чина не полагалось. Во всяком случае, без особого на то разрешения.

— Я верю в Бога, — сухо ответил Андрейка, — а кумиров себе плодить — грех.

— Видишь, какой колючий? — обращаясь к деду, спросил воевода. — Как я и говорил. Молодой волчонок. На всех рычит, только что не бросается. Бабу ему надо.

— Марфу? — с раздражением спросил Андрейка.

— А чтобы и не ее?

— Ты, верно, смерти моей хочешь. Я видел, как ее мать на меня смотрела. Будь ее воля — руками бы на куски порвала. С такой тещей да женой я и седмицы не проживу. Как там говорят? Отчего сдох — то муженек? Да грибочками отравился. А чего синюшный такой? Так есть не хотел…

Небольшая пауза.

И все присутствующие заржали. Даже дед.

После чего дед, лихо поправив усы, да разгладив бороду заявил:

— Я согласен с Григорием[2]. Жениться тебе надобно.

— Так не на этой же…

— Сам решай — или со мной поедешь да послужильцы пойдешь, так как земли у нас нет свободной, или петрову дочь в жены возьмешь. Ибо если не примиришься с семейством этим, то тебе тут не жить. Изведут.

— А так не изведут?

Так и болтали. Точнее даже не болтали, а переругивались. Дед, очевидно, не горел желанием забирать внука с собой. Даже смотрел на него с легким раздражением. Но и оставить все как есть не мог. Почему? Андрейка не понимал. Но видел отчетливо. Наконец он не выдержал:

— За что? — тихо поинтересовался парень, подойдя к деду. — Ты ведь меня ненавидишь. И отца моего ненавидел. Что мы тебе сделали? В щи насрали что ли?

Дед дернулся от этих слов, сверкнул глазами, но взяв себя в руки произнес:

— Прохор мать твою взял в жены вопреки моей воле.

— Бывает, — пожал плечами парень. — И теперь ты хочешь сломать жизнь мне?

— Щенок, — прорычал дед.

— Не отдавай приказов, которые не выполнят, и не будешь смешон, — не отводя глаз тихо произнес Андрейка. — Так мне батя говорил.

Повисла вязкая пауза. А дед парня если бы мог спалить взором, то без всякого сомнения это сделал.

— Весь в отца! — наконец нарушил молчание тот улыбчивый родич, у которого взгляд был более цепким и колючим, чем у волка голодного. После чего он подошел. Хлопнул Андрейку по плечу и тоном заговорщика добавил. — Ты сам решай. Я всей душой за то, чтобы ты с нами поехал. Ваш лай — услада для моих ушей. Только он быстро сойдет.

— Чего это?

— Так будешь получать горячих и скоро надоест. Начнешь за языком следить.

— Ой не уверен, — покачал головой Андрейка. — Ну получу я горячих. А дальше что? Всех, кто участвовал, подкараулю и оглоблей по спине приласкаю. И скажу, что так и было.

— А сдюжишь? — усмехнувшись спросил дед.

— А давай поиграем? Ты бьешь палкой меня по спине. А потом я тебя. И кто первый отступится, тот и проиграл.

— Вот видишь, Степан? — усмехнулся воевода. — Сущий чертенок.

— Ох и намучаешься ты с ним Григорий. — покачал головой дед.

— Ежели жинкой обзаведется, то прыть умерит. Оттого и предлагаю с Марфой его свести…

Спустя час.

— Хозяйка! — крикнул воевода, входя на подворье покойного Петра.

— Опять тебя черти принесли! — раздраженно рявкнула Евдокия. — Чтоб тебе пусто было! Чтоб тебе черти всю бороду выщипали! Чтоб… — хотела еще что — то сказать женщина, но ее брат вновь дал затрещину, вынуждая заткнуться.

— Ты уж не серчай на бабу. Сам знаешь — дурная. Да и горе ей глаза застит.

— Выпороть бы ее, — покачал головой воевода. — Но мы не за этим. Данилы нету?

— Как нету? Есть, — произнес мужчина, выходящий из дома. Лицом очень схожий с покойным Петром, только телом стройнее. По нему было видно — воин. Да, не в привычном для XXI века формате, но тело достаточно сухое, поджарое, с какими — никакими, а мышцами. И взгляд жесткий, холодный. Смотрит, словно не человек, а конструкт какой — то неодушевленный.

— Ты, стало быть, теперь старший в роду?

— Стало быть. — осторожно кивнул он, чуть склонив голову на бок с явно читаемым подозрением на лице.

— Тогда с тобой переговоры и вести.

— О чем?

— Как о чем? У вас товар, у нас купец. Али не догадался?

— Сватать что ли пришел Марфу? За него? А чего не по — людски? Хотя…

Данила хотел было уже сказать гадость, но сдержался, ибо воевода сверкнул глазами, давая понять, что это лишнее.

— То не сватать. То обговорить. Сам видишь — кровь легла между вами. Оттого Степан, — кивнул воевода на деда Андрейки, — и предлагает примирение. Ибо от той вражды один прибыток — татям да татарам.

— Намедни ты Петра татем кликал.

— А как он поступил по твоему разумению? Я ему долг Андрейки погасил. И деньги сверх брать запретил, ибо не ростовщик он, а воин. А он что удумал? Татьба сие или что? У Петра словно бы разум помутился. Сам знаешь — я его знаю много лет. Воевали вместе. Всегда был осторожен. А тут… и выбрал на кого кидаться. Али ты Прохора не знал?

— Знал, — сурово произнес Данила, едва заметно кивнув.

— Так этот щенок уже отца перещеголял. Как в махании сабелькой, так и в нраве скверном. Колючий как ежик. Рычит. Зубы показывает. Норовит цапнуть, словно молодой волчонок.

Даниил молча подошел к Андрейке и попытался чуть приподнять тому подбородок, чтобы глаза в глаза посмотреть. Но тот отступил на полшага, уже рефлекторно положил руку на эфес и сам вскинул подбородок, глянув на своего визави с вызовом.

— Видишь? — хохотнул воевода. — А лается как! Загляденье! Они с Евдокией смогут весь город потешать, ежели беседу какую затеют у торга. Ну что твои скоморохи…

Спустя какие — то полчаса беседа все еще не продолжалась. Но она плавно перетекла в импровизированное застолье. Так как формально сватовством не являлось. Андрейка же сидел и хмуро разглядывал Марфу, что также буравила его нехорошим взглядом.

Несмотря на телеса Петра, девчушкой она была не шибко упитанной, мягко говоря. Четыре мосла да копна волос и глазища. По тем годам — не эталон красоты, так как ценили упитанных, дородных дам. Чтобы и грудь чем больше, тем лучше, и попа — мечта гиппопотама, и так далее. А тут рост вроде бы выдавал в ней породистую особу, ибо крестьянки да посадскими такими обычно не вырастали, однако ей категорически не хватало объема для солидности. Впрочем, мать ее, Евдокия, тоже по этим параметрам не была выдающейся, мягко говоря.

— Ты ничего дурного не думай, — обняв за плечо Андрейку, произнес Спиридон, брат Евдокии, уже немало принявший медовухи и поплывший. — Добрая баба будет. Только худая… ик… как весло…

— А вы ее кормить пробовали? — спросил парень, с огромным трудом заставив себя не сбросить руку этого человека.

— Ха! Да у нее всякие разносолы на столе! А все одно — не жрет. Хоть боем бей. Сидит у тарелки и носом воротит.

— Это дело поправимое.

— Да?! — оживился Спиридон. — А ты ведаешь, как заставить ее есть?

— Берешь миску. Кладешь туда какой — нибудь бурды, которую она на ненавидит. Ставишь перед ней и зажигаешь лучину. Прогорела? Не съела? Тарелку убираешь и до вечера никакой еды. Вечером ставишь перед ней ту же миску с той же бурдой. Не съела? Убираешь и никакой больше еды. До утра. Дня через два — три она и бурду съест, и тарелку оближет, и добавку попросит. Вся беда в разносолах! — назидательно поднял Андрейка палец.

— Ненавижу! — прошипела Марфа и кинула моченое яблоко, но не попала — оно пролетело мимо.

— А это мысль! — воодушевленно произнес Спиридон.

— Голова! — отметил Данила.

— Тут главное не увлечься. — продолжил Андрейка. — Говорят один воин попытался научить коня своего не есть ничего. И у него почти получилось. Да увы, когда конь уже почти привык, беда приключилась.

— Какая же? — спросил воевода.

— Да конь, мерзавец, издох.

Сказал. А спустя несколько секунд весь стол заржал.

— Вот уж точно, — отсмеявшись, заметил Данила, — лучшего зятя для Евдокии и не придумаешь.

[1] С судебника 1497 года строго квалифицируют душегубство (убийство) и бой (драку), разводя их по тяжести на тяжелый и легкие преступления. Поэтому достать саблю — совершить покушение на душегубство и темя опасная, которая каралась либо штрафом (4 рубля обычно), либо в случае рецидива или каких — то отягчающих — смертная казнь. А той же палкой избить или ногами — просто бой, который судебник вообще допускает оставлять без наказания, если стороны примирились. Тут главное не приводить к увечьям, что трактуется уже иначе. Аккуратно же избивать для богатого человека бедняка можно было практически безнаказанно. Тем более, что штраф выплачивался не пострадавшему, а в казну.

[2] Имеется в виду князь Григорий Иванович Темкин — Ростовский, который в 1552 году служил первым воеводой в Туле. Под его руководством Тула пережила осаду и приступы татарских войск. В оригинальной истории в 1553 году Григорий получил назначение на службу первым воеводой в Путивль — один из передовых форпостов Русского царства. Но назначение это было после смотров, так что на май 1552 год он все еще нес службу в Туле и не ничего не ведал о грядущем переводе.

Глава 7

1553 год, 21 мая, Москва

Митрополит Макарий сидел на лавке и задумчиво смотрел на лампу. Ту самую, что удумал отрок Андрейка из Тулы. Он до конца не верил, что все это правда. Полагал, будто бы сказки. А лампа если и есть, то горит она чуть ярче обычной масляной. Однако все оказалось точно таким, как ему и сказывали.

— Значит, говоришь, что сей отрок прямо сказал, что Мать — церковь его грабит? — задумчиво глядя на огонек лампы, спросил Макарий.

— Да. Но сказал он это не прилюдно и в сердцах. — ответил диакон Амвросий.

— Голова у него очень светлая, — тут же вставил слово отец Геннадий.

— Да причем тут это? — отмахнулся митрополит. — А почему он считает, что церковь его грабит?

— За краску, что он передал отцу Афанасию не в дар, а для продажи, была положена цена смехотворная. За лампу, которую он изначально хотел продать церкви и которая, по его словам, принесет нам десятки или даже сотни тысяч дохода положено ему всего сто рублей.

— Прилюдно он этого не сказывает?

— Нет.

— У него очень светлая голова, — вновь повторил отец Геннадий, стремясь защитить парня от гнева властного иерарха.

— Что ты заладил светлая да светлая? И что с того?

— Он смотрит на обычные вещи и видит их природу. Он рассказал мне, как удумал и лампу, и печь. И там поистине без божественного провидения не обошлось!

— И что?

— Он еще много что может удумать.

— Я мню, отец Геннадий имеет в виду, что сей отрок может оказаться очень полезен церкви. И нехорошо, что он думает, будто бы церковь его ограбила.

— Предлагаешь заплатить ему несколько тысяч рублей? Или установить его долей сотую часть от доходов с продажи этой лампы, как он желал изначально? — усмехнулся митрополит.

— Не моего ума такие дела. Но паренек действительно растет очень одаренный. Только буйный. Кроме головы светлой, он еще и сабелькой машет отменно. И непривычно, я такого еще не видел. Но выйдя раз на раз супротив опытного поместного дворянина — расписал его как дите. Тому не помогло даже то, что сабелька Андрейки была выделана из очень плохого металла и при сильном ударе по ней она поломалась.

— Сломалась? Так, стало быть, он проиграл поединок?

— Паренек добил своего противника тем обломком, что у него оставался в руках.

— Интересно. — хмыкнул Макарий. — А теперь давайте подробно. Кто он такой? Откуда? И прочее.

— Андрейка сын Прохора, внук Степана Седого из Коломны. Матерью его была Прасковья, дочь Семена Крапивы из той же Коломны — старого недруга Степана, с которым тот постоянно и во всем мерился. Кто лучше? Кто быстрее? Кто сильнее? И прочее. Прохор взял Прасковью в жены вопреки воле отца и уехал в Тулу, где и прошел верстание.

— Любовь? Или назло бате учудил?

— Сказывают, что Прохор в ней души не чаял. Но прожили они недолго. Родами преставилась Прасковья на втором ребенке. И дите не выжило, и она. С тех пор Прохор совсем буйным стал. Он и так — то слыл человеком колючим и дерзким, что ему прощалось из — за того, что сабелькой владел добро и стрелы пущал — загляденье. А после ее смерти стал как тлеющий уголь — вспыхивал по любому поводу.

Книга скачана с помощью программы сделанной для телеграм канала @books_fine. Программу можете скачать там.

— Андрейка, как сказывают, — добавил отец Геннадий, — уже отца превзошел в сабельном бое.

— Три года назад во время стычек с татарами Прохор потерял и коней, и панцирь со шлемом. Чтобы выехать на службу ему пришлось брать заем у Петр Глаза.

— В рост?

— Петр утверждал, что да. Но недавние события показали, что словам Петра доверять не стоит.

— Отчего же?

— Паренек этот заявил, будто бы отец его брал у Петра и лошадь, и панцирь, и шлем в заем с условием, что долг перейдет на сына только если тот унаследует их.

— А так разве кто ряд заключает?

— Андрейка на том крест поцеловал. А потом сошелся с Петром на саблях, в чем подтвердил свою правоту перед людьми и Богом.

— И Петр отказался от долга?

— Петр умер. А воевода тульский присудил вдове Петра вернуть полученные у общества деньги, внесенные в погашение долга…

— Погоди ка. Это как? Григорий погасил долг отрока из городской казны?

— Из денег, что от имени Андрейки пожертвовали на помощь страждущим. Ими как раз воевода и распоряжался.

— Не жирно ли?

— О нет, — усмехнулся диакон Амвросий. — Дня не прошло, как ему уже вернулись эти деньги обратно, да еще с прибытком в виде штрафов, которые превысили выданную сумму по совокупности. Григорий словно знал, как поступит Петр и не переживал за выданные деньги.

— Так у него с Петром дела не ладились? Почему он сразу эту вражду не погасил? Отрок или нет, но обижать сироту, отец которого голову сложил в бою — постыдно. Куда он смотрел то?

— Я мню, не успел. Тут и Андрейка в свою породу уродился — горячий да резкий. Ни слов, ни дел не боится, несмотря на юные лета. Да и Петру шлея под хвост попала. Он обычно такими глупостями не промышлял. А тут… словно его подменили. Так что пришлось Григорию наказывать уже вдову Петра, чтобы другим не повадно было. Сурово, но…

— Но?

— Как я понял, кое — что Григорий умолчал. А потом еще постарался примирить Андрейку с родом Петра через брак с Марфой.

— А это еще зачем ему?

— У Петра хватало связей и влияния. Например, один тульский сотник его свояки, а еще один — зять. Паренек же. Он внук Степана Седого и Семена Крапивы. Если бы они узнали, что в Туле затравили и сгубили их внука, то в лепешку разбились бы стараясь отомстить обидчикам лучше другого. Эти двое уже давно притча во языцех и хорошо известны на всю Коломну. Сказывают, что их боевитый нрав сам Государь примечал. И если бы это соперничество в мести началось, то они бы на родичей Петра в набеги ходили бы пока царь не вмешался бы и не наказал всех сурово. Людей, что за Степаном, что за Семеном немного, но они все как на подбор — лихие и славные в ратном деле.

— Безумие какое — то… — покачал головой Макарий.

— Григорий каялся, что недосмотрел, что должен был паренька под свое крылышко взять, помня о том, какие проблемные у него родичи. Но…

— Андрейка, — осторожно произнес отец Геннадий, — начал сказывать, будто бы его отец умер за веру, царя и отечество. И это очень всем вокруг понравилось.

— Это он сам удумал? — неподдельно удивился митрополит.

— Я же сказываю — голова светлая…

* * *

Князь и боярин Иван Федорович Мстиславский, будучи среди прочего, спальником[1], помогал молодому[2] царю Иоанну свет Васильевичу частично разоблачаться после тяжелого дня. И, улучив момент, заметил:

— … вклад — это дело богоугодное, — кивнул Мстиславский, реагируя на желание Государя пожертвовать одному из монастырей новые дорогие ткани на покрытия мощей. — Но нужно у митрополита узнать, когда он в суете своей уймется, нужно ли оно или им? Может быть в чем еще нужда у них имеется?

— В суете? — вычленил ключевое слово царь.

— А ты Государь не ведаешь?

— Говори раз начал.

— Да безделица, — небрежно махнул рукой князь. — В Тулу у митрополита несколько огненников ездили да диакон по особым поручениям.

— В Тулу? — удивился Государь.

— Ну да. Там еще недавно народ волновался.

Иоанн Васильевич напрягся.

В той среде, в которой он жил, не быть подозрительным можно было только после смерти. Потому что заговор громоздился на заговоре интрига на интриге, а бояре, как и всегда, пытались отхватить себе кусок пожирнее, ничуть при этом не думая о благополучии державы.

И в этом нет ничего удивительно. Каждая курица видит мир с высоты той жерди насеста, на которой она сидит. Та, что располагает пониже, наблюдает только задницы. Ведь, согласитесь, люди, находящиеся внизу социальной иерархии, редко воспринимают тех, кто наверху, позитивно. Та же курица, что занимает верхнюю жердь — любуется лишь обосранными товарками. Так и люди, оказавшиеся в силу разных причин наверху, частенько пренебрежительно оценивают тех, кто им не ровня. Но такова природа жизни.

Любой человек судит о чем — то, только опираясь на свой горизонт информированности, уровень кругозора и развитости мозга. Преследуя при этом исключительно личные интересны.

Своя рубашка всегда ближе к телу.

Это не плохо, и не хорошо. Это обычно и естественно.

Возьмем начальника управления на заводе. Со стороны может показаться, что он работает на благо общества. Но это не так. Он человек. И приоритетные цели у него совсем иные. В первую очередь он хочет обеспечить ресурсами себя и своих близких. Для чего и выполняет определенные функции. Но акценты в них расставляет не в формате оптимальном для общества, а в формате собственного успеха.

Зачем ему перевыполнять план? Чтобы продвинуться дальше, показав себя эффективным менеджером. Даже если для этого придется выжать как лимон подчиненных и испортить оборудование нарушая режимы эксплуатации. Не больше и не меньше. А зачем ему продвигаться дальше? Чтобы получить доступ к большему количеству ресурсов и обеспечить себя и своих близких лучшей жизнью и более интересными возможностями. На общее же дело ему плевать. Во всяком случае в тех аспектах, которые не ведут его самого к личному, индивидуальному успеху. И так на всех уровнях. И так везде. И так всегда. Было, есть и будет. Случаются, конечно, и исключения, но они общей картины не меняют[3].

Бояре интриговали и старались растащить державу по кускам не потому что плохие. А потому что были живыми людьми, а не идеалистическими функциями. И действовали сообразно своей природе. Практически каждый человек хочет жить и жрать. Причем жить как можно дольше, а жрать как можно слаще. И заменив этих бояр на других, ничего бы не удалось поменять кроме имен тех, кто пытался бы урвать свой кусок, раздирая державу в клочья.

Понимал ли это Иоанн свет Васильевич? Неизвестно. Однако он, сформировавшись как личность в среде бесконечных интриг, заговоров и измен, слова, сказанные князем, оценивал соответствующе. Что он сказал — это одно дело. Причем совсем не обязательно, что важное. Куда интереснее ему стало на кой ляд Мстиславскому было такие слова говорить. Какая цель? Какая ему с того выгода? Что он себе хочет получить? Недруга какого свалить? Банально выслужиться? Или что — то еще?

Митрополит Макарий был среди тех людей, которых позже Курбский назовет Избранной радой. То есть, людьми, попытавшимися проводить в первые годы правления Ивана IV реформы. Но на дворе шел уже 1553 год и царь уже успел в марте тяжело поболеть. А вместе с тем и посмотреть на то, как поведут себя ближники при этом недуге. И разочароваться в них[4].

Во всяком случае в протопопе Сильвестре и Алексее Адашеве, которые в последние годы к нему были особенно близки. Поэтому очень внимательно относился к словам о других доверенных людях. О том же митрополите Макарии.

— А зачем он огненников туда посылал? — после несколько затянувшейся паузы, спросил царь.

— Слухи разные ходят, — пожал плечами князь Мстиславский. — Поговаривают, что у татар минувшим годом отбили гривенку или более редкой и очень дорогой краски, годной для икон ценных. Но это болтают. Мало ли что они еще болтают?

— Так и есть, — усмехнулся царь, — люди любят болтать попусту.

— Прости Государь, — вполне искренне произнес Мстиславский и, отступив на шаг, припал на одно колено.

— Сам — то что думаешь? — жестом подняв его, спросил Иоанн.

— Не понятно все как — то. — чуть помедлив, ответил князь. — Если бы дело было только в краске, то зачем митрополиту отправлять в Тулу своего доверенного человека с огненниками? Там и местные управились бы. Уж не связано ли это как — то с теми волнениями в Туле, о которых тебе весточку прислали?

— Уж не думаешь ли ты, что митрополит может быть причастен к волнениям?

— Нет, упаси Господь! — воскликнул князь и истово перекрестился. — Но какое у него там дело? Поговаривают, что этого доверенного человека, по возвращении видели с протопопом Сильвестром.

Иван грозно сверкнул глазами. Но промолчал. Князь Мстиславский же к этому вопросу более не возвращался.

Вечером же того царь уже отправил в Тулу еще одного человека со свитой. А также навестил митрополита в его обители, чтобы поговорить на отвлеченные темы. Мало ли он о чем — то проговориться?

Так и оказалось…

— Государь, — осторожно произнес митрополит, — Всевышний явил вновь чудо, и открыл перед Матерью — церковью в удивительном блеске свое величие. Посмотри, — сказал он и, осторожно достав из небольшого сундучка Андрейкину лампу, поставил ее на стол.

— Что сие? Лампада особая?

— Ты как всегда прозорлив не по годам. — улыбнулся митрополит. — Погляди, — промолвил Макарий и поднес к фитилю лампы свечку. И спустя несколько секунд огонек лампы, в несколько раз более яркий, чем у обычной лампадки, бодро плясал на конце толстого фитиля.

— Дивно, — вполне искренне ответил царь, наклонившись к совершенно неказистой глиняной лампе. — Таких же мне с десяток поставить в седмицу сможешь?

— И больше смогу, Государь. Много больше. Но есть у меня одна просьбишка малая. Повели токмо Матери — церкви такие лампы делать. И каждую десятую мы тебе в казну станем передавать.

Иван внимательно — внимательно посмотрел на митрополита, вспоминая слова князя.

— И все? Только это?

— О! И этому мы будем безмерно благодарны. — произнес Макарий и извлек из сундучка проект грамоты составленный чин по чину. Оставалось только печать Государеву на нее поставить да подпись.

— Хорошо, — ответил Иван свет Васильевич и забрал с собой проект грамоты, которую подписывать сразу не стал. Он решил немного подождать, заинтересовавшись вопросом. Ведь по всему выходило, что лампа эта из Тулы или, во всяком случае, как — то связана с поездкой огненников туда…

[1] Спальник — чин в Русском царстве. Находился в подчинении у постельничего. Спальники дежурили в комнате государя, раздевали и одевали его, сопровождали во время поездок.

[2] В мае 1553 году Иоанну IV было 22 года.

[3] Нормальное распределение в социуме дает до 3 % позитивно — маргинальных отклонений и до 15 % негативно — маргинальных отклонений. Таким образом людей, способных на бескорыстное служение технически не может быть больше 3 % от популяции. И в этих 3 % тоже будет своя градация, выражающая степень готовности к этому бескорыстному служению. Учитывая же, какие личные качества нужны для карьерного роста, бескорыстным служением в оценке мотивации политиков и руководителей можно пренебречь, так как оно будет встречаться в единичных, исключительных случаях.

[4] Речь шла о болезни, которая приключилась у Ивана IV 11 марта 1553 года. 12 марта он призвал своих ближних и бояр и потребовал, чтобы они присягнули его сыну — Дмитрию, которому и года не было. Но многие (включая Алдашева и Сильвестра) отказались, видя в качестве преемника царя его двоюродного брата Владимира Андреевича Старицкого.

Глава 8

1553 год, 25 мая, Тула

Андрейка прикладывал все усилия для того, чтобы предотвратить свой брак и найти другой способ примирения. А мириться следовало. Так как родичи Петра играли ключевую роль в той сотне, вместе с которой и воевал Прохор. А теперь и он будет, без всякого сомнения.

Пробовал парень, но ничего не получалось.

Особенно все стало кисло после того, как в Тулу заявился второй дед Андрейки со своей командой поддержки. И тут уже родственники Петра стали проявлять основную инициативу с целью примирения. Испугались или нет, но конфликтовать этой объединенной шайкой — лейкой потеряли всякое желание. Это с одиночкой можно было побороться и, в конечном счете, дожать его без привлечения лишнего внимания, отомстив за гибель Петра. А вот с этими «бандитскими рожами» из Коломны не хотелось связываться ну вот вообще никак. И главное — ради чего? Месть? Да к черту такую месть, после которой можно было лишить «по мановению волшебной палочки», то есть, сабли, всего населения в своих поместьях.

А мнение парня?

Да кого оно интересовало?

Формально старшим в роду у него считался дед по отцу, и он имел право поженить его по своему усмотрению. Он вообще имел очень много прав. В том числе и регулярно его колотить на вполне законных основаниях. По сути дед мог даже имущество Андрейки отжать. С определенным скрипом, но мог. И он даже пригрозил ему как — то, что если парень станет противится его воле, то…

Хуже того — сватом парня стал аж цельный князь, пусть и мелкого пошиба, подвизающийся первым воеводой Тулы — Григорий Иванович Темкин — Ростовский. А отказывать князю было до крайности неуместно. Тем более, что он напросился еще и в посаженные отцы.

Андрейка пытался брыкаться. Но после того, как дядя Фома сломал ему об спину черенок лопаты за неуважительное общение с дедом, поубавил прыть. Обидно. Хотелось тогда схватиться за саблю. Но, во — первых, это родственники, во всяком случае, они себя ими считали. Во — вторых, справится с этими зубрами он вряд ли смог бы. Во всяком случае, со всеми сразу. А в — третьих, парень сумел ощутить горечь согласия с этими людьми.

— Ты на меня обиды не держи, — похлопывая по ушибленной спине тогда произнес Фома, присаживаясь рядом. — Да и нравишься ты мне. Славный воин вырастешь. Но деда нужно уважать. Он и так тебе прощает многое. Понимает, как тебе тяжело пришлось.

Парень тогда промолчал.

Лишь желваками поиграл и промолчал. Встал. И с огромным трудом сдержал желание испытать свою судьбу, достав саблю. Хотя это желание было настолько отчетливо и настолько ярко, что все присутствующие это заметили.

— Правильно, — кивнул тогда дед Степан.

— Молодец, — вторил ему дед Семен.

Причем оба это сказали с совершенно серьезными лицами.

Что именно «правильно» и в чем он «молодец» Андрейка так и не понял, но с тех пор стал держать определенную дистанцию со старшими родственниками. Не из — за того, что испугался. Нет. В такие моменты в нем закипала ярость, вперемежку с гормонами и он себя едва контролировал. О каком тут страхе вообще в такой ситуации могла идти речь?

Дело было в другом. Андрейка вдруг и сам осознал — что это головорезы, рожей которых можно было пугать матерых бандитов из 90—х — его родственники. Причем не в том формате XX–XXI века, а по — настоящему. Так что он на самом деле не сам по себе, он не одинокий волк, а часть стаи, готовой за него убивать. Не потому что он такой хороший и замечательный. Не потому, что в нем их кровь. А потому что они считали его частью своей стаи[1]. А значит любой, кто на него покуситься — виновен в покушении на них.

В этом и была суть проблемы. В этом и был замкнутый круг конфликтов с такими вот стаями в который он влетел с разбегу.

По сути, единственный способ избежать конфронтации с Петром и его родом заключался в выплате ему долга. Андрейка ведь не знал, на каких условиях брал лошадь и доспехи Прохор. И, скорее всего, Петр был прав. И он действительно был должен ему денег. Тридцать рублей — большая сумма. Но у него имелась договоренность с Афанасием и лошади, по сути, не представляли проблем. А значит он бы выехал на смотр верхом, как и его послужильцы. На оставшиеся же двадцать рублей он спокойно бы прожил год, а там что — нибудь придумал бы.

Но ведь нет.

Не захотел.

Уперся.

Почему?

Если здраво рассудить — его просто задел тон Петра.

Вот и влип в проблемы, из которых не так просто выкрутиться. И, если бы не подключились родственники, готовые ради него обнажить клинки, то тут ему и конец. Сгинул бы…

Евдокию и Марфу тоже вразумили. Девушка больше в него ничем не кидалась и не грубила, отвечая сдержано. Как он слышал — выпороли. Вдова же так и вообще — успела покрасоваться внушительным таким бланшем на пол — лица. Данила и Геннадий не видели никакого смысла в том, чтобы их стая сцепилась с такой же. Выгоды эта драка не несла никакой никому. Одно разорение и кровь с непредсказуемым финалом. Поэтому, если можно было замять конфликт через брак — то так поступить и следовало. Тем более, что жадность Петра никто понять не мог. С чего это его переклинило то? Почему он до юного паренька докопался? Да еще в таком ключе. Знал же, кто его родственники… Словно шлея под хвост попала…

Так или иначе, но черенок лопаты, сломавшийся об его спину Андрейки, встряхнул ему мозги, добавив немало осторожности. Как он думал. Однако, когда дорогу ему заступил незнакомый воин с парой сопровождающих, он едва саблю не выхватил.

Ну а что? Не родственник. И вроде не из родичей покойного Петра. А значит — фас! Давно ведь хотелось на ком — нибудь пар выпустить.

Но сдержался. Просто чуть — чуть выдвинул клинок и все.

— Не шали! — напрягся этот воин, так же положив руку на оружие.

Вид как с иголочки. Пошита одежда на нем вся явно не холопом на задворках, а нормальным портным, да из неплохой ткани. И шапка на голове красовалась мехом не заячьим, а куда более приличным. И сабля по отделке явно не тот мусор, какой парень получил в наследство от отца. Да и перстенек серебряный на пальце тоже цену имел. Хотя до богатства «прикида» воеводы ему было как до Луны вприсядку. Явно при деньгах, но дым пожиже, а полет пониже.

— Чего тебе?

— Ты Андрейка Прохоров сын?

— С утра им был.

— Разговор к тебе есть.

— А у меня нету к тебе разговора.

— Я здесь по поручению самого царя!

— Я должен поверить тебе на слово?

— С такими вещами не шутят!

— Месяца не прошло, как ко мне подошли и заявили, что я денег должен. Просто потому, что у меня было что взять. Раньше я думал, что с такими вещами тоже не шутят.

— Это не одно и тоже!

— Грамотка то у тебя есть?

— А ты читать умеешь?

— А ты ее покажи сначала.

Этот мужчина несколько секунд помедлил. А потом извлек из небольшой сумы, перекинутой через плечо свиток. И показал его парню.

— Вот — грамота.

— А что внутри?

— Тебе этого мало? Вот же печать царская!

— Начнем с того, что печати царской я в глаза никогда не видел. — соврал Андрейка, ибо когда готовился к отправке в прошлое, наблюдал и ни раз. — И закончим тем, что на грамоте должны быть буквы. Да не просто так, а грамотно сложенные в слова, которые смыл имеют.

Чуть помедлив, служивый протянул грамоту Андрейку.

— На, погляди, коли читать умеешь, — усмехнулся он. — Но испортишь — шкуру спущу.

Парень взял этот свиток. Аккуратно и без лишней суеты развернул его. И пробежал глазами текст.

Вот что — что, а читать на том, старом языке, парень научился славно во время подготовки. И на таком варианте, и на более старых, и на более новых. И писать даже мало — мальски умел.

Прочитал он, значит, грамоту. И почувствовал, как его волосы даже на затылке дыбом встали. Свернул ее и вернул собеседнику.

— Ты хоть слово разобрал? — усмехнулся тот.

И Андрейка в общих словах пересказал ее содержание. После чего обозначил легкий поклон и добавил:

— Чем я могу помочь?

Настал черед удивляться уже Алексею, который вытаращился на парня ВОТ такими круглыми глазами.

Все дело в том, что с грамотностью на Руси в те годы было так себе.

Читать, писать, считать умеешь? Умница! Светоч просто. Язык греческий или латинский знаешь? Вообще философ.

Грамотных людей было на пересчет. Купцы, приказчики, кое — кто из священников и поместных дворян, чиновники да аристократы. Ну и немного ремесленников, но те совсем редко. Совокупно не более одного, край двух процентов от населения державы. Всякого рода инженеры или прочие классные специалисты — так и вообще — штучный товар, едва ли за десяток на всю страну.

И как они читали? Правильно. В слух да по слогам. Медленно. По крайней мере, в основной своей массе. Андрейка же прочитал текст быстро и про себя. Так только малая часть чиновников умела и отдельные священники из числа наиболее образованных и начитанных. А тут какой — то новик, готовящийся к верстанию на службу, да не в Москве, а на окраине державы.

Поймав отвисшую челюсть Алексей принял грамоту и произнес:

— Разговор к тебе есть. Долгий. Пойдем в корчму. Потолкуем.

— Ну пойдем…

Ответил парень и, развернувшись в сторону корчмы пошел туда первым. А все остальные — следом, включая Устинку с Егоркой, которых он постоянно таскал с собой. Упаковав их в тегиляй да с топориком на поясе. От греха подальше. Ведь на троих нападать намного менее сподручно, чем на одного.

— О чем ты хотел поговорить? — спросил Андрейка, когда они уселись в корчме за длинный деревянный стол и он отпил глоток дешевого пива, которое в самый раз стоило назвать пойлом. Но другого, увы, тут не варили в эти века. Народу было немного, поэтому особенно опасаться чужих ушей не стоило. Достаточно было просто сесть в каком угле и не сильно повышать голос.

— Что в Туле произошло?

— Так к смотру она готовится. А что?

— Про волнения не слышал, разве?

— Слышал. Да только ничего сказать не могу. В чулане я сидел у воеводы. Остывал. И ждал решения своей судьбы.

— О как! — улыбнулся Алексей. — А чего так?

— Так накануне я с Петром Глазом повздорил и ненароком его убил. Защищаясь.

— Народ ведь за тебя вышел. Ведаешь то?

— Как не ведать? Ведаю. И за то я ему премного благодарен.

— И воеводу не винишь?

— Я был сам не свой. Мне нужно было остыть. А воеводе нашему — все обдумать, всех выслушать да решение разумное принять. Светлая он голова.

— Даже так? — усмехнулся Алексей. — Неужели и поругать его не хочется?

— Если из — под палки ругать, то ничего дельного не выйдет. Может и хочу, да зачем? Он делал свое дело, блюсти которое поставлен Государем нашим. А я многого не разумею. И ежели судить его стану, то сплошная петрушка выйдет.

— Петрушка не петрушка, а я бы послушал.

— Хм. Знаешь, однажды муж тешился с жинкой своей. И скучно ему стало. Захотелось огонька. Вот и попросил он ее начать стонать. Так эта дурында возьми, да и заладь: «Ой денег нету, денег нету…». А муженек то, явно не того хотел послушать…

Все присутствующие поржали, включая Устинку и Егорку. Ибо они этот анекдот слышали первый раз в жизни. Хотя от Андрейки уже слышали их некоторое количество. Но только от него. Так как культура анекдотов еще просто не утвердилась в этих краях. До XVIII века они вообще были не в ходу на Руси. Даже в своей первоначальной форме[2].

Так и беседовали.

Алексей задавал вопросы, стараясь выйти на острые темы. А Андрейка максимально осторожно с них соскакивал, старательно отшучиваясь и на ходу адаптируя как можно более простые и доходчивые анекдоты под местные реалии. То есть, всеми возможными способами уводя тему если не допроса, то явного опроса к шутливому балагурству. В сторону, то есть. Путая мысли Алексея и сбивая его с толку. Благо, что помещик, который с ним беседовал, не выглядел зубром сыска и допроса. Он скорее по — панибратски пытался выведать настроения парня «за рюмкой чая». Как, видимо, в те годы и принято было. А втереться в доверие и обойтись без демонстрации грамоты, не сумел или не захотел.

Зачем так поступал парень? Так не секрет. Устал он на каждом шагу вляпываться в истории. Пока в лесу сидел — хорошо было. Как к людям вышел, так по граблям как по паркету. И с каждым шагом все опаснее прогулка.

Может быть он и хотел бы нажаловаться и на воеводу, и на настоятеля с митрополитом. Но делать это не спешил. Полагая, что таким образом только подставиться. Он ведь и в хитросплетении тульских игрищ едва — едва разобрался. О том же, что там творится в Москве, чей человек воевода и как все это соотносится с царем — ведать не ведал. А в слепую в настолько опасную игру встревать не желал.

Тем более, что этот царев человек, отчаянно напоминал ему если не следователя, то того, кто выполняет эту роль. Топорно и неопытно. Но все — таки. Видимо Иоанн свет Васильевич пытался разобраться в этом вопросе. И, сначала, отправил одного тяжелого игрока к воеводе[3], тоже князя, чтобы его сразу в лес не послали волков доить. А теперь еще и этого кадра подбросил, чтобы по низам пройтись, да с народом поговорить «по — свойски».

— Быстрее бы это все закончилось, — тихо буркнул Андрейка, выходя из корчмы.

Устинка и Егорка, покачиваясь с осоловелым видом шли за ним. А новые знакомые остались спать на столе. Андрейке очень хотелось грамотку «подрезать», так как она не была именной, и в чем — то походила на ту, которую кардинал Ришилье написал миледи. Но… не решился.

— Хозяин, ик… — подал голос Устинка. — Негоже их так бросать.

— Да, хозяин, — кивнул Егорка, едва стоя на ногах. — Вместе пришли. Вместе — ушли.

Андрейка вознес глаза к небу и тихо прошептал:

— За что?

Ведь эти двое были полностью правы. Негоже было новых знакомцев бросать. А то, не ровен час, ограбят. И подумают они на него. Ну а кто еще? Кого они последний раз видели?

После чего он тяжело вздохнул и вернувшись со своими холопами к столу начал взгромождать эти упившиеся тела на ноги. Вскоре хозяин корчмы вошел в их положение и выделил слуг. За полушку. Чтобы помогли их довести до подворья воеводы, у которого те встали на постой.

Получалось плохо и медленно.

Свежий воздух подействовал на пьяных гостей ободряюще. А вот Андрейку потихоньку смаривало. Он хоть и старался быть предельно аккуратным и по возможности пропускать и уклоняться от возлияния, но все равно ведь принял. И это начало аукаться. Организм — то его был молодым и не закаленным в попойках. Так что на полпути они сравнялись в состоянии и осели на каком — то бревне. А потом послали одного из слуг корчмаря за добавкой. А сами…

Ну что нужно пьяным людям? Правильно. Спеть да сплясать. Для плясок они уже были явно не в той кондиции. А вот спеть хотелось. Они пока еще держались в том состоянии, при котором можно хоть на сцену, хоть куда. Ну и затянули…

Ни одной из тех песен, что пел Алексей со товарищами Андрейка не знал. Так что подпевал как мог. Невпопад, в основном, но это было нормально для пьяной компании. И так длилось ровно до того момента, пока, в одну из долгих пауз не затянул знакомое ему по прошлой жизни[4]…

— Что же я творю? — тихо пробормотал парень. И заснул, падая куда — то назад…

[1] Клан в данном случае не уголовный, а родовой, и принадлежность считалась по родству. По сути оба деда оказались заложниками положения, опасаясь того, что начнут болтать, будто бы они не могут защитить своих. Своих по крови. Что в свое время обеспечило относительно спокойную жизнь Прохору. Ибо если бы он был на самом деле одиночкой, то в Туле бы получил максимум статус послужильца, ибо находили бы способы «стричь купоны» и не давать подняться. И какие — нибудь перспективы у него имелись бы только в самых — самых отдаленных и горячих фронтирах вроде Путивля или еще не основанного Воронежа.

[2] Изначально анекдоты — это просто краткая, но занимательная история. Совсем не обязательно смешная или сатирическая, просто любопытная.

[3] Речь идет о том человеке, который выехал в Тулу с проверкой сразу, как царь узнал о волнениях.

[4] В этом месте могла бы быть вставка строчек из песни, если бы отдельные читатели так не возмущались подобными вещами.

Глава 9

1553 год, 27 мая, Тула

После той попойки совершенно стихийной, Андрейка на день выпал в озимые. С непривычки. И смог отойти, начав действовать, только через день.

Ох! Сколько раз за ту лежку с головной болью он себя ругал! За несдержанность. За неосторожность. И так далее. Но гормоны, которые у его тела чуть ли не из ушей лились, раз за разом портили ему жизнь. Ибо накладывались на в целом непривычную обстановку и модель отношений, усугубляя косяки и промахи.

Что хотел Андрей, когда отправлялся в прошлое? Жить. Просто попробовать прожить жизнь если и не в XXI веке, то в другом. Ведь там, в будущем он должен был умереть молодым.

Посему, отправляясь в прошлое, ставил перед собой вполне прозаические цели. Поначалу выжить, несмотря ни на что. Потом легализоваться, постаравшись занять как можно более выгодное социальное положение. А потом просто жить.

Никакого спасения Отечества. Никаких «советов Сталину» томным голосом по ночам. Никаких желаний совершать научно — техническую революцию в отдельно взятом селе. Нет. Ничего подобного. Он просто хотел жизнь прожить, а не тот огрызок, что ему «нарезала» судьба в XXI веке.

Конечно, парень готовился. Крепко готовился. И, в принципе, мог на уши поднять всю местную ойкумену, опираясь на свои знания и навыки. Но не хотел. Он с первого дня пытался быть как все, старался слиться с ландшафтом. Однако получалось не очень. Он крался по городу, как слон по посудной лавке, одетый в камуфляжные штаны да гимнастерку.

Как он переживал… ох как он переживал из — за того, что так «спалился» перед человеком царя. Петь песни из будущего — плохая затея. Очень. Понятно, что священная обязанность настоящего «попаданца» перепеть у костра песни Высоцкого, изобрести промежуточную стрелу и поставить на шишак командирскую башенку. Но он к этому ничуть не стремился…

Впрочем, судя по всему, кривая судьбы его вела совсем не туда, куда он хотел.

— Как жизнь молодая? — спросил Андрейка, подойдя к Петру Рябому, что подвизался на паперти у храма Благовещения Пресвятой Богородицы в Туле. Это был тот самый человек, о котором говаривал дядька Кондрат и отец Афанасий тогда, осенью.

— Старею потихоньку, — нашелся Петр Рябой, ответив почти без задержки. — А тебе чего, мил человек?

— Да дело к тебе есть.

— Дело есть, да нечего есть. — отметил Рябой и протянул руку.

Парень усмехнулся и кинул ему полушку.

— Слухаю тебя со всем вниманием, — поймав монетку произнес Петр.

— Хочу я послушать историю о твоей жизни. Сам понимаешь — болтают всякое.

— А почто тебе?

— Мне человечек нужен, с которым на сабельках можно упражняться.

— Стар я уже.

— А напрягся так, словно бежать собрался.

— А коли и так, то что?

— Я тебе не враг. И мне плевать на твои былые прегрешения. Сам в дерьме по уши. Да, думаю, ты слышал. Так ведь?

— Только глухой в Туле о тебе не слышал. Нашумел ты знатно.

— И толи еще будет… Веришь — хотел жить тихо, как все, не выделяясь. А что выходит? Ничего хорошего.

— Ну отчего же? Ты жив — уже неплохо.

— Вот для того, чтобы и дальше быть живым мне и нужны люди. А кого взять? Да так, чтобы к ним доверие иметь. Все себе на уме. Все обмануть норовят.

— А ко мне зачем тогда пришел? Решил нищих с паперти набрать себе в услужение? Не боишься, что засмеют?

— Это ты сейчас нищий. Я — то вижу, что нет — нет, да осанка проскальзывает. Сказывают, что ты послужильцем был. Но мню — не так это. Чего натворил? Ищет кто?

Петр пристально посмотрел Андрейке в глаза. Совсем другим взглядом, чем минуту назад. Холодным, жестким и чуть испуганным. Скорее даже взволнованным, чем испуганным.

— Не бойся, — махнул парень. — Мне тебя выдавать не с руки. Да и какая в том выгода? Мне люди нужны. Вот и хочу понять, подойдешь ты мне или нет?

— А если не подойду?

— То я дам тебе копейку и пойду дальше. Болтать я не стану в любом случае. Но если ты пригодишься, то с собой в поместье заберу и к делу приставлю. Все лучше жить при деле, чем вот так.

— Ты говоришь путано.

— Я делаю тебе предложение.

— Нищему? — усмехнулся Петр.

— Я много за тобой наблюдал. Не знаю, почему ты тут сидишь. Но ты такой же нищий, какой из меня тополь.

— Отстань. — покачав головой произнес Петр и протянул ему полушку обратно. — Я хочу тихо дожить свой век.

— А может ты хочешь снова сесть в седло?

— Иди к черту!

— Ну смотри сам, — усмехнулся Андрейка. И ушел. Уронив на землю монетку, так ее и не приняв назад.

Но недалеко ушел. Просто дотопал до подворья отца Афанасия и сел у его дома на лавочку. Прикрыл глаза и задремал… или, во всяком случае, сделал вид, что это сделал.

Где — то полчаса спустя рядом сел Петр.

— Я тебя ненавижу. — тихо произнес он.

— Бывает.

— Как ты понял, кем я был?

— Отец Афанасий сказал.

— Вот зараза!

— Он не назвал настоящего имени и подробностей.

— Он же обещал! Вот…

— Почему? — перебил его Андрей.

— Жена, дети, брат малой и мать.

— Убили?

— Я должен был умереть, чтобы дать им жить.

— Долги?

— Не важно. Просто я должен был умереть. Для всех. А руки наложить духу не хватило.

— Хорошо. Но как я узнаю, что ты мне подходишь?

— А то ты не знаешь, — криво усмехнулся Петр.

— Мне понадобятся… — начал перечислять Андрейка профессии, которые, по его прикидкам были бы очень полезны в его новом поместье. В том, что пообещал воевода. — Ты знаешь, кого я могу пригласить?

— Сколько денег?

— Сейчас — тридцать рублей могу положить. По весне будет еще.

— Мне нужно привести себя в порядок. — чуть помедлив, произнес Петр.

— Рубля хватит? — поинтересовался Андрейка, кинув ему небольшой кошелек, в котором лежало две сотни сабляниц.

— С лихвой. — усмехнувшись, ответил он, поймав кошелек. Достаточно бодро вскочил со скамейки и быстро удалился.

— Интересный человек, — произнес дед, что, как оказалось, наблюдал за всей этой сценкой с самого начала.

— Понял кто он?

— Я его знаю. Давно это было.

— Знал, — поправил его Андрейка и перекрестился. — Царствие ему небесное.

— Знал, — усмехнувшись, согласился дед и повторил за внуком крестное знамение. — И земля пухом.

— Не осуждаешь?

— Тебе нужен кто — то в помощники, — пожал плечами дед. — Не знаю, что ты задумал, но с этими остолопами Устинкой да Егоркой особо каши не сваришь. Умишком слабы. Хотя я бы с ним не связывался.

— Кровь?

— Кровь.

— Я думаю, что он ее искупил. Столько лет на паперти в голоде, холоде и лишениях.

— Ты берешь его под свою руку. Тебе за него и ответственность нести. Если узнают — с тебя спросят. И будут в своем праве.

— Большие силы?

— Мы защитить не сможем.

— Так чего ты меня не остановил?

— Они давно его не ищут. А человечек он полезный. Как ты догадался, что он не нищий.

— Осанка и взгляд.

— Ясно… — кивнул дед и сел рядом. — Сам — то готов? Завтра свадьба.

— Это проклятье, а не свадьба! Где вы были раньше? Почему не подсказали, как себя вести? Как поступать с Петром? Я же ни черта не знаю!

— Не ной. — усмехнулся дед. — Все мы совершаем ошибки. Или думаешь, я не сожалею о том, что оставил твоего отца тут одного. Да, приглядывал. Да, кому надо правильные слова сказал. Но… Его ведь как ребенка загнали в кабалу. Почему он не пришел ко мне? Почему не попросил помощи? Ладно… что сделано, то сделано. Нужно жить дальше.

— Так ты думаешь, что Петр Глаз прав?

— Еще чего! — раздраженно фыркнул дед. — Я не знаю, о чем они договаривались с твоим отцом. Да и никто не знает, ибо видаки все умерли. Но если Петр не солгал, и деньги Прохор взял у него как он и сказывал, то после его смерти долг перешел на тебя. Но тебе же в тот момент было пятнадцати лет[1]. А это значит, что? Правильно. Долг ложился на наш род. И я, как его глава, должен был держать ответ. А ты — чист. Это не считая того, что он, мерзавец, потребовал прибыток с якобы данных денег в рост. Прилюдно! За это его надо было гнать взашей из поместных дворян, а имущество пустить в разгон[2]. За то, что пытался ограбить сироту соратника — бить плетьми нещадно! За те же двадцать пять рублей, что он наложил на тебя сверху — вообще головы лишить. Ибо только судья штрафы может налагать. А он, червь поганый, на что покусился?! На цареву власть?! Ведь только Государь наш право имеет судей ставить да суд вести.

— Но как он решился, если все так плохо?

— Мы далеко, а ты тут один. Уступил бы. Дал бы слабину. Признал бы. И враз оказался у него в кабале. А ты обычаев не знаешь, легко впросак попал бы. Мог и в холопы угодить. И вытащить из них мне бы было тебя очень непросто.

— Зачем это ему? Ведь мог головы решиться и семью сгубить.

— Он мертв. Уже не спросишь ответа. — пожал плечами дед. — Говорят, что Петр метил в сотники и ему нужна была поддержка, помощь.

— Так в Туле, не в Коломне.

— Балда ты балда… — покачал головой дед. — В Коломну царь сам лично частенько заезжает. И при желании да удаче к нему можно попасть на прием, да челом ударить. А это дорогого стоит. Но верно сказать я не могу. Петр умер и мысли свои унес с собой в ад.

— А воевода?

— Что воевода?

— Он разве не знал этого?

— Не суй свой нос в это дело! — сурово проговорил дед. — А то его укоротят по самую шею. Воевода — князь. Не твоего полета птица. Какую игру он затеял с Петром — не наше собачье дело. Довольно и того, что он завтра станет твои посаженным отцом, а это немало.

— К чему бы это?

— К дождю! — раздраженно рявкнул и дал Андрейке затрещину. — Если хочешь выжить — научить соображать, где можно задавать вопросы, а где нет!

— В молодости он шалил, думал… Потом поумнел — стал соображать. — невольно отреагировал Андрейка, процитировав фразу из кинофильма «Убить дракона».

— Вот именно! — со злостью произнес дед. — Соображай! Ты не один! По дурости совершишь что — и не только себя, но и нас на плаху притащишь! Понял ли?

— Понял, — насупился Андрейка… — спасибо. Серьезно, спасибо. Не знаю, чтобы я делал один.

— Гнил бы в канаве. — чуть смягчившись ответил дед. — Одиночки не выживают.

— А мой отец?

— А он был когда — нибудь один? — с обидой в голосе спросил дед. — За ним всегда были мы. Даже когда он от нас отказался и отвернулся. Мы такой роскоши позволить себе не могли.

Помолчали.

Андрейка не знал, что ответить и как возразить.

— А насчет кузнеца сходи к Илье. — нарушил затянувшуюся тишину дед. — Он погорел и от татар сильно пострадал. Подвизается подмастерьем у своего врага, выполняя самую грязную работу. За хлеб и воду. А у него жена, двое детей. Еще год — два — и сдохнут они или в холопы пойдут.

— А чего он их так мордует?

— В жизни всяко бывает, — философски пожав плечами ответил дед. — Думаю твой новый дружок и сам к Илье сходит. Но если что — имей в виду.

— Спасибо.

— Ты часть рода. Не забывай это. — произнес дед и не прощаясь удалился. А Андрейка остался сидеть на лавочке в задумчивом состоянии. Обдумывая все, что случилось.

Слова, сказанные дедом, очень сильно изменили ситуацию. Он и раньше не сильно доверял воеводе. Теперь же вообще стал его побаиваться, потеряв нить происходящих событий. Как и общества местных людей. Кровь и интриги кипели в маленькой Туле на окраине Русского царства похлеще, чем в каком — нибудь сериале. И были такими многослойными, что можно было только дивиться — как в этом дерьме выживали предки. Видимо, выработанная с детства «чуйка» открывали перед ними какие — то особые возможности. В конце концов он в эти времена только заехал и делал робкие, первые шаги. Считай младенец. Года не прошло как вылупился…

[1] В пятнадцать лет на Руси считалось совершеннолетие.

[2] Пустить в разгон — разграбить.

Глава 10

1553 год, 1 июня, Тула

Вот и наступил день смотра.

Андрейка сидел на своем мерине и с некоторой тревогой ожидал исхода это предприятия. Ведь если его не поверстают на службу по какой — то причине, то даже ту четверть поместья отцовского заберут. Да и вообще — подвесят его в непонятном состоянии. Если бы он хотел приключений, то охотно бы на это согласился. Но он не горел желанием поиграть в «мушкетеров короля». Особенно теперь, после свадьбы, которая очень сильно его потрясла. Точнее даже не сама свадьба, а то, что произошло после нее, когда он со своей молодой супругой уединился, чтобы консумировать брак…

Темная небольшая комнатка.

Лишь в углу горела тусклая лампадка у иконы.

Достаточно просторная постель, точнее топчан, была покрыта простыней из беленого льна, поверх шкур.

Марфа вошла и сразу стала испуганно жаться к стенке, смотря на Андрея затравленным взглядом. А по ее щекам потекли слезы. Снова. Она считай всю свадьбу проревела. Но поджав губы держалась, весь вечер держалась, чтобы не сказать ничего лишнего хотя было видно — хотела. И в церкви соглашаться явно не рвалась, но…

«Жена… — пронеслось у парня голове… — Твою же мать… во что я вляпался?»

Но отступать было поздно. Там — за дверью — находилась толпа новых и старых родственников в изрядном подпитии. И все они ждали крови на простыне. И уже не отвертеться.

Андрейка подошел к девушке и взял ее за плечи. А дальше завис. И даже как — то опустил взгляд, погрузившись в свои моральные терзания.

По местным меркам — все хорошо. Они оба считались совершеннолетними. Но он — то продукт XXI века. Поэтому ему, с высоты сознания без малого тридцатилетнего мужчины все происходящее казалось несколько диким. Ведь эта девушка была для него ребенком. Да, половозрелым. Но ребенком. Во всяком случае — по уровню развития личности.

Однако Марфа восприняла эту нерешительность и потупленный взгляд иначе. Она всхлипнула еще раз. Тяжело вздохнула. И попыталась взять инициативу в свои руки, буркнув:

— Эх… ничего — то ты не понимаешь, Джон Сноу…

— Что ты сказала?! — обалдел Андрейка крепко сжав ее плечи, не давая вырваться.

— А? Ничего. Не обращай внимания. Это наше… семейное…

— Так ты из одичалых? То — то я смотрю яблоками мочеными кидаешься.

Марфа выпучила глаза от удивления, уставившись на Андрейку. Тот, с точно таким же выражением лица, смотрел на нее. Так они и простояли, наверное, с минуту или даже две, пока парень, нарушив тишину, не спросил:

— Когда?

— Когда я тут оказалась?

— Да.

— Сразу после нападения татар летом.

— Я тоже. А как все произошло?

— Я сидела за компом в шлеме виртуальной реальности. Тут меня что — то ударило, как будто током. Сильно. И темнота. Очнулась в комнате на лежанке, уже в этом теле.

— А по какому адресу?

Марфа ответила.

— А квартира?

— Двадцать пять.

— Ай да профессор!

— Профессор?

— Да. Меня он забрасывал сюда специально, так как там я был смертельно болен. А он, видимо, как — то и тебя зацепил.

— Профессор… профессор… Погоди ка. Клим Дмитриевич Дементиев? Из двадцать четвертой квартиры?

— Он самый.

— Не знала, что он был профессором.

— Ты с ним была знакома?

— Он какие — то исследования проводил и ему не хватало вычислительных мощностей. Вот он и попросил поставить у меня программку для переноса части вычислений на мой компьютер. Машинка у меня мощная… была…

— Ясно. А как звать тебя на самом деле?

— Алиса.

— А я Андрей. Там так же звали. До смешного. Прохоров.

— Прохоров? А я тебя видела. И слышала о тебе. Клим Дмитриевич про тебя рассказывал. Говорил, ты ему много помогаешь. Называл тебя лаборантом и нахваливал. Да мы даже встречались несколько раз. Не помнишь? Когда ты искал преподавателей по исторической грамматике, то ко мне обращался за помощью. Не помнишь? Студентка. Рыжая такая.

— Честно говоря не помню. Давно это было. А где ты училась?

— Я на филфаке училась. Заканчивала уже. Диплом по палеографии писала. Неделя оставалась до защиты, когда это все произошло.

— С языком быстро разобралась?

— Ну так… Я ведь старославянский изучала и с этим говором более — менее сумела разобраться. Но курьезов хватало.

— А чего на меня кидалась?

— Да меня все тут уже бесит! Я не просила меня в прошлое отправлять! Ни еды нормальной! Ни средств гигиены! Каждые месячные — ад во плоти! — начала она восклицать, но парень зажал ей рот.

— Тише. Эти пьяные рожи ждут совсем других криков и стонов.

— А нельзя иначе?

— Сама — то как думаешь?

Она поежилась.

— Били?

— Первые полгода раз в неделю точно порка была. А то и чаще. То хворостинкой по попе, то вожжами по спине. Я не привыкла так… это… все невыносимо, но всем плевать. Меня даже мать не понимала. Она, кстати, и лупила или сама, или слуге какому давала приказ. Так что… — развела Марфа руками. — А когда поняла, что меня еще и замуж в этом возрасте решили отдать, так чуть не обезумела от ужаса. Местные ведь своих жен колотят за любую провинность. А у тебя еще такая репутация, этакого отморозка без тормозов, что я серьезно думала тебе отравить или подушкой придушить ночью.

— Не поверишь — тоже хотел от тебя избавляться. Грибочками ядовитыми угостить или волкам скормить.

— А теперь?

— А теперь нам нужно консумировать брак и садиться думать, как жить дальше. Только ты уж не обессудь, но кончать в тебя не стану. Рано нам пока детей заводить.

— Не хочешь, чтобы я тебе рожала?

— Ты дура? Нам вообще не об этом нужно думать. А прикидывать как выжить в этом филиале дурдома. Или ты полагаешь меня отморозком просто так считают? Я и сам уже не могу видеть эти бандитские рожи.

— Прости… — потупившись, ответила Марфа…

Дальше был быстрый секс и долгая, полная разговоров ночь. И «продолжение банкета», так как второй день свадьбы, конечно, оказался не настолько насыщенный и полон ритуальных компонентов как первый, но, тем не менее, пьянка по — черному продолжилась в полный рост. К счастью молодым достаточно было «демонстрировать флаг», то есть, присутствовать пусть даже и в чисто декоративном ключе.

Теперь же, сидя на мерине, Андрейка ждал верстания, прокручивал в голове их с Марфой разговор и думал, повезло ему или нет. Местные бабы покорные в целом. Так их воспитывают. А эта особа — плод XXI века. Причем явно интеллигентка. Такую тапком под лавку не загонишь. Вон — год пороли, а все равно — помышляла об отравлении. Мерзавка. Да и неизвестно, что ждало ее родственников, которые «вправляли ей мозг» и «ставили на место». Терпение у девчонки явно уже было на грани…

— Хозяин, — толкнул его в плечо Устинка, выводя из глубокой задумчивости.

— А?

— Тебя кликают.

Он кивнул. И чуть ударив мерина пятками, выдвинулся к высокой комиссии, что сидела на лавках, покрытых мехами за длинным столом. Холопы его отправились следом. Там же разместился и писарь, заполнявший десятню — большой журнал, фиксирующий кто с чем явился на службу.

— Андрейка сын Прохора, — произнес парень, спрыгнув с коня и обозначил поклон.

К нему вышел один из сотников.

Внимательно осмотрел его кольчугу с мисюркой. Саблю и лук. Щит с копьем. Сбрую конскую на обоих конях. Обоих холопов боевых и то, что на них было одето.

— Андрейка к службе готов, — наконец произнес он, обращаясь к комиссии. — Выехал конно и оружно, одвуконь с двумя кошевыми слугами.

— Это же боевые холопы!

— А где бронь на них? — повел он бровью. — Вот будет бронь — засчитаю боевыми холопами. А так — токмо слугами кошевыми могу признать.

Андрейка скрипнул зубами и кивнул, принимая и соглашаясь с решением сотника. Надо было самому раньше думать и узнавать, а не надеяться непонятно на что.

Сотник вернулся на лавку. Откуда поднялся окладчик и доложил всем, каким имуществом обладает парень. Что, дескать, выехал он с двадцати пяти четей земли, положенных ему на дожитие после смерти отца. Причем четей пустых, разоренных татарами. И что другого имущества у него нет.

— Ну что Андрейка, — произнес воевода, сидя. — Признаю тебя годным к службе.

Писарь тут же заскрипел пером, делая запись в десятню.

Когда же он закончил, то с места встал представитель разрядного приказа, поздравил его и поведал, что ему выделяют все сто четей отцовского поместья и кладут оклад в 4 рубля[1].

На лице Андрейки не дрогнул ни один мускул. После того разговора с дедом он о многом думал и многое переосмыслил. Поэтому ожидал, что воевода ведет какую — то свою игру. И если бы действительно хотел передать ему поместье покойного Петра с тремя дюжинами крестьян, то сообщил бы о том прилюдно. Да и, если честно, он не мог ничего подобного обещать. Не в его полномочиях.

— Ничего не хочешь нам сказать? — с хитрым прищуром, поинтересовался Григорий Иванович Темкин — Ростовский первый воевода Тулы.

— Служу царю! — гаркнул парень, приложив раскрытую ладонь правой руки к левой стороне груди. И не глубоко, но явно поклонился, не сгибая спины. По — японски. И все также, не выражая никакого раздражения или недовольства на лице.

— Добре. Это я и хотел от тебя услышать. Ступай.

Парень кивнул комиссии и вскочив в седло неспешно поехал на обозначенное ему место в этом смотре. Устинка и Егорка с самым угрюмым видом последовали за ним. Вот они — то были подавлены и раздавлены совершенно.

А вслед этой процессии смотрели цепкие, внимательные взгляды. Включая одного, совершенно незнакомого Андрейке мужчины, что сидел в достаточно богатой одежде рядом с воеводой. Тот не сводил с него взгляда с самого того момента, как парня вызвали. Да и ранее посматривал. Отчего нашему герою становилось не по себе…

[1] 100 четей и 4 рублей — это стандартно — минимальная норма по земле и минимум по деньгам. По факту встречались и меньшие поместья (и 75, и 50 четей), но, обычно, такими они становились после штрафов, когда тот или иной помещик не мог выехать на службу без уважительной причины. Если бы Андрейка вывел Устинку и Андрейку хотя бы в кольчугах и мисюрках, то положили бы не меньше 8—10, а то и 12 рублей годового оклада. А так…

Эпилог

1553 год, 5 июня, Поместье Андрея на реке Шат

Андрейка стоял на носу одной из трех больших лодок, на которых вся его шайка — лейка подходила к берегу, откуда наблюдалось пепелище старого отцовского дома. Там уже сидело три волка. Молчаливо. Они наблюдали за его приближением, чуть заметно помахивая хвостами, явно демонстрируя, что узнали и рады.

Он смотрел на них.

Улыбался.

Но мысли и тревоги его были там — в Туле.

Потому что, уезжая, он отвел Агафона в сторонку и пошептался с ним.

— По осени я привезу много светильного масла. Будь готов.

— Буду, — серьезно произнес тот, прекрасно понимая, какая выгода ему открывается в свете текущих событий.

— И, возможно, кое — что еще.

— То, что я думаю?

— Постарайся, чтобы осенью тут был твой зять и при нем были деньги. Причем никто бы о цели его визита и количестве средств не знал. Ты ведь не хочешь, чтобы нас снова обокрали? Деньги любят тишину.

— Понимаю, — улыбнулся купец.

— Мне осенью понадобится зерно, горох, сало соленое и жир топленый, лук с чесноком, соленые огурцы, соль и зимняя одежда. Хорошая зимняя одежда. Ты ведь знаешь, сколько у меня людей?

— Конечно.

— И железо. Илья поехал со мной. Его нужно делом занять.

— Понял тебя, — кивнул тебя Агафон.

— И помни — будь ОЧЕНЬ осторожен. За каждым твоим шагом наблюдают. Как и за моим. Чуть оступимся — снова обворуют. А то и прибьют…

Понял ли все Агафон или нет — не ясно. Но попытаться он должен был. Во всяком случае иного пути у него не было…

* * *

Царь и Великий князь Иван свет Васильевич сидел на красивом резном стуле, заменяющий ему в этом небольшой комнате трон. И внимательно смотрел на этих двоих, только что завершивших отчитываться о поездке в Тулу. Один, что выглядел сильно богаче и влиятельнее, щеголяя в княжеском достоинстве, рассказывал об общей проверке. А поместных дворянин московской службы, об Андрейке и всем, что с ним связано.

Кроме них в помещении не было более никого. Разве что писарь скорописью фиксировал каждое их слово. Слишком были высоки опасения Государя и его подозрения на очередной виток заговора, направленного на возведение на престол его двоюродного брата — Владимира Старицкого.

Пауза затягивалась.

Наконец царь, чуть пожевав губы, тихо повторил слова песни, словно пробуя их на вкус. Той самой, что Андрейка пел по пьяни. Все в округе ведь ее слышали и в целом запомнили. А человек царя утром по свежим воспоминаниям прошелся, опросил зевак и записал слова.

Понятное дело, что записал он ни первую, ни вторую песню. Просто потому, что парня слегка несло и слова невразумительных композиций на современном для XX–XXI веков русском языке местные банально не понимали. Для них это все выглядило чем — то вроде пьяной буровины. Но потом, собутыльники возмутились, что подпевать не могут. И попросили парня петь уже что — то понятное и для них тоже. Он задумался, и чуть поскрипев мозгами выдал им переводную адаптацию знаменитой песни «Ойся ты ойся»:

На холме стоят туляк

Он Богу молился

За царя и за народ

Низко поклонился…

Примечания

1

Гравицапа — фантастическое устройство из советского кинофильма «Кин — дза — дза!». Установленная в двигатель пепелаца позволяла совершать мгновенные межгалактические перелеты.

2

«Звезда смерти» — вымышленная боевая космическая станция из франшизы «Звездных войн». Оснащена сверхмощным оружием, способным уничтожать целые планеты.

3

Хоспис — медико — социальное учреждение для оказания паллиативной помощи неизлечимым больным в последней стадии заболевания.

4

В те годы была интересная градация формы имени в зависимости от социального положения. Вариант именования Иван Иванович мог себе позволить только князь или крупный боярин, да и то среди своих или тех, кто ниже статусом. Перед царем он был Иван сын Ивана/Иванов сын или даже Ивашка сын Ивана/Иванов сын. Для отроков или недорослей полное имя также не употреблялось. Аналогичное обстоятельство распространялось и на остальные сословия за исключением крестьян и прочих простых людей. У них всегда употреблялось только уничижительная форма имени. Причем, нередко, если имела просторечная форма, то ее и использовали. Например, не Никитка Иванов сын, и Микитка Иванов сын. Упоминание отчества практически всегда было в полной, правильной форме. Поэтому сын этого Микитки уже именовался бы как Никитин сын. Хотя в отдельных случаях в именовании отца могло закрепляться уничижительная или просторечная форма имени Микита, а не Никита, Юрий, а не Георгий и так далее.

5

Мерин — кастрированный жеребец. Уступал настоящим боевым коням, но был намного более доступен.

6

Меринок — кастрированный жеребец мелкой породы. Чуть крупнее меринца (считай пони — мелкая степная лошадка). В XVII веке после Смутного времени даже на меринцах поместные выезжали. Но в середине XVI века, до опустошения Ливонской войной, конечно, что меринок, что меринец выступали только как заводные.

7

Шелом — разновидность шлема высокой сфероконической формы с обратным изгибом конической части. Это классический шлем из русских сказок и былин.

8

На Руси в XV–XVI веках уже было в обиходе трехполье. И поместье указывали непривычно — по площади одного поля. То есть, если писалось, что поместье в 25 четвертей, то земли там под пашню 75 четвертей. Четверть составляет 0,5 десятины или половину от прямоугольника 80 х 30 сажен (1200 квадратных сажен) или 0,54 га.

9

Послужилец — тот военный, который выезжал с помещиком дополнительно на службу.

10

С 1535 года серебряный счетный рубль состоял из 400 полушек (по 0,17 грамм) или 200 московок, называемых также сабляницами (по 0,34 грамма) или 100 новгородок (по 0,68 грамм), которые именовали также копейками. Кроме счетного рубля ходовой мерой считался алтын, состоящий ил 6 московок или 3 новгородок. Также имелись и иные монеты, соотносимые следующим образом: 1 алтын = 2 рязанками = 3 новгородкам = 4 тверским деньгам = 6 московкам.

11

Птичий базар — массовые колониальные гнездовья морских птиц.

12

Челядь — изначально раб, захваченный во время военного похода, потом просто раб, прислуживающий при дворе господина или занимающийся сельским хозяйством.

13

Цены здесь и в дальнейшем приведены с опорой на книгу А.Г. Манькова «Цены и их движение в Русском Государстве XVI века» 1951 года издания. Часть цен выведена аналитически на основе этого и иных источников, так как сведения о них на указанный период отсутствовали или были не точны/не полны.

Content

Ланцов Михаил
Помещик. Том 1. Сирота

Пролог

Часть 1. Осень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2. Зима

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3. Весна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания