Геннадий Сорокин

Пуля без комментариев

1

Кошмары снятся всегда под утро. Эту истину Сергей Козодоев усвоил много лет назад, будучи школьником. Сегодняшний понедельник не стал исключением. Проклятый сон снился ему, наверное, в сотый раз. Начался он точно так же, как и обычно. Сергей в отсутствие хозяина осматривал квартиру Константина Бурлакова, любовника своей матери.

Неожиданно Бурлаков вернулся домой, увидел разбросанные в спальне вещи и закричал: «Это еще что за бардак?»

Задыхаясь от бешеного сердцебиения, Козодоев схватил со стены кухонный молоток, выбежал в прихожую и со всего размаху ударил им в висок хозяина жилища.

Дальше сон имел несколько вариаций. Сегодня Сергей успел добежать до входной двери, но открыть ее не смог. Бурлаков одним прыжком догнал его и стал душить. По опыту предыдущих снов Козодоев знал, что бороться с Бурлаковым бесполезно. Чтобы избавиться от кошмара, надо несколько раз порывисто вздохнуть.

Сергей резко, коротко и быстро сделал это, застонал и проснулся. Не включая свет, нашарил на прикроватной тумбочке сигареты, лежа в кровати, закурил.

«Сегодня все прошло на удивление быстро», – подумал он.

Но так благополучно кошмары заканчивались не всегда. Как-то во сне Козодоев решил не пытаться открыть дверь и убежать, а дать отпор хозяину квартиры. После удара молотком он отскочил не к двери, как обычно, а в угол прихожей и встал в оборонительную стойку.

Бурлаков увидел изменения в привычном сценарии, засмеялся и остался на месте. Руки его стали удлиняться, росли, пока не достигли шеи Козодоева. Напрасно в ту ночь Сергей старался оторвать цепкие пальцы от своего горла. Хватку Бурлакова разжать было невозможно. Козодоев стал задыхаться. От верной смерти его спасла жена.

– Ты что стонешь на всю квартиру? – растолкав Козодоева, спросонья раздраженно спросила она. – Опять кошмар привиделся? Сходил бы ты к психиатру.

– Заткнись! – зарычал Сергей. – Еще раз ты мне про врачей скажешь, я тебе финансирование обрежу. Будешь в одной шубе всю зиму ходить.

Жена обиделась и ушла на диван. На кровати все равно спать было невозможно. После кошмарных снов Козодоев просыпался мокрый, словно его прямо в постели окатили водой из ведра.

Зайдя в ванную смыть пот с лица, он взглянул на себя в зеркало и обомлел. На шее у него отчетливо проступили следы пальцев человека, душившего его во сне.

– Что это? – в ужасе прошептал Сергей. – Вчера этого не было!

Он примерил свою пятерню к шее. Все сходилось. Каждый палец вставал точно на место овального пятна, проступившего на коже.

– Это невероятно! – растерянно прошептал Сергей. – Сон не может материализоваться.

«А вдруг это жена? – с подозрением подумал он. – Проснулась ночью, стала меня душить, а когда поняла, что ничего не получается, разбудила. Могла же она так сделать? Да, вполне. Только зачем? Хотела остаться богатой вдовой? Такая версия имеет право на существование, но она мало правдоподобна. После моей смерти жене пришлось бы объяснять следствию, при каких обстоятельствах я был убит. Не скажет же она, что ночью к нам проник злоумышленник и задушил меня прямо на супружеском ложе, в ее присутствии».

Козодоев еще раз примерил пальцы к горлу. Его пятерня подходила идеально, а вот для жены расстояние между пальцами было великовато.

«Это не она», – решил Сергей.

После этого памятного кошмара ему пришлось целую неделю выходить из дома в свитере с высоким воротником. Объяснять отцу и коллегам, что за следы у него на шее, Козодоев не собирался.

Выкурив сигарету, Сергей еще немного полежал, рассматривая в темноте потолок, и пошел принять душ. По опыту предыдущих кошмаров он знал, что уснуть после схватки с Бурлаковым все равно не удастся.

Стоя под струями горячей воды, Козодоев стал вспоминать, как прошел вчерашний вечер:

«Пить мы начали с самого утра. Вечером поехали в ресторан. За соседним столиком гуляла большая шумная компания. Я попробовал познакомиться с девушкой, сидевшей там, но два плечистых мужика не дали с ней потанцевать. Кто были эти здоровяки в малиновых пиджаках? По виду они бывшие спортсмены, а сегодня – начинающие бандиты-рэкетиры. Хорошо, что мы сцепиться не успели, а то опять поднялся бы скандал, который закончился бы милицией.

Так, что было после? Ах да! Я вызвал проститутку через агентство по оказанию интимных услуг и увел ее в кабинет директора ресторана. Потом?.. Как я попал домой? Сам дверь открыл или мне кто-то помог?»

Приведя себя в порядок, Козодоев поставил чайник, достал тетрадь и сделал запись:

«11–12.10.1992 г. Ресторан, проститутка, аут. Как попал домой, не помню. Сон короткий, на три вздоха».

Устав от ночных кошмаров, Сергей решил найти причину их возникновения. Для начала он стал записывать дату сновидения и события, предшествующие ему. Пока никакой стройной системы не прослеживалось.

«Надо наработать базу, – решил он, пролистывая свои заметки. – Чем больше я накоплю записей, тем быстрее докопаюсь до истины. А пока…

Что там, кстати, в мире делается? Депутаты еще не свергли Ельцина?»

Козодоев включил компактный цветной телевизор, стоявший на холодильнике.

– На прошедших в Грузии выборах главы республики победил Эдуард Шеварднадзе, – сообщила дикторша местного телевидения.

Сергей всмотрелся в лицо Шеварднадзе. Этот стареющий седой грузин показался ему крепко пьющим человеком, страдающим почечной недостаточностью.

«Говорят, будто незадолго до распада Советского Союза Шеварднадзе под предлогом укрепления политики добрососедских отношений продал американцам Берингово море, – припомнил Козодоев. – То ли вместе с островами сбыл, то ли только водную поверхность, но бабла на этой сделке рубанул он немерено. Детям и внукам на всю жизнь хватит, еще на три поколения вперед останется. Да что там внуки! На банковские проценты от этой сделки Шеварднадзе может целый год всех мужиков в Грузии чачей поить и шашлыком угощать. Вот что значит оказаться в нужный момент в нужном месте!

Мне бы так. Я бы тоже не сплоховал, продал бы супостату кусочек родины. – Сергей отхлебнул горячего кофе, с наслаждением закурил. – У нас посреди реки, напротив центра города, есть небольшой островок. Подарили бы его мне, а я бы продал его американцам и на эти деньги организовал собственный бизнес где-нибудь в Германии или в Голландии. Здесь, в России, вкладываться в производство особого смысла нет. А вот за бугром есть где развернуться. Там закон и порядок, а у нас бардак и криминальный беспредел».

Словно откликнувшись на его размышления, дикторша перешла к местным новостям:

– Утром в воскресенье на вещевом рынке произошла массовая драка между вьетнамцами и неизвестными молодыми людьми в кожаных куртках. По сообщению очевидцев, пострадали несколько вьетнамцев. Раскладушки с их товаром были опрокинуты на землю, сами торговцы избиты. Неформальный лидер вьетнамской диаспоры по кличке Ханойский Джо принял в драке активное участие и беспрепятственно скрылся с места происшествия. По сведениям, полученным из правоохранительных органов, с заявлением о возбуждении уголовного дела никто из пострадавших не обращался.

Внимательно просмотрев сюжет о побоище на рынке, Сергей вспомнил, когда в Сибири появились вьетнамцы.

Впервые он заметил их в конце семидесятых годов. Тогда из Вьетнама для работы аппаратчицами на заводе химволокна прибыли девушки. Их поселили в общежитии, расположенном на бульваре Машиностроителей, и тщательно оберегали от контактов с русскими парнями. Как только ни старались местные донжуаны просочиться в общежитие, ничего не получалось. Охранники-переводчики не зря свой хлеб ели. За тринадцать лет пребывания вьетнамок в Сибири мало кто из парней мог похвастаться, что добился от прекрасной азиатки интимной близости.

С началом перестройки завод химволокна стал чахнуть, а после распада СССР работы для вьетнамок не оказалось вовсе. Но девушки никуда не уехали. Мало того, к ним присоединились соотечественники. С началом свободной торговли представители вьетнамской диаспоры занялись челночным бизнесом. Они провозили из Ханоя поддельные спортивные костюмы и кроссовки, сшитые на кустарных фабриках. За каких-то полгода вьетнамцы так наводнили рынок подделками, что к осени 1992 года все бандиты и рэкетиры дружно отказались от некогда престижнейшего «Адидаса» и переоделись в причудливые малиновые и темно-зеленые пиджаки.

После новостей началась реклама женских гигиенических прокладок.

– Тьфу, мать твою! – выругался Козодоев. – Как раз к завтраку! Черт побери, я при советской власти об этих женских особенных днях первый раз услышал лет так в пятнадцать, а теперь любой дошкольник про это знает. Что за жизнь пошла?! По телевизору что ни реклама, то перхоть, кариес или критические дни! Других проблем в стране нет?

Сергей щелкнул пультом и переключил телевизор на другой канал.

– Обостряются отношения между исполнительной и законодательной властью. Депутаты Верховного Совета в очередной раз…

Козодоев не стал дослушивать набившие оскомину новости о противостоянии президента и депутатского корпуса под руководством спикера парламента Хасбулатова. Что Руцкой со всеми депутатами, вместе взятыми, что Ельцин с его вороватым окружением, из Сибири выглядели совершенно одинаково, как пауки в консервной банке, готовые при случае сожрать друг друга. Если во время августовского путча 1991 года Козодоев и его отец были за Ельцина, то теперь они не могли отдать предпочтение какой-то из противодействующих группировок. Слишком уж были похожи их представители и внешне, и по злобной угрожающей риторике.

Сергей достал из холодильника бутерброды и попытался позавтракать, но похмельное нутро не принимало пищу. Чтобы не ехать на работу голодным, он разбил три сырых яйца в кружку, круто посолил и залпом выпил. Гадость, конечно, но чем-то же надо нейтрализовать ядовитые продукты распада этилового спирта. Сырые куриные яйца для этой цели – незаменимое средство.

Потом за Сергеем заехала служебная «Волга». Новая рабочая неделя началась.

2

В январе 1988 года Владимир Семенович Козодоев был вызван на производственное совещание в Сургут. Из далекой таежной глубинки на попутном грузовике он добрался до Колпашева, где трое суток дожидался летной погоды. Как только небо прояснилось, пассажирский «Ан-2» взял курс на столицу заснеженной Северной Сибири.

В аэропорту прибытия Козодоева встретили двое мужчин.

– Владимир Семенович? – уточнил один из них. – Вам необходимо проехать с нами.

– Извините, я на совещание должен успеть, – начал было протестовать Козодоев, но мужчины даже слушать его не стали.

– Мы из КГБ СССР. Следуйте за нами. Вопросов не задавать, по сторонам не оглядываться!

Козодоев как загипнотизированный последовал за этими людьми. Они привезли его в горком партии, проводили в кабинет, расположенный на втором этаже.

Там Владимира Семеновича ожидал сухонький старичок лет семидесяти пяти со звездой Героя Социалистического Труда на груди.

– Садитесь, – предложил он. – Давайте знакомиться. Я представитель оборонного отдела ЦК КПСС Васильев Василий Иванович.

Козодоев представился, сел напротив Васильева за приставной столик.

Представитель ЦК показал на две пухлые папки, лежащие перед ним, и проговорил:

– Буду откровенен с вами. Вот здесь на вас собрано подробнейшее досье. Мне известно о вас все, даже то, что вы сами о себе не знаете.

Васильев достал из кармана пачку «Беломорканала», щелчком выбил из нее папироску, размял пожелтевшими от никотина пальцами, закурил.

Пока он был занят своим делом, Владимир Семенович молчал.

Выпустив клуб едкого дыма в потолок, Василий Иванович продолжил:

– Когда-то, много лет назад, я присутствовал на совещании, где принималось решение всемирно-исторического значения.

Услышав это хвастливое заявление, Козодоев и бровью не повел. Он уже понял, как надо себя вести: сидеть и внимательно слушать, что ему будет рассказывать представитель ЦК. А как же иначе, если его чуть ли не под конвоем доставили не куда-то, а в горком партии. Первое, на что ему указал странный старичок, была папка, на титульном листе которой красовалась надпись «Секретно. КГБ при Совете министров СССР. Дело проверки кандидата № 37/12 (Козодоев В. С.). Том 1». Если бы представитель ЦК, назвавшийся Васильевым, заявил, что лично знал Ленина и был на дружеской ноге со Свердловым, то Козодоев с готовностью согласился бы с этим утверждением и даже не стал бы в уме подсчитывать, сколько лет было Васильеву в год смерти вождя мирового пролетариата.

– В тот день мы решали, кто будет первым космонавтом в СССР, приоткроет для человечества дверь в космос, – продолжил Василий Иванович. – По уровню подготовки этим человеком должен был быть Герман Титов. Но его кандидатура не прошла по политическим соображениям. Не может первый космонавт Советского Союза и всей планеты иметь имя «Герман», что значит «германец». Первый человек, отправившийся в космос, должен быть русским и только русским и происходить из народа. Биография его должна быть чиста и прозрачна, без темных пятен и сомнительных родственников. Этим требованиям соответствовали несколько кандидатов. Кого-то из них продвигал руководитель космической программы, кого-то – представители оборонно-промышленного комплекса, а за кем-то стояли генералы из ВВС. В самый разгар спора поднялся мой начальник, имя которого вам знать не надо. Оно до сих пор засекречено.

Мой тогдашний шеф сказал примерно так:

«Что такое первый полет человека в космос? Во-первых, это наглядный показатель достижений советской науки и техники, а во-вторых, демонстрация всему миру отменного физического здоровья одного отдельно взятого человека, первого космонавта. По большому счету, в космос может полететь любой из нас, кто выдержит перегрузки. Космонавт в ракете «Восток» – это обычный пассажир. Он не будет управлять полетом или принимать ответственные решения. Да, жизнь его будет подвергаться смертельному риску, но что такое жизнь одного человека, когда речь идет о престиже нашего государства? Давайте отставим в стороне все, что связано с полетом, и подумаем о том, что будет после него. А после будет триумф советского государства, всего нашего народа и одного отдельно взятого человека. Этот человек в глазах всего мира будет олицетворением всего того, что добился наш народ со времен Великой Октябрьской социалистической революции. Моя мысль вам понятна? Нашего первого космонавта будут приглашать к себе короли и президенты, главы правительств и дружественных нам рабочих партий. Его фотографии разлетятся миллионами экземпляров по всему миру. Каждый человек, вглядываясь в лицо первого советского космонавта, должен видеть в нем весь наш народ, всю страну, а не железяку, которая вывела космический корабль на орбиту. Кто достоин представлять наш народ, кому с первого взгляда поверят все люди на планете Земля? Юрию Алексеевичу Гагарину. У него обворожительная улыбка. Когда Гагарин улыбается, то веришь ему сразу и безоговорочно».

Васильев решительно ввинтил в пепельницу окурок, пытливо, с прищуром посмотрел в глаза гостю.

– Вот так-то, Владимир Семенович! – подытожил свой исторический экскурс представитель ЦК. – Первый космонавт был выбран по улыбке, а не по своим морально-деловым качествам. Стоит сказать, что Юрий Алексеевич полностью оправдал наши надежды. Весь мир полюбил его, а вместе с ним – и Советский Союз, где живут такие славные парни. Вот что значит сделать правильный выбор! Одна улыбка – и наше государство приобрело миллионы сторонников и друзей по всему миру. Улыбка это качество. У вас тоже есть качество, которое выделяет вас из всех кандидатов для выполнения сложного и ответственного поручения партии. Это порядочность. Не честность и не верность долгу, а именно она.

– Василий Иванович, могу я задать вопрос? – робко спросил Козодоев.

– Пока нет! – отрезал представитель ЦК. – Вначале поговорим о деле. Что вас смутило? Слово «поручение»? Поверьте, мы не собираемся забрасывать вас за границу с секретным заданием и не предложим полететь в новейшей ракете в межзвездное пространство. Вы крепкий руководитель нижнего звена советской газовой промышленности, и именно в этом качестве нам интересны. – Старичок помолчал, прикинул, что еще могло сбить с толку Козодоева, догадался, усмехнулся: – Вы не можете понять, почему я, представитель военного отдела ЦК партии, занимаюсь сугубо производственными вопросами? Запомните, главная линия обороны нашего государства проходит через промышленность, экономику, буровые вышки, находящиеся где-то в тайге. Сто заводских труб всегда были и будут могущественнее, чем тысяча танков и сто тысяч солдат. Из дыма заводских труб можно выковать атомный меч, который одним ударом превратит танковые колонны в ручейки расплавленного металла, а целые полки и дивизии просто испепелит, разметает по всему свету отдельными молекулами.

Козодоев представил на секунду апокалипсическую картину термоядерной войны и согласно кивнул. Мол, да, экономика сильнее штыка.

– Сейчас наша страна переживает не лучшие времена, – продолжил Васильев. – Партия решила открыть новый фронт для укрепления нашей обороноспособности. Вам предстоит быть одним из солдат на этом фронте. Берите ручку и пишите заявление об увольнении с прежнего места работы по собственному желанию.

Через два дня Козодоев сдал дела новому начальнику участка и уехал домой. На вопросы удивленных домочадцев он отвечать не стал, так как сам толком не знал, чем дело кончится.

В конце зимы его вызвали в Москву. В гостинице «Россия» Васильев познакомил Козодоева с неким Гансом Мюллером, гражданином Западной Германии. Под присмотром представителя ЦК Козодоев и Мюллер учредили акционерное общество, советско-германское предприятие «Орион». Вся роль Козодоева при этом свелась к подписанию заранее подготовленных документов.

После формальной части встречи партнеры по бизнесу немного пообщались через переводчика. Козодоев спросил коллегу, как у него дела. Немец в ответ рассказал ему о погоде в Мюнхене.

По приезде в родной город Владимир Семенович был вызван в обком партии, где познакомился с Борисовым и Петровым. В том, что это их настоящие фамилии, Козодоев не сомневался. Эти мужчины показали ему свои паспорта. В АО «Орион» Петров стал заместителем директора по производству, а Борисов взял на себя всю финансовую часть.

Головной офис Козодоеву предложили открыть в здании областного совета профсоюзов, расположенном на центральной площади областного центра, рядом с обкомом партии и Управлением КГБ. Окна нового кабинета Козодоева выходили на памятник Ленину. Великий вождь указывал протянутой рукой не то на мост через реку, не то на дорогу, ведущую к парку культуры и отдыха.

С первых же дней работы руководители компании «Орион» развили бурную деятельность. В Германии Мюллер взял солидный кредит, открыл счет в мюнхенском банке и объявил тендер на покупку оборудования для газотранспортной системы Советского Союза. Одновременно Козодоев, сопровождаемый референтом Васильева, побывал в Министерстве газовой промышленности СССР, где заключил ряд выгодных договоров на обслуживание газопроводов на юге Западной Сибири.

В столице Владимира Семеновича, соучредителя солидной советско-германской фирмы, принимали с распростертыми объятиями. Заместитель министра угощал его кофе, а начальник отдела газификации Сибири отдал в полное распоряжение Козодоева свой служебный автомобиль.

В конце московской командировки Владимир Семенович встретился с Васильевым.

– Сейчас дело пойдет! – сказал Герой Социалистического Труда и азартно потер руки. – Все оборудование, закупленное Мюллером, будет беспошлинно ввезено в СССР и реализовано на нужды советской газовой промышленности. Мы решили, Владимир Семенович, что вам лично не стоит с головой погружаться в бухгалтерские и производственно-технические вопросы. Борисов и Петров – известные специалисты в своем деле, но есть один немаловажный момент, в котором я полагаюсь только на вас.

– Я готов выполнить любое ваше распоряжение, – заявил Козодоев.

– Со всех средств, поступивших на счета «Ориона», двадцать пять процентов вы должны будете перечислять вот сюда. – Васильев выложил перед Владимиром Семеновичем документ с банковскими реквизитами. – Без вашей подписи в «Орионе» ни один рубль не сдвинется с места, так что контролируйте, чтобы оговоренная сумма без задержки поступала в наш банк. Кому принадлежит этот счет, рассказать?

– Не надо.

– Я вижу, что не ошибся в вас, Владимир Семенович, – похвалил сибиряка старичок. – Вот еще что. Мы начали наше знакомство с Гагарина, так что еще раз поговорим о нем. После возвращения из космоса Юрий Алексеевич получил все материальные блага, о которых только может мечтать советский человек. Даже всю его дальнюю родню за счет государства обули, одели, поселили в благоустроенных квартирах. Намек понят? Ваша порядочность без должного вознаграждения не останется.

Получив первую зарплату, Козодоев пришел в недоумение.

– Это все? – спросил он Борисова.

– Нет, конечно, – ответил финансист. – Вторую часть в западногерманских марках Мюллер перечисляет на ваш счет, открытый в мюнхенском банке. Менять марки на рубли по курсу Центробанка СССР смысла нет. Выехать за границу, чтобы лично распорядиться деньгами, вы не можете, так что лучше всего будет дать Мюллеру поручение закупить для вас лично некоторые товары в ФРГ. Я могу организовать это дело, но…

Козодоев намек понял.

– Сколько?

– Десять процентов от суммы реализации.

По поручению Борисова немцы закупили для Козодоева партию видеомагнитофонов, которые он с большой прибылью реализовал через комиссионный магазин. В следующем месяце на имя Владимира Семеновича пришел контейнер с джинсами и модными турецкими свитерами. Для сбыта товаров, поступающих из Германии, Козодоев открыл собственный магазин. В конце 1988 года некогда скромный, никому не известный начальник участка, не торгуясь, купил растаможенный автомобиль «БМВ» последней модели. Об остальном и говорить не приходится!

Римма Витальевна, увидев в окне первый снег, потребовала от мужа норковую шубу.

– Вова! – сказала она. – Я больше в каракулевой шубе ходить не буду! Вова, я навела справки. В нашем городе в норковых шубах ходят всего четыре женщины. Любимый, я должна быть пятой.

– Где ты норковую шубу возьмешь? На базаре?

– Закажу, из Новосибирска привезут. Вова, я не для того тебя годами с Севера ждала, чтобы под старость лет в обносках ходить.

– С каких это пор ты о возрасте заговорила? – Козодоев усмехнулся. – Будет тебе шуба. Заказывай, я оплачу. Так, у кого еще пожелания будут?

Запросы у детей были скромнее. Сын Сергей получил ключи от подержанной отцовской «Волги», а дочь Оксана ограничилась новыми сапогами. Потом она вошла во вкус и вытрясла из доброго папочки столько заграничных нарядов, что без проблем могла бы сменить гардероб всем своим подружкам, как институтским, так и прочим. А их у нее после учреждения «Ориона» стало вдруг очень и очень много.

3

Почувствовав вкус больших денег, Владимир Семенович стал внимательно отслеживать процессы, происходящие в стране и мире. Если раньше его мало интересовал расклад сил на политической арене, то теперь он с интересом читал газеты и не пропускал ни одной вечерней телепрограммы «Время».

«Васильев считает, что я марионетка, которая шагу самостоятельно не сделает без его ценных указаний, – размышлял Козодоев. – Но времена меняются! Скоро марионетки выйдут из повиновения и отправят кукловодов на свалку истории. Московский Герой Социалистического Труда сделал из меня зиц-председателя подставной конторы по перекачке государственных денег на секретные партийные счета. Что же, неплохо, но только до поры до времени. В небе пахнет грозой. Устои государства, семьдесят лет казавшиеся незыблемыми, начали трещать по швам. Наш корабль идет ко дну. В тот миг, когда он начнет заваливаться на бок, мне надо будет оказаться в нужном месте, с заранее подготовленными документами в руках».

В августе 1990 года Министерство газовой промышленности СССР было преобразовано в концерн «Газпром» со стопроцентным государственным участием. Для большинства граждан Советского Союза это событие прошло незаметным, но знающие люди поняли, что передел собственности начался!

В сентябре Владимир Семенович прилетел в Москву, где переоформил на новых условиях договоры между АО «Орион» и новым собственником газотранспортной системы страны. Изменения коснулись территории, обслуживаемой фирмой Козодоева. Теперь ему было позволено поставлять оборудование для газотранспортной системы только в Западной Сибири. Из бумаг также выпал пункт о магистральных газопроводах. Для себя Владимир Семенович отметил, что в «Газпроме» его принимали не столь радушно, как в прежнем союзном министерстве.

В том же сентябре Козодоев принял на работу начальником юридического отдела бывшего преподавателя политехнического института Юркевича. По указанию Владимира Семеновича он провел преобразование безымянного кооператива по продаже ширпотреба из Западной Германии в акционерное общество «Сибгазтранссервис» – СГТС. Формально, кроме названия, новое АО не имело никакого отношения к обслуживанию газопроводов. Директором СГТС был назначен сын Владимира Семеновича Сергей. Доли в уставном капитале новой фирмы Козодоев-старший разделил на три равные части, сделал единственными акционерами себя, сына и жену.

Дочь Оксану в это число отец не включил по забывчивости. При подготовке документов Владимир Семенович упустил из виду, что она стала совершеннолетней и имеет право участвовать в семейном бизнесе. Хотя саму Оксану финансово-промышленные дела «Ориона» и СГТС нисколько не интересовали. Дают родители деньги на обновки и так называемые карманные расходы, вот и слава богу! А с каких долей они платят – не важно.

В начале 1991 года в стране начался хаос. Старые, устоявшиеся производственные связи уже никого не устраивали, а новые никак не могли завязаться из-за недоверия между партнерами.

В этой мутной водичке Владимир Семенович предпринял неожиданный шаг. Не поставив в известность соглядатаев от оборонного отдела ЦК партии Борисова и Петрова, Козодоев от имени СГТС заключил пакет договоров на текущее и перспективное обслуживание газопроводов на территории области, где проживал с семьей. В СГТС не работал ни один специалист по ремонту газопроводов. Там не было соответствующей материально-технической базы. Поэтому все работы по договору субподряда взял на себя «Орион».

В августе 1991 года грянул путч. Народ в стране прилип к телевизорам. Кто победит, Горбачев или ГКЧП? Интерес этот, надо сказать, был чисто академическим. Путчистам никто не доверял, а Горбачева народ просто ненавидел. Он предал надежды и чаяния миллионов советских граждан. Вместо обещанного генеральным секретарем ЦК КПСС материального и жилищного благополучия советский народ получил пустые полки в магазинах и кровавые межнациональные конфликты по всему периметру СССР.

20 августа, проанализировав расстановку сил в Москве, Владимир Козодоев понял, что час настал! Путчисты не осмелились на решительные действия. Они побоялись штурмовать Белый дом и арестовать Ельцина, значит, проиграли. В тот же день Козодоев вызвал Юркевича и скомандовал: «Пора!»

К концу августа в АО «Орион» и СГТС произошли изменения. Все свои активы «Орион» передал в «Сибгазтранссервис». Рабочие и служащие «Ориона» перешли на работу в новую организацию. С переменой активов изменились и производственные отношения. Теперь обслуживанием и ремонтом газопроводов стал заниматься СГТС, а за «Орионом» осталась только поставка оборудования из Германии.

Петров и Борисов случайно узнали о метаморфозах, произошедших за их спинами, и пришли за разъяснениями к Владимиру Семеновичу. Но Козодоев даже разговаривать с ними не стал.

– Вы оба уволены! – объявил он.

– А как же наши немецкие партнеры? – попытался уяснить суть перемен Борисов. – Они же фактически лишились активов фирмы на территории СССР!

– Если немцы чем-то недовольны, пускай подадут иск в международный арбитраж.

– Так сейчас же… – пробормотал бывший финансист.

– Наш президент, – Владимир Семенович выделил слово «наш», то есть его, Козодоева, президент, – Борис Николаевич Ельцин объявил о приоритете российских законов над правовыми нормами СССР. Если наши немецкие партнеры считают, что я их чем-то обделил, то в своих претензиях они должны сослаться на российские законы, регулирующие сферу размежевания частной собственности. Таких законов пока нет. Они еще не придуманы. Формально-то мы живем при социализме. Господа, вам понятна суть этой правовой коллизии?

Петров и Борисов понуро кивнули в ответ. Они проиграли, и жаловаться было некому. Ельцин запретил деятельность КПСС на территории России.

– Я рад, господа, что вы поняли меня с полуслова, – заявил Козодоев. – А сейчас пошли оба вон, и чтобы я вас больше не видел! – Владимир Семенович нажал потайную кнопку, и в кабинет вошли несколько одетых в камуфляж охранников из новообразованного отдела безопасности СГТС.

Петров и Борисов без лишних напоминаний покинули помещение.

Уладив дела внутри фирмы, Владимир Семенович назначил директором СГТС себя, а сына перевел на должность заместителя директора по общим вопросам.

В марте 1992 года к Козодоеву из Москвы приехал некто Лемешев, отрекомендовавшийся представителем западногерманских акционеров «Ориона». С первого взгляда Владимир Семенович понял, что Лемешев – бывший высокопоставленный офицер КГБ, спорить с которым не стоит.

– Вам надо подписать пакет документов о передаче вашей доли акций в «Орионе» господину Мюллеру, – объявил московский гость.

– Товарищ Васильев возмущаться не будет? – издевательским тоном спросил Козодоев.

– Товарищ Васильев в августе прошлого года покончил жизнь самоубийством, застрелился из наградного пистолета. После путча в Москве много кто свел счеты с жизнью. Вот и Василий Иванович решил, что лучше самому завязать со всем разом, чем под старость лет отправиться на нары баланду хлебать. Застрелился он, скажем прямо, оригинально. Всю жизнь Васильев был правшой, а тут пистолет взял в левую руку. Ну да это ерунда! Подумаешь, руки перепутал. Вот его коллега Пермяков учудил так учудил. Он вначале выпрыгнул в окно с последнего этажа, а потом вслед за собой табуретку выбросил. Вы подписали документы?

– Да, пожалуйста! – Владимир Семенович протянул договор о передаче своей доли акций немецкому партнеру.

– Я надеюсь, про некий счет вам напоминать не надо?

– Что, снова платить?! – От возмущения, захлестнувшего его, Козодоев даже приподнялся с места и сжал кулаки.

– Нет-нет, что вы! – тут же проговорил Лемешев. – Перечислять средства на этот счет больше не надо, но и говорить о нем я вам не советую. Забудете то, что было, и будете спать спокойно. – На прощание московский гость сказал: – Скоро начнется приватизация. Не удивлюсь, если вы, Владимир Семенович, останетесь без последних штанов. Вы ловко превратили «Орион» в фирму-пустышку, но летом в игру вступят такие монстры, которые проглотят вашу СГТС и не заметят.

– Ничего, выживу, – заверил его Козодоев.

4

Ровно в девять утра Сергей Козодоев вошел в здание Союза предпринимателей Западной Сибири, находящееся на площади Советов. Охранники на проходной знали Сергея в лицо, пропуск у него не потребовали, но в специальном журнале сделали отметку о прибытии на работу одного из арендаторов. По широкой лестнице Козодоев поднялся на четвертый этаж, прошел в левое крыло. В этой части здания располагались офисы СГТС. Кабинет Сергея был по счету первым, его отца – последним.

В приемной Сергей поприветствовал своих сотрудниц.

– У нас все в порядке? – спросил он и, не дождавшись ответа, прошел в свой кабинет.

При советской власти помещение, доставшееся Сергею, принадлежало заместителю председателя областного профсоюза работников машиностроительной промышленности. В 1990 году облисполком предложил профсоюзным объединениям всех рангов самостоятельно оплачивать аренду помещений и коммунальные услуги, которые до этого финансировались из областного бюджета. Профсоюзные вожаки прикинули, что первичные организации наверняка откажутся увеличивать взносы на содержание областного аппарата, и разбежались кто куда.

Бывший владелец кабинета Сергея вначале переехал в административное здание завода «Сибстроймаш». В январе 1992 года, когда профсоюзное движение начало приходить в упадок, он объявил о ликвидации областной организации машиностроителей и занялся частным бизнесом.

Приехав на работу, Козодоев-младший первым делом проверил холодильник, стоявший в комнате отдыха. Он с удовлетворением обнаружил в нем целую упаковку баночного пива и початую бутылку молдавского коньяка.

«Может, сейчас здоровье поправить? – подумал Сергей. – От одной баночки хуже не станет. Давление немного повысится, покраснею, зато потом быстрее в норму приду».

Его размышления прервал телефонный звонок. Сына вызывал к себе отец.

– Черт возьми, ни минуты покоя! – возмутился Сергей. – Я еще раздеться не успел, а уже дела навалились!

В приемной директора СГТС Козодоев-младший кивнул секретарше и вошел в кабинет.

– Вызывал? – спросил Сергей, усаживаясь напротив отца.

– Ты пил, что ли, вчера? – спросил Владимир Семенович и принюхался. – Конечно, пил! Рожа опухшая, под глазами мешки. Ты когда по выходным бухать перестанешь? Что ни понедельник, то ты с похмелья или полупьяный. Посадишь печень, будешь по аптекам бегать.

Сергей не ответил на нравоучения. Отец заставил его прийти сюда явно не для того, чтобы прочитать лекцию о вреде крепких алкогольных напитков.

– С какой целью ты вызвал к себе Азатян? – внезапно перейдя на жесткий директорский тон, спросил Владимир Семенович.

– Кто такая? – развязно осведомился Сергей.

– Бухгалтер из отдела снабжения. Ты вызвал ее сегодня на одиннадцать часов. Не подскажешь зачем?

– Азатян, Азатян… – Сергей сделал вид, что вспоминает, о ком идет речь. – А, черненькая такая, на нерусскую похожа? Я хотел переговорить с ней о закупке мыла для хозяйственных нужд.

– Какого мыла? – побагровев, зарычал отец. – Ты, похоже, даже не знаешь, что наши технички специальными моющими средствами пользуются, а не мылом! Скажи честно, тебе что, своих шлюх не хватает? Зачем ты к порядочным девушкам пристаешь?

– Это она на меня пожаловалась? – хмуро осведомился Сергей. – Я ничего такого ей не говорил. Пригласил к себе по производственному вопросу.

– Прекрати паясничать! – Владимир Семенович хлопнул по столу ладонью. – С каких это пор ты стал вникать в хозяйственные дела? Сидишь у себя в офисе как таракан за плинтусом, вот и сиди, лишний раз нос не высовывай и к женщинам с мерзкими намеками не приставай! Запомни, ты числишься заместителем директора ровно до тех пор, пока я не сочту, что… Ох! – Владимир Семенович схватился за сердце, скривился от боли, побледнел.

– Папа, папочка, потерпи секунду, я сейчас! – Сергей вскочил с места, бросился к аптечке, достал лекарство, налил в стакан воды. – Выпей, полегчает. Папа, ты неправильно понял эту Азатян. На кой черт она мне сдалась? У нее усы растут, прямо как у мужчины. Я действительно всего лишь хотел узнать, сколько денег уходит на моющие средства и нельзя ли оптимизировать расходы.

Приняв лекарство, Владимир Семенович несколько минут приходил в себя, потом отдышался и вспомнил, зачем он, собственно говоря, пригласил сына к себе.

– В конце недели приезжают американцы. С ними будет женщина, корреспондент. Говорят, что она очень даже ничего, симпатичная. Предупреждаю, если ты хоть чем-то прогневишь эту американку и испортишь мне отношения с Лотенко, то я вышвырну тебя на улицу. Ты понял? Держись от американской делегации подальше, а если столкнешься с корреспонденткой нос к носу, то веди себя максимально корректно и учтиво.

– Мне что, ручку ей целовать при встрече? – осведомился Сергей и насупился.

– Даже не вздумай к ней прикасаться! – Директор СГТС вновь начал злиться. – Увидишь американскую делегацию, сделай озабоченный вид и скройся с глаз. Пока они будут в нашем городе, постарайся спиртным не злоупотреблять и с опухшей рожей на работу не приходить. Тебе все ясно? С женщинами руки не распускать, про водку и текилу забыть, мой персонал к себе на эти совещания не вызывать. Малейшее ослушание, и я обрежу тебе зарплату так, что на карманные расходы не хватит!

Сергей заверил отца в том, что будет вести себя тихо и неприметно.

Возвращаясь в свой офис, он повстречал в коридоре Анатолия Лотенко, о котором говорил отец. У Лотенко был какой-то врожденный дефект лицевых мышц, отчего создавалось впечатление, что он постоянно криво ухмыляется. Когда Анатолий учился на юридическом факультете университета, этот его физический недостаток, дефект, был объектом постоянных насмешек со стороны студентов. Но прошли годы, и особенности мимики Лотенко стали чем-то вроде его визитной карточки. Скептическое, брезгливое выражение лица этого состоятельного молодого человека свидетельствовало о том, что он вечно недоволен всем на свете.

«Вот кому повезло в жизни! – завистливо подумал Сергей. – Ему ведь всего тридцать лет, а он уже босс боссов, председатель Союза предпринимателей Западной Сибири. Без своего папочки был бы Толя никому не известным адвокатом или юрисконсультом на заводе. А так он долларовый миллионер, директор коммерческого банка и двух торгово-закупочных фирм, единоличный владелец всего нашего здания. За неделю до путча его папаша, второй секретарь обкома партии, слинял в неизвестном направлении, а уже в конце сентября Лотенко-младший купил лучшее здание в городе. Спрашивается, на какие шиши? Папаша перед бегством деньгами партии его снабдил? А что, вполне возможно. После ликвидации обкома выяснилось, что на счетах у них нет ни копейки. Эх, был бы мой отец партократом! Отсыпал бы мне денег мешок, а сам смылся. Вот было бы дело! Ходил бы я сейчас по городу с презрительной ухмылочкой и не выслушивал бы нравоучения насчет того, как мне вести себя с бухгалтершами да американскими корреспондентками».

Вернувшись к себе, Сергей подписал несколько документов, приготовленных производственным отделом. На какие товары были эти счета-фактуры и накладные, он даже не вникал. Его мысли были заняты другими вопросами.

«Сейчас выпить или немного попозже? А что ждать-то? С папаней рандеву состоялось, а остальных мне бояться нечего. Решено, сейчас!»

Козодоев нажал кнопку селектора внутренней связи и заявил:

– Я буду занят в ближайшие полчаса.

– Все понятно, Сергей Владимирович, – с готовностью ответила Марина, его личная секретарша.

Сергей достал из шкафа коньяк, плеснул в стакан, глубоко выдохнул и залпом опрокинул в себя целебную жидкость. После этого он с шумом выдохнул, дрожащими пальцами вытряхнул из пачки сигарету и закурил.

«Пару минут надо потерпеть и станет легче», – заверил себя Козодоев.

Лекарство от похмелья действовало постепенно. Вначале у Сергея на лбу выступил обильный пот, сердце неприятно затрепыхалось, в животе вспыхнул, но быстро погас пожар. Потом дыхание нормализовалось, руки перестали трястись, и появилось временное чувство бодрости.

«Через пару часов меня сморит сон, а пока надо действовать! – решил Козодоев. – С какой из них сегодня поразвлечься? Жребий, что ли, кинуть?»

Сергей заглянул холодильник в поисках закуски и наткнулся на баночное пиво.

«К черту эту заразу! – с неприязнью подумал он. – Если похмеляться, то коньяком или водкой. От пива один туман в голове будет».

Козодоев вернулся в рабочий кабинет, вызвал из приемной Марину.

– В холодильнике пиво, – сказал он. – Ты выброси его или себе забери. Я такую гадость не пью. Кстати, откуда оно взялось?

– Вы в воскресенье вечером позвонили мне и велели купить.

– Я?! – поразился Сергей. – Ах да, припоминаю. Но мои планы изменились. Я решил начать трезвый образ жизни, так что пиво забирай. – Он откинулся в кресле, осмотрел секретаршу с головы до ног, оценил, как она выглядит сегодня.

Двадцатилетняя брюнетка Марина была безупречна, чертовски хороша собой.

Опытная секретарша по взгляду начальника поняла, что у него после коньячного возлияния пробудилось желание уединиться с кем-нибудь из девушек в комнате отдыха.

– Какие-нибудь еще распоряжения будут? – многозначительно спросила она.

– Через пять минут. Забирай пиво и жди. Я подпишу пару бумаг и позвоню.

В приемной у заместителя директора СГТС Сергея Козодоева работали три девушки: референт, его личная секретарша и ее помощница. В обязанности последней входило готовить начальнику чай и бегать по офисам в качестве посыльной. Других поручений Сергей, как ни старался, так и не смог для нее выдумать. Утверждая штатное расписание фирмы, отец увидел лишнего человека, поморщился, но документы подписал.

Девушек в приемную Сергей отбирал лично, по итогам, культурно говоря, собеседования. Для себя он заранее решил, что одна из его новых подчиненных будет рыжей, другая – брюнеткой, а третья – блондинкой. Все девушки должны быть не старше двадцати пяти лет, с хорошей фигурой и красивой грудью. Образование и опыт значения не имели, так как работа в приемной им предстояла не особо интеллектуальная – отвечать на звонки, уточнять в аппарате директора список обязательных мероприятий на неделю, заваривать и подносить чай, ну и, конечно, уединяться с начальником по его первому требованию.

Из полусотни кандидаток Сергей вначале отобрал шестерых, соответствующих внешним требованиям. Второй этап конкурса он проводил уже у себя дома. По результатам этого мероприятия Козодоев-младший выбрал трех девушек, которые полностью соответствовали его представлениям об обслуживающем персонале. Марина, самая смышленая, стала его личным секретарем, блондинка Катя, успевшая окончить институт, – референтом, а худощавая рыжая Аня – помощником секретаря, девочкой на побегушках.

Чтобы окончательно взбодриться, Сергей выпил еще полстакана коньяка, закусил кусочком подсохшего сыра.

«К черту эту выпивку! – рассматривая пустую бутылку «Белого аиста», решил он. – Пора мне за ум взяться. Сегодня опохмелюсь, приду в норму, а с завтрашнего утра ни капли в рот не возьму. До пятницы точно пить не буду. Если кто-то из приятелей потащит в кабак, скажу, что печень стала побаливать.

Нет-нет! Моим друзьям жаловаться на здоровье нельзя. Эти сволочи все переврут, исказят и пустят слух, что я спился и последние дни доживаю. Что бы придумать такого, чтобы от всех знакомых разом отвязаться?»

В кабинете настойчиво зазвонил телефон. Сергей неохотно вернулся на рабочее место, взял трубку.

– Ваша супруга звонит, – сообщила Марина.

– Скажи ей, что я ушел на совещание и буду только вечером. Марина! Ты еще не отключилась? Скажи Ане, пусть займет твое место, а сама… принеси чай.

«Что жена от меня хотела? – стал прикидывать Сергей. – Оговоренную сумму я выдал ей в начале месяца, на обновки для дочери деньжат подкинул. Что еще эта стерва могла выдумать?»

Постучавшись, вошла Марина, поставила поднос с чашками на стол, вернулась к двери и закрыла ее на ключ.

«Интересно, – рассматривая секретаршу, подумал Козодоев. – Эта девка уже представляет, как охмурила меня и стала моей женой? Представляю, что она чувствует, когда с супругой моей по телефону общается».

– У нас есть что-нибудь выпить? – спросил Сергей.

– В комнате отдыха коньяк оставался.

– Кончился он, – с сожалением констатировал заместитель директора.

– Пойдемте, Сергей Владимирович, – с улыбкой сказала девушка. – Сейчас все найдем.

5

В среду в девять утра Андрей Лаптев открыл свою каморку в полуподвальном помещении Заводского РОВД, сел за крохотный стол, вытянул вперед травмированную ногу.

«Еще один день в ожидании неизвестно чего, – мрачно подумал он. – Сколько я еще смогу продержаться? Месяц, полгода? Рано или поздно они дожмут меня и заставят уволиться. Так стоит ли ждать худшего, когда все в моих руках? Не проще ли самому написать рапорт об увольнении и уйти с гордо поднятой головой?»

За дверью в коридоре послышались женский и мужской голоса.

– Где для техничек тряпки брать, ума не приложу, – проговорила Галина, завхоз райотдела. – Раньше, при советской власти, хоть какое-то снабжение было, а сейчас одна разруха. Они там, наверху, что думают? Что технички из дома тряпки приносить будут?

– Галя, давай на ветошь транспарант пустим, – заявил на это старшина милиции, постоянно помогающий ей управляться с делами. – Демонстраций все равно больше не будет, так зачем добру пропадать?

– Вдруг спохватятся? Мало ли что. Сегодня нет демонстраций, завтра будут.

– Ну, ты, мать, сказала! – Старшина усмехнулся. – Демонстрации-то, может, и будут, но кто же со старыми плакатами на площадь пойдет? Все, дедушка Ленин больше не в авторитете. Его портрет, который мы прежде на колесиках возили, теперь можно смело на тряпки пускать. Галя, ты не дрейфь раньше времени! Если замполит бучу поднимет, то составим акт, что всю праздничную агитацию крысы повредили. С них какой спрос? Никакого. Пошли, старушка, глянем, что можно на благое дело пустить.

Андрей приоткрыл форточку под потолком, закурил.

«Нет и еще раз нет! – уже, наверное, в тысячный раз решил он. – Сам я рапорт на увольнение подавать не буду и продержусь в милиции столько, сколько смогу. В любом варианте зарплата мне хоть и в урезанном виде, но капает, а после увольнения я превращусь в хромоногого безработного, которого даже сторожем в детский сад не примут. Нет уж! Сидеть у Лизы на шее я не буду. В конце концов, увечья я получил на государственной службе, вот пусть и…»

Невеселые размышления Лаптева прервал звук незнакомых шагов. За три месяца сидения в полуподвале Андрей научился различать по ним практически всех, кто заглядывал в хозяйственный отсек райотдела.

«Кто это? – с недоумением подумал он. – К старшине, что ли, пришел?»

Долго гадать не пришлось. По-хозяйски распахнув дверь, к Лаптеву вошел лейтенант с эмблемами следственных органов в петлицах.

– Чего, помираешь? – вместо приветствия спросил незваный гость.

«Вот так начало! – удивился Лаптев. – Если дело и дальше так пойдет, то придется мне трость об этого нахала обломать».

Незнакомому лейтенанту на вид было лет двадцать семь. Он был среднего роста, худощавый, голубоглазый, русоволосый, гладко выбритый. На его форменном кителе гордо алел ромбик.

«Он, как и я, окончил высшее учебное заведение МВД», – подумал Андрей, но дальше развить логическую цепочку не успел.

Бравый лейтенант бесцеремонно сел напротив Лаптева на единственный свободный стул и начал рассказ, поначалу малопонятный и странный:

– У меня есть сестра. Она преподает русский язык и литературу в школе. Как-то на уроке у нее произошел забавный случай. Вызывает она к доске ученика рассказать наизусть отрывок из «Песни о соколе». Выходит этот парень, смущается и начинает нести отсебятину: «Чего, помираешь?» Сеструха говорит, что весь класс вповалку лежал от смеха. Я призадумался и сказал: «Послушай, Валя, а паренек-то не виноват! Алексей Максимович Горький выдумал какую-то абракадабру, а вы заставляете детей учить ее наизусть. Посуди сама. Уж – это небольшая змея, которая питается в основном лягушками и кузнечиками. Зачем уж полез высоко в горы, где нет болот с лягушками, да и полей с кузнечиками? Высоко в горах одни камни. Что там ужу делать? Голодать?»

– Не знаю, – неожиданно для себя ответил Лаптев.

– Никто не знает! Едем дальше. Предположим, уж свихнулся и в состоянии помутившегося рассудка полез в горы. Тут к нему прилетает некий израненный сокол, который дрался неизвестно с кем и непонятно из-за чего. Дальше начинаются чудеса. Этот сокол-дебошир вместо того, чтобы сожрать ужа и подкрепиться перед смертью, начинает вести со змеей философские беседы. Для чего? Ладно бы сокол был пьяный и ему было без разницы, кому мораль читать, но он ведь трезвый! Довольно странная сказка, не правда ли?

– Я никогда не рассматривал творчество Горького с зоологической точки зрения, – проговорил Андрей.

– А зря! – заявил лейтенант. – Иногда, чтобы понять суть вещей и событий, надо присмотреться к ним с другой стороны, взглянуть на проблему с неожиданного ракурса. При расследовании уголовных дел…

– Ты где учился? – перебил его Лаптев.

– В Хабаровске.

– Там все такие?

– Вовсе нет, всяких хватает. – Лейтенант оценивающе посмотрел на собеседника, скептически причмокнул. – М-да! Отсутствие ультрафиолета…

– Зачем пришел? – грубо перебил его Лаптев.

– Тебя не интересует свежий взгляд на творчество Максима Горького?

– Хочешь, я сейчас о твою голову трость обломаю? – с нескрываемой угрозой спросил Андрей.

– Замечу, ты не первый, кто хочет проверить прочность моего черепа.

– Так! – Лаптев приподнялся с места.

– Не советую этого делать! – насмешливо сказал странный гость. – По комплекции мы примерно равны, но у меня с нижними конечностями все в порядке, а ты без палочки ходить не можешь. Андрей, если мы сейчас подеремся, то победа будет на моей стороне.

«Этот щенок осведомлен о моих проблемах со здоровьем», – подумал Лаптев.

– Колись, змееныш, что тебе от меня надо? – зарычал Андрей.

– Мне – ничего. Тебя хочет видеть мой босс, великий и ужасный Роман Георгиевич.

Андрей напрягся так, что судорога свела больную ногу.

– Я не ошибся? Со мной хочет поговорить Самойлов? – спросил он.

– Именно так! – подтвердил лейтенант.

Лаптев посмотрел поверх гостя, пытаясь понять, зачем его может вызывать начальник следственного отдела городского управления.

– Самойлов хочет поговорить со мной о каких-то старых делах, в раскрытии которых я участвовал в качестве опера, или как заместитель начальника городского уголовного розыска?

– Роман Георгиевич в должности с июля прошлого года, а ты как раз в это время выбыл из игры. Как источник информации по уголовным делам ты для Самойлова неинтересен.

– Скажи, а почему бы твоему боссу не вызвать меня по телефону, через дежурную часть? К чему такие сложности?

– Вопрос не ко мне, – заявил лейтенант и развел руками. – Мое дело маленькое. Приехал, объявил, откланялся.

– И все же? – настойчиво пробубнил Лаптев. – Зачем я нужен Самойлову?

– По великому секрету могу шепнуть как своему лучшему другу. Он хочет позвать тебя к себе в отдел.

– Кем? Следователем? – не поверил своим ушам Андрей.

– А кем еще, начальником, что ли? – сыронизировал молодой нахал. – До начальника следственного подразделения ты еще не дорос.

– Во сколько он меня будет ждать?

– В половине шестого у гаражей будет стоять потрепанная «копейка» зеленого цвета. Машина конченая, убитая, но пока еще ездит. За рулем буду я.

– Сам доеду! – жестко отрезал Андрей.

– Ой-ой-ой! Какие мы гордые! – выдал лейтенант. – У тебя внезапно выздоровела нога? Оставь свою прыть до лучших времен.

– Жаль все-таки, что я об тебя в самом начале трость не обломал.

– Успеешь! – заявил лейтенант. – Кстати, пора нам познакомиться. – Он встал, протянул руку через стол. – Виктор Воронов. За глаза все зовут меня Ворон. Я на кличку не обижаюсь. Ворон – птица мудрая.

– Скажи, Виктор, у вас наметилась острая нехватка кадров?

– Отнюдь! Желающих пока хватает. Но, как говорится, не всякому овощу место на столе! Я думаю, Самойлов осмотрелся на новом месте и решил сформировать свою команду из людей надежных и проверенных, на кого можно положиться в трудную минуту. Со мной в одном кабинете работала женщина. Следователь так себе, ни рыба ни мясо, хотя по званию аж целый майор. Роман Георгиевич эту особу в областное управление на прошлой неделе спихнул, на повышение. Судя по всему, ее должность он для тебя приготовил.

На душе у Андрея полегчало. Нахальный лейтенант принес ему обнадеживающую весть. Работа следователем, конечно же, не сахар, но Андрею уже настолько опостылело одному в затхлом подвале сидеть, что он был готов на все, на любую службу, связанную с раскрытием преступлений.

– Ворон, ты на всякий случай запомни. – Андрей сделал паузу, подождал, пока лейтенант посмотрит ему в глаза, и продолжил, четко проговаривая каждое слово: – Ворон, если ты еще раз вспомнишь о моей больной ноге или просто поинтересуешься, как у меня здоровье, я придушу тебя собственными руками, отсижу и выйду на свободу с чистой совестью. Даже не так! Я на суде расскажу твою версию «Песни о соколе», и меня оправдают.

– Сработаемся! – заявил Воронов и усмехнулся.

После его ухода Андрей поднялся в следственный отдел, поболтал с мужиками о том о сем и аккуратно расспросил о необычном госте.

– Самойловский любимчик, – охарактеризовал Воронова следователь райотдела. – На земле ни дня не работал, сразу в городском управлении осел. Паренек он дерзкий, самоуверенный, но умный и хваткий. Ему для расследования самые запутанные дела дают.

«В том, что он нахал самоуверенный, я уже убедился, – припомнил недавнее рандеву Андрей. – А вот что отменный работник, не знал».

В половине шестого вечера Лаптев отыскал у гаражей зеленые «Жигули». За рулем был Воронов, но уже в гражданской одежде.

– Поехали! – сказал он.

Автомобиль тронулся с места и тут же заглох.

– Ты где такую колымагу нашел? – сразу повеселев, спросил Андрей.

– У папани покататься взял. А ты подумал, что это служебная тачка?

Со второго раза двигатель завелся. Воронов вырулил в проулок, потом повернул на проспект.

– Андрей, это правда, что ты всю воровскую верхушку в городе знал? – осведомился он.

– Мало кто из них в живых остался. Ты ведь наверняка помнишь, какие разборки были в начале года. Едва ли не все старые воры на кладбище переехали, а кто из молодежи сейчас рулит, я не в курсе. По-твоему, какую линию мне предложит Самойлов? Организованную преступность?

– Вряд ли. Роман Георгиевич считает, что вся эта организованная преступность – временная пена, которая сама собой сойдет. В чем-то он прав.

– Самойлов считает, что воры в законе не имеют веса в преступном мире?

– В своем замкнутом мирке они, конечно же, короли, а вот если взять повыше, то там все по-другому. Кого из авторитетов ты хорошо знал?

– Сергея Мухина по кличке Муха-цокотуха. Его вотчина – центральное городское кладбище.

– Представь себе такую ситуацию. Некий уважаемый человек, к примеру, владелец «Южсибсоцбанка» Анатолий Лотенко, дает объявление: «Сто тысяч долларов тому, кто принесет мне на блюде голову господина Мухина». Сколько, по-твоему, после этого Муха проживет?

– Не больше суток. Свои же подручные зарежут.

– Вот тебе и ответ на вопрос об оргпреступности. В наше время деньги решают все. Лотенко ничего не стоит нанять небольшую армию и перевешать на столбах всех авторитетов в нашем городе. За ним стоит сила, а за ворами – понятия, которые не могут быть аргументами в заранее проигрышном деле. Я думаю, что для начала Роман Георгиевич тебя на кражи посадит, но это фигня. Ты соглашайся на любую линию, а там я тебя натаскаю.

Андрей ничего на это не ответил.

«Десять лет назад я пришел работать в уголовный розыск, начал с простого опера в райотделе, дослужился до заместителя начальника городского ОУР и в одночасье все потерял, – раздумывал он. – Сейчас мне предстоит согласиться начать все заново или окончательно вылететь на обочину жизни. Я за начало! Черт с ним, пусть моим наставником будет этот самоуверенный юнец. Предложит Самойлов должность следователя – не откажусь, на любой оклад пойду, лишь бы снова оказаться в деле, а не сидеть в подвале, как крыса в норе».

6

Начальнику следственного отдела Самойлову было тридцать восемь лет. Он был высокого роста, атлетического сложения, с благородными чертами лица. Особый шарм ему придавали красиво поседевшие виски. Ведь ранняя седина относительно молодого мужчины всегда считалась признаком большого служебного опыта и житейской мудрости.

До августовского путча 1991 года Роман Георгиевич ничем особым не выделялся, в карьерном росте через ступень не прыгал, но после этих событий его имя стало в милицейских кругах нарицательным. «Прет в гору, как Самойлов», – частенько слышалось в прокуренных кабинетах и на товарищеских посиделках после работы. Отчасти это высказывание было верным. Прославившись во времена путча, Роман Георгиевич, к всеобщему удивлению, отказался от вышестоящей должности, предложенной ему в областном управлении, но все остальные почести принял с холодным достоинством российского офицера, лично участвовавшего в защите свободы и демократии.

Едва ли не с лейтенантских времен Самойлов всех, кто был младше его по званию или по должности, называл на «ты». Лаптев не стал исключением.

– Заходи, садись! – по-свойски поприветствовал начальник следствия Андрея. – Как дела? Про ногу не спрашиваю, вижу, что хромаешь. Устраивайся поудобнее. Разговор у нас будет обстоятельный. Виктор, ты не уходи далеко. Как Андрей освободится, отвезешь его домой.

– Я у себя буду, – недовольно буркнул Воронов и скрылся за дверью.

– Андрей, давай перейдем к делу, – заявил Самойлов. – Расскажи мне обо всем, что произошло с тобой с лета прошлого года.

Лаптев вытянул под столом больную ногу, откинулся на спинку стула, кивком спросил разрешения, закурил и сказал:

– В августе меня отправили в командировку в Москву, а очутился я в Томске[1]. Уже на месте мне сообщили, что я буду участвовать в составе специального отряда МВД СССР в расследовании убийства директора секретного научного института. При отъезде я думал, что меня вызывают в столицу по ворам в законе работать, а оказалось иначе. Словом, до сентября месяца никто не знал, где я нахожусь и чем занимаюсь. Из Томска нас перебросили на небольшой островок посреди Оби. Там развернулись события, прямо как в американском боевике. Оказалось, что со сталинских времен в этом закрытом институте ученые мужи работали над выведением гибридного человека…

– Андрей!.. – перебил Лаптева Роман Георгиевич. – Если что-то в твоем рассказе будет касаться государственных секретов, то просто опусти этот момент. Я пойму, о чем идет речь.

– После ликвидации института его деятельность перестала быть секретной. Все наработки сгорели или перестали иметь научный интерес, так что я каких-то особенных государственных тайн не разглашу при всем желании. Итак, нас привезли на остров, где путем скрещивания человека и обезьяны пытались вывести гомункула. С самого начала мы поняли, что руководство института много лет дурачило наше родное МВД, докладывало наверх об успехах в лабораторных исследованиях, хотя ничего подобного не было. Но есть один момент, из-за которого на острове разразилась самая настоящая война. Это так называемый окончательный диагноз, то есть научно обоснованное заключение о невозможности получения потомства от человека и обезьяны. Многие государства проводят исследования по выведению гибридного человека. Эта работа требует вложения огромных финансовых средств. Окончательный диагноз позволит прекратить бесполезные опыты и сэкономит приличные средства из государственного бюджета. Как только мы собрали материалы по окончательному диагнозу, так на острове начался бардак. Выяснилось, что украсть научные секреты хотят командир нашего отряда и еще один офицер-техник. Этот тип через своего брата собрал всех окрестных бандитов и устроил нам кровавую баню. Из всех участников отряда в конечном итоге в живых остались только я и прапорщик-спецназовец. Пулю в ногу я получил уже после сражения неизвестно от кого.

– Тяжко пришлось на острове? – с пониманием спросил начальник следственного отдела.

– Не то слово! – ответил Андрей. – Пару дней мы держали в здании института оборону, прямо как в легендарном доме Павлова. Я в эти дни столько стрелял из автомата, что синяк с плеча полмесяца сходил. Сразу оговорюсь, не знаю, сколько человек я убил или ранил. Там, на острове, не до подсчета было. В какой-то момент у нас не осталось ни сил, ни средств для сопротивления. Мы спаслись с острова бегством в последний момент. Если бы остались на ночь, то сейчас я не сидел бы перед вами. – Лаптев помолчал, вспомнил, как они переправлялись через реку, и продолжил: – Мы бросили все на острове и пешком пошли через тайгу и болота к ближайшему аэродрому. По пути прапорщик, которого я считал своим другом, сбежал, оставил меня, раненого, умирать в лесу. Одна местная жительница кое-как поставила меня на ноги. Потом я, уже один, дошел до заброшенной взлетно-посадочной полосы и потерял сознание. Очнулся я только в Томске, в госпитале, а окончательно пришел в себя в конце сентября, уже здесь, в нашем областном центре.

– Андрей, не скрою, я разговаривал с врачами, которые лечили тебя, но из их объяснений ничего не понял. Вроде бы ранение у тебя было не смертельное, так почему же через два месяца лечения… – Самойлов замялся, подыскивая подходящие слова.

Он не знал, как корректно объяснить собеседнику, что его, еще живого, все стали считать покойником.

– В госпитале у меня обнаружили неправильно сросшийся перелом ноги в месте ранения, – прервал неловкую паузу Лаптев. – Так, что еще было? Пневмония, омертвление мышечных тканей ноги, но все это ерунда! По моему мнению, я потерял жизненную энергию во время перехода через ядовитые болота. Местные жители рассказывали об этих болотах разные неправдоподобные ужасы. Я в эти сказки, конечно же, не верил, но оказалось, что зря. Иначе чем можно объяснить, что я без видимых причин начал угасать на глазах у всех? Потерю жизненной энергии лечить доктора еще не научились, вот меня и списали раньше времени. Если бы не жена!.. Я убежден в том, что это она вытащила меня из могилы.

– Какие-нибудь особенные лекарства?

– На всякие диковинные китайские и тибетские препараты моя супруга потратила все семейные деньги, все золото с себя продала, в долги влезла, а толку никакого не было. Я умирал. Уже начались предсмертные галлюцинации. Настал момент, я забылся на несколько дней. Когда очнулся, открыл глаза, увидел, что рядом с кроватью сидит жена, держит меня за руку и беззвучно плачет. Как бы объяснить, что дальше было? Она плачет, по щекам текут слезы, а через ее руку в меня втекает жизненная энергия. Она в прямом смысле слова отдала мне частичку своей силы. Этого хватило, чтобы у меня появилась тяга к жизни. Дальше все пошло само собой. Я начал поправляться, к началу весны уже настолько восстановился, что смог пережить разговор с коллегами из областного аппарата. Вот где было испытание на прочность! Приходят перед выпиской ко мне два кадровика. Поговорили они со мной о здоровье, о перспективах дальнейшей работы и, когда я расслабился, предложили написать заявление на увольнение по собственному желанию. Я чуть в ступор не впал. Говорю им: «Ранение ноги я получил не в пьяной драке, а во время служебной командировки». Они мне в ответ: «Какой командировки? Кто тебя туда посылал? Мы тебя в Москву направляли, а ты в Томске очутился». Тут-то я и сел, где стоял. Ситуация получилась пакостная. Она напомнила мне мытарство супруги по высоким инстанциям. Когда жена в сентябре прошлого года начала искать меня, ей в руководстве областной милиции сказали примерно так: «Женщина, что вы от нас хотите? У нас после путча министр внутренних дел застрелился, половина его заместителей уволена или в тюрьме сидит. Кто вам про мужа правду скажет? Ищите его в Томской области. По госпиталям спрашивайте, а мы вам ничем помочь не можем. Мы его в эту командировку не посылали». Как только я понял, куда кадровики клонят, сразу крепко призадумался. Дело ведь можно повернуть так, что я приехал на остров по собственной инициативе и строчил там из автомата по живым людям неизвестно для чего и непонятно из каких побуждений. Согласитесь, ситуация такая, что хуже не придумаешь. Приказа о моем откомандировании и оправдательных документов о ранении нет. В итоге получается, что я не выхожу на работу в течение шести месяцев неизвестно по какой причине.

– Да, дела, – протянул Самойлов.

– Мой разговор с кадровиками напоминал сценку из жизни в Средневековье. Представьте старинный город, готические церкви, помост на площади, на нем плаха и палач с огромным топором. Вокруг помоста толпятся зеваки. Заводят осужденного, ставят на колени, и палач ему по-дружески говорит:

– Ты голову-то на плаху ровнее клади. Удобнее же будет.

Осужденный в изумлении спрашивает:

– Кому удобнее?

– Всем. Тебе, мне, зрителям.

Мой разговор с кадровиками был один в один как эта сценка. Они меня убеждают добровольно уволиться, а я понимаю, что, стоит мне уступить, и я буду вычеркнут из жизни. Мы три дня чуть ли не матом друг друга крыли. Я заявил, что если меня уволят, то поеду к новому министру правду искать. Не знаю, что на них подействовало, только меня вывели за штат и велели ждать решения. Неизвестно какого.

– Что у тебя со званием?

– Ничего. С должности заместителя начальника городского уголовного розыска меня сняли еще в прошлом ноябре. После выписки на новое место не назначили, и я оказался между небом и землей. Кому на меня представление писать, если у меня ни начальника, ни соответствующей должности нет? Третий месяц в капитанах перехаживаю.

– Как ты в Заводском райотделе оказался?

– Вызывают меня в кадры и говорят: «По состоянию здоровья ты не можешь проходить службу в МВД, но зарплату получаешь. Чтобы нам зря не транжирить государственные деньги, ты должен выйти на работу или уволиться». Тут мы опять разругались и пришли к такому решению: пока они не найдут мне должность, я буду сидеть в хозяйственном отделе Заводского РОВД. Вроде бы при деле окажусь и в то же время путаться под ногами ни у кого не стану. Три месяца я провел в подвале родного отдела и понял, что никто мне ничего не ищет. Кадровики ждут, когда я сломаюсь и сам уволюсь, а я держусь и добровольно покидать милицию не собираюсь.

– Что у тебя с ногой? – посерьезнев, спросил Самойлов.

– Через год-полтора я ее разработаю и смогу ходить без палочки, но легкая хромота останется на всю жизнь. По сути дела, сейчас именно травмированная нога стала камнем преткновения. Военно-врачебную комиссию я пройти не смогу, а увольнять меня по состоянию здоровья какой-то приказ не позволяет. Я же не инвалид, передвигаюсь самостоятельно, но для оперативной работы не гожусь. За преступниками бегать не смогу.

– Не всем в нашей системе за преступниками бегать надо! – авторитетно, по-начальственному заявил Самойлов. – Я тут как-то смотрел один современный фильм про милицию. Боже мой, вот бред! В этом кино следователь в кабинете не сидит, воров не допрашивает, а носится целыми днями по городу как угорелый, из пистолета стреляет, челюсти бандитам крушит. А кто, спрашивается, за него уголовные дела расследовать будет? Зачем следователю самому преступников задерживать? Ему что, делать больше нечего? Работа следователя выполняется за письменным столом. Его оружие – авторучка и печатная машинка. Мощь не в бицепсах, а в голове.

Пока рассказчиком был Лаптев, Самойлов согласно кивал каждому его слову. Теперь настала очередь Андрея это делать.

– Значит, так! – продолжил Самойлов. – Ты и сам знаешь, что в нашем государстве происходят грандиознейшие перемены. Впервые на памяти моего поколения политика стала вмешиваться в дела обычных людей. Скажи, кто бы мог подумать, что склоки в окружении главы государства скажутся на всех и на каждом? У нас в стране традиционно народ и политика были разведены по разным углам, а теперь они так столкнулись, что только искры из глаз летят! Как я понимаю, ты пострадал за августовский путч наравне с Янаевым и Пуго. Но ты-то не заговорщик, Горбачева свергнуть не хотел, а оказался в полном дерьме. Так нынче во всем! Включаешь телевизор и с замиранием в душе ждешь дурных новостей из столицы. Что они, сволочи, за этот раз выдумают? Какую подлянку нам подкинут? – Самойлов неожиданно замолчал, задумался, отстучал пальцами строевую дробь по крышке стола и продолжил: – Сейчас наше общество расколото на противоборствующие группы и группировки. В Москве Ельцин борется с Верховным Советом, и это все видят. Процессы, протекающие у нас, в сибирской глубинке, пока никому не заметны и не интересны, но они есть и когда-нибудь обязательно выплеснутся наружу. Я считаю, что мы не имеем права благоденствовать и взирать на все с равнодушием деревенского дурачка. В тот момент, когда наш город превратится в кипящий котел, мы должны быть готовы к любому развитию событий. Ты согласен с этим?

Лаптев охотно кивнул. Разговор с начальником следственного отдела шел в нужном направлении.

– Буду с тобой откровенен. Я уже сформировал в городском управлении свою команду, подобрал крепких специалистов, но это не те люди, которые не растеряются в экстремальной ситуации. Пожалуй, нет, не так. Мои подчиненные – опытные следователи, но они не готовы к действию в совершенно новой обстановке. Кражи, разбои, грабежи – пожалуйста, расследуют любое дело. А вдруг грянет нечто совсем необычное, такое преступление, которого никогда не было и не могло быть раньше? Нынешняя жизнь настолько динамична и изменчива, что загадывать даже на сутки вперед – дело неблагодарное. В этих непростых условиях я должен иметь в своем распоряжении боевой резерв, готовый к выполнению любой задачи. Политика – дело грязное. Как расследовать уголовные дела с политической окраской и самому не оказаться по уши в грязи, пока не знает никто. Мне нужны люди с крепкой психикой и твердыми внутренними убеждениями. Ты – один из них. Пока ты прозябал в опале и неизвестности, я изучил твое личное дело, поговорил с твоими бывшими коллегами и пришел к выводу, что совершенно напрасно Управление уголовного розыска списало тебя в утиль. Андрей, я предлагаю тебе должность старшего следователя в городском управлении. Если согласен, то пиши рапорт на перевод.

Лаптев даже не стал уточнять, почему Самойлов берет его к себе сразу старшим следователем, а не на обычную должность. Стараясь, чтобы руки от волнения не тряслись, он написал рапорт, протянул его через стол.

Роман Георгиевич для порядка пробежался по тексту глазами, отложил лист в сторону и сказал:

– Вот что, Андрей. Тебе придется работать в здании, где совсем недавно ты был большим начальником…

– Плевать! – не стал дослушивать хозяина кабинета Лаптев. – Я не по своей воле вниз слетел, так что стыдиться мне нечего. Если у меня появился шанс продолжить работу в новом качестве, то меня никакими усмешками и кривотолками с пути не собьешь. Роман Георгиевич, я реалист, знаю, что меня ждет. Два года назад в этом здании я справлял свой день рождения. Люди, желающие поздравить меня, в очередь стояли. Прошло два года, и обо мне все забыли. Согласен, в прошлом году я полуживой валялся в госпитале, и поздравлять по большому счету было некого, но в этом-то году могли бы вспомнить! Ан нет, меня уже вычеркнули из перечня друзей и коллег. Я не собираюсь никому ничего припоминать. Работу на новом месте надо начинать, позабыв о своих прошлых заслугах и амбициях. Путь наверх с самого дна всегда не очень-то прост, но я готов пройти его.

– Отлично! Завтра до обеда сдай все дела в Заводском РОВД и приезжай в управление. Часика в два я представлю тебя руководству и покажу новое место работы. О рапорте на перевод даже не думай. Начальник областного следствия подпишет его без разговоров. – Самойлов снял трубку телефона, набрал номер. – Воронов, забирай гостя, отвези домой. Приготовь для Андрея второй комплект ключей от кабинета. С завтрашнего дня вы будете работать вместе.

7

Дома Лаптев прямо на пороге обнял жену и задыхающимся от волнения голосом прошептал:

– Лиза, мы прорвались! Самойлов берет меня к себе на работу. Ты представляешь, уже завтра я выхожу на новое место службы!

– Подожди, Андрюша, успокойся! Объясни толком, кто такой Самойлов и что он тебе предложил.

– Роман Георгиевич Самойлов – начальник следственного отдела городского управления. Он предложил мне должность старшего следователя. Работа, конечно же, не сахар, но это конец моей опалы, Лиза. Я снова в деле!

– В уголовный розыск тебя из-за ноги не берут? Ну и слава богу! Я, честно говоря, боялась, что твои бывшие начальники одумаются и вернут тебя в ОУР. Как вспомню, ночь-полночь, а ты вскочил и на работу. Сутками тебя иногда не видела. У следователей работа спокойнее?

– Там свои сложности. Сроки, законность. Но с розыском, конечно же, не сравнить. Работа следователя кабинетная. Самойлов прав, следователь с пистолетом только в кино бегает.

– Андрей, давай поужинаем, и ты мне все по порядку расскажешь.

– Лиза, у меня в организме от таких новостей функция приема пищи отключилась на время. У нас есть что-нибудь выпить? Я бы сейчас стакан водки одним глотком махнул. Подумать только, еще утром был на фиг никому не нужен, а теперь!..

Лиза не стала спорить с возбужденным мужем, достала из холодильника бутылку «Пшеничной», соорудила закуску на скорую руку.

– Андрей, твой перевод не сорвется? – осторожно спросила она. – Вдруг кадровики откажутся назначать тебя на новую должность? У следователей ведь наверняка есть свои ограничения по состоянию здоровья.

– Никто Самойлову возражать не станет. Он нынче в великом фаворе. Что говорить, личный друг президента Бориса Николаевича Ельцина!

– Да ты что?! – поразилась супруга. – Ты это серьезно?

– Шучу, конечно. Но спорить с Самойловым из-за меня никто не станет. После августовского путча он неприкосновенен и у себя в следствии может творить все, что захочет. Самойлову несказанно повезло. Он очутился в нужном месте в нужное время, принял правильное решение, а потом уже сама судьба пошла ему навстречу.

Андрей распечатал бутылку, налил рюмку водки, залпом выпил, поморщился, закусил.

Лиза дождалась, пока муж немного успокоится, и только тогда продолжила расспросы:

– Теперь толком расскажи, почему ты так уверен в Самойлове? Ты его давно знаешь?

– Никогда с ним не сталкивался. Если когда-то раньше мы с ним и пересекались по работе, то я его, честно говоря, не помню. Он же в городское УВД из провинции в прошлом году перевелся.

– А тебя он откуда знает?

Лиза обрадовалась новому назначению Андрея не меньше мужа, но ей хотелось убедиться в том, что завтра ничего не изменится, все пойдет по плану, ее супруг вернется домой победителем, а не офицером милиции без должности и перспектив.

– Обо мне справки навести проще простого.

Лаптев потянулся к бутылке, но супруга пресекла эту попытку и заявила:

– Погоди, успеешь выпить. Рассказывай про Самойлова.

– Хочешь – слушай! После августовского путча Ельцин запретил КПСС и велел опечатать все здания, принадлежащие партии. У нас в областном УВД связываться с таким неблагодарным заданием никто не хотел. Вспомни прошлый год. Шайка Янаева разгромлена, но кто его знает, надолго ли. Представь, на смену нерешительному министру обороны Язову придут новые генералы, которые арестуют Ельцина, вернут власть коммунистам и начнут выявлять всех, кто покушался на партийное имущество. Короче, из областного УВД задание спустили в городское управление. Там прикинули и решили так. Чтобы никому зря не подставляться, пусть обком КПСС опечатывает ответственный от руководства УВД. В этот день дежурил Самойлов, только что назначенный начальником следственного отдела. Он спорить ни с кем не стал и поехал на площадь Советов. Теперь вспомни, как выглядит бывший обком партии. Это огромное пятиэтажное здание, построенное в виде квадрата с большим внутренним двором. Кроме парадного входа, там есть еще три или четыре рабочих подъезда и два подземных хода. Один ведет из обкома в Управление КГБ, а второй – то ли на набережную, то ли в подвал одного из домов у реки. Как такую махину опечатать? Что вообще собой представляет этот процесс? В кино милиционеры наклеивают на двери опечатываемой квартиры полоски бумаги или ставят пластилиновую печать. Я лично за все время работы в милиции не видел ни одной такой вот двери. Когда-то, в сталинские времена, печать на дверях наводила на обывателей ужас, а нынче ее обязательно сорвут. Просто так, из хулиганских побуждений сдернут. Словом, как опечатывать обком, не знал никто, даже сам Самойлов. Он приехал туда и обнаружил в фойе здания действующий милицейский пост. Охранники пояснили Самойлову, что покинуть здание они не могут. Вдруг пожар или воры заберутся, кто тогда за утерю или порчу государственного имущества отвечать будет? Роман Георгиевич сориентировался на месте и принял соломоново решение, которое устроило всех. Он опечатал парадный вход полосками бумаги, а охранников оставил внутри. К слову сказать, смену они ждали трое суток. Представь, четыре сержанта в огромном здании день за днем ждут, когда в Москве решат, что же теперь делать с арестованным имуществом КПСС. Но речь не о них. Итак, Самойлов. Торжественный процесс опечатывания обкома запрещенной коммунистической партии проходил в присутствии корреспондентов областного телевидения и двух местных газет. Остальные СМИ это шоу игнорировали. В стране и в городе в эти дни других событий хватало.

Андрей посмотрел на бутылку, прикинул, что завтра до обеда он ни с кем, кроме хозяйственных работников Заводского РОВД, общаться не будет, и плеснул себе еще водки в рюмку.

– Не отвлекайся! – велела ему супруга.

– Итак, начало событий тебе известно. Прошло немного времени, и в дело вступил его величество случай. Корреспондент некой центральной газеты передал в редакцию репортаж об аресте имущества КПСС. Он и рад был бы другую заметку написать, но у нас в области событий, связанных с подавлением путча, не было, вот и пришлось высасывать новости из пальца. В суматохе заметка не была отредактирована, и по тексту получилось буквально следующее: «По приказу президента Ельцина подполковник милиции Самойлов Р. Г. опечатал обком КПСС». Суть понятна? Для областного начальства эта заметка была как гром среди ясного неба. Они вызвали Самойлова и говорят: «Когда это тебе Ельцин приказал обком опечатать?» Тот развел руками: «Заметку-то не я писал!» Но не зря говорится, что написано пером, то не вырубишь топором. Наш народ привык верить газетам, тем более центральным. Написали, что Ельцин лично поручил Самойлову опечатать обком, значит, так оно и было. Не будут же областные власти опровержение писать! Все дело закончилось бы пшиком, но тут приходит из МВД распоряжение представить в администрацию президента список лиц, отличившихся при защите демократии во время августовского путча. Кто в нашей области оказался главным борцом с путчистами? Самойлов. Остальные-то сидели сложа руки, ждали неизвестно чего, а он, бравый подполковник, в сложной обстановке не растерялся и лишил партократов места работы. Кадровики областного УВД составили список. Первым в нем был Роман Георгиевич. Ему и достались все почести. От министра внутренних дел – медаль «За охрану общественного порядка», от президента – благодарность, от директора коммерческого банка «Альфа-Восток» – денежная премия в размере пятидесяти тысяч рублей. Как сейчас помню, у меня в то время зарплата была рублей триста, а Самойлову разом наличными в кассе полста тысяч выдали. Недурно за две приклеенные бумажки? Сейчас Роман Георгиевич – фигура знаковая. Представь, герой борьбы за демократию, чуть ли не личный друг Ельцина. Кто ему слово против скажет?

– Надолго ли такие почести?

– До завтра бы продержался, а там трава не расти! Что тебе еще про него рассказать? Выдающимся специалистом в следственной работе Самойлова никто не считает, но он талантливый организатор, умеет правильно распределить работу между подчиненными. Каждый человек у него на своем месте.

– Откуда ты это все знаешь?

– Лиза, я три месяца в норе сидел или поднимался на этаж, с мужиками чай пил да последние новости выслушивал. Самойлов – чуть ли не любимая тема в разговорах. Все косточки ему перемыли, всю биографию обсудили.

– Андрей, а ты не будешь комплексовать по поводу того, что вернулся в городское управление простым следователем?

– Чтобы в тему войти, я даже начальником медвытрезвителя согласен вернуться. А что? Работа как работа. Сиди себе в тепле, пьяницам штраф выписывай. Шучу, Лиза! У меня, конечно, кошки на душе скребут, но что поделать! Второго предложения мне никто не сделает. Выпал шанс – надо за него хвататься.

Супруга наклонилась к Андрею, чмокнула его в щеку.

– Не отчаивайся, все наладится. Я тебе об этом говорила, так оно и вышло. Следователем так следователем. Андрей, только не нервничай. Я спрошу у тебя только одно. Ты в свой бывший кабинет не заходил?

– Чего мне там делать? В одну реку дважды не входят. Что было, то прошло. К тому же сейчас на моем месте Игорек Ефремов сидит, а я с ним никогда не мог общий язык найти.

8

В пятницу, 16 октября, около двух часов дня оператор телекомпании БТК Джон Флейк прибыл в аэропорт «Домодедово». На входе в терминал внутренних авиалиний его поджидал режиссер-постановщик новостных телепрограмм Том Бузмен.

– Хэллоу, старина! – поприветствовал оператор Бузмена. – Ты не объяснишь мне, что за чертовщина происходит? Сегодня утром меня вызвали в корпункт, всучили командировочные и велели мчаться черт знает куда, в Сибирь, в глухомань!

– Тебя не совсем правильно информировали. Мы едем не в отдаленный поселок, а в крупный областной центр.

– В Сибири любой областной центр – это провинциальная дыра. Даже их хваленый Новосибирск. В России есть только два города с намеками на цивилизацию. Это Москва и Ленинград, да и тот уже бывший. Так какова цель нашей поездки? Будем снимать агонию поверженного монстра в заснеженной Сибири?

– Не надо утрировать, Джон! В Сибири сейчас вполне комфортная погода. Холоднее, чем здесь, но ненамного. Что же касается нашей поездки…

Мужчины прошли внутрь терминала, взяли по бутылке чешского пива в буфете, встали за столик в углу. Народу в буфете было немного. Цены, взлетевшие до небес, отпугивали пассажиров. Рядовые граждане в ожидании рейса предпочитали подкрепляться вареными яйцами, бутербродами с маслом и колбасой, прихваченными из дома.

– Дорогой Джон, события происходят не только в Москве, но и в Америке, – продолжил оператор. – Кстати, ты знаешь, кто по национальности наш дорогой босс, председатель совета директоров БТК Ив Савенкофф?

– Американец, кто же еще.

– Он-то американец, слов нет, на свет появился в Балтиморе, а вот папаша его родом из Западной Украины. До того как натурализоваться, его звали не Мик Савенкофф, а Микола Савенко. Я знал старика Мика – редкая сволочь. В каждом он видел агента НКВД и всю жизнь никому не доверял. Сына к управлению компанией допустил только в середине восьмидесятых годов, незадолго до своей смерти.

– Забавный был старичок? – Джон уже в который раз поймал на себе любопытный взгляд парнишки, сидящего за соседним столиком.

«В России уже год как победила демократия, а иностранцы все еще в диковинку, – отметил оператор. – Ничего, пройдет лет десять, и вы перестанете реагировать, услышав английскую речь».

Режиссер отпил пива прямо из бутылки и продолжил:

– Во время войны Микола Савенко служил в СС, воевал против русских в составе дивизии «Галичина». После разгрома Гитлера он каким-то чудом перебрался в английскую зону оккупации, подделал документы и оказался вначале в Канаде, а потом в Балтиморе. С помощью украинской диаспоры устроился на работу в крупный универмаг, поднакопил деньжат и открыл свое дело. Году так в семидесятом он основал «Балтиморскую телевизионную компанию» – БТК. До самого последнего вздоха старик опасался, что его разоблачат и выдадут русским. К чему я тебе это все рассказываю? Наш нынешний босс воспитан в семье, где царил культ ненависти к русским и коммунистам. – Бузмен поставил пустую бутылку на столик перед собой.

Мужчина, проходивший мимо, ловко смахнул ее со стола, спрятал в сумку и пошел делать новый круг в поисках освободившейся стеклопосуды.

– Сервис! – Флейк усмехнулся. – Русские идут по правильному пути.

– Так на чем я остановился? – спросил режиссер. – Ах да, на семействе Савенкофф. Так вот, в конце восьмидесятых годов наш босс Ив получил солидный гранд от Фонда развития демократии на освещение перестройки в Советском Союзе. На эти деньги он открыл два корреспондентских пункта и взялся за дело. До поры до времени все репортажи из СССР были пресными и малопонятными для американского обывателя. Инвесторы уже подумывали о сворачивании программы, но тут грянул прошлогодний путч, и дела пошли на лад. Целый год мы снимали сливки с августовской революции, но всему хорошему приходит конец! В Москве утвердился Ельцин, коммунисты попрятались по щелям. Наступила эпоха первоначального накопления капитала, или, проще говоря, тотального воровства. Разграблением национального достояния американскую публику не удивишь. Инвесторы снова заговорили о закрытии корреспондентских пунктов в России. Был бы Ив Савенкофф обычным бизнесменом, он так бы и поступил. Финансовой отдачи с наших репортажей в БТК нет никакой, даже реклама не помогает свести концы с концами. Но наш Ив не простой бизнесмен, а ярый русофоб и антикоммунист. Он не может закрыть московский офис и лишить себя возможности лишний раз облить грязью Россию. Чтобы как-то выкрутиться из положения, на прошлой неделе Ив собрал совет директоров БТК и поставил задачу осветить события в России с нового, неожиданного для всех ракурса.

– Если новостей нет, то их надо выдумать, – догадался Флейк.

– Примерно так. Только не выдумать, а создать. Совет директоров решил сыграть на противостоянии коммунистов и демократов в Сибири.

– Чушь! – возразил оператор. – Я живу в России недолго, но успел познакомиться с ребятами из Си-эн-эн. Во время августовского путча их бригада была в Сибири. Они своими глазами видели, как за Уралом отнеслись к мятежу ГКЧП и его разгрому. Том, в разгар московских событий сибирякам было наплевать на противостояние в столице. Прошел год. Ты думаешь, что-то изменилось?

– Год назад в России не было состоятельных людей, а теперь они есть.

– На что ты намекаешь? – не понял оператор.

– Не всем нынешним богатеям достался кусок государственного пирога. Кому-то пришлось просить кредиты на Западе. В городе, куда мы летим, главный олигарх по уши в долгах перед нашими банками и ради отсрочки выплаты по кредитам пойдет на все, на любую провокацию.

– Этого только не хватало! – возмутился Флейк.

Ему совершенно не хотелось участвовать в освещении уличных беспорядков. Подставлять свою голову под град камней революционеров или милицейские дубинки? Нет, увольте, господа! Собственное здоровье намного важнее любого вознаграждения.

– Джон, не трепещи крыльями раньше времени! – успокоил коллегу режиссер. – Никто не собирается делать революцию с баррикадами и перестрелками. Акция, которую задумал провести Ив Савенкофф, будет бескровной, но резонансной. Сюжет вкратце таков. Далекая загадочная Сибирь. Пока народ наслаждается вновь обретенной свободой и обилием товаров на рынке, заговорщики-коммунисты готовят переворот. Чтобы открыть людям глаза на их происки, группа демократически настроенных бизнесменов сносит памятник Ленину, воздвигнутый когда-то на главной площади областного центра.

– Том, а кто этот монумент сносить будет? – осведомился Флейк. – Это в Москве, в горячке, памятник Дзержинскому демонтировали, а в Сибири…

– Джон, политика не наше дело. Мы телевизионщики. Наша задача – снять красивую картинку и подать ее американскому зрителю в соответствующей упаковке. Кто и как будет сносить вождя с пьедестала, нас не касается.

– Все это понятно, но у меня есть один вопрос. А вдруг коммунисты встанут горой за своего кумира? Тогда как? Мне с видеокамерой на плече от разъяренных большевиков убегать неохота.

– В совете директоров все продумали. У нас есть два сценария. Ни по одному из них тебе лично в толпу лезть не надо будет. С нашей корреспонденткой в народ пойдет другой оператор, а ты займешься съемками общего плана… – договорить режиссер не успел.

К их столику подошел мужчина лет пятидесяти, добротно, но неброско одетый. С первого взгляда Флейк узнал в нем соотечественника, совсем недавно приехавшего в Россию.

– Привет, Том! – обратился он к Бузмену. – Подскажи, где здесь туалет? Ни указателей, ни черта нет. Не аэропорт, а лабиринт какой-то.

– В другом конце терминала есть платный туалет, а общий, бесплатный, тут недалеко. Но туда я тебе ходить не советую. Гадюшник, грязи по колено.

– Хорошо, прогуляюсь до платного.

После его ухода оператор спросил:

– Кто этот хам? Его в детстве мама не учила, что надо здороваться при встрече?

– Это Дик Янг, представитель балтиморских деловых кругов. У него с собой есть волшебная палочка, конфиденциальное письмо от наших банкиров тому человеку, который организует снос памятника.

– Кто же этот смельчак? Почему он не побоится поднять руку на священную статую?

– Некто Анатолий Лотенко, председатель Союза предпринимателей Западной Сибири. Демократ до мозга костей, но не это главное. Наши банкиры крепко держат его за яйца, так что Лотенко выполнит любые их указания.

К американцам подошла цыганка с младенцем на руках, что-то сказала по-русски. Флейк полез в карман за кошельком, но режиссер остановил его.

– Даже не вздумай! – предостерег он. – Если ты дашь цыганке хоть рубль, она от нас до самой посадки в самолет не отстанет.

– У нее же ребенок голодный!

– Здесь полстраны голодных. Всех не накормишь. – Режиссер что-то сказал женщине по-русски.

Цыганка обозвала его жмотом, пожелала обоим американцам разбиться в авиакатастрофе и удалилась, шелестя длинными цветастыми юбками.

– Что ты сказал ей? – поинтересовался Флейк.

– Иди в церковь, там подадут. Один знакомый с российского телевидения научил. Действует безотказно, как магическое заклинание.

Мужчины, занятые обсуждением цыганки, не заметили, как к их столику подошла симпатичная женщина, одетая как истинная американка: легкая курточка, потертые джинсы, кроссовки.

– Привет, мальчики! – весело сказала она. – Отбиваетесь от местных попрошаек? Эти цыганки меня на входе окружили, еле вырвалась.

– Джон, позволь представить тебе Сару Блант, нашу корреспондентку. В Сибири ты будешь освещать ее репортажи.

– Рада познакомиться. – Корреспондентка протянула руку. – Вы наш новый оператор? Какая жалость, что Эндрю так внезапно заболел и нам пришлось потревожить вас.

– Никаких проблем, Сара! – с улыбкой произнес Флейк. – Что может быть лучше прогулки по экзотическим местам в приятной компании?

– Том, здесь можно купить кока-колу?

– Конечно! – ответил режиссер. – Нынче у русских она стала национальным напитком. По вкусу дерьмо напоминает, но употреблять можно.

Женщина натянуто улыбнулась и пошла в буфет. Грубые шутки коллеги в присутствии незнакомого мужчины были неприятны ей, но не настолько, чтобы делать режиссеру замечание.

– Сколько ей лет? – посмотрев на Сару, спросил Флейк.

– Сорок два.

– Ого! – удивился оператор. – Я думал, лет тридцать пять, не больше. Она отлично выглядит для своих лет. У нее гладкая кожа, никаких намеков на морщины.

– Массаж, сауна, диета, косметика от ведущих производителей. У Сары двое взрослых детей и муж, с которым она все никак не может развестись.

– Ты не похлопочешь, чтобы в гостинице наши номера оказались рядом? – полушутя-полусерьезно спросил Флейк.

– Даже не думай! – заявил режиссер. – Сара на интрижку не поведется.

– Что-то не похожа она на пуританку. Или девочками увлекается?

– Сара – гетеросексуалистка, от слова «гетера». У нее очень прогрессивные взгляды на взаимоотношения полов.

– Тогда в чем проблема? Организуй нам номера по соседству, а дальше уже мое дело.

– Ничего у тебя не выйдет, дорогой Джон! У Сары есть одно необычное хобби. В каждой командировке она соблазняет местного мужчину и развлекается с ним до самого отъезда. Суть этого действия состоит в познании быта и нравов через секс.

– Ты это серьезно? – с искренним удивлением осведомился Флейк.

– У Сары есть альбом, куда она вклеивает фотографии своих любовников, одетых и в неглиже. Я его видел. Кого только в нем нет! Сомалийцы, сербы, албанцы, арабы. Три последние страницы занимают русские. В свободное время Сара пишет заметки о своих сексуальных приключениях в женские журналы. Что-то вроде занимательных репортажей. Где была, с кем спала, какие ощущения получила. Поговаривают, что ее муж подался в бега после того, как понял, что статьи Сары вовсе не шутка, а самые настоящие откровения бывалой журналистки.

Попробовав у буфетной стойки кока-колу, Сара Блант вернулась к мужчинам.

– Том, ты был прав, – сказала она. – Эту мерзость пить невозможно. Из чего они ее делают? Из желудей?

– Из нашего концентрата для стран третьего мира. Ты на этикетке не прочитала предупредительную надпись: «Продукт изготовлен исключительно для распространения за пределами США»? То-то! Здесь все заграничное, что продается за рубли, подделка или товар с истекшим сроком хранения.

– Тише! – прервал их Флейк. – Наш рейс объявили. Пошли на посадку.

9

В пятницу вечером бизнесмены областного центра встречали в аэропорту американскую съемочную группу. В последний момент в состав этой делегации был включен Сергей Козодоев. По плану ехать в аэропорт должен был его отец, но Владимир Семенович сослался на состояние здоровья и от скучного мероприятия увильнул.

Встреча американцев прошла не без накладок. После того как к «Ту-154» был подан трап, выяснилось, что автобус для перевозки пассажиров по летному полю сломался. Поэтому гости областного центра вынуждены были пешком идти по бетонке в здание аэропорта. Российские пассажиры, привычные ко всему, брели молча, а американцы радовались этому маленькому приключению как дети. В США при таком казусе все сидели бы в самолете и ждали другого автобуса, а тут, в Сибири, все было просто. Дескать, что, транспорт сломался? Ну так пошли пешком. Тут недалеко.

В составе американской съемочной группы была симпатичная ухоженная женщина.

Проходя мимо Сергея, она поприветствовала его на неплохом русском языке:

– Привет, красавчик! Отлично выглядишь.

Козодоев хотел сказать что-нибудь в ответ на родном для иностранки языке, но английский не был его коньком. Со школьных времен Сергей помнил всего с десяток разрозненных слов, ни одно из которых в данную минуту никак не годилось.

Эта дамочка увидела, что ввела мужчину в смущение, и игриво подмигнула Сергею. В этот миг жизненные приоритеты Козодоева сдвинулись. У него вдруг возникло непреодолимое желание познакомиться с американкой, стать ее другом и любовником. Весь оставшийся день Козодоев строил планы, как ему добиться своего, но ничего определенного так и не придумал.

В субботу он проснулся, полный решимости любыми путями завоевать сердце прекрасной незнакомки.

«Она настоящая американка, – мечтал Сергей. – Это не с местными девками в распутных невест играть. Добиться ее – дело, достойное настоящего мужчины. Съезжу к родителям, узнаю, зачем я им понадобился, и займусь иностранкой».

Как всегда при появлении на горизонте новой женщины, Сергей почувствовал небывалый подъем. Жизненные силы в нем забурлили, мысли стали ясными и четкими, словно он пару месяцев вел здоровый образ жизни на отдаленной таежной заимке.

«Американку за деньги не купишь, положение в обществе моего отца ее не волнует, так что борьба предстоит не шуточная, – раздумывал он. – Придется мне задействовать весь свой опыт обольщения. Господи, еще совсем недавно я об Азатян думал, и тут такая нимфа нарисовалась! Женщина моей мечты. Иностранка из Балтимора. Сказочная, невероятно сексуальная фея. Богиня!»

Причина неустроенности личной жизни Козодоева состояла в его неуемной тяге к женщинам. Женился он рано, почти сразу же после службы в армии. Свою будущую жену встретил на вечеринке у друзей, месяц для приличия поухаживал за ней и повел в ЗАГС. В первый год семейной жизни, пока Козодоев учился в политехническом институте, между супругами царило полное взаимопонимание. Они жили на съемной квартире, средства для существования, не стесняясь, брали у родителей Сергея.

Но вскоре Козодоев-старший поставил сыну ультиматум. Мол, ты, сын, содержишь свою семью сам. Или же пусть финансированием вас занимаются родители жены.

Сергей подумал и кардинально изменил свою жизнь. К удивлению знакомых, он перевелся на заочное отделение и уехал работать вахтовым методом на Север.

В первое же возвращение с вахты Козодоев с приятелями пошел в ресторан, присмотрелся к девушкам за соседним столиком и послал им с официантом бутылку шампанского. Соседки оценили внимание незнакомых, хорошо одетых мужчин и перебрались за их столик. Наутро Сергей проснулся в студенческом общежитии, в одной кровати с девушкой, имя которой не мог потом вспомнить. Разбитый и усталый, он вернулся домой, отмахнулся от жены и лег спать.

«Черт возьми, – ворочаясь в постели, думал он. – Ведь я же самым натуральным образом купил эту женщину. Вначале все было ненавязчиво. Шампанское, поцелуйчики в щечку, потом в ход пошел пятизвездочный коньяк. Сколько я денег спустил в ресторане? Я выполнял любые пожелания этих хохотушек-студенток и перед закрытием мог выбрать любую из них. Зря говорят, что не в деньгах счастье! В них, родимых, в рублях».

С этого дня жена стала для Козодоева обузой. Он присмотрелся к своей супруге и счел, что она годится только для ведения домашнего хозяйства. Для любовных утех у нее нет ни игривости, ни смазливой внешности, ни умения сексуально одеваться. Но с разводом Козодоев решил не спешить, тем более что его родители привыкли к невестке и вряд ли одобрили бы их расставание.

Спустя год Козодоев-старший вызвал сына с Севера и назначил директором магазина по продаже товаров, поступающих из Германии. На новом месте работы доходы Сергея заметно выросли, и он смог найти определенный баланс между семейной жизнью и развлечениями с женщинами.

Супруга на его похождения закрывала глаза.

«Перебесится, все нормально будет, – рассуждала она. – Вот родим ребеночка, и Сергей остепенится, а пока пусть развлекается. Меня-то он не забывает и деньгами не обижает».

Вскоре покупать любовь Козодоеву наскучило. Он стал злым, раздражительным, не знал, чем занять себя в свободное время.

Все изменилось после бракосочетания его школьного товарища. На веселой, шумной свадьбе пьяные гости по старинному обычаю украли невесту и поставили Сергея ее охранять. Так как заняться на темной лестнице ресторана было нечем, Сергей с новобрачной стали целоваться и так увлеклись, что неизвестно, чем бы дело закончилось, не подоспей вовремя друзья жениха.

После этого свадебного приключения у Козодоева улучшилось настроение, хандра прошла, тяга к женщинам, погасшая было, вспыхнула в нем с новой силой. Он даже стал больше внимания уделять жене, представлял ее себе в роли распутной невесты.

С началом работы в СГТС финансовых и кадрово-управленческих возможностей у Козодоева стало гораздо больше. Он решил воплотить некоторые свои фантазии в жизнь.

Узнав, что замуж собирается неприметная девушка Света из технического отдела «Сибгазтранссервиса», Сергей вызвал ее к себе и поставил условие. Она перед свадьбой уединяется с ним и получает богатый подарок или же будет уволена без объяснения причин. Света, не задумываясь, согласилась. По желанию Козодоева будущая невеста была на встрече в оригинальном наряде: белом прозрачном платье, чулках с подвязками и фате.

После этого мероприятия у Козодоева приключился такой всплеск сексуальной активности, что он буквально терроризировал собственную жену. Как следствие она через девять месяцев родила дочь.

Следующая невеста Сергея обманула. Она согласилась на встречу с ним, но предварительно рассказала будущему мужу, что именно от нее хочет директорский сынок. Козодоев и предприимчивая невеста весело провели время. Сергей в качестве подарка оплатил половину расходов на свадьбу, но узнал, что жених с самого начала был в курсе его домогательств, и почувствовал себя обворованным.

«Что за черт! – негодовал он. – Секс с посторонним мужчиной до свадьбы не считается изменой! Что же получается, я ей пирушку на полста человек просто так оплатил?»

Но не все сотрудницы поддавались на шантаж и угрозы. Одна из них предпочла уволиться, но будущему супругу не изменять.

Потерпев поражение, Сергей вновь впал в депрессию и по совету друзей записался на анонимный прием к известному новосибирскому психоаналитику.

– То, что с вами происходит, называется проблемой легкой доступности, – разъяснил Козодоеву новомодный специалист. – В наше время многие бизнесмены сталкиваются с ней. Из жизни обеспеченных мужчин пропал элемент борьбы за внимание слабого пола. Отсутствие побудительного мотива к активным действиям ведет к депрессивному состоянию или к необычным поступкам, к смене либидо. У меня были пациенты, которые устали от обилия и доступности женщин, становились гомосексуалистами, мазохистами, трансвеститами. В этом нет ничего необъяснимого. Однополая любовь вносит в повседневную рутину разнообразие, новизну. Успешные женщины, кстати, грешат этим чаще мужчин и, я бы сказал, с большей охотой. Но не будем вдаваться в половые перверсии и вернемся к вашему случаю. С женой у вас сексуальная гармония не восстановится. Она для вас пройденный этап.

– Я это уже понял, – вставил Сергей.

Психоаналитик неодобрительно посмотрел на нетерпеливого пациента и продолжил:

– Проблема легкой доступности лечится методом от противного. Что недоступно, то желанно. Все, что вы уже опробовали в интимной жизни, вскоре окончательно перестанет вас удовлетворять. Для оживления либидо я бы порекомендовал вам что-то необычное и труднодоступное. Я понятно объясняю? Если нет, то давайте зайдем с другой стороны. Деньги – это коэффициент свободы, но одновременно замкнутый круг, внутри которого все продается и все покупается. Вам нужно вырваться из этого круга и встретить женщину, для которой ваше состояние не будет иметь значения. Борьба за эту женщину избавит вас от депрессии и упадка сил.

– Где же мне ее найти? – Козодоев сразу помрачнел.

Врач в ответ развел руками. Мол, не знаю. Я занимаюсь чувствами, а не сводничеством.

В конце сеанса психоаналитик объяснил Сергею происхождение загадочных пятен на его шее.

– У вас повышенная самовнушаемость. Увидев во сне, как вас душит некий враг, вы почувствовали его пальцы у себя на шее, и вот результат – отчетливо видимые следы на коже.

– Погодите, доктор, – встревожился Козодоев. – А если бы меня жена в ту ночь не разбудила, я что, задохнулся бы?

– Не исключено, – ответил психоаналитик и равнодушно пожал плечами. – Самовнушение – великая сила. Она может быть как созидательной, так и губительной. Если бы ваша супруга не пришла к вам на помощь, то вы могли бы скончаться от удушья без всякого внешнего воздействия. Впредь при появлении таких кошмаров старайтесь сразу же проснуться, не экспериментируйте с последствиями.

После этой поездки в Новосибирск Козодоев расстался с женой. Супруга покинула его без скандала и истерик. Она забрала дочь, оставила квартиру мужу и ушла жить к родителям. По взаимной договоренности Сергей стал выплачивать бывшей жене средства на воспитание ребенка и дополнительный ежемесячный бонус, позволяющий ей не работать и вести независимый образ жизни.

В сентябре этого года Козодоев узнал, что замуж выходит сотрудница их фирмы Азатян, и загорелся идеей соблазнить ее перед свадьбой. Но она опередила его и рассказала Козодоеву-старшему о недвусмысленных намеках Сергея.

После разноса, устроенного отцом в понедельник, Сергей решил на время забыть о невестах и найти утешение в объятиях своих секретарш, но это уже не доставляло ему прежнего удовлетворения. Заместитель директора СГТС загрустил, пару вечеров провел в полном одиночестве. Тут-то, прямо как по заказу, в его жизни и появилась эта американка, женщина загадочная и недоступная.

«Я должен получить ее!» – в который раз за утро решил Сергей.

В половине двенадцатого за Козодоевым-младшим приехала служебная «Волга», и он отправился на обед к родителям. На повороте к коттеджному поселку автомобиль Сергея встал в пробке у перекрестка.

– Авария, что ли, случилась? – недовольно проворчал директорский сынок.

– Нет, драка! – весело ответил водитель.

Сергей посмотрел в сторону, куда показывал шофер. На обочине дороги стоял павильон, торгующий разливным вином. Около него ожесточенно бились человек десять мужиков. Периодически кто-то из них выбегал на проезжую часть и махал руками, призывая водителей вмешаться в потасовку и покарать обидчиков.

– Говорят, они в это вино химию добавляют, чтобы крепче по мозгам било, – сказал водитель. – Я эту разливуху в гостях у брата пробовал. Что-то в ней не то, привкус какой-то странный.

– В наше время все может быть, – согласился с этим Козодоев. – Добавляют же в паленое импортное пиво спирт для крепости, почему бы в вино отравы не плеснуть?

– Сергей Владимирович, а вы бормотуху разливную не пробовали?

– Бог миловал. Когда я был молодым, вино на розлив не продавали, а сейчас я его ни за какие деньги в рот не возьму.

После недолгого побоища у ларька определился победитель, и движение возобновилось. На площади водителю вновь пришлось сбросить скорость до минимума. По выходным здесь торговали с рук всякой всячиной, от второсортной туалетной бумаги и хозяйственного мыла до старых стоптанных ботинок. Площадь не могла вместить всех желающих приобрести или продать ненужный хлам. Народ мешал движению транспорта, смело выходил на дорогу, чтобы обогнуть ряды торговцев.

Пробравшись с черепашьей скоростью мимо рынка, «Волга» Козодоева прибавила ходу и помчалась на окраину.

– Как-то вечером мы с женой шли мимо этой толкучки, – возобновил разговор словоохотливый водитель. – Там крысы стаями бегают, объедки доедают.

– Там и сейчас крыс хватает, – философски ответил на это Сергей. – Только они с товаром на руках стоят и по-человечески разговаривают.

За окном мелькнул бетонный забор, щедро украшенный неприличными высказываниями и антиправительственными лозунгами. «Шулейко – вор!» – бросилось в глаза Сергею.

«Кто такой этот Шулейко и что он украл? – подумал сын директора СГТС. – Наверное, кто-то из младореформаторов. Им есть чем поживиться, пока Ельцин у власти. Эх, почему я не в их шайке? Сейчас катался бы как сыр в масле, перегонял баксы за бугор и нравоучения от папаши не выслушивал. Интересно, сколько у этого Шулейко секретарш в приемной сидит? Наверное, с десяток, никак не меньше».

Выйдя на трассу, водитель вдавил педаль газа в пол и быстро наверстал упущенное время.

10

Разбогатев, директор СГТС оставил трехкомнатную квартиру сыну, а сам переехал в коттедж, расположенный на окраине города. Дочери Владимир Семенович предложил купить отдельное жилье, но она пожелала жить с родителями. Оксане так было удобно. Не надо самой заказывать кухарке продукты и контролировать доставку белья из прачечной.

В родительском доме у Сергея была своя комната на втором этаже. Останавливался он в ней редко, только когда перебирал со спиртным и не мог добраться до города.

Званый обед в семье Козодоевых проходил по правилам, установленным Владимиром Семеновичем. Где он подсмотрел этот церемониал, никто не знал, но бывший буровой мастер явно не сам выдумал порядок подачи блюд и напитков. В эту субботу обед начался как обычно. За столом прислуживали официанты из ближайшего ресторана. Большинство кушаний было приготовлено там же.

– Я вижу, ты внял моим словам, – обратился к сыну Владимир Семенович.

– Ты об этой, что ли? – Сергей состроил недовольную физиономию.

– Я о твоем внешнем виде, – поправил его глава семейства.

При жене Владимир Семенович не собирался обсуждать домогательства сына к сотрудницам фирмы.

– Как ты велел. К спиртному я не прикасался! – Сергей воспрянул духом. – Даже в пятницу, в этот священный для трудящихся день, не пригубил ни глотка пива. Здоровый образ жизни прежде всего! Как говорили во времена моего пионерского детства, кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет.

– Прекрати паясничать за столом! – подала голос мать. – Что за манера огрызаться на каждое слово?

– Римма, перестань, – успокоил супругу Владимир Семенович. – Я просто хотел напомнить Сергею, что до понедельника в нашей фирме сухой закон.

– Что будет в понедельник? – спросила Оксана.

– В понедельник мы освящаем наше здание, – напомнил дочери глава семейства. – Областное телевидение будет снимать репортаж.

Сергей не выдержал, усмехнулся и проговорил:

– Дружный коллектив бывших коммунистов и комсомольцев на богослужении! Как осенять себя крестным знамением, слева направо или наоборот? Кто бы мог подумать, что не пройдет и пары лет после крушения советской власти, как все такими набожными станут! Скоро, наверное, по воскресеньям в церковь всей семьей ходить станем, проповеди выслушивать и молебны заказывать. «Подай, Господи, прибыли и процветания нашей фирме!»

– Сергей, прекрати! – рассердилась мать.

– Про белую рубашку не забыл? – спросил Владимир Семенович.

– Помню! Папа, ты мне вот что скажи. Американцы на этом шоу будут?

Глава СГТС испытующе посмотрел на сына, но какого-то подвоха в его вопросе не нашел и ответил:

– Американцы снимут небольшой репортаж о возрождении православия в Сибири.

Римма Витальевна подала знак, официанты внесли в обеденный зал основное блюдо. Это был огромный осетр, запеченный в фольге, украшенный дольками лимона, зеленью и оливками.

– Опять рыба! – надула губки Оксана. – Мама, я же заказывала утиную грудку в клюквенном соусе.

– Утки на юг улетели! – подколол сестру Сергей. – Папа, у нас ничего не случилось?

– Почему ты спрашиваешь об этом? – стараясь быть невозмутимым, осведомился отец.

– Семейные посиделки у нас всегда были в последнюю субботу месяца, а нынче только середина октября. Ты решил поменять обычай?

– Я много чего решил, – заявил глава семейства.

«Предчувствия его не обманули», – пропел для Сергея хор из мультфильма.

– Папа, не тяни, что случилось? – нетерпеливо спросила Оксана.

Ей хотелось скорее разделаться с обедом и поехать в гости к подруге.

– У нас неприятности с поставщиками? – серьезно спросил сын.

Владимир Семенович отложил в сторону вилку, промокнул губы матерчатой салфеткой. Римма Витальевна подала обслуге знак покинуть помещение.

– Ну что же, поговорим! – сказал директор СГТС.

Сын и дочь мгновенно уловили перемену настроения за столом и, следуя примеру отца, отодвинули от себя тарелки с едой.

– Как вы знаете, мы живем в эпоху перемен, – продолжил Владимир Семенович. – На смену социализму пришел капитализм. Человек человеку теперь не друг, товарищ и брат, а волк. Как писали раньше, звериный оскал капитализма. Да, что было, то прошло. Места политиков-говорунов теперь заняли воры, а нам красть нечего! – Последние слова глава семейства выкрикнул, словно хотел вбить их в крышку стола как гвозди.

– Володя, успокойся, – попросила его жена.

– Если вы не слепцы, то должны видеть, что период первоначального накопления капитала перешел в стадию поглощения малых предприятий акулами большого бизнеса, – обращаясь к детям, сказал Владимир Семенович. – Мы в масштабах Сибири кое-что значим, но для государственных корпораций наша СГТС – мелочь. «Газпром» неумолимо поглощает всех конкурентов на рынке производства и транспортировки газа. Наши дни сочтены. Мы не игроки в большом бизнесе, а так, пятое колесо в телеге. Чтобы не лишиться всего нажитого, я принял решение продать фирму. Пока за «Сибгазтранссервис» дают хорошие деньги, надо ловить момент.

«Мне принадлежит треть фирмы, – автоматически отметил Сергей. – Без моего согласия он ничего не сможет сделать. Вернее, ему не удастся продать мою долю».

– Я объявляю вам мое решение, – тоном верховного судьи заявил отец. – В ноябре мы продаем СГТС, вырученные деньги делим так. Я и мать забираем две трети, остальное поровну между вами.

Компьютер в голове Сергея заработал с бешеной скоростью, но мгновенно перегрелся и отказался делать вычисления.

«Моя треть пополам с Оксанкой, это сколько же будет? Почему, спрашивается, отец решил поделить мою долю, а не свою или матери? Так нечестно. Пусть он своей любимой доченьке из своих средств отстегивает, а моих денег не касается».

Вместо того чтобы открыто высказать родителям свое несогласие, Сергей зашел с другого конца.

– Чем мы после продажи активов будем заниматься? – спросил он.

– Я даю вам полный карт-бланш. Что хотите, то и делайте. Я лично к бизнесу больше отношения иметь не хочу. Хватит, покрутился как белка в колесе, пора и отдохнуть.

«Он что, на пенсию собрался? – с удивлением подумал Сергей. – А как же мы?»

– В современной России большие деньги можно делать только с помощью воровства или связей на самом верху, – продолжил Владимир Семенович. – Воровать я не умею, друзей в правительственных кругах у меня нет. Остается… – Владимир Семенович выдержал эффектную паузу, поочередно осмотрел детей, еще раз отер губы салфеткой и объявил финальную часть своего решения: – Мы с мамой уезжаем в Мюнхен. Я уже присмотрел там квартиру в тихом районе и договорился о ее покупке. Здесь, в России, меня ничего не держит.

– А как же мы? – спросила Оксана.

– Как хотите! – отрезал отец. – Квартира в городе остается Сергею. Тебе – этот дом. Автомобили, мебель, ковры и всю прочую обстановку поделите между собой. Мы в Германию ничего не повезем. Все там купим.

– Погоди, папа, – сказал Сергей. – А как же могилы предков, патриотизм, Родина, березки? У нас здесь две бабушки похоронены.

– Могилы предков там, где жить комфортнее. Я гулял по Мюнхену ночью. Даже на рабочих окраинах там безопаснее, чем у нас днем на площади Советов. Да что говорить! В Германии в любую пивную заходишь – там чистота, порядок, все улыбаются. А у нас? Свинство, грязь, бандитизм и оскаленные рожи на каждом углу. Все всем недовольны. Ни одного счастливого лица.

– Папа, я с вами! – не стала дожидаться конца разговора Оксана. – Меня-то здесь точно ничего не держит.

– Чем ты в Германии будешь заниматься? – со злостью спросил Сергей. – Немецкого языка ты не знаешь. Диплом твой в Германии можешь прямо в аэропорту выбросить. Оксана, ты ничего делать не умеешь, ни одного дня не работала, а за границей жить собираешься!

– Не переживай. На новом месте я найду, где устроиться.

– Понятно. Проституткой на трассу выйдешь.

– Сергей! – истерично взвизгнула мать. – Как ты можешь так говорить!

– Мне надо подумать, – сказал сын, встал из-за стола, сорвал с шеи салфетку и бросил ее на стол. – Вы как-то все кулуарно решили, не спрашивая моего мнения. Так дело не пойдет.

– Сядь на место! – приказал отец. – Я еще не закончил.

Сын остался стоять. Он уловил в голосе главы семейства скрытую угрозу, но не знал, как на нее реагировать, продемонстрировать свою независимость или прикинуться, что смирился с решением родителей.

– До ноября срок неблизкий, – заявил Владимир Семенович. – Многое может поменяться за две недели. Там, где было что-то, не останется ничего.

Сергей посмотрел в глаза отцу и понял, что проиграл.

«Этот старый козел – единоличный руководитель фирмы. Ему ничего не стоит перекинуть активы в новую организацию и оставить меня с голым задом. Как только я покажу зубы, так он тут же проделает с СГТС тот же номер, который провернул с «Орионом». Ну ничего, папочка, еще не вечер! Посмотрим, кто из нас в дураках останется».

– Прошу прощения. Я погорячился.

Сергей вернулся на место, налил из графина морс, залпом выпил полный стакан.

– Так-то лучше, – одобрил капитуляцию сына Козодоев-старший.

– Чем ты посоветуешь мне заняться после вашего отъезда? – спросил Сергей.

– У нас пустует магазин. Определенный опыт в торговле у тебя есть. Займись куплей-продажей ширпотреба. Сейчас это неплохой бизнес.

– Ты поможешь мне товарами из Германии?

– Нет, – отрезал отец. – Я твердо решил выйти из игры. Приеду в Мюнхен, осмотрюсь и буду жить как обычный немецкий бюргер на пенсии. Рыбалка, путешествия по Европе, прогулки по горам. Римма, мы будем с тобой встречать восход солнца в баварских Альпах. Представь себе свежий воздух, изумрудные лужайки, ручейки, цветочки. Красота! – Владимир Семенович протянул руку к бутылке нарзана, но передумал.

– Эй, есть кто живой? – крикнул он.

В дверной проем тут же услужливо выглянул официант.

– Принеси нам по бокалу вина.

Дальнейшее застолье, сдобренное легким возлиянием, прошло в натянутой обстановке. Как только представилась возможность, Сергей засобирался домой.

– Меня в город отвезут или на остановку идти? – спросил он.

– Это что за новости? – нахмурился отец. – С каких это пор ты стал отделять себя от семьи? Мой водитель в твоем распоряжении.

После отъезда сына Римма Витальевна поднялась в свою комнату, плотно прикрыла за собой дверь, набрала номер домашнего телефона Марины.

– Алло, – ответила личная секретарша Козодоева-младшего.

– Здравствуй, девочка моя. Как дела? Марина, нам надо встретиться. Завтра в полдень жду тебя в нашем кафе. Постарайся не опаздывать.

Сергей с облегчением покинул родительский дом и всю дорогу размышлял о превратностях судьбы.

«С юных лет я иду по полю, на котором на каждом шагу разбросаны грабли. Под ноги мне лень смотреть, вот и получаю черенком по лбу. Бац, бац – а толку никакого нет! Спрашивается, какого черта я так наплевательски относился к изучению иностранного языка в школе? Сейчас приперло, а я по-английски двух слов связать не могу. Но это дело прошлое, а фирма – вот она. Я каждый день в своем кабинете штаны просиживаю, а ума не нажил. Подумать только, я, заместитель директора, даже приблизительно не представляю стоимость наших активов. Как бы мне заполучить балансовый отчет за прошедшее полугодие? Не тот, который отец представляет проверяющим органам, а настоящий? Он ведь мог уже тайно продать все периферийные активы и деньги перекинуть в мюнхенские банки. Черт, доллары! Как пить дать, папаня сделку проведет в рублях и со мной ими рассчитается, а сам конвертирует выручку в валюту и с ней умотает за границу. Если он намерен продать СГТС иностранцам, то уже наверняка оговорил с ними схему продаж. Треть для меня и налоговиков за рубли, а себе за доллары или марки. Он скинет покупателям процентов пять, и они с радостью пойдут на такой вариант сделки. Почему у меня нет доверенного лица в бухгалтерии? Мне бы, дураку, вместо того чтобы со своими девками в комнате отдыха кувыркаться, надо было давно с какой-нибудь бухгалтершей замутить. Но ничего, еще не все потеряно! У Маринки хорошие отношения с планово-финансовым отделом. Пошлю ее на разведку. Она девушка смышленая, если копию отчета не сопрет, то итоговые цифры запомнит».

Не доезжая двух кварталов до дома, Сергей велел водителю остановиться.

«Пройдусь немного пешком, подумаю», – решил он, но ноги сами принесли его к домовой кухне, где в наскоро оборудованном буфете продавали на розлив водку в пластмассовых стаканчиках.

– Сто пятьдесят граммов и стакан томатного сока, – заказал Козодоев.

Буфетчица ловко открыла новую бутылку, налила Сергею почти полный стаканчик водки.

«Интересно, сколько она недоливает с каждого заказа? – подумал Сергей. – На глаз ведь льет и даже не пытается изобразить, что отмеряет дозу с точностью до грамма».

Козодоев отошел за свободный столик, поставил на него стаканы, решил посолить сок, но тут же отказался от этого намерения. Соль была подозрительного серого цвета, с вкраплениями засохших крошек хлеба.

«Выпью так!» – решил он и опрокинул в себя содержимое стакана.

Водка была теплой, отдавала ацетоном и еще какой-то химией. Чтобы она не вырвалась наружу, Сергей немедленно запил соком и пошел покурить на улицу. После первой же затяжки он слегка опьянел, повеселел и решил выпить еще сто граммов, но уже в другом месте. По пути домой ему попалась рюмочная. Водку там подавали лучшего качества, но любимого томатного сока в ассортименте не было. Сергей закусил выпивку бутербродом с вареной колбасой и, пошатываясь, двинулся к дому.

На углу у гастронома к нему привязался грязно одетый мужичок в засаленном пиджаке с орденскими колодками.

– Земляк, помоги участнику войны, дай сто рублей на похмелку. Помираю, трубы горят!

Козодоев презрительно взглянул на этого фальшивого ветерана. На вид тому было лет пятьдесят с небольшим. Свои ордена он мог заработать только в тыловом роддоме, где громче всех младенцев требовал соску.

– Да пошел ты! – отмахнулся от привязчивого незнакомца Козодоев.

Не успел Сергей отойти на приличное расстояние, как его догнали двое нетрезвых парней в спортивных костюмах нараспашку.

– Стой, козел! Это ты, фашистская морда, ветерана обидел?

Ответить Сергей не успел. Первый удар пришелся ему в глаз, второй – в солнечное сплетение, еще один, ногой, – по почкам. Пока Козодоев ловил ртом воздух, парни затащили его за угол дома, стащили с плеч кожаную куртку и скрылись с добычей в лабиринте дворов.

Что было дальше, Сергей помнил смутно. Очнулся он уже ночью, на полу у себя в прихожей.

«Слава богу, живой добрался! – подумал он. – Могли бы ведь, гады, и по голове огреть. Валялся бы сейчас у гаражей с проломленным черепом».

Козодоев ощупал лицо и понял, что с ним что-то не так. Он включил свет в прихожей, посмотрел в зеркало и застонал.

– Боже мой, только не это! Как я в понедельник на богослужение пойду? Проклятые грабители! Мало им новенькой куртки, так они еще синяк мне под глазом поставили. За выходные он точно не пройдет, придется с побитой физиономией на работу идти.

Сергей выдохнул на зеркало алкогольные пары, почувствовал себя дурно, поспешил в туалет и очистил желудок от поддельной водки из домовой кухни.

11

В понедельник утром, перед работой, Сергей попытался замазать синяк под глазом тональным кремом «Балет», но тщетно. Ядреный фофан, отливающий всеми оттенками лилового цвета, никакими косметическими средствами нельзя было замаскировать.

«Ну и черт с ним!» – решил Козодоев и спустился к «Волге», ожидавшей его во дворе.

Девушки из личного секретариата Сергея на появление побитого начальника отреагировали сдержанно. Марина и Катя сделали вид, что ничего не заметили, а простодушная Аня ойкнула.

Отец, увидев своего заместителя в образе вокзального бомжа, впал в ступор.

Несколько секунд он молча разглядывал сына, потом вполголоса спросил:

– Ты с ума сошел? Как ты в таком виде пойдешь на богослужение?

– Может быть, я пропущу это мероприятие?

– Не получится. Референт Лотенко перед приходом священника проверит всех арендаторов по списку. Придется тебе идти с подбитым глазом. Признайся, ты где на кулак нарвался?

– Хулиганы у подъезда напали. Еле отбился.

– В милицию заявлял?

– Нет, конечно! Что толку писать? Все равно никто никого искать не будет.

– Ты запомнил, как выглядели эти мерзавцы? Я могу подключить к их поиску нашу службу безопасности.

– Не надо. Я никого не запомнил и опознать не смогу.

Козодоев-старший вызвал из приемной секретаршу и распорядился:

– Попробуйте привести сына в божеский вид. Нам через полчаса надо выдвигаться на мероприятие.

Секретарша сбегала в производственный отдел, принесла целую коробку кремов и пудры. Поверх «Балета» она наложила еще три слоя косметики, но заретушировать свежий синяк не смогла.

Освящение здания бывшего обкома профсоюзов началось ровно в полдень. На мероприятии работали местные тележурналисты и американцы. Российский оператор ни на шаг не отходил от священника, иностранцы старались держаться в сторонке. Православный обряд их явно не интересовал. Оператор Флейк фиксировал происходящее с таким скучающим выражением лица, словно снимал репортаж о жизни аквариумных рыбок.

Сергей попытался найти среди телевизионщиков Сару Блант, но не смог. Она на богослужении не присутствовала.

Наконец священник отец Пантелеймон закончил молитву и стал окроплять святой водой кабинеты, стены коридора и всех присутствующих. Козодоева-младшего, словно главного грешника в городе, он обрызгал дважды.

– Во имя Отца, и Сына…

Благословение во имя Святого Духа досталось Мякоткину, пятидесятидвухлетнему грузному мужчине, директору коммерческого банка, стоявшему рядом с Сергеем. Мякоткин, окропленный святой водой, перекрестился и растер ладонью капли по лицу, словно умылся божественной благодатью. Козодоев поморщился от такого лицемерия, полез в карман за носовым платком, но достать его не успел.

– Мужские развлечения? – тихо спросил за спиной знакомый голос. – Вы участвовали в боксерском поединке?

Сергей обернулся. Перед ним стояла прекрасная американка.

– Хулиганы напали, – стараясь не привлекать к себе внимание, вполголоса ответил он.

Сара понятливо кивнула.

– Могу я пригласить вас на чашечку кофе после богослужения? – учтиво спросил Козодоев.

– В шесть вечера, – очень тихо, одними губами ответила американка. – Я знаю, где ваш офис.

Богослужение закончилось, люди в коридоре разом пришли в движение и оттеснили Сару от Сергея.

«Вот это удача! – ликовал Козодоев, возвращаясь к себе. – Пораньше выгоню девок из приемной, останусь с американкой наедине, а там… – Он представил, как нежно обнимает красавицу, касается губами ее бархатистой кожи, всем телом чувствует взаимность и сливается с ней в долгом страстном поцелуе. – Если я сегодня вечером добьюсь ее расположения, то буду считать, что жизнь прожита не зря!»

В два часа дня руководители организаций, входящих в Союз предпринимателей Западной Сибири, собрались на внеочередное заседание. Проходило оно в актовом зале бывшей цитадели профсоюзов. Председательствовал Анатолий Лотенко.

– Господа! – обратился он к представителям бизнеса. – Позвольте зачитать вам стихотворение, напечатанное в газете «Голос народа» на прошлой неделе. Автор этого произведения – Иван Ляхов. Помните такого? При коммунистах он отвечал за агитацию и пропаганду среди молодежи, а нынче переквалифицировался в поэты.

Откашлявшись, Лотенко вслух прочел поэму «Они наступают, оковы несут!». Поэт из Ляхова был посредственный, зато ему удалось пропитать текст яростной энергетикой человека, люто ненавидевшего буржуазию, реформаторов и демократов всех мастей.

– Вам понятен посыл этого гнусного пасквиля? – спросил Лотенко всех сразу, не дождался ответа и продолжил: – Это нас, бизнесменов Западной Сибири, Ляхов называет коричневой чумой. Это мы с вами, по его словам, как только закрепимся во власти, так тут же построим концентрационные лагеря и разожжем печи крематориев. Я, правда, не понял, кого мы будем сжигать в них.

В зале кто-то засмеялся. У многих людей, находившихся там, были библейские имена. Жечь самих себя и своих близких эти мужчины не собирались.

«Зачем он нас собрал? – с недоумением подумал Сергей. – Иван Ляхов – очень плодовитый поэт. Каждую неделю местные газеты публикуют его стихотворения. В новом произведении Ляхова я не услышал ничего нового. Все тот же набор штампов и лозунгов. Долой фашистов-капиталистов. Выше знамя борьбы за права трудящихся. Про крематории он, правда, раньше не писал, но тему надвигающейся диктатуры капитала как-то развивать надо, вот он и вспомнил про нацистские концлагеря. Про ГУЛАГ, кстати, ничего не сказал».

Сергей обернулся. На последнем ряду, вдали от всех, сидели Сара Блант и мордастый иностранец, не пожелавший снять кепку в помещении. Ему речь Лотенко явно нравилась. Услышав о фашистах и крематориях, он одобрительно кивнул. Дескать, молодец! Так держать.

– Позвольте зачитать вам справку, подготовленную нашей службой безопасности, – сказал Лотенко, раскрыл тисненую папку, достал из нее пару листов машинописного текста. – «После запрета деятельности КПСС в нашем областном центре образовалось несколько политических партий и движений, объявивших себя наследниками дела Ленина. Одним из таких движений является Новая коммунистическая гвардия, возглавляемая Алексеем Даниловым, психически неуравновешенным человеком. Заместитель Данилова – Иван Ляхов. На прошедшей в начале октября конференции Патриотических сил Сибири Данилов и Ляхов предложили активизировать борьбу против антинародного режима и перейти от уличных дебатов и шествий к решительным действиям». – Лотенко оторвался от документа, посмотрел в зал, встретился взглядом с американцем, получил его одобрение и, уже не глядя в текст, продолжил: – Ляхов, Данилов и их банда собираются устроить массовые беспорядки, которые начнутся со штурма нашего здания. Я думаю, не стоит объяснять вам, к чему приведут эти безрассудные действия.

– Разве милиция нас не защитит? – выкрикнул из зала заранее подготовленный вопрос Трещилов, директор торгово-закупочной фирмы, человек довольно болезненного вида.

– Дата выступления Данилова и его приспешников неизвестна, но не это главное. И в милиции, и в Комитете госбезопасности хорошо усвоили уроки августа прошлого года. По сведениям, полученным из наших источников, милиция не станет вмешиваться в народные волнения до тех пор, пока не прольется первая кровь.

– Давайте усилим охрану здания! – снова выкрикнул Трещилов.

– Господа! – повысил голос Лотенко. – Почему мы должны прятать голову в песок и ждать, пока взбесившиеся ультралевые экстремисты не сожгут нас живьем? Мы должны призвать на свою сторону здоровые силы общества и показать Данилову, что знаем о его намерениях и готовы дать достойный отпор. Я предлагаю провести на площади Советов массовый митинг в защиту свободы и демократических ценностей. Выведя народ на площадь, мы покажем президенту Ельцину и всей России, что у нас в Сибири красно-коричневый фашизм не пройдет!

В зале раздались аплодисменты, вначале робкие, разрозненные, потом все более дружные и организованные. Участники совещания, сидевшие в первых рядах, встали, их примеру последовали остальные.

– Фашизм не пройдет! – закричал сосед Козодоева. – Долой красно-коричневую чуму!

В поднявшемся шуме и гвалте Сергей тоже решил проявить свою гражданскую позицию.

Прекрасно сознавая, что его никто не услышит, он выкрикнул:

– Долой поддельную водку!

Лотенко насладился единодушной поддержкой соратников, постучал по микрофону, призывая к тишине, и проговорил:

– Господа! После совещания мои помощники раздадут вам план проведения митинга. В нем будет указано, сколько человек должен выставить на площадь Советов каждый из членов Союза предпринимателей Западной Сибири. Не считайте нашу разнарядку принуждением, но другого выхода у нас в сложившейся обстановке нет. Данилов не оставляет нам времени на иные формы подготовки митинга.

«Как при советской власти, – подумал Сергей. – Хочешь не хочешь, а на демонстрацию надо идти».

Место за трибуной занял Мякоткин.

– Господа! У членов президиума союза есть предложение материально стимулировать участников митинга, – заявил он.

«Обалдеть, как на него святая вода подействовала! – злорадно подумал Сергей. – Мякоткин – самый жадный из всех банкиров города. Вдруг он решил премировать своих сотрудников за гражданскую активность! Это же чудо, таинство преображения!»

– Господа, давайте обсудим предложение президиума, – подал голос Лотенко.

В ответ по залу прокатился недовольный шепоток. Тратить оборотные средства на малопонятный митинг бизнесмены не хотели.

Владимир Козодоев поднялся с места и проговорил:

– Я считаю, что наши сотрудники обязаны исполнять любые пожелания руководства. Зачем нам выписывать премию собственным секретаршам и водителям? Мы плывем в одной лодке, и надвигающиеся невзгоды для нас общие.

– Не совсем так! – возразил Мякоткин. – Наш митинг будет транслироваться по телевидению, и мы не можем допустить, чтобы в кадр попало чье-то недовольное лицо.

Тут попросил слово Жданов, один из основателей союза.

– Господа, неподдельный энтузиазм не рождается на пустом месте. Во все времена лучшим стимулом для толпы были деньги, и сейчас ничего нового выдумывать не надо. Давайте лучше согласуем сумму, которую выплатим участникам митинга, – заявил он.

– Очень правильное предложение, – поддержал его Лотенко. – В отношении массовки мы должны придерживаться единообразия, а то получится, что одни заплатили сто рублей, а другие пожадничали и дали только полтинник.

– Маловато сто рублей! – отозвался кто-то в зале. – Может, еще по сотне накинем?

Обсуждение вознаграждения участников митинга заняло минут двадцать, после чего бизнесмены покинули актовый зал.

Вырвавшись на волю, Сергей забежал к себе в кабинет, наскоро перекурил, выпил кофе и пошел к отцу, чтобы обсудить предложение Лотенко в приватной обстановке.

– Папа, я, честно говоря, ничего не понял. Какой-то Ляхов написал поэму, а нам на улицу выходить?

– Не в Ляхове и не в Лотенко дело! Посмотри в окно. Видишь, двое иностранцев по площади прогуливаются, что-то высматривают? Это они к завтрашнему репортажу готовятся, удобные места для съемки выбирают.

Сергей по совету отца понаблюдал за американцами.

– Пожалуй, ты прав, – согласился он.

– Заокеанского зрителя митинг в сибирской глуши не заинтересует, – продолжил размышлять вслух директор СГТС. – Лотенко должен организовать нечто такое, что притянет аудиторию к экрану. Например, массовые беспорядки, столкновения с милицией. Ты вот что, Сергей, завтра в передние ряды не лезь. Мало ли что может случиться.

На площади к телевизионщикам присоединилась Сара Блант. Выслушав мужчин, она, судя по всему, предложила им новую расстановку массовки и главных участников митинга.

– Мне кажется, сценарий завтрашнего шоу написан в Вашингтоне или Балтиморе, а не в кабинете Лотенко, – сделал вывод Сергей.

– Вот так и живем! – подытожил директор СГТС. – Щелкнул американский дядя пальцами, мы как цирковые собачки тут же на задние лапки встали и весело залаяли.

– Это ты прав, – задумчиво отозвался Сергей. – Прикажет дядя Сэм – завтра же все на площадь без штанов выйдем, энтузиазм изображать будем.

Сергей понаблюдал за американцами еще немного, вернулся к себе, отпустил девушек по домам и стал готовиться к приему гостьи.

Сара Блант пришла, как обещала, сразу же после окончания рабочего дня. Козодоев проводил ее в комнату отдыха, где сервировал столик с кофе и коньяком. К удивлению директорского сына, американка с порога осмотрела комнату отдыха и недовольно скривила губки.

– Что это? – спросила она.

– Коньячок, небольшое дополнение к кофе, – неправильно понял вопрос хозяин кабинета.

– Я что-то не пойму, за кого вы меня принимаете? – рассердилась корреспондентка. – Я, кажется, не давала вам повода усомниться в моей порядочности.

– Я хотел как лучше, – промямлил Козодоев. – Так сказать, чисто русское гостеприимство.

– Сергей, позвольте я вам кое-что объясню. В Америке женщину приглашают в служебное помещение с диваном только в одном случае – заняться сексом.

Сара Блант прекрасно знала, что, несмотря на все перемены в России, слово «секс» и в разговорной, и в письменной речи здесь по-прежнему оставалось табуированным и неприличным. Журналистка могла бы выразиться иначе, например, сказать «заняться любовью», но это произвело бы уже совсем не тот эффект.

– Я хочу рассказать вам один примечательный эпизод из моей жизни, – продолжила Сара. – Я лишилась девственности в четырнадцать лет, на заднем сиденье автомобиля. В Америке в годы моей юности молодым людям было сложно найти более укромное место, чем салон отцовского «Бьюика» или «Кадиллака».

От таких откровений Сергей густо покраснел. Он ожидал услышать от журналистки что угодно, но только не рассказ о ее первом сексуальном опыте.

– Узнав об этом случае, моя мама дала мне урок, который я запомнила на всю жизнь. Она сказала: «Сара, если ты не хочешь, чтобы мужчины принимали тебя за дешевую шлюху, никогда не занимайся сексом, не приняв душ». Я понятно выразила свою мысль? В этом здании нет душа и ни о каких интимных отношениях не может быть и речи.

Сергей наконец-то совладал с собой.

Чтобы не выглядеть посмешищем, он сказал первое, что пришло ему на ум:

– Если бы моя сестра в четырнадцать лет призналась маме, что занималась любовью на заднем сиденье автомобиля, то у меня сейчас не было бы сестры. Мама убила бы ее.

Журналистка посмотрела Козодоеву в глаза, мягко, вкрадчиво улыбнулась.

– Сергей, скажите мне честно, для вас секс со мной – это экзотика или проявление чувств?

– Сара, клянусь, с того момента, как увидел вас в аэропорту, я каждую секунду мечтаю остаться с вами наедине и признаться, что…

– Дальше не надо, – оборвала его американка. – Продолжим в другом месте, у меня в гостинице. А сейчас давайте просто поговорим. Расскажите мне о себе, о своей жизни. Я ведь журналистка, мне все интересно.

Сергей и американка проговорили до позднего вечера. О чем только не рассказал ей Козодоев! Особенно красочно он описывал свою жизнь на буровой на севере Томской области.

– Там так холодно зимой, что плюнешь на улице и слюна на лету застывает. А сколько там волков! Без ружья за дверь носа не высунешь.

Перед расставанием Сергей попытался поцеловать журналистку, но она увернулась:

– Не здесь, мой пылкий друг, не здесь! Завтра мы снимем репортаж, отправим материал в Москву, и у нас наступят дни затишья. Не тревожьтесь о нашей будущей встрече. Я сама найду вас.

Проводив журналистку, Сергей спустился в гараж, сам сел за руль служебной «Волги». У кафе «Встреча» он притормозил. Вдоль дороги, в тусклом свете уличных фонарей, стояли в ожидании клиентов самые дешевые в городе проститутки, в основном наркоманки.

«Какие они потрепанные, – подумал Козодоев, рассматривая девушек. – В другое время я бы побрезговал с ними связываться, но сейчас ничего не могу с собой поделать. После общения с американской развратницей внутри меня все кипит и клокочет. Если я сейчас не выпущу пар, то до следующей встречи с Сарой не доживу, лопну в самом интимном месте».

Сергей выбрал девушку, опустил стекло.

– Эй, ты, иди сюда!

Не задавая лишних вопросов, она села на заднее сиденье. Козодоев отъехал на ближайший пустырь, заглушил двигатель.

– Раздевайся, – приказал он.

– Нет, так не пойдет, – запротестовала жрица любви. – Давай я тебе то же самое сделаю, что и всем.

– Заткнись! – рявкнул Сергей. – Ты раздеваешься или пошла вон! – Козодоев достал тысячную купюру, показал девушке. – Поторапливайся! – приказал он. – А то найду другую, понятливую.

– Как скажешь! – покорно согласилась девушка и потянула молнию на куртке.

12

В ночь с понедельника на вторник резко похолодало. Под утро на землю, схваченную морозом, тихо опустились редкие снежинки. Контраст между дождливым воскресеньем и началом новой недели был поразительным. Еще вчера стояла поздняя слякотная осень, а сегодня уже зима.

В восемь утра, на полчаса раньше, чем обычно, Анатолий Лотенко вышел из дома. У подъезда его ожидали телохранитель Альберт и личный референт Лукашов. Альберт предупредительно распахнул перед боссом дверь представительской «Тойоты».

– Все готово? – вместо приветствия спросил Лотенко. – Кто отвечает за транспорт?

– Транспортом думал я заняться, – немного помедлив, ответил Лукашов.

– Не пойдет. Ты будешь нужен мне в штабе. На площадь отправь Долгополова.

Через двадцать минут президент Союза предпринимателей Западной Сибири был в зале заседаний правления «Южсибсоцбанка». Наскоро приняв доклады заместителей и начальников отделов о состоянии дел в банке и смежных фирмах, Лотенко велел секретарю его не тревожить и закрылся в своем кабинете с двумя самыми доверенными лицами, Лукашовым и Корниловым, советником по связям с общественностью.

– С чего начнем? – спросил Лотенко.

Референт сверился с записями в ежедневнике, перевернул лист, сделал пометку авторучкой.

– По плану мы репетируем выход на площадь.

В комнате отдыха президента Союза предпринимателей Западной Сибири в стену было вмонтировано огромное, от пола до потолка, зеркало. Лотенко репетировал перед ним свои выступления, отрабатывал жесты накануне важных публичных мероприятий.

– Пальто, в котором я приехал, для выхода не подойдет, – недовольным тоном заявил Лотенко. – Посмотрите на памятник. На Ленине пальто такого же покроя, только на левую сторону запахнуто. Черт! Не мог он из Финляндии в плаще приехать или в шубе!

– Откуда он приехал? Из Финляндии? – с удивлением осведомился Корнилов.

– Историю учить надо! – вместо босса ответил Лукашов. – В апреле девятьсот семнадцатого года Ленин вернулся в Россию, залез на броневик и провозгласил начало пролетарской революции. Вот эта поза, с вытянутой рукой, копирует его жест на броневике.

– Вранье это все! Броневик не табуретка. Как бы он на него залез?

– Хватит болтать! – прикрикнул на подчиненных Лотенко. – В чем я выйду к народу?

Лукашов по-хозяйски распахнул дверцы встроенного гардероба, перебрал верхнюю одежду, висевшую на плечиках, выбрал темное длиннополое пальто с отстегивающейся подкладкой. Лотенко надел наряд, предложенный ему, отошел в дальний конец комнаты, встал напротив зеркала, покрутился, осматривая себя с расстояния.

– Пальто лучше не застегивать, – решил он. – В расстегнутом я куда лучше выгляжу, решительнее. – Анатолий Борисович стремительно подошел к зеркалу, с недовольным видом вернулся на исходную позицию и капризно сказал: – Чего-то не хватает.

– Жалко, Анатолий Борисович, что вы не курите! – сказал Корнилов. – Было бы очень эффектно выйти из здания с сигареткой в руке, один раз коротко затянуться и отбросить ее в сторону шагов за десять до цели.

– Было бы неплохо, – согласился референт.

Лотенко вновь прошелся до зеркала, по пути щелчком отшвырнул воображаемую сигарету.

– Вы какую-то чушь мне советуете! – раздраженно бросил он. – Что за пацанские приемы? Я не на разборки с гопниками собрался, а на важное мероприятие. Внимание телезрителей должно быть приковано к моему лицу, а не к сигарете.

– Давайте внесем в ваш облик некую приметную деталь, – предложил Лукашов. – Например, значок на лацкан пиджака.

– Совсем, что ли, тронулся? – Корнилов покрутил пальцем у виска. – Какой значок? «Поцелуйте меня в задницу! Я друг Шулейко»? Значки пускай депутаты носят, а Анатолию Борисовичу для дополнения образа больше подойдет необычная заколка на галстуке.

– Стоп! – оборвал их хозяин кабинета. – Деталь, которая всем бросится в глаза, – это наручные часы. Я сделаю вот так. – Лотенко поправил галстук.

– Жест отличный, слов нет, но часы другие надо, – высказал мнение Корнилов. – У вас, Анатолий Борисович, излишне демократичные часики, а надо бы посолиднее, не хуже, чем у губернатора.

– Не смей при мне называть этого проходимца губернатором! – заявил Лотенко. – Нашел с кого пример брать.

– Слава прав, – поддержал Корнилова референт. – Дорогие часы – это статус.

– Что вы предлагаете? – спросил главный бизнесмен области и скривился больше, нежели обычно.

– Смотрел я на днях каталог одной известной московской фирмы. Они предлагают хронометр «Ролекс» в золотом корпусе за пять тысяч долларов.

– «Ролекс» – часы банкиров и королей, – вспомнил поговорку референт.

Лотенко покрутил рукой перед собой, поморщился, вновь поправил галстук.

– Поезжай и купи, – распорядился он.

– Часы продаются в фирменном салоне в Новосибирске, – уточнил Корнилов.

– Так в чем же дело? – Лотенко начал злиться. – Гони в аэропорт, арендуй вертолет и привези эти часы сюда. К вечеру я должен привыкнуть к ним.

– Деньги?.. – осторожно осведомился советник.

Лотенко жестом велел коллегам покинуть комнату отдыха. Оставшись один, он набрал цифровой код, открыл сейф, достал пачку долларов, пересчитал купюры и вышел в рабочий кабинет.

– Здесь шесть тысяч, – объявил он, бросая деньги на стол.

Советник спрятал пачку в карман и отправился в аэропорт.

– Мне напомнить вам расстановку сил? – спросил референт.

Хозяин кабинета занял место за письменным столом. Лукашов развернул перед ним схему площади Советов в областном центре.

– Вот он, памятник. – Референт вначале ткнул пальцем в схему, потом показал на окно, где при желании можно было увидеть макушку Ильича. – В автоколонне заказаны два японских автокрана и два «КамАЗа» с полуприцепами-длинномерами. Они…

– Погоди, – перебил его Лотенко. – У меня в справке указано, что памятник Ленину изготовлен из бронзы, отлит целиком и представляет собой единое целое. Зачем нам два грузовика? Постамент мы демонтировать не будем, а для Ленина и одного прицепа хватит.

– Американский режиссер сказал, что грузовиков должно быть два.

– Проклятые янки! Везде свой нос суют. Ладно, давай дальше.

– В восемнадцать часов сотрудники администрации области закончат работу и разойдутся по домам. Здание бывшего облисполкома в расчет не берем. Там уже к половине шестого никого, кроме охранников, нет. Для подстраховки выжидаем еще час. В девятнадцать на площадь въедет транспорт, автокраны поднимут стрелы. В девятнадцать двадцать из автобусов, припаркованных на ближайших улицах, выйдут участники митинга и двумя колоннами двинутся на площадь. В девятнадцать тридцать выходим мы.

– Где будут телевизионщики?

– Группа Александра Ковпакова начнет работу сразу же по прибытии транспорта. Он собирается снять специальный репортаж. Начнет его такими словами: «Наконец-то мы очистим наш прекрасный город от уродливой статуи кровавого тирана». Областное телевидение пришлет своих людей. Они будут дожидаться нашего выхода на крыльце.

– Американцы?

– Для оператора, снимающего общий план, мы приготовили угловой кабинет на пятом этаже. Где будет основная группа, я не знаю.

– Что с погодой?

– Сегодня пасмурно. Стемнеет примерно на час раньше обычного.

Примерно в это же время Сергей Козодоев, находившийся этажом выше, велел секретарше никого к нему не пускать. Он зашел в комнату отдыха, расстегнул ширинку на брюках, внимательно осмотрел свой детородный орган.

«Какой черт дернул меня вчера с проституткой связываться? – в отчаянии подумал он. – Наверняка ведь она заразная, а презервативов ни у меня, ни у нее не было. – Сергей замер, прислушиваясь к своему организму. – Точно что-то подхватил! – решил он. – Как бы узнать, на какую заразу я раскрутился? Если это гонорея, то даже волноваться не стоит, а вот если сифилис, то тут все. Пиши пропало! Чем эту проклятую мерзость лечат? Раньше от нее помирали, а теперь, говорят, за месяц можно избавиться, если нужные лекарства достать».

Козодоев привел себя в порядок, вернулся на рабочее место, нервно выкурил сигарету, вновь прислушался к своим ощущениям. Жжение в паху ненадолго прекратилось, зато стало покалывать в боку.

«Я рано паникую, – успокоил себя Сергей. – Сифилис не может проявиться на другой день. У меня гонорея или еще какая-нибудь не самая опасная зараза. Как эта вчерашняя проститутка выглядела? Я узнаю ее при встрече? Если и так, то что толку? К врачу вместе пойдем? Нет уж, с заразой я как-нибудь сам разберусь».

В обеденный перерыв Козодоев зашел в книжный магазин. С наступлением рыночных отношений стеллажи в нем перестали пустовать. Какой только литературы не появилось в продаже! Вместо однотонных томов классиков марксизма-ленинизма полки запестрели обложками зарубежных детективов, приключенческих и любовных романов. На отдельном лотке посреди торгового зала была выложена медицинская литература.

Полистав для вида справочник по лечению народными средствами, Сергей перебрал еще пару книг и нашел то, что искал, – брошюрку под названием «Венерические заболевания. Диагностика и методы лечения».

«Теперь порядок! – с удовлетворением подумал он. – До начала митинга я проштудирую ее и пойму, что со мной происходит».

Спустя час Сергей допустил непростительную оплошность. По вызову отца он вышел из кабинета, оставив брошюрку на письменном столе. После его ухода Марина занесла почту, увидела, что читает начальник, и пришла в ужас.

«Боже мой, этот подонок где-то заразу подхватил! Что теперь будет? Рассказать девчонкам или нет? Он же всех нас заразит! Завтра у меня встреча с его мамашей. Может, ей стукануть, что сынок сифилитиком стал? Нет, это ничего не даст. Она в личную жизнь сына вмешиваться не будет. А мне-то что делать?»

Так ничего и не решив, Марина вернулась в приемную. О неприятном открытии в кабинете начальника она промолчала.

13

Во вторник, 20 октября, полковник Живко проснулся раньше жены. Стараясь не разбудить супругу, он выбрался из кровати, подошел к окну. Двор пятиэтажки, где жил Живко, был запорошен снегом, первым в этом году.

– Все ждешь, когда зима наступит? – спросила проснувшаяся жена.

– Да нет, просто в квартире стало прохладно, вот я и посмотрел, как там, на улице.

– Поедешь в зимней форме?

– Рано еще переодеваться. Придется в плаще ехать.

Василий Кириллович Живко любил зимнюю форму одежды. Полковничья каракулевая папаха делала его выше ростом, а ладно сидящая шинель скрывала худобу, не старческую, а природную. Василий Кириллович никогда не был полным, отличался подвижностью и стариком себя не считал.

«Пятьдесят девять лет для мужчины не возраст!» – не раз говорил он жене.

За завтраком полковник напомнил супруге, что сегодня задержится и, возможно, допоздна. Жена лишь пожала плечами. Мол, допоздна так допоздна. За много лет она привыкла, что муж порой возвращался домой только под утро, усталый, голодный, иногда в забрызганной грязью одежде, но всегда оптимистично настроенный. Жизненной энергии полковнику Живко было не занимать.

Приехав в городское управление милиции, Василий Кириллович принял у дежурного по управлению доклад о состоянии дел за сутки, поднялся в свой кабинет и стал готовиться к селекторному совещанию. В половине девятого все начальники территориальных органов находились на связи и готовы были доложить обстановку.

– Доброе утро, товарищи! – обратился полковник к невидимым подчиненным. – Сегодня селекторное совещание провожу я, полковник Живко. Начальник управления со вчерашнего дня находится в отпуске. До его выхода на службу все вопросы буду решать я.

Селекторное совещание прошло на удивление быстро. Начальники районных отделов обратили внимание, что Живко, обычно весьма дотошный, проявляющий внимание даже к мелочам, этим утром не стал заострять внимания на них.

Закончив с этим, Живко вызвал к себе Буянову, начальника финансовой части УВД.

– Что у нас с зарплатой? – спросил он.

– Мы давно ее начислили, но выплатить не можем. Денег нет.

– У нас в кассе денег нет? – уточнил полковник.

– Банк вернул нашу заявку без исполнения.

– Мы вовремя подали документы?

– Василий Кириллович, мы все вовремя подали, но в банке для нас нет денег. Я пробовала узнать, в чем дело, но со мной никто разговаривать не стал.

– Оставьте в кассе тысячи две-три на случай непредвиденных обстоятельств, остальные можете выдать командированным и отпускникам. Хотя нет, отпускники пока подождут. Без моего ведома неприкосновенный запас не трогать.

На столе у Живко зашипел селектор. Началось утреннее областное совещание. Вел его полковник Савельев, недавно назначенный начальником областного УВД.

Он выслушал доклады руководителей городских и районных отделов, потом сказал:

– Коллеги, по моим сведениям, Москва вовремя перечислила нам средства на выплату зарплаты, но в банке денег нет. Прошу вас, не теребите наше финансовое управление и не спрашивайте, когда они поступят. Как только это произойдет, мы тут же оповестим вас.

Живко отключил селектор, прошелся по кабинету, посмотрел на портрет Ленина, висевший над его столом. Ильич хитро улыбался и словно спрашивал: «Как вам, товарищи, при демократах живется? При советской власти задержек с зарплатой не было».

Живко вернулся за стол, позвонил начальнику штаба УВД:

– Сегодня я хочу проверить несение службы нарядами в Ленинском районе. К семи вечера мне нужен самый толковый офицер.

– У меня все офицеры толковые, – отшутился коллега.

– Попок у тебя не занят? Я возьму его в сопровождающие.

Леониду Попку было тридцать девять лет. Он был среднего роста, ладно скроен, исполнителен и немногословен. Уже много лет Попок носил подковообразные усы, опускающиеся за уголки губ. Знакомые постоянно донимали его. Дескать, Леня, ты хочешь быть похожим на белорусского крестьянина?

«Я хочу быть похожим сам на себя», – отвечал на это Попок и форму усов не менял.

Около семи вечера он зашел к Живко и доложил:

– Я готов!

Они спустились во двор УВД, сели в «Волгу» Живко, но поехали не в Ленинский район, а на набережную. В проулке между забором городского сада и хирургическим корпусом областной больницы полковник велел остановиться. Вышколенный водитель лишних вопросов задавать не стал. Промолчал и Попок.

На панели перед водителем зашипела радиостанция.

– Двести шестой на позиции, – доложил дежурному по городу экипаж патрульно-постовой службы.

«Этот экипаж сегодня должен отдыхать, – припомнил расстановку сил на сутки Попок. – Кажется, наш полковник что-то задумал».

Чтобы скоротать время, Василий Кириллович включил радиоприемник. Там как раз транслировался рассказ об искусстве Древней Греции.

«В древнегреческих мифах и легендах бога войны Ареса всегда сопровождают его сыновья-близнецы Фобос и Деймос. Фобос – это олицетворение страха, а Деймос – ужаса. Перед людьми сыновья Ареса возникают поочередно. Вначале появляется Фобос, вселяющий страх в сердца героев и простых смертных. Затем в действие вступает Деймос, превращающий абстрактный страх в ужас, в мучительное ожидание неминуемой смерти».

Через зеркало заднего вида Попок украдкой наблюдал за Живко.

Прослушав распределение ролей в семье Ареса, Василий Кириллович едва заметно кивнул. Мол, да, так оно и есть. Война – это страх и ужас.

«Начало войны Живко с матерью и сестрами встретили на Украине и попали под немецкую оккупацию, – припомнил биографию начальника Попок. – Натерпелся, наверное, мальчик Вася от немцев. При слове «война» его лицо словно окаменело. Сколько ему лет было тогда?»

Прервав размышления Леонида, в салоне «Волги» зашипела радиостанция. На связь с полковником вышел дежурный по городскому управлению:

– Минуту назад экипаж ГАИ доложил, что на площадь Советов выехали два автокрана и пара грузовиков-длинномеров.

– Направь к площади три экипажа патрульно-постовой службы и два – ГАИ, – распорядился Живко. – Всем сосредоточиться у городской администрации и ждать дальнейших указаний.

– Резерв не задействовать?

– Пока нет. Я буду на месте и в случае обострения обстановки дам знать.

«Так вот почему мы не в Ленинском районе, а в пяти минутах езды от центра города, – догадался Попок. – Полковник знал, что на площади что-то затевается, и просто выжидал время. Конспиратор, черт побери!»

К приезду Живко на площади Советов кипела работа. Под руководством мужчины в кожаном плаще водитель автокрана опустил гидравлические опоры, поднял над памятником Ленину стрелу. Грузовики выстроились в ряд для погрузки. Еще один автокран, пока не задействованный, стоял у входа в старое здание облисполкома. Рядом с ним в тени припарковался автомобиль ГАИ. Вся остальная площадь была залита светом прожекторов.

Не доезжая до скопления техники метров двадцать, Живко велел водителю остановиться. Поправив фуражку, он вышел наружу. Леонид Попок двинулся следом за ним.

– Дальше-то что делать? – услышали они голос автокрановщика.

– Заводи ему петлю на шею и поднимай вверх! – скомандовал мужчина в плаще.

Крановщик опустил петлю над головой Ленина, но она раскачивалась из стороны в сторону и на шею никак не попадала.

– Не выйдет! – крикнул крановщик. – Ветер не даст.

– Пять тысяч рублей тому, кто залезет по стреле и набросит петлю! – объявил руководитель работ.

Желающих забраться по узкой стреле на самый верх не было. Памятник Ленину с постаментом возвышался над площадью на тринадцать метров. Одно неосторожное движение, и смельчак, решивший поиграть в верхолаза, превратится в лепешку.

– Десять тысяч! Наличными! – повысил ставку мужчина в плаще.

– Стоп! – властно приказал Живко и осведомился: – По чьему указанию вы собрались демонтировать памятник? У вас есть разрешение на проведение этих работ?

– Конечно, есть! – ответил мужчина в плаще, обернувшись к полковнику. – У господина Лотенко разрешение. Он сейчас выйдет на площадь и предъявит вам все документы.

Живко осмотрелся. Вдоль здания администрации области к бывшему дому профсоюзов шла организованная колонна граждан, вторая такая же выходила на площадь со стороны Советского проспекта. Напротив памятника Ленину готовились к съемке две группы телевизионщиков.

Отдельно от них, на краю площади, у самой проезжей части проспекта вела переговоры по портативной радиостанции женщина в короткой куртке. Мужчина за ее спиной снимал все происходящее на видеокамеру.

– Как они в Москве Дзержинского демонтировали? – спросил кто-то из рабочих.

– Известно дело как, – ответил ему водитель грузовика. – Позвали африканских студентов, они взобрались на стрелу и накинули петлю.

– Александр Алексеевич! – окрикнул мужчину в плаще автокрановщик. – Может, с раскачки попробовать петлю подвести?

Леонид Попок решил действовать. Он подошел к кабине автокрана, поднялся на ступеньку и выдернул ключ из замка зажигания.

– Эй, ты что творишь? – закричал крановщик. – Верни ключи назад!

– Спокойно, граждане! – громким командирским голосом проговорил Попок. – Работы временно приостановлены. Всем приготовить документы на автотранспорт и водительские права. Капитан! – позвал он сотрудника ГАИ. – Соберите у водителей документы для проверки.

– Мать его, немного не успели! – в сердцах воскликнул крановщик. – Кто нам теперь работу оплатит?

– Задатком обойдешься, – сквозь зубы ответил мужчина в плаще.

– Мне два раза повторять? – повысил голос Попок. – Бегом за документами!

Водители, матерясь через слово, разошлись по машинам. Рабочие, оставшиеся без дела, дружно закурили.

– Почему вы проводите работы в вечернее время? – спросил Живко мужчину в плаще.

– Днем техника на стройках занята, – неохотно ответил тот.

– Лотенко вышел! – крикнул кто-то из рабочих.

– Леонид, оставайся на месте. До выяснения обстоятельств я запрещаю все работы! – проговорил Живко.

Пока милиционеры разбирались с водителями и рабочими, Сара Блант на другом конце площади вела переговоры по радиостанции «Моторола»:

– Том, ты меня слышишь? Вели русским направить прожектор прямо в лоб Ленину. Вот так, отлично! Джон, ты снял петлю над его головой?

– Сара, с моей точки картинка будет так себе. Петлю надо снимать от вас, снизу, – отозвался Джон Флейк, высунулся в открытое окно на пятом этаже, рукой показал наилучшее направление для съемки и добавил: – Попробуй поймать кадр со стороны проспекта.

Сара расчехлила фотоаппарат, который на всякий случай носила с собой, и решительно вышла на проезжую часть.

Водитель автомобиля, мчавшегося навстречу ей, едва успел затормозить, выскочил на асфальт и завопил:

– Ты что, сволочь, делаешь?

– Сто долларов! – Сара протянула ему заранее приготовленную купюру.

– Настоящие, что ли? – с сомнением спросил водитель.

– Я из Америки, – сказала ему корреспондентка. – У нас поддельных долларов не бывает. Вы разрешите мне залезть на крышу вашего автомобиля?

– За сто долларов? Не пойдет, крыша не выдержит, прогнется. Давайте я вас себе на шею посажу.

– Черт побери! – выругалась Сара. – Почему у вас все машины гнилые?

– Какие есть! – усмехнулся мужчина. – Так мне вставать на карачки?

Он присел, корреспондентка забралась ему на плечи и начала командовать, когда этот человек встал:

– Два шага влево! Нет, вернемся назад. Два шага вперед. Стоп! Не шевелитесь. – Сара вскинула фотоаппарат, нажала спуск.

Автоматический «Кэнон» за полминуты отснял с десяток кадров.

– Отлично! – сказала корреспондентка.

Водитель понял, что фотосъемка завершена. Придерживаясь за капот, он опустил женщину на землю. Сара, не теряя ни минуты, побежала назад, на площадь, где должно было развернуться основное действие.

14

Площадь Советов в областном центре была относительно небольшой, сто метров шириной, сто семьдесят длиной. Практически всю ее северную часть занимало помпезное здание бывшего обкома КПСС. Справа от него находилось областное Управление КГБ, слева – старый корпус облисполкома. Далее, по направлению к Советскому проспекту, стоял новый корпус облисполкома. Напротив него, на другой стороне площади, возвышалось пятиэтажное здание, выкупленное Лотенко.

Памятник Ленину работы известного скульптора-монументалиста Кербеля находился в центре площади Советов. По вечерам и в ночное время площадь освещалась прожекторами с обкома партии и уличными фонарями.

Вечером 20 октября 1992 года освещение площади изменилось. Как только из дверей своей цитадели вышел Анатолий Лотенко, так тут же на всех зданиях по периметру площади зажглись дополнительные прожекторы, и стало светло как днем.

Сара Блант оценила композицию предстоящей встречи идеологических врагов и скомандовала по рации:

– Прожекторы слева и справа от памятника сместить в центр площади. Освещение за спиной Ленина врубить на всю мощь!

В штабе Лотенко ее приказание было выполнено. Площадь оказалась разделена тенью от памятника практически пополам, с небольшим сдвигом в сторону нового корпуса бывшего облисполкома.

Смена освещения застала полковника Живко на пути в центр площади.

«Не вздумай спешить! – приказал себе Василий Кириллович. – Ты не имеешь права суетиться. Здесь ты представитель законной власти, а они самозванцы».

Около тени, отбрасываемой вытянутой рукой Ленина, полковник остановился. К нему от бывшего здания профсоюзов шла группа мужчин, возглавляемая Лотенко. За их спинами вдоль площади, как зрители на демонстрации, выстроились в несколько рядов сотрудники фирм, входящих в Союз предпринимателей Западной Сибири.

Американская съемочная группа заняла позицию между Живко и проезжей частью Советского проспекта. Александр Ковпаков вел репортаж от подножия памятника.

Дойдя до тени, Лотенко остановился. Напротив него стоял невысокий полковник. Рядом с Живко не было никого. Он вышел на встречу один.

– Кто вам позволил бесчинствовать в центре города? – строго спросил Василий Кириллович.

– Я здесь по приказу своего сердца и по требованию патриотически настроенных граждан. Мы не намерены мириться с тем, что главную площадь в городе украшает статуя кровавого тирана и детоубийцы.

– У вас есть разрешение на демонтаж памятника?

– Мне не надо ничьего разрешения! – выкрикнул Лотенко. – За мной народ! Вот они, патриоты России! – Не оборачиваясь, главный бизнесмен области показал рукой на толпу, находящуюся у него за спиной. – Когда в Москве снесли памятник Дзержинскому на Лубянской площади, народ ни у кого не спрашивал разрешения.

– Поезжайте в Москву и крушите там что хотите, а здесь заниматься вандализмом я не позволю!

В голосе Живко было столько властности, силы и решительности, что в свите Лотенко поняли главное. Снос памятника на этом закончен. Теперь надо выйти из игры, не потеряв лицо.

– Вы много на себя берете, полковник! – неприязненно сказал Лотенко. – Народ вас не поймет.

– Народ? – удивился Живко. – Это вы про кого говорите? Про ваших сотрудников, которых привезли на площадь на автобусах? Они, конечно же, не поймут, а вот простые горожане будут на моей стороне.

– Это мы еще посмотрим, – сквозь зубы процедил Лотенко.

– Анатолий Борисович, если вы такой народный трибун, то почему демонтаж памятника затеяли ночью, по-воровски? – с легкой, едва уловимой насмешкой в голосе обратился к нему Живко. – Что, при свете дня совесть не позволит центр города уродовать? Не вами этот памятник установлен, не вам его и сносить!

– Полковник, кто идет против народа, тот недостоин носить милицейскую форму.

– Это не вам решать, – нисколько не испугавшись угрозы, спокойно ответил Живко.

– Завтра же вас с позором выгонят из органов! – заявил Лотенко.

– Ну что же. – Василий Кириллович усмехнулся. – Если завтра меня отправят в отставку, то я выйду на площадь уже как простой гражданин и все равно не позволю вам крушить памятники!

Диспут между Лотенко и Живко зашел в тупик. Бизнесмен ждал от американцев отмашку. Мол, мероприятие закончено, можно расходиться. Василий Кириллович не знал, к каким еще убеждениям надо прибегнуть, чтобы разогнать несанкционированный митинг.

Пока полковник и Лотенко молча смотрели друг другу в глаза, к ним подскочил корреспондент Ковпаков, такой же пронырливый и подленький, как шакал Табаки из сказок Киплинга про Маугли.

– Дорогие телезрители! – забубнил он в микрофон. – Сегодня вы видите полковника Живко в милицейской форме в последний раз. Завтра этот известный сталинист будет изгнан из органов внутренних дел.

На первый выстрел никто не обратил внимания. Живко слышал, как у него за спиной что-то резко хлопнуло, но оборачиваться не стал. Лотенко был поглощен своими мыслями. Бизнесмены вокруг него сверлили милицейского начальника мрачными взглядами, Ковпаков безотрывно наговаривал репортаж.

Не успело эхо выстрела отразиться от здания профсоюзов, как директор банка Мякоткин, стоявший рядом с Лотенко, всплеснул руками, повалился назад и чуть не подмял под себя тщедушного, болезненного Трещилова.

– Ты что, Сергей Иванович, делаешь! Что с тобой? – закричал тот, склонился к банкиру, лежащему на земле, и тут же отпрянул.

Лицо Мякоткина было обезображено, вместо правой глазницы зияла дыра, в глубине которой пенился кровью бледно-розовый мозг.

Первым понял суть происходящего Альберт, телохранитель Лотенко.

Он мгновенно сопоставил звук выстрела и окровавленное тело на асфальте и закричал:

– Снайперы с крыши бьют! Спасайся кто может!

Парень первым побежал в сторону обкома партии.

В группе бизнесменов, сплотившихся вокруг Лотенко, началось хаотичное движение. Кто-то стал выбираться из центра наружу, а кто-то, наоборот, захотел посмотреть на убитого.

– Какие еще снайперы? – спросил Лотенко, но ответа не дождался.

Второй выстрел прозвучал отчетливо и громко. Ответом ему был вопль американского оператора Джона Флейка, снимавшего площадь с пятого этажа здания профсоюзов. Он выронил видеокамеру, схватился за голову и закричал так, что у людей пошел мороз по коже. Крики американца перевода не требовали. Он вопил на международном языке боли.

«Арес! – припомнил радиопередачу Живко. – Фобос и Деймос. Страх и ужас. Война началась. Только кто с кем воюет?»

События на площади разворачивались по канонам древнегреческих трагедий. Первым на сцену вышел Арес. Не видимый никем, он занял позицию на верхнем этаже нового корпуса облисполкома и произвел первый выстрел.

Не успел Мякоткин, пораженный пулей, упасть на землю, как над площадью прошелся Фобос. Страх, пока еще не осознанный, овладел умами бизнесменов и массовки.

Со вторым выстрелом в дело вступил Деймос. С его появлением толпу охватила паника.

В ужасе люди бросились врассыпную с площади, и каждый из них успел подумать: «В кого будет следующий выстрел? В меня?! Сколько у снайпера осталось патронов? Три или пять? Боже, спаси мою душу грешную, дай за угол забежать!»

Под вопли Джона Флейка бизнесмены, сплоченной толпой стоявшие рядом с Лотенко, побежали в разные стороны, словно тараканы, застигнутые на кухне человеком с тапкой в руке. Подсчитывая в уме количество патронов в винтовке снайпера, некоторые мужчины бежали зигзагом, надеясь сбить прицел у невидимого стрелка. Другие, наоборот, неслись по прямой, надеясь за счет скорости как можно быстрее скрыться в спасительной тени здания профсоюзов.

Ковпаков, увлекшийся репортажем, не успел отреагировать на второй выстрел и был сбит с ног. Сперва на него налетел Трещилов, следом – тучный мужчина из банка «Восток». Под крики и стоны у подножия памятника Ленину образовалась куча, на верху которой барахтался молодой мужчина в джинсовой куртке. Ему первому удалось выбраться из клубка тел. Прихрамывая на одну ногу, он сделал несколько шагов к постаменту памятника, споткнулся, упал, встал на четвереньки и последние метры преодолел в этой самой позиции.

Анатолий Лотенко, сбитый с толку воплями и бегством соратников, несколько секунд тупо рассматривал труп Мякоткина, пытаясь понять, что же произошло. В тот миг, когда его коснулось дыхание Деймоса, он ощутил дикий ужас от всего происходящего, передернулся всем телом и побежал к памятнику. Лотенко в два прыжка достиг спасительного постамента и спрятался за ним, прижался спиной к ледяному граниту.

Не прошло и пяти минут после первого выстрела, как площадь опустела. На ней остались Живко, Сергей Козодоев, вытолкнутый толпой в первые ряды, и Сара Блант с оператором.

– Сара, уходим! – умоляюще застонал оператор.

– Стой на месте, трусливый слизняк! – приказала женщина. – Это мой лучший репортаж в этом году. Если ты испортишь мне картинку, то, клянусь здоровьем моих детей, я тебе яйца вырву!

Прислушавшись к иностранной речи, полковник обратил внимание, что корреспондентка несколько раз со злостью произнесла слово «фак»!

«Если это ругательство, то она матерится как русский мужик, нечаянно разбивший бутылку водки на крыльце гастронома», – подумал Живко.

Сергей Козодоев стоял перед полковником Живко и ничего не видел.

Фобос и Деймос еще утром поселились в нем и сейчас нашептывали: «Чувствуешь жжение в паху? Это бактерии твою плоть разъедают. Скоро ты станешь импотентом! Ха-ха-ха! Сережа, переквалифицируйся в гомика! Бабы тебе уже ни к чему».

Из прострации Козодоева вывела Сара.

– Сергей, вы меня слышите? – спросила корреспондентка. – Как вы оцениваете происходящее? Кто, по-вашему, виновен в смерти мирных граждан?

– Кто виновен? – переспросил Козодоев. – Он! – Сергей ткнул рукой в полковника.

– Почему вы так считаете? – осведомилась Сара, подталкивая его к действию.

Но Козодоев уже не слышал ее. В невысоком немолодом офицере милиции он вдруг увидел виновника всех своих бед.

– Что, доволен? – истерично выкрикнул в лицо полковнику Сергей. – Кровью нашей хочешь все залить? – Он разразился длинной матерной тирадой, адресованной лично Живко.

Тот не ответил молодому нахалу. Он с какой-то грустью рассматривал Сергея, словно сожалел о том, что тот вообще родился на свет. От молчания, показавшегося Козодоеву презрительным, внутри его все вскипело и перемешалось. Тут было и отчаяние человека, пару часов назад диагностировавшего у себя несколько венерических заболеваний, и ненависть к отцу, решившему бросить его в России без гроша в кармане, и синяк, над которым, наверное, усмехался надменный полковник.

– Продолжайте! – подзадоривая Козодоева, попросила Сара.

Сергей посмотрел на нее, потом в объектив кинокамеры, резко выдохнул, рванул куртку на груди и завопил:

– Стреляй в грудь коммуниста, сволочь! Стреляй, гад! Всех нас не перестреляешь!

– Какой же ты коммунист? – с удивлением проговорил Живко. – Ты же сюда пришел памятник Ленину убирать, а теперь одежду на себе рвешь и орешь как припадочный. Ты, парень, псих, а не коммунист. – Полковник посмотрел на Сару, усмехнулся и продолжил: – Ты обычный американский холуй, лакей и лизоблюд. Что замолчал, не знаешь, как возразить? Ты, дружок, не молчи. Видишь, дамочка нервничает? Она от тебя правильных слов ждет. Продолжай, мы послушаем.

– Браво, полковник! – восхитилась Сара. – Сейчас вы похожи на Клинта Иствуда. Ваша выдержка выше всяких похвал! Снайперы, кровь, пули, а вы стоите, невозмутимый и гордый.

– Ах ты, крыса американская! – Сергей задохнулся от гнева. – Предательница! Чтоб ты, тварь, сдохла, где стоишь!

Козодоев сжал кулаки и хотел наброситься на корреспондентку, но краем глаза заметил очень крупного человека в милицейской форме, неспешно идущего через площадь. Резиновая палка-дубинка «ПР-73» в его руках выглядела как тонкий прутик.

Подойдя к Живко, милиционер остановился и спросил:

– Василий Кириллович, какого черта этот гражданин вопит на всю улицу как недорезанный? Хочет нас перед иностранцами опозорить?

– Судя по синяку под глазом, он уже где-то опозорился.

– Знатный бланш, ничего не скажешь! – согласился этот здоровяк со словами полковника. – Гражданин, документы при себе есть?

Этот простой вопрос окончательно вывел Козодоева из себя. Он обозвал полковника и его коллегу ублюдками и убежал с площади. Через несколько минут Козодоев взял в гараже служебную «Волгу» и помчался к кафе «Встреча» искать проститутку, наградившую его похабной болезнью.

Сара Блант даже не заметила исчезновения Сергея. Все ее внимание было приковано к колоритному мужчине.

– Кто вы, человек-гора? – выказывая неподдельное восхищение, спросила корреспондентка.

– Я командир взвода патрульно-постовой службы лейтенант милиции Шалаев, – ответил атлет. – У вас, гражданочка, документы при себе есть?

– Какие документы могут быть у слабой женщины? – сказала американка и улыбнулась.

– Тогда… – протянул Шалаев.

– Лейтенант, – томно прошептала Сара, – если вы хотите меня арестовать, то я согласна. В вашем сопровождении я готова поехать в любую тюрьму, даже в сибирскую ссылку.

Шалаев от такого откровенного предложения смутился.

– Мы и так в Сибири, – пробормотал он.

На поясе у корреспондентки зашипела рация.

Она отошла в сторону, переговорила по-английски с режиссером и руководителем проекта, вернулась и сказала:

– Господа, через пару минут я буду к вашим услугам, а пока извините – работа! – Корреспондентка повернулась к памятнику спиной, сделала серьезное лицо, подала оператору условный знак и продолжила репортаж: – Мирный митинг, организованный группой демократически настроенных бизнесменов, закончился кровавым побоищем. Властям еще предстоит узнать, по чьему приказу действовали неизвестные снайперы и где они достали оружие. А пока я хочу напомнить вам слова Томаса Джефферсона: «Древо свободы и демократии лучше всего поливать кровью патриотов». Не знаю, много ли крови видел он, наш третий президент, а с меня на сегодня ее достаточно. – Она вышла из кадра.

Оператор подошел к трупу Мякоткина, снял его с разных ракурсов, выключил видеокамеру.

Пока он завершал съемку, Сара времени даром не теряла:

– Господин лейтенант, позвольте мне сфотографироваться рядом с вами.

– Мне нельзя, – буркнул Шалаев и покраснел.

– Господин лейтенант, для моего семейного альбома. Всего один кадр!

– Саша, она же не отвяжется! – вмешался в их разговор Живко. – Фотографируйся и пойдем, делом займемся.

Корреспондентка подозвала оператора, вручила ему «Кэнон».

– Господин лейтенант, не могли бы вы сделать суровое лицо, – сказала она и прижалась к Шалаеву как к близкому другу, готовому защитить ее от любых врагов. – А теперь давайте улыбнемся. Будьте смелее, лейтенант! Положите вашу мужественную руку мне на плечо. Вот так, отлично!

Через три месяца в американском женском журнале вышла статья Сары Блант «В постели с русским монстром». Все события и сексуальные приключения в ней были выдуманы, но изложены так правдоподобно и чувственно, что не один десяток читательниц завистливо вздохнул. Вот, мол, как повезло этой стерве! Такого мужика отхватила. Судя по фотографии, он настоящий русский медведь, грубый и неутомимый.

15

Закончив репортаж, Сара Блант покинула площадь.

У памятника Ленину остались только Шалаев и Живко.

– Я так и не понял, что она от меня хотела, – сказал лейтенант.

– Установили место, откуда снайпер вел огонь? – спросил Живко.

– С пятого этажа нового корпуса облисполкома. Окно, где заметили вспышку, находится как раз у нас за спиной.

Полковник в первый раз с начала стрельбы обернулся, посмотрел на верхние этажи огромного мрачного здания, но открытого окна не заметил.

– Я в самом начале митинга выставил постового у входа в главпочтамт, – продолжил доклад Шалаев. – Он первого выстрела не видел, а вспышку от второго четко засек и передал координаты мне по радио. Василий Кириллович, вы видели, какие у американцев станции? Мы как в каменном веке живем, с допотопными «Виолами» ходим, а у них «Моторолы». Когда у нас такие будут?

– Здание оцепили? – вместо ответа спросил Живко.

– Через минуту после второго выстрела мы перекрыли весь периметр. Если у стрелка нет крыльев, то покинуть облисполком он не мог.

В этот миг на площади погасло освещение.

– Слава богу, у кого-то хватило ума вырубить эту иллюминацию! – заявил лейтенант. – Я, честно говоря, до этой секунды выстрела ждал. Один черт знает, что у этого снайпера на уме. Василий Кириллович, пока мы вдвоем, можно я вопрос задам?

– Спрашивай, – неохотно разрешил полковник.

– Вам не страшно было тут? Вы ведь практически с места не сошли, а снайпер… – Шалаев замялся, не зная, как дальше продолжить мысль, но Живко и без того понял его.

– Страшно, конечно. Я же живой человек. У меня заговоренного амулета от Фобоса и Деймоса нет, – ответил он.

– Это кто такие? Американцы?

– Нет, они из Греции. Но это я так, к слову сказал. Пойдем! – Полковник подвел лейтенанта к телу Мякоткина. – Встань напротив меня. Теперь смотри. Вот так же в момент первого выстрела напротив меня находился Лотенко. Вокруг него толпа мужчин. Покойник стоял там, где сейчас лежит. За моей спиной никого. Кто для стрелка самая удобная мишень, я или человек в толпе?

Шалаев нашел взглядом окно, откуда предположительно велась стрельба, и ответил:

– Вы, конечно же. Ваша спина при таком ярком освещении была для снайпера как ростовая мишень в тире.

– После второго выстрела началась паника, – продолжил размышления вслух Живко. – Куда мне бежать с площади? За Лотенко я при всем желании не угонюсь. Годы не те, да и бегом я никогда не увлекался.

– Василий Кириллович, а вы не знаете, кого снайпер в здании профсоюзов подстрелил?

– Со слов журналистки я понял, что кого-то из их съемочной группы. Ага, а вот и первые гости пожаловали!

На площадь влетела «Волга» начальника областного УВД Савельева. Этим вечером он не успел уехать домой, заработался.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – поприветствовал его Живко.

– Привет! – Руководитель областной милиции крепко пожал коллеге руку. – Объясни мне в двух словах, что тут у вас произошло. Я смотрел репортаж по телевизору, вижу, камера у оператора заскакала, а потом вовсе выключилась. Сколько у нас погибших?

Пока Живко докладывал обстановку, Шалаев вернулся к своим подчиненным.

– Саша, мы внутрь пойдем? – спросил Алексеев, старший патрульных милиционеров.

– Живко велел ОМОН дожидаться. Наше дело – блокировать окна и выходы из здания. Кстати, я про вахтера тебе говорил. Где он?

– У меня в машине, в наручниках сидит. Мы подошли, постучались в двери, он выглянул посмотреть, кто пришел, тут мы его и сцапали. Вытащили наружу, как улитку из домика. Но я тебе сразу хочу сказать, что снайпер, – это не он.

– Он может быть сообщником стрелка, – возразил Шалаев.

– Саша, с тех пор как с облисполкома сняли милицейский пост, его пенсионеры охраняют. Нашему пленнику лет шестьдесят, из него уже песок сыплется. Саша, я тебе реально говорю, он тут не при делах. Я бы ему даже детсад не доверил охранять…

– Погоди! – перебил его лейтенант. – Кажется, началось!

На площадь одновременно въехали два «УАЗа»: один – с оперативной группой городского УВД, другой – Центрального района. На «Волге» последней модели на место трагических событий пожаловал заместитель прокурора области с помощниками. Губернатор приехал на таком же автомобиле, мэр города и начальник уголовного розыска области – на модных «девятках». Начальник следственного отдела городского УВД прибыл на демократичной «шестерке». С ним приехал Лаптев. Вслед за начальством на площадь въехал крытый грузовик с омоновцами. Они выслушали распоряжения Живко и отправились проверять здание облисполкома.

– Товарищ полковник! – обратился Живко к начальнику областной милиции. – Я здесь, на площади, свою работу выполнил. Разрешите мне убыть в городское управление и оттуда руководить нарядом.

– Кто вместо тебя тут останется? – спросил Савельев.

– Роман Георгиевич Самойлов. Он у нас главный следователь. Я в его работу не вмешиваюсь. Мое дело – служба милиции общественной безопасности, то есть ГАИ, ППС, участковые.

Савельев отпустил Живко, коротко переговорил с Самойловым и уехал домой.

Савельев и Живко были последними руководителями, которые не вмешивались в проведение следственных действий. Они полагались на профессионалов, а себя считали тылом, обязанным помогать в раскрытии преступлений.

Пройдет несколько лет, сменится поколение руководителей разного ранга. На сцену выйдут бюрократы в погонах, в основном представители штаба и управленческого аппарата милиции общественной безопасности. Эти всезнайки уже не будут полагаться на профессионалов, а начнут указывать следователям, как им проводить следственные действия и допрашивать подозреваемых.

Но это произойдет потом, а пока на площади Самойлов и прокурор города распределяли участки работы.

– У нас есть труп, значит, подследственность наша, но у меня мало людей, – сказал прокурор. – Давай ты направишь своих следователей на опрос свидетелей, а мои осмотром займутся.

– Годится!

Самойлов подозвал дежурного следователя и отправил его в распоряжение прокурора. Лаптеву он решил поручить особое задание:

– Никому ничего не объясняй, записей не веди. Поднимись наверх и осмотри кабинет, где ранили американца. С собой возьми Воронова.

– Где он? – Андрей осмотрелся по сторонам.

– На крыльце тебя ждет. Запомни, никому ни слова. Будут спрашивать, кто ты такой, покажи удостоверение и ничего не объясняй.

– Понял.

Опираясь на палочку, Лаптев похромал к входу в логово Союза предпринимателей Западной Сибири.

Он увидел Воронова, с которым расстался всего пару часов назад, улыбнулся и спросил:

– Какими судьбами? Меня из дома выдернули, а ты тут как оказался?

– Прикинь, – стал вполголоса объяснять Воронов, – я сегодня после работы у одной чувихи завис. Она живет тут рядом, в паре кварталов. Сидим, значит, телик смотрим, обнимаемся. Тут репортаж с площади начался. Выбегает Лотенко, глаза блестят, как у морфиниста, пальто распахнуто. За ним целая толпа соратников. Лица решительные, строгие, как будто они всем коллективом на прием к губернатору опаздывают. Лотенко, пока шел, раза два на камеру показал, что у него часы достойные.

– С чего ты так решил?

– Он рукой специально перед камерой вертел, что-то показывал. Перстней на этой руке у него нет, наколок тоже. Что он еще мог показывать? Что у него ногти аккуратно подстрижены? Короче, слушай дальше. Встретились они с Живко и начали диспут. Василий Кириллович его сразу на место поставил. Мол, а разрешение на демонтаж памятника у тебя есть? Нет? Гуляй, Толик! Молоко только с губ вытереть не забудь. Лотенко стал психовать, зыркать по сторонам, поддержки искать. Тут все смешалось, словно на площадь стаю разъяренных быков выпустили, и репортаж прервался. Я говорю подруге: «Дорогая, без меня эта заварушка не обойдется. Ты извини за испорченный вечер, но я бегу на площадь. Родина-мать зовет!»

Они беспрепятственно прошли мимо поста охраны и поднялись на пятый этаж, в угловой кабинет, откуда Джон Флейк снимал на видеокамеру панораму площади. На месте происшествия уже трудились эксперты-криминалисты.

– Привет всей честной компании! – поприветствовал их Воронов. – Крови много, а где же тело?

– Тело в больницу увезли, ухо пришивать, – ответил один из криминалистов.

– Снайпер ухо кому-то отстрелил? – с удивлением полюбопытствовал Лаптев.

– Вовсе нет, тут дело случая. Идите сюда, – позвал эксперт. – Осколки стекла видите? Американец стоял у раскрытого окна. Видеокамера на плече, сам чуть-чуть высунулся наружу. Света в кабинете нет, но его фигура хорошо освещена прожекторами с площади. Снайпер стреляет вот сюда, в раму. Стекло разлетается вдребезги. Самый большой осколок чикнул американцу по уху и срезал его.

– Как гильотиной отрубило, – вставил второй криминалист.

– Лихо получилось, – сказал Воронов, осматривая раму. – Если бы стрелок специально так задумал, то у него ничего бы не вышло. Тут действительно дело случая. Что потом было?

– Американец поорал от боли, схватил ухо и побежал на первый этаж, на пост, «Скорую помощь» себе вызывать. Один из охранников как увидел, что прибежал окровавленный мужик с ухом в руке, так тут же в обморок упал и голову себе о стойку разбил. Их обоих в больницу увезли.

Лаптев и Воронов осмотрели место происшествия, но вещественных доказательств, противоречащих рассказу экспертов, не нашли.

– Пожалуй, все так и было, – задумчиво проговорил Лаптев.

В кабинет в сопровождении охранника здания решительно вошла девушка лет двадцати пяти.

– Вы кто такие? – строго спросила она.

– Мы из штаба городского управления, – ответил Воронов.

– Я следователь прокуратуры. Мне сказали, что какой-то следователь из милиции сюда поднялся. Вы его не видели?

– Нет! – поспешил с ответом любимчик Самойлова. – Сходить поискать?

– Как найдете, передайте ему, чтобы все бросал и шел сюда. Мне тут одной протокол осмотра до утра не написать.

– Сделаем! – заверил эту особу Воронов и увлек Лаптева за собой.

Отойдя от кабинета на несколько шагов, Виктор объяснил Лаптеву свое поведение:

– Прикинь, она решила на нас свою работу переложить! Пусть сама пашет, руку набивает.

– Ты ее знаешь?

– Видел как-то раз у нас в управлении. Фамилия ее Ващенко. Она чья-то дочка, в областную прокуратуру по блату попала, вот и выделывается. Ну что, пойдем на выход? Здесь нам больше делать нечего.

На проходной их остановили охранники, которых с каждой минутой становилось все больше и больше. Увидев незнакомых мужчин в гражданской одежде, они потребовали предъявить документы и объяснить, с какой целью те проникли в здание.

– Мы из государственной безопасности, – надменно ответил Воронов. – Вот мое служебное удостоверение. – Он достал из внутреннего кармана куртки краснокожую книжицу, мельком показал охранникам.

Краем глаза Лаптев заметил, что у Виктора за поясом торчит рукоятка пистолета. Охранники тоже обратили внимание на то, что этот странный посетитель вооружен и не скрывает этого.

– Еще вопросы есть? – с вызовом, как и положено представителю могущественной организации, спросил Воронов. – Если нет, то мы пошли!

Охранники, дезорганизованные бурными событиями на площади и наплывом в здание милиционеров и прокуроров, не стали задавать лишних вопросов и занялись своими делами.

– Ты к своей девушке с пистолетом ходил? Без него не пускает? – выйдя на улицу, поддел товарища Андрей.

Вместо ответа молодой следователь достал сигарету и прикурил от этого самого пистолета.

– Так ты их зажигалкой развел? – с усмешкой спросил Лаптев.

– Зэковская работа, мастерски сделано! – похвалился сувениром Виктор. – От настоящего «ПМ» не отличишь даже вблизи. Если бы ты знал, сколько раз меня эта зажигалка выручала! Как-то зимой, почти ночью, пошел я провожать одну красавицу до дома. Навстречу из-за угла вываливают три мужика. По рожам видно – бандюги. Я достал пистолет, передернул затвор, руку со стволом сунул в карман и говорю сквозь зубы: «Кажется, я узнал его!» И что ты думаешь? Все трое как по команде развернулись и убежали от нас.

– Правильно сделали, – оценил поступок этих бандюг Лаптев. – По нынешним временам лучше на другую сторону улицы перейти, если увидишь человека со стволом. Кстати, что ты за документ на проходной показал?

– Удостоверение сотрудника госбезопасности. Друзья в Москве в переходе купили. Предлагали удостоверение президента России, но я отказался. Как Ельцин выглядит, все знают, а эти корочки не видел почти никто. Рыцари плаща и кинжала нынче в подполье ушли. Посмотри на их здание. Ни в одном окне света нет. Спрашивается, где все сотрудники, почему они не на работе? У них стрельба под самым носом идет, кровища льется, а они попрятались где-то. Шпионов, наверное, выслеживают.

Около нового корпуса облисполкома их остановил патрульный милиционер и заявил:

– Дальше нельзя. Здание еще не проверили.

– Стрелка ищут? – спросил Лаптев.

– Как в воду канул! Омоновцы по всем этажам прошлись. Его нет. Наверное, закрылся где-нибудь в кабинете, выжидает, пока все уйдут.

– Вот будет номер, если не найдут! – сказал Воронов и почесал затылок. – Смотрел я как-то американский боевик, так там мужик с миниатюрным парашютом с крыши спрыгнул и улетел на соседнюю улицу.

Тут их догнал Самойлов и заявил:

– Вот что, мужики, давайте по домам! Осмотр облисполкома явно до утра затянется, а вы мне завтра свеженькие нужны, работоспособные. Андрей, скажи моему водителю, чтобы вас по домам развез. А я пока тут побуду.

На рассвете бойцы ОМОНа доложили Самойлову, что осмотр здания облисполкома результатов не дал. Таинственный снайпер исчез.

16

Начальник следственного отдела вызвал к себе Воронова и Лаптева только перед обедом.

– С утра мотаюсь, ни минуты на месте не сидел! – объяснил свое отсутствие в управлении Самойлов. – То совещание, то доклад, то доверительная беседа.

Андрей и Воронов сели за приставной столик, достали ежедневники.

– Виктор, в два часа поедешь с Ефремовым к Лотенко, допросишь некоего Козодоева. Подследственность, конечно же, не наша, но считай, что это личная просьба Живко. Вот черт, не с того начинаю! – Самойлов закрыл дверь на ключ, вставил в видеодвойку кассету. – Посмотрим секретное видео.

С первых кадров было понятно, что запись произведена вчера вечером с третьего, самого верхнего, этажа городской администрации.

– Кто вел видеосъемку? – спросил Лаптев.

– Секрет.

– Роман Георгиевич, я понимаю, что секрет, но намекнуть-то можете. Чья группа работала, наша или их? – Андрей ткнул пальцем в темное пятно на экране, за которым скрывалось здание областного Управления КГБ.

– Про них забудь! – посоветовал подчиненному Самойлов. – Они ведут себя так, словно события на площади их не касаются. Коллеги, давайте не будем отвлекаться и забудем о ребятах с площади. Помощи от них мы не дождемся. Не будут палки в колеса вставлять, и то хорошо. Вы готовы? Смотрим запись. Это Живко идет. Где-то позади него, за кадром, осталась строительная техника. Вот эта темная линия над Лениным – стрела подъемного крана. Обратите внимание, народ вдоль здания профсоюзов движется на площадь. Люди идут организованно, а не каждый сам по себе. Вот хороший момент! Из здания выходит Лотенко с соратниками.

– Ни одного лица не видать! – посетовал на качество записи Воронов. – У областного телевидения картинка лучше. Вот они, телевизионщики! – Виктор показал на картинку.

Через площадь к Живко шла группа мужчин.

– Двое мужчин слева от Лотенко – это оператор областного телевидения и корреспондент. А третий человек что делает? Оператора сзади поддерживает?

– Он же задом пятится, вдруг упадет, – произнес Лаптев.

– Бойцы встали в стойку. – Самойлов указал рукой на экран. – Диспут начался.

– Сейчас Живко спрашивает, кто позволил демонтировать памятник, – вспомнил репортаж Воронов. – Жаль, звука нет.

– Помолчи, не сбивай с толку! – приказал Самойлов. – Оп! Первый выстрел. Никто еще ничего не понял. За спиной Лотенко поднялась суматоха. Второй выстрел. Обратите внимание, соратники Лотенко как по команде посмотрели на пятый этаж, где американец кричит благим матом. Все! Началось беспорядочное бегство. Паника. Теперь самое интересное. Человек напротив Живко – это и есть тот самый Козодоев, которого надо допросить. Сбоку от них стоит американская съемочная группа. Вот момент. Козодоев рванул на себе одежду и закричал: «Стреляй в грудь коммуниста!»

– Почему коммуниста? – с удивлением проговорил Воронов. – Он же самый что ни на есть буржуй, Мальчиш-Плохиш.

– Виктор, ты мысленно поймай накал и темп их речи, – вступил в разговор Лаптев. – Представь ситуацию, что это ты в критической ситуации рванул рубаху на груди. Что ты бросишь в лицо своему политическому врагу? Лично мне ничего, кроме слова «коммунист», на ум не приходит. Это воспитание, Витя! Пропаганда.

– Пожалуй, ты прав, – немного подумав, согласился Воронов. – Сказать «стреляй в грудь бизнесмена» или «демократа» как-то не то, в строчку не ложится. Не тот накал, не та экспрессия!

– Поговорили? – вмешался в обсуждение Самойлов. – Теперь промотаем запись назад и посмотрим на американцев. Ждем. Вот первый выстрел! Живко осел, на мгновение стал ниже ростом. Это у него от неожиданности ноги слегка подкосились, но он тут же взял себя в руки, выпрямился и при втором выстреле уже не пригибался. Опять отмотаем на исходную позицию. Смотрим на американцев. Выстрел. Оператор присаживается от неожиданности, а женщина как стояла, так и стоит. Невольно возникает вопрос. У нее стальные нервы или она ждала начала стрельбы? Единственный человек, который может что-то прояснить, – это Козодоев. По словам Живко выходит, что он явно знаком с американкой. На площади она подстрекала его на резкие высказывания.

– Роман Георгиевич, может, проще поступим? – предложил Воронов. – Зачем с каким-то Козодоевым мудрить? Я сгоняю к сестре в школу, попрошу ее подругу, учительницу английского языка, быть у меня переводчиком, поеду к американцам и допрошу их всех скопом и каждого по отдельности.

– Не получится! – пресек на корню эту идею Самойлов. – Тут вот какое дело, коллеги. Америка не Россия. Там свои законы. У нас профсоюзы – пустой звук, а там – сила! Сейчас объясню. Как только американскому телевизионщику кусок стекла отрезал ухо, так тут же, немедленно, руководитель съемочной бригады доложил о чрезвычайном происшествии в Москву. Его сообщение передали в США, в головную контору. Директор компании поставил в известность о ЧП Американскую ассоциацию работников средств массовой информации, куда входит профсоюз телевизионщиков. Ее руководство – БТК ультиматум. Мол, страховка съемочной бригады увеличивается в десять раз. Или же мы обратимся в суд, и тот наложит такие штрафы на телекомпанию, что она разорится. Директор фирмы не захотел на страховку деньги тратить и отозвал бригаду в Москву. Сейчас американцы в Новосибирске, самолет ожидают.

– Не понял, – честно признался Воронов. – От нас самолет в Москву вылетает вечером, а из Новосибирска – только ночью. Какой смысл там весь день торчать?

– У нас тут зона ЧП, а в соседней области все спокойно, – уловил постановку вопроса Лаптев. – Если бы они в нашем аэропорту сидели, то им пришлось бы оплачивать каждый день командировки по высшему тарифу, как в Ираке или Югославии, где идет война. Так, Роман Георгиевич?

Самойлов в знак согласия кивнул и дополнил:

– С американцами был разговор перед отъездом. Журналистка Сара Блант заявила, что без американского консула показания давать не будет. Ближайшее консульство США находится в Екатеринбурге, так что затея с ее допросом изначально отпадает.

– Давайте перемотаем пленку еще раз назад и посмотрим, откуда на записи взялся Козодоев, – предложил Лаптев.

Фигурка Козодоева на обратной перемотке смешно задергалась из стороны в сторону и, пятясь задом, спряталась за спины соратников Лотенко. Воронов поставил видеомагнитофон на паузу и стал зарисовывать расстановку людей напротив Живко.

– Нам эту пленку отдать придется? – спросил Лаптев.

– Через час, – взглянув на часы, ответил Самойлов.

– Давайте ее перепишем, – сказал Воронов. – У нас в кабинете изъятый видеомагнитофон стоит, я сбегаю, принесу, провода подцепим и сделаем себе копию.

– Не получится. Я дал слово, что запись копировать не стану.

– Роман Георгиевич, это же вы слово дали, а перепишу я. С меня взятки гладки.

– Я свои слова держу, – поставил на место не в меру инициативного следователя начальник.

– Спору нет, я в этом не сомневаюсь, – проговорил Воронов. – Но иногда, для общего дела…

– Виктор! – одернул его Андрей. – Ты что как ребенок, ничего не понимаешь? Если эту запись сделали не комитетчики, то, стало быть, наши, из управления технического обеспечения. Чекистам фигу показать – святое дело, а своих-то ментов зачем подставлять?

Воронов что-то пробурчал в ответ и продолжил с помощью видеозаписи составлять пошаговую схему перемещений коллег Лотенко у памятника.

– Роман Георгиевич, что-то я не пойму, зачем нам вообще вся эта стрельба у памятника сдалась. Это же прокурорская подследственность, – сказал Лаптев.

– Стрельба и снос памятника – это политика. Где она появляется, там на соблюдение законов и правил подследственности плюют. Прокурор области дал указание нашему отделу провести проверку законности действий лиц, пытавшихся демонтировать памятник. Заметь, велел не возбудить уголовное дело по вандализму, а только провести проверку, словно снос памятника на главной площади областного центра – заурядное событие.

– Если бы ему в Москву не надо было бы отписываться, то он вообще никак не отреагировал бы, – пробурчал Воронов, занятый составлением схемы.

– Я тоже так думаю, – сказал Самойлов. – Прокурор и Лотенко крепко повязаны. Своего дружка в обиду Пашков не даст, но сделать вид, что он стоит на страже российских законов, прокурор обязан.

Дружба между Лотенко и Пашковым началась через пару месяцев после назначения Пашкова прокурором области. Приехав в Сибирь из Подмосковья, он первым делом рассорился с губернатором Кисловым.

Повод для этого на первый взгляд был пустяковый, но если вдуматься, то принципиальный. Где должна пройти первая встреча главного законника области и ее руководителя? Кто к кому должен идти на поклон?

Кислов потребовал встречи у себя в кабинете, на что Пашков высокомерно заявил:

«Если губернатору нужно встретиться со мной, то пускай он приезжает ко мне в прокуратуру. Здесь и поговорим».

Губернатор от такого хамства встал на дыбы и сделал несколько резких заявлений, напомнил, что его в кресло главы области посадил лично Ельцин, а не какой-то мелкий клерк из Генеральной прокуратуры. Для подкрепления своих слов он велел под видом ремонта отключить в здании областной прокуратуры водоснабжение. Пашкову ничего не оставалось, как смириться и первым протянуть руку дружбы.

Кислов не был человеком злопамятным и охотно пошел на примирение. В знак уважения к нелегкому труду он подарил Пашкову студенческое общежитие, расположенное рядом с областной прокуратурой. Обрадованный прокурор запросил в Москве деньги на ремонт нового корпуса, но ему отказали.

Тогда на сцену вышел Лотенко и предложил бескорыстную помощь Союза предпринимателей Западной Сибири. На эти средства был проведен капитальный ремонт бывшего общежития. Оно преобразилось в огромное офисное здание, соединенное со старым корпусом надземным переходом.

– Андрей, тебе, человеку новому в следствии, я объясню, что происходит, – продолжил Самойлов. – Сейчас памятник и убийство Мякоткина – это единое целое. Данные события произошли одновременно. Они взаимосвязаны. Какие бы доказательства причастности Лотенко к сносу памятника у нас ни появились, прокурор области не даст нам направить уголовное дело в отношении его в суд. На любом этапе следствия у нас потребуют проверить версию о причастности Мякоткина к сносу памятника. Давать невыполнимые поручения – это стиль работы прокуратуры. Единственный выход из положения – немедленно, без всякой проверки, возбудить уголовное дело по сносу памятника и параллельно расследовать гибель Мякоткина. Если мы докажем, что убийство банкира не имело политической подоплеки, то у нас останется один памятник, с которым мы как-нибудь разберемся. Если мы их не разделим, то уже через месяц прокурор потребует нашего наказания за бездействие и неисполнение своих законных требований.

– Прокурор области убийством Мякоткина будет тормозить расследование сноса памятника?

– Совершенно верно.

– А если мы найдем убийцу, что тогда? – спросил Андрей, все еще не уловивший мысль начальника.

– Тогда прокурор придумает еще что-нибудь. Например, найдет свидетелей, которые покажут, что снос монумента организовал Мякоткин. Но это будет потом, не сегодня. Сейчас нас начнут теребить со всех сторон и требовать невыполнимого. Мол, вы обязаны найти виновных в сносе памятника.

– Я закончил, – доложил Воронов. – Может, обсудим версии убийства?

– Как раз вовремя, – согласился Самойлов. – Давайте пройдемся по версиям. Что нам достоверно известно на данный момент? На многолюдном мероприятии снайпер открывает огонь и убивает Мякоткина, директора банка, одного из соратников Лотенко. Американца отбросим. Он в нашей области человек случайный и не мог быть объектом заранее спланированного преступления. Итак, версия первая, маловероятная. Убийство задумали и осуществили левые экстремисты с целью взбудоражить народ и на волне поднявшейся смуты начать новую социалистическую революцию. Версия вторая. Это дело рук Лотенко. Организовав убийство своего соратника, он может начать охоту на ведьм, на мнимых мятежников. К примеру, сумеет обвинить в пособничестве экстремистам любого банкира или директора фирмы. Они все гоняют деньги по левым счетам, уклоняются от уплаты налогов. Поди-ка докажи, что ты деньги за границу в офшор вывел, а не на покупку оружия пустил! С помощью областной прокуратуры Лотенко сможет устранить всех конкурентов. Ради нового передела собственности пожертвовать каким-то директором банка – дело плевое. Следующая версия. Убийство Мякоткина связано с его работой в банке. Наконец, последняя версия, бытовая. Мякоткина кто-то мог убить на почве личных неприязненных отношений.

– Версия пятая, – вставил Воронов. – Стреляли в Лотенко, а попали в его соседа.

– Хорошо, – согласился Роман Георгиевич. – Возьмем за основу все пять версий.

– Дело мне возбуждать?

– Нет. Расследованием займется Лаптев. Если его потребуют наказать за бездействие, то я легко отпишусь. Андрей еще год в должности не отработал, так что наказывать его нельзя. Ты, Виктор, будешь у Лаптева на подхвате, ему с больной ногой по городу бегать незачем. Кстати, по какой статье дело возбудим? По вандализму?

– Все зависит от того, является ли памятник объектом, имеющим историческое значение, или нет, – ответил Воронов. – Роман Георгиевич, я приеду от Козодоева, пороюсь в кодексе и подыщу подходящую статью.

У Самойлова на столе зазвонил телефон.

– Работайте! – сказал Роман Георгиевич и поднял трубку.

17

Покинув площадь Советов, Сергей Козодоев помчался к кафе «Встреча», нашел там проститутку, от которой заразился, и повез ее к себе домой. По дороге в круглосуточно работающем ларьке он купил две бутылки водки подозрительного качества. Всю ночь Козодоев занимался с проституткой воспитательной работой, бил по ее щекам, стегал ремнем по спине и ягодицам. Устав от рукоприкладства, он распил с этой особой бутылку водки и потащил ее в кровать.

«Теперь бояться нечего! Все самое худшее уже свершилось», – подумал он.

После секса проститутка осторожно поинтересовалась насчет оплаты, и воспитательная работа была продолжена в том же порядке.

Ночная оргия доставила Сергею несказанное удовлетворение, но всему хорошему приходит конец. Под утро Козодоев ослаб, от спиртного его потянуло в сон.

Сергей расплатился с проституткой оплеухами, выгнал ее на улицу, а сам поехал на работу. Как он не попал в дорожное происшествие, одному богу известно.

Охранник, открывший ему гараж, был поражен. Сын известного бизнесмена в прямом смысле слова вывалился из-за руля «Волги» и самостоятельно подняться к себе на этаж не мог.

В половине восьмого в кабинет Козодоева-младшего зашла техничка, немолодая трудолюбивая женщина, немало на своем веку намучившаяся с мужем-алкоголиком. Хозяина кабинета она нашла спящим на диване. Уборщица малость поохала и взялась за работу. Она промыла пол, сняла с пьяного заместителя директора куртку, перепачканную известкой, той же тряпкой, которой вытирала пыль, отерла Сергею лицо, убрала с губ и подбородка слюну, набежавшую во сне.

Из личного персонала Козодоева первой на работу в этот день пришла Марина. На проходной охранники предупредили ее о том, что Сергей Владимирович приехал в офис в разобранном состоянии, то есть совершенно невменяемый. Она открыла дверь своим ключом, проверила кабинет и убедилась, что охранники очень точно описали состояние ее начальника. Никакие попытки привести его в чувство успеха не имели.

В десять часов Козодоев-старший поинтересовался у Марины, где находится его сын. По телефону она не стала объяснять Владимиру Семеновичу, что его заместитель спит мертвецки пьяный у себя в комнате отдыха, оставила за старшую в приемной Катю и отправилась к директору СГТС с докладом о состоянии его отпрыска.

В это время в приемную Козодоева-младшего позвонили из милиции.

– Я могу услышать Сергея Владимировича? – спросил Катю властный мужской голос.

– Он сейчас занят, – не задумываясь, ответила девушка.

– Хорошо. Передайте Сергею Владимировичу, что в четырнадцать часов к нему приедет следователь и задаст несколько вопросов о вчерашних событиях.

Вернувшись в приемную, Марина узнала о звонке и пришла в ужас:

– Катюха, ты что, рехнулась? Ты зайди, посмотри на начальника! Он до вечера в себя не придет. У него в комнате так ацетоном воняет, что дышать невозможно, а ты ему в график встречу записала!

Марина велела Кате больше не отвечать ни на какие звонки, опять побежала к директору СГТС и сообщила ему неприятные новости.

Козодоев-старший вызвал доверенного помощника и пошел проведать Сергея.

Взглянув на беспомощного сына, Владимир Семенович пришел в ярость.

– Твари безмозглые! – закричал он. – Кто из вас отвечал на звонок?

– Я, – ответила Катя, побледнела от испуга и поднялась с места.

– Скажи мне, идиотка, я за что тебе деньги плачу? За то, что ты с моим сыном спишь? Отвечай, я тебя проституткой работать нанял или референтом? Ты не могла сказать ментам, что Сергей в командировке, на совещании или в больнице? Ты понимаешь, что наделала? Если после обеда следователь не застанет сына на месте, то менты решат, что он скрывается от них. Почему Господь вместо мозгов дал бабам мякину? Привыкли одним местом думать, а я им зарплату каждый месяц плачу! Как тебя зовут? Катя? Пошла вон отсюда, Катя! Чтобы я тебя больше здесь не видел. Ты уволена! Завтра придешь в бухгалтерию и получишь расчет.

Катя зашмыгала носом и стала собирать вещи.

Владимир Семенович выпустил пар, немного успокоился.

– Тебя как зовут? – спросил он рыженькую девушку.

– Анна, – пролепетала она.

– Иди в медпункт и приведи сюда фельдшера! – приказал Козодоев-старший.

– Владимир Семенович, – робко обратилась к нему Катя.

Но директор СГТС был непреклонен.

– Ты уволена. Разговор окончен. Если через две минуты ты не покинешь помещение, то я вызову охрану.

Девушка заплакала и вышла.

Владимир Семенович глубоко вздохнул, помассировал область сердца и стал дальше руководить процессом отрезвления сына:

– Марина, не стой без дела! Нашатырь, мокрое полотенце, свежий воздух. Открой окна, а то тут запах стоит как в конюшне.

– Может, Сергея в баню свозить, попарить? – предложил помощник. – К обеду свеженький будет как огурчик.

– В бане похмелье изгоняют, а Сергей пьян как скотина. У него в парной сердце может не выдержать. Его бы сейчас под холодный душ поставить да горячим чаем напоить… – договорить он не успел.

В приемную без стука вошел сотрудник аппарата Лотенко.

– Владимир Семенович, вас Анатолий Борисович вызывает.

С досады Козодоев-старший сплюнул на свежевымытый пол.

– Мать твою, что за страна! Не успел сын напиться, как уже настучали. В какой помойке мы живем! Ничего, кроме клеветы и зависти, нет. Утром чихнешь у себя на кухне, к вечеру весь город обсуждать будет, что ты от туберкулеза помираешь. Пошли! Как настроение у шефа?

Лотенко был холоден и неприветлив.

– Владимир Семенович! – тоном, не предвещающим ничего хорошего, обратился он к Козодоеву. – В два часа дня к вам приедут представители следственных органов. Постарайтесь привести к этому времени сына в чувство.

Козодоев ничего не ответил. На душе у него было гадко, но оправдываться перед главным бизнесменом области он не собирался.

– Вчера я был свидетелем недостойного поведения Сергея Владимировича, – скривившись больше, чем обычно, продолжил Лотенко. – Я понимаю, стресс, молодой возраст, стрельба, хаос. Но то истеричное состояние, в котором пребывал ваш сын, бросает тень на всех нас. Постарайтесь объяснить своему заместителю, что этот бред про грудь коммуниста – его личный экспромт. Собственный! – Лотенко, прямо как самый настоящий библейский пророк, многозначительно указал перстом вверх, где над крышами, в тучах и городском смоге, таилась истина.

«Валить отсюда надо», – отчетливо понял Козодоев.

Если до этого разговора у него оставалась капля сомнения насчет того, эмигрировать или нет, то сейчас бывший буровой мастер всеми клеточками своего тела осознал, что чем быстрее он покинет Россию, тем будет лучше.

– Владимир Семенович, – продолжил Лотенко, – объясните мне, ваш сын что, не понимает разницу между милицейским полковником и сержантом ППС? Какого черта он вчера крыл Живко отборным матом? Полковник – мстительный человек, он публичного оскорбления просто так не оставит.

– Анатолий Борисович, это вы вчера из-за памятника за моим сыном наблюдали? – с трудом удерживая себя в рамках приличия, осведомился Козодоев. – Хочу отдать вам должное. У вас отличный слух! Ни одного слова не пропустили.

– Сочту вашу дерзость проявлением нервного перенапряжения. Мой вам совет. Если Сергей Владимирович психически болен, то лечите его. А если он считает, что ему все дозволено, то поищите ему другое место работы. В моем здании психопатам делать нечего!

Козодоев-старший ничего на это не ответил и вернулся к сыну.

Благодаря совместным усилиям фельдшера и Марины Сергей пришел в себя, но был так слаб, что не мог подняться с дивана и самостоятельно попить воды.

– К двум часам поставьте его на ноги! – приказал Владимир Семенович и ушел к себе.

Он хотел успокоиться, подумать о словах Лотенко и принять лекарство от боли в изношенном сердце.

18

В эту же среду, еще утром, пока Сергей Козодоев отсыпался, Живко вызвал к себе Игоря Ефремова. Отношения между ними напоминали тайное сотрудничество шефа гестапо Мюллера и Мартина Бормана, личного секретаря Гитлера. Формально Мюллер не подчинялся Борману, но на практике выполнял любые его поручения.

На чем основывалось сотрудничество гестаповца и партийного функционера, история умалчивает, а с Живко дело было так. Он застал Ефремова в нетрезвом виде на дежурстве и не стал раздувать из этого случая скандал. Ефремов, всю ночь ожидавший кары небесной, наутро примчался к полковнику, попросил прощения и заверил, что больше на службе не выпьет ни грамма. Обманул, конечно, но Живко его простил.

С тех пор Игорь исполнял любые просьбы полковника, а иногда сам проявлял инициативу. Как-то с дочери знакомых Живко сняли шапку. Ефремов бросил на раскрытие преступления весь личный состав уголовного розыска Ленинского РОВД и нашел грабителей в течение суток.

– Я хотел, чтобы ты допросил некоего Сергея Козодоева, – сказал Ефремову полковник. – Этот человек был у памятника Ленину. Когда началась стрельба, он повел себя очень странно, остался стоять, хотя все бизнесмены убежали. Что это? Нерасторопность, ступор? Или Козодоев знал сценарий событий на площади?

– Я слышал, Василий Кириллович, что этот негодяй вас матом обругал.

– Игорь, я почти тридцать лет в милиции. В русском языке нет такого матерного слова, которым меня не оскорбляли бы. Пожалуй, в татарском языке тоже нет. По молодости лет я работал на территории, где был татарский поселок. Кстати, ты не знаешь, что по-английски значит «фак»?

Ефремов перевел.

– Я так и понял! – Полковник, довольный своей сообразительностью, заулыбался. – Если бы ты слышал, как американская корреспондентка своего оператора чихвостила! Через слово «фак» да «фак»! Как лягушка на болоте квакала.

– У них это выражение не так оскорбительно, как у нас.

Полковник вставил в видеомагнитофон кассету, прокрутил Ефремову запись событий на площади, потом сказал:

– Обрати внимание, я стою, вжав голову в плечи. Американский оператор трясется как осиновый лист, корреспондентка вся напряжена, а Козодоеву хоть бы хны! Мы подсознательно ждем третьего выстрела, а он – нет. Спрашивается: почему? Созвонись с ним, назначь встречу и допроси его о событиях на площади.

– Все сделаю, Василий Кириллович! – заявил Ефремов.

– Вот еще что, – немного подумав, сказал полковник. – Одному тебе идти в логово врага не следует. Я договорюсь с Самойловым, он выделит следователя. Вдвоем надежнее будет.

В половине второго Ефремов зашел за Вороновым. Они прогулялись до площади Советов, благо идти было недалеко и погода стояла хорошая.

На входе в здание Ефремова и Воронова ожидал первый сюрприз. Охранники на проходной отказались пропускать их к Козодоеву.

– Ожидайте здесь! – приказал им плечистый здоровяк, облаченный в камуфляжную форму.

– Погоди, как это ожидайте? – возмутился Ефремов. – Мы созванивались, нас ждут!

– Ничего не знаю! – отрезал охранник. – Стойте здесь. Когда Козодоев решит, тогда вас и вызовет.

– Чего?! – вскипел Игорь. – Он меня вызовет? Посмотри сюда. Я майор милиции!

Охранник даже смотреть в удостоверение не стал.

– Да мне по фигу, кто ты! – презрительно проговорил он. – Здесь частная собственность, так что можешь засунуть свои корочки в одно место и больше не размахивать ими.

Взбешенный Ефремов рванулся к наглецу. Дело наверняка закончилось бы потасовкой, но вмешался Воронов.

Он заградил собой охранников, оттеснил коллегу в сторону и сказал:

– Игорь, успокойся! Подождем немного, ничего с нами не случится.

– Хорошо, подождем, – сквозь зубы процедил оперативник.

Воронов повернулся к охранникам и с улыбкой, по-товарищески, сказал:

– Уважаемые господа, ваши частные владения заканчиваются за порогом. Там, на площади, действуют наши, российские законы. Если вы не собираетесь жить в этом здании безвылазно, то я порекомендовал бы вам выбирать выражения, когда вы говорите с представителями власти.

– Чего? – набычился здоровяк. – Ты нам угрожать вздумал?

– Я?! – поразился Воронов. – Упаси бог! Нет на свете человека, который сказал бы, что я ему когда-то угрожал. Вы, уважаемый, съездите на досуге в СИЗО. Там мои клиенты в каждой камере сидят, приговора дожидаются. Поговорите с ними. Если хоть один скажет, что я ему угрожал, я вам пачку лучших сигарет куплю.

– Этот человек вчера здесь был, – вмешался в разговор второй охранник. – Он представлялся сотрудником КГБ. У него пистолет с собой был.

– Вы с кем-то меня путаете! – возразил Виктор. – Я следователь городского управления милиции. Вот мое служебное удостоверение. Оружия у меня нет. Можете проверить, но учтите, незаконный обыск – это уголовно наказуемое деяние. Кто дотронется до меня, тот себе приговор лет на пять подпишет. Я это умею! – Воронов, как школьник-озорник, подмигнул охранникам.

Мужики в камуфляже юмора не поняли и демонстративно занялись своими делами.

Пока Ефремов и Воронов ожидали вызова к Козодоеву, в кабинете у заместителя директора «Сибгазтранссервиса» кипела работа. Марина, фельдшер и начальник юридического отдела Юркевич пытались привести Сергея в более или менее адекватное состояние.

– Понюхай еще раз нашатырь, – упрашивал его фельдшер. – Выпей микстуру, встряхнись. Черт побери! Ничего не помогает.

– Что с ним такое? – в который уже раз спросила Марина. – Не может человек полдня в себя приходить.

– Паленая водка! Чуешь, запах какой стоит? Голимым ацетоном воняет. С поддельной водки похмелье тяжелое, с помрачнением сознания, с галлюцинациями. Плюс стресс. Вчера на площади Сергей Владимирович натерпелся. Снайпер, говорят, мужчину подстрелил, стоявшего рядом с ним.

– Сергей, посмотри на меня, – попросил Юркевич. – Может, ему еще раз уши потереть? Сергей, ты меня слышишь?

– Я в норме, – еле ворочая языком, ответил Козодоев. – Пусть менты заходят, я им, козлам, все выскажу!

– Это они тебе, рожа пьяная, выскажут! – в сердцах бросил Юркевич. – Что-то надо делать. Если менты уйдут, то Лотенко такой скандал поднимет, что мало никому не покажется.

– Есть один метод, – неохотно проговорил фельдшер. – Но он… как бы это сказать-то? Кратковременный, да.

– Доктор! – оживился начальник юридического отдела. – Приведите его в норму минут на десять, а там я ментов запутаю, туману напущу, и на сегодня дело закончим. – Юркевич посмотрел на часы, поморщился. – Менты уже второй час на проходной стоят. Давайте что-то делать.

Фельдшер был опытным реаниматором. Он завел Козодоева в комнату отдыха, усадил на диван, достал из саквояжа склянку с прозрачной жидкостью, плеснул в стакан.

– Видит бог, я не хотел, но другого пути нет, – пробормотал фельдшер, добавил в стакан воды, протянул Сергею. – Пей, только залпом, во рту жидкость не держи.

Козодоев трясущимися руками принял емкость, понюхал содержимое, передернулся.

– Фу, какая гадость! – Он поморщился. – Это что, водка? Почему она такая теплая?

– Это медицинский этиловый спирт. При смешивании его с водой происходит химическая реакция и выделяется тепло. Сергей, ты пей, не нюхай, а то хуже будет.

Козодоев выполнил его указание, чуть посидел, отдышался.

– Запоминай, – начал инструктаж фельдшер. – Минут на двадцать ты взбодришься, а потом выпадешь в осадок. Постарайся за это время ответить ментам на основные вопросы, а дальше Юркевич в дело вступит.

– Пошли! – Сергей вернулся в кабинет, занял место за столом, щелкнул селектором. – Позвоните на проходную. Пускай менты поднимаются в приемную. Через пару минут я их приму.

– Ну вот и славненько! – обрадовался Юркевич.

Сергей достал сигареты.

Фельдшер бросился к нему, перехватил руку у самого рта.

– Потерпи! – взмолился медик. – Тебя от курева снова развезет.

– Ничего мне не будет! – заявил Козодоев, высвободил руку, прикурил, жадно затянулся и тут же почувствовал, как сознание вновь помутилось.

– Сергей, ты в норме? – заглядывая ему в глаза, спросил Юркевич. – Вот черт, он опять в ауте!

– Через минуту все в порядке будет, – заверил его Сергей.

Начальник юридического отдела включил селектор.

– Приемная, наши гости уже поднялись? Как придут, угостите их чаем. У нас тут небольшая задержка вышла. Как будем готовы к встрече, я сообщу вам.

– Сергей, давай еще укольчик сделаем, – предложил фельдшер.

– Коли, – милостиво разрешил Козодоев.

– Ты что вчера пил? – не подумав, спросил медик.

– Твое какое дело? – взорвался Сергей. – Нужен укол – так делай его. Чего ты меня расспрашивать взялся, как прокурор на допросе? Повадились совать нос не в свои дела. Что пил, что ел? – передразнил он медика. – Нефть сырую пил и асфальтом закусывал. Доволен?

Фельдшер несколько часов пытался привести пациента в божеский вид, а в итоге нарвался на неприкрытое хамство. Он обиделся, сделал укол и ушел.

Минут через двадцать Козодоев объявил, что готов к приему посетителей.

– Проходите, – пригласил Юркевич милиционеров.

Ефремов взглянул на часы.

– Не прошло и полгода, – пробурчал он себе под нос.

В кабинете представителям власти сесть никто не предложил. Они остались стоять посреди помещения, как бедные просители перед барином.

– Как я понимаю, вы по делу? – спросил Игоря Юркевич.

– Вы кто? – вместо ответа осведомился Ефремов.

– Я начальник юридического отдела СГТС. Директор фирмы поручил мне присутствовать при разговоре и проконтролировать, не ущемляются ли права господина Козодоева.

– Вы же не адвокат…. – начал было возмущаться Игорь, но Воронов одернул его.

– Все в порядке, – сказал он. – Я следователь. У меня будет несколько вопросов к Сергею Владимировичу.

– Вы нашли человека, который стрелял в меня? – спросил Козодоев.

– В вас? – изобразил удивление Воронов. – Почему вы решили, что неизвестный преступник стрелял именно в вас?

– В кого же еще? В Мякоткина он попал случайно. Я был главной мишенью! – Козодоев вышел из-за стола, встал напротив милиционеров. – В меня стреляла эта фашистская сволочь! – Хозяин кабинета ткнул себя пальцем в грудь. – В меня метил ваш наймит. Что, вы с чем-то не согласны? Я по глазам вашего полковника видел, что это он устроил кровавую бойню. Разве не так? – Козодоев прищурился, всмотрелся в лицо Ефремова, показавшееся ему знакомым. – Мы где-то встречались? – спросил он Игоря. – Ты в ГАИ не работал?

– Бог миловал, – сквозь зубы ответил Ефремов.

– Пока не найдете человека, который стрелял в меня, и не арестуете его, мне с вами разговаривать не о чем. Аудиенция окончена! Вы свободны.

– Как свободны? – вспылил Игорь. – Мы представители власти….

– Еще слово, я вызову охрану и вас отсюда вышвырнут, как Паниковского из исполкома. – Козодоев вернулся за стол, вытряхнул сигарету из пачки, закурил. – Вы еще здесь? – издевательским тоном спросил он. – Советую вам не злоупотреблять моим терпением, – завершением этой фразы стала трехэтажная матерная брань.

– Пошли! – Воронов потянул коллегу за рукав. – Идем, Игорь. Не надо ничего говорить.

Взбешенный Ефремов подчинился, но не потому, что побоялся охранников. Он оценил состояние Козодоева, понял, что этот человек пьян и расспрашивать его о событиях на площади смысла нет.

«Поручение Живко я выполнил, – подумал Игорь. – Теперь пусть полковник решает, как дальше быть».

На выходе из приемной Воронов перепутал направление и уверенно пошел в другую сторону от лестничного марша.

Охранник в серой униформе преградил ему путь.

– Вам туда! – указал он рукой на фойе.

– Заблудился, – смущенно оправдался Виктор.

На крыльце здания милиционеры остановились, закурили.

– Ну что, Ворон, теперь ты понял, почему в девятьсот семнадцатом году революция произошла? – спросил Ефремов. – Пришли крестьяне к барину поговорить о посевах, а он их велел взашей прогнать. Как нас с тобой. Крестьяне подумали малость и вернулись вечерком с вилами и косами, решили социальную справедливость восстанавливать. Знаешь, за что мне обидно? Этот Козодоев ведь был пионером и комсомольцем, ленинские зачеты сдавал, в тимуровском движении участвовал, а потом – раз! – и превратился в буржуя, в аристократа, для которого мы с тобой плебеи, недостойные даже короткой беседы.

– Он пьяный был или обкуренный. Глаза у него сверкали, как у религиозного фанатика перед алтарем.

– Нет, – покачал головой Игорь. – Он не пьяный и не под воздействием наркотиков. У него просто крыша от поддельной водки поехала. Я уже сталкивался с такими чудесами. Если Козодоев вчера целую бутылку приговорил, то в себя придет никак не раньше чем через сутки. От паленой водки человек дуреет не когда пьяный, а когда у него похмелье наступает.

На крыльцо подышать свежим воздухом вышли охранники. Воронов с Ефремовым побросали сигареты и поспешили в УВД докладывать руководству о несостоявшемся допросе.

Пока Юркевич провожал милиционеров до дверей приемной, Козодоев вернулся в комнату отдыха и рухнул на диван. В шесть вечера его растолкал начальник службы безопасности СГТС Алексеев, широкогрудый якут с пудовыми кулаками. Он любил рассказывать о себе. Дескать, род мой идет от казаков-первопроходцев. Прабабка моя их уважала, вот я и пошел не в мелкую северную породу, а в забайкальских ширококостных русаков.

– Сергей Владимирович, вставай! – Алексеев потряс Козодоева за плечо. – Отец велел тебя домой отвезти.

Козодоев с трудом поднялся и пробормотал:

– Поехали.

У подъезда, где жил сын директора СГТС, Алексеев велел водителю остановиться, но из машины выходить не стал.

– Сергей Владимирович, это не тебя делегация ждет? – не оборачиваясь, спросил он.

Козодоев всмотрелся в лица четверых парней, поджидающих кого-то на лавочке у подъезда.

– Я их не знаю, – неуверенно ответил он.

– Пошли! – обдумав ситуацию, скомандовал якут.

С грациозностью разжиревшего леопарда он вылез из «Волги», подошел к парням и спросил:

– Кого ждете? Не меня, часом?

– Нет, его, – указал на Козодоева парень в кожаной куртке. – Он вчера нашу девочку снял, а расплатиться позабыл.

– О, мани-мани, хрен в кармане! – засмеялся Алексеев. – Сейчас все уладим!

Он сделал полшага назад и так врезал ближайшему мужчине носком армейского берца в челюсть, что тот кувыркнулся с лавочки на спину и затих.

– Закурить есть? – зло спросил якут.

Парни пришибленно промолчали. Вопрос о куреве – самый провокационный. Не так ответишь, без зубов останешься.

– Я вижу, вы спортсмены, бегуны на длинные дистанции. Пока я добренький, забирайте эту падаль и валите отсюда бегом. Или я вам сейчас столько бабла отсыплю, что карманы треснут.

Дважды повторять ему не пришлось. Сутенеры подхватили бездыханного товарища и быстро скрылись в темноте двора.

Дома у Сергея якут проверил холодильник, забрал недопитую бутылку водки.

– Если почувствуешь себя плохо – вызывай «Скорую», – сказал он.

– Мне уже плохо, – признался Козодоев.

Начальник охраны не стал бросать хозяйского сына в трудную минуту. Вначале он по телефону доложил директору СГТС о состоянии Сергея, потом вызвал врача.

Бригада «Скорой помощи» приехала через час, когда Козодоеву стало совсем плохо. Его, полуживого, отвезли в токсикологию, сдали с рук на руки врачам в приемном покое. Дежурный врач, осмотрев Сергея, велел немедленно приступить к реанимационным мероприятиям.

– Еще немного и было бы поздно, – сказал он наутро родителям Сергея.

– Доктор, это опасно? – испуганно спросила Римма Витальевна.

– Уже нет! – заверил ее врач. – Через пару дней поставим больного на ноги, а через неделю, если не будет осложнений, выпишем.

Владимир Семенович достал кошелек, не пересчитывая, вынул из него все купюры, какие там были.

– Это лично вам, – сказал он. – Если для сына понадобятся импортные лекарства или сиделка, вы только скажите, мы средства найдем.

– Буду иметь в виду, – сказал токсиколог.

19

В четверг Лаптев возбудил уголовное дело по факту покушения неустановленными лицами на совершение преступления, предусмотренного частью первой статьи 230 УК РСФСР, – умышленное уничтожение, разрушение или повреждение памятников истории и культуры.

– Дело возбудим по факту, а там посмотрим, будут у нас подозреваемые или нет, – сказал Самойлов.

– Почему бы в качестве подозреваемого не указать крановщика? – спросил Лаптев. – Он-то точно хотел памятник демонтировать.

– Андрей, ты мыслишь как опер, инстинктивно хочешь выставить карточку на раскрытие преступления, а нам она не нужна. В следствии свои игры и свои правила, одно из которых – не спеши! Возбуждай дело и принимай его к своему производству.

Первым на допрос Лаптев вызвал Катукова, главного архитектора города.

– Над архитектурным обликом площади Советов работали два известных московских архитектора, – сказал тот. – Именно они решили, что пальто у Ленина должно быть запахнуто на левую сторону, иначе памятник не вписывается в архитектурную композицию площади. Все разговоры о том, что при изготовлении монумента скульптор Кербель ошибся с этим пальто или решил пошутить, не имеют под собой оснований. Перед созданием скульптуры Ленина были изготовлены десятки рисунков памятника с разными вариантами верхней одежды. Потом Кербель изваял модель памятника, которую утверждала представительная комиссия из ЦК КПСС. Представьте, десятки людей просматривают эскизы, оценивают модель памятника. И что, все они не заметили, что пальто у Ленина запахнуто на «женскую» сторону?

– Мне кажется, что если бы у Ленина было пальто мужского покроя, то ничего не изменилось бы, – высказал свое мнение Лаптев.

– Скажите, у вас какое звание? Капитан? Мне кажется, что если у вас с погон отковырять по одной звездочке, то ничего не изменится. Вы как были капитаном, так и останетесь им. Подумаешь, пара звездочек! Два крохотных кусочка алюминиевого сплава. Или разница есть? То же самое с канонами городской архитектуры. Изменится пальто у Ленина, и вся композиция площади Советов исказится.

– Даже спорить не буду! – заявил Андрей. – Аргумент со звездочками исключительно доходчив. Что вы скажете о зданиях вокруг площади? Под ними действительно прорыта сеть подземных переходов?

– Подземные коммуникации к городской архитектуре не относятся. Ими должно заниматься Управление гражданской обороны. Бомбоубежища – их сфера.

– У кого я могу запросить сведения по подземным переходам?

– Ни у кого! – твердо проговорил архитектор. – Официально никаких подземных ходов нет. При строительстве зданий между ними не рыли траншеи для будущих подземных галерей. Все они были созданы потом, скрытно, силами специального строительного управления Мосметростроя. Вы заметили, что здание бывшего обкома КПСС построено в виде замкнутого прямоугольника? У этого здания большой внутренний двор, который можно использовать как временный склад для грунта, вычерпанного из подземелий. Из официальных источников мне известно, что под обкомом расположено большое бомбоубежище, а вот что находится под ним или рядом, одному богу известно. Вам довелось быть около городской больницы в Кировском районе? Вентиляционные короба во дворе хирургического корпуса видели? Всем известно, что под больницей построено бомбоубежище. Когда я был студентом архитектурного института, мне попался интересный архивный документ. Он уже был подготовлен к списанию, и я буквально выудил чертежи из кучи мусора. Оказывается, из больничного бомбоубежища к Кировскому райкому партии идет подземный ход. У меня родители всю жизнь прожили рядом с этой больницей и даже не подозревали, что под березовой рощей есть такая галерея.

– Что-то не вижу большого смысла на окраине города подземные ходы рыть.

– В том-то и суть, что это самый отдаленный район областного центра. Если возникнет угроза воздушного нападения, то руководство области по подземным переходам выйдет наружу и переедет в Кировский район, где под землей оборудован запасной командный пункт. Если вражеские бомбардировщики уничтожат райком, то руководство переберется в городскую больницу.

– Кому нас бомбить? – недоуменно спросил Лаптев. – У Монголии авиации нет, китайские бомбардировщики к нам не прорвутся, американцы даже через Северный полюс не долетят. У них горючего не хватит.

– Как архитектор-градостроитель могу вам сказать, что при советской власти во всех областных центрах, независимо от близости границы и дружественности сопредельных государств, всегда возводились убежища и подземные командные пункты. Когда бомбы с неба посыплются, прятаться надо будет, а не размышлять, чей самолет прорвался.

– В чьем ведении находятся командные пункты и подземные ходы?

– Бомбоубежище в Кировском районе летом этого года было сдано в аренду коммерсантам под овощехранилище. Подземный ход к райкому партии засыпан и приведен в негодность. Бомбоубежище под обкомом партии должно быть в ведении Управления по гражданской обороне, а подземных ходов официально просто нет.

После разговора с архитектором, свидетелем, Андрей занялся аналитической работой, стал сводить воедино разрозненные сведения по делу.

«Раненого американца надо исключить, – размышлял он. – Джон Флейк вошел в состав съемочной группы в последний момент. У нас в городе никто не мог ожидать его приезда. Снайпер выстрелил в оператора для создания паники на площади или для куража. А что, тоже вариант! Застрелил Мякоткина и пальнул в иностранца, чтобы тот надолго запомнил Сибирь-матушку. Представляю ощущения Флейка. Внезапно стекло над его головой разлетелось вдребезги, и на него обрушился град осколков. Оператор стал ощупывать окровавленную голову, а уха-то и нет! Интересно, пришили ему его или он эту драгоценность в Москву в термосе со льдом повез? Без уха жить как-то не то, надо волосы длинные отпускать, под старость лет слуховой аппарат не на что крепить будет. Все, с Флейком покончено! Пошлю отдельное поручение в Москву, пусть они его допросят и признают потерпевшим. Мне он не нужен».

Андрей пододвинул к себе документы, связанные с новым корпусом облисполкома.

«Областной исполнительный комитет – исполнительно-распорядительный орган власти, осуществлявший руководство промышленностью, правоохранительными органами, хозяйственными и социально-культурными учреждениями и объектами на территории области. Формально подчинялся областному Совету депутатов трудящихся. Фактически являлся органом областного комитета КПСС.

В августе 1991 года после запрета деятельности КПСС облисполком как самостоятельная организация был упразднен. Его подразделения частично вошли в состав администрации области.

Облисполкому принадлежали два здания, расположенные на площади Советов. Новый корпус сдан в эксплуатацию в 1976 году. Длина здания – 110 метров, высота – 5 этажей. Крыша двускатная, чердачного типа. Внутри здания наверх ведут центральный лестничный марш и два запасных марша по краям здания. На пятом этаже по фасаду расположено 28 кабинетов различной площади.

Следственными мероприятиями установлено, что неизвестный преступник вел стрельбу из углового кабинета номер 501 на пятом этаже. Кабинет до ликвидации облисполкома занимали сотрудники отдела по земельному законодательству. После реорганизации он был сдан в аренду кооперативу «Твоя реклама». Площадь кабинета – 18 квадратных метров, длина по фасаду – 6 метров. На площадь выходят два двустворчатых окна.

Охрану здания в вечернее и ночное время осуществляет вахтер, пост которого расположен на первом этаже, у входа. В дневное время вход в новый корпус свободный.

Осмотр кабинета номер 501 проводился следователем городской прокуратуры 21 октября в 6:00 часов. На момент осмотра крайнее правое окно было приоткрыто. Гильз, следов пороховых газов или характерных отпечатков обуви не обнаружено. Все следы пальцев рук, обнаруженные на месте происшествия, принадлежат сотрудникам кооператива «Твоя реклама». При исследовании дверного замка обнаружены многочисленные царапины, свидетельствующие о воздействии на личинку замка посторонними предметами».

«Проще говоря, к замку неоднократно подбирались ключи, – подумал Андрей. – Скорее всего, дело было так. Преступник пришел в кооператив дать рекламу. Пока у него принимали заказ, он осмотрел помещение, замки и дверь. Вечером или ночью вернулся и подобрал ключ к замку. Теперь главный вопрос. Куда он делся?

Здание было осмотрено трижды. В первый раз, еще ночью, бойцы ОМОНа проверили все кабинеты, но никого не нашли. Самойлову не понравились результаты обыска, и он отправил на новый осмотр всех сотрудников милиции, находившихся утром на площади. В третий раз в проверке здания принимали участие милиционеры отдельного батальона патрульно-постовой службы внутренних войск, проще говоря, солдаты срочной службы. Они в присутствии владельцев кабинетов и арендаторов провели новый осмотр и вновь никого не нашли.

Преступник не мог спрятаться в шкафу или в укромном закутке. От солдат утаиться невозможно. Во-первых, за поимку преступника им был обещан отпуск, во-вторых, надо учитывать человеческое любопытство. Даю гарантию, солдаты даже ящики письменных столов проверили, во все щели заглянули.

Так, что дальше?

Все окна в здании были закрыты. Отсюда вывод. Снайпер покинул здание через крышу либо под землей».

Лаптев не привык так много работать с бумагами. От бесчисленных документов у него начинало рябить в глазах, к тому же и здоровье подводило. Как бы он ни хорохорился, как бы ни демонстрировал свою выносливость, на самом деле был еще слаб.

«В книге «Тайна двух океанов» шпион, завербованный японской разведкой, прыгает с высотного здания, раскрывает в полете плащ-парашют и благополучно ускользает от чекистов. Книга написана в тридцатые годы. Тогда плащ-парашют был фантастикой. А сейчас? Предположим, что такие плащи есть и снайпер где-то достал его.

Но с какой целью? Убить банкира? Чепуха. Плащ-парашют должен стоить не одну сотню тысяч долларов. За такие деньги проще бригаду киллеров нанять. Они расстреляли бы Мякоткина из автоматов в любой точке города.

Что еще остается для бегства по воздуху? Парашют-крыло. Предположим, что после стрельбы снайпер забрался на крышу и спланировал вниз. Нет, отпадает. Ему некуда лететь. Там с одной стороны площадь, с другой – внутренний двор, гаражи, деревья и наши милиционеры в оцеплении.

Отсюда вывод. Снайпер ушел из здания под землей. – Андрей посмотрел рапорты сотрудников, проверявших подвал нового корпуса облисполкома. – Надо самому идти и осматривать подвал, – решил он. – Я смогу увидеть замаскированный вход. Наверняка путь к нему идет через теплоузел или фальшивую электроподстанцию. – Лаптев разложил перед собой карту центра города. Прикинул, куда может вести подземный ход из нового корпуса облисполкома. – Если основное бомбоубежище находится под бывшим обкомом партии, то одна ветка должна вести туда. Логично предположить, что снайпером является кто-то из милиционеров, охраняющих обком. А что, очень даже реально. Снайпер мог под землей пройти в новый корпус, обстрелять площадь и беспрепятственно вернуться на место».

Андрей сделал пометку в рабочем блокноте:

«Узнать все о системе охраны обкома».

Следующим документом, изученным Лаптевым, было заключение судебно-баллистической экспертизы. На исследование криминалистам были представлены две пули: одна – из трупа Мякоткина, вторая – из оконной рамы. Обе были выпущены из одного оружия, предположительно снайперской винтовки Драгунова.

«Что мы имеем на данный момент? – подвел итог Лаптев. – Получается, что вечером двадцатого октября неизвестный преступник проник в новый корпус облисполкома, открыл своим ключом пятьсот первый кабинет, занял позицию для стрельбы. После появления на площади группы бизнесменов, возглавляемых Лотенко, открыл стрельбу. Первым выстрелом он поразил насмерть банкира Мякоткина, вторым – разнес вдребезги окно в здании, находящемся на противоположной стороне площади. Пока все.

Нет, есть еще кое-что. О преступнике нам достоверно известно, что он хороший стрелок. Два выстрела – два попадания».

Андрей посмотрел на часы и решил еще немного потрудиться. Он отложил в сторону материалы, наработанные на месте происшествия, и взялся за изучение личности Мякоткина. Справку об американском операторе Лаптев читать не стал.

«Справка о личности потерпевшего. Мякоткин Сергей Иванович, 1940 года рождения, уроженец города Липецка, русский, образование высшее. Окончил физико-математический факультет Новосибирского университета. Во время учебы в университете проживал в одной комнате с Лотенко Б. С. До 1989 года Мякоткин преподавал высшую математику в политехническом институте, потом основал кооператив «Золотой ключик» по установке металлических дверей и изготовлению гаражей из материала заказчика. В сентябре 1991 года совет акционеров банка «Сибирь-капитал» избрал Мякоткина директором банка».

Лаптев нарисовал в рабочей тетради треугольник. Лотенко-отец, Лотенко-сын, Мякоткин.

«Очень даже логично, – подумал он. – Сразу же после путча Лотенко-старший исчез, а его сын стал богачом. Чтобы не класть все яйца в одну корзину, Борис Лотенко провел своего институтского друга на должность директора банка. Интересно, как его кандидатуру представляли акционерам? Дескать, господа, этот человек – прекрасный математик. Он подсчитает ваши денежки с точностью до копейки!

Таковы причуды нашего времени. Был преподавателем, стал банкиром. Если бы не жил в одной комнате с Лотенко, то до сих пор занимался бы гаражами».

Позабавив себя такими сравнениями, Лаптев вновь взялся за справку о потерпевшем.

«Состав семьи. Жена Екатерина Андреевна, 1941 года рождения, домохозяйка. Сын Алексей, 1964 года рождения, женат, проживает отдельно, владеет шиномонтажной мастерской в Ленинском районе города. Дочь Людмила, 1967 года рождения, проживает в г. Томске».

«Все, на сегодня хватит!» – решил Лаптев. – Пора домой, а то Лиза уже заждалась».

Вспомнив о жене, Андрей невольно улыбнулся и повеселел. Каждая встреча с Лизой доставляла ему радость.

Перед уходом с работы Лаптев решил заскочить в туалет. Проходя мимо своего бывшего кабинета, он остановился. Из-за двери раздавался негромкий протяжный вой, словно кто-то оплакивал убитого товарища.

Андрей посмотрел по сторонам. На этаже, занимаемом уголовным розыском, все кабинеты были закрыты. Сотрудники разошлись по домам или работали на выезде.

«Черт возьми, что там происходит? У Ефремова крыша съехала? Или он убил кого-то и сейчас воет над трупом? Эх, была не была! Посмотрим, кого там оплакивают».

Лаптев достал связку ключей, нашел среди них нужный, открыл кабинет и вошел внутрь.

20

В кабинете за письменным столом, подперев руками голову, сидел Ефремов.

Услышав шум открывающейся двери, он поднял голову и заявил:

– Это ты, Андрюха! Заходи, посмотри на меня. Я чмо, ублюдок, полное ничтожество!

– Нашел место, где каяться! – усмехнулся Лаптев. – Иди в церковь, излей душу священнику. Тебе легче будет.

– Не пойду. Я уже был там, хотя и давным-давно. Как-то моя любимая бабушка повела меня в церквушку в Кировском районе. Народу на богослужении собралось видимо-невидимо. Одни старухи и я. За те три часа, что простоял в толпе, я проклял все на свете. Теснота, ноги гудят, от нехватки воздуха голова кружится. Потом началось причастие. Меня подвели к попу, он говорит: «Кайся, сын мой!» А в чем мне каяться, если я во втором классе учился? Я был в те годы невинен, как агнец божий. Не успел я сказать, что мне не в чем каяться, как священник говорит: «Портфелями в школе дрался? Девочек за косы дергал? Я отпускаю тебе грехи. Ешь просвиру и вали отсюда, не задерживай очередь».

– Так и сказал? Вали, мол? – поддел коллегу Лаптев.

– Суть не в этом, Андрей. В те годы я был примерным мальчиком, портфелями не дрался, соседку по парте за косички не дергал, оценки в дневнике не исправлял. Это потом на меня, как на веретено, стали грехи наматываться. Если я сейчас пойду в церковь исповедаться, то священника на месте удар хватит. Я, Андрюха, не враг нашей церкви, так что в храм божий не пойду, пощажу здоровье работников креста и кадила. – Ефремов достал из-под стола початую бутылку водки, плеснул в стакан. – Выпей, Андрей, посочувствуй мне. Я моральный урод. Я принял унижения от человека, который должен вздрагивать от одного моего имени.

– Я не буду пить, – твердо заявил Лаптев.

– Андрей, ты знаешь обычай. Кто отказался выпить, тот стукач!

– Плевал я на все обычаи, вместе взятые! Обычай – это условность. Я враг условностей.

– Черт с ним, не хочешь – не пей, а я причащусь. Или нет, погоди. Вначале скажи, как ты вошел? У меня что, дверь не заперта была?

Лаптев отсоединил от связки ключ, положил на стол перед Ефремовым.

– Когда я уезжал в командировку, ключи дома оставил. До этого момента у меня никто не потребовал их сдать.

– Ах да, это же был твой кабинет! – Ефремов хотел было улыбнуться, но вместо этого у него получилась какая-то отвратительная гримаса, словно он раскусил капсулу с концентрированной лимонной кислотой. – Скажи, каково это, войти в свои бывшие владения, где теперь сидит другой человек?

– Желаю всего наилучшего! – сказал Лаптев, развернулся и пошел к двери, но Ефремов остановил его:

– Андрюха, стой, не бросай меня! Ты единственный человек, кому я могу пожалиться.

Лаптев, заинтригованный, вернулся к столу.

«Он ведь не пьян, – оценил состояние коллеги Андрей. – Просто выбит из колеи. Выпил-то Игорек совсем немного. Закаленного в передрягах опера с полбутылки водки не развезет».

– Мы с тобой никогда не ладили, – продолжил исповедь Ефремов. – Но я всегда ценил тебя как талантливого сыщика и руководителя. Наверное, в чем-то даже завидовал тебе.

«Пять минут подожду и ухожу», – решил Лаптев.

– Мы с тобой, Андрей, выкованы из одного металла, в нас течет одна кровь. Знаешь, почему Зиннер отказался от твоей должности? Он посидел в этом кресле день-другой и заявил: «Не могу в этом кабинете работать! Мне все время кажется, что Лаптев смотрит на меня». Зиннер, твой протеже, не смог тут работать, а я могу! Меня твой призрак не донимает. Я с ним мирно уживаюсь. – Заметив, что Лаптев собрался уходить, Ефремов вытащил из папки заключение криминалистической экспертизы, протянул ему и сказал: – На, посмотри! Это мой приговор, постановление о предании меня публичной анафеме.

Лаптев взял документ, пробежал глазами по заголовку и спросил:

– «Папиллон»? Он заработал, что ли?

Автоматическая электронная система распознания и сличения отпечатков пальцев рук «Папиллон» была введена в экспериментальную эксплуатацию в городском УВД в начале 1992 года, но положительных результатов пока не давала.

«Мы нарабатываем базу, а вы от нас результатов требуете!» – отмахивался от всех претензий начальник экспертно-криминалистического отдела и был прав.

Результативность «Папиллона» зависела от количества обработанного материала.

Условно все отпечатки пальцев можно разделить на две большие группы. Это следы, обнаруженные непосредственно на месте происшествия, и дактокарты, полученные при дактилоскопии живых лиц и трупов. В систему «Папиллон» спецы с января загружали дактокарты ранее судимых лиц, а по осени стали вводить отпечатки пальцев, снятые на местах убийств и других тяжких преступлений.

Теоретически система должна была сверить данные, обнаружить совпадение и выдать результат, например:

«На месте убийства гражданина Иванова отпечаток большого пальца правой руки оставил гражданин Сидоров, подвергнутый дактилоскопии при административном задержании за совершение мелкого хулиганства».

Андрей заинтересовался результатом работы «Папиллона» и изучил резолютивную часть заключения:

«Отпечаток пальца, обнаруженный 1 декабря 1982 года на месте убийства гражданина Бурлакова К. К. в квартире по адресу: ул. Волгоградская, д. 8, кв. 37, оставлен Козодоевым С. В.»

– Знакомая фамилия, – задумчиво произнес Лаптев.

– Знакомая?! – воскликнул Ефремов. – Андрей, да это же тот самый ублюдок, который нас с Вороном вчера на три буквы послал! Если бы не Витек, я бы эту тварь там же, у него в кабинете, удушил. Ты представь, я за этим щенком охотился, а он вывернулся, избежал уголовной ответственности и спрашивает меня: «Ты в ГАИ не работал?» Подонок! Точно такой же, как и я. Он убийца, а я малодушный слизняк! Десять лет назад я не решился настоять на его дактилоскопии, и вот результат! Он зажравшийся барин, а я весь в дерьме.

– Декабрь восемьдесят второго года, – стал припоминать Лаптев. – Я тогда только начал работать. Это не то дело, где деньги были по всей квартире разбросаны?

– Оно самое, черт побери! Я был в шаге от раскрытия, но проклятые проценты! В Ленинский РОВД пришел Балагуров, новый начальник. «Не вздумайте переносить нераскрытое убийство на новый год!» – сказал он нам. Костин, его заместитель по оперативной работе, взял под козырек и велел располовинить дело. Убийство мы списали на дружка Козодоева Михаила Быкова, а он сам остался в стороне.

– Как он сейчас выплыл? Его же не задерживали и не арестовывали.

– Тут ты не прав. Козодоева только за последний год раз шесть доставляли в милицию за драки и дебош в ресторанах, но дактилоскопировать его никто не решился. Он же не бич, не бродяга, а почтенный бизнесмен, пуп земли. Отпечатки его пальцев попали в базу случайно. В сентябре Козодоев на личном автомобиле приехал к знакомой в Заводской район. Пока он с ней развлекался, у него с машины сняли магнитолу. Приехала опергруппа, и его откатали как потерпевшего.

– Козодоев так обиделся на кражу магнитолы, что вызвал милицию? – удивился Андрей.

– У богатых свои причуды. Он мог бы плюнуть на мелкую кражу, но не стал.

– Воров нашли?

– Нет, конечно. Мы по квартирным кражам в полном завале, а тут магнитола из автомобиля! Хочешь узнать, как его дактокарта на обработку попала? Фантастика! Эксперт перепутал пачки и загрузил в «Папиллон» всякую чушь. Это рок, Андрюха, перст судьбы! Только мне от этого нисколько не легче. Я смотрю на это заключение и не знаю, что делать. Прошло десять лет. На момент совершения преступления Козодоев был несовершеннолетним. У него истек срок давности привлечения к уголовной ответственности. Он снова на коне. Этот убийца вновь будет невиновен.

– Срок еще не прошел, – заметил Андрей. – Убийство было в декабре, а сейчас октябрь. У тебя есть целый месяц, чтобы отыграться.

– Ничего у меня нет! – в отчаянии выпалил Ефремов. – С одним отпечатком пальца за такой короткий срок кашу не сваришь. Как только мы возьмем Козодоева за жабры, так тут же нарисуется опытный адвокат и начнет воду мутить. Дескать, мой подзащитный в декабре восемьдесят второго года был у Бурлакова в гостях. Пока мы будем эту версию отрабатывать, месяц пройдет.

– Палец – это неопровержимая улика, – заявил Лаптев. – Если ты хочешь вывести Козодоева на чистую воду, то тебе надо сделать так, чтобы он сам во всем признался. Палец плюс признание – это железобетонные доказательства для любого суда и прокурора.

– Ты смог бы его раскрутить?

– Наверное, смог бы. Но не буду. У меня дел полно. Памятник – это тебе не труп десятилетней давности. Он живее всех живых, нас в светлую даль зовет.

– «Пепел Клааса стучит в мое сердце»! – процитировал Ефремов слова Тиля Уленшпигеля. – Пока я не втопчу этого мерзавца в грязь, я буду считать себя никчемным подонком. Андрюха, поможешь мне поквитаться с этой сволочью?

– Мы же с тобой одной крови. Помогу.

На другой день Ефремов пришел к следователям бодрый, свежий, без признаков вчерашнего возлияния.

– Ворон, давай поиграем в игру «Вспомнить все», – предложил он.

– Классная игра! – заявил Виктор. – Как в нее играть? Ты будешь, как Шварценеггер в кино, бегать по управлению, а я – гнаться за тобой и кричать: «Стой, Хаузер! Здесь, на Марсе, тебе нигде не спрятаться!»

– Обойдемся без беготни. Вспомни приемную Козодоева. Сколько там было женщин?

– Три. Сразу от входа сидела женщина лет пятидесяти, за ней, поближе к хозяйским дверям, черненькая симпатичная девушка по имени Марина. Напротив нее – рыженькая девушка лет двадцати двух.

– С кем из них спит Козодоев?

– Со всеми тремя, – уверенно ответил Виктор.

– Да ну! – не поверил Ефремов. – Старуха-то ему зачем?

– Старуху посадили в приемную специально к нашему приходу, чтобы она приглядывала за молодежью. Попробую сказать навскидку. Она, скорее всего, секретарша его папаши.

– Ворон, ты из себя Шерлока Холмса не строй, – сердито пробубнил оперативник. – Как ты мог догадаться, что старуха не при делах? На ней же ничего не написано. С чего ты решил, что она не на своем месте?

– Игорь, ты в приемной сидел, насупившись как сыч, а я печеньке хрумкал, кофе пил. Расположился я как раз у стола пожилой женщины и все бумаги, лежавшие на нем, пока меня рыженькая девушка угощала, видел. Перед старушкой был откидной календарь-планировщик, на нем – запись женской рукой: «Следователь, 14:00». Это твой звонок хозяйка стола приняла и автоматически записала время встречи. Но на этом же календаре, в углу, нарисовано сердечко, тщательно заштрихованное. То есть некая женщина вспоминала любимого мужчину и в мечтах о встрече с ним нарисовала сердечко, символ любви. Времени у этой женщины было полно. Пока вспоминала любимого, она три раза заштриховала рисунок. Скажи, станет пятидесятилетняя женщина сердечки рисовать? Нет! Если она под старость лет влюбится, то будет хранить свои грезы в тайне. Сердечко нарисовала молодая девушка, которую к нашему приходу начальство удалило с рабочего места.

– Логично, – согласился Ефремов. – Немолодая женщина будет в задумчивости домики рисовать или цветочки.

– Едем дальше. После встречи с Козодоевым я решил проверить свои предположения, хотел было заглянуть в приемную к его отцу, но меня туда не пустил охранник. Отсюда мораль. Козодоев-старший делегировал свою секретаршу в приемную к сыну. Куда они дели влюбленную девушку, я не знаю. Но могу сказать, как она выглядит. Ей около двадцати пяти лет. У нее красивая фигура. Она блондинка.

– На столе лежала расческа? – попробовал угадать Лаптев.

– В строгой конторе расческу на столе не оставишь. Хозяин заметит, выволочку сделает, чтобы бардак на рабочем месте не наводили.

– Шерлок, колись, ты раньше не заходил к Козодоеву? – спросил Ефремов.

– Я был в этом здании только один раз, ночью после стрельбы у памятника. На этаж к Козодоеву я не заходил.

– Тогда откуда ты все знаешь? – стал допытываться Игорь. – Колись, змееныш, а то я чувствую себя неполноценным человеком. Мы с тобой в приемной вместе сидели, но я ничего не заметил, а ты все усек.

– Логика – сестра следователя! Чтобы сделать вывод о цвете волос девушки, не надо видеть ее живьем. Давайте сложим осколки информации в единое целое. Итак, у нас есть отец и сын. Оба они бизнесмены, деловые люди. У папаши секретарша в годах, опытная женщина, не вертихвостка. С такой секретаршей шуры-муры крутить не будешь, она по годам не подходит для любовных утех. У сына три секретарши в приемной. Одна из них, рыженькая, только чай гостям подает. Больше, наверное, ничего не умеет. Вопрос: для чего ему три девушки, когда с секретарской работой легко справится одна? Ответ: расслабляться после работы.

– С распределением ролей согласен, – сказал Ефремов. – Теперь давай про цвет волос.

– Мы видели двух девушек. Они примерно одного возраста и похожего телосложения, стройные, длинноногие, с вызывающе обтянутой грудью. Третья девушка будет из той же обоймы, но она должна чем-то отличаться от двух первых. Итак, в приемной есть брюнетка, есть рыжая, а кого нет? Правильно, блондинки. У Козодоева примитивный вкус.

– В каком смысле? – не понял Ефремов.

– Я встречал людей, которые расставляли книги на полках по цвету обложек, а не по содержанию. Это примитив, отсутствие логики и здравого смысла. Аналогия понятна?

– Пока не очень, – признался Ефремов.

– Представьте, что мы сыновья обеспеченных родителей. У нас есть квартиры, машины, счета в банках. Чем мы будем друг перед другом выделываться? Приключениями, дерзкими поступками. А еще чем? Примитивом. Мол, у меня три секретарши. Рыжая, блондинка и брюнетка! А у вас? А у вас, друзья мои, поезд ушел, вам надо что-то другое выдумывать. Например, негритянку в приемную посадить.

– Пожалуй, ты прав, – согласился с рассуждениями Воронова Лаптев.

– Оставим цвет волос отсутствующей девушки в стороне, – продолжил игру Ефремов. – Теперь скажи, кто из секретарш – любимая наложница хозяина, его доверенное лицо?

– Брюнетка Марина. Когда мы вошли, она посмотрела на нас с хорошо заметной неприязнью, отнеслась к нам не как к временному раздражителю, а как к потенциально опасным людям, которые вторглись на ее личную территорию. Скорее всего, отношения этой барышни с боссом выходят за рамки обычного интима.

– Она думает выйти за него замуж? – спросил Ефремов. – У Козодоева нет обручального кольца. Он, похоже, холост.

– Если Марина не дура, то не должна тешить себя несбыточными надеждами. Состоятельные мужчины женятся на топ-моделях либо на девушках своего круга. Если Козодоев заключит брак со своей секретаршей, то его засмеют. Это только в сказках принцы Золушек под венец ведут, а в жизни их дальше приемной не пускают.

– Теперь последний вопрос. Какая из этих девушек первой продаст его?

– Марина, кто же еще. Между ней и хозяином тесные отношения, значит, она должна унижаться перед ним больше остальных девушек.

– Ворон прав! – поддержал товарища Лаптев. – Короля сдает свита. Крестьяне к разборкам во дворце отношения не имеют.

– Если у Марины будут гарантии, что предательство не выйдет ей боком, то она с удовольствием столкнет хозяина в яму, – проговорил Воронов. – Нет на свете слаще мести, чем посмотреть на унижения человека, перед которым ты вынужден был пресмыкаться.

– Спасибо за игру, коллеги! Приятно было пообщаться с умными людьми.

21

В понедельник, 26 октября, утреннее селекторное совещание с начальниками районных отделов милиции областного центра опять проводил полковник Живко. Василий Кириллович заслушал доклады подчиненных и предложил им задавать вопросы.

– Майор Волков, – вышел на связь начальник Кировского РОВД.

Живко поморщился. Он недолюбливал этого человека, ставшего начальником милиции исключительно в силу кадрового голода.

«Ему бы фельдфебелем быть во времена бравого солдата Швейка, – как-то подумал о Волкове Живко. – Прямолинейность, конечно же, хорошая черта, но если она сочетается с твердолобостью и излишней инициативностью, то ничего хорошего от такого руководителя ждать не приходится».

– Слушаю вас, Сергей Петрович!

– Товарищ полковник, личный состав интересуется, когда будет зарплата, – заявил Волков, четко проговаривая каждое слово.

– Не знаю, – раздраженно ответил Живко.

– Товарищ полковник, что мне на вопросы отвечать?

– Работать надо больше заставлять, тогда про зарплату спрашивать не будут! – взорвался полковник. – Я однажды объяснил, повторю еще раз. Денег в банке нет! Как будут, так мы выдадим зарплату, а пока сосредоточьте все усилия на успешном окончании третьего квартала. У меня все! Селекторное совещание окончено. – Живко замолчал, со злостью щелкнул тумблером связи, посмотрел на начальников служб, собравшихся на утреннее совещание в его кабинете.

«Довел, подлец! – выругался про себя полковник. – Никто про зарплату не спрашивает, а он на весь город вылез!»

Василий Кириллович был зол на себя. Не сдержался, наговорил грубостей. Что теперь о нем подчиненные подумают? Что он плевал на их нужды и только о процентах думает?

– Коллеги, – обратился Живко к начальникам служб, – в кассе управления и в банке денег нет. Постарайтесь объяснить подчиненным, что это временные трудности. Чем они вызваны, я не знаю.

– Все нормально, Василий Кириллович, переживем! – поддержал Живко Самойлов.

– Коллеги, – продолжил Живко, – я отлично понимаю, в каком положении оказались наши молодые сотрудники. Жены в декрете или в отпуске по уходу за детьми, а мужья без денег. Жить не на что, запасы к концу подходят, родители молодоженов сами без зарплаты сидят. – Живко достал из кителя кошелек, вытащил две пятисотрублевые купюры, положил на стол перед собой. – Если у кого-то на хлеб не хватает, то я готов выручить в трудную минуту.

Полковник Живко с юных лет был аскетом. Дожив до седин, он так же чурался показного благополучия, как и в лейтенантские годы. У Живко на шестом десятке лет не было ни машины, ни дачи, ни золотых перстней, ни дубленки-пропитки. Выложив на стол содержимое кошелька, Василий Кириллович показал пример, как должен поступить начальник, если у подчиненных денег на школьные завтраки нет.

После совещания полковник остался один. Чтобы как-то успокоиться, он прошелся по кабинету, посмотрел на портрет Ленина.

«Мне бы твою выдержку, Владимир Ильич! – мысленно обратился Живко к вождю мирового пролетариата. – Представляю, как тебе тяжко было! Революция, голод, холод, в городах бандиты лютуют, а ты всегда собран, сосредоточен, строг. Таким и должен быть настоящий руководитель».

В одиннадцать часов на прием к Живко попросился командир ОМОНа Николай Ужаков. Едва взглянув на него, полковник понял, что утренние неприятности – это только пролог к настоящей беде.

– Василий Кириллович, у нас ЧП, – доложил Ужаков.

– Что случилось? – стараясь сохранять спокойствие, спросил полковник.

– Я привел с собой начальника службы вооружения. Думаю, вам лучше послушать его.

– Пускай заходит, – разрешил Живко.

Начальнику службы вооружения городского ОМОНа прапорщику Косых было около сорока лет. Выглядел он подавленно, виновато.

– Тут вот какое дело, – глубоко вздохнув, начал он. – Есть у нас в отряде боец Владимир Чернобук. Хороший парень, по специализации снайпер. В прошлый понедельник он пошел в отпуск и попросил у меня винтовку поохотиться.

После этих слов Живко почувствовал, как у него неприятно засосало под ложечкой. Он уже понял, что прапорщик расскажет дальше.

– Я под честное слово выдал ему со склада винтовку «СВД» со снайперским прицелом. Патроны, он сказал, есть свои. В эту пятницу у меня появилось дурное предчувствие, и я поехал к нему домой. Жена сказала, что он как уехал на охоту во вторник, так дома еще не появлялся.

«Это конец, – подумал Живко. – Меня как минимум снимут с должности, и правильно сделают».

– Сезон еще не начался. На кого же он собирался поохотиться? – спросил Василий Кириллович.

– На лосей, – глядя в пол, ответил прапорщик. – Я понимаю, что способствовал браконьерству, но мне жалко его стало. У Володи двое маленьких детей. Денег нет, кушать нечего, а тут мясом можно на весь год запастись. Он так мне и сказал. Дескать, не добуду лосятины, уволюсь к чертовой матери, охранником в банк пойду.

«Прапорщик еще не понял, что натворил, – догадался Живко. – Он думает, что его привлекут к ответственности за утрату оружия и пособничество в браконьерстве. Если бы так, то я прямо под портретом Ленина себя крестным знамением осенил бы».

– Иди в приемную и напиши подробный рапорт обо всем произошедшем, – распорядился Живко.

– Товарищ полковник, я же не хотел, – стал оправдываться прапорщик. – Я привык коллегам доверять, а тут такая подстава! Сказал, что поехал в лес, и пропал. Может быть, его медведь задрал и наша винтовка сейчас где-нибудь в тайге валяется?

Командир ОМОНа вывел подчиненного в приемную, вернулся к полковнику.

– Вот что, друг мой, – мрачно сказал ему Живко. – Даю процентов девяносто девять, что это твой боец застрелил бизнесмена на площади. Оружие-то совпадает.

– Василий Кириллович, если бы вы знали, как у меня на душе тошно! Когда этот балбес мне сегодня все рассказал, я подумал: «Все, приплыли! Если факт участия моего бойца в убийстве подтвердится, то мне можно смело стреляться. Такой позор ничем не смыть».

Живко набрал номер Самойлова:

– Роман Георгиевич, зайди ко мне. По пути прихвати начальника уголовного розыска и двух оперативников с оружием и наручниками.

– Что делать будем? – спросил Ужаков. – Может быть, обойдется?

– А если нет? – Живко разозлился. – Ты предлагаешь нам вслед за прапорщиком в тюрьму идти? Если преступление свершилось, то его надо расследовать, а не скрывать. Честь мундира враньем не отмоешь! Если нас с тобой окунули в дерьмо, то давай очищаться, а не убеждать всех, что на одежде не грязь, а камуфляж.

Через пару минут в кабинет вошли Самойлов и начальник ОУР Стадниченко. Роман Георгиевич с полуслова понял, что случилось.

– Надо собирать материал и передавать в прокуратуру, – сказал он. – Любое промедление прокурор расценит как укрывательство преступления.

– Как ты думаешь, они сразу же в убийство вцепятся? – спросил Живко.

– Если мы такую идею им сами не подкинем, то в прокуратуре не скоро сопоставят пропажу винтовки и смерть Мякоткина. Дело по убийству бизнесмена расследует Нинка Ващенко, исключительно тупая девица. Как следователь она полный ноль, а гонору у нее выше крыши, прямо как у Гдляна с Ивановым, вместе взятых.

– Ващенко же из областной прокуратуры, а дело по Мякоткину городская расследует.

– Чтобы в разборки между Лотенко и коммунистами не лезть, наш прокурор попросил помощи у областного. Тот откомандировал Ващенко. Как говорится, возьми, боже, что нам негоже!

– Сейчас-то что делать будем? – спросил командир ОМОНа.

Живко с сожалением посмотрел на некогда лихого, дерзкого офицера.

«Все, отработался, – решил полковник. – Такого предательства он не переживет. Подумать только, начальник службы вооружения винтовки со склада раздает, а штатный снайпер в отряде оказался наемным убийцей. Если сегодня Ужаков напишет рапорт на увольнение, то я эту бумагу подпишу, но сам его торопить не буду».

– Что делать будем? – повторил Ужаков.

– Соберем материал по факту утраты вверенного оружия и передадим его прокурору города для возбуждения уголовного дела, – ответил Самойлов. – Исчезнувшего бойца объявим в розыск как без вести пропавшего.

– Что с прапорщиком?

– Орденом его наградим! – не сдержался Живко. – Я с себя сниму орден Красной Звезды и ему вручу. Он нас всех под монастырь подвел, так давай поощрим его за это!

– У него двое детей, – как бы объясняя вопрос, сказал Ужаков.

– О детях надо думать до совершения преступления, – нравоучительно изрек Самойлов. – После этого их можно только пожалеть. Если мы сейчас не задержим прапорщика, то совершим огромную ошибку. Прокурор такого подхода к делу не поймет.

– Роман Георгиевич, еще раз разъясни мне, у нас будет время самим разобраться в этом происшествии? – спросил Живко, уже немного успокоившийся.

– Конечно, будет! – заверил его начальник следствия. – Винтовка, которую Чернобук взял на охоту, исчезла, то есть провести экспертизу и установить, из нее стреляли в Мякоткина или нет, нельзя. Получив материал о пропаже оружия, прокурор города отпишет его для расследования кому-нибудь из своих следователей. Ващенко нагружать еще одним уголовным делом он не станет. Это не в его компетенции. Пока прокуроры будут искать связь между омоновцем и убийством Мякоткина, мы негласно развернем полномасштабный розыск Чернобука и попытаемся сами, неофициально, разобраться в его предполагаемом участии в событиях на площади. Что еще? Прапорщика прямо в приемной задерживаем и отправляем в ИВС, а там пусть прокуратура его судьбу решает. Если прокурор отпустит его под подписку о невыезде, то это его дело.

– Ты все понял? – спросил Живко у Стадниченко.

Начальник ОУР молча встал и вышел в приемную.

22

В этот понедельник Лаптев с самого утра работал в облисполкоме. Вместе с комендантом здания он облазил весь подвал, проверил с десяток помещений, но входа в подземелье не нашел. В управление Андрей вернулся только к обеду, уставший, мрачный, злой.

– Как дела? – поинтересовался Воронов.

– Полный аут! Все оказалось сложнее, чем я предполагал. Подвал под облисполкомом громадный, в нем не один десяток помещений. С северной стороны расположен учебный класс гражданской обороны. Из него подземный переход ведет в старое здание облисполкома. Никакого секрета в этом нет, просто о нем никто, кроме руководства и инспектора по гражданской обороне, не знает. – Лаптев поудобнее устроился за столом, вытянул вперед разболевшуюся ногу и продолжил: – Я с инспектором прошел по этому переходу в старый корпус, – продолжил Андрей. – Там, в подвале, комнатушек поменьше, но почти все они закрыты на замки, так что я ничего толком не осмотрел. Витя, суть не в этом! Под площадью Советов есть целая сеть подземных ходов. Некоторые из них секретными не являются. Один такой ведет из бомбоубежища, оборудованного под обкомом партии, в старое здание облисполкома, а оттуда – в новый корпус. К этой галерее где-то примыкает секретный подземный ход. Или даже несколько таковых. В учебном классе нового корпуса есть две двери, закрытые на внутренние замки. Инспектор по гражданской обороне ключей от них не имеет и не знает, куда ведут эти двери. Короче, комендант облисполкома сказал мне так: «В нашем ведении есть подземный переход в обком партии. Об остальных тоннелях мы ничего не знаем и знать не хотим».

– А как же омоновцы, солдаты? Никого не насторожили эти закрытые двери?

– Витя, омоновцы искали снайпера на верхних этажах. В подвал они только заглянули. Если бы перед началом обыска бойцам разъяснили, что под зданием тянутся несколько подземных ходов, то они, наверное, повнимательнее осмотрели бы подвал, а так подергали ручки, убедились в том, что дверь закрыта, и дальше пошли. – Андрей закурил, расслабился. – Немного позабавлю тебя. Я нашел в теплоузле подозрительную дверь. Открыли мы ее. Там трубы, с потолка вода капает, на полу лужи. Дальше еще одна дверь. За ней вместо подземного хода запорный вентиль магистрального паропровода. Жара как в аду, на оголенных участках трубы яичницу жарить можно.

– Что дальше думаешь делать?

– С подвалами все. Без схемы подземных переходов мы там ничего не найдем, а ее нам чекисты ни за что не дадут. Придется идти другим путем. Для начала надо реконструировать события на площади и посмотреть на них с позиции снайпера. Как ты думаешь, если я попрошу Живко помочь с людьми, он не откажет? Мне нужна толпа на площади.

Воронов усмехнулся и заявил:

– Андрей, к Живко не подходи! У нас тут такие события, что на глаза Василию Кирилловичу сейчас лучше не попадаться. – Коллега рассказал Лаптеву об исчезновении бойца ОМОНа с оружием и добавил: – Стадниченко всех оперов бросил на розыск Чернобука. Сходи, посмотри, у них весь этаж пустой.

– Никого искать не надо, он сам найдется, – уверенно сказал Лаптев. – Если этот омоновец и есть наш стрелок, то он уже мертв. Наемный киллер – самая опасная профессия. После выполнения задания их принято ликвидировать.

– Если бы их всех убивали, то в наемные убийцы никто бы не пошел, – заметил Воронов.

– Киллер киллеру рознь! Их можно разделить на три большие группы. Первая – это штатные убийцы преступных группировок. После выполнения задания от них никто не избавляется. За свою шкуру эти ребята могут быть спокойны, пока лидер группировки не сменится. Вторая группа – это профессионалы высочайшего класса, работающие за очень большой гонорар. Грубо говоря, раз выстрелил и на всю жизнь себя обеспечил. Для профессионала экстра-класса и цель должна быть соответствующей. Например, президент страны, губернатор, глава крупной корпорации. Третья группа – наемные убийцы, стреляющие в любого, на кого поступил заказ. Как правило, это случайные люди, непрофессиональные убийцы. Вот их-то и принято ликвидировать после выполнения работы. Пойми, Витя, Мякоткин не тот субъект, за которого миллионы заплатят. Его убийство это не раздел сфер влияния, не дележ бизнеса и не политика. Сдается мне, что банкир получил пулю на бытовой почве.

– В смысле? Жене вовремя получку не отдал и она его заказала?

– Бери шире, не упирайся только в семью. Он мог не поделить с кем-то женщину, пригрозить уйти из семьи и оставить домочадцев без средств к существованию, совратить невинную девушку, узнать тайну, позорящую влиятельное семейство. Дальше перечислять?

– Какая же это бытовуха! – запротестовал Воронов.

– Называй это как хочешь, но сейчас, в данный момент, одно могу сказать точно. Это убийство не связано с противостоянием коммунистов и демократов. Ни ультралевые экстремисты, ни националисты, ни Шулейко, ни Хасбулатов к нему отношения не имеют. Мотив убийства надо искать в личности Мякоткина. Я дал поручение ОБЭПу проверить подозрительные трансакции банка, где работал покойный. Если в «Сибирь-капитал» все в порядке, то Сергея Ивановича кто-то прихлопнул не из корыстных побуждений, а, скорее всего, из личной мести.

– Ага! – Воронов повеселел. – Когда в институте преподавал, он завалил на экзамене парочку студентов, вот они и решили поквитаться за то, что их стипендии лишили.

– Оставим мотив преступления. Ворон, скажи, как нам народ на площадь собрать? Хочу я провести один эксперимент и на этом закончить с Мякоткиным.

– Я думал, что мы только начали.

– Начали и закончили. Вдвоем мы физически не сможем отработать все версии, а оперов нам никто не даст. Все они на прокуратуру работают, так что…

– Погоди, – перебил товарища Воронов. – Давай не будем спешить. Для начала объясни, зачем тебе нужен народ на площади?

– Я хочу проверить, можно ли одному человеку вычислить мишень в толпе. У стрелка обзор в снайперский прицел ограничен. Чтобы найти среди бизнесменов, окружавших Лотенко, нужного человека, снайпер должен был попеременно смотреть то в окно, то в прицел. Если это на практике невозможно, то у нас был не один стрелок, а два. Полет мысли понятен?

– Сейчас я тебе организую толпу, – уверенно проговорил Воронов. – На какое время народ собирать?

– На шесть вечера. Самое то будет.

Воронов пододвинул к себе телефон, набрал номер.

– Алло, справочная? Подскажите телефон приемной председателя Союза предпринимателей Западной Сибири. Спасибо, записал. Алло, приемная господина Лотенко? Вас из Москвы беспокоят, из редакции журнала «Бизнес и власть». Что значит вы не слышали о таком журнале? А о городе Москве вы слышали? У нас еще Кремль есть, Мавзолей, телестудия «Останкино». – Виктор зажал ладонью микрофон и негромко сказал Лаптеву: – Мне секретарша ответила, поняла, что не ее уровень с серьезным человеком переговоры вести, и побежала за референтом. А вот и он! Добрый день, – покровительственным тоном продолжил Воронов. – Как дела в заснеженной Сибири? Медведей всех с улиц прогнали? Прошу прощения, не расслышал. Стало быть, вы, господин Лукашов, референт господина Лотенко? Приятно познакомиться. Меня зовут Андрей Николаевич.

Услышав свое имя-отчество, Лаптев показал соседу кулак. Мол, ты что творишь? Другим именем не мог назваться?

– Господин Лукашов, я хотел бы уточнить, на какое время у вас завтра намечены траурные мероприятия? Как какие? У вас что, бизнесменов каждый день отстреливают? У меня есть информация от нашего собственного корреспондента в Новосибирске. Он мне сообщил, что на завтра у вас запланирован, так сказать, вечер памяти и скорби по директору банка Мягкову, погибшему от рук экстремистов. У вас нет такого? А кого же у вас застрелили у памятника Ленину? Мякоткина? Да, понятно. – Воронов отставил трубку от себя и крикнул в сторону: – Маша! Иди в секретариат, скажи Валентине Павловне, что если она еще раз телефонограмму неразборчивым почерком запишет, то я на нее докладную главному редактору напишу! Прошу прощения. – Виктор вернулся к разговору с референтом: – Небольшая производственная накладка. Так на чем мы остановились? На Мякоткине, да. Стало быть, у вас тоже накладка вышла. Теперь вы вспомнили про мероприятие? Я очень рад. Как у нас такие вечера памяти проходят? Как обычно. Друзья и коллеги погибшего приходят на место его гибели, возлагают цветы на асфальт и молча стоят ровно одну минуту, никаких речей не произносят. Какие цветы возлагают? Маша! – вновь крикнул невидимой помощнице Воронов. – Вчера в Замоскворечье какие цветы возлагали? Желтые тюльпаны, говоришь? Господин Лукашов, у нас тюльпаны возлагают, но это не важно! Главное тут – показать, что вы не забыли о гибели товарища и готовы дать отпор экстремистам. Что? В пять часов вечера? Нет, нас такое время не устроит. Давайте перенесем мероприятие на шесть часов. Наш корреспондент будет до обеда занят в Томске, а потом он гарантированно подъедет. Всего наилучшего, рад был познакомиться. – Воронов, весьма довольный собой, замолчал и положил трубку на место.

– Я вижу, ты не в первый раз такой номер проделываешь, да? – спросил Андрей.

– Собрать народ на площади – это ерунда. Я раз в ЗАГС позвонил, застращал всех и отменил свою собственную свадьбу. Вернее сказать, регистрацию брака. Застолье потом было, гости «горько!» кричали, но я остался холостым. Поучительнейшая история! Будет время – расскажу. Теперь давай поговорим о деле. Народ на площадь выйдет. Что еще нам понадобится?

– Снайперский прицел и бинокль.

– Вместо прицела возьмем детскую подзорную трубу, а театральный бинокль я у следователя Калининой на вечер одолжу. С рекламным агентством ты договоришься или мне на них выйти?

– Ворон, если у нас все получится, то с меня бутылка. В субботу вместе разопьем.

– А если не получится, тогда бутылку поставлю я, и мы ее так же вместе разопьем, – подхватил сосед по кабинету. – Так кто с рекламщиками договаривается, ты или я?

23

Утром следующего дня Лаптев изучал справку о личности исчезнувшего омоновца.

«Чернобук В. В., 1962 года рождения… до службы в армии занимался пулевой стрельбой в тире при областном ДОСААФ. Чемпион города среди юниоров по стрельбе из мелкокалиберной винтовки. Срочную службу проходил во внутренних войсках. В органах МВД с 1985 года. С 1987 года – милиционер ОРОЗИС. В 1992 году перешел на службу в ОМОН».

– Виктор! – окликнул Лаптев соседа, корпевшего над составлением плана по уголовному делу о разбойном нападении на кооператив «Мелисса». – Наш исчезнувший снайпер почти четыре года работал в ОРОЗИС.

– Что за контора? – оторвался от бумаг Воронов.

– Отдельная рота охраны зданий и сооружений. Чернобук обком партии охранял. За четыре года он мог разведать схему подземных переходов под площадью Советов.

– Что это нам дает?

– Мотив. Вряд ли жизненные пути скромного милиционера и банкира когда-то пересекались. Процентов девяносто за то, что Чернобук – наемный киллер, а не организатор убийства Мякоткина. Вечером проведем реконструкцию событий и поймем, какую роль он сыграл в событиях на площади. Если, конечно, именно этот тип стрелял в Мякоткина. Пока тело Чернобука не будет найдено, остается ничтожнейший шанс на то, что он погиб на охоте.

Дверь распахнулась, в кабинет вошла следователь Калинина.

– Фу, накурили-то как, дышать нечем! – сказала она. – Вы бы форточку открыли, а то задохнетесь. Виктор, я принесла тебе бинокль. Завтра отдашь. Фу! Я побежала, а то пропахну табачищем.

Лаптев по совету Калининой открыл форточку. Свежий морозный воздух ворвался в кабинет, разогнал голубоватые слои табачного дыма. Стекла в окне мгновенно запотели, появился легкий сквознячок.

Воронов задумчиво посмотрел на Лаптева и с серьезным видом изрек:

– Человек не может жить без воздуха.

– Какое неожиданное наблюдение! – заявил Андрей. – Кто бы мог подумать, что человек без воздуха долго не протянет. Ворон, друг мой, тебя надо на Нобелевскую премию номинировать. Ты сделал открытие века!

Не обращая внимания на иронию товарища, Виктор монотонно, словно преподаватель перед студентами, продолжил излагать свои размышления:

– Везде, где есть человек, должен быть воздух, причем не какой попало, а насыщенный кислородом, пригодный для нормального дыхания. В любом помещении, где будет кто-то находиться, должна быть вентиляция, принудительная или естественная. В подземных переходах под площадью Советов она второго типа…

Чем дольше говорил Воронов, тем серьезнее становился Андрей.

«Черт возьми! – думал он. – Я разговаривал с архитектором о вентиляции, но не додумался привязать ее к нашему случаю! Ай да Ворон, ай да сукин сын!»

– Монтажом и обслуживанием таких систем в нашей области занимается «Сибпромвентиляция». Мой отец работал в ней несколько лет. В архиве этой организации должны быть схемы обеспечения притока свежего воздуха во все подземные галереи. «Сибпромвентиляция» не подчиняется ни Министерству безопасности, ни органам гражданской обороны.

– Обалдеть! – сказал коллеге Лаптев. – Я несколько раз видел вытяжные короба во дворе больницы Кировского района, но никогда бы не додумался, что такие же должны быть над всеми подземными галереями, куда бы те ни вели.

– Вентиляция может быть замаскирована в архитектуре зданий или выведена в какое-нибудь неприметное сооружение вроде трансформаторной будки, – продолжил Воронов. – Если мы в поисках коробов пойдем прочесывать район, то наверняка ничего не найдем. Нам нужна схема движения воздуха по подземному ходу. Тогда мы сможем добраться от вентиляционного короба к входу в подземелье. Андрей, я поговорю с отцом, узнаю, что да как, и к концу недели достану схему вентиляции подземных коммуникаций облисполкома.

Дверь вновь распахнулась, в кабинет вошел Самойлов.

– Трудитесь? – задал он риторический вопрос. – Коллеги, поступила негласная информация, что сегодня в шесть вечера на площади Советов Лотенко хочет провести митинг памяти. Сами понимаете, мало ли что может случиться. Словом, до моего распоряжения с работы не уходить.

– Роман Георгиевич! – обратился к начальнику Лаптев. – Если уж такой случай подвернулся, то разрешите нам с Виктором провести следственный эксперимент. Мы с ним попробуем вычислить угол обзора снайпера с пятого этажа облисполкома.

– Хорошая мысль! – одобрил инициативу Самойлов. – Возьмите с собой рацию, будете на связи. Если положение осложнится, то я вызову вас.

После его ухода Лаптев сказал:

– Сдается мне, что точно так же было на прошлой неделе. Как только Лотенко объявил членам союза о митинге, так тут же его соратники стали названивать знакомым милицейским начальникам. Надо вовремя подстраховаться от неприятностей. Это залог успехов в бизнесе.

– Логично! – согласился Воронов с этими словами. – Кто не собирается переезжать в Москву, тот должен дружить с местными силовиками.

В 17:20 Воронов и Лаптев выдвинулись на площадь Советов.

По пути Андрей инструктировал напарника:

– Я выберу в толпе жертву, мужчину средних лет, и сообщу тебе его приметы. Ты должен прицелиться в него и обозначить выстрел.

– Языком щелкну, пойдет?

– Годится. Еще момент. Когда я скажу, что пора стрелять по американцу, не забудь якобы передернуть затвор винтовки.

В 17:40 они были на исходной позиции, то есть в помещении рекламного агентства. Андрей, игравший роль наводчика, вооружился театральным биноклем, Виктору досталась детская подзорная труба с пятикратным увеличением. Без десяти шесть Лаптев открыл окно.

– Ворон, готовься! – скомандовал он. – Наведи трубу на крыльцо. Первым должен выйти Лотенко. Ты помнишь, как он выглядит?

– Помню. Несколько раз по телевизору видел. Вот, пошли, родимые! Мне за Лотенко наблюдать?

Лаптев высмотрел в толпе приметного мужчину и решил, что мишенью для снайпера будет он.

– Справа от Лотенко идет мужик в куртке с меховым воротником. В руках цветы.

– У всех рядом с Лотенко цветы.

– Смотри правее. У этого мужчины приметное лицо. Он такой бледный, словно его только что из гроба вынули.

– Да у них у всех рожи как у упырей! Ты точнее наводи. Что сейчас объект делает?

– Стоит как вкопанный. Рядом с ним лысый мордастый мужик в распахнутом пальто.

– Ты издеваешься? Вокруг Лотенко половина лысых. Такие дядьки всегда амбициозные, в первые ряды лезут.

– Ворон, время уходит. Еще полминуты, и они станут цветы возлагать.

– Говори, в кого стрелять! – раздраженно потребовал Виктор. – Точнее его приметы опиши.

– К черту приметы! Отсчитывай от Лотенко три человека вправо. Мужика в длинном пальто нашел? Объект за его спиной. Прицелился? Стреляй!

Воронов щелкнул языком и заявил:

– Готово! Я его сделал!

– Теперь стреляй по американскому корреспонденту.

Воронов изобразил, что передернул затвор у винтовки, прицелился в окно дома напротив и опять щелкнул языком.

– Теперь вновь стреляй в человека, с которого мы начали.

– Как я его без твоей помощи найду? – запротестовал Виктор. – На площади все перемешалось. Лотенко и тот куда-то скрылся. Андрей, ты не забывай, что у меня в прицеле обзор маленький. Невооруженным глазом я на площади объект не найду, не вычислю его в толпе.

– Ищи Лотенко в прицел. Нашел? Нет? Да и черт с ним! Теперь попробуй найти в толпе хоть одно знакомое лицо. Никого не узнал? Сворачиваемся. Эксперимент закончен.

– Погоди, – попросил Воронов. – Дай-ка бинокль.

Виктор подкрутил колесико наводки под свое зрение, внимательно осмотрел здание напротив.

– Держи! – Он протянул бинокль товарищу. – Четвертый этаж, левое крыло. В освещенном окне черноволосую девушку видишь? Это Марина, любимая секретарша Козодоева. Именно про нее мы с Ефремовым вчера толковали.

– С такого расстояния мне что Марина, что ее бабушка – все едино. Силуэт в окне виден, а лицо не рассмотреть.

– А зря! Симпатичная малышка. При других обстоятельствах я с удовольствием познакомился бы с ней поближе.

– Закрывай окно, Казанова! Скоро Игорек сожрет ее начальника, и останется девочка Марина бесхозной. Если у тебя к этому времени запал с ней познакомиться не пройдет, то можешь вызвать ее на допрос, чаем угостить. Инструкции, запрещающей знакомиться со свидетельницами, нет, так что не теряйся, лови момент. Пользуйся служебным положением в личных целях.

Переговариваясь на отвлеченные темы, Воронов и Лаптев вышли на улицу. Народ на площади уже разошелся. О недавнем митинге напоминали только цветы, лежащие на асфальте. Издали они казались охапкой соломы, упавшей с воза в неподходящем месте.

– Я заметил одну странную вещь, – продолжил разговор Лаптев. – В последнее время официальные лица по телевизору выступают без головного убора. Ни в какой мороз никого в шапке не увидишь. Это что, мода такая?

– Московский стиль, – сказал Воронов. – Хочешь хорошо выглядеть на экране, выступай без шапки.

– Витя, это же глупо. Зачем копировать все подряд? В столице тепло, у нас холодно. В Москве можно в одной кепке всю зиму проходить, а у нас без шапки-ушанки менингит заработаешь.

– Хороший понт дороже денег! Хочешь быть в обойме – не жалуйся на тесноту.

– Ворон, когда бизнесмены вывалили на площадь, ты смог бы прицелиться в человека в толпе? Не в первом ряду, рядом с Лотенко, а немного позади него?

– Нет, конечно. Кого-то из первого ряда я мог бы на прицеле держать, а за их спинами лиц не разглядеть, особенно в движении. Андрей, я побывал сейчас в роли снайпера и пришел к выводу, что одному человеку там ловить нечего. У стрелка должен быть сообщник.

– Не факт. Снайпер мог быть один, но тогда он должен хорошо знать Мякоткина в лицо. Надо покопаться в биографии омоновца. Быть может, он жил с потерпевшим в одном подъезде или приходится ему дальним родственником.

– Ерунда! Их было двое. Пока толпа шла к Живко, человек с биноклем отслеживал банкира. Как только они встали, он тут же скорректировал снайпера и приказал открыть огонь.

Около остановки они попрощались. Воронов пошел сдавать рацию в дежурную часть, а Лаптев поехал домой.

24

В четверг Сергей Козодоев был выписан из больницы. Первым делом он поехал на работу, хотел узнать, все ли там в порядке.

Где-то через полчаса Сергей вызвал к себе Марину и спросил:

– Балансовый отчет достала?

Марина с загадочным видом положила на стол тонкую папку с бумагами и сказала:

– Если бы вы знали, Сергей Владимирович, чего мне это стоило!

– Хвалю! – Козодоев притянул девушку к себе, похлопал ладошкой по попе. – В понедельник напомни, чтобы я выписал тебе премию.

Сергей закинул отчет в сейф и поехал сдавать анализы в кожно-венерический диспансер. Дурная болезнь во время его пребывания в токсикологии только усилилась. Больше в этот день Козодоев в офисе не появлялся.

Около половины шестого вечера Марина закончила работу, поправила перед зеркалом прическу, подкрасила губы и отправилась домой. На остановке ей с трудом удалось втиснуться в переполненный автобус.

В салоне толпа оттеснила ее к окну на задней площадке, и Марина оказалась зажатой между небрежно одетым мужиком и поручнем. От этого типа за версту разило ядреной смесью водки и чеснока. Девушка попыталась пристроиться так, чтобы сосед не дышал ей в лицо, но тщетно. На своей остановке она с трудом пробилась к входу и покинула автобус, оставив неряшливого незнакомца травить других пассажиров.

Дом Марины стоял в двух шагах от остановки, но до него она не добралась. У соседней пятиэтажки к ней подошел высокий симпатичный милиционер в шинели.

– Девушка, извините, могу я вас попросить об одном одолжении? – смущенно сказал он. – Мне, честное слово, неловко беспокоить вас, но тут такое дело. Граждане нашли бесхозный чемодан. Чтобы его вскрыть, нам необходимо участие понятых. Я тут к одной женщине обратился, но она отказалась помочь, сказала, что в детский садик за ребенком спешит. Подошел к мужчине, но он тоже занят оказался. Не могли бы вы?.. – Милиционер с мольбой посмотрел Марине в глаза.

Она тут же растаяла и подумала:

«Какой красивый мужчина. На вид мой ровесник, а такой стеснительный! Интересно, он женатый или нет?»

– Это надолго? – с притворным недовольством спросила девушка.

– Да нет, что вы! – заявил милиционер. – Опорный пункт милиции находится в соседнем подъезде. Протокол осмотра мы за пять минут составим и вас отпустим. Вы далеко живете?

– Хотите проводить? – кокетливо поинтересовалась девушка. – Скажите, у вас какое звание? Я в звездочках на погонах ничего не понимаю.

– Лейтенант, – ответил милиционер и грустно вздохнул.

«Достается ему, наверное, – подумала Марина. – Все, кто выше званием, работать за себя заставляют. Все точно так же, как и у нас! Кто сильнее, тот и прав».

– Пойдемте! – смилостивилась Марина. – Только ненадолго. У меня скоро родители с работы придут. Мне надо успеть ужин приготовить.

Вслед за лейтенантом она прошла в опорный пункт милиции, расположенный на первом этаже жилого дома. Когда-то это была обычная квартира, переданная в ведение местных властей после указа об усилении борьбы с хулиганством. Одну комнату в опорном пункте занимал участковый инспектор милиции, в другой по вечерам собирались дружинники.

После августовского путча 1991 года добровольные народные дружины повсеместно самоликвидировались, исчезли, словно их никогда и не было.

Опорные пункты милиции остались. Теперь они полностью принадлежали службе участковых. Они вели в них прием граждан, разбирали семейные конфликты, проводили профилактические беседы с мелкими хулиганами и подростками, стоящими на учете.

Застенчивый лейтенант завел Марину в небольшую комнату, где за столом сидел еще один офицер милиции. Рядом с ним на стульях примостились мужчина лет сорока и женщина в потертой болоньевой куртке.

– Где ваш чемодан? – с улыбкой спросила Марина у офицера, расположившегося за столом.

Этот капитан милиции обжег ее недобрым взглядом и приказал:

– Гражданка Федосеева, выложите содержимое вашей сумочки на стол.

– Что?! – поразилась Марина.

Ища поддержки, она обернулась. Симпатичный лейтенант стоял в дверях, преграждал путь на улицу. За какие-то секунды, что он был за спиной у Марины, милиционер преобразился. Сейчас это был не смущенный молодой человек, а холодный, какой-то отчужденный представитель власти, строго и бдительно контролирующий каждый ее шаг.

– Гражданка Федосеева, – вновь обратился к Марине офицер, сидевший за столом, – я предлагаю вам добровольно, в присутствии понятых, выложить на стол все предметы из вашей сумочки.

Только тут до Марины дошло, что если милиционерам известна ее фамилия, то они пригласили ее вовсе не в качестве понятой, а с какой-то другой целью.

– Я не понимаю, что происходит, – растерянно сказала девушка.

Она расстегнула сумочку, достала из нее всякую мелочь, попавшуюся ей в руки: ключи, губную помаду, складное зеркальце.

– Вы можете объяснить, в чем дело? Вы, наверное, меня с кем-то перепутали.

– С американской певицей Самантой Фокс! – сострил мужчина-понятой. – У нее фигура такая же.

– Перестань! – одернула его соседка. – Веди себя на людях скромнее, а то подумают бог знает что.

– Нет, так дело не пойдет! – сказал капитан. – Так мы до утра досмотр не закончим. – Он вышел из-за стола, взял у Марины сумочку, перевернул ее вверх дном и вывалил содержимое на стол. – Что это? – спросил офицер, указывая на небольшой конвертик, свернутый из листа, вырванного из школьной тетради.

– Я не знаю, – растерянно ответила Марина. – У меня этого не было.

– Гражданка Федосеева, в присутствии понятых я предлагаю вам объяснить, что находится в этом пакетике и как он к вам попал.

– Я не знаю, – повторила Марина. – Это не мое. Мне его подкинули.

– Кто подкинул, когда? – продолжал наседать капитан.

– Мужик какой-то сегодня в автобусе на меня водкой дышал, я от него отвернулась, и он мне этот пакетик в сумочку подложил.

– Этот мужчина – ваш знакомый? Почему вы уверены, что это он подкинул вам пакетик?

– Я, честное слово, не знаю, – в отчаянии прошептала девушка. – Может, не он, а кто-то другой подкинул.

– Темнит гражданочка! – подал голос мужчина-понятой. – В автобусе кошелек могут из сумки вытащить, а вот пакетик подкинуть – это вряд ли.

– Гражданка Федосеева! – вновь обратился к Марине офицер. – Как я понял, вы не знаете, что находится в пакетике, но утверждаете, что вам его подкинули? Вы опасаетесь его содержимого? Что там?

– Не знаю, – простонала девушка.

– Тогда давайте посмотрим, – заявил офицер и развернул конвертик.

В нем оказалась какая-то высушенная измельченная растительная масса темно-зеленого, почти бурого цвета.

– Понятые, предлагаю вам осмотреть содержимое пакетика.

Первым к столу подошел мужчина.

– На зеленый узбекский чай похоже, – сказал он. – Когда нормальный грузинский из магазинов исчез, я пробовал его заваривать. Гадость несусветная.

– Марина Геннадьевна, вы не желаете пояснить, что это за вещество? – продолжил допрос офицер. – Ах, не знаете, стало быть. Тогда, позвольте, я предположу. Это марихуана.

– Заграничная отрава, наркотики? – поразился понятой. – Ну, ты, девка, даешь стране угля! Это надо же, из-за бугра наркоту в страну привезти!

– Разочарую вас, – сказал офицер. – Марихуана – это всего-навсего высушенные верхние части конопли. В дело идут только растения женского пола. Если бы Марина Геннадьевна была словоохотливее, то она поведала бы нам, откуда ей привезли марихуану, из Чуйской долины или с Дальнего Востока. У нас в Сибири качественная конопля не растет.

– А почему женского пола? – заинтересовавшись квалификацией наркотиков, спросил понятой. – От мужского не торкнет, глюки на ровном месте не поймаешь?

– В мужских растениях конопли мало действующего вещества, тетрагидроканнабинола. Как вы метко заметили, от мужских соцветий наркотическое опьянение не наступит.

Слово «тетрагидроканнабинол» сломало Марину. Она поняла, что попала в серьезную передрягу, выхода из которой не было видно.

– Понятые! В вашем присутствии я упаковываю вещество, изъятое у гражданки Федосеевой, и направляю его на криминалистическое исследование.

Офицер достал из ящика стола большой конверт из плотной бумаги, поместил в него вещество, изъятое у Марины, заклеил, облизнув языком кромку, на стыки соединений наклеил квадратики бумаги с синей печатью отдела милиции Центрального района.

– Понятые, прошу подписать пакет с изъятыми вещественными доказательствами. Гражданка Федосеева, сделайте то же самое.

– Я ничего не буду подписывать, – тихо ответила девушка.

– Нет так нет! – не стал настаивать офицер. – Ваша подпись для удостоверения факта изъятия наркотиков нам не нужна. Лейтенант! Забирай вещдок и вези в лабораторию. Я с задержанной останусь здесь. Мы будем ждать результатов.

Марина обернулась, посмотрела на лейтенанта, заманившего ее в ловушку.

Молодой офицер милиции ответил ей осуждающим взглядом, в котором читалось:

«Я думал, что вы порядочная девушка, а оказалось – наркоманка».

После ухода понятых и лейтенанта Марина и капитан остались в опорном пункте вдвоем.

– Можно я родителям позвоню? – попросила девушка. – Я уже давно должна дома быть. Мама с папой сейчас волнуются, места себе не находят.

– Позвонить? – удивился капитан, словно Марина попросила у него что-то необычное, например, бокал шампанского. – Звонить никуда не надо. Если из лаборатории сообщат, что у вас было изъято наркотическое вещество, то мы сами к вашим родителям придем и все объясним. Если же вдруг окажется, что у вас в пакетике была не марихуана, а высушенная бабушкина герань, то мы отпустим вас, и вы через пять минут будете дома. Тут идти-то два шага.

– Вы знаете, где я живу? – прошептала Марина. – Поверьте, я к этому конверту отношения не имею, мне его подбросили. – Внезапно Марине пришла на ум мысль, ужаснувшая ее. – Зачем вы хотите ко мне домой поехать? – спросила она.

– Обыск делать. Мы всегда так поступаем, когда имеем дело с наркоманами.

– Ой, нет, только не это! – простонала девушка. – Мои родители не переживут такого позора. Пожалуйста, отпустите меня! Я клянусь, что это не мои наркотики. У кого угодно спросите, все подтвердят, что я никогда не курила коноплю и не кололась. Посмотрите на мои вены, у меня ни одного укола нет!

– Вены у вас на руках нарколог в тюрьме осмотрит, – холодно сказал офицер. – А сейчас давайте запишем ваши показания. Итак, вы утверждаете, что марихуана, изъятая у вас, вам не принадлежит? Марина Геннадьевна, стоит ли запираться и отрицать очевидное?

Сломленная девушка прикрыла ладонями лицо и заплакала от безысходности.

Так они просидели целый час. Капитан предлагал Марине дать показания. Она молча плакала, всхлипывала, безучастно смотрела в стену перед собой.

Наконец входная дверь хлопнула. В комнату, где капитан допрашивал Марину, вошел мужчина, которого девушка сразу же узнала.

– Это вы? – изумленно прошептала она.

– Конечно, я! – с улыбкой ответил Ефремов.

25

Ефремов был одет в стиле бандитов средней руки и оперов, работающих на земле, то есть не просиживающих целыми днями в уютном кабинете за составлением планов борьбы с преступностью, а лично участвующих в задержании правонарушителей. Кожаная куртка, джинсы «Ли», вельветовая рубашка той же фирмы и куртка от спортивного костюма «Пума». Такой гардероб выбрал Ефремов для встречи с Мариной.

Спортивная куртка была нужна ему, чтобы скрыть «ПМ» в наплечной кобуре. В отличие от Воронова пистолет у Игоря Павловича был настоящий.

Он опять улыбнулся Марине как хорошей знакомой и продолжил спектакль.

– Какая неожиданная встреча, Марина Геннадьевна! – сказал Ефремов. – Кто бы мог подумать, что гражданка Федосеева М. Г. и вы – это одно и то же лицо. Марина Геннадьевна, что-то вы неважно выглядите. Вас без меня не обижали? Сергей Николаевич, почему у девушки глаза красные? Неужели она плакала?

– Было дело, – ответил капитан и усмехнулся. – Я предлагал гражданке Федосеевой покаяться, а она в ответ рыдала, на жалость давила.

– Каяться в церкви надо, а не в опорном пункте милиции. Здесь не место для покаяния, а та самая клоака, куда стекаются людские грехи. Но именно тут граждане намного более откровенны, чем в храме божьем. – Ефремов по-хозяйски сел за стол напротив девушки, раскрыл кожаную папку с бумагами и спросил: – Ну что, начнем?

Марина, сама не понимая почему, кивнула. Дескать, да, давайте начнем и поскорее покончим сразу со всем этим.

– Марина Геннадьевна, ознакомьтесь с заключением химической экспертизы. Вещество, изъятое у вас, является марихуаной. Ее вес составляет десять с половиной граммов.

– Это не мое, – не задумываясь, ответила девушка. – Мне это вещество подбросили.

– Подбросили? – искренне удивился Ефремов. – Марина Геннадьевна, когда я в первый раз увидел вас, то про себя решил, что вы умная, начитанная девушка. Вам, без сомнения, знаком роман великого русского классика Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Что говорится в этом произведении? Подбросить могут ребенка или бомбу, а вовсе не деньги и наркотики.

– В этом романе ничего не говорится о наркотиках, – робко возразила Марина.

– Напрямую не говорится, но намек есть. Михаил Булгаков в молодости был наркоманом-морфинистом. Зачем ему лишний раз к себе внимание привлекать? Времена были суровые. Наркоманов в те годы не щадили. Это сейчас условные сроки раздают направо и налево, а при Сталине разговор был короткий. Нашли у тебя десять граммов анаши, получи десять лет колонии строгого режима.

– Игорь Павлович, мне в соседней комнате подождать? – обратился к Ефремову хозяин кабинета.

– Зачем? Иди домой. Оставь ключи от опорного пункта, завтра утром у меня в управлении заберешь.

– А если?.. – Капитан многозначительно кивнул на девушку.

– Если мы с Мариной не найдем взаимопонимания, то я вызову наряд из райотдела и отправлю ее в ИВС, блох кормить.

Капитан выложил на стол ключи и ушел.

– Марина, ознакомься с заключением эксперта. – Ефремов перешел на «ты».

– Не буду, – тихо, но уверенно сказала Федосеева. – Это не мои наркотики, и я ничего не хочу о них знать.

– На нет и суда нет! – охотно согласился с этими ее словами Игорь Павлович.

– Скажите, что вам от меня надо? – неприязненно спросила девушка.

– Ого, я вижу, ты ожила! Претензии начались. А зря! Я ведь могу и по-другому с тобой поговорить.

После этих слов, произнесенных с нескрываемой угрозой, Марина почувствовала, как по спине у нее пополз неприятный холодок.

«Зря я дерзить начала, – подумала девушка. – Если он разозлится, то отправит меня в камеру, и буду я до утра в клетке куковать».

– Марина, а ты сама не догадываешься, что мне от тебя надо? – спросил Ефремов. – Ты же умная девушка. Вспомни нашу первую встречу. В тот день мы пришли к тебе на работу не кофе пить, а совсем по другому делу.

– Вы подкинули мне наркотики, чтобы получить сведения о Сергее Владимировиче, да? – осведомилась Федосеева.

– Что за глупости, Марина? Никто тебе наркотики не подкидывал. Ты и сама прекрасно об этом знаешь.

Девушка неожиданно обозлилась и резко проговорила:

– Я ничего не буду вам рассказывать. Можете засунуть меня за решетку, но это вам очень дорого обойдется. Как только в СГТС узнают, что я арестована по сфальсифицированному обвинению, так они тут же наймут мне самого лучшего адвоката, и тогда вы за все ответите. Вас с работы выгонят или посадят!

– Ну что же. – Ефремов пожал плечами. – Выходит, что разговор у нас не получился. Марина, ты посиди тут, а я из соседнего кабинета наряд вызову.

– Подождите, – опомнилась девушка. – Не надо никого вызывать.

«Я настоящая идиотка, сама на неприятности напрашиваюсь, – подумала Федосеева. – Зачем я про адвоката сказала? На ментов одно упоминание об этом персонаже действует как красная тряпка на быка. Тут надо поступать по-другому».

– Давайте поговорим, – предложила девушка. – Вы скажете, что хотите узнать о Сергее Владимировиче, а я постараюсь вам ответить.

– Ого, ты делаешь мне одолжение! – Ефремов хмыкнул и добавил: – Какая честь, однако. – Он вернулся за стол, небрежно бросил папку с бумагами перед собой, достал сигареты и спросил: – Марина, а что ты можешь мне рассказать? По какому графику вы с хозяином спите? Поверь, мне это неинтересно. Зажравшийся барчук держит у себя в приемной трех проституток, о которых ноги вытирает. Марина, ты добровольно участвуешь в этой мерзости. Я твоим хозяином был унижен один раз, а ты каждый день перед ним на коленях ползаешь. Меня, представителя власти, он продержал на проходной целых три часа. Цену себе набивал, занятость свою показывал. Потом мариновал нас в приемной, ждал, пока мы до кондиции дойдем. Вспомни тот день, Марина. Ты, кажется, была недовольна нашим приходом? Мы нарушили твой привычный распорядок дня? А какой он у тебя? По первому щелчку в кровать прыгать?

Девушка не стала отвечать. Она понурила голову и начала рассматривать рассохшиеся доски на полу.

– Потом твой хозяин соизволил принять нас, – продолжил Игорь. – Он был в невменяемом состоянии, брызгал слюной, выкрикивал бессвязные фразы, угрожал нам. Неужто этому животному ты служишь верой и правдой? Никогда не поверю. – Ефремов посмотрел на Федосееву и решил, что пора усилить натиск. – Скажи мне, Марина, каково это, каждое мгновение ожидать вызова в комнату отдыха? Хочешь не хочешь, а одежку скидывай и ложись на диванчик. Или у Сергея Владимировича другие вкусы? – Игорь чиркнул спичкой, посмотрел, как она горит, скрючивается, превращается в обугленный стебелек.

Марина молчала. Она не знала, что ей ответить и надо ли вообще говорить хоть что-то.

– Куда Козодоев дел блондинку из приемной? – неожиданно переменил тему Ефремов.

– Катю отец Сергея Владимировича уволил, – тихо ответила Федосеева.

– А что так? Плохо сына обслуживала? Впрочем, это не важно. Марина, посмотри на меня. Вот сигарета «Мальборо». Я не знаю, чем бумага на ней пропитана, но эта сигарета сама, без участия человека, сгорает до фильтра за пять минут. Одна затяжка, и процесс пошел! Игорь вновь чиркнул спичкой, прикурил сигарету, поставил ее столбиком, на фильтр. – Итак, начнем! У тебя в распоряжении ровно пять минут. Как только сигарета истлеет, я вызову наряд и передам материалы на тебя следователю. Реальный срок за десять граммов марихуаны ты не получишь, но до суда пару месяцев будешь сидеть в тюрьме, жиденькую баланду на обед кушать. Сказочки о том, что наркотики тебе подбросили, оставь для адвоката. Ни следователь, ни суд в них не поверят. На процессе все говорят, что наркотики им подбросили, только в это никто не верит. Итак, Марина, время идет, я слушаю.

Федосеева посмотрела, как на столе сама по себе истлевает сигарета.

«Моя свобода превращается в дым, – подумала девушка. – Как только пепел упадет на стол, моя жизнь закончится».

– Марина, – по-дружески, доверительно обратился к ней Ефремов, – мы здесь вдвоем, и о нашем разговоре никто не узнает. Не в моих интересах подставлять тебя. Если мы найдем общий язык, то я возьму грех на душу и замну этот инцидент с наркотой. Посмотри, на рапорте капитана об изъятии у тебя марихуаны нет штампа о регистрации в дежурной части. Пока эта бумага у меня, ты в безопасности. Как только я передам ее следователю, тут же завертятся винтики и шестеренки, и машину правосудия будет уже не остановить. Марина, я жду! Наплюй ты на этого грязного ублюдка! Он что, друг тебе, что ли? Он об тебя ноги вытирает, а ты покрываешь его. Зачем, Марина? Ты же умная симпатичная девушка, у тебя вся жизнь впереди. Молчишь, а сигарета тлеет. Наступит утро, ты увидишь небо в клеточку, а твой хозяин придет на работу и прикажет доставить к нему новую наложницу взамен тебя. Марина, ты расходный материал. Козодоев на следующий день даже не вспомнит о тебе. Он уже принял вместо блондинки другую девушку?

Федосеева вздрогнула, словно очнулась и ответила:

– Нет, Сергея Владимировича в тот день в больницу увезли, и он еще на работе толком не был.

Ефремов взял сигарету, не сгоревшую до конца, и решительно затушил ее в пепельнице. Пьеса, которую он долго готовил, была сыграна. Теперь осталось дождаться результата.

– Запомни, я не считаю тебя ни шлюхой, ни дурочкой, – сказал Ефремов. – Для меня ты хорошая, умная девушка, которая однажды свернула не туда, куда надо.

– Вы меня арестуете? – робко спросила Марина.

– Зачем? Разве ты не решила мне все рассказать? Марина, неужели я ошибся в тебе?

– Разрешите мне позвонить домой, а то родители уже наверняка с ума сходят.

– Как только мне понравится твой рассказ, ты тут же получишь доступ к телефону.

Марина глубоко, как перед прыжком в холодную воду, вздохнула, посмотрела в глаза человеку, способному мимоходом сломать ее судьбу, и спросила:

– Хотите, я расскажу, как его мать завербовала меня и заставила работать на себя?

«Отлично! – похвалил себя Ефремов. – Нарыв вскрыт. Теперь девочка выложит мне все наболевшее и пережитое. Главное, не мешать ей выговориться, не перечить по мелочам».

– Тема интересная. Рассказывай.

– Простите, я забыла, как вас зовут.

– Да мы вроде бы не знакомились. Там, в приемной, не до того было. Меня зовут Игорь Павлович. Фамилия Ефремов.

– Игорь Павлович, я от вас никуда не убегу и ничего скрывать не буду. Разрешите мне сейчас позвонить, родителей успокоить.

– Пошли! – согласился на компромисс Ефремов, проводил девушку в соседнюю комнату, показал на телефон. – Звони. Если надо, скажи маме с папой, что стала свидетельницей драки и тебя забрали в милицию для дачи показаний.

– А потом? – с надеждой спросила Федосеева.

– Марина, все в твоих руках! – заявил Ефремов. – Если разговор будет интересным, то сегодня мы обозначим ключевые моменты, и ты пойдешь домой. Я для отчета перед родителями выпишу тебе повестку. Материалы об изъятии наркотиков будут храниться у меня. Если мы с тобой придем к взаимопониманию, то я при тебе уничтожу все бумаги. Марина, ты пойми, мне крови твоей не надо. Ты мне ничего плохого не сделала, а вот твой хозяин!..

Федосеева позвонила домой, успокоила родителей, пообещала вернуться в течение часа.

– Теперь начнем? – спросил Ефремов.

Марина согласно кивнула. Она многим была обязана Сергею Козодоеву, но вполне понимала, что настала пора подумать о себе.

26

Марина рассказывала о Козодоеве больше часа и так увлеклась, что забыла об обещании быть дома до полуночи.

– В этом году, в самом начале июня, в субботу, мне позвонила мать Сергея Владимировича и предложила встретиться в кафе, поговорить кое о чем. Я, заинтригованная, пришла в назначенное время, мы сели за столик, Римма Витальевна заказала кофе. Пока нас обслуживали, мы болтали о всякой ерунде, а когда подали кофе, она выложила на стол лист бумаги. Вверху написано: «Марина Федосеева. Жду вас в любое время дня и ночи! Низкие цены. Удовлетворю любые пожелания клиента». Потом идет моя фотография, которую я представляла в отдел кадров СГТС, а ниже указаны номер моего домашнего телефона и адрес. Я была в шоке, чего угодно ожидала, только не этого. Пока я приходила в себя, Римма Витальевна молчала, а потом сказала: «Если ты не сделаешь все, что я скажу, то завтра такими листовками будет оклеен весь город. Что твоя мама скажет, когда это объявление на подъезде прочитает?»

– Круто работает тетенька! – заявил Ефремов. – Мастерски бьет, безжалостно.

– Потом она говорит: «Как ты с моим сыном развлекаешься, мне нисколько неинтересно. Я отлично знаю, с какой целью он тебя на работу принял. Из всех его секретарш ты самая смышленая, и тебе будет ответственное поручение – информировать меня обо всех административно-хозяйственных запросах сына, выходящих за рамки его повседневной деятельности».

– Марина, я в бюрократическом словоблудии не силен. Переведи ее требования на русский язык.

– Ее интересовал момент, когда Сергей Владимирович начнет выяснять истинное положение дел в СГТС.

– А сейчас он что, не в теме?

– Практически нет. Сергей Владимирович не имеет отношения к основным видам деятельности фирмы. Он не участвует в тендерах на закупку оборудования, не знает, какие средства и куда идут по счетам. Как бы вам объяснить его роль в СГТС? Представьте, что у вас есть сын. Вы посылаете его в магазин за хлебом, даете деньги на обеды в школе, но это же не значит, что он имеет какое-то отношение к финансовой системе семьи. Так же и с Сергеем Владимировичем. Он получает зарплату за то, что приходит на работу, является сыном директора.

– Его мать беспокоится, что сын начнет интересоваться не своей зарплатой, а доходами отца. Я правильно понял?

– Примерно так.

– Марина, как я знаю, Сергей замещает отца, если тот в отпуске или командировке.

– У нас говорят, что он печать охраняет. Когда отца нет, Сергей Владимирович подписывает только готовые документы, которые предварительно одобрил директор. Как-то раз надо было принять срочное решение, не оговоренное с отцом, так он Владимиру Семеновичу весь день в Москву названивал и ничего не подписывал, пока не получил подробные инструкции.

– Как твоя слежка? Принесла результаты?

– Все лето и начало осени было тихо, Сергей Владимирович вел себя как обычно. Мне его матери нечего было докладывать. В позапрошлую субботу Римма Витальевна позвонила и вызвала меня на встречу. В кафе она сказала: «Будь внимательна. Сергей должен со дня на день затребовать балансовый отчет или выписки по банковским счетам за этот год».

– Разве он не может получить эти документы официальным путем? Он ведь все-таки заместитель директора.

– У нас двойная бухгалтерия. Чтобы налоги не платить, средства, замаскированные как оказание услуг, которых не было, идут по периферийным счетам. В бухгалтерии есть два балансовых отчета. Один, фиктивный, предназначен для налоговых органов, а второй, настоящий, – только для директора и его доверенных финансистов.

– Марина, откуда тебе это все известно? Ты же простая секретарша, а не главный бухгалтер.

– Про двойную отчетность у нас все знают, это ни для кого не секрет. Сейчас все коммерческие предприятия так работают. Налоги же никто не хочет платить.

– Давай дальше.

– В понедельник или во вторник Сергей Владимирович велел мне любым путем достать балансовый отчет за последний месяц. Я связалась с его мамой, она сказала: «Пообещай ему, что в конце недели приказ выполнишь». Но спешить мне никуда не пришлось. Сергей Владимирович был госпитализирован и появился на работе только сегодня. В выходные я получила от Риммы Витальевны пакет документов и сегодня отдала их Сергею Владимировичу.

– Веселые дела творятся в семействе Козодоевых! Мать интригует против сына, а он, похоже, решил занять отцовское место. Марина, как ты думаешь, Козодоев-старший участвует в этом противостоянии?

– По моему, нет. Римма Витальевна поддерживает со мной отношения втайне от мужа.

– Теперь личный вопрос. Его мать не намекала тебе, что ты ни при каких обстоятельствах не станешь женой Сергея?

– Зачем намекать? Она открытым текстом это сказала. Мол, спи с Сергеем, сколько хочешь, но на большее не рассчитывай.

«Марина говорит о своих интимных отношениях с директорским сыном без малейшего стыда, – отметил про себя Ефремов. – Все у нее легко и просто. Запросто сказала, что с ним переспала. Его мать об их отношениях знает, но развития не хочет. Еще лет пять назад каждое слово пришлось бы из нее выдавливать, а сейчас – пожалуйста! Никаких альковных секретов нет. Потребую – она свою интимную жизнь в подробностях опишет, ни одной детали не упустит. Куда катится наш мир?! За какую-то пару лет советские нормы морали рухнули, исчезли вслед за добровольными народными дружинами. На смену им пришла половая свобода. Занимайся сексом с кем хочешь, ничего зазорного в этом нет. Западный мир давно уже так живет, а мы ничем не хуже».

На несколько секунд Игорь отвлекся, размышляя о современной морали.

Федосеева истолковала его отсутствующий взгляд по-своему.

– Игорь Павлович, я никогда планов относительно Сергея Владимировича не строила. Я же прекрасно понимаю, что его родственники всегда будут считать меня плебейкой, обманом выскочившей замуж, – проговорила она.

– Можно подумать, что они дворянских кровей. Его отец еще совсем недавно был начальником участка на буровой, а не удельным князем.

– Я не об этом. Сергей Владимирович как муж мне не подходит. Он иногда пьет целыми днями, волочится за женщинами, к тому же грубый, невоспитанный, дерзкий и в то же время трусливый. Отец вызовет его к себе, даст взбучку. Сергей Владимирович неделю-другую ведет себя как пай-мальчик, из кабинета носа не высовывает. Потом опять за свое.

«Десять лет назад именно мнимая трусость Козодоева и сбила меня с толку, – подумал Ефремов. – Все говорили, что это безвольный слизняк, а оказалось совсем не так. В нужный момент он пустил в ход кухонный молоток и пробил голову физически крепкому мужчине. Вот тебе и трус!»

– Зачем такой муж нужен? Из-за денег? – продолжала откровенничать Марина. – Принесет какую-нибудь заразу в дом… – Федосеева прервалась на полуслове.

Игорь каким-то внутренним чутьем мгновенно понял главное.

«Вот оно! Все балансы и внутрисемейные склоки – сущая ерунда. Зараза – вот где суть!»

– Сказала «А», говори «Б», – потребовал он.

– Во вторник я нашла у Сергея Владимировича на столе брошюрку о лечении венерических заболеваний. Раньше его никогда эти проблемы не интересовали, а теперь, скорее всего, подхватил.

– Представляю твои ощущения! В интимной близости ты ему отказать не можешь, а он болен дурной болезнью. Скотство самое настоящее! И что ты сделала? Вместо себя соседку по кабинету подсунула?

– Его на другой день в больницу увезли, а как сейчас будет, я не знаю. Игорь Павлович, пока Козодоев в больнице лежал, у него могли выявить, чем он заразился? Он же анализы там сдавал, обследование проходил.

– Кровь в больнице исследуют только на сифилис и на ВИЧ. Остальные венерические заболевания считаются не опасными для жизни.

– Спасибо, утешили! – невесело сыронизировала Федосеева. – Я посмотрела оглавление в этой брошюрке. Там от названий болезней в глазах рябит. Я про некоторые никогда даже не слышала.

Ефремов посмотрел на часы, написал адрес на клочке бумаги.

– Вот что, Марина. Время уже позднее, а разговор у нас становится с каждой минутой все интереснее. Давай отложим его до следующей встречи. Я предлагаю увидеться в субботу, но не в милиции, а в одном укромном месте. Вот адрес. Я буду ждать тебя в этой квартире в три часа дня.

– Кто там живет? – Девушка насторожилась.

– Я. Устраивает?

– И вы туда же! – Марина вздохнула. – Жена, наверное, на выходные к родственникам уедет?

– Я разведен, так что побеседовать нам никто не помешает, а про все остальное скажу так. Марина, я умею отделять котлеты от мух. Ты для меня муха. Их не едят.

Девушка обиделась за такое сравнение, но возмущаться не стала. Протокол изъятия наркотиков висел над ней как дамоклов меч. Скажешь лишнее слово и горько пожалеешь.

Ефремов сложил документы в папку и проявил галантность, предложил Марине проводить ее до дома.

– Время позднее, – сказал он. – На каждом углу можно на хулиганов нарваться.

От опорного пункта до дома Федосеевой можно было пройти длинным путем, по освещенной улице, и напрямик, по темным дворам. Игорь выбрал второй вариант и прогадал. Буквально в двух шагах от подъезда Федосеевой им повстречалась группа нетрезвых парней, человек пять-шесть. По их поведению Ефремов понял, что быть беде, эти искатели приключений просто так мимо не пройдут.

«Боже! – взмолился Игорь Павлович. – Если ты не прогневался на меня, то отведи эту толпу в сторону! У меня с собой сфальсифицированное заключение химической экспертизы. Оно ни при каких условиях не должно попасть в чужие руки. Господи, сохрани жизни рабов своих. Если они нападут, то мне придется стрелять».

Игорь сунул руку под куртку, расстегнул наплечную кобуру, одним движением большого пальца снял пистолет с предохранителя. Теперь он был готов к любому развитию событий.

Парни, словно угадав его мысли, дружно захохотали. Один из них, бравируя молодецкой удалью, изобразил несколько боксерских движений.

«Для меня старается, – подумал Игорь, и в нем тут же заговорил внутренний голос: – Сопоставь средства защиты и нападения! Их шестеро, ты один. Право на самооборону на твоей стороне. Как только они попробуют прикоснуться к тебе или к Федосеевой, тут же стреляй. Сначала ближайшему парню в ногу, потом в воздух, а дальше уж как получится. Но в небо пальнуть не забудь. При разборе полетов пригодится».

От напряжения у Ефремова свело руку, которой он прижимал к себе папку с документами. Во рту пересохло. Походка стала деревянной, неестественно прямой. Марина тоже почувствовала опасность.

Она попыталась взять Игоря под локоть, но не смогла протиснуть ладонь между папкой и его рукой.

Поравнявшись с Ефремовым, один из парней бросил:

– Ничего телка!

«Поехали!» – решил Игорь и медленно потянул руку с пистолетом наружу.

Парни истолковали его намерения по-своему.

– Братан, не надо пальцы веером гнуть! Мы же видим, что ты такой же бродяга, как и мы. Иди своей дорогой, а перо для легавых прибереги!

В ответ Игорь лишь презрительно хмыкнул. Мол, нашел, кого учить!

Они разминулись спокойно, не останавливаясь. Через минуту Ефремов с Мариной дошли до ее подъезда.

У дверей к Федосеевой вернулся дар речи.

– Если бы я шла одна… – Девушка посмотрела в глаза своему защитнику и перешла на «ты»: – Игорь, ты ради меня готов был выстрелить в человека?

– Ну вот! – заявил Ефремов. – Так и знал! Теперь ты будешь думать, что я без ствола не в состоянии шпану приструнить.

– Игорь, скажи, ты и правда разведен?

Ефремов молча показал ей обручальное кольцо на левой руке.

– Давно?

– Два года как свободен. Марина, придешь в субботу, все узнаешь. Я из своей личной жизни тайны не делаю. Все, нам пора прощаться. У меня завтра трудный день, надо выспаться хоть немного.

Девушка привычно подставила щеку для прощального поцелуя, но Ефремов не стал форсировать отношения и поспешил в сторону проспекта.

27

Утром следующего дня к Ефремову пришли двое мужчин. Один давно небритый, небрежно одетый, второй невысокий, интеллигентного вида, в очках. От щетинистого гражданина за версту разило перегаром.

– Хорошо поработали. Молодцы! – похвалил их Ефремов.

– Тут такое дело. – Небритый тип чуть помялся и продолжил: – Вчера, чтобы в роль войти, пришлось мне немного злоупотребить. Палыч, у тебя на опохмелку рублей сто не найдется?

– Денег нет, но здоровье поправить помогу. – Ефремов достал из одежного шкафа бутылку «Столичной», протянул мужчинам. – Водка настоящая, в магазине покупал.

– Сейчас и в магазине отраву могут подсунуть, – сказал интеллигент, взял бутылку, перевернул вверх дном, взболтнул, посмотрел, как закручиваются по спирали мелкие пузырьки, причмокнул губами. – Похоже, водочку еще при советской власти делали. Нынче такую не производят.

– Прикол расскажи, – попросил его напарник.

– Да ладно! – отмахнулся от него интеллигент, в прошлом известный вор-карманник. – Ничего такого особенного не было.

– Не скромничай! – настаивал приятель. – Палычу интересно будет послушать, как ты чуть в обратную сторону не сработал.

Ефремов вопросительно посмотрел на интеллигента.

Тот немного смутился и пояснил суть дела:

– Сунул я руку в сумку этой девчонки, пакетик с травой положил и по привычке нащупал кошелек. В такой давке вытащить его ничего не стоило, но я в завязке, забирать не стал.

– Правильно сделал, – заявил Ефремов. – Если отошел от дел, то возвращаться к ним не стоит. Друзья мои, в понедельник я закрою вас в ИВС на пять суток за мелкое хулиганство. Работа вам предстоит необычная, творческая.

После агентов к Ефремову зашел эксперт-криминалист и спросил:

– Игорь Павлович, что с заключением? Когда отдадите?

– Объясни, за кого ты меня считаешь? – Ефремов сразу разозлился. – Ты от кого-то слышал, что я свое слово не держу? В субботу я разорву твое заключение на мелкие кусочки и верну тебе. – Игорь достал из папки лист бумаги, показал эксперту. – Вот оно, видишь? В целости и сохранности. Закончу оперативную игру и уничтожу заключение. А сейчас иди, работай и не стой у меня над душой!

Эксперт тяжело вздохнул и вышел.

Накануне он наотрез отказался выносить поддельное заключение о веществе, изъятом у Федосеевой, которого вообще не видел. Агенты Ефремова еще не успели подбросить его.

– Меня арестуют за фальсификацию, – упорствовал эксперт.

– Если ты не приготовишь для меня документ, то завтра же получишь строгий выговор за отказ сотрудничать с оперативными службами, – пригрозил ему Ефремов.

Эксперт еще немного поупорствовал и сдался.

– Что в пакетике будет вместо марихуаны? – как-то обреченно поинтересовался он.

– Засохшие листья с кустарника возле моего дома.

Спустя немного времени к Ефремову пришел оперуполномоченный Олег Киселев, стройный красавец, настоящий атлет.

– Игорь Павлович, мне кажется, что вчера мы поступили непорядочно, – немного смущаясь, сказал он. – Я не про то, что девушка мне доверилась и пошла в опорный пункт, а про те якобы наркотики, которые у нее изъяли.

Ефремов несколько секунд внимательно рассматривал лейтенанта, стоявшего перед ним, потом негромко сказал:

– Олег Сергеевич, скажи, а что ты вообще знаешь о порядочности? Говорят, что непорядочно ругаться матом в присутствии женщин. Наверное, это так, но ты пройдись вечером по нашему этажу и послушай, как мужики между собой разговаривают. Один мат-перемат, и никого не заботит, что под дверью может женщина стоять и все слышать. Я согласен, это непорядочно, но настоящие опера не гимназистки. Они имеют право говорить так, как им хочется. А наши женщины? Ни для кого не секрет, что они тоже любят крепкое словцо. Это, наверное, не есть хорошо, но ты влезь в шкуру коллег в юбках и посмотри на мир их глазами. Весь день на работе, на нервах, придешь домой, там пьяный муж и дети, разболтавшиеся без родительского присмотра. Как тут не вспомнить чью-то мать?

Лейтенант хотел что-то сказать, но Ефремов жестом остановил его и продолжил:

– Почему у наших женщин мужья по вечерам пьяные? От безысходности. Пашет мужик целый день на производстве, а денег нет. Зарплату задерживают, а когда выдают, оказывается, что ее инфляция сожрала. Как тут не выпить с горя, если в каждом ларьке у дома водку в пластмассовых стаканчиках продают? А дети? Они целыми днями болтаются где попало и поневоле начинают впитывать в себя уличный жаргон. У моей знакомой, майора милиции, сын спросонья сказал: «Мама, я шконку после школы заправлю». Ты ведь знаешь, что такое шконка! Это нары в камере.

– Игорь Павлович, я ведь… – попробовал возразить Киселев.

– Помолчи! – повысил голос Ефремов. – Я еще не закончил. Порядочность, что это? Наверное, не в последнюю очередь любовь к детям. На прошлой неделе, когда ты был на спортивных сборах, один мальчик зарезал свою бабушку. Задерживать его я отправил Лаврентия. Представь, этот щенок ему руку прокусил, и мне пришлось разрешить коллеге продезинфицировать рану водкой, снаружи и внутри. В рабочее время, на рабочем месте. Конечно же, нельзя пить водку в три часа дня, но что поделать? Здоровье товарища дороже. А теперь я тебе расскажу о любви к детям и порядочности. Мальчик, который прокусил Лаврентию руку, лет с двенадцати нюхает дихлофос и клей БФ. Он токсикоман, у него вместо мозгов слипшаяся масса с одной-единственной извилиной. Он способен думать только о том, где бы достать денег на клей. Мальчику уже исполнилось четырнадцать лет. Он подошел к бабушке, потребовал денег, она отказала. Внучек взял нож, воткнул его бабуле в горло, нашел ее заначку, купил дихлофос, набрызгал в полиэтиленовый пакет, надел его на голову и стал смотреть мультики, витать в глюках. Скажи, если бы Лаврентий выбросил этого маленького ублюдка в окно с пятого этажа, он поступил бы порядочно или нет? Наверное, нет. Но посмотри на эту ситуацию с другой стороны. Этот мальчик отсидит лет шесть, выйдет с зоны и начнет воровать, грабить, насиловать. Он уже сейчас совершенный моральный урод, а с зоны выйдет, так ради стакана водки и затяжки опиумом еще не одну бабушку зарежет. Скажи, разве непорядочно по отношению к его будущим жертвам ликвидировать этого скота малолетнего прямо сейчас, не доводя дело до новой крови? А вот еще поворот. В зоне этого мальчика опустят в первую же неделю, и он станет чуханом, чертом, петухом. Мальчик этот из-за клея и дихлофоса давно превратился в дебила, а таких на зоне за людей не считают. Этому маленькому выродку предстоит пережить шесть лет ежедневных издевательств и побоев. Каждый день для него будет адом. Он начнет мечтать о петле, но расстаться с жизнью ему не дадут надзиратели. За попытку суицида накажут весь отряд, так что наш юный токсикоман от звонка до звонка пройдет все круги моральных издевательств и физических мучений. Скажи, Олег, разве выбросить его в окно было бы непорядочно по отношению к самому мальчику?

Киселев набрался смелости и проговорил:

– Игорь Павлович, я же не о преступниках говорю, а о девушке. Она на меня в опорном пункте так посмотрела…

– Ах да, девушка! – охотно подхватил Ефремов. – Хорошенькая, правда? Эта красавица – настоящая проститутка. Она зарабатывает себе на жизнь тем, что спит с сыном директора фирмы. Скажи, это порядочно или нет? Она никого не грабит, не ворует, просто торгует собой, о нормах морали и порядочности не задумывается. Но давай оставим Федосееву в покое и нащупаем тот карман, из которого ей платит директорский сынок. Деньги ему дает папа, который еще совсем недавно считал тысячу рублей большими деньгами. Но вдруг, прямо как по мановению волшебной палочки, Владимир Козодоев стал богачом и владельцем крупной фирмы. Откуда у него средства взялись на покупку газопровода? Он что, в тайге клад нашел? Нет. Он обворовал всех нас. Меня, тебя, Федосееву, мальчика, зарезавшего бабушку, и ее саму. Газ у нас по Конституции является общенародным достоянием, но деньги за него получает почему-то Козодоев, а не мы с тобой. Так о какой порядочности ты говоришь, если Федосеева за свои услуги получает ворованные деньги и прекрасно знает об этом?

– Можно же было как-то по-другому с ней поступить, – неуверенно произнес лейтенант.

– Как, например? Есть такой прекрасный сериал «Следствие ведут знатоки». Меня ставит в тупик кретинизм авторов сценария и их консультантов из милиции. Этот сериал похож на реальную жизнь так же, как осколки оконного стекла на бриллианты. Легко работается инспектору Томину. Стоит ему спросить задержанного: «Как ты обворовал магазин?» – и тот тут же начинает давать правдивые показания. Если в жизни так и бывает, то очень редко. В девяноста девяти случаях из ста вор пошлет тебя куда подальше и будет молчать, пока ты не припрешь его к стенке железными доказательствами. А где их брать? Ждать, пока эксперт Кибрит принесет? А если она не сделает этого? Что тогда? Ручки свесить и расписаться в собственной несостоятельности? Уголовный розыск должен сам добывать доказательства. Для этого существуют годами опробованные методы оперативной работы, включающие в себя шантаж, подкуп, угрозы, распускание выгодных для себя слухов, интриги, подтасовку фактов. Это приемлемо, соответствует закону? Конечно же, нет. Но как по-другому бороться с преступностью? В белых перчатках? А кому они нужны, не подскажешь? Простым гражданам? Нет. Вспомни сериал «Место встречи изменить нельзя». Жеглов подбрасывает кошелек вору-карманнику Кирпичу. Жеглов поступает в высшей мере непорядочно, но я еще не встречал ни одного человека, который осудил бы его. Шарапов по воле сценаристов возмущается поступком Жеглова, но все понимают, что это не более чем дань советской морали. Идеальный советский милиционер должен быть кристально чист, а на практике без двоемыслия ты не добьешься результатов. Настоящий опер должен быть человеком слова и тут же уметь создать условия, когда его можно нарушить. – Ефремов откинулся в кресле, посмотрел в глаза молодому коллеге. – Опер целыми днями возится в дерьме, копается в людских пороках, познает изнанку жизни. Зачем он это делает? Из любви к грязи? Нет. Запомни, настоящий опер в этой мерзости с ног до головы только для того, чтобы наши граждане видели ее грязь исключительно по телевизору. Его можно в любой момент выключить и остаться чистеньким. А вот если ты выйдешь на улицу, а там кругом одна грязь, то придется тебе в ней изгваздаться. Мой тебе совет. Если через полгода ты не перестанешь смотреть на мир сквозь розовые очки, тебя так и будут мучить мысли о порядочности и законности, то перейди в другую службу. Опер, душой болеющий за порученное дело, всегда должен быть готов к совершению поступка, который моралисты и чистоплюи сочтут гадким. У меня все. У тебя есть еще вопросы?

Выпроводив лейтенанта, Ефремов вызвал к себе Андрея Бериева, одного из своих лучших сотрудников. Прозвище Лаврентий тот получил как производное от своей фамилии. О конструкторе авиационной техники Георгии Михайловиче Бериеве мало кто знал, зато Лаврентий Павлович Берия всегда был на слуху у всех.

Поэтому парень иногда попадал в забавные ситуации.

Тот же Киселев как-то озадаченно спросил его:

– Почему тебя девчонки в секретариате Андреем зовут?

Лаврентию-Андрею было около тридцати лет. О принципах порядочности он никогда не задумывался, но среди коллег пользовался безупречной репутацией.

«Лаврентий ни в какой ситуации не спасует и не продаст», – не раз говорили о нем матерые опера и опытные следователи.

– Вот что, друг мой, – обратился к нему Ефремов. – В сводках наружного наблюдения сказано, что Сергей Козодоев вчера посетил городской кожно-венерологический диспансер. В регистратуре он представился Сергеем Викторовичем Ивановым. На большее у него, видать, фантазии не хватило. Меня интересует, какие анализы он сдавал и результаты таковых.

– Палыч, я в сифилисе не силен. Ты не подскажешь, анализы сдают на все венерические болезни разом или на каждую отдельно?

– Понятия не имею. Но у меня есть информация, что перед сдачей анализов Козодоев изучал брошюрку о венерических заболеваниях. То есть он самостоятельно диагностировал у себя что-то из этого набора и теперь пошел убедиться в своих подозрениях.

– Разведчики, которые вели его, не могли у регистратуры подслушать, какие именно исследования он заказал?

– Наш агент был вынужден в этот момент отойти в сторону. Скажи спасибо, что он вымышленную фамилию узнал. Иначе пришлось бы тебе фотографией обойтись, опознание проводить. Лаврентий, ты должен сработать так, чтобы Козодоев ничего не заподозрил.

– Понял. Он получит результаты, а я – их копии. Сколько времени обычную гонорею диагностируют? Дня три-четыре?

– Лаврентий, откуда я знаю? Меня бог от заразы миловал.

Оперативник постоял, подумал и предложил необычный план:

– Давай не будем ждать, когда результаты поступят в больницу, а добудем их в лаборатории. Шума меньше будет, и дело быстрее провернем.

– Работай, Лаврентий. Меня только результат интересует.

28

В конце недели губернатор Кислов наконец-то выступил по телевидению.

– Мы понимаем настрой прогрессивной части общества, но решение о демонтаже памятника Ленину было явно преждевременным, – заявил он. – На наш взгляд, до того как выводить технику на площадь, нужно было провести общественные слушания и узнать мнение жителей города о том, как должна выглядеть площадь Советов.

Глава администрации области Михаил Кислов до августа 1991 года был никем в прямом смысле слова. Числился он председателем профсоюзного комитета рабочих железнодорожного транспорта, но должность его теперь не имела никакого значения. Профсоюзы существовали лишь на бумаге.

В середине августа Кислов оказался в Москве и попал в самый водоворот событий. Чутьем прирожденного авантюриста он почувствовал, кто победит в противостоянии Ельцин – ГКЧП, и поспешил в Белый дом, чтобы засвидетельствовать будущему правителю России свое почтение.

Со второй или третьей попытки Кислову удалось попасть на прием к Геннадию Бурбулису, бывшему преподавателю марксистско-ленинской философии, вовремя перекрасившемуся в демократа и антикоммуниста. В правительстве Ельцина Бурбулис занимал должность госсекретаря, откровенную синекуру, которую сам для себя выдумал.

– Что вы хотите от Бориса Николаевича? – сухо спросил Бурбулис.

– Геннадий Эдуардович, народ Сибири послал меня заверить Бориса Николаевича в том, что мы, сибиряки, за демократию, за Ельцина! Антинародный путч не пройдет! – выпалил Кислов.

– Вас послал в Москву народ Сибири? – осведомился Бурбулис.

По каналам секретной связи ему поступали сообщения о том, что во всех областных центрах Сибири никаких массовых мероприятий в поддержку Ельцина не было. Народ, от лица которого якобы прибыл в столицу этот человек, отнесся к московским событиям в высшей степени равнодушно. Если областные советы народных депутатов проявляли какую-то активность, то сами сибиряки безмолвствовали. Им было не до аппаратных игр. Сказывались последствия губительной политики Горбачева, загнавшего регион, некогда процветающий, в нищету и прозябание.

Бурбулис еще раз смерил взглядом этого самоуверенного типа. Невысокого роста, лысый, с лицом явно не титульной национальности.

«Да черт с ним! – подумал госсекретарь. – Покажу его Ельцину, пусть позабавится».

– Ожидайте в приемной! – сказал Бурбулис и занялся своими делами.

Примерно в час дня он собрал бумаги, накопившиеся для подписи, и повел посетителя к Ельцину.

Едва увидев президента России, Кислов выпалил заранее приготовленную фразу:

– Борис Николаевич, Сибирь за вас!

Ельцин с удивлением посмотрел на Бурбулиса. Мол, кто это? Тот скромно улыбнулся. Дескать, дальше интереснее будет.

– Борис Николаевич! – захлебываясь от возбуждения, затараторил Кислов. – Мы, сибиряки, за демократию! Путч не пройдет! Правда на вашей стороне!

– Молодец, понимаешь, – протянул Ельцин и жестом велел убрать фигляра с глаз долой.

Через неделю после победы Ельцин стал безжалостно изгонять из властных структур всех, кто не поддержал его в дни августовского переворота.

– В этой сибирской области руководство поддержало ГКЧП, – мрачно проговорил Борис Николаевич. – Они, понимаешь, забыли, кто законно избранный президент России. Геннадий Эдуардович, всех изменников гнать поганой метлой! Чтобы духу их не было!

– Кого назначим главой администрации? – спросил Бурбулис.

– Действительно, кого? – Ельцин призадумался.

После победы над ГКЧП президент России щедро вознаградил своих сторонников, предоставил им возможность выбрать себе любую должность. В Сибирь главой областной или краевой администрации отправляться никто не хотел. Народ, ходивший по коридорам Белого дома, совершенно искренне считал, что вся политика делается в Москве, а Сибирь – это ссылка.

– Давайте Кислова назначим, – предложил Бурбулис. – Он демократ, всем сердцем преданный нашим идеалам. В связях с прежней властью замечен не был.

– Какого Кислова? – стал припоминать Ельцин. – Это тот, кто себя в грудь кулаком бил и клялся в преданности? Как мы его назначим? Он, понимаешь, какой-то придурковатый. Какой из него руководитель области? Ему бы в цирке выступать, людей смешить, а ты его на высокий пост двигаешь.

– Борис Николаевич, мы же его временно назначим. Как подберем достойного кандидата, так сместим.

Ельцин посмотрел в сторону комнаты отдыха, где его дожидался стол с выпивкой-закуской, и заявил:

– Готовьте указ. Я подпишу.

Нет на свете ничего более постоянного, чем временные вещи! Михаил Кислов, назначенный на пару месяцев главой областной администрации, второй год прочно сидел на своем месте и покидать его не собирался.

Андрей вспомнил это выступление губернатора, невольно улыбнулся и подумал:

«Как дипломатично сказано! Ни слова как против Лотенко, так и в поддержку его действий. Ладно, бог с ним. Пусть он выступает. Мне работать надо».

Лаптев сел за стол, открыл личное дело Мякоткина Алексея Сергеевича.

«Мякоткин А. С., 1964 года рождения, член ВЛКСМ с 1980 года. После окончания восьми классов средней школы поступил в машиностроительный техникум. В 1984 году получил диплом техника-механика, в том же году был призван в ряды Советской армии. Срочную службу проходил в танковых войсках в Свердловской области. В МВД с июня 1986 года. После переподготовки назначен на должность командира взвода ОРОЗИС. Уволен из органов внутренних дел по собственному желанию в январе 1992 года».

Лаптев всмотрелся в фотографию Мякоткина.

«Обычный парень, – подумал Андрей. – По лицу не скажешь, что он способен спланировать и организовать хладнокровное убийство собственного отца».

В самом начале расследования, когда Лаптев убедился в том, что убийство банкира не имеет политической подоплеки, он стал подозревать Мякоткина-младшего в причастности к событиям на площади. После ознакомления с личным делом Алексея все сомнения в этом у него отпали. Да, организатором убийства является именно он и никто другой.

«Таких совпадений не бывает, – размышлял Андрей. – Чернобук служил в ОРОЗИС, Мякоткин был у него командиром взвода. Во время службы они могли поддерживать дружеские отношения или же сторониться друг друга. Это не важно. Главное состоит в том, что они были хорошо знакомы и, судя по всему, доверяли друг другу.

Как бы там ни было, судьба на время развела их. Алексей уволился из милиции и занялся бизнесом, а Чернобук перевелся в ОМОН.

Этой осенью Алексей Мякоткин решил избавиться от отца и вспомнил о бывшем сослуживце-снайпере. Они встретились, поговорили о том о сем. Чернобук пожаловался на тяжелое материальное положение, Алексей предложил ему подзаработать. Мол, один выстрел, и ты обеспечен на много лет! Чернобук малость подумал и согласился. Соблазн, что и говорить, велик, особенно когда тебе золотые горы пообещают.

Мякоткин мог посулить ему что угодно, поскольку оставлять сообщника в живых изначально не собирался. Интересно, какую сумму он заплатил перед делом? Для затравки Мякоткин непременно должен был подкормить омоновца рублями, разжечь в нем страсть к богатству. Представляю, какие радужные планы рисовал себе Чернобук. Он собирался отсидеться в Сибири год-второй, потом купить домик у моря и до самой старости безмятежно наслаждаться жизнью под шелест морской волны.

Глупец, что и говорить! Наемные киллеры расстаются с жизнью сразу же после исполнения заказа. До пенсионного возраста никто из них не доживает».

Лаптев забрал фотографию из личного дела и пошел к Самойлову.

– Роман Георгиевич, вам незнаком этот человек? – спросил он.

– Фамилию не помню, но с этим самым лейтенантом я обком партии опечатывал. Там вот как дело было. Мы приехали вечером. Один из охранников просил отпустить его домой. Жена у него болела. Или он что-то про детей сказал. Я уже точно не помню. Вот этот старший лейтенант, командир взвода, мне и говорит: «Замену охраннику я сейчас не найду, так что давайте сам вместо него отдежурю». Я согласился и опечатал его в обкоме со всей сменой. Кстати, кто он такой? – Самойлов перевернул фотографию, прочитал надпись на обороте. – Ого! Так это сын Мякоткина! Как ты на него вышел?

– Я решил отработать семью покойного и наткнулся на упоминание о службе его сына в милиции.

– В отделе кадров не заинтересовались, зачем тебе личное дело?

– Наши кадровики еще не сопоставили исчезновение омоновца Чернобука и службу Мякоткина в ОРОЗИС. Чтобы не вызвать преждевременных подозрений, я запросил личные дела всех офицеров, уволившихся в девяносто втором году.

– Молодец! Раньше времени о наших подозрениях никто догадываться не должен.

– Роман Георгиевич, вы о каких подозрениях говорите? У нас пока на сына банкира ничего нет. Мы даже исполнителя убийства не имеем. Тут один шанс на тысячу. Может быть так, что Чернобук погиб на охоте, а сын Мякоткина и не помышлял об убийстве родителя.

– Перестраховка, конечно, вещь хорошая, но не в этом случае. – Самойлов постучал пальцем по фотографии и продолжил: – Такого совпадения просто не может быть. Но в чем-то ты прав. Пока мы не наработаем базу, о виновности Мякоткина-младшего говорить не станем. Что ты дальше думаешь делать?

– Отрабатывать связи сына покойного, искать мотив преступления.

О поиске входа в подземный ход Лаптев решил пока промолчать. Слишком уж деликатная сфера, тайна высоких властей. Самойлов мог и не разрешить ему вторгаться так далеко.

Тайной подземного хода занимался Воронов. В пятницу он встретился с генеральным директором «Сибпромвентиляции» Ведуновым. Разговор у них сразу же не заладился. Ведунов наотрез отказался что-либо говорить о системе вентиляции в подземных ходах под площадью Советов. Мало того, он отрицал само существование таких сооружений.

Воронов понял, что по доброй воле директор не пойдет навстречу. Он встал, попрощался, пошел к двери, но на полпути остановился, словно вспомнил что-то, о чем во время беседы забыл сказать, и проговорил:

– Я хочу напомнить вам одну всем известную поговорку. «От тюрьмы да от сумы не зарекайся». Я представитель тюрьмы. Со мной пренебрежительным тоном разговаривать нельзя.

– Вы что, угрожать мне вздумали? – осведомился Ведунов. – Стоит мне позвонить кому надо, и вы завтра же вылетите с работы как пробка из бутылки!

– Нет! – Воронов усмехнулся. – Я останусь на месте, а вот вы переместитесь из этого удобного кресла на нары.

– Чего-чего? – с угрозой в голосе переспросил директор.

– А того! – жестко отрезал следователь. – Пока вы тут благоденствуете, у вас на шестом участке все растащили, ничего не оставили! Случись авария, нагнетающие вентиляторы чинить нечем будет. А на производственно-ремонтной базе что творится? Куда делись сто тридцать квадратных метров жести? Не к вам ли на дачу их привезли, крышу крыть?

– Да вы что, как вы могли такое подумать! – стал оправдываться директор.

– Следственные органы разберутся, куда делась жесть и кто украл сырую резину.

– Я хочу сказать…. – начал было Ведунов, но Воронов и не думал давать ему спуску.

– Оправдываться в суде будете, – заявил он.

– Почему сразу же в суде? – стал возмущаться директор.

– Хищение государственного имущества – тяжкое уголовное преступление.

– Я ничего не крал! – выкрикнул Ведунов.

– Во вверенной вам организации неизвестные лица похитили государственного имущества на многие тысячи рублей. Кто за это будет отвечать? Начальник шестого участка, директор базы? Нет! За попустительство и преступное разгильдяйство ответите лично вы.

Директор хотел что-то сказать в свою защиту, но Воронов жестом велел ему помолчать.

– В настоящий момент ваша организация находится в стадии приватизации, то есть выставлена на торги, – произнес он. – До момента смены собственника все имущество, находящееся на балансе «Сибпромвентиляции», принадлежит государству. Растратив его, вы лишили Министерство финансов законной доли прибыли, которую оно должно было получить после продажи «Сибпромвентиляции» частному инвестору. Гражданин Ведунов, вы обокрали народ Российской Федерации, вы запустили руку в святая святых, в закрома Родины. Благодарите бога за то, что судить вас будут во времена Ельцина, а не Андропова. При Юрии Владимировиче за хищение государственного имущества в особо крупных размерах расстреливали, невзирая на прошлые заслуги. Про дело Елисеевского гастронома читали в «Огоньке»? Что украл директор гастронома Соколов? Какие-то жалкие сто банок черной икры да кусок севрюги. Копейки, а его к стенке поставили. А у вас что делается? На шестом участке исчез промышленный вентилятор стоимостью в сто вагонов отборной осетровой икры.

– Ну уж не сто, – пробормотал Ведунов.

– На десять лет строгого режима вполне хватит, – заявил следователь.

– Давайте вернемся к началу нашего разговора, – предложил ему генеральный директор.

Буквально через пять минут они обо всем договорились. Ведунов в понедельник поднимет из архива схему вентиляции. Воронов познакомится с ней, не делая никаких пометок.

– Ну что же, меня такой вариант устраивает, – сказал следователь, немного подумал и добавил: – Вот еще что. Может так получиться, что я приду к вам в понедельник и на меня прямо в этом кабинете сотрудники госбезопасности наденут наручники и обвинят в шпионаже, во вмешательстве в дела, составляющие государственную тайну. Смею вас заверить, я выкручусь. Я лучший специалист по уголовному праву в нашей области. Тут мне никто в подметки не годится. Так что играть со мной в шпионов не следует. В чем бы меня ни обвинили чекисты, к вечеру с меня наручники снимут, а на вас их наденут.

Вернувшись в управление, Воронов рассказал Андрею о своих приключениях в «Сибпромвентиляции».

– Черт возьми! Откуда ты все про вентиляторы знаешь? – спросил тот.

– Имеющий уши да услышит! – с усмешкой ответил Виктор. – Мой отец на днях выпивал с друзьями у нас дома. Его приятели работают в «Сибпромвентиляции», и, естественно, все разговоры только о ней, о том бардаке, который творится на участках и складах. Со дня на день «Сибпромвентиляцию» акционируют. У нее сменится собственник, то есть вместо государства заправлять всем будет чужой дядя. Пока новый собственник не вступил в свои права, работяги тащат все, что плохо лежит. В этом есть своя логика. Никто же не знает, какую политику будет проводить новый хозяин. Он ведь может обанкротить некогда процветающее предприятие и выкинуть всех работников на улицу. Посмотри, у нас уже два крупных завода встали, и это только начало.

– Ворон, признайся, если бы завтра УВД акционировали, ты бы утащил печатную машинку домой?

– Конечно! – не задумываясь, ответил Виктор. – Новый собственник УВД на такую потерю внимания не обратит, а мне будет на чем дома постановления печатать.

– Теперь послушай, что я разузнал.

Лаптев рассказал коллеге про свое открытие.

Тот выслушал его и проговорил:

– Мякоткин-младший и снайпер работали в одно время в ОРОЗИС? К бабке не ходи, это он папашу заказал. Теперь дело быстрее пойдет.

– Посмотрим. Пока в отношении Алексея Мякоткина никаких материальных доказательств нет, одни предположения, а на них обвинение не построишь.

29

В субботу Лиза работала в первую смену, и Лаптев, чтобы не скучать дома, отправился на службу. В следственном отделе, в отличие от уголовного розыска, суббота была выходным днем, но многие сотрудники выходили поработать над окончанием уголовных дел, так что появлению Андрея в управлении никто не удивился.

Лаптев прошелся по этажам, потом заглянул к начальнику ОБЭПа Евгению Сидорову, рослому крепкому мужчине с грубыми чертами лица. Внешне он был больше похож на грузчика с железной дороги, чем на специалиста по экономическим преступлениям.

– Привет! – Сидоров оторвался от бумаг. – Роман Георгиевич велел подготовить для тебя обзор по банку. Мы этим занялись, но итоговую справку составить не успели.

– Женя, мне, собственно говоря, бумага не особо-то и нужна. Расскажи, что и как в этом банке, а справку потом передашь.

Сидоров с интересом посмотрел на коллегу. Казалось, еще немного, и он многозначительно подмигнет, а потом спросит: «В чем тут подвох, брат?»

– Что-то, Андрей Николаевич, я никак не могу уловить связи между памятником Ленину и убийством Мякоткина. Вы, часом, не под Лотенко яму роете?

– У Анатолия Борисовича и без нас врагов хватает. Так что по банку?

– «Сибирь-капитал» – это банк-прокладка, транзитный разветвитель. Как всякое хозяйственное общество, он создан для извлечения прибыли, однако основными направлениями банковской деятельности не занимается, крайне неохотно выдает кредиты, не принимает вклады от населения. В «Сибирь-капитале» нет долгосрочных депозитных счетов, все банковские операции начинаются и заканчиваются в течение рабочей недели.

– Зачем же тогда его создали?

– Для перенаправления финансовых потоков Союза предпринимателей Западной Сибири. По сути своей этот банк является внешним финансовым органом, обслуживающим его транзакции.

– Покойный Мякоткин, как я понимаю, был в банке фигурой декоративной, да? Не мог же бывший преподаватель технических дисциплин за пару месяцев стать финансистом.

– Мякоткин был поставлен во главе банка в качестве контролера, а не управленца.

– Женя, кому фактически принадлежит банк: Лотенко, его отцу или союзу предпринимателей как объединению бизнесменов?

– Девяносто процентов акций банка «Сибирь-капитал» принадлежат офшорной кипрской компании «Лимассол-шип лимитед». Кто входит в совет директоров и является ее фактическим владельцем – тайна, покрытая мраком. Скорее всего, эта фирма тоже всего лишь прокладка, истинные владельцы акций имеют американское или швейцарское гражданство. Теперь о Лотенко. Ни отца, ни сына никто и близко не подпустит к управлению офшорной компанией. Про союз рассказывать? Фактически никакого Союза предпринимателей Западной Сибири нет. Название, выборные органы, даже печать есть, а организации не существует.

– Женя, я волей случая на год выпал из жизни, так что в некоторые современные реалии с ходу не въезжаю.

– Ничего ты не выпал! – сказал Сидоров. – Союз предпринимателей – это тот же общак, но созданный не ворами в законе, а бизнесменами. Воровской общак является организацией? Нет. В преступном мире использование общака регулируется понятиями, а в союзе – уставом. Изначально Союз предпринимателей Западной Сибири был создан для подкупа высокопоставленных лиц и чиновников областной администрации. Других целей и задач он не имеет. В этом союзе каждый бизнесмен ведет самостоятельную хозяйственную деятельность, и Лотенко им не указ. Он не может кого-то принудить отменить сделку или, наоборот, навязать выгодный ему контракт. Анатолий Борисович как глава союза собирает средства на общие нужды и распределяет их среди нужных людей.

– Понятно. Банальную взятку давать опасно, а через Союз предпринимателей любое мздоимство будет выглядеть как щедрая спонсорская помощь.

– Именно так. Представь, что на ремонт некоего здания Союз предпринимателей выделил сто миллионов. Деньги поступили в банк Мякоткина и пошли по счетам на закупку материалов, оплату работ и оказание услуг, которые даром никому не нужны. К примеру, ты прокурор, а твой племянник – владелец дизайнерской фирмы. Организация, ведущая строительство, заключает с племянником договор об оказании консультативных услуг. Твой родственничек приезжает на стройку, задумчиво смотрит на стены и изрекает: «Серый тон нынче не в моде. Фасад надо покрасить в более жизнерадостные цвета». Вот и все, услуги оказаны. На счет дизайнерской фирмы заказчик перечисляет оговоренную сумму, которой лично ты, уважаемый прокурор, можешь распоряжаться так, как тебе вздумается.

– Угу, суть понятна. Вместо племянника владельцем фирмы может быть жена прокурора, глухая соседка преклонного возраста, бич с городской свалки. Хорошая схема. Какой навар с нее имел Мякоткин?

– Никакого. Директор – это наемный высокооплачиваемый менеджер, а не акционер банка. У Мякоткина была фиксированная зарплата в долларах и гарантированный бонус по итогам года. До его получения он не дожил.

– Стрелять его из-за передела собственности смысла не было?

– Представь, что стоит на дороге грузовик, доверху нагруженный товаром. Оттого, что ты убьешь водителя, что-нибудь изменится? Ничего. За руль сядет другой шофер и поведет фуру туда, куда и было запланировано.

– Как насчет его изначального бизнеса, кооператива «Золотой ключик»?

– Копеечное производство. Мякоткин давно бы забросил его, но оставил для подстраховки. А может, со временем хотел сыну передать. Кто его знает?

– Кстати, а чем его сын занимается? – стараясь не выдать своего интереса, спросил Андрей.

– Мелкий бизнесмен, владелец шиномонтажной мастерской. Сейчас он расширяет производство, но до уровня среднего предприятия все равно недотягивает.

Чтобы не заострять внимания на сыне Мякоткина, Лаптев задал еще несколько вопросов о Союзе предпринимателей Западной Сибири и собрался уходить.

– Кстати, у Мякоткина как заместителя председателя Союза предпринимателей был свой кабинет в здании, принадлежащем Лотенко, – припомнил Сидоров. – Раз в неделю, по четвергам, после обеда он перебирался туда и восседал в глубоком кресле.

– Чем занимался?

– Ничем. В уставе союза сказано, что у председателя должно быть три заместителя, вот Мякоткин и являлся одним из них. Должность неоплачиваемая, так что по четвергам он мог с чистой совестью водку пить и за женщинами волочиться.

Лаптев поработал с документами до двух часов, а потом поспешил на встречу с женой. Они договорились увидеться у входа в универмаг и прогуляться по городу.

Какая бы разруха ни надвигалась на страну, какой бы мрачной ни становилась жизнь, Андрей с Лизой всегда находили время для маленьких радостей. Прогулка с любимой женой по центру города – разве это не приятное событие?

Впасть в безысходный пессимизм может лишь человек, слабый духом. Кто уверен в себе, тот всегда увидит луч солнца, проглядывающий сквозь завесу мрачных грозовых туч.

Вернувшись к жизни, Лаптев стремился насладиться каждым днем. Любую свободную минуту он старался провести с женой, вытащившей его из небытия.

У входа в универмаг Андрей посмотрел на часы. До прихода Лизы оставалось минут десять, если, конечно, она по своему обыкновению не опоздает.

От нечего делать Андрей стал рассматривать товары, выставленные в витрине. К нему тут же устремились попрошайки всех мастей.

Первыми были два мальчика-беспризорника.

– Дяденька, дайте денег на хлебушек, – жалостливо попросил один из них.

Следом подскочила грязная старуха.

– Сынок, дай денег на автобус. Я сегодня из больницы вышла, как до дома добраться, не знаю. – Старуха для наглядности показала Лаптеву забинтованную руку.

– Земляк! – Болезненную старушку оттеснил от Андрея небритый субъект. – Колосники горят, не дай помереть! Хочешь, купим бутылку и вместе разопьем? Брезгуешь? Так дай мне на стакашку, тут неподалеку на розлив продают.

Для каждого страждущего у Лаптева было припасено свое слово. Пацанов он откровенно послал куда подальше, старухе посоветовал дойти до дома пешком, а больному с похмелья признался, что вчера потерял кошелек и сейчас не знает, как жене на глаза показаться.

Получив отказ, попрошайки тут же переключились на других прохожих.

Устав стоять на одном месте, Андрей отошел к ларьку, пробежался глазами по нехитрому ассортименту. Водка «Столичная», явно самопальная, – 370 рублей, «Советское шампанское» – 300, сигареты «Астра» – 25, спирт «Рояль», литровая бутылка, – 800. Под спиртом пояснительная записка: «Из одной бутылки можно приготовить пять бутылок крепчайшей водки!»

В самом углу витрины была выставлена на продажу туалетная вода «Орхидея» за 1500 рублей. Судя по выцветшей упаковке, этот товар популярностью у покупателей не пользовался.

«Пора бы уже моей красавице появиться», – подумал Андрей, посмотрел на часы и выбрал новое место для ожидания, встал у трамвайной остановки, оклеенной рукописными объявлениями.

Лиза появилась через минуту. Лаптев, слегка прихрамывая, пошел ей навстречу. Как только супруги встретились, у маргиналов пропал всякий интерес к Андрею. Семейные пары почти никогда не подавали. Мало того, на любую просьбу оказать финансовую помощь следовал жесткий ответ. «Ты почему не в школе?» – для подростков, «Иди работать!» – для всех остальных.

– Ты что-то хитро улыбаешься, – сказала Лиза.

– Я вычислил инфляцию! – гордо сообщил жене Андрей. – Пока тебя не было, я все объявления на остановке перечитал. Кто-то продает норковую шапку-формовку за двадцать пять тысяч рублей. Весной она стоила пять. За полгода цены на изделия из норки выросли в пять раз. Если так и дальше пойдет, то к следующей весне норковая шапка будет стоить целое состояние.

– Я тоже могу вычислить инфляцию, – сказала Лиза. – В феврале вошла в оборот купюра номиналом в тысячу рублей, а уже в июле появилась пятитысячная. Скачок такой же, как у тебя, в пять раз.

Супруги Лаптевы вышли на проспект и пошли в сторону площади Советов.

По пути Андрей решил поделиться с женой своими наблюдениями.

– Мы живем в интереснейшее время, – сказал он. – Смена общественно-политического строя сбросила с людей маски. Тот человек, который прежде притворялся и был вынужден следовать общепринятым условностям, наконец-то может показать свою истинную сущность. Стою я как-то у входа в центральный универсам. У дверей крутятся чумазые парнишки, милостыню выпрашивают. Выходят два вора, подзывают пареньков к себе, суют им в руки деньги и говорят: «Когда вырастете и научитесь бабки делать, не забывайте на общак отстегивать». Лет пять назад было немыслимо подумать о том, что воры будут открыто, не таясь, разгуливать по городу и учить молодежь основам воровских понятий, а сейчас – пожалуйста! Демократия, твори все, что хочешь! Или вот еще момент. С крушением советской власти рухнули все моральные запреты и ограничения. Раньше все мужчины были строгими семьянинами. Если кто имел любовницу, то не афишировал это. Сейчас наоборот. Похвальба перед друзьями бурными сексуальными приключениями стала нормой.

– Андрей, я не хочу выслушивать, кто с кем спит. Грязи в жизни всегда хватало, просто сейчас вся пошлость и низость поперла наружу, а так мало что изменилось.

– Вот и я про то же. В принципе люди не изменились. Они просто сбросили маски и перестали притворяться. Потерпи секунду. Я расскажу тебе еще об одном наблюдении и больше на эту тему говорить не буду. Смотри, Лиза, всегда считалось, что женщина по определению не может быть вульгарной. Ей не пристало курить на улице, пить пиво из бутылки, материться, быть небрежно одетой. Сейчас пропитых, прокуренных девиц можно встретить везде, даже в самом центре города. Спрашивается, они что, появились год назад, после августовского путча? Нет, эти женщины всегда такими были. Просто сейчас им не надо маскироваться, соблюдать условности и приличия. Все, я тему исчерпал. Как у тебя дела на работе?

Лаптев с женой вышли на площадь, прошли к памятнику Ленину.

– Андрюша, ты зачем меня сюда привел, – с подозрением спросила Лиза. – Мы пошли прогуляться по городу, а оказались у памятника. Признайся, ты захотел реконструировать события на площади с моим участием? Я у тебя кого буду изображать, Живко или убитого Мякоткина?

– Лиза, как ты могла такое подумать! У меня и в мыслях не было привлекать тебя к следственной работе. Я просто хотел тебе кое-что показать.

Они обогнули памятник, встали напротив бывшего обкома партии.

– Впечатляющее здание, не правда ли? – сказал Андрей. – Теперь представь себе вот что. На дворе август девяносто первого года. В этом здании на трое суток закрыты четыре сотрудника милиции. Один из них является командиром взвода охраны. Он знает архитектуру этого здания как свои пять пальцев, с завязанными глазами может найти и открыть любой кабинет. У него есть ключи от всех помещений. Наступает ночь. Командир оставляет подчиненных на посту, а сам идет осматривать здание. Он поднимается по лестнице. Его шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Нет, вру! На полу постелены ковровые дорожки, так что командир ступает бесшумно, и от этого ему становится еще более жутко. Представила?

– Я бы одна не пошла, – сказала Лиза. – Побоялась бы в одиночку по этим переходам ходить.

– Наш герой не робкого десятка, к тому же у него с собой пистолет, табельное оружие. – Лаптев немного помолчал, посмотрел на окна бывшего обкома и продолжил: – Итак, он идет, открывает кабинеты, осматривает их, проверяет ящики письменных столов. Командир взвода может забрать с собой любой предмет, и никто ему слова поперек не скажет, не потребует вернуть похищенную ценность. Хозяева кабинетов больше не выйдут на службу. Ельцин запретил их организацию, так что требовать восстановления справедливости будет не у кого. За трое суток командир взвода мог обыскать все кабинеты, вытряхнуть на пол содержимое всех шкафов. – Лаптев прервал монолог и подумал: «В одном из кабинетов Алексей Мякоткин нашел схему подземных ходов под площадью Советов и оставил себе просто так, на всякий случай. Теперь она ему пригодилась».

– Ты что замолчал? – спросила супруга.

– Лиза, тут вот какое дело. Я пообещал Ворону бутылку поставить, если он митинг на площади организует. Он это сделал.

– Началось! – воскликнула Лиза. – Ожил! Ты решил за старое взяться?

– Лиза, разве ты не рада, что я снова в строю? С меня забвения хватило. Пора к нормальной жизни возвращаться.

– Почему ты считаешь, что распивать водку на работе, – это нормальная жизнь? Андрей, я уже отвыкла от твоих вечерних посиделок в управлении и не желаю к ним возвращаться.

– Лиза, ты можешь меня дослушать? – спросил муж. – Я пригласил Ворона к нам в гости. Он придет в шесть вечера.

– Андрей, ну что ты за человек! – стала укорять его супруга. – Ты не мог мне об этом раньше сказать? У нас дома не прибрано, я с работы, уставшая, голодная, а ты гостей позвал. Поехали сейчас же домой, будем порядок наводить.

Лаптев не стал спорить и повел супругу на остановку.

30

Воронов умел быть учтивым. Едва переступив порог квартиры Лаптевых, он похвалил со вкусом подобранные обои в прихожей и преподнес хозяйке подарок – флакончик французских духов «Тет-а-тет». Этот заграничный изыск Виктор приобрел месяц назад в подарок своей знакомой, но в последний момент поссорился с ней и оставил духи при себе до лучших времен. За столом Воронов мало ел, в меру пил и болтал без умолку, то веселил хозяев забавными байками, то переходил к вещам серьезным.

– Наша работа требует если не двоемыслия, то уж как минимум расширенного периферийного зрения, – вещал он. – Следователь должен мыслить не только за себя, но и за преступника, прокурора и адвоката, которые являются его противниками. Двоемыслие, как я прочитал у Джорджа Оруэлла, это способность одновременно воспринимать два разных события как одно. Следователь же должен не раздваиваться, а идти вперед, к намеченной цели, с оглядкой на всех желающих вставить палки в колеса. Еще он обязан уметь докапываться до истины, которая скрыта от всех. Приведу наглядный пример. Русская народная сказка «Курочка ряба». Сюжет очень прост. Дед с бабой били-били золотое яичко, не разбили. Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Плачет дед, плачет бабка. Вот уже не одно столетие русский народ потешается. Чего они, собственно говоря, плачут, если сами хотели это яйцо разбить? Чтобы понять слезы деда с бабкой, надо реконструировать события. Итак, курочка снесла золотое яичко. Дед взвесил его в руке и понял, что оно полое. Это не литая болванка из золота. Он потряс яичком. Ничего о стенки не стучит. Значит, внутри яйца не спрятан какой-то твердый предмет. Что может скрываться под золотой скорлупкой? Логично предположить, что внутри яйца находятся желток и белок, из которых со временем сформируется жизнеспособный зародыш. Дед зовет бабку:

– Послушай, старуха! Обычный цыпленок появляется на свет, проклюнувшись из скорлупы. Представь, какой он должен быть внутри золотого яйца! Чтобы пробить золотую оболочку, ему надо иметь титановый клюв и мощную шею, прямо как у носорога. Если этот монстр появится на свет, то он сожрет и меня, и тебя, и всех людей в нашей деревне. Давай, пока не поздно, разобьем яйцо и избавим мир от чудовища.

– Ты это ловко придумал! – поддержала мужа старуха. – За спасение деревни мы будем представлены царю-батюшке, о нас станут слагать сказки и легенды. Царские бояре за наше здоровье будут тосты поднимать. Давай, не медли! Шарахни яйцом об стол, посмотрим, что там внутри.

Дальнейшая история печальна. Яйцо оказалось пустым. Единственная сказка, которая посвящена этой истории, выставляет деда с бабой глупцами, которые сами не знают, чего хотят. Но это еще не все! Разбитое яйцо потеряло свой товарный вид. За целое в скупке деду с бабой дали бы приличные деньги, а скорлупки примут только по цене лома. Вот в чем трагедия этой сказки, вот почему плачут дед и бабка!

– Никогда бы не подумала, что дед и бабка хотели спасти все человечество от монстра из яйца, – сказала Лиза. – Виктор, ты все сказки так анализируешь?

– Если не успеваю перестроиться после службы, то во всем ищу подвох. Не знаю, хорошо это или плохо, но в следственной работе критически подходить к доказательствам просто необходимо.

Лиза еще немного посидела за столом и ушла в зал, оставила мужчин вдвоем.

Воронов тут же сменил тему разговора:

– Андрей, как ты думаешь, Ефремов вцепился в Козодоева мертвой хваткой или у него скоро запал пройдет? – спросил он.

– Тут дело принципа. Как бы тебе объяснить-то? Игорек оказался оплеванным с ног до головы, а такое не прощают. Ефремов в свое время поднялся на малолетках, а теперь оказалось, что какой-то щенок обвел его вокруг пальца. – Лаптев закурил, припомнил былые события и продолжил: – Он умница и трудяга, у него нестандартный подход к делу. Еще в начале восьмидесятых годов Ефремов предложил посмотреть на процессы, происходящие в молодежной среде, снизу, глазами подростков, а не сверху, из окон горкома ВЛКСМ. Над ним насмехались, его третировали, но в итоге Ефремов выиграл. Когда в конце прошлого десятилетия молодежные группировки стали править бал, он ориентировался в происходящих событиях как рыба в воде, а его коллеги потирали в недоумении затылки. Мол, откуда что взялось? Сейчас всплыло, что Игорь оказался в дураках в самом нашумевшем деле десятилетней давности. Не его беда, что оно осталось нераскрытым, но именно он виноват в том, что Козодоев до сих пор на свободе. Двоемыслие в чистом виде! Если бы не гонка за процентами, то уголовный розыск Ленинского РОВД довел бы дело до конца. Если бы Ефремов настоял на своем и дактилоскопировал Козодоева, то убийство было бы раскрыто много лет назад.

– Ефремов считался признанным специалистом по подростковой преступности, а сейчас оказалось, что его слава шита белыми нитками?

– Не совсем так. Решение о прекращении уголовного дела принимал не он, так что и спрос не с него. Но тут есть еще один момент, наверное, самый важный в этой истории. Как-то давно, лет пять или шесть назад, праздновал я День милиции в одной компании с Виктором Леоновым, который в то время был начальником БХСС Ленинского РОВД. Он подвыпил и стал на судьбу жаловаться. Его оперативника застукали в общежитии швейного ПТУ в одной кровати с девчонкой шестнадцати лет. Естественно, поднялся скандал, Леонову объявили о неполном служебном соответствии и отказали в переводе на вышестоящую должность. Так вот, Леонов рассказал мне, что в восемьдесят втором году он помог Игорю Ефремову отмазать от ответственности за кражу кордовой нити папашу его подружки. Девушка Ефремова тогда училась в десятом классе.

– Он крутил шуры-муры с десятиклассницей? – удивился Воронов.

– Почему бы нет? – не понял удивления товарища Андрей. – Даже в те времена хорошенькие школьницы пользовались популярностью у мужчин. Тут все зависит от физических данных девушки, а не от ее возраста. Одна и та же девчонка может в короткий период времени кардинально поменять свой социальный статус. К примеру, в мае она сдает выпускные экзамены в средней школе, а в июле идет работать на завод. В мае она еще ребенок, а спустя месяц уже ткачиха или отделочница, самостоятельная личность, будущая мать. Человек фактически один и тот же, а отношение к нему совершенно разное. Но не в этом суть! Когда Ефремов рассказывал мне про Козодоева, он несколько раз вскользь упомянул, что зря послушал какую-то знакомую. Связь улавливаешь? Если эта десятиклассница и знакомая, которая сбила с толку Ефремова, один и тот же человек, то…

– Быть опороченным в глазах любимой женщины, пусть даже бывшей, такое не прощается. Теперь я понимаю, почему Ефремов забросил все дела и сосредоточился на убийстве, за раскрытие которого ему спасибо никто не скажет.

– Пока Игорек не уничтожит Козодоева морально, не унизит его, не растопчет и не размажет, он не успокоится. Личная месть – страшная штука, а если причиной ее является женщина, то она страшна вдвойне.

Лиза краем уха услышала, что мужчины заговорили о женщинах, вернулась из зала и спросила:

– Виктор, чем ты занимаешься на досуге? У тебя есть хобби?

– Да ничем в общем-то, – ответил Воронов. – Раньше я собирал короткие анекдоты про Штирлица. Накопил их штук сто и забросил. Помните, наверное, одно время такие анекдоты были очень популярны. Скажем, такой: «Штирлиц стрелял в упор. Упор упал». Потом я стал собирать анекдоты про Золушку и поразился, насколько эта сказка нелогична. Она начинается с того, что у Золушки есть крестная. Она фея, то есть волшебница. С точки зрения христианских канонов это так же правдоподобно, как если бы во времена Шарля Перро в церквях прихожане исповедовались бы сатане, а не священнику.

– Витя, не углубляйся! – предостерег приятеля Лаптев.

– Андрей, не мешай! – запротестовала Лиза. – Если тебе неинтересно, то помолчи.

– Короткий анекдот. Когда мачеха с дочерями уехала на бал, фея превратила Золушку в крысу и стала с интересом наблюдать, как она в амбаре флиртует с сыновьями крысиного короля.

Лиза от неожиданности прыснула со смеху, а Андрей спросил:

– Сам сочинил?

– Конечно. До меня никто не додумался, что у феи может быть чувство юмора. Это же забавно, сделать все наоборот.

– Виктор, ты такой оригинал! – сказала Лиза. – Как вы с Андреем в одном кабинете уживаетесь?

– Чту его как старшего товарища. Он для меня авторитет.

– Хватит о работе! – запротестовал Лаптев. – Расскажи лучше, как ты собственную свадьбу отменил.

– Да, это была поучительнейшая история! – охотно переменил тему Воронов. – Началась она с того, что я ухаживал сразу за двумя девушками и никак не мог определиться, какой из них предложить руку и сердце.

31

В понедельник Ефремов проснулся в скверном расположении духа. Еще толком не отойдя ото сна, он прошел на кухню, поставил чайник, закурил. От первой же затяжки у него слегка закружилась голова, где-то рядом с сердцем появилось неприятное ощущение тяжести и покалывания.

«Сдохну я когда-нибудь от этих сигарет, – подумал Игорь и вновь глубоко затянулся. – Говорят же, что курить натощак очень вредно, но ничего не могу поделать с собой. Без первой сигареты утро для меня не наступит».

Второй обязательной составляющей утреннего церемониала для Ефремова была чашка крепкого горячего кофе. Не сказать, что Игорь всю жизнь начинал утро именно с него. Были времена, когда в магазинах не только кофе, но и простого чая не было. Но когда в стране воцарилась рыночная экономика и кофе перестал быть дефицитом, Ефремов пристрастился к этому напитку.

Игорь затушил сигарету, посмотрел на бурлящий чайник, вытянул вперед руку. Пальцы мелко подрагивали с похмелья.

«Сегодня придется пойти другим путем», – решил он и пошел в ванную.

Утреннее промывание желудка для снятия похмельного синдрома – процедура неприятная, но эффективная. Игорь прибегал к ней только в крайнем случае, когда обычные способы улучшения самочувствия не помогали.

«Ну, поехали!» – подбодрил себя Ефремов и стал пить холодную воду из-под крана до тех пор, пока не почувствовал приступ тошноты.

Он повторил лечебную процедуру, а потом принял прохладный душ. Игорь старался хотя бы несколько минут ни о чем не думать, отвлечься от вчерашнего промаха, но мысли его сами собой возвращались к Марине Федосеевой.

«Дернул меня черт полезть к ней с расспросами! – злясь на самого себя, подумал оперативник. – Начиналось-то все классно, с заделом на перспективу, а закончилось водкой в одиночестве. Черт возьми! За годы работы в милиции я привык подбирать выражения и контролировать каждое свое слово, а тут, совершенно неожиданно для себя, сплоховал и позвал замуж какую-то проститутку, шлюху, барскую подстилку. Это меня так от уюта развезло. Как мало нужно мужчине, чтобы его сердце размякло!»

Выходные с Мариной начались даже лучше, чем Ефремов мог ожидать. В субботу Федосеева пришла с замороженной курицей в пакете.

– Если ты будешь меня допрашивать до самого вечера, то придется ужин готовить! – заявила она.

Марина поставила курицу размораживаться, взялась за уборку и навела в холостяцком жилище Ефремова идеальный порядок.

Перед ужином Игорь, как и обещал, разорвал на клочки заключение эксперта. Содержимое пакетика, изъятого у Федосеевой, он вытряхнул в форточку.

После затянувшегося застолья наступило время любви. Всю ночь Марина не давала Ефремову сомкнуть глаз. В кровати она была так неутомима и ненасытна, словно до визита к Игорю провела в вынужденном воздержании несколько долгих скучных месяцев.

В воскресенье он проснулся поздно, практически в полдень. С кухни доносились приятные запахи и позвякивание посуды. Марина готовила завтрак.

«Быть может, это и есть счастье? – подумал Ефремов. – В кои-то веки я открываю глаза и чувствую себя умиротворенным, довольным жизнью. Оставить Марину у себя, что ли?»

Игорь размышлял о достоинствах гостьи, был уверен в том, что стоит ему намекнуть ей о совместной жизни, как она тут же с радостью согласится на это. Во всяком случае, все предыдущие женщины, с которыми у Игоря были интимные отношения, хотели выйти за него замуж. Правду они говорили или не хотели портить отношения с ним, он не знал, но ни одна из приятельниц Ефремова не сказала: «Ты мне не подходишь. Целыми днями пропадаешь на работе, любишь выпить, разбрасываешь носки по квартире. Такой муж мне не нужен».

За поздним завтраком Игорь задал Марине свой традиционный вопрос и получил неожиданный ответ:

– Если хочешь, то мы будем встречаться, а замуж за тебя я не пойду. Ты не тот мужчина, с которым я хотела бы связать свою судьбу.

– Чем же я тебя не устраиваю? – стараясь не вспылить от обиды, спросил Ефремов.

– Зарплатой. Ты, Игорь, как мужчина не самый проигрышный вариант. У тебя есть своя квартира, ты симпатичный, решительный. Судя по тому, как ты подстроил мне ловушку с наркотиками, ты умен и изворотлив, но у меня другой уровень. Скажи честно, какая у тебя зарплата?

– Шесть тысяч в прошлом месяце было.

– Сколько это в долларах? Чуть меньше двадцати выходит. Я в СГТС получаю в пять раз больше.

– Спору нет, – начиная заводиться, сказал Ефремов. – Пока ты спишь с хозяином, он будет щедро оплачивать твои услуги, но тебе не приходило на ум, что с каждым днем твои акции теряют в цене? Природу не обманешь. Ты, Марина, с годами будешь увядать, а не хорошеть. Розы красиво распускаются, но быстро опадают.

Федосеева не обиделась за оскорбительное сравнение.

– К тому времени, когда я отцвету, у меня уже будет муж, богатый, щедрый, с личным автомобилем, – сказала она.

В этот момент Игорю надо было замолчать или перевести тему в другое русло, но он пошел до конца и потерпел сокрушительное фиаско.

– Марина, я два раза предлагать не буду. Если ты сейчас останешься…

Федосеева не стала дослушивать его заманчивое предложение и заявила:

– Я могу остаться только до вечера. Игорь, не обижайся, но замуж за тебя я не пойду.

После откровенного разговора Федосеева засобиралась домой.

Чтобы хоть как-то отыграться напоследок, Игорь спросил:

– Марина, ты слышала поговорку «С милым рай и в шалаше»?

– Слышала, и во многих шалашах была.

– И как оно? – спросил Ефремов, сбитый с толку.

Откровенность Федосеевой поставила его в тупик. Он, воспитанный на советских стандартах приличия, до сих пор не мог принять теперешние реалии. Свободная женщина вольна спать с кем хочет, и ничего предосудительного в этом нет.

– В шалаше можно встречаться, а жить надо в благоустроенной квартире, – глядя Ефремову в глаза, ответила гостья.

После ее ухода Игорь достал бутылку водки, спрятанную на черный день, и распил ее в одиночестве. С каждой рюмкой он все больше ненавидел Козодоева, развратившего своих секретарш.

«Ничего, козлик, скоро поквитаемся, и никакие доллары тебе не помогут! Я выпрошу у Живко ОМОН и устрою на проходной, в берлоге у Лотенко, такой тарарам, какого свет не видывал! Охранников прикажу положить мордой в пол, чтобы они, сволочи, поняли, кто в нашем городе власть, а кто – шавки подзаборные. Я спрошу этих ребят, зачем они в камуфляж вырядились. В лесу от кого-то прятаться собрались? Посмотрим, что они ответят».

Игорь выкуривал одну сигарету за другой и представлял, как он защелкнет браслеты на руках Козодоева и скажет директорскому сынку: «Ты арестован за совершение убийства!» В этот момент дверь в кабинет Козодоева должна оставаться открытой, чтобы Марина могла услышать, как Ефремов объявит об окончании ее карьеры в СГТС.

«Марина не знает сути моего интереса к Козодоеву, – злорадно подумал он. – Она думает, что я расследую стрельбу на площади, и будет неприятно удивлена, когда узнает, что ее хозяин – убийца. Да что там удивлена, она в осадок выпадет! Если Козодоев убийца, то его ждет долгий срок. Для нее это будет катастрофа, конец несбыточным мечтам. Папаша Козодоева гарем своего сына содержать не станет, на другой день всех секретарш и референтов выгонит. Пойдет Марина искать себе нового хозяина и уже вряд ли такого щедрого отыщет».

В первом часу ночи Ефремов посмотрел на опустевшую бутылку и решил добавить. Он стал собираться на улицу в круглосуточно работающий ларек, но вовремя спохватился и лег спать.

«Одним ударом я убью двух зайцев, – рассматривая потолок в темной комнате, думал он. – Козодоеву отомщу за дела прошлые, а Марину верну с небес на землю. Пусть она призадумается о своем будущем».

Ефремов взбодрился кофе, приготовил яичницу, наскоро позавтракал и поспешил на работу.

Около одиннадцати часов он покончил с неотложными делами и спустился в следственный отдел, к Лаптеву. Андрей был в кабинете один, Воронов ушел к директору «Сибпромвентиляции».

– Андрей, я пришел заключить сделку, – откровенно сказал Ефремов. – Я подготовил операцию по разоблачению Козодоева. После моего удара ему ничего не останется, как чистосердечно признаться в убийстве, но я без вашей помощи не смогу провернуть это дело.

– Игорь, а ты уверен, что начальство позволит тебе ворошить прошлое? Сергей Козодоев не слесарь с завода «Красный пролетарий», а сын известного бизнесмена, члена Союза предпринимателей Западной Сибири. Как только мы задержим Козодоева-младшего, так же вся демократическая пресса тут же взвоет о милицейском произволе. Представь текст в газете: «Вместо поисков убийцы директора банка сотрудники уголовного розыска обрушили репрессии на невинных граждан».

– У меня есть другой вариант: «Под личиной бизнесмена скрывался кровавый маньяк. Свое первое преступление он совершил еще подростком». Андрей, ты о прессе не думай. Как только на нас попытаются вылить ушат грязи, я тут же организую ответную кампанию. У меня есть с кем поговорить на эту тему.

– Выкладывай, что ты задумал.

– Вдвоем с Вороном вы памятник не потянете, – сказал Ефремов. – Без оперативной поддержки вы забуксуете на месте, утонете в бумагах. Я могу помочь вам людьми, силами и средствами. Вам не будет отказа ни в чем. Наружное наблюдение, прослушивание телефонных разговоров, изъятие любых документов. Только скажи, и мои парни выполнят любое поручение. Взамен мне нужно, чтобы Ворон поднял архивное уголовное дело в Ленинском РОВД и приступил к расследованию.

– Мне не доверяешь?

– Андрей, какой из тебя следователь? Ты как был опером, так им и остался. Мне нужен крючкотвор, знаток законов, мастер проведения следственных действий. Только Ворон сможет вдохнуть в мертвое дело новую жизнь.

– Вряд ли Роман Георгиевич согласится забрать дело в городское управление.

– Андрей, прошу тебя как брата, помоги! Я в долгу не останусь. Поговори с Самойловым. Ты сможешь убедить его.

– Предположим, Самойлов пойдет навстречу, а вот Ворон – не знаю. У него сейчас своих дел полно.

– Ворон не откажется поучаствовать в интересном деле. Если его подразнить сложной задачей, то он не успокоится, пока всех на чистую воду не выведет. Андрей, вспомни себя в молодости. Ты усидел бы на месте? Нет, конечно же. Первым ринулся бы в бой. – Ефремов хотел привести еще какие-то аргументы, но не успел.

Дверь распахнулась, и в кабинете появился довольный, сияющий Виктор Воронов.

– У нас к тебе предложение, – обратился к нему Лаптев. – Ты возьмешься раскрутить Козодоева?

– Вы шутите, господа? – Ворон в притворном удивлении развел руками. – Кого там крутить, если в квартире палец обнаружили? Пришел, увидел, победил! Работы на два дня.

– Погоди бахвалиться, – попробовал поставить его на место Ефремов. – Ты еще уголовного дела не видел. Оно толстое, листов двести, никак не меньше.

– За час изучу от корки до корки.

– Ворон, если сегодня это дело привезут, завтра сможешь обвинение предъявить?

Виктор посмотрел на оперативника с недоумением, как на человека, сказавшего явную глупость.

– Объем обвинения зависит не от толщины уголовного дела, а от количества серого вещества в голове следователя, – нравоучительно изрек он. – С этим у меня все в порядке. Вези дело.

Ефремов вопросительно посмотрел на Лаптева. Андрей пожал плечами и вышел из кабинета.

– Куда это он? – спросил Воронов.

– К Самойлову. Без его разрешения Козодоев для нас будет недосягаем.

Через несколько минут Лаптев был у Самойлова. В двух словах он изложил фабулу дела об убийстве Бурлакова.

Самойлов слушал его с отсутствующим видом, но, как только речь зашла о Козодоеве, напрягся.

– С этого момента поподробнее, – потребовал он.

– Смертельную травму Бурлаков получил двадцать девятого ноября восемьдесят второго года. Осмотр места происшествия был проведен первого декабря. В ходе осмотра был обнаружен отпечаток пальца Сергея Козодоева. В результате расследования было установлено, что в момент убийства Бурлакова у его подъезда стоял некто Быков, бывший одноклассник Козодоева. Шестого декабря Быков покончил жизнь самоубийством, сбросился с двенадцатого этажа. Перед Новым годом начальник Ленинского РОВД Балагуров распорядился располовинить дело по факту убийства Бурлакова. Номерную часть, ту, которая идет на проценты, они прекратили в связи со смертью Быкова, а вторую, выделенную в отдельное производство, приостановили.

– Если бы меня проценты давили, то я поступил бы точно так же, – заметил Самойлов. – Где это дело сейчас?

– В архиве следственного отдела Ленинского РОВД.

– Представляю, какой вой поднимется, если мы его возобновим и привлечем к ответственности сына директора СГТС. Андрей, это точно тот Козодоев, который послал Живко матом на площади?

– Он самый. Роман Георгиевич, Козодоев – убийца. Преступление он совершил десять лет назад. Какие к нам вопросы? Мы в политику не лезем, своими делами занимаемся.

– Как только газетчики пронюхают про задержание сына известного бизнесмена, тут же появятся заказные статьи, в которых все будет переврано и искажено. Представь, какой соблазн соединить воедино арест Козодоева и его вызывающее поведение на площади. – Самойлов замолчал, прищурился, посмотрел в окно, подумал и продолжил: – Значит, так! Дело это мутное, с политическим подтекстом. Я на себя ответственность за его возобновление брать не буду, но и вам препятствовать не стану. По закону следователь принимает решения самостоятельно, вот и действуйте в рамках УПК.

– Действовать будет Воронов, – сказал Андрей.

– Тем более! Он сотрудник молодой, неопытный. Мог не разобраться в ситуации и наломать дров.

Андрей вернулся в свой кабинет и застал там одного Воронова.

– Выкладывай, что наработал, – сказал Лаптев.

– Подземный ход идет от нового корпуса облисполкома к подстанции, поворачивает на девяносто градусов и выходит на улицу Арочную. Резкий поворот в подземелье сделан, чтобы погасить взрывную волну. Представь себе, как партократы бегут по подземной галерее. Позади них гремит взрыв, но вреда им не причиняет. Ловко придумано!

– Где вход в подземелье?

– В подвале дома номер восемь по улице Арочной. Ты знаешь, это так называемый профессорский дом, построенный для семей преподавателей университета.

– Вот это действительно ловко придумано! – похвалил неведомых архитекторов Лаптев. – Даю гарантию, что ни профессора, ни их жены ни разу в жизни в подвал не спускались.

– Андрей, а ты в подвале своего дома часто бываешь?

– Никогда не был. Я как представлю себе, что там крысы, сырость, мусор!.. Что я там забыл? Если трубы потекут, то я слесаря вызову, а сам в подвал не полезу.

– Вот и они так же. Живут-поживают и о входе в подземный ход ничего не знают.

– От профессорского дома до набережной – рукой подать, – проговорил Лаптев. – В случае эвакуации лучше места не придумать.

– Что дальше будем делать?

Воронову не терпелось заняться всем сразу. Он был готов и Козодоеву обвинение предъявить, и в подземелье спуститься. Что говорить, молодость – великая сила! Если энергию понапрасну не растрачивать.

– Завтра вплотную займешься Козодоевым, а я встречусь с человеком, который откроет вход в подземелье. Виктор, прошу тебя, к профессорскому дому не лезь, не светись раньше времени. Я понимаю, соблазн велик, любопытство разбирает. Но давай с подземельем немного повременим.

– Как скажешь! – неохотно согласился Воронов.

На другой день к Андрею зашел водитель Самойлова.

– Слышал новость? – спросил он. – Похоже на то, что Живко и командира ОМОНа снимут с должности, а начальника управления переведут в штаб областного УВД.

– За пропажу оружия и стрельбу на митинге могут снять, – сказал Лаптев. – Кого начальником городского управления назначат?

– Роман Георгиевич к креслу присматривается. Кроме него, реальных кандидатов нет.

32

Во вторник, третьего ноября, Ефремов изменил обычный распорядок дня. Проснувшись, он не прикоснулся к сигаретам и не стал пить оживляющий горячий кофе, а сделал зарядку, принял прохладный душ. Во время завтрака Игорь прислушивался к себе, пытался найти отголоски внутренней неуверенности, робости или заторможенности, любого человеческого чувства, которое помешает ему с блеском провести задержание Козодоева, но не находил.

Организм, настроенный на решительные действия, раз за разом рапортовал: «Я готов!»

Приехав на работу, Ефремов не находил себе места. Он рвался в бой, но должен был выждать несколько томительных часов, пока Живко определится, кто будет сопровождать Игоря во время проведения силовой акции, ОМОН или группа захвата шестого отдела городского УВД.

Около одиннадцати часов к нему зашел Лаврентий и сказал:

– Козодоев сдал анализы на гонорею и хламидиоз. Результаты будут готовы к концу недели.

– С гонореей все понятно, а хламидиоз – это что такое? – спросил Ефремов.

– Палыч, я не в курсе, чем хламидиоз отличается от триппера. Ты мне велел узнать об анализах, я это сделал.

– Что за привычка останавливаться на полдороге и не доводить дело до конца! – начал заводиться Ефремов. – Если не смог узнать в лаборатории, что это за болезнь, надо было купить брошюрку и изучить ее на досуге. Ты чем в воскресенье занимался? Пузо чесал? Мог бы расширить кругозор. Какая разница, с брошюркой на диване валяться или с газетой?

– Палыч, я женатый человек. Представь, о чем подумала бы моя супруга, если бы увидела такую брошюрку у меня в руках? Ты, Палыч, мужик холостой, тебе сам бог велел венерическими болезнями интересоваться.

– Ладно, проехали! – Ефремов махнул рукой. – Будем считать, что хламидиоз – это разновидность гонореи. – Он посмотрел на телефон, отстучал пальцами дробь по крышке стола и принял соломоново решение: – Иди в книжный, купи брошюрку про венерические болезни. Вечером отдашь ее мне, а если я к тому времени не вернусь, просунешь в щель под дверью. Хотя нет, не пойдет. Изучишь брошюрку и сиди в кабинете, жди моего звонка. Перед тем как начать игру, я должен знать особенности хламидиоза.

Не успел Игорь отдать распоряжение, как наконец-то зазвонил телефон. Стадниченко, начальник городского уголовного розыска, вызывал его к себе.

Стадниченко с самого начала был против участия городского ОУР в расследовании убийства Бурлакова: «Игорь, на кой черт нам раскрытие дела, которое на проценты не идет?» – сказал он как-то раз своему заместителю.

Ефремов, для которого разоблачение Козодоева было делом чести, тогда не стал юлить и напрямую сказал: «Пока я не растопчу эту гниду, не буду считать себя настоящим человеком. Витя, тебе нужен неполноценный заместитель? Я думаю, что нет».

– Я готов! – отрапортовал Ефремов, войдя к начальнику. – Кто со мной едет?

– Наша группа захвата и Леонид Попок.

– Он-то на кой черт мне сдался? – не понял Игорь.

– Живко посылает Попка в качестве контролера, чтобы ты дров не наломал в горячке. Леонид – мужик рассудительный, где надо, притормозит тебя. Вот еще что. Игорь, я даю тебе двое суток на Козодоева. Начиная с пятницы, я эту фамилию слышать не должен. Ты понял?

– Я сломаю его за сутки, – сказал Ефремов.

Во дворе городского УВД он проинструктировал бойцов группы захвата, одетых, как рэкетиры, в кожаные куртки и спортивные костюмы:

– Если на проходной охранники станут в позу, всех опрокинуть на пол. Со мной к Козодоеву пойдут Сергей и Ветерок. Андрей, ты останешься у кабинета. Если что, отсечешь внутреннюю охрану. Оружие не применять!

Парни из группы захвата засмеялись.

– Игорь Палыч, ты с кем-то воевать собрался? Какое оружие? Мы голыми руками всю козодоевскую шайку рылом в грязь положим, – заявил один из них.

– Ну, с богом! – скомандовал Ефремов и первый пошел к служебным «Жигулям».

В то время как милиционеры рассаживались по автомобилям, на парадное крыльцо бывшего здания профсоюзов вышли Лотенко, Лукашов и Корнилов.

– Где транспорт? – недовольно спросил Лотенко. – Что за организация работы?

– Сейчас выясню, – сказал референт и вернулся в здание.

Лотенко и советник остались вдвоем.

– У меня есть интересные сведения о СГТС, – сказал Корнилов. – Похоже, Козодоев решил продать фирму и смыться за границу.

– Пусть валит, нам-то что? – безразлично проговорил Лотенко. – Хотя погоди-ка. У нас с ними договор аренды на сколько лет заключен?

– В июле следующего года заканчивается. Если он свалит до этого срока, то нам придется новых арендаторов искать. Я дал задание финансовому отделу просчитать убытки от простоя площадей. Вечером доложу. – Советник явно хотел сказать еще что-то, но замолчал.

Прямо напротив крыльца остановились «Жигули» и микроавтобус «РАФ». Из автобуса выпрыгнули несколько крепких парней, по виду – спортсменов. Из «Жигулей» вышли двое мужчин постарше.

– Вон тот, с приметными усами, мент, – тихо проговорил Корнилов. – Я его на площади в форме видел.

– Добрый день, господа! – Лотенко остановил милиционеров. – Позвольте узнать, что привело вас в мой скромный офис? – Анатолий Борисович развел руками.

Этим он показывал визитерам, что скромным офисом является не кабинет и не этаж, а все огромное здание с вычурной лепниной у крыльца и светлым пятном на фасаде в том месте, где некогда красовался гипсовый герб СССР.

Ефремов не растерялся. Весь его план полетел к чертям, но не для того он настраивал себя все утро, чтобы стушеваться в неожиданной ситуации.

– Господин Лотенко, я заместитель начальника уголовного розыска городского УВД майор милиции Ефремов. Я прибыл сюда для задержания особо опасного преступника, убийцы, – сказал Игорь.

За спиной Лотенко громко хлопнула входная дверь и раздалась сдержанная ругань. Это референт Лукашов запнулся на выходе и чуть не упал к ногам бойцов группы захвата.

Лотенко никак не отреагировал на шум позади себя. Секунду-другую он обдумывал то, что сейчас услышал. Потом рот Лотенко скривился от отвращения к убийце, а брови взлетели домиком. Мол, как? Неужто этот негодяй работает в моем здании?

– Вы нашли убийцу Мякоткина? – спросил он первое, что пришло ему на ум.

– Нет, – ответил Ефремов. – Мы пришли арестовать человека, совершившего зверское убийство десять лет назад.

– Кто же это? – Брови Лотенко вновь взметнулись, но челюсть осталась на месте.

– Сергей Владимирович Козодоев.

– Ах, вот как! – без тени удивления произнес председатель Союза бизнесменов Западной Сибири. – Позвольте поинтересоваться, господин Ефремов. Вы привезли с собой столь внушительную группу поддержки. Неужели вы полагаете, что Козодоев окажет вам вооруженное сопротивление?

– Как бы сказать?.. – Ефремов замялся, как хороший актер, изобразил, что не хочет выкладывать правду, но вынужден сделать это под давлением обстоятельств. – Анатолий Борисович, у нас был неприятный инцидент на проходной. Ваши охранники….

– Господин Ефремов! – не дал ему закончить Лотенко. – Не надо возводить случайный эпизод в некую систему. – Он обернулся и отдал приказ референту: – Охране ни во что не вмешиваться! – Проходите, господа! – Лотенко широким жестом указал на дверь. – Я, мои сотрудники и арендаторы, мы все чтим представителей власти! Если было некое недоразумение между вами и нашей охраной, то забудьте о нем.

Ефремов сдержанно кивнул председателю союза в знак благодарности и вошел в вестибюль. Группа захвата и Попок последовали за ним.

Лотенко вновь остался наедине с советником и распорядился:

– Через час узнай, в чем Козодоев обвиняется и насколько серьезны подозрения в отношении его.

– Я…. – начал было Корнилов, но Лотенко грубо перебил его:

– Через час, ты понял? Менты тоже люди. Подойди к кому надо, посули, подмажь, пообещай. Мы просим самый пустяк, всего лишь информацию о деле и готовы хорошо оплатить услуги, оказанные нам. Тысячу, две, пять. Не скупись, отдашь свои, потом я тебе верну. У тебя есть к кому подойти?

– Есть. Сделаю, – сказал Корнилов.

Ефремов вошел в огромный вестибюль, остановился, мрачно осмотрел охранников в пятнистом камуфляже, вытянувшихся по стойке смирно.

«Если я сейчас выкрикну: «Здравствуйте, товарищи охранники!» – то они хором, во всю мощь глоток, завопят в ответ: «Здравия желаем, товарищ Ефремов!» Вот что значит хозяин бровью повел. Совсем недавно рожи корчили от презрения, а сейчас стоят навытяжку, прямо как новобранцы перед командиром роты».

– Мы наверх, – сказал Игорь вместо уставного приветствия.

– Вас проводить? – спросил референт, подскочив к нему.

– Спасибо. Я знаю, куда идти.

Не оглядываясь, Ефремов взбежал по широкой лестнице.

На четвертом этаже ему на глаза попалась незнакомая женщина с сумочкой красного цвета. Увидев Игоря, она подала ему условный знак, мол, объект на месте, и пошла вниз, на выход.

Каким образом эта особа наблюдения попала в охраняемое здание и как смогла несколько часов беспрепятственно прохаживаться вдоль кабинетов, Игорь не знал. Служба наружного наблюдения к своим тайнам никого не подпускала. Ее взаимодействие с оперативниками шло бесконтактным способом. Если возникала необходимость в визуальной передаче информации, то она была очень быстрой и внешне неприметной. Женщина опознала Ефремова по фотографии, поправила косынку на шее и исчезла.

Вполне возможно, что для проведения операции ее пригласили из другого города. Или она жила где-то рядом с Игорем, и он несколько раз видел ее, но в другом обличии, загримированную, в парике. Словом, Ефремов взглянул на разведчицу и тут же забыл, как она выглядит.

– Не отставать! – скомандовал он бойцам, которые и так не отходили от него ни на шаг.

При появлении оперативников девушки в приемной Козодоева вздрогнули. Рыженькая Аня ничего не поняла, а Марина побелела как смерть. Она сразу же догадалась, что сейчас наступит катастрофа, жестокая и неотвратимая.

Игорь рывком открыл дверь, ворвался в кабинет Козодоева, подскочил к нему и закричал:

– Руки на стол!

Козодоев-младший в момент появления оперативников сидел за рабочим столом и размышлял о предстоящем лечении нехорошей болезни. Переход от гонореи к реалиям в своем кабинете дался ему нелегко. Он тупо и отрешенно, как рыба в аквариуме, посмотрел на оперативников и остался недвижим.

– Руки на стол! – повторил Ефремов. – Живее, сволочь, пока мы тебя прессовать не начали. Ну, что ты замер, подонок? Мозги склеились?

Боец группы захвата по кличке Ветерок зашел к Козодоеву сбоку, силой положил его руки на стол. Второй боец сдвинул их вместе и защелкнул на запястьях наручники.

В тишине, наступившей после этого, Ефремов отчеканил:

– Козодоев, вы арестованы за совершение убийства гражданина Бурлакова!

– Было бы за что! – меланхолично, словно дело касалось не его, проговорил Сергей.

Потом он много раз спрашивал себя, что эти слова означали, но ответа не находил.

Боец Ветерок рывком выдернул Козодоева из-за стола и поволок к выходу. Ефремов с каменным лицом шел следом.

В приемной он остановился и сказал Ане:

– Гражданин Козодоев арестован за совершение убийства. Первый допрос его будет проведен сегодня в помещении ИВС, в четыре часа дня. Если директор СГТС намерен подключить к делу своего адвоката, то мы будем ждать его. Если защитника с вашей стороны не будет, то мы вызовем дежурного адвоката.

– Я… – пролепетала Аня, смутилась и замолчала.

Марина безмолвствовала. Каждое слово Ефремова было для нее пощечиной, расплатой за воскресные откровения.

«Вот так причудливо тасуется колода!» – мог бы сказать по этому поводу булгаковский Воланд.

«Вот так слетают с небес на землю!» – мог бы добавить Ефремов, но уже остыл от секундного триумфа и добивать Марину не собирался.

Она просто перестала для него существовать.

Бойцы вывели Козодоева из здания, остановились на крыльце.

Игорь подошел к арестанту и вполголоса сказал:

– Посмотри на небо. Нынче ясная погода, светит солнце. У нас в Сибири триста дней в году тучи, мрачно, тоскливо. А сегодня солнце! Ты, Сережа, видишь его в последний раз.

– Я… – ошарашенно протянул Козодоев, но так и не нашел, что сказать.

Ефремов показал рукой вверх.

– Это солнце свободы. Для тебя оно светит в последний раз. Через полчаса ты будешь в камере. Взойдет тюремное солнышко, а оно, поверь мне, всегда в клеточку. Парни, по машинам! Едем в ИВС.

33

В четыре часа дня Козодоев оказался в комнате для допросов. Это было небольшое помещение, всего-то три на три метра, с одним узким окном, забранным толстой решеткой. Из мебели в комнате были только стол и два табурета. Тот из них, который предназначался для Козодоева, стоял далеко от стола. Сергей попытался его подвинуть, но не смог. Он был намертво вмонтирован в пол.

– Давайте знакомиться, – предложил арестанту молодой мужчина, одетый в строгий официальный костюм, при галстуке. – Меня зовут Виктор Александрович Воронов. Я следователь городского УВД. Это ваш адвокат. – Воронов кивнул в сторону мужчины лет пятидесяти, стоявшего рядом с ним.

Тот был гладко причесан, одет в костюм-тройку с красным галстуком в белую полоску.

Называть защитника по имени-отчеству Воронов не стал. Между ним и этим человеком, нанятым отцом Сергея, была давняя неприязнь. Началась она с некорректного поведения адвоката на следствии по делу об ограблении ювелира Батурина.

– Меня зовут Шнайдер Роберт Евгеньевич, – представился адвокат. – По закону нам должно быть предоставлено свидание наедине, но следователь….

– Не вводите клиента в заблуждение, – перебил его Воронов. – По закону вам положено свидание наедине в условиях визуального контроля с моей стороны. В коридоре вам разговаривать никто не даст, так что можете пошептаться здесь.

Адвокат разочарованно вздохнул, но дальше препираться не стал.

– Сергей Владимирович! – официальным тоном обратился к Козодоеву следователь. – Вы подозреваетесь в убийстве гражданина Бурлакова, совершенном двадцать девятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

– Товарищ следователь, – запротестовал адвокат, – никакого убийства Сергей Владимирович не совершал. Его подозревают в причинении тяжкого вреда здоровью, повлекшего смерть потерпевшего, а не в убийстве.

– В этом есть какая-то разница? – спросил Козодоев.

– Конечно! – ответил Воронов и улыбнулся. – За обычное убийство максимальное наказание – десять лет, а по статье сто восьмой части второй – двенадцать.

– Это правда? – спросил у адвоката Сергей.

– К сожалению, да, – неохотно ответил Шнайдер. – Коллизия законодательства, нонсенс!

– Какой нонсенс? – Козодоев занервничал. – Вам что, без разницы, по какой статье меня обвиняют?

– Успокойтесь, Сергей Владимирович, – миролюбиво проговорил следователь. – В силу совершения вами преступления в несовершеннолетнем возрасте большой разницы между статьями нет. Если я говорю «убийство», то вовсе не хочу обвинить вас в совершении преступления, предусмотренного сто третьей статьей УК РСФСР. Просто это слово короче. Его и удобнее выговаривать, чем «причинение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть потерпевшего». Итак, что вы можете пояснить по поводу подозрений, возникших в отношении вас?

– Понятия не имею, о чем вы говорите. Никакого Бурлакова я не знал и десять лет назад никого не убивал.

– Давайте немного переформулируем ваш ответ, – заявил адвокат. – Последние слова надо записать так: «И никогда никого не убивал». Я прав, Сергей Владимирович?

Козодоев безразлично махнул рукой. Дескать, как хотите, так и записывайте.

Следователь заполнил первые строки протокола допроса, достал сигареты, закурил и с интересом посмотрел на Козодоева.

Сергей вдохнул табачный дым и нестерпимо захотел курить.

– Сигареты не найдется? – спросил он у Воронова.

– По понятиям у следака западло курево спрашивать, – серьезным тоном ответил Воронов. – Роберт Евгеньевич вас угостит.

– При чем здесь понятия? – удивился Сергей. – Я что, зэк, что ли? Ладно, черт с ним. Дайте закурить! – обратился он к адвокату.

– Я не курю, – недовольно сказал Шнайдер. – А ваш отец сигарет вам не передал.

– Чего-чего? – начал заводиться Козодоев. – Мой отец сигареты зажилил?

– Спокойнее! – сказал следователь.

– Черт с ним, – со злостью продолжил Сергей. – Отец про сигареты забыл. Откуда ему знать, что у меня все курево при задержании отобрали? Но вы-то адвокат, должны предусмотреть это. Вам было лень у ближайшего ларька остановиться и купить мне пачку самых дешевых сигарет?

– Я не знал, что вы курите.

– Ах так? – Козодоев привстал с табуретки. – Что вы вообще про меня знаете?

– Спокойно! – Воронов хлопнул ладонью по столу.

Он в полной мере насладился тем неудобным положением, в которое поставил Шнайдера.

– Закуривайте. – Виктор достал из кармана пиджака пачку «Астры», положил на стол перед арестантом.

Сергей брезгливо, двумя пальцами вытащил сигарету, прикурил, попробовал пододвинуть к себе алюминиевую тарелку-пепельницу, но не смог. Она была прикреплена к крышке стола.

– Вы курите «Родопи», а мне «Астру» предлагаете? – выпустив дым в потолок, с издевкой спросил Сергей.

– Могу забрать. – Воронов протянул руку к пачке, но дотронуться до нее не успел.

Козодоев мгновенно забрал сигареты, но тут же понял, что глупо выглядит, и вернул «Астру» на место.

– Продолжим допрос, – сказал Воронов. – При осмотре квартиры Бурлакова был обнаружен отпечаток пальца, принадлежащий вам, Сергей Владимирович. Как можно объяснить его появление в квартире человека, которого вы никогда не знали?

– В гости приходил, – не задумываясь, ответил за Козодоева адвокат.

– Не пойдет! По делу об убийстве Бурлакова допрошены десятки свидетелей, и ни один из них не дал показаний о том, что Сергей Владимирович был знаком с потерпевшим.

– Товарищ следователь, мало ли кто что говорит.

Назвав Воронова «товарищем», адвокат хотел уколоть его, подчеркнуть, что он при советской власти не работал и должного опыта не имеет. Но тут Шнайдер ошибался. Следователем Воронов стал в последние дни августа 1991 года, когда обращение «товарищ» было еще общепринятым.

Воронов не отреагировал на этот мелочный укол. Он продолжил задавать вопросы, на которые отвечал адвокат.

Козодоеву скоро надоело быть статистом на собственном допросе.

– Может, мне отсюда выйти? – с вызовом спросил он.

– Не советую, – отвлекся от диспута с защитником Воронов. – Здесь по коридорам бродит огромная овчарка. Она загрызет тебя.

– Почему именно меня? – не понял Сергей. – А как же вы сюда попали? Почему собака на вас не набросилась?

– От нас волей пахнет, а от тебя – камерой, – пояснил Виктор. – Овчарка надрессирована бросаться на всех, от кого исходит специфический запах. К тому же галстук! – Следователь показал рукой на свою грудь и продолжил: – Немецкие овчарки – исключительно умные животные, – продолжил он. – Перед тем как наброситься на жертву, они смотрят, как человек одет. Если в форме, значит, свой. Если у незнакомца есть галстук, то он с воли.

Козодоев машинально дотронулся до шеи. Галстука, в котором он приехал на работу, там не было. Его забрали после задержания, при личном досмотре.

«Так вот почему следователь и адвокат при полном параде, – догадался Сергей. – Все дело в собаке, а не в приличиях».

– Давайте поговорим о сроках, – сказал Шнайдер. – Преступление, в совершении которого подозревается мой клиент, было совершено десять лет назад, двадцать девятого ноября. В тот момент Сергей Владимирович был несовершеннолетним. Срок давности для него истекает через десять лет, то есть двадцать девятого ноября этого года. До конца у нас осталось двадцать шесть дней. Так стоит ли огород городить, если через три недели мой клиент все равно будет на свободе?

– А до конца срока мне сидеть, что ли? – возмутился Сергей.

– Почему бы нет? – заявил следователь. – Завтра предъявим обвинение, послезавтра утречком – к прокурору, на санкцию и в СИЗО.

– Вы уверены в том, что прокурор не поднимет вас на смех? – с ехидцей спросил адвокат. – С такими-то обстоятельствами дела и на санкцию?

– Если прокурор откажется арестовать вашего клиента, то завтра все газеты области выйдут с заголовками, кричащими о коррупции в прокуратуре. Кому вы будете объяснять, что у Козодоева срок давности в ноябре заканчивается? Разве эти юридические тонкости интересны читателям и редакторам? Журналистам нужны сногсшибательные новости. Представляю статейку в газете: «На месте убийства обнаружен отпечаток пальца, но прокурор закрыл на это глаза. Сколько ему заплатил отец кровавого маньяка?»

– С чего это я маньяком-то стал? – возмутился Сергей.

– Я этого не говорил. В газетах так напишут.

– Откуда же газетчики узнают про отпечаток пальца? – поддел Воронова адвокат.

– Из неназваных источников, – не задумываясь, ответил следователь. – Этому делу десять лет, так что про палец мог знать кто угодно.

– Придется вам посидеть, – сказал Шнайдер своему подзащитному и вздохнул.

– Как посидеть? – Козодоев подпрыгнул на месте. – Вас зачем мой отец нанял? Чтобы я в тюрьму угодил?

– Сидеть-то совсем ничего, всего три недели.

– Адвокат, ты дурак, что ли? – перешел на оскорбления Сергей. – Сидеть-то мне придется, а не тебе. Я не хочу баланду на нарах хлебать. Ты давай, выдумывай что-нибудь, но меня отсюда вытаскивай.

– Я попросил бы вас быть сдержаннее в высказываниях, – заявил Шнайдер.

– Мама дорогая! Он меня учить будет! – завелся Козодоев. – Поезжай к отцу и передай ему, что мне такой адвокат даром не нужен. Товарищ следователь, с вами мой отец наверняка свяжется. Скажите ему, чтобы нашел другого защитника. С этого толку как с козла молока. Ни сигарет, ни подписки о невыезде. Дармоед какой-то!

– Подписка о невыезде зависит от меня, а не от защитника, – пояснил следователь. – Адвокат может хоть сто ходатайств подать. Я их просто проигнорирую.

– Давайте мы с вами поговорим о подписке. – Сергей воспрянул духом. – Что для этого нужно?

– Чистосердечное признание.

– На фиг надо! Никого я не убивал и ни в чем сознаваться не буду.

– На нет и суда нет! – спокойно проговорил Воронов. – Вернее сказать, суда не будет из-за сроков давности. Иначе тебя непременно посадили бы за убийство. Палец – исключительно веское доказательство. К тому же твой дружок Миша Быков у подъезда в день убийства стоял. Кстати, по поводу его суицида ты ничего не хочешь рассказать?

– Понятия не имею, на кой черт он с балкона сбросился. Так как мы поступим?

– Закончим протокол допроса, а завтра встретимся для предъявления обвинения.

– Я ничего подписывать не буду, – с вызовом бросил Козодоев.

– Нет и не надо! – не стал настаивать следователь.

К удивлению Сергея, протокол допроса подписал адвокат.

– Я ничего не пойму! Вы что, сговорились, что ли? – набросился он на Шнайдера. – Я же русским языком сказал, что ничего подписывать не буду! Какого черта вы тут свои закорючки лепите?

– Адвокат по закону обязан зафиксировать свое участие в проведении следственного действия, – сказал разгневанному клиенту Шнайдер. – Ваша подпись под протоколом допроса необязательна.

«Стоп! – осадил себя Козодоев. – Если им плевать на мою подпись, то и показания мои им не нужны. Зачем тогда я вообще им сдался? Завтра они подпишут нужные бумаги и отправят меня в тюрьму».

– Один момент! – произнес Сергей. – Предположим, я решил дать нужные вам показания. Какие гарантии, что меня выпустят домой?

– Мое честное слово, – ответил Воронов. – Других гарантий нет.

– Никакие показания давать не надо! – вмешался адвокат. – Мы потребуем у прокурора…

– Мама дорогая, давайте закончим этот балаган! – заявил Сергей. – Я уже не могу на тебя смотреть, Шнайдер. Скажи на милость, что ты у прокурора потребуешь? Он точно так же, как вы сейчас, бумажки подпишет, печать поставит и отправит меня на нары. Следователь, я вас прошу, свяжитесь с отцом, пусть он мне другого защитника подыщет и передачку организует. Я с утра ничего не ел. Мне бы еды и сигарет.

– Здесь передачи не принимают, – сказал Воронов. – Мои сигареты можешь оставить себе.

На этом допрос закончился. Следователь вывел Козодоева в коридор, передал конвоиру. Адвокат пробурчал что-то нечленораздельное вместо ободряющих слов и спустился по лестнице.

Откуда-то появилась огромная овчарка, подошла к Сергею и бесцеремонно обнюхала его.

«Сейчас как цапнет! – ужаснулся Козодоев. – Кто им позволил собаку без намордника выпускать? Беспредел какой-то!»

Овчарка посмотрела Сергею в лицо, нехорошо хмыкнула.

«Господи, – с замиранием сердца подумал Козодоев. – Она как человек ухмыляется. Никогда бы не подумал, что у собаки может быть такая выразительная мимика».

– Куда его? – крикнул конвоир.

– В шестую, – ответил кто-то из-за приоткрытой двери в канцелярию.

Конвоир довел Сергея до двери камеры, велел вывернуть карманы. Козодоев достал сигареты, поднял руки. Милиционер проверил его одежду, отобрал пачку, вытащил из нее три сигареты.

– Руки подставляй! – скомандовал он.

Козодоев сдвинул ладони. Конвоир раскрошил в них сигареты, сверху бросил пустые бумажные гильзы.

– Мне эти сигареты следователь дал, – с намеком сказал Сергей.

– Молодой он еще, вот и разбрасывается куревом. – Конвоир нашел на связке длинный ключ, вставил в замок, открыл дверь и скомандовал: – Вперед!

Сергей посмотрел на дверь и не понял, как входить в камеру. Створка была приоткрыта совсем чуть-чуть, на ширину цепочки.

– Герда! – позвал конвоир.

Овчарка, пристроившаяся вздремнуть на коврике, расстеленном в другом конце коридора, вскочила.

Козодоев без лишних напоминаний протиснулся в щель. Он попытался закрыть за собой дверь, но не смог. С внутренней стороны ручки не было.

«Господи, за что мне все это! – промелькнула у Сергея мысль, и его скорбные стенания тут же сменились вполне законным возмущением. – Этот гад конвоир меня без сигарет оставил. Завтра пожалуюсь следователю».

Козодоев обернулся. На него в упор смотрели полтора десятка арестантов.

«Если доживу до завтра», – холодея от ужаса, подумал он.

34

Камера, в которую угодил Козодоев, была довольно просторная, но темная. Шконок в ней не было. Для сна и отдыха предназначалось возвышение у окна, похожее на невысокую сцену. Около нее и примостился Сергей.

«Странно как-то, – размышлял он, прикрыв глаза. – Я иду в несознанку. По идее менты должны подсадить ко мне стукача, а его нет! Никто не лезет ко мне с расспросами, не хочет со мной познакомиться. Наверное, следаку действительно наплевать на мои показания. Завтра он предъявит мне обвинение, и я сяду в тюрьму до конца ноября. Ничего, выдержу! Зато потом для родителей смогу выдумать любую версию моего появления в квартире Бурлакова. Хотя нет, фигня! Для мамаши эта фамилия совсем не пустой звук».

Сергей услышал какое-то шевеление поблизости и открыл глаза.

Один из сидельцев, черноглазый приблатненный парень, решил спросить совета у самого авторитетного человека в камере, немолодого, тертого жизнью мужика, которого про себя Козодоев сразу назвал Углом от слова «уголовник».

– Послушай, что я тебе скажу, – назидательно ответил любознательному соседу Угол. – В ИВС как на кладбище, лучше помолчать, о своем подумать. Здесь не место для откровений.

«Это он точно сказал, – подумал Сергей. – В камере своими бедами делиться – последнее дело. Тут каждый сам за себя и по-другому быть не может. Слишком быстро меняются сидельцы. Тех, кто был в камере в обед, уже куда-то увезли, а на их место заселили двух грязных вшивых бродяг. За что я здесь сижу? За мою мамашу-развратницу. Она, изнывая от похоти, нашла молодого любовника, а я, дурачок, решил разорвать эту порочную связь и оказался на нарах. Что и кому я доказал своим благородством? Никому и ничего. Маманя наверняка после Бурлакова нашла другого кобеля, а я всю жизнь подсознательно ждал окрика: «Ты арестован!» Вот и дождался. Знал бы, чем дело кончится, ни за что бы в это дерьмо не полез. Но это я сейчас так думаю, а тогда, десять лет назад, был совсем другим человеком, жил по уличным законам. Для меня авторитет среди сверстников был дороже всего. О чем я мечтал в те времена? О любви. Мне хотелось, чтобы все знакомые девчонки восхищались мной. Дескать, какой ты, Сергей, бесстрашный, дерзкий! Ради этих слов я был готов к черту в пекло полезть, а что в итоге? Уличная слава мимолетна. Сегодня все восторгаются тобой, а завтра уже позабыли. Зачем вообще нужен такой авторитет, если он не приносит материального благосостояния? Каким героем начала восьмидесятых годов был Турист! Небожитель, кумир всей продвинутой молодежи. И чем дело кончилось? Сейчас он мелкий торговец турецким ширпотребом на рынке, а я бизнесмен, уважаемый состоятельный человек. Помнится, полгода назад встретился я с Туристом в кабаке. Он увидел меня и вышел вон, чтобы на неприятности не нарываться. Кстати, правильно сделал, что ушел. Если бы он остался в ресторане, я бы припомнил ему и сломанное ребро, и унижения в подвале.

Ох уж эти девочки-девушки-женщины! – с раздражением припомнил он. – Сколько хорошеньких ровесниц презрительно отвергали мою дружбу! Десять лет назад я из кожи лез, чтобы добиться от Кайгородовой одного поцелуя, а сейчас она наркоманка, за сто рублей будет мне обувь вылизывать. Или Наташа Голубева, соседка моя по парте. Повстречалась как-то мне в парке с ребеночком. Одета так себе, из украшений только тоненькое обручальное колечко на пальце, а какая была фифа, на драной козе не подъедешь. Всех жизнь пообломала, все по местам расставила».

Тут размышления Сергея прервались.

Дверь в камеру открылась. В щель протиснулся мужчина лет сорока пяти довольно интеллигентного вида.

– Мир в вашу хату! – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Услышав его голос, со сцены спрыгнул Угол.

– Мать моя женщина! – воскликнул он. – Барсук, это ты!

Интеллигент и бывалый уголовник обнялись и прошли на лучшее место в камере, на сцену.

– Каким судьбами? – спросил Угол.

– Участкового матом послал, – весело ответил Барсук. – Прикинь, вчера приходит ко мне домой и говорит, что проверял меня на прошлой неделе и не застал. Я попробовал объяснить ему, что с меня надзор в прошлом месяце сняли, а он уперся, как баран, и твердит: «За нарушение режима протокол составлю». Слово за слово, я его послал и на пятнадцать суток раскрутился. А ты за что чалишься?

– За Мексиканца. Его на той неделе грохнули у кабака. Меня там даже близко не было, но у ментов свой расклад. Опера выдернули меня на допрос, по печени настучали. Мол, посиди десять суток, может, что и вспомнишь!

– Что тебе на суде предъявили?

– «Демонстративно плевался в сторону районного отдела милиции, выражался грубой нецензурной бранью». Я судье начал объяснять, что матом не ругаюсь, но она даже слушать не стала – выписала червончик, и все, Вася, не чешись!

– Меня как-то раз еще ловчее обули. В рапорте написали: «Расстегнул ширинку с целью справить естественные надобности на угол административного здания». Я на суде даже доказывать ничего не стал. Толку-то! Как менты напишут, так тебя и осудят.

Мужчины закурили. Барсук каким-то образом смог пронести в камеру почти полную пачку папирос.

– За Макара базар слышал? – негромко спросил он. – Я вам говорил, что он гнида, а вы мне не верили! Ты сам подумай, откуда ему… – Барсук склонился к приятелю и перешел на шепот.

– Да ладно! – отмахнулся от него Угол. – Задним умом все крепки. Ты, помнится, с Фролом так же пролетел. Народ нынче гнилой пошел, никому верить нельзя.

– Это точно! – согласился Барсук.

Уголовники пришли к консенсусу и стали вспоминать общих знакомых. Сергей прикрыл глаза и отвлеченно слушал, как они сыпали кличками и номерами зон, названиями ресторанов и кафе. Он уже почти забылся в чутком рваном сне, когда что-то неуловимое привлекло его внимание.

– За Точилу базар такой. Он повесился от японской болезни, – вполголоса проговорил Угол. – Я его за неделю до этого видел, так что весь расклад не понаслышке знаю.

– Точила был правильный бродяга, – сказал Барсук. – Я с ним на Тайшете сидел, ни одного плохого слова о нем сказать не могу.

– Что говорить, он был авторитет, а погорел на японской болезни под названием нистояки. Чтобы ты левые базары не слушал, я расскажу, как дело было. Они приехали из Прокопьевска при деньгах, дело там провернули знатное и осели по кабакам. Точила почти месяц трезвым не был, а сколько девок к себе перетаскал, сам потом вспомнить не мог. Но кто-то их сдал, и он заехал на тюрьму. В камере у него с конца потекло. Точила пришел к врачихе на прием и сказал: «У меня, похоже, гонорея. Мне надо обследоваться и начать лечение». Она ему отвечает, что в тюрьме венерические болезни не лечат. За решеткой не курорт и не санаторий, как в Ессентуках. Врачиха ему так и заявила: «Если болезнь не представляет непосредственной опасности для жизни, то мы тебя лечить не будем». Понятное дело, от гонореи еще никто не помер, но Точила не успокоился, к куму подался и говорит ему: «Я на воле авторитет. Если попрошу, мне в камеру любое лекарство зашлют». Кум отвечает, что ничем ему помочь не сможет. Если я, дескать, помогу тебе, то меня начальству застучат и с работы выгонят. На этом первая часть его истории закончилась. Сидит Точила за решеткой, дни до суда подсчитывает и о бициллине с пенициллином мечтает. И тут случается реальное чудо. Его прямо из зала суда освобождают. Доказательств участия Точилы в налете не было, а у ментов и прокуроров отчетность. Если его на суде оправдают, то следователей и прокуроров надо наказывать. Гособвинитель вызвал Точилу к себе и заявил: «Подпишись за укрывательство, прямо из зала суда на свободу выйдешь». Но Точила тертый калач, его на мякине не проведешь. «За укрывательство мне суд год зоны нарисует, а за недонесение подпишусь», – сказал он. На том они и порешили. Точила на себя недонесение взял, и его освободили, дали два года условно. Из суда он помчался к доктору, обследовался и узнал, что подхватил сразу две болезни: гонорею и мидиоз.

– Хламидиоз, наверное, – поправил рассказчика интеллигентный Барсук.

– Точно, хламидиоз! Я все время название забываю. Помню только, что с морем связано, с мидиями. Ты, кстати, пробовал их?

– Не отвлекайся, – сказал Барсук.

– Дело прошлое, но мидии эти – одни понты! Стоят они немерено, а на вкус так себе.

– За Точилу давай! – напомнил Углу товарищ.

– Дальше понятно, как раскрутка пошла. Он излечился, пошел в кабак. Деньги у него с прошлого дела остались, так что на баб средств хватало, а вот способности закончились. Эрекция иссякла.

– Не эрекция, наверное, а потенция.

– Все иссякло, и потенция, и эрекция, ничего не осталось. Он бегом к врачу. Мол, что за дела? Я никогда с женщинами проблем не имел, а тут прокол за проколом. Врач его опять на анализы отправил, с другими докторами посоветовался и говорит: «Смирись! Больше у тебя эрекции не будет. Импотенция у тебя развилась от незалеченного сочетания гонореи и хламидиоза».

Козодоев вздрогнул. У себя он определил именно эти болезни. Подтверждения диагнозу не было, результаты исследования Сергей получить еще не успел. Но много ли надо человеку, чтобы начать накручивать себя! Одного названия болезни хватит, чтобы мнительный разум дальше сам стал рисовать перспективы, одну ужаснее другой.

Угол тем временем продолжал рассказ:

– Врач ему растолковал, что если бы Точила в течение трех недель прокололся бициллином или еще каким-нибудь антибиотиком, то он заглушил бы гонорею, а потом смог бы и мидиоз вылечить, а так он время упустил и раскрутился на японскую болезнь нистояки.

– С этим делом играть рискованно, – заявил Барсук. – Я раз ловил французский насморк, потом с месяц, наверное, не потенция была, а так, одно название.

– У Точилы и названия не осталось! – Угол хлопнул себя по колену. – Он решил проверенным средством воспользоваться и пошел к Марье-искуснице, которая за вокзалом живет. Она, говорят, мертвого оживит, в дряхлого старика силы вдохнет, а тут не смогла. И так и сяк его вертела, ублажала как гейша самурая. Все без толку, тщетно. Точила впал в уныние и запил по-черному. Когда я его встретил, он уже дошел до ручки. Мы сели, вспомнили времена былые. Он пожалился мне: «Иду по улице и вижу, что надо мной все встречные-поперечные насмехаются. Умом понимаю, что они не могут знать про японскую болезнь, а как на рожи посмотрю, так за перо схватиться готов». Глюки его стали мучить. Потом он резко пить бросил, написал матери покаянное письмо и вздернулся.

– Сколько ему было? Лет тридцать пять? В таком возрасте импотентом стать – страшное дело. Представь, ты при деньгах, женщины к тебе ласкаются, а ты их сторонишься, потому как уже и не мужик вовсе, а одно название.

Козодоев стал лихорадочно высчитывать, какой срок прошел после его заражения.

«Я снял проститутку перед митингом, двадцатого октября, в понедельник. Прошло почти три недели! Мать его, если до следующего понедельника я не начну лечение, то меня ждет импотенция! Завтра они меня арестуют и отправят в тюрьму. Мне конец! До появления импотенции осталось четыре дня! Что делать, черт возьми? Барсук с уголовником правы, без женщин нет смысла на свете жить. Если в кровати ты полный ноль, то никаким деньгам рад не будешь».

– Водка – дурной советчик! – философствовал Угол. – От нее тоска надвигается, руки сами к петле тянутся. Вспомни Никифора! Я ему говорил: «Ты душевную рану спиртным не зальешь!» Но когда Никифор кого слушал? Он еще пуще забухал, все пропил и вздернулся на бельевой веревке.

– Бициллин спас бы Точилу, – как-то задумчиво сказал Барсук. – Но нынче в тюрьме порядки уже не те. Даже за большие деньги никто не рискнет лекарство с воли занести. Печальная история! Ты за сына Почемучки базар знаешь? Порезали его у кафе «Встреча».

Знакомое название сработало как спусковой крючок.

«Хрен тебе, маманя! – подумал Козодоев. – Я за тебя импотентом становиться не собираюсь. Завтра же на допросе выложу все следователю, и пусть он меня на подписку о невыезде отпускает. Сколько у меня дней останется? Два, три? Для первого укола хватит, а там по-настоящему лечиться начну. Ради чего мне молчать? Во имя семейной чести? Да пошли вы куда подальше со своим показным благополучием! Если припрет, то я мамашу отмазывать не стану, расскажу все так, как оно и было, а там трава не расти! Главное, чтобы мне японскую болезнь не подхватить!»

35

Проснулся Сергей от лая овчарки. Надзиратели ленились стучать в каждую камеру и объявлять подъем. Они злили собаку, и она отвечала им заливистым лаем.

На утреннем обходе Козодоев обратился к дежурному офицеру:

– Мне надо срочно со следователем увидеться. Я хочу дать показания.

Старший лейтенант, не отрываясь от списка в руках, с серьезным видом уточнил:

– Вы только со следователем хотите увидеться? Папу римского вызвать не надо? – Офицер оторвался от бумаг, посмотрел Сергею в глаза и продолжил: – Вы, гражданин, наверное, на свободе увлекались фильмами про милицию. В советском кино всегда так. Стоит арестованному постучать в дверь, как тут же следователь появляется. Мол, чего изволите?

– К десяти часам твой следователь приедет, – успокоил Козодоева второй офицер с красной повязкой на рукаве. – Воронов человек пунктуальный. Если сказал «в десять», то минута в минуту будет на месте, не то что другие, особенно бабы. Тут у меня случай был…

– Погоди, – перебил его старший лейтенант. – Задержанные, жалобы на здоровье есть?

– Печень болит! – отозвался со сцены Барсук.

– Печень? – переспросил офицер. – Печень – это серьезно. Попробуй поймать блоху и съесть ее живьем. Говорят, помогает. Еще жалобы есть? Нет? Пошли дальше.

Дверь в камеру с грохотом захлопнулась.

«Так же они и в тюрьме лечить будут, – предположил Сергей. – Как в армии. Придут новобранцы в медпункт с жалобой на здоровье, фельдшер разломит таблетку аспирина на две части. «Эта половинка от головы, а эта – от живота. Смотри, не перепутай!» И ведь некоторым помогало!»

В десять часов конвой завел Козодоева в комнату для допросов. Воронов и новый адвокат уже дожидались его.

– Наши вчерашние договоренности остаются в силе? – с порога спросил Сергей.

– Я человек слова! – заверил его следователь. – Будут показания – поедешь домой.

– Я признаюсь в убийстве Бурлакова, – торжественно объявил Сергей, но на Воронова его признание особого впечатления не произвело.

– К показаниям мы перейдем немного позже, – сказал он. – А сейчас ознакомьтесь с постановлением о привлечении вас в качестве обвиняемого.

– Где подписать? – нетерпеливо спросил Сергей.

– Прошу прощения, – подал голос адвокат. – Меня зовут Владимир Иосифович Черемных. Я буду представлять ваши интересы на следствии. Сергей Владимирович, я говорил с вашим папой…

– Товарищ следователь, мы будем работать или нет? – перебил его Козодоев. – Я не желаю выслушивать очередную лекцию о моих правах. Откуда им здесь взяться? У Герды их больше. Она бегает по коридору, лает на всех подряд, жрет из собственной миски, спит, когда захочет, а вы мне про права втирать будете? Давайте приступим к делу. Я хочу дать показания об убийстве Бурлакова. Это была самооборона.

Адвокат пожал плечами. Мол, было бы сказано! Воля клиента не обсуждается.

– Кстати, вы принесли курево? – спросил его Сергей.

– Конечно! – ответил Черемных, достал из портфеля пачку «Кэмела» и протянул ее следователю.

Воронов осмотрел сигареты, проверил целостность упаковки, разрешил распечатать.

Козодоев нетерпеливо сорвал с пачки целлофан, вытащил сигарету, прикурил. После первой же затяжки у него побежали мурашки по телу. Организм, за ночь отвыкший от никотина, взбунтовался, но быстро успокоился.

– Когда я его ухлопал? – Козодоев нашел в постановлении дату, еще раз глубоко затянулся. – Двадцать девятого ноября восемьдесят второго года я залез в квартиру Бурлакова, решил обворовать его…

Через двадцать минут Сергей выдохся. Он сжато, как уж мог, рассказал о нападении на Бурлакова, но по лицу следователя понял, что тому все это нисколько не нравится.

«Что ему еще от меня надо? – в отчаянии подумал Козодоев. – Чего он рожу скорчил такую, словно я не в убийстве признаюсь, а о погоде за окном рассказываю?»

– У меня все, – заявил Сергей.

Воронов повертел в руках авторучку, поправил протокол допроса, лежащий на столе.

– Такие показания меня не устраивают, – безапелляционно заявил он. – Лицо следователя – это прежде всего документы, составленные им. О моей работе судят заочно, и я не хочу, чтобы у прокурора или моего начальника сложилось впечатление, что признательные показания из вас выбили силой. Ваш рассказ лишен логики и подробностей. Я, конечно, могу записать его, но тогда…

– Виктор Александрович! – вмешался адвокат. – Мой клиент мог забыть подробности. Столько лет прошло!

– Владимир Иосифович, позвольте, я напомню вам старинную воровскую истину. Первую кражу и первую женщину не забудешь никогда. Любой вор до мельчайших деталей свое первое дело помнит, а Сергей Владимирович подробности убийства забыл? Он что, до Бурлакова с десяток человек молотком по голове огрел? Всех насмерть забил?

– Как дело было, я помню. – Козодоев нервно заерзал на табурете. – Но не знаю, что надо рассказывать, а что нет.

– Рассказывайте все, но не забывайте о мотиве. Из ваших показаний я так и не понял, что побудило вас залезть в квартиру Бурлакова. Если вы пришли обворовать его, то зачем тогда разбросали деньги в спальне? Если вы изначально хотели убить его, то зачем устроили погром в жилище? Где логика в ваших действиях? Пока я не услышу мотива преступления, ни о каких договоренностях не может быть и речи. Я понятно изложил мои требования?

– Виктор Александрович, моему клиенту может быть непонятен юридический термин «мотив преступления», – заявил адвокат. – Разрешите, я разъясню Сергею Владимировичу, что он означает.

– Ничего не надо разъяснять! – отрезал Воронов. – Есть такая сказочка: «У попа была собака, он ее любил. Она съела кусок мяса, он ее убил». В ваших показаниях, Сергей Владимирович, есть поп и собака, но совершенно непонятно, зачем он ее убил. Пока я не услышу рассказ про кусок мяса, мы будем топтаться на месте.

«Придется мне колоться до конца, – обреченно подумал Козодоев. – У этого следователя бульдожья хватка. Вцепился так, что не отпустит, а у меня часы текут, срок к концу подходит. Ничего не попишешь, дорогая мамочка! Придется и тебе пострадать за общее дело».

– В Ленинграде по ночам разводят мосты, чтобы под ними могли пройти пароходы, – неохотно проговорил Сергей. – Вот они-то, эти проклятые мосты, искалечили мне всю жизнь, на нары меня загнали! – Козодоев замолчал, посмотрел на следователя, потом на адвоката.

Ни Воронов, ни Черемных не выказали ни малейшего удивления таким странным началом.

– Как-то мне в руки попала открытка с фотографией разведенного моста. Текст открытки был такой: «Любимый! Сейчас мы с тобой разведены так же, как эти мосты, но скоро соединимся». Эту открытку написала моя мать своему любовнику Бурлакову. Рассказывать, как эта открытка оказалась у меня? В начале восьмидесятых годов у молодежи была популярна игра в забывчивого почтальона.

Воронов улыбнулся и одобрительно кивнул. Дескать, да, было такое дело. Шкодила молодежь по подъездам.

Сергей, ободренный его пониманием, стал подробно рассказывать, как он и Фриц-младший украли почту в доме Бурлакова, а потом читали письма в подъезде.

– Эта проклятая открытка жгла мне руки! – произнес Сергей. – Мне казалось, что если кто-то из дружков узнает, что у моей матери есть любовник, то я буду навеки опозорен.

Козодоев говорил сбивчиво, периодически повторялся, иногда вспоминал излишние подробности, но ни следователь, ни адвокат не перебивали его. Часам к трем дня допрос был окончен.

– Теперь вы отпустите меня домой? – спросил Сергей.

Воронов посмотрел на часы и ответил:

– Нет! Придется вам потерпеть до завтра.

– А как же наши договоренности? – возмутился Козодоев. – Как же ваше слово?

– Ничего не отменяется! – осадил его следователь. – Завтра съездим на выводку, вернемся в ИВС, и я вынесу постановление об освобождении.

– Что такое выводка? – спросил Сергей.

– Разновидность проверки показаний, – объяснил адвокат. – Вам будет необходимо в присутствии понятых показать последовательность ваших действий на месте происшествия. Виктор Александрович, как я понял, на санкцию мы завтра не поедем?

– Зачем? – Воронов пожал плечами. – Я и без прокурора могу изменить меру пресечения.

– Завтра так завтра, – неохотно согласился Козодоев.

Следователь сложил документы в папку и вышел, оставил за собой открытую дверь.

Сергей и адвокат остались вдвоем.

– Как там отец? – спросил Козодоев.

– Нормально, велел вам держаться.

– Владимир Иосифович, я понимаю, что мой отец – заказчик, он потребует отчета о сегодняшнем допросе. Но вы проявите такт и промолчите о причинах, заставивших меня залезть в квартиру Бурлакова. Про мать ничего не рассказывайте. Когда я выйду, сам объясню, как дело было. Вас я попрошу ограничиться общими фразами: «Признался, завтра выйдет».

– Вообще-то я не обязан отчитываться перед нанимателем о ходе следственных действий. Я ведь защищаю вас, а не Владимира Семеновича. Я постараюсь сегодня не встречаться с вашим отцом, а там…

Откуда-то со стороны канцелярии донесся голос следователя:

– Да мне плевать, что у тебя больничная палата занята! Выгони своего хворого в общую камеру, а моего туда помести. До завтрашнего утра Козодоев должен быть изолирован от любого общения.

Минут через десять за Сергеем пришел конвоир.

– Пошли, злодей! – весело сказал он. – Что такого ты натворил, что сам Живко за тебя позвонил?

– Хотел губернатора зарезать, да не успел, охранники скрутили.

– В другой раз расторопнее будь! – оценил юмор милиционер. – Губернаторы, они такие, только ножичек достанешь, а он уже убежал. Сигареты есть?

Сергей со вздохом достал пачку «Кэмела».

Конвоир взял одну сигарету, вернул пачку назад.

– Окурки не разбрасывай, а то утром заставим порядок в камере наводить, – пригрозил он. – Заходи!

Новая камера была одноместной. В ней вместо сцены у стены стоял топчан.

«Да здесь как в раю! – оценил это место Сергей. – Высплюсь хоть за ночь, а то вчера ни на минуту глаз не сомкнул».

Вечером Козодоеву дали ужин: тарелку горячего куриного супа, полбулки белого хлеба, стакан чая, два кусочка сахара-рафинада.

«Это больничный паек, – догадался Козодоев. – В общей камере на ужин дают только черный хлеб и чай. А здесь суп!»

Сергей никогда не любил супы, даже в армии ел их неохотно, но в этот раз выхлебал все до последней капли и, пользуясь тем, что его никто не видит, выскреб дно тарелки кусочком хлеба.

«Интересно, чем они Герду кормят? – подумал он. – Из дома, поди, кости приносят. Или для нее специальный паек предусмотрен? Спрашивается, куда из моего супа все мясо делось? Сами съели или собаке отдали? Где куриные ноги, вот в чем вопрос!»

Сергей растянулся на топчане, прикрыл глаза и ощутил прилив умиротворения, душевного спокойствия. Оказалось, что облегчить душу чистосердечным признанием – это не пустые слова, а состояние, близкое к нирване. Все старые беды уже позади, а новые еще не наступили, и неизвестно, когда они придут. Этой ночью Сергей был по-настоящему счастлив. Точно такое же ощущение душевной свободы он испытывал девять лет назад, когда самолет с новобранцами взлетел в ленинградском аэропорту Пулково и проклятые разведенные мосты остались позади в прямом и переносном смысле слова.

Сытый, успокоившийся, вволю накурившийся, он уснул и под утро увидел сон.

На крыльце старой сельской церкви сидел поп с ружьем в руках. Около него по двору бегали две одинаковые собаки.

– Не знаешь, какая из них мясо съела? – участливо спросил Сергей.

Вместо ответа священник вскочил, рывком сорвал бутафорскую бороду и превратился в Бурлакова! Он хищно оскалился, протянул руки к горлу Козодоева, но сделать ничего не смог. Невидимая стена преградила ему путь.

– Догадался, щенок! – прорычал Бурлаков. – Но ничего, скоро ты опять в грязную историю вляпаешься, и я вновь появлюсь!

«Оказывается, мои ночные кошмары и признание были взаимосвязаны, – догадался во сне Сергей. – Но как бы я раньше от них избавился? Сейчас-то срок давности подошел к концу, а год или два назад мне зона грозила бы».

С этой мыслью он проснулся, покурил в темноте и вновь уснул.

36

Ефремов ознакомился с показаниями Козодоева, вызвал к себе Лаврентия и сказал:

– Прочитай показания. Суть понятна? Сын директора СГТС десять лет назад убил человека.

– Забавненько! – протянул оперативник, бегло просмотрев протокол допроса. – Это он из-за мамаши его грохнул?

– Лаврентий, сейчас пять часов вечера. Козодоев-старший работает до половины шестого. Мне надо, чтобы он до семи часов оставался в офисе. Бери ноги в руки, мотай на площадь Советов, тормозни его. Как предлог используй показания сына, но о мамаше не упоминай ни слова.

Оперативник поморщился. Слишком уж скользкое задание дал ему Ефремов.

– Палыч, он же наверняка ничего об этом убийстве не знает. Как я его два часа в кабинете продержу? О чем мне его допрашивать?

– Напусти мути, начни расспросы с жизни на буровой. Уточни, сколько раз и когда в восемьдесят втором году он возвращался с вахты, чем занимался в отпуске, что в это время делал сын. Из твоих вопросов Козодоев-старший должен сделать вывод о том, что мы подозреваем сына в совершении других преступлений. Напрямую об этом не говори, но…

– Палыч, а если он пошлет меня куда подальше и поедет домой? Как мне тебе об этом сообщить?

– С собой возьми Киселева, в дежурной части получи радиостанцию. Киселева с рацией оставишь на проходной, а сам поднимешься в СГТС. Если Козодоев поедет домой, то свяжешься с моим водителем и передашь информацию. Запомни, Лаврентий, мне надо всего пару часов.

– Сделаю!

Под предлогом встречи с ценным информатором Ефремов выпросил у Стадниченко оперативный автомобиль с радиостанцией и помчался в коттедж Козодоевых, находящийся на окраине города.

«Зачем я это делаю? – терзал он себя в пути. – На кой черт мне сдалась его мамаша? Завербовала она Федосееву, ну и хрен с ней, мне-то какое дело до их интриг? Но все-таки… Не в Марине ли надо искать причину? Нет, не в ней. Я просто хочу довести логическую цепочку до конца, а Марина и Сергей Козодоев для меня уже отработанный материал, жмых, скорлупа от кедровых орехов».

Узнав от горничной о визите сотрудника милиции, Римма Витальевна велела проводить Ефремова в гостиную. Встречала она незваного гостя при полном параде, в импортном брючном костюме, с полупрозрачной шелковой косынкой на шее. С тех пор как в доме появился достаток, Козодоева навсегда поменяла домашние платья и халаты на деловые костюмы.

На вопросы мужа о том, зачем ей все это надо, она неизменно отвечала:

«Я не хочу выглядеть как обабившаяся домохозяйка, на уме у которой только мексиканские телесериалы и бисквитные пирожные к чаю».

Римма Витальевна встретила Ефремова посреди просторной гостиной. Несколько секунд они молча рассматривали друг друга.

«Этот человек – мой враг, – решила Козодоева. – Он пришел разрушить мою жизнь».

«Она хорошо выглядит! – подумал оперативник. – Для меня так вырядилась или всегда с иголочки одета? Наверное, второй вариант».

Благодаря массажам и современной косметике Римма Витальевна выглядела моложе своих пятидесяти двух лет, хотя зрелый возраст все-таки внес свои коррективы в ее внешность. Короткую модельную стрижку она сменила на химическую завивку, волосы перекрасила в каштановый цвет. Вблизи ее шевелюра выглядела неестественно, как парик. В остальном ни к чему во внешнем облике Козодоевой придраться было нельзя.

– Позвольте узнать цель вашего визита? – холодно спросила она.

– Ваш сын несколько часов назад при предъявлении обвинения признался в том, что убил некоего Константина Бурлакова. Вам знакома эта фамилия?

– В первый раз слышу.

– Странно. Вы о Бурлакове ничего не слышали. Однако Сергей Владимирович утверждает, что десять лет назад вы были любовницей этого человека.

На лице у Риммы Витальевны не дрогнул ни один мускул. Она умела держать удар.

– Не говорите ерунды! – неприязненно бросила Козодоева. – Никакого Бурлакова я не знаю, а показания из моего сына вы могли выбить силой. Сейчас столько про милицейский беспредел пишут, что я ничему не удивлюсь.

– Римма Витальевна, у меня к вам два вопроса. Первый: нас здесь никто не услышит? И второй: быть может, вы предложите мне сесть? А то мы стоим посреди комнаты так, словно я привез вам депешу от мужа. Он ведь еще не в курсе ваших былых отношений с Бурлаковым?

– Молодой человек, вы начинаете хамить, – с угрозой произнесла Римма Витальевна.

– Отнюдь! – Ефремов без приглашения сел в кресло, достал сигареты, небрежно бросил пачку на журнальный столик. – Римма Витальевна, на месте убийства Бурлакова был обнаружен отпечаток пальца вашего сына, так что его вина в совершении преступления доказана и никаких признательных показаний не требует. Даже мотив преступления на фоне отпечатка пальца выглядит факультативно, необязательно.

– Я не верю вам!

– Напрасно! Карты вскрыты, расклад понятен. Поначалу ваш сын попытался ввести нас в заблуждение, настаивал на том, что хотел просто-напросто ограбить Бурлакова, а закончил разведенными мостами. Римма Витальевна, об открытке с видом ночного Ленинграда знали только вы и ваш сын. Мы при всем желании не смогли бы выдумать трогательную историю о двух влюбленных, которых судьба временно развела по разные стороны реки. Так как насчет моего первого вопроса? Нас никто посторонний не подслушает?

Козодоева села в кресло напротив оперативника, несколько секунд помолчала, нажала кнопку вызова горничной. Через минуту дверь в гостиную открылась.

– Татьяна, приготовь нам кофе.

Как только служанка ушла, Римма Витальевна продолжила:

– Муж на работе, дочь у друзей. Из прислуги в доме только горничная. Пока она нам варит кофе, мы можем говорить о чем угодно.

Ефремов пододвинул к себе хрустальную пепельницу, закурил. По его виду хозяйка поняла, что настала ее очередь задавать вопросы.

– Зачем вы пришли?

В голосе Риммы Витальевны Игорь уловил надвигающуюся усталость. Такое же состояние испытывают преступницы, вынужденные под натиском доказательств признать свою вину. «Ну вот, я это сделала. Что дальше?»

– Вам нужны деньги за молчание или вы предпочтете акции нашей фирмы? – продолжила хозяйка. – Вы ведь за этим пришли, не так ли? Сейчас вы начнете пугать меня публикациями в желтой прессе, угрожать, что моя интимная жизнь будет выставлена на всеобщее обозрение. Что вы молчите? Или я не права?

– Деньги меня не интересуют. Как и щекотливые подробности вашей личной жизни. Римма Витальевна, если что-то о ваших отношениях с Бурлаковым просочится в прессу, то не по нашей вине. Ни я, ни следователь не заинтересованы в раздувании скандала. Для нас вы отработанный материал. Двадцать девятого ноября ваш сын выйдет на свободу, а дело об убийстве Бурлакова будет прекращено за истечением сроков давности. Меня интересует один небольшой, но очень важный лично для меня момент. Когда вы узнали, что ваш сын убил Бурлакова? В апреле, в марте, год назад? Как это произошло?

– Какие странные предположения. С чего вы вообще решили, что я догадалась, кто убил Костю? Как бы я потом в одном доме с убийцей жила?

Постучавшись, вошла горничная, поставила на столик поднос с кофейником, налила в крохотные чашечки кофе, удалилась и плотно прикрыла за собой дверь.

– Кто еще знает о показаниях сына? – неожиданно переменила тему хозяйка.

– Следователь, адвокат, мой начальник и я. После окончания расследования дело будет передано прокурору на проверку. Там оно пойдет по рукам, его прочтут все кому не лень.

– Я могу как-нибудь выпутаться из этой ситуации?

– Все зависит от Сергея. Он должен будет заверить вашего мужа в том, что выдумал историю с разведенными мостами. Если ваш супруг услышит эти объяснения, то у вас будет шанс выйти сухой из воды. Хотя мне в это не верится.

– Если мой сын изменит показания, то следователь запишет их?

– Он запишет все, что угодно. Поймите, Римма Витальевна, по большому счету дело Бурлакова интересно одному человеку на свете – мне. Десять лет назад я не смог его раскрыть, теперь наверстываю упущенное. Я профессионал, и мне просто необходимо узнать, где я допустил оплошность. Лично мне письменные подтверждения вины вашего сына не нужны, но следователь тоже профессионал. Сергей на допросе стал темнить, юлить, в итоге следователь выпотрошил его, как амурский рыбак – лосося на нересте.

– Если бы мне не было так тошно, то я обязательно оценила бы вашу метафору.

– Это не метафора, а сущность следователя Воронова. Он довольно-таки своеобразный человек, работает не за деньги и не за идею, ему сам процесс интересен. Представьте рыбака у таежной реки. Он поймал лосося, вспорол ему брюхо, пересчитал икринки, проверил, все ли зубы у рыбины на месте, и выбросил тушку назад в воду. Кто ее потом съест, волки или медведи, ему уже неинтересно. Для Воронова работа закончилась, для меня в принципе тоже. Но остался неразрешенным один вопрос. Когда вы поняли, что ваш сын причастен к убийству?

Козодоева двумя пальцами взяла кофейную чашку, осторожно пригубила дымящийся напиток, вернула чашечку на место и сказала:

– Лестницу на второй этаж видите? У сына все началось с открытки, а у меня – с этой лестницы. Как-то прибился к нам бродячий кот. Я подкармливала его, но в дом не пускала. Сергей же этого кота невзлюбил, при каждой возможности пинал его или камнем в него бросал. Кот возненавидел сына и нашел, как ему отомстить. В начале апреля он пробрался в дом и испортил Сергею тапки. Сын приехал в гости, вошел в свою комнату, принюхался и как завопит: «Где эта сволочь? Я убью его!» Кошачья моча, знаете ли, не выветривается. Тапки мы выбросили, сына успокоили, на этом инцидент был исчерпан. Прошла еще неделя, сын вновь приехал. Вечером после ужина я, муж и дочь пошли прогуляться, а он остался дома. Я вернулась первая, вошла в гостиную и слышу, как Сергей говорит: «Я одного подонка с разведенного моста сбросил и тебя уничтожу!» Потом – хряп! – звук падения кота с лестницы на пол. Я отошла в сторону. Кот пулей пронесся мимо меня, и больше я его не видела.

– Сергей пьяный был? – уточнил Ефремов.

– Конечно. Был бы трезвый, не стал бы язык распускать. Он столько лет ни словом не обмолвился, а тут сплоховал. Я после этого случая стала сопоставлять факты и пришла к выводу, что сын знал об убийстве Бурлакова и моих отношениях с ним. Но я считала, что в квартире у Кости был Михаил Быков, а сын у подъезда стоял.

– Если бы вы знали, Римма Витальевна, сколько человек меня убеждали в том, что Сергей неспособен на убийство! Когда я прочитал заключение экспертизы по отпечатку пальца, то, честно говоря, впал в ступор. У меня последний вопрос. По каким признакам вы поняли, что сын причастен к убийству?

– Открытка с разведенными мостами была из набора с видами Ленинграда. Он исчез. Я стала перебирать фотографии в семейном альбоме и не нашла тех, где был Бурлаков. Я стала вспоминать поведение сына в конце восемьдесят второго года, и многие разрозненные события сложились в единое целое. Даже кошмары, которые начали мучить Сергея, нашли свое объяснение. Нелегко, наверное, грех смертоубийства в себе таить. Теперь вы скажите, что мне делать. Муж наверняка от адвоката узнает о показаниях сына.

– Ничего не надо делать. Эта история такая давняя, что о ней проще забыть, чем ворошить. Что ваш муж будет делать, когда узнает о Бурлакове? Ничего. Вы столько лет вместе, прошли огонь, воду и медные трубы. Неужели теперь из-за какой-то интрижки разводиться? Если ваш муж – умный человек, то он не станет раздувать скандал. Мало ли что было десять лет назад!

– Я надеялась, что вы что-то подскажете мне…

– Римма Витальевна, я понял, о чем вы говорите. Нет никаких доказательств вашей интимной связи с Бурлаковым, кроме открытки. Используйте этот факт в свою пользу. Если грянет скандал, то объясните мужу, что дальше легкого флирта дело не зашло. Вы написали игривую открытку своему бывшему студенту и что с того? Вам было скучно, вы решили поразвлечься, а сын украл письмо и сделал ошибочные выводы из неверных посылок. Тезис – антитезис – синтез. Элементарная логика, курс первый, базовый. Ваш муж еще не забыл, как учился в институте? Вот и вспомнит.

– Если бы не вы, то убийство Бурлакова осталось бы нераскрытым?

– Отпечаток пальца вашего сына идентифицировала система «Папиллон», бездушная машина.

В прихожей раздался звонок.

– Дочь приехала, – встрепенулась Козодоева.

– Ну что же, пора прощаться, – сказал Ефремов встал, прошел в прихожую.

Горничная открыла Оксане дверь. Хозяйская дочь вошла, увидела незнакомого мужчину и встала в выжидательной позе, всем своим видом показывая: «Мама, кто это?»

Ефремов взглянул на Оксану и не смог удержаться от улыбки.

«Господи! – подумал он. – Она раскрашена как жена индейского вождя, удачно обменявшая сто бобровых шкурок на набор дешевой косметики. Зачем ей такие яркие тени? Прохожих пугать?»

– Так нынче модно? – спросил Игорь.

– Нынче модно здороваться. – Оксана попробовала поставить его на место, но совершенно напрасно.

Ефремов соблюдал этикет только тогда, когда сам этого хотел. Во всех прочих случаях он запросто игнорировал общепринятые правила приличия.

– Открою вам секрет. У меня с детства серьезные пробелы в воспитании. Быть может, индивидуальные занятия помогут мне исправиться? – проговорил оперативник, игриво подмигнул девушке и вышел во двор.

– Мама! – оживилась Оксана. – Кто этот брутальный мэн?

– Кто-кто? – не поняла Козодоева.

– Мама, ты как будто из деревни приехала! Значит, весь из себя крутой. Ему бы легкая небритость очень даже пошла. Мама, у него пистолет настоящий?

– Какой еще пистолет? – Римма Витальевна начала злиться.

– У него под пиджаком с левой стороны рукоятка пистолета торчала. Я заметила ее, когда он куртку поправлял. Брутальный мэн, язык как бритва. Мама, он зачем приезжал? Про Сергея спрашивал?

– Нет, про тебя! – съязвила Козодоева. – Ты же у нас первая красавица, о ком еще спрашивать, как не о тебе?

Оксана фыркнула и ушла в свою комнату.

Римма Витальевна посмотрела на часы. До приезда мужа оставалось совсем немного времени.

Возвращаясь в город, Ефремов подвел итоги своих последних действий.

«Узнав о причастности сына к убийству бывшего любовника, Римма Витальевна решила подстраховаться от всяких неожиданностей и завербовала Федосееву, – раздумывал он. – Сдается мне, что все в этой семейке приготовились вцепиться друг другу в горло. Большие деньги размывают родственные чувства!»

Около станции техобслуживания на связь вышел Киселев, сообщил, что объект покинул гнездо.

«Ну, теперь держись, Римма Витальевна! – сочувственно подумал Ефремов. – Как бы твой муженек за разведенные мосты со второго этажа тебя не сбросил. А что, вполне возможно! Перила-то там хрупкие, декоративные. Подтолкнет легонечко и поставит точку на семейных отношениях. Заодно и от рогов избавится».

На крутом повороте «Жигули» Ефремова занесло, но водитель справился с управлением, выровнял автомобиль.

– Когда они дороги начнут чистить! – раздраженно пробурчал шофер. – Как холода ударят, так за город лучше не выезжать. Сплошной гололед!

Игорь ничего на это не ответил. Обсуждать проблемы безопасности на дорогах ему не хотелось.

37

Во вторник, после отъезда Воронова в ИВС, Лаптев покинул управление и пришел на площадь перед стадионом «Машиностроитель». После выхода ельцинского указа о свободе торговли пространство от трибуны стадиона до дороги, некогда пустовавшее, было заставлено ларьками, в которых продавались продукты, спиртное, сигареты, аудио- и видеокассеты. Тут же, в толпе покупателей, крутились карманные воры, попрошайки, любители выпить за чужой счет и школьники, сбежавшие со скучных уроков.

Лаптев, выжидая время, походил среди ларьков, купил сигареты, занял позицию около киоска видеозаписи и невольно стал свидетелем забавного диалога.

– Мне порнуху надо, – громко, уверенно сказал невидимой продавщице мужчина лет пятидесяти, одетый в пальто с меховым воротником и норковую шапку-формовку.

– Все на витрине, – донесся слабый голос из ларька.

– Да тут чушь какая-то, а мне порнуху надо, чтобы все было по-настоящему.

– Мужчина! – в окошечке появилось женское лицо. – Вы что, читать не умеете? Вот целый ряд клубнички стоит. Вам с переводом надо или так пойдет?

– Тут же написано «эротика», а мне порнуху надо! – упорствовал покупатель.

– Мужчина! – Продавщица начала злиться на непонятливого клиента. – Крутая эротика – это и есть порнография! Вам что, содержимое фильма на кассете написать нужно? Возьмите фильм про немецкого водопроводчика. Его без перевода смотреть можно.

– Везде дурачат! – недовольно буркнул мужик и ушел без покупки.

«Интересно, – отметил Андрей. – Статью за распространение порнографии никто не отменял, а клубничкой торгуют открыто, никого не таясь. Что это, свобода слова или пробел в законодательстве? Наверное, второе. Скоро власти опомнятся и прикроют эту лавочку».

– Привет, Андрей Николаевич, – прервал его размышления пожилой мужчина. – Веселыми картинками интересуешься?

– Отчего бы нет? Современный человек должен быть разносторонне образованным. Как ни крути, порнография отражает некие тенденции в развитии общества. Как у вас дела, Сергей Прохорович?

– По-стариковски. Иной раз кажется, что пора уже в гроб ложиться, потом отпустит, и ничего, жить можно.

У Вяткина Сергея Прохоровича было необычное хобби. Он легко, играючи вскрывал замки любой конструкции.

«Тебе бы в медвежатники идти!» – посмеивались знакомые.

«Э, нет, ребята! Мне свобода дороже любых денег, – отвечал старик. – Все медвежатники большую часть жизни проводят за решеткой, а я туда не хочу».

Несколько лет назад известный преступный авторитет по кличке Псих решил вскрыть сейф в правлении кооператива «Застройщик». В качестве специалиста ему порекомендовали Вяткина. Старик от участия в налете отказался, Псих пригрозил, что в таком случае пострадают внуки мастера-самоучки. Конфликт разрешил Лаптев. После разговора с Андреем бандитский вожак навсегда забыл о существовании Сергея Прохоровича.

– У тебя какие-то проблемы, Андрей Николаевич? – спросил старик.

– Мне надо вскрыть дверь, ведущую в секретное подземелье.

– Ого, даже так! – подивился мастер. – А что за дверью? Сокровища Аладдина?

– Подземная галерея, которая ведет в новое здание облисполкома. Вход в нее находится в подвале профессорского дома. Где именно расположена дверь, я не знаю.

Старик вытряхнул из пачки «Беломора» папиросу, продул гильзу, смял ее гармошкой, закурил, чуть помолчал.

– Дверь не заминирована? – спросил он.

– Да нет. – Лаптев растерялся, услышав этот неожиданный вопрос. – Человек, который последним воспользовался этим подземным ходом, не сапер и не химик.

Старик прищурился, посмотрел вдаль, щелчком сбил пепел с папиросы и проговорил:

– С наскока эту дверь не возьмешь. Тут время понадобится. Давай поступим так. Сегодня я осмотрю объект работы, прикину, какие инструменты потребуются, а завтра разберусь с замками.

– Сергей Прохорович, вскрытая дверь ни минуты не должна оставаться без присмотра.

– Боишься, что сокровища утащат? – пошутил старик. – Не переживай, все будет сделано нормально, как надо. Завтра, часикам к двенадцати, жди моего звонка.

Вернувшись в управление, Лаптев сообщил Самойлову, что намерен проверить подземный ход, ведущий с набережной к облисполкому. Роман Георгиевич не стал вдаваться в детали, спешил на совещание.

– Возьми с собой участкового, – на ходу распорядился он. – Один в подвал не лезь.

Андрей и не собирался геройствовать. Кроме участкового, он решил взять с собой опера. Начальник уголовного розыска в просьбе выделить сопровождающего не отказал, но вместо матерого оперативника подсунул Лаптеву стажера по фамилии Тягур.

– Сам пойми, все опера на задании. У меня сейчас ни одного свободного человека нет! – сказал Стадниченко.

Владимир Тягур происходил из русинов. Есть такая закарпатская народность. Он был невысокого роста, смуглый, крепко сложенный. Странная фамилия и нетипичная для Сибири внешность сыграли с ним не самую злую шутку. Абсолютно все в управлении считали, что черноволосого стажера зовут Тягур, а об имени его даже не догадывались.

В среду, примерно в то время, когда Козодоев начал давать признательные показания, Лаптев повел свою команду к профессорскому дому. В двух шагах от объекта Андрей остановился, сделал вид, что ищет в карманах сигареты.

Неприметный старичок в скверике напротив неспешно поднялся с лавочки, отряхнул полы пальто от налипшего снега и направился в сторону реки.

– Пока есть время, давайте перекурим, – предложил Андрей своим спутникам.

Участковый Касьянов достал сигареты, Тягур не курил.

– Оружие с собой взяли? – спросил Лаптев.

– На месте! – Касьянов хлопнул по кобуре.

– А мне еще не выдали, – с досадой ответил стажер. – Сколько раз я говорил Стадниченко, чтобы закрепил за мной «ПМ», а он все отмахивается. Некогда ему приказ подготовить.

– Ты, Николаевич, тросточку с собой для дела взял или нога с утра разболелась? – не то с намеком, не то с подозрением спросил участковый. – Может, поведаешь, что нас в подземелье ждет?

– Когда зайдем, тогда увидишь! – пресек дальнейшие расспросы Лаптев, докурил, отбросил окурок на обочину дороги, посерьезнел и начал проводить короткий инструктаж: – Значит, так. По подземелью я иду первым, вы за мной. Если на полу будут отпечатки обуви, то ни в коем случае не наступайте на них. Если мы найдем следы преступления, руками их не трогать и положение предметов не менять. Еще вот что. Если кто-то почувствует недостаток кислорода, тут же сообщите мне, и мы повернем назад. Угарный газ – штука опасная, не успеешь оглянуться, как сознание потеряешь. Вопросы есть? Если нет, то пошли!

Нужная им дверь в глубине подвала была замаскирована под вход в подсобное помещение. Андрей потянул ее на себя, и толстенная створка из бронированной стали легко подалась. Сработала хорошо продуманная система противовесов, позволяющая открывать вход в подземелье усилиями одного человека.

На стене за дверью Лаптев нашел выключатель, щелкнул рубильником, и в галерее вспыхнул свет. Тусклые плафоны были расположены под потолком, на расстоянии двадцати метров друг от друга. Поэтому пол в галерее освещался пятнами. Круг света – темное пятно – снова свет.

– До нас тут кто-то был! – воскликнул участковый, посветив фонариком на цепочку следов в пыли на полу. – Здесь недавно проходили два человека. Судя по следам, к облисполкому они шли вдвоем, а назад вернулся только один.

– Они в чем, в валенках шли? – спросил Тягур, присмотревшись к отпечаткам обуви. – Все следы смазанные, ни одного характерного рисунка не осталось.

– Пошли дальше! – скомандовал Лаптев.

Метров через восемьдесят, недалеко от поворота к подстанции, они остановились. Впереди, прямо под плафоном освещения, лежало нечто, напоминающее тело человека, одетого в камуфляжный костюм.

– Что это? Труп? – спросил стажер. – Почему он такой плоский?

– Усох на сквознячке! – съязвил Касьянов. – Воздух, чуешь, вверх идет? Где-то рядом вытяжка есть. Если бы оттока воздуха не было, то за километр бы все провоняло, а так мы почти в труп уперлись, и только тогда стало мертвечиной нести. Николаевич, ты его искал?

– Мужики, почему тело такое плоское? – повторился Тягур.

– Подойди поближе и посмотри, – посоветовал ему Касьянов.

– Вон она, красавица. – Лаптев показал рукой в конец галереи. – Только глазки блестят.

– Сейчас я тебя, сволочь, угощу! – Участковый изобразил, что достает пистолет.

Крыса, внимательно наблюдавшая за людьми, шмыгнула в темноту и скрылась за поворотом.

– Разведчица, – объяснил Тягуру Лаптев.

– Крыса побежала докладывать, что заметила людей? – спросил стажер.

– Именно так! – подтвердил Лаптев. – Сейчас она сообщит своему королю о том, что мы вторглись в его владения, и тот целую армию против нас вышлет.

– У меня пистолет есть. – Участковый вновь похлопал себя по кобуре. – У Николаевича – трость, а чем ты, Тягур, отбиваться будешь? Слышишь, они уже идут!

Стажер прислушался, посмотрел на коллег и понял, что они разыграли его.

– Да ну вас с вашими крысами! – с обидой проговорил он.

– Ну что, друзья, принюхались? – спросил Лаптев. – Меня еще минут на пять хватит, потом выворачивать начнет. Пошли к трупу, пока одежда не пропахла.

Тело мужчины, одетого в камуфляж, лежало вдоль галереи, головой к набережной. За две недели крысы так обглодали труп, что он оптически сдулся, стал плоским. На ногах покойника поверх кроссовок были надеты полиэтиленовые мешки, скрывающие отпечатки на полу и защищающие обувь от пыли. Рядом с телом лежал длинный сверток.

– Как его теперь опознавать? – спросил Касьянов. – Крысы все лицо до костей обглодали. Николаевич, он давно тут лежит?

– С вечера двадцатого октября.

– Что в свертке?

– По моим предположениям, в нем должна быть винтовка «СВД» со снайперским прицелом. Мужики, вы тут нигде пистолета или гильзы не видите?

Касьянов осветил голову покойника и сказал:

– Похоже, что его сзади застрелили. Входное отверстие вроде тут, а где пуля вышла?

– С чего ты решил, что его застрелили? – попробовал взять реванш стажер. – Может, остроконечным молотком по темечку тюкнули?

– Хватит болтать! – пресек их начинающийся диспут Лаптев. – Тягур, иди до конца галереи, посмотри, нет ли там, на полу, чего-нибудь примечательного, а мы тут все осмотрим.

Пока Лаптев и участковый искали гильзу около трупа, стажер прошел до конца подземного хода и быстро вернулся назад. Одному в пустой галерее разгуливать не очень приятно.

– Как сюда крысы попали? – спросил он. – Стены гладкие, нор не видать, а я спиной чувствую, что они за нами наблюдают.

– Это для тебя стены гладкие, а для крыс они как Бродвей, – заявил Касьянов. – Если эта тварь захочет пролезть в крохотное отверстие, то она может вытянуться и стать такой же тонкой, как карандаш. Николаевич, давай-ка пойдем отсюда. Покойничек без нас отсюда не убежит, а дверь в подвал я опечатаю.

– Тягур будет дверь охранять, – заявил Лаптев. – На бумажные печати надежды нет.

Через час на месте обнаружения трупа работала следственно-оперативная группа, возглавляемая следователем прокуратуры. К исходу рабочего дня было готово предварительное заключение судебно-медицинского эксперта.

«Смерть неустановленного мужчины наступила в результате огнестрельного ранения в голову. Ввиду плохого качества порохового заряда начальная скорость пули была невысокой, и она осталась в голове трупа.

Пуля калибром девять миллиметров предположительно выпущена из револьвера японского производства.

Опознание тела невозможно, так как на нем отсутствуют мягкие ткани лица. При исследовании трупа на голени левой ноги обнаружен давний сросшийся перелом».

Не откладывая дела в долгий ящик оперативники ночью вызвали на работу сотрудниц регистратуры поликлиники областного УВД. В архиве они отыскали медицинскую карточку бойца ОМОНа Чернобука. Рост и примерный вес трупа, обнаруженного в подземном коридоре, совпали с данными Чернобука.

В графе «особые отметки» хирург, осматривавший Чернобука при приеме на работу, отметил:

«Сросшийся перелом левой голени. Жалоб на перелом нет. Со слов обследуемого, травму он получил в подростковом возрасте при игре во дворе».

В свертке, как и предполагал Лаптев, оказалась снайперская винтовка Драгунова. Номер ее говорил о том, что именно она была выдана Чернобуку на складе ОМОНа.

Узнав об этом, командир ОМОНа Ужаков немедленно написал рапорт на увольнение. До достижения пенсионного стажа – двадцати пяти лет в льготном исчислении – ему не хватило буквально пары месяцев.

Живко с рапортом на пенсию решил подождать до конца официального расследования, но обстоятельства были против него. В пятницу, шестого ноября, начальник областного УВД отстранил полковника Живко от должности. Временно исполняющим обязанности начальника городского УВД стал Роман Георгиевич Самойлов.

38

Утром пятого ноября, в четверг, Сергей Козодоев приготовился к освобождению.

«С момента моего задержания пошли третьи сутки, – раздумывал он. – Сегодня они должны арестовать меня или отпустить под подписку о невыезде. Я, конечно же, за нее. Съезжу на выводку, покажу, как все было, и отправлюсь домой. Нет, вначале к врачу. Вколю бициллин и буду самым счастливым человеком на свете».

После завтрака конвоир завел Козодоева в комнату для допросов. Адвокат и следователь были уже на месте.

– Планы изменились, – сказал Воронов. – На выводку не поедем.

У Козодоева похолодело в груди.

«Обманули, сволочи! – в отчаянии подумал он. – Сейчас я вам все выскажу!»

Сергей глубоко вздохнул, готовясь разразиться площадной бранью, но взглянул на адвоката и осекся, понял, что лучше помолчать.

– Поездка в город отменяется по техническим причинам, – пояснил следователь. – У нас проблемы с транспортом на выводку. Вчера был, а сегодня уже нет. Единственный автомобиль в отделе сломался. – Воронов, как бы ставя точку под несостоявшейся поездкой, хлопнул ладонью по кожаной папке с бумагами, посмотрел в глаза Козодоеву. – Вот так и живем, Сергей Владимирович! В нашей великой стране есть космическая станция «Мир», авианосцы, атомная бомба. А вот транспорта для проведения следственных действий нет!

– Часто у вас такие накладки происходят? – сочувственно спросил адвокат.

– Чем больше начальников, тем меньше автомобилей для следователей. – Воронов вздохнул, поправил протокол допроса перед собой и проговорил: – Сергей Владимирович, я предлагаю провести выводку заочно, в форме допроса. Сейчас вы подробно расскажете порядок ваших действий в квартире Бурлакова, нарисуете схему ваших перемещений по квартире и, пожалуй, все.

– Что значит все? – осведомился Козодоев.

– После допроса я освобожу вас.

Уныние и отчаяние в душе Сергея мгновенно сменились пьянящим чувством свободы.

«Свершилось! – возликовал он. – Еще немного, и я вырвусь отсюда».

Стараясь придерживаться выбранной линии, Козодоев подробно повторил признательные показания, нарисовал схему квартиры Бурлакова и стрелками отметил шкафы, где он нашел деньги и письма матери.

– Постарайтесь вспомнить, была в обстановке квартиры какая-то деталь, которая показалась вам необычной, не соответствующей общему антуражу? – попросил следователь.

– Я понял, о чем вы говорите, – не задумываясь, ответил Сергей. – На кухне у Бурлакова стояла банка с чайным грибом. Я тогда еще подумал: «Молодой мужик, на кой черт ему старушечье зелье?»

– Пять – ноль, – непонятно о чем сказал Воронов.

– Чайный гриб там действительно был? – спросил адвокат.

– Был, – ответил следователь. – Попадание точно в десятку. Про чайный гриб на кухне мог знать только человек, который сам его видел. Сергей Владимирович, у меня все. Давайте подпишем протокол и расстанемся до конца следствия.

– Я могу быть свободен? – с замиранием сердца спросил Сергей.

– Пока нет. – Воронов посмотрел на часы, прикинул, сколько времени уйдет на формальности. – Примерно через час вас освободят.

– Займите пятьсот рублей, – попросил Козодоев у адвоката.

Черемных порылся в кошельке, но нашел только две сотенные купюры.

– Сергей Владимирович, я могу довезти вас до дома, – сказал Черемных. – Я на колесах, час подожду.

– Нет! – отрезал Сергей. – Ждать меня не нужно.

– Как знаете! – Защитник пожал плечами. – Ваш отец просил передать вам, чтобы после освобождения вы немедленно приехали к нему в коттедж.

– Я надеюсь, вы выполнили мою просьбу? – довольно резко спросил Козодоев.

Приближающаяся свобода придала ему уверенности и жесткости. С каждой минутой он вновь становился прежним Сергеем Козодоевым, обеспеченным молодым человеком, для которого адвокат уже не спаситель, а обслуживающий персонал.

– Про вашу маму я промолчал, – неуверенно ответил защитник.

По его тону Сергей понял, что семейных разборок не избежать.

«Ну и черт с тобой, маменька! – решил он. – Не стану я тебя покрывать!»

Освобождение Козодоева затянулось почти до обеда. Получив в дежурной части свои вещи и деньги, оставленные взаймы адвокатом, он вышел на дорогу, остановил частную машину и поехал в кожно-венерический диспансер.

Дежурный врач ознакомился с результатами анализов и с профессиональным сожалением произнес:

– У вас гонорея, молодой человек. Надо приступать к лечению.

– Подождите, почему гонорея? – Сергей занервничал. – А хламидиоз?

– У вас нет никакого хламидиоза, – ответил врач. – По результатам исследований у вас выявлена только прогрессирующая гонорея.

– Е-мое! – Сергей схватился за голову. – Зря я маманю спалил!

– Простите, не понял, – сказал врач.

– Да это я так, к слову, – проговорил Козодоев. – Я готов. С бициллина начнем?

– Курс лечения надо оплатить, – мягко пояснил ему врач.

– Завтра я заплачу любые деньги! Давайте сейчас начнем, немедленно.

– Как только через кассу пройдет оплата, мы тут же приступим к лечению, – с улыбкой поставил на место нетерпеливого пациента доктор. – Вам, кстати, надо будут купить необходимые лекарства. У нас в диспансере их нет. Список составить?

В ожидании Сергея в коттедже Козодоевых царила напряженная атмосфера. Владимир Семенович, еще ни о чем не догадывающийся, нервно прохаживался из угла в угол. Римма Витальевна сидела в кресле в гостиной и безучастно рассматривала пейзаж за окном.

После разговора с Ефремовым у нее была возможность исправить положение, но она ею не воспользовалась. А ведь могла!

Ей ничего не стоило подготовиться к освобождению сына и сказать мужу примерно так: «К нам приезжал офицер из уголовного розыска, рассказывал какие-то бредовые вещи. Представь, он выдумал какого-то любовника, с которым я якобы встречалась десять лет назад. Открытку какую-то приплел с разведенными мостами. Ужас, до чего докатилась наша милиция, лишь бы ни в чем не повинных людей грязью облить!»

Существовала и другая позиция, вполне подходящая для нее, куда более изощренная.

«Володя, десять лет назад произошла странная история. Один молодой человек стал оказывать мне знаки внимания. В восемьдесят втором году, перед твоим отъездом, я рассказывала тебе о нем. Не помнишь? Странно. Его фамилия Бурлаков, он работал у нас на кафедре лаборантом. Теперь вспомнил? Ах, не важно! Я от скуки решила позабавиться и отправила ему открытку с совершенно невинным содержанием. Каким-то образом эта открытка попала к Сергею, и он все неправильно понял».

Римма Витальевна вполне могла бы выйти сухой из воды, но не решилась сделать первый шаг. Она предпочла бездействовать, хотя давным-давно известно, что лучшая оборона – это нападение.

Предчувствуя наступление беды, бесцельно слонялась по второму этажу Оксана.

Сергей появился около четырех часов. От него пахло водкой, глаза блестели, на щеках играл нездоровый румянец.

– Не мог со спиртным подождать? – недовольно спросил отец. – Рассказывай, что с тобой приключилось!

– Как, ты еще не в курсе? – Сергей взглянул на мать, ухмыльнулся. – Ты до сих пор пребываешь в блаженном неведении? Что же, видит бог, я этого не хотел! Приготовься, папочка, выслушать гнусную историю, которая произошла ровно десять лет назад.

– Давай без пафосных отступлений, – заявил Владимир Семенович и поморщился.

– Ну что же, если без пафоса, то дело было так. Десять лет назад у нашей мамочки появился любовник. Звали его Константин Бурлаков. Когда-то он работал с мамой в институте, там они, наверное, и снюхались.

– Прекрати! – выкрикнула Римма Витальевна.

– Что такое? – Сергей усмехнулся. – Правда глаза режет? Или я себя некорректно веду? Хорошо, вы не снюхались, а вступили в интимную связь. Так лучше?

– Римма, объясни мне, о чем он говорит! – заявил Владимир Семенович.

– Вы меня не дослушали, – продолжил Сергей. – Я же сидел в темнице, мне и отвечать. Так вот, как-то попалась мне в руки открытка с трогательным текстом. На открытке этой были изображены ленинградские разведенные мосты, а на обороте написано: «Любимый! Сейчас мы с тобой разведены так же, как эти мосты, но скоро соединимся».

– Римма, прошу тебя, не молчи! – повысил голос Владимир Семенович. – Объясни, он лжет или в его словах есть хоть капля правды?

– Ах, отстаньте от меня! – Римма Витальевна приподнялась с кресла, но отец семейства усадил ее на место грозным окриком:

– Сиди! Я вижу, в мое отсутствие в доме творилось черт знает что. Если Сергей говорит правду, то я хочу… Продолжай! – приказал Владимир Семенович Сергею, но тут же передумал и спросил: – Римма, открытка была или нет?

– Была, – как-то безжизненно ответила супруга.

– Была-была! – заверил отца Сергей. – Я ее лично в руках держал.

Владимир Семенович прошел к журнальному столику, грузно опустился в кресло, тяжело вздохнул.

– Какие же вы сволочи! Стоило мне за порог выйти, как вы… Давай дальше, Сергей!

– А что дальше? – Козодоев-младший пожал плечами. – Я решил спасти нашу семью от позора. Адрес Бурлакова был на открытке. Я вычислил, когда он работает, решил залезть к нему в квартиру, украсть любовные письма матери и оставить где-нибудь на стене строчку о том, чтобы этот жеребчик нашел себе другую кобылку. В квартиру я забрался без проблем, но тут, по закону подлости, нарисовался Бурлаков. Он был пьяный, агрессивный, и мне пришлось защищаться.

– Бить молотком сзади по голове – это защита такая? – спросила Римма Витальевна.

– Ого, так ты знаешь подробности! – Сергей даже повеселел. – Да, я его молотком сзади огрел и убил с одного удара. Собаке собачья смерть. Десять лет прошло, но я еще ни разу не пожалел о том, что расправился с ним и сохранил семью. Не мою, вашу! Это благодаря мне вы не развелись десять лет назад. – Сергей замолчал и посмотрел наверх, на второй этаж.

По каким-то неуловимым приметам он понял, что сестра находится там. Она сейчас внимательно прислушивается к разговору, происходящему в гостиной.

– Оксана! – крикнул Сергей. – Ты слышишь, что я говорю? Это благодаря мне ты выросла в обеспеченной семье! Если бы родители развелись, то ты кусок колбасы на бутерброде за счастье считала бы.

Оксана не замедлила появиться на лестнице.

– Если ты такой благородный рыцарь, то мог бы оставить эту грязь при себе! – бросила она. – Папа, не слушай его! Сергей мстит тебе за то, что ты его в Германию взять не хочешь.

– Ты тоже знаешь об этой истории? – с надеждой спросил отец.

Ему показалось, что дочь готова объяснить события десятилетней давности совсем по-другому, не в пошлых адюльтерных тонах, а так, чтобы ее мать оказалась невиноватой.

– Не знаю и знать не хочу! – объявила Оксана. – Прошло столько лет. Какого черта ворошить грязное белье? От этого любовника уже костей в могиле не осталось, а вы говорите о нем так, словно он за дверью стоит. Наплюйте на эту историю и забудьте о ней.

– Ну уж нет, – протянул Владимир Семенович. – Коли эта история была, то в ней надо разобраться от начала и до конца. Я желаю знать, что тут происходило в мое отсутствие.

– Ты хочешь знать? – сказала супруга. – Что же, слушай. В твое отсутствие я одна тащила всю семью. Ты с радостью уматывал на Север, а я тут одна с двумя детьми мучилась, из кожи вон лезла, лишь бы они были накормлены, обуты, одеты, обстираны. Признайся, Вова, так тебе было удобнее. Ты уезжал и ни о чем не думал, кроме своей работы. Тебе, наверное, казалось, что дети сами по себе растут и за ними никакого присмотра не надо. Так ведь?

– Это не оправдание! – заявил Сергей. – Нашла, тоже мне, отдушину, любовника себе завела.

– Заткнулся бы ты, урод! – атаковала его сверху сестра. – На себя посмотри! Ты всю жизнь на шее у родителей сидишь и еще смеешь права качать! Правильно папа решил оставить тебя в России. Ты бы нас в Германии своим пьянством только позорил.

– С чего это ты решила, что они тебя с собой возьмут? – огрызнулся Сергей. – Здесь, со мной останешься дерьмо хлебать!

Владимир Семенович посмотрел на супругу, постаревшую на глазах.

«Если бы она сейчас взбесилась и задала нам всем перца, то я счел бы инцидент исчерпанным, – подумал он. – Мало ли что было десять лет назад, но она-то сидит как пришибленная. В ней закончилась тяга к жизни! Еще немного, и она превратится в старуху, брюзжащую по каждому поводу, станет обузой. Зачем она мне там, в Германии? Я еще с десяток лет буду мужчиной хоть куда, а она уже отработанный материал, к тому же предательница».

Разгорающийся скандал прервал телефонный звонок. Никому не хотелось снимать трубку, но аппарат трезвонил не переставая.

«Придется ответить», – подумал Владимир Семенович, тяжело поднялся с места, прошел к телефону.

– Слушаю вас, Анатолий Борисович. – Несколько минут отец семейства молча стоял с трубкой у уха. – Понятно, – буркнул он потом закончил телефонный разговор и пояснил: – Звонил Лотенко. С первого декабря Союз предпринимателей отказывает нам в аренде. Вот сволочь злопамятная, специально момент выждал, чтобы покрепче ударить. Куда теперь переезжать? Все престижные здания в городе заняты, а на окраину ехать смысла нет. – Владимир Семенович вернулся в кресло, внимательно посмотрел на жену и внезапно переменил тему разговора: – Зря ты, Римма, все это затеяла за моей спиной. Намекнула, я бы понял. А так… – Козодоев-старший захлебнулся на полуслове, захрипел, закатил глаза и повалился на бок.

«Скорая помощь» увезла его в бессознательном состоянии. Римма Витальевна поехала в больницу вместе с мужем. Сергей рванул следом на отцовской машине.

39

Утро Римма Витальевна и Сергей встретили в областной больнице. В течение всей ночи, которую мать и сын провели на кушетке в коридоре, они не сказали друг другу ни слова.

Около семи утра из отделения реанимации вышел врач.

– Вы родственники Козодоева? Угроза жизни миновала. Можете ехать домой. Ваше присутствие здесь ничего не изменит.

– Доктор, скажите, что с моим мужем? Я у кого ни спрошу, никто толком объяснить не может. Все про какой-то приступ говорят. У него что-то с сердцем?

– У вашего мужа было кровоизлияние в мозг, спровоцированное напряженной работой и, возможно, какими-то неприятными событиями. Обычно летальность при таком диагнозе составляет от сорока до семидесяти процентов, но вам повезло. С первых минут Владимир Семенович попал в руки квалифицированных специалистов, и они буквально вытянули его с того света.

– Когда папа пойдет на поправку? – спросил заботливый сын.

– Что вы подразумеваете под этим? Вам угодно знать, когда он встанет и работать пойдет? – с явным недовольством ответил врач.

В последнее время однообразные дилетантские вопросы стали раздражать доктора. Иногда у него складывалось впечатление, что родственников беспокоит исключительно работоспособность пациентов, а не их будущее.

– Ты не то спрашиваешь, Сережа, – попыталась сгладить неловкий момент мать, но врач решил сразу же внести ясность в этот вопрос.

Он не желал потом выслушивать претензии. Дескать, вы нам обещали, что наш папа через неделю начнет говорить, а он пластом лежит и никого не узнает.

– Кровоизлияние в мозг может привести к необратимым изменениям в физическом и психическом состоянии больного. Вспомните Ленина. Он так и не оправился от перенесенного удара. Вы фотографии в журнале «Огонек» видели? Будьте готовы к тому, что после выписки Владимир Семенович станет таким же беспомощным, впадающим в детство человеком. О возвращении к прежней жизни и трудовой деятельности не может быть и речи.

Врач еще что-то говорил, но Козодоев-младший уже не слушал его.

«Ленин! – застучало в висках Сергея имя бессмертного вождя мирового пролетариата. – Его план захвата власти. Почта, телефон, телеграф! Медлить нельзя ни минуты. По уставу нашей фирмы в случае болезни отца директором СГТС становлюсь я, так что пора действовать. Промедление смерти подобно!»

Не попрощавшись с матерью, Сергей заторопился к выходу. Отец и его здоровье больше не волновали Козодоева-младшего. Наступило время бескомпромиссной борьбы, априори отвергающей всякую слюнявую сентиментальность. Папочка кончился. Живой труп не может быть родственником. Скорлупки от расколотого ореха даже голодным белкам неинтересны.

В девять утра Сергей Козодоев, гладко выбритый, благоухающий дорогим французским парфюмом, вошел в кабинет директора, занял место за отцовским столом, вызвал из приемной секретаршу и сказал:

– В десять часов я провожу оперативное совещание, на котором необходимо быть всем начальникам отделов и структурных подразделений.

Секретарша записала его распоряжение и скрылась за дверью. Через несколько минут она постучала, вошла, поставила на столик в углу чайный набор, печенье и спросила.

– Сергей Владимирович, перед совещанием какие- нибудь распоряжения будут?

– Вывесите в приемной информационный лист. Текст: «Коллектив СГТС выражает семье Козодоевых глубокое сожаление в связи с тяжелой болезнью Козодоева В. С. Сотрудники «Сибгазтранссервиса» выражают уверенность в том, что в лице нового директора фирмы Козодоева Сергея Владимировича они найдут достойного продолжателя дела газификации Западной Сибири». Все записали? Разместите эту информацию на видном месте, чтобы меня каждый посетитель не спрашивал, что да как.

Совещание с руководящим составом СГТС Козодоев-младший начал жестко. С первых же его слов начальники отделов поняли, что новая власть пришла надолго и никаких оглядок на прошлые заслуги и симпатии не будет.

– Еще раз напоминаю вам, что до полного выздоровления моего отца директором фирмы буду я, – подытожил Сергей. – Все вопросы производственно-хозяйственной деятельности и кадровых перемещений решаю только я либо уполномоченные мною лица. – Козодоев строго взглянул на людей, что-то записывающих в ежедневники.

Начальники отделов и служб правильно поняли нового хозяина. Формулировка «до полного выздоровления» означала «навсегда».

– Перед тем как мы приступим к обсуждению организационных вопросов, у меня будет поручение к начальнику службы безопасности. Господин Алексеев! – Сергей замолчал, дождался, пока отцовский любимчик поднимется со своего места, и только тогда продолжил: – К вечеру, часам к пяти, я хочу переговорить с человеком, которого все зовут Ханойский Джо. Вам понятна суть поручения?

– Вряд ли я его найду, – сказал Алексеев и развел руками. – Он от всех прячется, неизвестно где живет. Как я его к вечеру вызову?

– Кто у нас ведет протокол совещания? – спросил Сергей.

С места, предназначенного для технических работников, поднялась хорошенькая тридцатилетняя женщина.

Смущенная всеобщим вниманием, она слегка покраснела и тихо ответила:

– Я, Сергей Владимирович.

– Запишите! – властно отчеканил новый директор. – В связи с неспособностью начальника службы безопасности исполнять свои обязанности приказываю уволить господина Алексеева с занимаемой должности.

– Чего? – Здоровяк-якут подался вперед. – У тебя еще увольнялка не выросла, чтобы такие решения принимать. Понял?

– Господин Алексеев! – холодно ответил Козодоев. – Покиньте совещание или я вынужден буду вызвать сюда охрану здания и милицию. Надеюсь, у вас нет желания провести сегодняшний вечер в изоляторе временного содержания. Теперь скажу для всех!

Начальники служб как по команде встрепенулись, оторвались от ежедневников и с тревогой посмотрели на Сергея.

– Для всех! – повторил Козодоев. – Во вторник я был арестован по надуманному обвинению, но следственные органы во всем разобрались, и мое присутствие перед вами тому лучшее подтверждение. Господин Алексеев, вы еще здесь? Не испытывайте мое терпение, покиньте совещание.

Растоптанный и поверженный начальник охраны вышел, бормоча под нос проклятия зарвавшемуся барчуку.

– Зря я этому ублюдку «Скорую» вызвал! – в сердцах бросил он в приемной. – Сдох бы он с перепоя, да я отца пожалел. И вот она, благодарность!

Закончив совещание, Сергей велел задержаться начальнику отдела кадров.

– С понедельника я вношу изменения в штатное расписание фирмы, – сказал он. – Мою прежнюю должность я упраздняю. Весь персонал, непосредственно обслуживавший меня, подлежит увольнению. Приказ об изменении в штатном расписании подготовить и издать сегодня же. Мой бывший кабинет передать в распоряжение производственно-технического отдела.

– Сергей Владимирович, я вас правильно понял? Вы увольняете всех своих секретарей, референтов, технических работников и водителя?

– Конечно. Зачем они, бездельники, нужны? Нас ждут трудные времена, так что мы просто обязаны оптимизировать расходы.

Оставшись один, Козодоев откинулся в кресле, устало прикрыл глаза, расслабился.

«Представляю выражение лица у Марины, когда она узнает об увольнении, – с улыбкой подумал он. – Ничего не попишешь, девочка! У серьезного руководителя не может быть никаких шашней с подчиненными. Сменив кожу, змея о старой шкурке не сожалеет». – Козодоев открыл глаза, посмотрел в окно, увидел, как над бывшим обкомом партии всходило неяркое ноябрьское солнце, вставала заря новой жизни.

Узнав о решении директора, Федосеева проплакала весь день, вечером попросилась к нему на прием, но получила отказ. Мол, директор занят. Если у вас есть вопросы к Сергею Владимировичу, то изложите их в письменном виде и оставьте в секретариате.

Навсегда покидая фирму, Марина рассказала всем, кому только могла, о позорной болезни Сергея, назвала его сифилитиком и ВИЧ-инфицированным мерзавцем, но ей никто не поверил. Мало ли что выдумает отвергнутая женщина!

В шесть часов вечера в кабинет к Козодоеву вошел мужчина невысокого роста в кожаной куртке. Новый начальник службы безопасности оказался расторопнее Алексеева и быстро нашел Ханойского Джо в общежитии машиностроительного завода.

– Вызывали, мастер? – вкрадчиво улыбаясь, спросил самый известный вьетнамец в городе.

Ханойский Джо, когда ему было надо, говорил по-русски чисто, практически без акцента. Мало кто знал, что на родине он учился в школе при советском посольстве и с детских лет увлекался русской культурой.

– Мне нужна круглосуточная охрана, – не тратя время на ненужные приветствия, сказал Сергей.

– Четыре человека хватит? – спросил Джо, усаживаясь за стол напротив Козодоева.

– Четыре – это много. Мне вполне хватит двоих.

– Не получится, мастер! – сказал Джо. – Вьетнамцы тоже люди. Им, как и всем на свете, иногда надо отдыхать, кушать, слушать по радио новости на родном языке. Четыре человека, две постоянно задействованные пары – это минимум, необходимый для круглосуточной охраны.

– Хорошо, – согласился Сергей.

– Внутреннюю охрану менять не будем?

– На входе охрана подчинена Лотенко, а здесь, на этаже, мне вахтеры не нужны.

– Как насчет девочки? – серьезно спросил Джо.

– Какой девочки? – не понял Козодоев.

– Хорошенькая умная девушка, двадцать лет, зовут Маша. Ее папа – француз, бывший колониальный чиновник, мама – герой партизанской войны. Как и все полукровки, Маша очень симпатичная, у нее вполне европейские черты лица. Она отменно готовит блюда вьетнамской и русской кухни, неприхотлива, как дворняжка, и в постели хороша.

Сергей пристально посмотрел в глаза вьетнамцу.

Тот с легкостью выдержал взгляд, по-дружески улыбнулся и заявил:

– Мужчине одному бывает скучно, в кафе «Встреча» тянет.

«Вот ведь проныра! – с восхищением подумал Козодоев. – Все про меня разузнать успел».

– Она хоть по-русски говорить умеет?

– Немного. Для бытового общения вполне хватит. Поговорим об оплате?

Через несколько минут вьетнамец ушел. Сергей подписал бумаги, накопившиеся за день, и поехал домой. За один день он захватил все рычаги управления СГТС. Теперь осталось сделать второй шаг, самый трудный – получить в собственность активы фирмы и вывести капитал за границу.

40

В субботу, 7 ноября, весь личный состав городского управления был на работе. Стражи порядка ожидали провокаций во время праздничных мероприятий.

Однако все прошло на удивление спокойно. На площади Советов собрались сторонники свергнутой власти, воздали хулу нынешней, призвали отправить президента Ельцина в отставку и разошлись.

Привычной демонстрации трудящихся с красными знаменами и портретами членов Политбюро ЦК КПСС не было. Новая демократическая власть по отношению к главному государственному празднику Советского Союза поступила мудро. Этот день остался выходным днем, но был лишен всех прежних атрибутов.

В понедельник на утреннем селекторном совещании Самойлов на правах начальника управления задал трепку уголовному розыску.

– Кто вам позволил допустить падение по квартирным кражам на два процента? – негодовал он. – Что за кража свиньи на улице Новогодней? Откуда там свинья взялась?

– Это частный сектор, – сказал начальник штаба.

– Да какой угодно! – Самойлов не стал выслушивать оправдания. – К вечеру кража должна быть раскрыта!

Закончив селектор, Роман Георгиевич вызвал к себе Лаптева и спросил:

– Что там у нас с Мякоткиным? Продвижение есть?

– Сколько у меня времени для доклада? – осведомился Андрей. – Двадцать минут? Уложусь.

Лаптев сел напротив начальника, достал лист бумаги, на котором по ходу рассказа рисовал схемы и стрелки, обозначающие перетекание одного события в другое.

– Вначале несколько слов о Мякоткине-старшем, – начал Андрей. – В здании, находящемся на площади Советов, у него был свой кабинет, где он появлялся раз в неделю, по четвергам после обеда. Если мысленно протянуть линию от этого кабинета через площадь Советов к реке, то она упрется в угол бывшего облисполкома. Иными словами, Мякоткин-младший, выбирая место для стрельбы, ориентировался на кабинет отца, а не на крыльцо здания Лотенко. Идем дальше. Каждую последнюю субботу месяца Лотенко собирает членов Союза предпринимателей Западной Сибири на совещание. Мякоткин-старший как заместитель Лотенко обязан присутствовать на каждом из них. Примечательный момент. Автомобиль с Мякоткиным всегда въезжал во внутренний двор, с площади его не было видно. Единственная возможность убить Мякоткина – стрелять по окну кабинета.

– Стекло помешает, – заявил Самойлов. – Это только в боевиках снайперы лупят через окно направо и налево. В действительности стекло может изменить траекторию полета пули и выстрел будет смазан.

– Чернобук продемонстрировал нам, что он хороший снайпер. Вспомните выстрел в раму окна, около которого стоял американский корреспондент. Это он при плохом освещении стрелял, в нервной обстановке. А если бы дело происходило в субботу днем? Первой пулей, выпущенной в раму, он выбил бы стекло, а вторую уложил бы точно в цель.

– Пожалуй, ты прав. Если бы в кабинете вылетело стекло, то Мякоткин подошел бы к окну посмотреть, в чем дело. Он в любом случае не стал бы падать под стол и по-пластунски выползать в коридор. О покушении, готовящемся на него, он не знал. С выбором места для стрельбы мне все понятно. Что дальше?

– Вернемся в август девяносто первого года, в тот день, когда вы оставили Мякоткина-младшего в обкоме партии. За трое суток, проведенных в здании, он нашел там схемы подземных переходов от обкома партии к набережной и Управлению КГБ. Как показали последние события, нужные ключи он тоже отыскал. Из любопытства или еще из каких-то побуждений Мякоткин прогулялся по подземным галереям, на время забыл о них, но ключи на всякий случай оставил при себе.

Теперь о галерее. Она идет из обкома в старое здание облисполкома, оттуда – в новое и далее к реке, через подстанцию к профессорскому дому. Схематично последний участок перехода выглядит как буква «Г», где подстанция является угловой точкой. Подземный переход пребывает в удовлетворительном состоянии. Вытяжная вентиляция работает, освещение есть.

Перейдем к событиям на площади. Начались они не в октябре, а гораздо раньше. Этот вывод я сделал после изучения результатов экспертизы замка с двери рекламного агентства. Мякоткин не слесарь-инструментальщик и не взломщик. Ему потребовалось несколько попыток, чтобы подобрать ключ к кабинету агентства. То есть он проникал в здание по подземному переходу не один раз, а как минимум два.

Теперь о самих событиях. Мякоткин-старший должен был быть убит в последнюю субботу октября. Но Лотенко решил провести акцию по демонтажу памятника, и Алексей Мякоткин тут же переиграл сценарий покушения. Стрелять в человека, находящегося на площади, среди других людей, в толпе выгоднее, чем вести огонь по кабинету. Так проще замести следы. Человек из толпы может оказаться случайной жертвой, а банкир, пребывающий в своем кабинете, – нет. Дальше я могу только предполагать, как происходили события. Шестнадцатого октября к нам приезжает американская делегация. В субботу или воскресенье они дают указание Лотенко о демонтаже памятника. Лотенко вызывает к себе заместителей по Союзу предпринимателей и ставит их в известность о предстоящей акции. Мякоткин-старший проговаривается о митинге сыну, и тот решает действовать.

Интересно, что Чернобук написал рапорт на отпуск еще в начале октября, с прицелом на последнюю субботу месяца. Девятнадцатого октября, в понедельник, Чернобук, согласно ранее утвержденному графику, идет в отпуск и получает на складе винтовку «СВД» со снайперским прицелом. Далее все разрозненные линии соединяются в одну. Около шести вечера, уже в сумерках, Чернобук и Алексей Мякоткин спускаются в подвал профессорского дома. У Чернобука с собой винтовка в чехле, у Мякоткина – японский револьвер. Они надевают на ноги поверх обуви полиэтиленовые пакеты, фиксируют их на голени резинками. По подземной галерее Мякоткин и Чернобук приходят в новое здание облисполкома, в подвале снимают с ног пакеты и по запасной лестнице поднимаются на пятый этаж. Вахтер на главном входе их не слышит. Чернобук и Мякоткин обуты в кроссовки, запасная лестница находится в другом конце здания. На пятом этаже они входят в кабинет рекламного агентства, открывают окно, расчехляют винтовку. Как только Мякоткин-старший выходит на площадь, сын отыскивает его в бинокль и сообщает снайперу местонахождение. Выбрав удобный момент, Чернобук стреляет в него, а потом открывает огонь по американскому телеоператору. Зачем он это сделал, я не знаю. Если бы хотел создать панику на площади, то логичнее было бы открыть огонь по толпе, а не по одинокой мишени в окне. Но из песни слова не выкинешь. Чернобук стреляет в раму и ранит американца. Закончив стрельбу, Чернобук и Мякоткин подбирают гильзы с пола и тем же путем возвращаются в подземелье. Как только они проходят подстанцию, Алексей Мякоткин стреляет из револьвера в затылок своему сообщнику.

Теперь о том, что касается оружия, имевшегося у Мякоткина. Где он взял его, я понятия не имею, но о самом стволе и его техническом состоянии можно сделать определенные выводы. Алексей был вооружен револьвером японской фирмы «Кошинава». Выпуск данной модели был прекращен в тридцать пятом году, соответственно, через несколько лет перестали выпускаться боеприпасы для данного оружия. За прошедшие десятилетия порох в гильзах утратил свои первоначальные качества, и это повлияло на скорость пули. Ее убойная сила снизилась настолько, что при стрельбе в упор она осталась в голове жертвы, а не пробила ее насквозь. На этом в принципе все.

Самойлов помолчал, посмотрел на схемы, нарисованные Андреем, в задумчивости почесал подбородок.

– Такое дело в суд отправлять нельзя, – сказал он. – В отношении Алексея Мякоткина у нас нет никаких доказательств.

– Револьвер, – заявил Лаптев. – На месте убийства Чернобука его не было.

– Это ерунда, а не доказательство! – отмахнулся Роман Георгиевич. – Револьвер сам по себе не говорит ни о чем. Предположим, что завтра мы обнаружим это оружие у Мякоткина дома, на даче или в гараже. Ну и что с того? Он тут же заявит, что нашел револьвер на улице, хотел сдать в милицию, но не успел. Ладно, я подумаю, что можно высосать из этого дела.

Спустя неделю Самойлов вновь вызвал к себе Лаптева.

– Ты о событиях, произошедших в выходные, знаешь? – спросил Роман Георгиевич. – Скажи кому, никто не поверит! Дело было так. Американское посольство потребовало у нашего МИДа отчитаться о ходе расследования преступления в отношении гражданина США Джона Флейка. Министерство иностранных дел переправило запрос в Генеральную прокуратуру. Оттуда оно попало в нашу областную прокуратуру и далее, по цепочке, в городскую. Как и всегда, сработала бюрократическая перестраховка. Генеральная прокуратура потребовала раскрыть преступление в течение недели, а областная сократила срок до трех дней. Следователь Ващенко, у которой дело в производстве, вызвала в субботу оперов, стукнула кулачком по столу и приказала найти виновного к понедельнику. Представь себе такую картину! Размалеванная самоуверенная кукла стучит по столу и требует немедленного результата. Слово – дело. Опера через два часа привозят ей пьяного Ивана Ляхова, известного поэта и заместителя председателя движения «Новая коммунистическая гвардия». В ответ на вопросы изумленной Ващенко ребята заявляют, что именно он и организовал убийство банкира Мякоткина.

Дескать, посмотри, вот его стихотворение «Смерть тиранам!», опубликованное как раз перед акцией у памятника. Что он тут пишет? «К ногам вождя падет тиран». Это о Мякоткине? Без сомнения. Он банкир, кровопийца, враг трудового народа. Где его убили? У подножия памятника Ленину, то есть у ног вождя. Что тебе еще надо? Подстрекательство налицо.

Все на этом и закончилось бы, но тут у Ляхова в голове что-то перемкнуло, и он как заорет: «Вы куда меня привезли? Я думал, что в прокуратуру, а оказалось – в бордель! Эй ты, проститутка, скидывай юбку, я покажу тебе пролетарское орудие труда!» Поэт полез расстегивать ширинку на брюках. Ващенко взбесилась и задержала Ляхова в качестве подозреваемого. Сейчас он в ИВС, ждет предъявления обвинения.

– В какое славное время мы живем! – с усмешкой проговорил Андрей. – Оказывается, за стихотворение можно за решетку угодить. Роман Георгиевич, а почему опера выбрали именно это произведение? У Ляхова же все стихи такие. Смерть тиранам, долой Ельцина, да здравствует новая пролетарская революция!

– Сдается мне, что они взяли первую попавшуюся газету «Новый путь» и нашли в ней подходящее стихотворение. Если бы Ляхов Ващенко проституткой не назвал… Но что было, то было. Теперь давай о серьезном. Мне предложили стать начальником городского УВД и намекнули, что хорошим аргументом при моем назначении стало бы раскрытие дела Мякоткина. Оно означает направление дела в суд с обвинительным заключением и признательными показаниями обвиняемого. – Самойлов постучал кончиками пальцев по столу, посмотрел в глаза Лаптеву. – Андрей, ты талантливый аналитик и комбинатор. Если кто сможет вывести Мякоткина на чистую воду, то только ты. Я даю тебе срок до конца недели. К следующему понедельнику я жду у себя на столе признательные показания Алексея Мякоткина. Как только закончишь с этим делом, можешь перебираться в свой бывший кабинет.

– А куда вы Ефремова денете?

– Отправлю назад, в Ленинский РОВД. Ефремов в последнее время увлекся решением своих личных проблем. Мне такой заместитель начальника уголовного розыска не нужен. Андрей, все силы городского управления в твоих руках. К понедельнику мне нужен результат. Действуй!

Дома Лаптев рассказал Лизе о разговоре с Самойловым.

– Ни за что! – немедленно отчеканила супруга. – Если ты меня хоть капельку любишь, то не вернешься в уголовный розыск. Об окладе и звании мне даже не говори! Я хочу видеть дома мужа, а не его зарплату. Да и звезды твои мне не нужны. Никакого перевода в ОУР. Сиди в следствии. Я уже привыкла к спокойной жизни и ничего менять не хочу.

– Лиза, здесь палка о двух концах! Кто тебе сказал, что я останусь в следствии, а не полечу вслед за Ефремовым к черту на кулички? Если Самойлова не утвердят, то враги могут спихнуть его куда-нибудь в областное УВД, бумажки перебирать. Вслед за ним автоматически выгонят меня. Я в следственном отделе на птичьих правах. Первая же медкомиссия меня забракует.

– Когда тебе звание придет?

– В праздничный приказ ко Дню милиции меня не успели включить, так что с майорскими звездами придется подождать до первого декабря.

– Если тебе присвоят звание как следователю, то комиссовать уже не смогут?

– Конечно, нет. Звезды – это подтверждение соответствия занимаемой должности.

– Отлично! Раскрой им Мякоткина и оставайся на месте. Ты же можешь отказаться от новой должности? Андрюша, посмотри на меня! Забудь про уголовный розыск и сиди на своем теперешнем месте.

– Знал бы Леша Мякоткин, что его судьба зависит от моей больной ноги! – сказал Андрей. – Какая интересная логическая цепочка получается. Моя нога – должность следователя – назначение Самойлова. Лиза, я не рвусь в уголовный розыск. С меня достаточно того, что я снова в строю. – Лаптев замолчал, включил телевизор, достал сигареты.

– Андрей, обещай, что ты откажешься от новой должности, – потребовала супруга. – Ты совсем не слушаешь меня!

Лиза обернулась и увидела, что Лаптев, не отрываясь, смотрел на экран телевизора.

Оператор снимал немолодого длинноволосого мужчину с непокрытой головой. Взор его сверкал ненавистью и праведным гневом.

– Это что за Че Гевара местного разлива? – поинтересовалась Лиза.

– Это поэт, революционер и экстремист Иван Ляхов, – ответил Андрей. – Судя по всему, его только что освободили из ИВС.

Словно услышав Лаптева, поэт-экстремист погрозил кулаком врагам и провозгласил:

– Запомните, тираны и их холуи, русскому народу рот не заткнуть! Для нас свобода важнее любых материальных благ!

– Я поняла, что ты во всем со мной согласился, – сказала Лиза. – Вот и хорошо. Идем ужинать.

41

На следующий день Лаптев изложил начальнику городского уголовного розыска Стадниченко свой план, точнее сказать, наброски к нему:

– Чтобы понять Мякоткина, надо влезть в его шкуру. Это нетрудно сделать. Он наших кровей, такой же человек, как и мы. Сразу же после армии пошел в милицию. Это значит, что ему нравится внешняя атрибутика нашей службы: форменная одежда, оружие, власть. Человек, зараженный бациллой любви к погонам и оружию, не выздоровеет никогда. Уйдя на гражданку, Мякоткин не поменял свои привязанности. Револьвер – лучшее подтверждение тому. Он придумал отличный план, но допустил одну ошибку, не избавился от ствола на месте убийства сообщника. Если бы он скинул оружие, то цепляться нам было бы не за что, а так у нас остается шанс.

– Почему ты уверен в том, что револьвер до сих пор у него? – спросил Стадниченко.

– Витя, посмотри на мир его глазами! После стрельбы на площади в городе поднялся переполох, в центр были стянуты патрули. Где гарантия того, что его после убийства с револьвером в кармане не остановят прямо у профессорского дома? Ее нет, но Мякоткин идет на риск и от оружия не избавляется. Ему жаль револьвера, он прикипел к нему душой. Вспомни наших пенсионеров. У них годами в шкафах пылятся кителя с наградами. Спрашивается зачем? Внукам показывать? Нет, для души. С револьвером та же история. Не поднимется рука у Мякоткина выбросить ствол. Если он не скинул его в экстремальной ситуации, то потом ни за что не расстанется с ним. Этот револьвер теперь его брат и тайный сообщник. А ведь братьев предавать нехорошо. Это не по понятиям, и не по нашим, и не по бандитским.

– Пожалуй, ты прав. Стало быть, если мы изымем ствол на обыске, то это нам ничего не даст, так?

– Абсолютно! Как только мы у него обнаружим ствол, он тут же заявит, что нашел его на улице полчаса назад, хотел в милицию сдать, но не успел. Есть и другой вариант. Его жена скажет, что это она нашла револьвер и принесла домой, хотела мужу показать. С женой даже надежнее. Женщине за оружие реальный срок ни один суд не даст, условным ограничится. Витя, его надо брать со стволом в руках. Другого варианта нет.

– Ты предлагаешь спровоцировать Мякоткина на новое преступление?

– У тебя есть другой план? Рассказывай, обсудим, а если нет, то послушай меня. Сидит некто в скверике у профессорского дома и видит, как в подвал вошли двое, а вышел только один человек. Через некоторое время этот самый некто узнает, что в подвале обнаружили труп.

– Он раньше знал или видел Мякоткина, – с ходу уловил Стадниченко суть дела. – Некто подумал и решил, что бывший мент должен заплатить за его молчание. Какую примерно сумму он должен запросить?

– Две трети от всего имущества. Первым побуждением у Мякоткина будет желание откупиться, потом он почешет репу и решит: «На фиг надо! Заплачу один раз, этот тип не успокоится, будет тянуть с меня снова и снова, пока совсем не разорит».

– Ты навел справки о его оборотном капитале?

– Все разузнал. Осталось найти кандидатуру на роль вымогателя и начать действовать.

– Такого человека придется искать в другом городе.

– Согласен. Любого из бывших или действующих сотрудников Мякоткин может опознать, почувствует подвох, затаится, станет выжидать, чем дело кончится, а у нас времени нет. Мы должны раскрутить его к понедельнику.

– Ты должен раскрутить, Андрей! Надо мной никто с кнутом не стоит. – Стадниченко откинулся в кресле, закурил и спросил: – Тебе Самойлов предложил ко мне заместителем пойти?

– Если предложит, то я откажусь. В одну реку дважды не входят.

– Андрей, я помогу тебе, но при одном условии. Ты в раскрутку не суешься, о результатах не спрашиваешь. Я к этому мероприятию подключу только самых доверенных лиц, а ты о нем до понедельника забудь. Если мне нужна будет твоя помощь, то я попрошу. А если нет, то сиди и жди, пока я не приведу к тебе нашего бывшего коллегу. Договорились?

Вернувшись к себе, Лаптев разложил на столе справки, сводки наружного наблюдения и попытался понять, что толкнуло Алексея Мякоткина на двойное убийство.

«Движущим мотивом убийства выступают, как правило, корысть, любовь или месть, – размышлял он. – Причем последнее практически всегда является производным от двух первых. К любовному мотиву я отношу желание устранить соперника, ревность и бессмысленные с точки зрения здравого смысла порывы души в стиле «Так не доставайся же ты никому!». Помнится, когда один страдалец понял, что его ухаживания никогда не увенчаются успехом, он зарезал свою возлюбленную, потом хотел покончить с собой, но не успел. Что двигало Алексеем Мякоткиным? Корысть? Вряд ли. В финансовом отношении он полностью зависел от отца. Тот дал ему деньги на шиномонтажную мастерскую, причем оформил заем не через банк, а через свой кооператив «Золотой ключик». Кстати, интересная организация, этот кооператив по установке металлических дверей! Если судить по транзакциям, проходившим через банк Мякоткина-отца, то этот кооператив уже половине города двери установил. Когда-нибудь это мошенничество должно было бы вскрыться, но Мякоткина-старшего разоблачение не волновало. Почему? Да потому, что Мякоткин присваивал деньги Союза предпринимателей Западной Сибири, общие, то есть ничьи. Чем Мякоткин хуже Лотенко? Анатолий Борисович распоряжается средствами союза как своими собственными, а его заместители должны быть образцом честности и порядочности? Так не бывает. Каков поп, таков и приход».

Документы о финансовой деятельности отца и сына Мякоткиных Андрей отложил в сторону, раскрыл конверт, достал из него несколько фотографий молодой ухоженной женщины с ребенком. Выполняя свою часть договоренностей, Ефремов организовал слежку за женой Алексея Мякоткина. К отчету о ее перемещениях по городу прилагались эти снимки, которые Лаптев должен был вернуть Ефремову.

«Татьяна Мякоткина. Ничем не примечательная личность. Даже на этих изображениях она выглядит блекло, словно фотограф отретушировал и слегка размыл черты ее лица. Такая женщина мимо пройдет, не обернешься. Что о ней известно? Училась в институте, где преподавал Мякоткин-старший. В восемьдесят восьмом году получила диплом, вышла замуж, через год родила. В настоящее время сидит в декретном отпуске. Все усреднено, как-то очень уж серо. Но вот один примечательный факт из ее прошлого. В характеристике студентки Ивановой, ставшей после замужества Мякоткиной, куратор курса не удержался и отметил: «Решительная, всегда доводит начатое дело до конца». В остальном характеристика стандартная: «Комсомолка, ответственная, участвует в общественной жизни курса». Надо же, решительность! Видно, Татьяна не такая серая мышка, как кажется».

Андрей разложил по порядку фотографии, снятые с возрастающим приближением. Вот Татьяна у подъезда, держит ребенка в комбинезоне на руках. На следующем снимке она уже ближе, можно рассмотреть детали одежды и черты лица. Еще кадр: рука Татьяны, унизанная перстнями.

«В быту Татьяна Мякоткина тяготеет к показной роскоши, – отметил Андрей. – В былые времена сказали бы, что она живет не по средствам. Муж ее зарабатывает так себе, на уровне торговца ширпотребом на рынке, а жена одета с иголочки, серьги-кольца, все при ней. На какие шиши? Родители мужа помогают? Как только Мякоткин-старший перешел работать в банк, он тут же купил сыну кооперативную квартиру, новенькую «девятку», помог мебелью жилье обставить, а потом ссудил сыну средства на развитие бизнеса. В этом есть какое-то противоречие, словно Мякоткин-старший считает семью сына и его самого разными субъектами получения финансовой помощи. Для семьи все бесплатно, а сыну – под проценты. Если Мякоткин-старший невестку баловал, а сына в ежовых рукавицах держал, то Алексей мог приревновать папашу и ликвидировать его. С другой стороны, принимал же он подарки, и все его устраивало, значит, жену не ревновал. Или закрывал до поры до времени глаза, а потом прозрел и взбесился. Вот еще один вопрос: какого черта он ушел из милиции? Бунтующая юность, желание продемонстрировать родителю, что сам способен всего в жизни добиться? Если он устал от милицейской службы и хотел денег, то почему пошел не под крылышко к папаше, а в свободное плавание? Шиномонтажная мастерская – рискованный бизнес. Сегодня деньги есть, а завтра конкуренты цены снизят и пустят тебя по миру с протянутой рукой. Или рэкетиры такой данью обложат, что проще закрыть лавочку, чем на дядю работать. Одни вопросы! Чтобы понять мотив действий Алексея Мякоткина, данных, имеющихся у нас, мало. Нужно продолжить сбор информации и расширить круг возможных участников этого дела. У Мякоткина, кроме жены и отца, есть сестра и мать. О них пока мне ничего толком не известно».

Лаптев сложил фотографии и сводку наружного наблюдения в конверт, поднялся к Ефремову.

– Я возвращаю ваш портрет, – сказал он, бросив конверт на стол. – Игорь, мне нужна помощь. Не морщись, больше с заданиями для службы наружного наблюдения мухлевать не придется. Кстати, ты как за ней слежку оформил? Как за наркоманкой или воровкой?

– Для такой ухоженной дамы больше всего подходит роль скупщицы краденого. У тебя никто фотографии не видел?

– Игорь, я знаю правила игры и умею хранить секреты.

Ефремов убрал конверт в ящик стола, пододвинул к коллеге пепельницу и проговорил:

– Меня твой Самойлов со всех сторон обложил, всех людей забрал, но я человек слова. Что обещал, то сделаю. Сам займусь. Надеюсь, негласный осмотр квартиры Мякоткина производить не придется? А то я, знаешь ли, не особо уважаю лазать по квартирам в отсутствие хозяев.

В среду Лаптева вызвал к себе прокурор города.

– Уголовное дело по памятнику надо прекратить, – без лишних предисловий сказал он.

– Основания? – мягко поинтересовался Лаптев.

– Отсутствие умысла на демонтаж памятника.

– Подъемные краны Лотенко пригнал на площадь, чтобы народ повеселить, так, что ли?

– Андрей Николаевич! – в голосе прокурора появились неприязненные нотки. – Вы же юрист, если мне память не изменяет?

На эту словесную пощечину Лаптев не отреагировал. Он научился держать себя в руках и не давать воли чувствам. Считает прокурор, что разговор надо начинать с оскорблений, пусть покуражится. На то он и при этой должности, чтобы свою власть показывать.

– Давайте разберем поступки Лотенко с юридической точки зрения. Что он сделал? Вывел на площадь Советов строительную технику, велел рабочим подготовить подъемный кран к демонтажу памятника. На этом активные действия, направленные на снос памятника, закончились. Владимир Ильич как стоял, так и стоит. Я лично допросил Лотенко, и он показал, что памятник демонтировать не намеревался. Строительная техника на площади, по словам Лотенко, должна была продемонстрировать властям и жителям города опасность реставрации коммунистического режима. Вот протокол допроса Лотенко, приобщите его к прочим документам. В постановлении о прекращении уголовного дела вам надо будет сделать акцент на том, что умысла на демонтаж памятника Лотенко не имел, а буффонада со строительной техникой была лишь фоном для предстоящего митинга.

Лаптев не стал спорить. Вернувшись в управление, он ознакомился с протоколом допроса Лотенко. С первого же взгляда ему стало понятно, что этот документ был составлен впопыхах, с заметными процессуальными погрешностями.

«Никого прокурор не допрашивал! – догадался Лаптев. – Лотенко договорился с прокурором области о прекращении дела, вызвал юридических советников из Союза предпринимателей, и они, как уж умели, состряпали протокол допроса. Нашему прокурору оставалось только подписать его и передать мне. Да и черт с ним! Кому он, этот памятник, нужен? Если бы Лотенко снес его, то губернатор и прокурор области сказали бы, что он правильно сделал! Давно пора очистить площадь от рудиментов прошлого. А если не снес, то умысла на демонтаж не имел».

Лаптев вставил в печатную машинку бумагу, заложил копирку и за полчаса напечатал постановление, поставившее точку в истории с демонтажем памятника Ленину.

– Тебя не сделают крайним в этой истории? – спросила вечером Лиза.

– Ни в коем разе! С юридической точки зрения в действиях Лотенко состава преступления нет. Ежу понятно, что если бы не Живко, то памятник был бы снесен. Однако действие было остановлено как раз в тот момент, когда умысел можно трактовать так, как захочешь. Представь себе такую ситуацию. Некий взбешенный мужик бегает по двору с огромным ножом в руках и орет: «Вася, сволочь, выходи!» Кто сказал, что этот гражданин собирается зарезать Васю? Быть может, он хочет поиграть с ним в популярную детскую игру ножички? Забудь про памятник, Лиза! Он стал частью истории, а вот с убийством на площади нам еще предстоит разобраться.

До конца недели Лаптев не находил себе места. Он ждал, когда же Стадниченко скажет ему, что рыбка клюнула, Мякоткин назначил встречу. Но начальник уголовного розыска вел себя так, словно никаких договоренностей между ними не было.

В пятницу вечером Лаптев решил поинтересоваться ходом операции. Он подошел к кабинету Стадниченко, постоял у двери, но войти не решился.

«Уговор дороже денег! Пообещал я ни во что не вмешиваться, слово надо держать», – решил Андрей.

В субботу в шесть утра Лаптева поднял с постели телефонный звонок.

– Спишь? – спросил Стадниченко. – Собирайся на выезд, через час заеду за тобой. Я буду на «уазике» ветеринарной службы, так что не удивляйся.

Получив неожиданное сообщение, Лаптев, как вихрь, понесся по квартире, успел умыться, одеться и даже позавтракать. В семь часов в ожидании Стадниченко он уже метался по кухне как лев в клетке.

Начальник уголовного розыска приехал с небольшим опозданием.

– Все идет по плану, – сказал он уже в машине. – Мякоткин пошел на контакт даже быстрее, чем я ожидал. Наверное, он допускал прокол со случайным свидетелем и теперь решил исправить его. Через час мы будем знать, решится этот фрукт на новое убийство или предпочтет откупиться от вымогателя.

На выезде из города, за постом ГАИ, Стадниченко велел водителю съехать на обочину и остановиться.

– Будем ждать! – сказал он.

Лаптеву не сиделось в тесном салоне, он порывался выйти наружу, но Стадниченко не позволил ему это сделать.

– Не светись! – велел он. – Представь, что у Мякоткина есть сообщник, который проедет мимо и засечет тебя. Сиди спокойно. Если объект появится, то нам дадут знать.

В половине девятого у Садниченко зашипела рация.

– Пульт вызывает Пятого, – прорезался сквозь помехи женский голос. – Пятый, проверьте «Книжный мир». Сработала сигнализация.

– Какого черта охрана работает на нашем канале? – недовольно проговорил Андрей.

– Шифруемся мы так! – с улыбкой сказал начальник ОУР. – Мякоткин с револьвером вышел из дома и пошел на стоянку за автомобилем.

– Откуда ты знаешь, что он вооружен? – осведомился Лаптев.

– Ты отстал от жизни, Андрей! Навстречу Мякоткину шла женщина с детской коляской. Вместо младенца в ней находится детектор магнитных аномалий.

– Металлоискатель, что ли?

– Как хочешь, так и называй. Наш прибор на расстоянии металл улавливает.

Рация снова зашипела, потом трижды пискнула.

– Он выехал со стоянки, – перевел условный сигнал начальник ОУР. – Теперь будем ждать, когда Мякоткин появится здесь.

– Где он назначил встречу?

– У технологического пруда завода «Металлист». Тихое, укромное место, хотя и в двух шагах от города.

– Твой человек в одиночку возьмет Мякоткина? На пустыре к нему на помощь никто подоспеть не сможет.

– До места встречи он не доедет. Мы блокируем его на повороте к пустырю.

– Ты не дашь Мякоткину встретиться с вымогателем?

– Зачем им встречаться? Объект со стволом. Едет он не в сторону милиции, чтобы сдать оружие, а на пустырь, значит, оно принадлежит ему. Ты же этого хотел, да? Мы возьмем Мякоткина с револьвером в руках, а дальше дело техники. Андрей, я не могу рисковать своими людьми ради дешевых понтов. Можно было, конечно, послать на встречу нашего вымогателя с диктофоном в кармане, но где гарантия, что этот ублюдок вместо приветствия не начнет стрелять? Это только в американских фильмах злодей сначала читает своей жертве издевательские нотации и только потом убивает ее. В жизни все может быть наоборот.

«Девятка» Мякоткина пронеслась мимо них через несколько минут.

– Один работает, без сообщника, – оценил обстановку на трассе начальник ОУР. – Теперь недолго осталось. Поворот на пруд совсем рядом.

– Может, следом поедем? – предложил Андрей.

– Сиди! Без нас справятся.

Наконец рация зашипела:

– Шестой, гонец прибыл. Товар на месте.

– Ну вот и все! – заявил Стадниченко. – Мякоткин взят, револьвер при нем.

– Поехали! – потребовал Андрей.

– Как ты мне надоел за это утро! – сказал начальник ОУР. – Куда ты собрался ехать? На Мякоткина смотреть? В управлении с ним познакомишься. На трассе он тебя примет за мелкого начальника, а в УВД ты появишься как большой босс, который может делать заманчивые предложения.

– Ты прав. Мое выступление должно начаться позже. Но как бы мне хотелось хоть одним глазком взглянуть на его физиономию сразу же после задержания!

– Насмотришься еще, день длинный. Поехали в управление.

42

Алексей Мякоткин был доставлен в кабинет Лаврентия, просторное помещение с четырьмя рабочими столами. В допросе участвовали Лаптев, Стадниченко, хозяин кабинета и Киселев, дежуривший в этот день. Чтобы Мякоткину вдруг не пришла на ум мысль выброситься в окно, его посадили в угол, руки оставили в наручниках.

Мякоткин-младший был сероглазым мужчиной невысокого роста, аккуратно подстриженным, с мозолистыми натруженными руками.

«Видать, у себя в мастерской Алексей сам гайки крутит, – подумал Лаптев. – Нелегка жизнь начинающего предпринимателя! Одежда так себе, под ногтями грязь, за спиной два трупа. И все ради чего? Плюнул бы на жену, уехал в другой город и начал жизнь заново, коли тут ничего хорошего ему не светило».

– Здравствуй, Алексей, – после недолгого молчания сказал он. – Меня зовут Андрей Николаевич Лаптев. Я тот человек, который разоблачил тебя. Обычно менты не похваляются своими заслугами перед преступниками, но ты исключение, живой труп. Жить тебе осталось… – Лаптев замолчал, посмотрел в окно, изобразил, что подсчитывает что-то, беззвучно шевеля губами. – Три года, не больше, – продолжил он. – Посуди сам. На тебе два трупа, плюс отрезанное ухо американца и две статьи за незаконное ношение оружия.

– Почему две? – спросил Мякоткин. – Вы меня с револьвером взяли, так что не надо на меня еще какой-то ствол вешать.

– Ты забыл про винтовку «СВД», – напомнил ему Андрей. – Но это мелочи! На фоне двух покойников статья за оружие – это детское развлечение, в суде на нее внимания не обратят.

– В американца Чернобук стрелял по своей прихоти, я его об этом не просил, – начал выстраивать линию защиты Мякоткин.

– Алексей, запомни. Все, что вы сделали в группе, стало результатом предварительного сговора между вами. От уха ты не открестишься. Тем более что вы же не кому-то его отстрелили, а американскому гражданину, журналисту, демократу, правозащитнику, отцу двоих детей. Заморские дипломаты уже интересовались ходом расследования.

Мякоткин, ища подтверждения словам Лаптева, посмотрел на Стадниченко.

Виктор кивнул и сказал:

– Да, было такое дело. Поступал запрос из посольства.

– К чему я все это рассказываю, – продолжил Андрей. – Тебе светит высшая мера наказания. С палачом ты познакомишься года через три, а может, даже раньше. Давай посчитаем. Суд – полгода, примерно год на кассационное рассмотрение и на рассмотрение прошения о помиловании, то-се. Пройдет еще года полтора, и здравствуй, расстрельный подвал! Но мы можем помочь тебе избежать вышки. Не веришь? Сейчас докажу. Вспомни о явке с повинной. По своей юридический сущности она означает желание человека добровольно сообщить властям о преступлениях, совершенных им. В девяноста девяти случаях из ста это бывает полная туфта, признание, полученное у того субъекта, который уже задержан. Но бывают исключения. Предположим, поехал ты сегодня утром убить нашего сотрудника, но по пути передумал и решил покаяться. Что ты на меня с таким недоверием смотришь? У суда будет наглядный пример – памятник Ленину. Хотел его Лотенко снять, да вот передумал. Каяться, правда, не стал, но это не важно. Главное в том, что он памятник на месте оставил. – Лаптев перевел дух и продолжил: – Заметь, Алексей, до сего момента мы не предъявляли тебе обвинение в покушении на убийство человека, вымогавшего у тебя деньги за молчание. Это мелкий штрих, но он показателен. Вопреки мнению, сложившемуся у обывателя, мы не гонимся за показухой, а идем тернистым путем в поисках истины. Я не слишком мудрено говорю?

– Нормально, – тут же заявил Лаврентий. – Даже мне понятно.

– Итак, суть! – Андрей ткнул пальцем в потолок.

Мякоткин, сбитый с толку, посмотрел туда же, но ничего, кроме трещин на известке, не увидел.

– Мы забудем о твоем намерении совершить третье убийство и оформим тебе настоящую явку с повинной. Якобы ты добровольно пришел в милицию и покаялся в совершенных преступлениях. – Лаптев кивнул на Киселева. – Вот он оформит это по всем правилам. На суде явка с повинной будет твоим спасательным кругом, твоей индульгенцией. Суд учтет чистосердечное раскаяние и приговорит тебя к пятнадцати годам лишения свободы. В противном случае – расстрел. На помилование даже не надейся. Наш президент с американцами связываться не станет. Он, как только узнает, что вы гражданина США изуродовали, так тут же твое прошение о помиловании в клочья разорвет. С расстрелом тебе все понятно? Без настоящей явки с повинной можешь прямо сегодня начать продумывать текст завещания, а с ней отсидишь лет двенадцать и выйдешь на свободу с чистой совестью. Теперь о другой стороне медали, о твоих показаниях. Явку с повинной мы оформим тебе только в том случае, если ты подробно, не утаив ни одной детали, расскажешь об убийствах.

– Мы… – начал было Мякоткин, но Лаптев перебил его:

– Алексей, ты недослушал меня или же я неточно выразил свою мысль. О том, как вы совершили преступления, ты расскажешь следователю прокуратуры на официальном допросе. Нам это неинтересно, может быть, за исключением некоторых деталей. Нам, например, важен мотив преступления. Хронологию ваших действий можно отследить по показаниям свидетелей и заключениям экспертиз. А вот что подтолкнуло тебя на расправу с ближайшим родственником? Это можешь знать только ты. Итак, я предлагаю тебе рассказ в свободной форме в обмен на жизнь. Но учти, если начнешь врать и выкручиваться, то на этом наш разговор закончится.

– Дайте закурить, – попросил Мякоткин.

Лаврентий протянул ему сигарету, чиркнул спичкой. Арестант глубоко затянулся, медленно выпустил струю дыма, подумал, стряхнул пепел на пол и заговорил.

43

– Есть у нас в деревне большой дом, участок земли соток десять, летняя беседка во дворе. Отец купил все это давно, когда еще в институте преподавал. В прошлом году, в последнюю субботу мая, жена с ребенком и отец были на даче, мать в больнице, а я работал и должен был приехать к семье только в воскресенье утром. В этот день, не помню уже по какой причине, у нас изменился график дежурств. Я оказался свободен до понедельника и на первом же автобусе приехал в деревню. Было около часа дня, самый солнцепек. От остановки к дому я подошел незамеченным. Окна были зашторены, чтобы солнце не било в глаза, во дворе никого. Я разулся на веранде, откинул марлевую занавеску от мух и вошел в дом. Моя жена Татьяна на кухне резала лук в окрошку. Она стояла спиной к входу, так что не видела, кто вошел в дом. Я обнял жену. – Мякоткин попытался развести руки и наглядно показать, как он подошел к жене сзади и обнял ее за талию, но из этой затеи ничего не вышло, наручники помешали. – Так вот, я обнял жену, а она игриво так говорит: «Перестань!» Проходит доля секунды, она вздрагивает и заявляет: «Ух, как ты меня напугал!» Представили ситуацию? Женщина режет лук, взгляд ее направлен на стол. Кто-то обнимает ее сзади, она перестает работать ножом и смотрит на руки этого человека. Сколько на это времени потребуется? Полсекунды, не больше. В эти мгновения жену устраивал тот факт, что кто-то ее обнимает. Потом она увидела мои руки, испугалась и вздрогнула. Кто мог обнимать жену в мое отсутствие? Любовник из местных мужиков? Исключено. Это деревня, там все на виду. Остается мой отец, который как раз в это время уходил к соседу. Тут сразу же замечу, что он крупнее меня и пальцы у него толще моих. Этот эпизод послужил для меня первым звоночком, толчком, после которого я задумался о том, что знаю про свою жену. Я догадывался, что у нее есть любовник в городе, но не делал из этого трагедию. Я сам не святой и прекрасно понимаю, что молодой женщине может наскучить сидеть целыми днями с маленьким ребенком взаперти.

Лаптев скользнул взглядом по операм. Стадниченко и Лаврентий слушали Мякоткина с показным равнодушием, а вот на молодого коллегу этот рассказ произвел впечатление. Олег Киселев замер, слегка приоткрыв рот от удивления.

«Какой впечатлительный паренек! – подумал Андрей. – Ничего, годик-два поработает, еще и не такого наслушается!»

– Любовник жены, если он у нее был, мне не мешал, – продолжил Мякоткин. – Я его не видел, чужих вещей в доме не находил, так что поводов для скандала и выяснения отношений не было. Но тут… Как бы сказать-то? Случай на даче заставил меня посмотреть назад, проанализировать наше с женой прошлое, и я пришел к двум выводам. Первый был такой: я ничего не знал о своей жене. Второй оказался еще более неожиданным: к моменту нашего знакомства Татьяна знала обо мне все! Она была прекрасно осведомлена о том, какие фильмы и книги мне нравятся, за какую спортивную команду я болею. Я с детства люблю наваристый борщ, и тут вдруг оказывается, что Таня мастерица по этой части. Тогда, при знакомстве, мне не показалось это странным. Я счел себя везунчиком. Наконец-то я нашел женщину своей мечты, идеальную хозяйку, интересную собеседницу. Но ведь так не бывает! Должны же быть какие-то противоречия, не могут интересы мужчины и женщины совпадать буквально во всем. Семейная жизнь – это притирка двух характеров, а я приспосабливаться и не должен был. Татьяна соответствовала мне во всем, до мелочей, до сексуальных пристрастий. Хотя нет. По пути открытия любовных наслаждений мы шли вместе. Я, кстати, никогда не интересовался интимным прошлым моей невесты, а она о нем не распространялась, так, полунамеками объясняла, что в студенческом общежитии были нравы вольные. Таня не устояла перед соблазном приобщиться к взрослой жизни. – Мякоткин перевел дух и продолжил: – После случая на даче я набрался наглости, пошел к ней в институт, показал в отделе кадров служебное удостоверение, сказал, что я оперативный работник, и потребовал поднять из архива зачетную книжку жены. Первое, что я нашел в ней – это подписи моего отца. Оказывается, он принимал у Тани зачеты и экзамены, но никогда об этом не рассказывал. Представьте ситуацию. Бывшая студентка выходит замуж за сына своего преподавателя, но ни она, ни он никогда об этом и словом не обмолвились. Странно, правда? К чему создавать секреты на ровном месте? Убедившись в том, что меня водят за нос, я попробовал посмотреть на ситуацию со стороны и подивился. Какой же я был глупец! Мой отец, не таясь, преподносит моей жене дорогостоящие подарки, а мне на день рождения набор дешевеньких стопок подарил. «Мамочка нашего единственного внука ни в чем не должна знать нужды!» Когда я услышал это заклинание в сотый раз, присмотрелся к сыну и подумал, а мой ли это ребенок. Ведь когда я работал в милиции, меня сутками не было дома. Отец в банке сам себе хозяин. Сел за руль да поехал по своим делам, хоть к Тане, хоть к Мане.

– На кого ребенок похож? – не удержался от вопроса Киселев.

– На меня в детстве, – мрачно ответил Мякоткин. – Но и я на отца похож! У нас у всех одинаковые черты лица.

– Погоди, – вступил в разговор Лаврентий. – Если между твоим отцом и женой была любовная связь, то твоя мать должна была догадаться об этом. У женщин особое чутье на соперницу.

– Моя мать серьезно болеет и уже года три ни о чем, кроме своего здоровья, не думает. Хотя был один интересный момент. Почти год моя мать сюсюкалась с ребенком, потом всмотрелась в него и как-то разом охладела. Вы не забудьте, что жизнь в матери теплится только благодаря стараниям отца. Он покупает ей импортные лекарства, оплачивает отдельную палату в больнице. Без его денег мать уже давно была бы в могиле, так что она ему может сказать?

– Мужики! – вмешался в разговор Лаптев. – Так дело не пойдет. Если мы сейчас начнем вопросы задавать, то сами запутаемся и Алексея с толку собьем. Давайте помолчим и его послушаем.

– А что там дальше слушать! – в сердцах бросил Мякоткин. – Я живу, вида никому не показываю, нянчусь с ребенком, который то ли сын мне, то ли сводный брат, не поймешь. Да, живу и думаю, что когда-то же это должно закончиться! Натешатся они любовью и разбегутся в разные стороны. Но не получилось. Опять эта проклятая дача встала между нами. В этом августе мы были в деревне вчетвером. Я, сын, Татьяна и отец. Я в обед увлекся водкой и уснул до вечера. Проснулся, на улице темно, во двор только свет из окон падает. Я вышел на крыльцо и вот что увидел. В полумраке в летней беседке сидят отец с моей женой, и она ему что-то с таким ожесточением выговаривает, что буквально трясется от злости. Он ей не перечит, молчит, понурив голову. Представили сцену? Женщина короткими фразами бросает обвинения, а мужчина во всем соглашается с ней, обещает исправиться. Мне показалось, что Таня говорит отцу: «Он стал обо всем догадываться! Я хочу развестись с ним. Найди мне нового мужа». Он нашел бы! Татьяна вертела моим отцом как хотела, он был марионеткой в ее руках. Этот порочный круг надо было разорвать, и я решил избавиться от отца. С женой разбираться было бесполезно, да и не хотел я об нее руки марать, а вот отец должен был расплатиться за обман, за свое коварство, за подарочки жене по поводу и без. – Мякоткин замолчал, не стал углубляться в свои чувства, предоставил операм возможность самим домыслить всю трагичность и безысходность ситуации, подтолкнувшей его к преступлению.

Призыв к сопереживанию отклика не нашел. Не та публика собралась в кабинете, чтобы вздыхать. Мол, ох как не повезло тебе, Алексей! И жена, и отец – все сволочами оказались».

Недолгое молчание прервал Стадниченко.

– Если бы тебе все сошло с рук, то ты через год-два развелся бы и завел новую семью? – спросил он.

– Наверное, так и вышло бы, – неохотно ответил Алексей.

– Что-то я не пойму твоей логики. Если ты решил развестись, то зачем отца-то убивать? Послал бы их всех подальше да жил бы как бог на душу положит.

Мякоткин промолчал.

Лаптев решил переменить тему, вернуться от мотива преступления к его исполнению.

– Схему подземных ходов ты нашел в обкоме партии? – осведомился он.

– Угу. Пока мы там три дня безвылазно сидели, я все кабинеты осмотрел и в одном нашел ключи и схему переходов. Ночью, пока парни дежурили на проходной, я прогулялся от обкома до профессорского дома, но рассказывать об этом никому не стал. Как будто чувствовал, что мне еще предстоит воспользоваться этим подземельем.

– Револьвер ты тоже нашел в обкоме?

– Инструктор по работе с молодежью постоянно хвастался своим дедом, участником войны с Японией. Револьвер трофейный, от дедушки внуку достался, а я его в ящике письменного стола нашел. После путча внучок-инструктор в обкоме не появлялся, даже за трудовой книжкой не пришел.

– Патроны к револьверу остались?

– В мастерской лежат, в коробке с запчастями спрятаны.

– Теперь давай вернемся к событиям на площади. Объясни, зачем вы стреляли в американца?

– Тут я ничего не могу сказать, – ответил Мякоткин. – Я высмотрел отца в толпе, навел на него Чернобука. Он выстрелил, затвор передернул, прицелился и шарахнул в соседнее здание, по невинному человеку. «Психопат какой-то. Так он и меня прикончит или еще кого-нибудь», – подумал я тогда.

– Как-то неправдоподобно звучит такое объяснение. Но черт с ним! Чернобук мертв. Об истинных причинах стрельбы по американцу теперь уже не узнать. Алексей, скажи, на каких условиях Чернобук взял винтовку?

– Там дело вот как было. Винтовка эта резервная, ее к списанию готовили. Чернобук с прапорщиком договорился, что если никто за месяц не хватится, то винтовку он себе оставит, а если будет ревизия, то назад принесет.

– Сколько ты подельнику за работу заплатил?

– Много, – со вздохом ответил Мякоткин. – Я почти все свои сбережения ему отдал.

– Алексей, рассказ о неверной жене хорош, для суда в самый раз будет. Но я, честно говоря, так и не понял, что послужило последней каплей, после которой ты решился на убийство? Разговор в беседке? Если ты не слышал слов, то почему решил, что пора действовать?

– Не знаю, накипело что-то. Как бы вам объяснить? Я никогда не видел у жены такого злого и ожесточенного выражения лица, несколько дней не находил себе места. Мне везде ее оскал мерещился. Чтобы избавиться от наваждения, я и решил… – Мякоткин замолчал, тяжело вздохнул, посмотрел Лаптеву в глаза, безмолвно спрашивая его: «Доволен? На явку с повинной мой рассказ потянет?»

Андрей не стал состязаться в дуэли взглядов. Он еще не закончил допрос и точку в разговоре ставить не собирался.

– Ну что же, версию о любви и ревности мы выслушали. Настала пора внести в нее небольшие, но существенные дополнения. Ты, Алексей, так увлекся рассказом о взаимоотношениях в вашей семье, что забыл про деньги. А ведь все дело в них, а не в чувствах, не в любовном треугольнике. На убийство тебя подтолкнула корысть, а не ревность. Дело, дорогие мои коллеги, я думаю, было так. Мать Алексея тяжело больна. По прогнозам врачей, она должна была умереть в конце августа, но каким-то образом она еще держится, хотя шансов на выздоровление у нее нет. После ее смерти Татьяна потребует у отца Алексея узаконить их отношения. Еще несколько лет назад ни одному психу в голову не пришло бы жениться на своей невестке, но сейчас это будет выглядеть свежо, оригинально, прогрессивно. Новая общественно-экономическая формация отменила прежние нормы морали, так что вопросов их брак не вызовет. Однако отец Алексея – человек старой закалки. Вряд ли он захочет жить с новой женой там, где их все знали. Чтобы начать все с чистого листа, Татьяна и ее новый муж, бывший свекр, должны будут уехать куда-нибудь подальше, например, на Кипр. Перед отъездом отец Алексея продаст все движимое и недвижимое имущество. На чужбине каждая копеечка будет на счету, так что разбрасываться рублями он не станет и потребует у сына вернуть деньги, одолженные ему на развитие шиномонтажной мастерской. Татьяна, женщина решительная и практичная, вышвырнет бывшего мужа из кооперативной квартиры, продаст ее. Отставному супругу она в лучшем случае подарит комнату в общежитии, а в худшем оставит его без собственного угла. Вот он, звериный капитализм! Алексей в мгновение ока лишится и семьи, и крыши над головой, станет нищим бродягой. Впору будет назад в милицию устраиваться. Это шутка! Наш герой пошел другим путем и ликвидировал угрозу разорения в зародыше. Но это не все. После смерти отца он, законный наследник, должен будет получить в собственность кооператив «Золотой ключик». В эту скромную фирму его папаня в последний год перекинул из банка около ста тысяч долларов. Готовился, видать, к отъезду.

– Дочь покойного Мякоткина в расчет не берешь? – спросил Стадниченко.

– Ее даже на похоронах не было, так что она в число наследников входила только формально. – Андрей прервался на минуту, посмотрел в окно.

Погода на улице портилась.

– Меня с самого начала интересовало, что послужило толчком к совершению убийства, – продолжил Лаптев. – Явных событий вроде бы не было, но потом меня осенило – Чернобук! Он сам напросился быть киллером. При встрече стал жаловаться, что зарплату задерживают, жить не на что, сбережений нет, родители не помогают. Такой шанс нельзя было упускать, и Алексей предложил бывшему сослуживцу поработать, одним выстрелом решить все материальные проблемы. Не знаю, что он пообещал Чернобуку, но тот согласился и подписал себе смертный приговор. Оставлять его в живых Алексей с самого начала не собирался. Так ведь было?

Мякоткин промолчал.

– Алексей, даю тебе последний шанс на явку с повинной, – сказал Андрей. – Зачем Чернобук стрелял в американца?

– Ему показалось, что он в нашу сторону видеокамеру направил. Чернобук хотел его наповал уложить, но промазал, в раму попал.

После окончания допроса Лаптев и Стадниченко вышли в коридор.

– Дадим ему шанс? – спросил начальник ОУР.

Андрей пожал плечами и ответил:

– Мне как-то все равно. Пусть живет!

Оперативники сдержали слово и оформили Мякоткину явку с повинной. Возможно, ему повезло бы, но в дело вмешалась его супруга. На суде она заявила, что муж пьянствовал, избивал ее и ребенка. Когда отец потребовал прекратить бесчинства, он безжалостно убил его. На судей показания несчастной женщины произвели впечатление, и они приговорили Алексея к высшей мере наказания. До отмены смертной казни в России Мякоткин не дожил полтора года.

Перед Новым годом в небольшом уютном кафе за столиком сидели Римма Витальевна и Ефремов. Козодоева тихо рассказывала Игорю о несчастьях, постигших ее семью. Он слушал женщину невнимательно, постоянно отвлекался, поглядывал на хорошенькую официантку, стоявшую у бара.

– Игорь Павлович, у меня к вам серьезное предложение, – заявила Римма Витальевна. – Я хочу, чтобы вы посадили моего сына. Мне необходимо, чтобы этот подонок оказался в тюрьме и провел там не менее полугода. Цена вопроса – десять тысяч долларов США. Вы возьметесь за такую работу?

– Мне надо подумать, – сказал Ефремов, попрощался и вышел.

Римма Витальевна подозвала официантку.

– Марина, принеси счет.

1

Подробнее об этих событиях рассказано в книге Геннадия Сорокина «Кровавый обман».

Content

Геннадий Сорокин
Пуля без комментариев

1