Клитон Шанель

Следующий год в Гаване

Para mis abuelos

Моим бабушке и дедушке

Глава 1

Элиза

ГАВАНА,1959

— Надолго мы уезжаем? — спрашивает моя сестра Мария.

— На какое-то время, — отвечаю я.

— На год? На два?

— Замолчи. — Я подталкиваю ее вперед, а сама оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто в зоне вылета аэропорта Ранчо-Буэрос не услышал ее слова.

Мы стоим друг за другом. Для одних мы — знаменитые сестры Перес, для других наше имя ничего не значит. Возглавляет цепочку Изабель — самая старшая из нас. Она стоит молча и не сводит взгляда со своего жениха Альберто. Мы покидаем город, который совсем недавно лежал у наших ног, а Альберто, бледный, не отрывая глаз, смотрит на нас.

Беатрис. Она ступает по зданию аэропорта, подол ее великолепного бледно-голубого платья приподнимается, оголяя икры, и кажется, что у всех присутствующих в аэропорту перехватило дыхание. Беатрис — самая красивая из нас, и она это знает.

Я иду следом за ней. Мои колени дрожат под юбкой, и каждый шаг дается с огромным трудом.

А позади меня Мария — самая младшая из нас, сахарных принцесс.

Марии всего тринадцать, и ей сложно понять, почему нельзя разговаривать громко. Она может привлечь внимание солдат, которые в своей зеленой форме с оружием наперевес стоят на посту и обыскивают тех, кто вызывает у них подозрение. Мария понимает, что люди, одетые в военную форму, опасны, но она не осознает степень этой опасности так, как осознаем ее мы. Нам не удалось оградить ее от череды потрясений, которые свалились на нашу семью в последние дни, но мы сделали все возможное, чтобы она не видела то варварство, свидетелями которого нам пришлось стать. Она не слышала, как кричат пленники, посаженные в клетки, словно дикие животные, в тюрьме в Ла Кабана, которая сейчас находится во власти аргентинского монстра. Она не видела, как кровь кубинцев проливалась на нашу землю.

Но наш отец видел.

Поэтому он обернулся и посмотрел на нее тем взглядом, к которому он редко прибегает, но который работает безотказно. Сколько я себя помню, нами занимались в основном мама и няня, Магда, отец же был все время занят делами своей сахарной компании и политическими вопросами, на нас у него времени не оставалось. Но сейчас время непростое, и ставки уже слишком высоки, чтобы рисковать. Фидель был бы счастлив, если бы ему удалось схватить Эмилио Переса и его семью — мы были квинтэссенцией того, что он хотел разрушить своей революцией. Наша семья не была самой влиятельной на Кубе, мы также не были самыми богатыми, но у отца были тесные связи с бывшим президентом, а это нельзя было не учитывать. Поэтому в сложившихся обстоятельствах даже слова, неосторожно произнесенные тринадцатилетней девочкой, могли стоить нам жизни.

Мария замолчала.

Наша мама идет рядом с отцом, высоко подняв голову. Она настояла на том, чтобы мы сегодня надели наши лучшие платья, шляпки и перчатки и до блеска зачесали волосы. Для нее было важно, чтобы ее дочери, даже отправляясь в изгнание, выглядели великолепно.

Повержены, но не сломлены.

Да, мы не сражались в горах, мы не держали оружие в руках, обтянутых перчатками, но в душе каждой из нас пылал огонь, который разжег Фидель. И пока мы живы, никому не удастся его потушить. Поэтому мы, надев наши лучшие платья, шли к выходу на посадку, демонстрируя истинно кубинскую гордость и прагматизм. Мы не можем позволить себе выглядеть иначе, пусть даже сегодня на нас нет драгоценностей, которые обычно дополняли наши наряды — они сейчас лежат закопанные на заднем дворе нашего дома.

Мы вернемся за ними.

Быть кубинцем — значит быть гордым. И это одновременно наш самый главный дар и величайшее проклятье. Мы не служим королям, мы ни перед кем не преклоняем головы, мы сами справляемся со своими трудностями и делаем это так, словно для нас эти трудности ничего не значат. А это, знаете ли, целое искусство. Искусство притворяться, будто все в жизни достается легко и не требует усилий. Притворяться, будто порхаешь словно бабочка, когда колени сгибаются под тяжестью проблем. Мы кажемся созданными из шелка и кружев, но на самом деле внутри каждой из нас стальной стержень.

Мы стараемся сделать вид, что просто отправляемся на каникулы в небольшое путешествие за границу. Но тем, кто сейчас в аэропорту смотрит на нас, все понятно без слов.

На мгновение пальцы Беатрис коснулись моей руки. Пограничники, одетые в оливкового цвета форму, следили за каждым нашим движением. Ей было страшно, но она хотела поддержать меня. Я не позволю страху победить себя.

Тот мир, который мы знали, больше не существует. А мир, который пришел взамен, был мне непонятен.

Ощущение безнадежности переполняло зону вылета: оно читалось в глазах мужчин и женщин, которые ожидали посадки в самолет, в их устало опущенных плечах, в выражении шока на их лицах, в скромных пожитках, которые они сжимали в руках. Дополняли картину угрюмые дети, чей смех затих, отравленный зловонием, исходившим от всех нас.

Когда-то здесь царило счастье. Мы приезжали сюда, чтобы встретить вернувшегося из очередной командировки отца. А три года назад мы сидели в этих же креслах и нас переполнял восторг от того, что мы летим на каникулы в Нью-Йорк.

Мы сели, прижавшись друг к другу, — Беатрис с одной стороны от меня, Мария с другой. Изабель, набросив на плечи шаль, сидела в стороне. Горечь утраты может быть разной — нам же пришлось бросить все, что было нам дорого.

Наши родители сидели, взявшись за руки. Раньше им было несвойственно проявлять чувства на людях, и мне было странно наблюдать этот, казалось бы, совсем скромный жест. В их глазах читалось волнение, а в их сердцах поселилась печаль.

На какой срок мы уезжаем? Вернемся ли мы когда-нибудь? И если мы вернемся, какую Кубу мы увидим?

Мы просидели в аэропорту уже несколько часов. Время текло невероятно медленно. Шея моя вспотела, а тело под платьем чесалось. К горлу подкатывала тошнота, а во рту появился резкий неприятный привкус.

— Меня сейчас вырвет, — прошептала я, обращаясь к Беатрис.

Она крепко сжала мои пальцы.

— Нет, только не сейчас. Еще немного, и мы сядем в самолет.

Я сижу, уставившись в пол, и пытаюсь побороть тошноту. Люди бросают друг на друга осторожные резкие взгляды, и в то же время у меня ощущение, что мы оказались в вакууме. В зале ожидания тишина, прерываемая случайным шорохом одежды и сдавленными рыданиями. Мы словно оказались в чистилище. Мы ждем.

— Объявляется посадка на рейс…

Мой отец, кряхтя, поднялся со своего места; с того дня, когда президент Батиста покинул страну и ветер революции, зародившийся в горах Сьерра Маэстра, добрался до наших краев, прошло всего два месяца, но отец, казалось, за это время постарел на несколько лет. Когда-то Эмилио Перес считался одним из самых влиятельных и могущественных представителей высшего общества Кубы; теперь он почти не отличался от других людей — от мужчины, сидящего у прохода, от джентльменов, которые выстроились в очередь перед выходом на посадку. По воле обстоятельств теперь мы — лишь осиротевшие граждане страны, которой больше не существует.

Я потянулась вперед и взяла Марию за руку.

Она не произнесла ни слова. Казалось, что царящая вокруг атмосфера поглотила ее. Как и всех нас.

Мы направились к летному полю. Мы двигались друг за другом — грустные и очень сдержанные. Сегодня воздух казался неподвижным. Мы шли, изнывая от жары, солнце жгло наши спины, а впереди виднелись очертания самолета.

Я не могу это сделать. Я не могу уехать. И я не могу остаться.

Беатрис подтолкнула меня вперед, чтобы я не нарушила наш строй, и я пошла дальше.

Когда мы поднимались на борт самолета, началась суматоха — люди начали кричать, кто-то заплакал, и шум наполнил салон. Раздались стоны. Теперь, когда мы покинули зону вылета, люди сбросили с себя напускной лоск и позволили истинным чувствам вырваться на свободу.

Слезы, скорбь.

Я заняла место рядом с иллюминатором и сквозь крошечное стекло попыталась рассмотреть что-нибудь еще кроме здания аэропорта. Я надеялась…

Я почувствовала толчок — самолет пришел в движение. В салоне воцарилась тишина. В моей памяти снова возникли эпизоды Нового года — я, держа в руке бокал с шампанским, стою в бальной зале в доме друзей родителей. Я смеюсь, я счастлива. Где-то в глубине души я чувствую легкую тревогу и неуверенность, но я также не теряю надежду.

Пройдет всего лишь минута, и моя жизнь изменится.

Президент Батиста покинул страну! Да здравствует свободная Куба!

И это они называли свободой?

Наш самолет, набирая скорость, мчится по взлетной полосе. Меня вдавливает в кресло, и я наконец сдаюсь — выхватываю пакет из кармашка на спинке сиденья передо мной, и меня рвет.

Самолет отрывается от земли и набирает высоту. Я сижу, склонив голову, а Беатрис гладит меня по спине. Приступы тошноты накатывают снова и снова — какое бесславное получилось у меня бегство. Когда я наконец поднимаю голову, перед моими глазами предстает необычайно прекрасное сочетание оттенков голубого и зеленого.

Когда Христофор Колумб причалил к берегу Кубы, он сказал, что это самая прекрасная земля, которую когда-либо видели глаза человека. И это правда. Но для нас Куба — это не только море, горы и голубое небо, Куба значит для нас гораздо больше, а теперь мы покидаем ее.

Надолго мы уезжаем?

На год? На два?

Ojala[1].

Марисоль

ЯНВАРЬ 2017

Когда я была помладше, то умоляла бабушку рассказать о Кубе, которая казалась мне загадочным островом. Слушая истории, которыми бабушка делилась со мной, живя в изгнании в Майами, я всем сердцем полюбила землю, нарисованную в моих фантазиях. Для меня существовали две Кубы — одна в моей крови, а другая в моих мечтах.

Мы любили сидеть в гостиной просторного дома моей бабушки, который находился в районе Корал Гэйбле, и она показывала мне старые фотографии, тайком вывезенные бесстрашными членами семьи, рассказывала про то, как жила в Гаване, рассказывала про приключения ее сестер, описывала красоты острова, а мое воображение рисовало мне его образ. Ее истории сопровождались запахом жасмина и гардении, вкусом бананов и мамей сапоты[2] и всегда — звуками старого проигрывателя. Каждый раз, закончив рассказ, бабушка улыбалась и обещала мне, что наступит день и я своими глазами увижу Кубу. Обещала, что мы торжественно вернемся, распахнем двери фамильного поместья, расположенного в Варадеро на берегу моря, и переступим порог шикарного дома, который занимает почти целый квартал утопающей в зелени улицы в Гаване.

Мы вернемся, как только умрет Фидель. Вот увидишь.

И наконец, после того, как почти шестьдесят лет он водил кубинцев за нос своими фальшивыми покушениями, он умер, пережив мою бабушку на несколько месяцев. В ночь его смерти мы собрались всей семьей и открыли бутылку шампанского, которую мой прадед купил почти шестьдесят лет назад специально для этого случая. В нашей неподражаемой манере мы подняли тост во славу кончины Кастро. К сожалению, шампанское, как и Фидель, уже отжило свое, но вечеринка в Калье Очо продолжалась до рассвета, а потом…

Потом мы остались в Майами.

Смерть Фиделя не стерла из памяти почти шестьдесят лет, проведенных в изгнании, и не вселила в нас ощущение свободы. Вместо этого сейчас я тайком перевожу в своем чемодане урну с прахом моей бабушки. Я выполняю ее последнюю волю, которую она изъявила тогда, когда мы молились и надеялись на лучшее.

Когда я умру, отвези меня на Кубу. Развей мой прах над землей, которую я так любила. Ты сама поймешь, где это сделать.

И сейчас, сидя в самолете, летящем где-то между Мехико и Гаваной, вооружившись блокнотом, исписанным названиями улиц и мест, которые мне нужно посетить, и путеводителем, купленным в Интернете, я понятия не имела, где же хотела обрести покой моя бабушка.

Полгода назад, в присутствии тридцати членов семьи, собравшихся в переговорной в офисе нашего нотариуса в районе Брикел, было зачитано бабушкино завещание. На встрече присутствовали две ее сестры — Беатрис и Мария. Изабель скончалась два года назад. Их дети пришли со своими супругами и детьми — так представители молодого поколения высказывали свое уважение. Также присутствовал мой отец — бабушкин единственный сын, две мои сестры и я.

Большая часть пунктов завещания были очень понятными, ожидаемыми и ни у кого не вызвали удивления. Мой дедушка умер более двадцати лет назад, и после его смерти управление сахарной компанией перешло к моему отцу. Дом в Палм Бич отошел моей сестре Даниеле. Ферма с лошадьми в Веллингтоне — моей средней сестре Лючии. А мне достался дом в Корал Гэйбле — то место, где я провела столько времени, воображая свое путешествие на Кубу.

В завещании также были распоряжения насчет денежных сумм и предметов искусства, которые нотариус зачитал голосом, не терпящим возражения. По мере того как он оглашал список, раздавались редкие всхлипы или возгласы благодарности. И наконец оставалось последнее желание бабушки.

Существует негласное правило о том, что у бабушек и дедушек не должно быть любимчиков среди внуков, но моя бабушка всю жизнь жила только по своим правилам. Может быть, причиной послужило то, что я появилась на свет за два месяца до того дня, когда моя мама застукала моего отца в постели с наследницей каучуковой империи. Лючия и Даниела прожили много лет в полной семье, пока не грянул Великий Развод, и после него у сестер оставалась с мамой тесная связь, чего у меня никогда не было. Мои ранние годы прошли в бесконечных юридических дрязгах, и я постоянно моталась между двумя домами, пока наконец мама не умыла руки и не вернулась в Испанию, оставив меня на попечение бабушки. А может быть, от того, что я заменила бабушке дочь, которой у нее никогда не было, она назначила именно меня исполнителем ее последней воли…

Ни у кого из членов семьи не возникло вопросов.

Ее сестры дали мне список адресов — включая адреса дома Пересов в Гаване и поместья на побережье, которые никто не видел в течение последних пятидесяти лет. Они связали меня с Анной Родригес — лучшей подругой моей бабушки, с которой она дружила в детстве. Несмотря на то что прошло столько лет, Анна любезно предложила мне погостить у нее ту неделю, которую я проведу на Кубе. Может быть, ей удастся пролить свет на то, где же именно моей бабушке хотелось найти покой.

Ты всегда хотела увидеть Кубу. Я очень сожалею о том, что мы не сможем это сделать вместе. По крайней мере меня утешает, что ты пройдешь по набережной Малекон и освежишь лицо соленой морской водой. Я представляю, как ты преклоняешь колени у скамей Собора Гаваны, садишься за столик в Тропикане. Я когда-нибудь рассказывала тебе, как мы однажды ночью сбежали из дома и отправились в клуб?

Я всегда мечтала о том, что Фидель умрет раньше меня и я смогу вернуться домой. Но сейчас я мечтаю о другом. Я старая женщина, и я уже смирилась с тем, что больше никогда не увижу Кубу. Но ты можешь это сделать.

Быть в изгнании означает лишиться того, что любишь больше всего на свете: лишиться воздуха, которым дышишь, и земли, по которой ходишь. Они продолжают существовать по ту сторону стены, и для тебя они остаются неподвластными ни времени, ни обстоятельствам — они остаются такими, какими ты сохранила их в своей памяти.

Моей Кубы больше нет. Куба, о которой я годами рассказывала тебе, разрушена ветром революции. Настало время тебе открыть свою собственную Кубу.

Я убрала письмо в сумочку, слова слились воедино. Прошло уже шесть месяцев, но горечь утраты никуда не делась. Бывают моменты, когда я особенно остро ощущаю боль от потери, когда мне так нужно, чтобы бабушка была рядом, но ее нет.

Воспоминания о меренге, которую бабушка готовила для меня по особым случаям, этот сладкий вкус, который я ощущала, когда пирожное таяло на моем языке, превращаясь в сахарную пудру, звуки музыки, которую я слушала все свое детство, — наши кумиры: Селия Крус, Бенни Море и Буэна Виста, Сошиал Клаб. А теперь колеса самолета касаются кубинской земли.

Я скучала по бабушке.

Слезы полились по моим щекам. И не только от того, что ее сейчас не было рядом. А еще от того, что сейчас самолет двигался тем же маршрутом, как и тот, на котором бабушка покинула Кубу почти шестьдесят лет назад.

Я посмотрела в окно и увидела здание международного аэропорта имени Хосе Марти. На первый взгляд этот аэропорт ничем не отличался от многочисленных аэропортов Карибского бассейна, через которые я летала на каникулы. Однако у меня возникло ощущение, что я уже видела его раньше, и я задрожала от волнения. Вздох вырвался из моей груди, будто я очень долго задерживала дыхание и наконец смогла выдохнуть.

Я чувствовала себя так, словно после долгого отсутствия вернулась в родные края, которые, пока меня не было, успели измениться, но все равно остались знакомыми. Я вошла в здание аэропорта и бросила на землю сумку, казалось, что мое долгое путешествие наконец подошло к концу. Я осмотрелась по сторонам — все, что меня окружало, говорило мне о том, что я дома.

Глава 2

Я вышла из самолета, крепко сжимая сумку в руках. На протяжении всей моей жизни Куба казалась мне каким-то эфемерным мифическим существом, по воле злого рока недоступным для меня. Но теперь Куба стала реальностью. И хотя зона прилета была лишена какой-либо романтики или роскоши, меня переполняло волнение.

К сожалению, романтизм момента был подпорчен тем, как медленно тянулось время в очереди. Прошел почти час, прежде чем я подошла к стойкам паспортного контроля. Я обратила внимание на то, сколько офицеров иммиграционной службы сидят там и как быстро туристы передо мной оформляют документы. По официальной версии, я приехала сюда в качестве журналиста-фрилансера из Майами, пишущего статью для электронного издания — о том, как сейчас, после снятия ограничений, развивается туризм на Кубе. Я получила согласие редактора на серию статей, в которых будет дано подробное описание Кубы для американцев, и заключила с изданием контракт. Гонорар за статьи пойдет на оплату моей поездки. Неофициальная часть моего путешествия, а именно прах моей бабушки, лежит в моем чемодане.

Существует процедура по возвращению на Кубу праха беженцев для захоронения, но после того, как я переговорила с друзьями, которые попытались пробраться сквозь бюрократическую волокиту, более простым способом мне представлялся тот, к которому ежегодно прибегают многие кубинцы. Когда я контрабандой провозила прах бабушки через границу, у меня было ощущение, что она с улыбкой и нескрываемым восторгом смотрит с небес на то, как я нарушаю правила режима, столь ей ненавистного.

Я продвигаюсь вперед в очереди на паспортный контроль. Мои документы в порядке, паспорт с визой я держу в руке, а сердце мое уходит в пятки, когда я отвечаю на вопросы офицера на испанском языке, на котором говорю всю свою жизнь. Возникает странное ощущение — я вроде бы говорю со своим земляком, а вроде бы и нет. Несмотря на то что моя мать была американкой испанского происхождения, я всегда считала себя прежде всего кубинкой, и в Майами это не вызывало сомнений. Мои бабушка с дедушкой кубинцы, мой отец кубинец, поэтому и я кубинка. Будет ли здесь иметь значение то, что моя кожа немного светлее, чем у большинства местного населения, и что во мне течет не только кубинская кровь? Будут ли здесь считать меня чужой? Или моего происхождения будет достаточно?

Офицер махнул рукой, разрешая мне пройти, и я со своими вещами направилась вперед. Нервы мои были на пределе, когда я поставила сумку, в которой был спрятан прах бабушки, на багажную ленту рентгенаппарата, чтобы кубинские офицеры смогли убедиться, что я не ввожу контрабанду на территорию страны. Лента поехала, и мой багаж уплыл в темноту. Я затаила дыхание…

Я прошла через металлоискатель и начала ждать. Я была почти уверена, что сейчас на мой багаж поставят специальную отметку, а меня отведут в глубь аэропорта в комнату для допросов, в которой нет ни одного окна. Нам, американцам, до сих пор сложно представить, что на Кубу приезжают туристы, поэтому у меня было ощущение, что я вхожу в мутные воды или заступаю на неизведанную территорию.

Желание моей бабушки, чтобы именно я развеяла ее прах на Кубе, не вызвало ни единого вопроса у моих родственников. Но к моей поездке все отнеслись с осторожностью, особенно те, кто на своей шкуре испытал прелести режима Кастро.

— Никогда не забывай о том, где находишься, — предупреждала меня Беатрис. — Забудь о своих гражданских правах, не воспринимай их как само собой разумеющееся — ты их лишишься сразу, как только приземлишься в Гаване.

В течение нескольких недель, вплоть до дня моего отъезда двоюродная бабушка Мария ежедневно отправляла мне письма с подборкой статей и информацией для путешественников, публикуемых Госдепартаментом. Отдельные фразы из этих публикаций запечатлелись в моей памяти… любой может быть задержан… если вы даже по незнанию нарушили местные законы… арестованы… заключены под стражу…

Ничто так не вселяет страх, как произвол властей и незаконный арест. У меня не было сомнений в том, что Куба отличается от любого из тех мест, которые я посещала раньше. Но в то же время у меня не получалось сопоставить картины, которые я многие годы видела в новостях по телевизору — старинные автомобили, выкрашенные в яркие цвета, волны, разбивающиеся о берег, романтичная архитектура, — с мрачными напутствиями, которыми провожали меня двоюродные бабушки.

Мои бабушки заботятся обо мне и моих кузенах с кузинами, но когда речь заходит о Кубе, к ним возвращается тот ужас, который им довелось испытать и который даже по прошествии времени не удалось забыть. Я пыталась объяснить, что многое изменилось, что сейчас не 1959 год, что революция завершилась, что в Гаване снова открылось американское посольство и мы возобновили дипломатические отношения с Кубой.

Но мои доводы были бессильны. И поэтому, когда Мария настояла на том, чтобы я взяла с собой ее четки, спрятав их в сумке, я, принимая во внимание то, что и так сильно рискую, перевозя прах бабушки, возражать не стала. Дополнительная удача мне не помешает.

Я прошла вперед, двигаясь за другими путешественниками.

Пожалуйста, просто помоги мне отвезти бабушку, и я обещаю тебе, что до конца путешествия буду держаться подальше от любых неприятностей.

Один из офицеров коротко мне кивнул, и я быстро убрала свою сумку с ленты. Внутри меня все ликовало, когда я направилась в зону выдачи багажа.

Я забрала остальные вещи и прошла по зеленому коридору мимо таможенной службы. С каждым шагом нервное напряжение спадало, и ему на замену пришла радость сродни той, которую испытываешь накануне Рождества. Я ждала этого момента всю свою жизнь.

Я вышла из здания аэропорта, и перед моим взором предстала Гавана. Я впервые в жизни вдохнула воздух Кубы. Несмотря на легкий ветерок, воздух был очень влажным, и я почувствовала, что мои волосы начали прилипать к шее. В январе в Гаване так же жарко, как в Майами. Я открыла сумку и достала солнцезащитные очки.

На пешеходной дорожке рядом с аэропортом царил хаос: друзья и родственники обнимали друг друга, тут и там слышалась громкая испанская речь, люди загружали сумки в огромные багажники ретро-автомобилей, перекрашенных в яркие цвета. Очевидно, владельцы очень гордились своими машинами.

Передо мной была толпа людей, некоторые из них держали в руках таблички с именами. Я рассматривала их в поиске Анны Родригес. Я не могла дождаться встречи с женщиной, о которой моя бабушка столько рассказывала — и ее рассказы были наполнены ностальгией и любовью.

С самого раннего детства мы были неразлучны. Ее семья жила по соседству с нами, и мы часто играли вместе в саду Марисоль, я рассказывала тебе о том, как однажды решила перелезть через стену между нашими домами?

Дружба бабушки с Анной мне всегда напоминала историю Люси и Этель, причем, судя по всему, моя бабушка была в роли Люси.

— Марисоль Феррера?

Я обернулась, услышав свое имя, и лицом к лицу столкнулась с мужчиной, который стоял, прислонившись к ярко-голубому кабриолету с массивной хромированной решеткой и белыми полосами по бокам.

— Да?

Он отошел от машины и элегантной походкой направился в мою сторону, полы его гуаяберы[3] колыхались на ветру.

Он поприветствовал меня, обратившись ко мне на очень правильном английском, и протянул руку.

— Меня зовут Луис Родригес. Моя бабушка попросила встретить вас. Она приносит извинения за то, что лично не смогла приехать — сегодня ей нездоровится.

Я пожала протянутую руку, почувствовав прикосновение мозолистых пальцев. Его рукопожатие было крепким, а кожа — теплой. Он коснулся внутренней стороны моего запястья, и когда он отпустил мою ладонь, я почувствовала, как дрожь пробежала по моему телу.

Я моргнула и, слегка прищурив глаза, рассмотрела его, сожалея о том, что недостаточно внимательно слушала Беатрис, когда та рассказывала про семью Анны.

На вид ему было столько же лет, сколько и мне, может, на пару лет старше — где-то тридцать пять. Волосы густые и чуть светлее моих — не черные, а, скорее, каштановые. У него были смуглая кожа и темно-карие глаза, вокруг которых разбегались лучики морщинок. Аккуратная борода обрамляла подбородок.

Это такая красота, которая редко встречается у мужчин — отдельные черты кажутся невзрачными, но в их сочетании проявляется мощная харизма, которая привлекает ваше внимание, и вы не можете пройти мимо.

— С ней все в порядке? — спросила я, перейдя на испанский. Я старалась не обращать внимания на приступ волнения, из-за которого у меня сжимался желудок.

Его полные губы расплылись в улыбке, сразившей меня наповал. Мне показалось, что я его удивила.

— Она в порядке, — ответил он на испанском. — Просто устает, ведь ей уже много лет.

Моя бабушка умерла в семьдесят семь лет. Значит, Анне уже почти семьдесят восемь.

— Она с нетерпением ждет встречи с вами. Все последние недели она только о вас и говорила.

Он наклонился вперед, взяв в одну руку мой большой чемодан, а в другую сумку.

— Можем идти? Больше ничего нет?

Я кивнула. Он проигнорировал мои слова о том, что я сама могу донести багаж, и мне ничего не оставалось, кроме как проследовать за ним к машине. Я не удержалась и провела рукой по ее гладким изгибам.

— Первый раз на Кубе? — спросил он, положив в салон маленькую сумку и открыв для меня пассажирскую дверь.

— Да.

Я уселась на огромное сиденье и принялась рассматривать салон. Кресла были обиты кожей, которая когда-то давно была белой, но за долгое время приобрела кремовый оттенок. Я представила себе, как моя бабушка сидела в похожем автомобиле, а на ней было надето одно их тех платьев, что я видела на старых фотографиях, где была запечатлена ее жизнь на Кубе. На мгновение я почувствовала себя путешественником во времени.

Я подождала, пока Луис не загрузил сумки в багажник и не уселся за руль. Затем он завел старый мотор. Я инстинктивно потянулась за ремнем безопасности и оторопела, когда ничего не нащупала.

Точно.

Я действительно оказалась в другом времени.

— Это поразительно. Вы своими руками восстановили этот автомобиль?

— У меня есть двоюродный брат. У него руки растут из нужного места. — Он ласково похлопал по приборной панели. — У нее непростой характер, но я хорошо о ней забочусь, и она отвечает мне взаимностью.

Я усмехнулась.

— Так ваша машина женского пола?

— Конечно.

Выезжая на дорогу, он просигналил и помахал из окна рукой проезжавшему мимо автомобилю. На шоссе мы оказались в компании самых разных машин — от классических квадратных до более современных. Некоторые автомобили не утратили свой первоначальный вид, как и автомобиль Луиса; а некоторые выглядели так, словно их собрали непонятно из чего и они не разваливаются только благодаря молитвам владельцев. Мы набрали скорость, пальмы проносились мимо нас, и мне пришлось схватиться за дверцу. Несмотря на свой почтенный возраст, машина оказалась удивительно резвой. Мои волосы развевались на ветру, благодаря которому жара уже не ощущалась так сильно.

Дорога была неровной, и мы наехали на несколько ухабов. Без ремня безопасности меня бросало из стороны в сторону. Вдоль дороги появились гигантские плакаты, восхваляющие величие Кубинской революции и превосходство коммунизма. Сначала я увидела лицо Фиделя Кастро, который смотрел прямо на меня, а следом за ним — изображение Че Гевары с развевающимися на ветру волосами. В детстве эти двое казались мне монстрами, и мне сейчас было странно наблюдать, что здесь их не то что не критикуют, а, наоборот, превозносят.

— Так вы писательница, — прокричал Луис достаточно громко, чтобы я его услышала сквозь шум ветра и проезжающих мимо автомобилей.

— Да, — крикнула я в ответ. — В основном работаю на фрилансе.

Мне потребовалось лет десять написания статей и постов в Интернете, прежде чем я стала относиться к себе как к писательнице. И до сих пор я втайне боюсь, что меня одернут и сделают замечание, если я буду так себя называть. Писательство — не тот род деятельности, к которому с уважением или пониманием относились в моей семье — заработки были слишком незначительны, график слишком неустойчив, и выбранный мною род деятельности считался недостаточно престижным. Мои родственники относились к моему занятию как к забавному хобби, над которым можно посмеяться на вечеринке. Родные не верили, что, занимаясь этим, я смогу содержать себя. Им бы больше понравилось, если бы я стала работать в компании Перес Шугар. Понравилось бы всем, кроме моей бабушки.

Марисоль, жизнь слишком коротка, чтобы быть несчастной. Не бойся совершать ошибки. Слушай свое сердце и поступай так, как оно тебе подсказывает, а не так, как советуют все вокруг. Посмотри на нас. Когда-то у нас было все, а потом в один миг мы все потеряли — все разрушилось словно песочный замок. Ты никогда не знаешь, что подкинет тебе судьба.

Когда в журнале была опубликована моя первая статья, бабушка купила сорок экземпляров и раздала их всем своим знакомым. Она едва не каждому встречному говорила, что ее внучка написала великолепную статью о том, как правильно организовать хранение одежды, и теперь она сама решила переделать свою гардеробную.

— О чем вы пишете?

Меня удивил искренний интерес, с которым был задан вопрос. Я привыкла к тому, что меня либо спрашивают о моей работе просто из вежливости, либо начинают шутить и задавать вопросы, когда я планирую начать заниматься чем-то действительно серьезным.

— Я пишу про различные житейские дела, — ответила я. — О путешествиях, моде, еде и тому подобном. Сейчас я работаю над статьей, посвященной тому, как в условиях налаживающихся отношений развивается туризм на Кубе.

— Вам нравится этим заниматься?

Забавно, но он был первым, кто задал мне этот вопрос. Обычно люди спрашивают меня о том, где я публикуюсь, пишу ли я для крупных изданий, таким образом они пытались определить, успешна ли я в их понимании: есть ли у меня деньги, слава и известность. Мне было приятно, что его интересует сама суть — почему я пишу.

— В основном да. Это весело. Мне нравится путешествовать и посещать новые места, нравится знакомиться с людьми. Это обычно похоже на пазл — я представляю, что должно получиться в итоге, как я закончу свою статью, но, когда сажусь за компьютер, еще не знаю, что именно я напишу. Это в некотором роде магия — слова сами ложатся на бумагу, когда я пытаюсь выразить то, что чувствую. Каждый раз, когда я только начинаю изучать новую тему, меня ожидает что-то новое, ранее неведанное.

А еще мне нравилась свобода, которую мне давала моя работа. Но я не стала об этом говорить. Если я долго нахожусь на одном месте, мне становится неспокойно. Я всегда возвращаюсь в Майами, но через пару месяцев мне уже не терпится куда-нибудь уехать. Из-за этой жажды к перемене мест пострадали другие аспекты моей жизни. Смерть бабушки и те воспоминания, которые она оставила после себя, заставили меня задуматься: мне тридцать один год, у меня нет мужа, нет детей, я живу только работой, которая мне нравится, но которую я не люблю.

— Так, значит, вам нравится этот элемент неожиданности?

Я никогда не думала в этом направлении, но…

— Да, думаю это мне и нравится.

Мы проехали мимо стены, расписанной граффити с изображением флагов Кубы, и я скользнула взглядом по Луису. Его рука лежала на сиденье рядом с моей рукой, нас разделяло несколько сантиметров.

Интересно, он когда-нибудь покидал Кубу? Интересно, те кубинцы, которые не уехали, испытывают злость по отношению к тем, кто покинул страну? Интересно, их беспокоит, что мы попытаемся вернуть себе то, что нам принадлежало до революции? А его интересует, как живет мир за пределами Кубы? Я чувствовала себя несколько странно от того, что попала в страну, настолько отрезанную от остального мира. Наверное, у нас очень разные взгляды на жизнь.

— Просто задайте мне вопрос, — с улыбкой сказал он, глядя в зеркало заднего вида. — Я практически чувствую как они крутятся у вас в голове.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он лишь покачал головой, не отрывая взгляда от дороги.

— Журналисты.

В этом слове прозвучало некоторое снисхождение.

— Чем вы занимаетесь? — спросила я вместо того, чтобы спорить с ним.

— Я профессор истории в Университете Гаваны. Я читаю лекции по истории Кубы. Если вам для статьи нужна информация о городе, я буду счастлив ответить на все ваши вопросы.

— Это было бы прекрасно, спасибо. У меня есть список того, что я хочу посетить — Малекон, отель «Националь», Тропикана, — но я также хотела бы посмотреть на те места, куда обычно ходят местные.

— Буду рад все вам показать.

Когда я приняла предложение Анны остановиться у нее, то не ожидала, что в комплекте получу индивидуального гида. Я была благодарна ему за предложение. И мне будет очень приятно прогуляться по Гаване в компании красивого интеллигентного мужчины.

— Что вы знаете о Кубе? — спросил он.

— Я выросла на рассказах о ней, — с гордостью ответила я. — Моя бабушка обожала проводить время, рассказывая мне истории о Кубе, о доме, в котором она выросла, о поездках в Варадеро, о танцах на площадях. Куба всегда присутствовала в моей жизни. Мы ели кубинскую еду, мы слушали кубинскую музыку. Но после смерти бабушки мне кажется, что Куба стала от меня чуть дальше.

— Ваш отец родился здесь?

— Нет, он родился после того, как бабушка уехала в 59-м.

— И он не захотел приехать с вами?

Я пожала плечами.

— У него много работы. Он управляет семейным бизнесом, и у него почти нет свободного времени.

Мой отец был человеком дела, он был не склонен к сантиментам и самоанализу. Когда отношения между Соединенными Штатами и Кубой нормализуются — если они нормализуются, — вполне возможно, его заинтересуют перспективы сотрудничества с новым рынком. Но приехать просто так? Чтобы полюбоваться на семейное наследие? Нет.

— Сахарный бизнес, не так ли?

Я кивнула. Мне стало интересно, что еще поведала ему о нас его бабушка.

— Моя бабушка завещала, чтобы ее прах был развеян здесь. И она сказала, что я сама пойму, где лучше это сделать. Но после того, как я поговорила с ее сестрами, я так и не поняла, какое место лучше всего подойдет. Они подкинули мне несколько идей, но мне хотелось бы самой посетить все, чтобы лучше их прочувствовать. Бабушка доверила мне эту задачу, и я не хочу ее подвести.

Мой дедушка покоился на кладбище в Майами, но из бабушкиного письма было понятно, что она не желает, чтобы ее похоронили на американской земле.

Я всегда говорила, что я вернусь, и теперь тебе предстоит сделать это для меня. Тебе предстоит вернуть меня туда, откуда мне пришлось уехать.

— Соболезную вашей утрате. Вы с ней были близки?

— Она заменила мне мать.

Он кивнул так, словно понимал, что мне не просто произносить эти слова.

— Моя бабушка часто и с большой теплотой вспоминала о ней. Она надеялась, что когда-нибудь они снова встретятся.

— Моя бабушка думала, что сможет вернуться, — ответила я. Чем дольше я говорила о ней, тем сильнее ощущала горечь потери. Разговоры о бабушке для меня всегда палка о двух концах — с одной стороны, когда я о ней говорю, она становится мне ближе, а с другой — я еще сильнее ощущаю ее отсутствие.

Луис свернул на другую дорогу, и я наконец впервые увидела Гавану.

Конечно, я видела много фотографий этого города, но изображение на фотографии никогда не сравнится с реальностью. Впереди возвышались здания, многие из которых были выкрашены в яркие цвета — коралловый, канареечно-желтый и бирюзовый. Лучи солнца придавали фасадам янтарный оттенок. С яркими фасадами сочетались не менее яркие автомобили, но во многих местах штукатурка на зданиях уже отвалилась. На каменных балконах, украшенных замысловатыми коваными решетками, висело белье, а между домами были протянуты линии электропередач. Люди сновали туда-сюда и группами стояли везде, где было свободное место.

Несмотря ни на что, архитектура города была настолько красивой, что дух захватывало. Вдоль пешеходных дорожек, словно часовые, стояли черные железные фонари. Здания были украшены сложной резьбой и витиеватыми орнаментами, которые выглядели просто сногсшибательно. Но из-за отвалившейся штукатурки на стенах домов образовались серые проплешины, и возникало ощущение, что город не мешало бы хорошенько помыть.

Гавана напомнила мне женщину, которая когда-то была роскошной, а теперь переживает непростые времена, не утратив до конца следы своего былого величия. Словно я смотрела на старую поблекшую фотографию, на которой осталось изображение былой эпохи, но чьи края пожухли со временем.

Когда я закрывала глаза, то представляла себе Гавану такой, какой мне описывала ее бабушка. Но когда открывала их, видела, во что превратилась Гавана за почти шестьдесят лет изоляции. Я была рада тому, что бабушка не узнает, в какой упадок пришел столь горячо любимый ею город.

— Когда-то здесь было очень красиво, — сказал Луис, и его слова удивили меня. Наши взгляды встретились.

— Да. Это нетрудно заметить.

— С каждым годом Гавана стареет все больше, — вздохнул он, переводя взгляд на дорогу. — Мы красим и штукатурим дома, стараемся приводить их в порядок, но работы слишком много.

Все было понятно без слов. Без денег они мало что могли изменить.

— Старая часть Гаваны выглядит лучше, чем другие ее районы. Они сохраняют ее для туристов, поэтому, если вам интересно посмотреть, как город выглядел раньше, у вас будет такая возможность.

Испанцы основали старую часть города в шестнадцатом веке. Из того, что я читала и слышала, я знаю, что Гавана разделена на разные районы, каждый из которых имеет свои особенности. Одной из причин, почему я предпочла остановиться у Анны, а не в гостинице, было то, что ее семья до сих пор проживала в доме по соседству с домом моей бабушки — тем самым домом, где родилось и выросло не одно поколение Пересов.

— Что вы можете рассказать мне о Мирамаре? — спросила я, переводя разговор на район, в котором жила бабушка.

— А что вам интересно услышать? Лекцию профессора истории или рассказ человека, который прожил в этом районе всю свою жизнь?

— Думаю, и то и другое.

— Современная история кубинцев — это в первую очередь история о том, как людям пришлось приспосабливаться. Выживать за счет тех ограниченных ресурсов, которые нам дала великая революция.

Он произнес слова «великая революция» с некоторым осуждением. Наверное, здесь подобное поведение считалось кощунством.

— Мирамар выглядит лучше, чем большинство других районов, благодаря расположенным там посольствам. Некоторые здания требуют ремонта, но в целом все не так уж плохо. Сейчас в Мирамаре проживают многие генералы и высокопоставленные чиновники. Они живут в тех домах, в которых раньше жили приближенные Батисты и самые влиятельные семьи Кубы. — Теперь осуждение в его словах прозвучало более отчетливо. — Вот такой у нас прогресс. Мы избавились от паразитов, и теперь посмотрите, кто занял их место.

Меня удивила прямота его слов и то пренебрежение, с которым он говорил.

— В нашем доме мы открыли ресторан, — продолжал Луис. — Он заполнен туристами из Европы, потому что большинство кубинцев никогда не смогли бы позволить себе обед в нашем ресторане, если бы не субсидии за счет высоких цен для приезжих. Разумеется, высоких для местного населения.

Я слышала о том, что правительство разрешило кубинцам открывать неофициально рестораны у себя дома. У меня был список лучших заведений Гаваны, о которых я собиралась написать в статье, и ресторан под управлением семьи Родригес был в моем списке.

— Ваша бабушка готовит сама?

— В основном да. Мы принимаем каждого посетителя нашего ресторана как члена семьи. С каждым годом ей становится все труднее, но ей нравится угощать гостей. Когда у меня есть возможность, я ей помогаю.

— А ваши родители? Они тоже живут в Мирамаре?

Он не сразу мне ответил. Какое-то время он просто молчал, постукивая пальцами по обтянутому кожей рулю. Он свернул с шоссе на боковую улицу, и перед нами неожиданно возник океан. Вода была идеального бирюзового цвета, как коробочки от Тиффани, а волны, ударяя о берег, превращались в белую пену.

— Мой отец умер, когда я был ребенком. Он воевал в Анголе.

— Мне очень жаль, — сказала я. — Он был военным?

— Да. Он служил в армии, был офицером. Воевал в Анголе в 88-м. Битва за Куито-Куанавале. Героическая смерть. Моя мама работала в ресторане вместе с бабушкой.

Он сказал мне это с обманчивой прямотой. Я поняла, для чего это было сделано — сразу рассказать чуть больше, чтобы избежать дополнительных вопросов.

Мы замолчали, и остаток пути я с удовольствием рассматривала пейзажи, представляя, как моя бабушка прогуливалась по этим улицам, стояла около этих фонарей, бродила вдоль этого берега, а вода касалась ее ног. Я также представляла ее сестер — озорную Беатрис, которая хулиганила везде, где оказывалась; Изабель, которая всю свою жизнь оплакивала потерянную любовь и покинула нас почти два года назад; и Марию, самую младшую из моих двоюродных бабушек, которая в момент отъезда была совсем ребенком.

Панорама района напомнила мне испанские улочки Корал Гейблс, и мне стало понятно, почему бабушка выбрала именно эту часть Майами, когда переехала в Соединенные Штаты. Именно там она попыталась воссоздать страну, которую любила и которой была лишена.

Среди деревьев преобладали огромные пальмы, их переплетенные тонкие стволы являлись доказательством того, что острову приходится сопротивляться нападкам природы, которая так часто обрушивает на него ураганы. Здания пребывали в разной степени упадка и выглядели так, словно были призраками жизни, разрушенной революцией. А рядом с полуразвалившимися домами возвышались современные гостиницы, построенные для привлечения европейских туристов, и пестрели вывесками магазины и бары, ориентированные на ту же клиентуру. В стороне одиноко стоял неработающий фонтан. Он был разбит, украшавшие его русалки грустили без дела. Казалось, будто злой волшебник наложил на него свои чары.

Мы продолжали ехать, жизнь на улицах кипела, люди шли по своим делам или стояли на остановках в ожидании автобуса.

Мы выехали на улицу Кинта Авенида, на которой выстроились в ряд здания посольств. Я увидела большие дома, окруженные заросшими лужайками, увидела пустые бассейны во дворах. Здесь было больше пространства, участки домов были более просторными, и, судя по состоянию зданий, Мирамар показывал лучшие результаты по сравнению с другими районами Гаваны, несмотря на то что даже здесь состояние домов сильно отличалось от привычного мне. Не говоря уже о блеске и великолепии, о которых рассказывала мне бабушка.

Дома походили на роскошные европейские поместья, материалы привозили из Франции и Испании на огромных кораблях. Кусты и деревья были идеально подстрижены, повсюду цветы, в воздухе чувствовался аромат апельсинов, а мы скрывались от солнца в тени огромных пальм.

Луис указал на здание российского посольства, когда мы проезжали мимо. Его было невозможно не заметить — высокое здание, похожее на ракету, взмывающую в небо.

Большой автомобиль Луиса, словно корабль, преодолел один поворот, и мы оказались на улице, где раньше жила моя семья.

Луис остановил машину напротив дома. Несмотря на поблекшую краску, я сквозь железные ворота сразу узнала этот дом.

Он был выкрашен в светло-розовый — такой цвет бывает у внутренней стороны ракушек. Беатрис обожала стоять на балконе второго этажа словно королева перед двором.

А где же я была в это время?

Наверное, вместе с Марией плавала в бассейне. Или читала в библиотеке. А после мы вместе шли на кухню, и повар, не дожидаясь обеда, угощал нас чем-нибудь вкусненьким. Мама очень не любила такие перекусы, но запретный плод сладок.

Я сняла очки и вышла из машины. Направляясь к дому, рассматривала пальмы, а потом остановилась перед входом. Беатрис мне рассказала, что дом был построен в стиле барокко предыдущими поколениями семьи Перес. То, что я видела перед собой, не было похоже на фотографии, которые мне показывали друзья нашей семьи и бывшие сотрудники компании. Но отголоски былой роскоши еще чувствовались.

— Кто теперь здесь живет? — спросила я Луиса, когда он подошел и остановился рядом со мной. Он стоял молча, держа руки в карманах своих брюк цвета хаки. Рукав его рубашки касался моего голого плеча, и я физически ощущала тяжесть его тела.

— Несколько десятков лет назад сюда переехал российский дипломат, — у него перехватило дыхание, когда наши руки соприкоснулись. — Я тогда был подростком.

Спальня моей бабушки находилась в задней стороне дома. Из ее окна открывался вид на океан, и я сгорала от желания оказаться сейчас там.

— Сейчас кто-то есть дома?

Может быть, мне удастся уговорить их впустить меня? Из всех мест, из которых мне нужно было выбрать то, где упокоится прах моей бабушки, дом ее детства казался лучшим вариантом.

— Сейчас никого нет.

Солнце освещало здание, добавляя ему сияние, украшавшее все вокруг. Небо было невероятного голубого цвета, казалось, оно вместило в себя все оттенки синего, которые только можно представить. Белые облака оживляли картину.

Никогда раньше я не видела ничего более прекрасного.

— Он прекрасен, — прошептала я, обращаясь скорее к себе, чем к Луису. Я сделала шаг вперед и руками прикоснулась к железным воротам, закрывающим доступ на территорию.

Были только я и дом, все остальное словно перестало существовать.

Прошла одна минута. Две.

Неохотно я опустила руки — мне не хотелось уходить. Когда я повернулась к Луису, то увидела, что он смотрит не на дом, а на меня.

— Мы можем продолжить? Я достану багаж, и вы разместитесь в вашей комнате? — уточнил он, избегая моего взгляда.

Я лишь кивнула, не в силах произнести ни слова.

Луис жестом показал мне, куда идти. Я снова вызвалась самой нести свои сумки, но получила отказ. Я пошла по тротуару к соседнему дому, а Луис следовал за мной.

Дом семьи Родригес оказался трехэтажным. Он был выкрашен в бледно-желтый цвет. По сравнению с другими строениями состояние этого дома было вполне удовлетворительным. Здание с достоинством встречало свою старость. Вдоль одной стены расположился ресторан — знак того, что обитателям этого дома пришлось изменить свое положение в обществе. Люди толпились на улице, там, где стояли столики. Большие, от пола до потолка, стеклянные двери открывались внутрь, и можно было рассмотреть интерьер обеденного зала.

Мы прошли по дорожке, посыпанной гравием, и Луис повел меня к главному входу. Двери открылись со скрипом, и мы вошли внутрь. Прихожая была отделана мрамором, местами уже потрескавшимся, но, несмотря на это, выглядела она очень впечатляюще. Судя по пустым местам на стенах и в комнате, большое количество предметов интерьера было продано, а те, что остались, сохранились в хорошем состоянии, несмотря на возраст.

Бабушка рассказывала, что семья Анны занималась бизнесом по производству рома, пока Кастро его не национализировал, но даже пятьдесят лет коммунизма не смогли стереть следы былого богатства.

Стены были выкрашены в пастельный зеленый цвет. На одной висело тяжелое зеркало в позолоченной раме, украшенной ирисами. В некоторых местах позолота потемнела. Другая была увешана картинами вперемешку со старыми фотографиями. С потолка свисала люстра, двойная лестница вела на второй этаж

— Очень красивый дом.

Луис снял очки и улыбнулся.

— Благодарю.

— Марисоль?

Я обернулась.

Она вышла из дверного проема со стороны коридора. Несмотря на то что прошло пятьдесят лет, я сразу узнала в ней ту девочку, которая смотрела на меня со старых бабушкиных фотографий.

Анна Родригес была миниатюрной женщиной — на несколько сантиметров ниже меня — со стройной фигурой. Завитки ее темных волос выглядывали из-под ушей, на щеках был румянец, а на лице — широкая улыбка.

В три шага она пересекла коридор, распахнула руки и обняла меня.

— Марисоль.

Она произнесла мое имя с такой любовью, что, если у меня и оставались сомнения, стоит ли мне останавливаться в чужом доме, они мгновенно улетучились. Она встретила меня так, как бабушка встречает родную внучку, вернувшуюся после долгого отсутствия. Я утонула в ее объятиях, и мои глаза наполнились слезами. Что-то в ее жестах, в том, как она держалась, напомнило мне бабушку. Она пахла ароматами кухни — я мгновенно узнала запах мохо[4] и черных бобов, а на талии у нее был повязан передник.

Не скажу, что считаю себя плаксой, но учитывая все обстоятельства — с одной стороны, мое горе, с другой — волна ностальгии, — мне было непросто справиться с эмоциями. Истории, которые я слышала в детстве, стали реальностью. Куда бы я ни посмотрела, я ощущала дух бабушки, дух моей семьи, наше наследие.

Анна улыбалась, а в ее карих глазах стояли слезы.

— Ты похожа на Элизу.

Так и есть. Я унаследовала от бабушки черные волосы. Как и у бабушки в молодости, волосы у меня были длинные. У меня такой же овал лица — в форме сердечка. И у меня ее рот. А еще я унаследовала ее миниатюрную фигуру.

В глазах Анны промелькнул огонек.

— Хотя и от Беатрис есть немного.

Более приятного комплимента невозможно представить. Тетя Беатрис — самая красивая в нашей семье. Истории о том, как она разбивала сердца, стали легендами.

— Благодарю вас.

— Как она? Как Беатрис?

— Хорошо. Она передала вам подарки.

— Она все еще…

Ей не нужно было заканчивать фразу.

Я захихикала.

— Ну разумеется.

Моя двоюродная бабушка была причиной многих скандалов, которые не знали границ и охватывали целые страны и континенты.

— А Мария?

— У нее все хорошо. Она занимается внуками — моими двоюродными братьями и сестрами.

— Я расстроилась, когда узнала про Изабель. И про твою бабушку.

Я кивнула — эмоции были слишком сильны, чтобы что-то говорить. Благодаря этому дому я чувствовала себя так, словно перенеслась во времени и очутилась на месте моей бабушки, и от этого мне стало еще грустнее. У горя есть один нюанс — никогда не знаешь, когда оно обрушится на тебя.

Анна взяла меня за руку и повела вперед, Луис остался позади нас.

— Пойдем. Я отведу тебя в твою комнату. Ты наверняка устала после перелета. Отдыхай, а после мы с тобой поболтаем.

Я не стала сопротивляться, и она повела меня вверх по огромной лестнице в приготовленную для меня гостевую комнату. Анна, не вдаваясь в подробности, объяснила, что дом был разделен на апартаменты, в которых сейчас проживают другие семьи.

Луис шел за нами, держа в руках сумки.

Мы остановились перед тяжелой деревянной дверью, выглядящей так, словно она принадлежала какому-то испанскому монастырю.

— Надеюсь, тебе будет удобно в этой комнате, — сказала Анна, толкнув дверь.

Спальня оказалась маленькой и чистой, окна были открыты, и белые льняные занавески колыхались от легкого ветерка. Кровать была придвинута к стене, рядом с ней стоял старый деревянный стол. Букет разноцветных цветов в потрескавшейся стеклянной вазе стоял на столе. В углу был шкаф, выполненный в том же стиле, что и остальная мебель, а на стене висело зеркало, по краям которого я заметила сколы и пятна. Зеркало было украшено крупными сердоликами.

— Комната отличная.

И так оно и было.

Луис поставил мои сумки рядом со шкафом и, принеся извинения, ушел, оставив меня наедине с Анной.

Она снова обняла меня, и я утонула в ароматах, исходивших от нее.

— Отдыхай. Поговорим позже.

Она ушла, закрыв за собой дверь, и я закончила осматривать маленькую комнату, распаковала сумки и переоделась в пижамные штаны и топик. Я отложила в сторону подарки, которые привезла Анне в знак благодарности за то, что она приняла меня у себя — я потратила не один час, прочесывая Интернет в поисках советов для путешественников, и надеялась, что гостинцы ей понравятся.

Я залезла под покрывало и посмотрела на потолок. С каждым мгновением мои веки становились все тяжелее и тяжелее. В голове прокручивались события сегодняшнего дня, и я ощущала прилив адреналина.

Я повернулась на бок, накрываясь с головой старенькой простыней, и глаза мои сами закрылись. Я ощущала аромат гардении, о котором рассказывала бабушка, аромат жасмина, запах жареной свинины, доносившийся из ресторана. Я услышала слабые звуки саксофона и узнала знакомую мелодию La Bayamesa.

Все это и было моей семьей, моим домом, моими корнями. Я могу сидеть в элегантной резиденции бабушки в Корал Гейблс или находиться где-нибудь в Европе, но где бы я ни была, главным для меня остается аромат мохо и мелодии моего народа.

Ветерок разбросал по подушке мои волосы, а аромат жасмина возродил в памяти воспоминания о том времени, когда я была маленькой девочкой — я вспомнила бабушкины духи и то, как она поглаживала меня по голове, когда укладывала спать.

Расскажи мне историю.

Когда я была маленькой девочкой и жила на Кубе…

Я провалилась в сон.

Глава 3

Элиза

ГАВАНА, СЕНТЯБРЬ 1958

Идеальное платье для сегодняшнего вечера — элегантное, но не слишком вычурное, в отличие от платьев, которые мама заказывает нам из-за границы, с декольте чуть более дерзким, чем я обычно ношу, с подолом, обнажающим икры, загоревшие у бассейна в загородном яхт-клубе «Гавана Билтмор».

Я достаю из шкафа белое платье от Мане, мои пальцы скользят по кружеву. Пышная юбка, узкая талия, лиф украшен нежно-розовыми цветами. Я купила его в прошлом месяце, когда мы с Беатрис ездили за покупками в Эль-Энканто, и ждала удобного случая, чтобы надеть его. После того как мама с отцом уехали в Варадеро, я стащила из ее шкафа пару бледно-розовых туфель, которые будут отлично сочетаться с цветами на лифе.

Я быстро одеваюсь, с трудом справляясь с крошечными пуговицами на спине. Надев платье, я роюсь в ящике деревянного туалетного столика в углу спальни, выбираю пару сережек и смотрю на свое отражение в тройном зеркале, висящем над столиком. Я выбираю один из стеклянных флаконов, стоящих на столике, брызгаю духами на запястья, наношу капельку за уши. Этим ароматом я пользуюсь в особых случаях.

— Ну что, готова? — Моя сестра Изабель шипит с порога моей комнаты, не спуская глаз с коридора. Никто из слуг, вероятно, не донесет на нас, но вот насчет Магды я бы не была так уверена. Няня считает себя почти что членом семьи, и ее так же заботит репутация фамилии Перес, как и нашу маму. А сегодня мы собрались на вечеринку, которая отличается от тех, что мы обычно посещаем, наряженные в бальные платья, с длинными белыми перчатками на руках и тяжелыми бриллиантовыми ожерельями на шее.

Рассматривая наряд Изабель, я выразительно поднимаю брови. Похоже, я не единственная, кто совершил набег на гардероб нашей матери. Это платье наша мама уже надевала на вечеринки — черное, приталенное и гораздо более смелое, чем все то, что она когда-либо позволяла нам носить. Если это выбор Изабель на сегодняшний вечер, то я могу только догадываться, в чем появится Беатрис.

— Я уже готова.

Я беру со столика клатч и провожу пальцами по бусинкам.

— А где же Беатрис? — спрашиваю я, стараясь говорить очень тихо. Магда обладает сверхъестественной способностью подкрадываться к нам в самый неподходящий момент. Этот урок Мария усвоила лучше всех — есть свои недостатки в том, чтобы быть самой младшей в семье.

— Жду тебя в машине.

Машина была поводом для еще одного сражения с нашей мамой, которое Беатрис в конце концов выиграла.

Изабель снова посмотрела в коридор.

— А Мария? — спросила я.

— Она спит.

Скрыть эту вылазку от младшей сестры для нас было так же важно, как скрыть ее от Магды. Мария научилась шантажировать так виртуозно, что ей мог бы позавидовать президент Батиста. А цена за то, что она не расскажет родителям о нашем побеге на вечеринку, наверняка будет несоизмеримо выше той, что мы готовы заплатить. В прошлый раз, когда Мария застукала Изабель пробирающейся в дом после свидания, она потребовала себе ее любимые жемчужные серьги и платье, привезенное из Парижа.

Я иду следом за Изабель по коридору, наши каблуки стучат по мраморному полу. Этот дом был построен в середине восемнадцатого века родоначальником семьи Перес, французским корсаром, который сколотил состояние за счет доходов, добытых нечестным путем, и удачно женился на девушке из хорошей семьи с безупречным происхождением. Он построил для нее особняк, считавшийся одним из самых больших и роскошных в Гаване, который в течение многих лет ремонтировался и обновлялся различными представителями семьи Перес. В результате получился просторный дом, богато отделанный сусальным золотом и мрамором. Я всегда считала, что у корсара денег было больше, чем вкуса, но учитывая, что после свадьбы он получил в придачу титул, этого было достаточно, чтобы наша мать с гордостью называла его своим предком.

Богатство нашей семьи зародилось на контрабанде и других, более гнусных делах, которыми промышлял корсар. Но со временем его дети и внуки начали привносить свой вклад в семейное состояние, и благодаря одному выгодному браку в конце девятнадцатого века Пересы превратились в сахарных баронов.

Сахар определил судьбу Кубы, и это было ей на благо, но одновременно привело ее к гибели.

Сейчас корсар смотрит на нас сверху вниз, пока мы на цыпочках проходим через зал, и хотя остальные наши предки, похоже, не одобряют этот маленький мятеж, сидя на своих масляно-холщовых насестах, я думаю, что будь жив наш предок-пират с его темными волосами и еще более темными глазами, в которых горит озорной огонек, он от всей души одобрил бы то, что мы сейчас делаем.

Перед тем как ступить на лестницу, мы одновременно разуваемся. Несмотря на то, что сегодня тепло, ногами я ощущаю холодный мрамор. Луна бросает на ступеньки лучи серебристого света. Мы замираем, когда слышим звуки, доносящиеся со стороны кухни и распространяющиеся по всему дому.

Неужели одна ночь свободы стоит того, чтобы так рисковать? Какое наказание нас ждет?

На какое-то время нас вышлют из города. Заставят посещать чаепития и обеды, вечеринки, на которых сын одного из деловых партнеров нашего отца будет сменять сына другого. Иными словами, обычная жизнь.

Они сейчас воюют в восточных провинциях Кубы. В Ориенте — мальчики, которые ненамного старше меня и которые должны были учиться в университете, если бы Батиста из-за своего страха не закрыл Гаванский университет много лет назад. Революционеры сражаются по всей стране, штурмуют президентский дворец, стремятся свергнуть правительство, покончить с коррупцией Батисты, но за высокими стенами нашего дома в районе Мирамар царят старые порядки. У моей матери нет времени на революции; по всей стране хаос, а у нее балы и чаепития.

Для кубинцев наступило странное время — мы чувствовали, что что-то происходит, мы слышали грохот, но продолжали жить так, будто все идет своим чередом. Еще более странное время наступило для кубинских женщин — у нас появилось право голоса, но какой смысл в голосовании, когда результаты выборов предрешены? Женщины нашей семьи учатся в лучших школах, растут в окружении преподавателей, каждый из которых изрядно от нас натерпелся, особенно от Беатрис. Но женщины семьи Перес не должны работать, как бы им этого ни хотелось. Мы — бесполезные птицы, сидящие в золотой клетке, пока наши землячки служат в правительстве, а некоторые даже затевают революцию. Времена изменились на нашем маленьком острове. Небольшой костер превратился в огромное пламя, охватившее всю Кубу, между тем наши поместья — словно преграда на пути модернизации, перемен и свободы.

Вот почему мы время от времени совершаем чрезвычайно глупые поступки — например, тайком выбираемся из дома глубокой ночью. Когда стоишь рядом с пламенем, пожирающим все вокруг тебя, искры от огня обязательно попадут на подол твоей юбки.

Мы добираемся до входной двери, один раз останавливаясь, чтобы пропустить служанку, которая завершает свои ночные обязанности, напевая себе под нос какую-то песенку. Как только горничная заканчивает вытирать пыль со стола в прихожей, Изабель выходит первой, а я иду следом и, поморщившись, закрываю за собой тяжелую входную дверь. Я снова надеваю мамины туфли и замираю при виде Беатрис, которая стоит, прислонившись к своему кабриолету.

Ее платье выглядит так, словно оно нарисовано на ее роскошном теле. Я не знаю, где она его купила или где прятала, но такое платье надевают, когда хотят устроить скандал. Беатрис в этом поднаторела.

Из всех дочерей Эмилио Переса Беатрис самая эпатажная. Она просто обожает ходить по острию ножа. Спорит с нашими родителями о поступлении в университет, хочет изучать право, цитирует философов и радикалов. Именно она настояла на том, чтобы мы улизнули сегодня ночью.

— Ну что, вы готовы? — спрашивает Беатрис. Ее взгляд скользит по мне. Она не говорит ни слова, и я немного расслабляюсь. Элегантный вкус Беатрис признают все в Гаване.

— Я думала, мы говорили о благоразумии, — ворчит Изабель рядом со мной. — Не очень-то благоразумно с твоей стороны припарковать свою машину перед домом, где все могут ее увидеть.

— Никто ничего не скажет, — усмехается Беатрис. — Они слишком боятся нашу маму, чтобы обсуждать эту тему.

Отец управляет своим бизнесом, но мать управляет нашим домом твердой рукой, усыпанной драгоценными камнями.

— Ты слишком беспечна, — парирует Изабель.

Я отключаюсь от их перебранки — это обычное дело для нас. Мой взгляд скользит по высоким каменным стенам и останавливается на доме моей лучшей подруги Анны. Я считаю окна так, как делала уже много лет, пока не добираюсь до второго этажа и не останавливаюсь на третьем. В ее спальне горит свет…

— Элиза!

Изабель садится на заднее сиденье машины и машет мне рукой, в то время как Беатрис, несмотря на свое тесное, сковывающее движения платье, проскальзывает на водительское место.

Я отправляюсь в ночь вслед за сестрами.

Вечеринка проходит в доме в Ведадо, в нескольких кварталах от университета Гаваны. Хозяин дома — друг Альберто — молодого человека Изабель. Беатрис выбирает место для парковки, и как только она останавливается, мы выходим из машины. Я иду следом за ней и Изабель. Гости выходят из дома на улицу, а сам дом, наполненный шумом и музыкой, сотрясается от смеха.

Он представляет собой довольно симпатичное двухэтажное строение, выкрашенное в чистый белый цвет. На втором этаже есть балкон, на который выходит все больше гостей. С первого взгляда становится понятно, что мы перестарались с нарядами. В этом нет никаких сомнений. С таким же успехом мы могли бы просто объявить всем присутствующим, что мы не отсюда, что мы из другой части города. Наша главная задача сегодня — остаться неузнанными; наши имена и лица довольно хорошо известны, но я сомневаюсь, что те, кто пришел сюда сегодня, проводят много времени за чтением светской хроники в Диарио-де-ла-Марина.

Беатрис пробирается сквозь толпу, покачивая бедрами. Очевидно — она вышла на охоту. Она так настаивала на том, чтобы мы приехали сюда сегодня вечером, что мне начинает казаться, что Изабель — не единственная, кто встречается с мужчиной, которого не вполне одобряют наши родители. С другой стороны, если бы Беатрис встречалась с кем-то неподходящим, она бы ни за что не стала держать это в тайне. Наоборот, она бы с гордостью всем его представила и усадила бы за большой обеденный стол — его наша мама привезла из Парижа, чтобы посоревноваться со своей конкуренткой и по совместительству лучшей подругой, которая свой обеденный стол привезла из Англии.

Из проигрывателя доносится мелодия Бенни Море, там и тут я вижу танцующие пары. Дистанция между телами чуть меньше, чем это принято на официальных вечерах, которые организует наша мама, руки танцующих спускаются чуть ниже, пальцы сжимают ткань, щеки прижаты друг к другу. Женщины танцуют с той свободой, которую я жажду, их бедра изгибаются, их движения не оставляют сомнений в том, что эти женщины вовсе не стесняются той женственности, которой наградил их Бог. Воздух переполнен страстями, они проникают во все щели и углы, прячутся за сцепленными руками, парят над склоненными головами. Это просто какое-то безумие, от которого нет спасения.

Толпа поглощает Изабель и Беатрис, и я остаюсь одна. Я стою в своем слишком официальном платье и ощущаю себя словно на задворках вечеринки. Я ищу хоть одно знакомое лицо, кого-то, кто, как и я, оказался там, где не должен находиться. Меня переполняют чувства — я разрываюсь между дискомфортом от грубых и непристойных эмоций, царящих здесь, и легкой зависти.

Я беру один из напитков, которые щедро предлагаются гостям, ром кажется мне слаще и крепче, чем все то, что я обычно пью. Я нахожу удобное место у стены, откуда могу наблюдать за всеми. В такой семье, как моя, быстро привыкаешь следить за происходящим, оставаясь в тени. Я никогда не была такой, как Беатрис, для которой нет большего счастья, чем риск. И я не такая, как отчаянно влюбленная Изабель, или как Мария, склонная к вспышкам гнева. Мне более чем достаточно просто стоять, время от времени делать глоток рома, слушать музыку и смотреть, как танцуют пары. По крайней мере до сегодняшнего дня было именно так.

Пока я не увидела его.

Странно то, что сначала я заметила костюм, а только потом мужчину, который был в него одет. Кубинское общество скромностью не отличается; мы щеголяем своим богатством и статусом, как павлины. Этот мужчина павлином не был. Его костюм не был скроен безупречно, он не сидел идеально по фигуре, и он не был предназначен для того, чтобы произвести впечатление. Это был практичный, абсолютно черный костюм, надетый на высокое худое тело. Именно эта простота меня привлекла — я уже порядком устала от павлинов.

Незнакомец разговаривал с двумя другими мужчинами, засунув руки в карманы и опустив глаза. У него было суровое лицо — волевой подбородок, острые скулы и удивительно полный, сочный рот. Его кожа была на пару оттенков темнее моей, а черные волосы вились беспорядочной копной.

На его лице не было улыбки.

Я потягивала ром, наблюдая за ним и пытаясь угадать его возраст. Большая часть гостей выглядит немного старше меня — возможно, им чуть за двадцать — и, хотя облик незнакомца довольно строгий, он не кажется сильно старше остальных.

Он говорит быстро и активно жестикулирует.

Я постукиваю ногой в такт музыке и в такт биению моего сердца в те моменты, когда смотрю на него. Я хочу, чтобы он тоже посмотрел в мою сторону и заметил меня.

Чудесным образом так и происходит. Может быть, мое платье немного волшебное.

Посреди разговора он поворачивается, и его руки застывают в воздухе. Он становится похожим на дирижера, исполняющего симфонию. Он оглядывает толпу, в глазах та же жесткость, что и в выражении его лица. За этой жесткостью скрывается жажда — жажда, которую я видела раньше, — та самая, с которой смотрят на мир и не боятся сказать, что он недостаточно хорош, не боятся требовать большего, не боятся требовать перемен. Он выглядит как человек, который верен своим убеждениям, что в наши дни очень пугает.

У меня перехватывает дыхание.

Его зрачки расширяются, будто он слышит мое дыхание сквозь мелодию Бенни Море, сквозь веселье и грех, наполняющие вечеринку.

Незнакомец не кажется бессердечным, просто жизненные испытания ожесточили его. Он останавливает на мне свой взгляд, и губы его на мгновение замирают. Он не отворачивается, не делает вид, будто смотрел на что-то другое и случайно взглянул на меня — он не делает ничего из того, что требуют правила приличия. Напротив, он продолжает рассматривать меня, и медленно, очень медленно по его лицу расплывается улыбка, отчего лицо становится неожиданно красивым.

Я замираю, слыша в голове мамин голос — не ерзай, улыбайся — не слишком сильно — расправь плечи, — пока голос не растворяется в шуме вечеринки, которую она никогда бы не одобрила. Через мгновение незнакомец уже стоит передо мной. Он немного выше и немного шире в плечах, чем казался, когда был на другом конце комнаты.

Я сглатываю, поднимаю голову и смотрю в серьезные карие глаза.

— Привет, — говорит он, произнося совершенно обычное приветствие голосом, в котором тоже нет ничего особенного.

— Привет, — эхом откликаюсь я, в промежутке между приветствиями прокручивая в голове тысячу догадок о том, кто он такой, что он делает, почему он пересек комнату, чтобы поговорить со мной.

Уголки его губ поднимаются, а взгляд немного смягчается.

— Меня зовут Пабло.

Я несколько раз про себя повторяю имя незнакомца, чтобы оценить его звучание, и только потом называю свое:

— Элиза.

Кто-то проносится мимо и толкает меня локтем. Я подаюсь вперед, ром из моего стакана выплескивается и едва не попадает на черный костюм Пабло. Он протягивает руку, чтобы поддержать меня, его ладонь прикасается к моей руке.

Я моргаю, пытаясь прийти в себя. Мой стакан — не единственное, что потеряло точку опоры.

— Раньше я не видел тебя на вечеринках у Гильермо, — говорит Пабло.

Гильермо, должно быть, хозяин дома, друг друга друга или что-то в этом роде молодого человека Изабель.

— Я никогда раньше не была здесь.

Пабло кивает, на его лице все то же серьезное выражение, и я пересматриваю свое предположение о его возрасте. Он явно старше, лет под тридцать или чуть больше.

Другой человек толкает меня в спину, и Пабло встает между мной и остальной толпой, он пытается поддержать меня, и его рука слегка сдавливает мой локоть.

Песня меняется, темп ускоряется, гости танцуют под энергичный ритм, а мы остаемся прижатыми к стене. Его рука продолжает поддерживать меня под локоть. Его длинные и тонкие пальцы… Он зарабатывает на жизнь физическим трудом, его поношенный костюм совсем не вяжется с публикой, собравшейся сегодня.

Пабло отпускает меня. Я смотрю вверх.

Его рот слегка приоткрыт, глаза прищурены, как будто он не знает, что делать дальше с девушкой, стоящей перед ним.

Еще одно тело врезается в нас. Ром из моего стакана снова выплескивается.

Пабло наклоняется ко мне, стараясь перекричать громкую музыку и смех. Мое сердце колотится, нервы напряжены, и я замираю в предвкушении его слов.

— Ты не хочешь выйти на улицу? — спрашивает он. — Там гораздо тише.

У меня возникает ощущение, что в целом мире для меня сейчас нет ничего более естественного, чем протянуть ему руку и уйти вместе с ним с вечеринки.

Глава 4

Пабло ведет меня по дому, его походка одновременно расслабленная и уверенная. Мы пробираемся сквозь толпу, и я ищу глазами Беатрис и Изабель, но не могу их найти. Время от времени Пабло оборачивается и смотрит на меня, его пальцы касаются моей руки. Мы выходим в ночь и направляемся к пальме, растущей сбоку от дома. Во дворе уже почти никого нет. В этом районе участки земли маленькие и тесно прижатые друг к другу — двор, на который мы вышли, тоже плотно примыкает к соседнему.

Пабло оказался прав — на улице гораздо тише, вместо рева музыки и веселой толпы до нас доносится лишь низкий гул.

Я смотрю на небо, на звезды, сияющие прямо над нами, и пытаюсь взять себя в руки. Когда я перевожу взгляд на Пабло, то замечаю, что он смотрит не на меня, а вверх, на звезды, и глаза его полуприкрыты.

Я подпрыгиваю: вдалеке раздается грохот выстрела, потом еще один, и еще. Звуки доносятся из другой части города, но в наши дни они могут означать все что угодно: фейерверки, стрельбу или взрывы бомбы.

Я смотрю на Пабло, его внимание больше не обращено на небо, а сосредоточено на мне; выражение лица непроницаемо, как будто его совсем не трогают звуки насилия и вооруженного восстания.

— Это, наверное, не фейерверк, — говорю я, чувствуя, как колотится мое сердце.

— Наверное, нет, — соглашается он.

Я жду, что он скажет еще что-нибудь, прокомментирует недавние вспышки насилия, но он на удивление спокоен. Я привыкла к мужчинам, которые предпочитают говорить сами, оставляя за мной роль слушателя.

— Как давно ты знаком с Гильермо? — спрашиваю я, стремясь нарушить молчание. Здесь мы наедине, но на вечеринке было легче — музыка и люди заполняли паузы в разговоре. Теперь все зависит только от нас, и я не знаю, что говорить. Я умею болтать с представителями моего круга, с людьми, которые владеют искусством вести светскую беседу, не говоря при этом ничего конкретного, но я не могу себе представить, что подобный разговор возможен с молодым человеком — мужчиной, который сейчас стоит передо мной. Пабло выглядит так, словно, прежде чем что-то сказать, он осторожно взвешивает и внимательно анализирует каждое слово.

Пабло отвечает мне не сразу, его карие глаза пронзают меня насквозь, взгляд задерживается на моих ногах, и я тут же жалею о своем решении надеть прекрасные мамины туфли, привезенные из Парижа.

Его ботинки черные, и кожа на них местами потрескалась от долгой носки.

— Годы, — рассеянно отвечает он, не отрывая взгляда от моих нелепых туфель. — Мы знаем друг друга уже много лет.

Я переминаюсь с ноги на ногу и снова слышу мамин голос:

Не ерзай, Элиза.

Конечно, на этот раз мое легкое беспокойство вполне оправданно.

— Откуда ты знаешь Гильермо? — Я задаю очередной вопрос, стараясь не столько развить тему, сколько отвлечь его внимание от моей обуви. Его манера поведения делает меня немного смелее, я чувствую, что он тоже испытывает неловкость и напряжение, именно поэтому он молчит. На этот раз он смотрит мне в глаза, и на его губах появляется тень улыбки.

— Много лет назад мы вместе учились в юридической школе.

Гаванский университет уже два года как закрыт, значит, с его выпуска прошло какое-то время.

— А ты откуда знаешь Гильермо?

Настала его очередь задать этот вопрос.

— Я его не знаю. Он друг друга молодого человека моей сестры. Что-то в этом роде. Я приехала со своими сестрами.

Я чувствую, что мне не хватает воздуха. Делаю глубокий вдох. Потом еще один.

— Ты живешь здесь, в городе? — спрашиваю я, пытаясь определить, к каким кругам гаванского общества его отнести.

— Да, я живу недалеко отсюда, чуть дальше по улице.

Это не самый приятный район, но далеко не худший.

Когда он собирается задать мне следующий вопрос, в его глазах появляется огонек, и прежде чем слова слетают с его губ, я уже знаю, что эти дурацкие туфли выдали меня.

— Мирамар?

Я киваю, слегка смутившись от того, с какой уверенностью он это произнес — от того, с чем ассоциируется наш район. Самые богатые жители Гаваны обитают в своем собственном частном анклаве, и весь остальной город знает об этом.

С самого рождения мне внушали, что я должна гордиться тем, что являюсь частью семьи Перес. Нас всех так воспитывали. Мы все вносим вклад в поддержание общего престижа. Нам внушалось, что мы ни при каких обстоятельствах не должны запятнать честное имя Перес, каждое наше слово, каждое действие отражается на репутации семьи. На наших плечах лежит наследие предков.

Однако сейчас, в процессе разговора, я почувствовала себя неуверенно — мне захотелось представлять собой что-то большее, иметь возможность реализовать свои карьерные амбиции или что-то в этом роде. Я понимала, что многие мои соотечественницы гораздо успешнее меня.

Благодаря настойчивости нашего отца мы получили прекрасное классическое образование. Благодаря влиянию нашей мамы мы были обучены искусству развлекать — устраивать обеды, организовывать благотворительные мероприятия. Мы воспитывались словно живые украшения из плоти и крови, которые являлись лишь дополнением к прочим атрибутам нашей семьи. Но времена на Кубе меняются — сколько мы еще сможем оставаться украшениями?

Пабло делает несколько шагов вперед, прежде чем снова повернуться ко мне лицом. Его плечи напряжены, и я удивляюсь тому, насколько он худой — костюм свисает с его плеч.

— А каково это, жить в Мирамаре? — спрашивает он.

— Наверное, именно так, как ты себе представляешь.

У меня такое чувство, будто я стала любопытным объектом, экспонатом вроде крокодилов в Гаванском зоопарке — где эти могучие животные загорают на солнце и с презрением взирают на глазеющих туристов и местных жителей, тычущих в их сторону пальцем и восклицающих, пораженные их размерами. Когда ты одна из семьи Перес в Гаване — одна из сахарных королев, — то можешь решать, стоит ли брать плату за возможность заглянуть в твою жизнь, о которой постоянно печатаются истории в «Диарио де ла Марина» и других подобных изданиях. Беатрис обожает всеобщее внимание к своей особе, Изабель пытается избегать славы, а я нахожусь где-то посередине. Мария еще слишком молода, и подобные вопросы ее не интересуют, ее главные развлечения по-прежнему — игры в бассейне во дворе нашего дома.

— Отмахиваешься от предложений руки и сердца и целыми днями ходишь по вечеринкам? — поддразнивает меня Пабло.

В ответ я фыркаю самым неподобающим для леди образом.

— С вечеринками ты угадал, а вот с предложениями руки и сердца нет.

— Значит, мужчины в Мирамаре просто дураки.

Он говорит легким, шутливым тоном, но серьезность в его взгляде заставляет мое сердце забиться чаще.

Внезапно я теряю самообладание и отворачиваюсь в сторону моря, которое я не вижу, зато слышу шум волн, разбивающихся о набережную Малекон.

Голос Пабло доносится откуда-то позади меня, из. темноты ночи.

— У тебя не застегнута одна пуговица. На твоем платье. Я сглатываю.

— Можно я застегну? — спрашивает он.

Я киваю, во рту у меня пересохло. Мама пришла бы в полный ужас, увидев, что ее дочь стоит на подобной вечеринке, а незнакомый мужчина застегивает ей платье. Мама была бы в шоке, но я все же поворачиваюсь, поднимаю волосы и отбрасываю их набок, обнажая перед ним свой затылок.

Дрожь пробегает по моему телу.

Пабло встает позади меня, достаточно близко, чтобы его руки коснулись линии крошечных пуговок, бегущих вниз по моей спине. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем его пальцы просовывают пуговицу в узкую петельку, приводя застежку в порядок. Может быть, это лишь плод моего воображения, но я клянусь, что, когда он коснулся меня, его пальцы дрогнули, а возможно, это дрожит мое собственное тело. В том, что сейчас происходит, есть что-то новое, это застигает меня врасплох. Ощущения одновременно и знакомые, и неведомые — и я не могу игнорировать внутренний голос, который теперь вытеснил голос моей матери:

Обрати внимание. Это очень важно. Он очень важен.

Пабло делает глубокий вдох и отступает назад. Я поворачиваюсь к нему.

Его лицо принимает удивленное выражение — как будто ситуация застала его врасплох.

— Ты очень молода, так ведь?

В этих словах слышится легкое неодобрение, но кажется, что обращено оно скорее к нему самому, а не ко мне.

Я сглатываю и наклоняю голову, отказываясь поддаваться страху.

— Мне девятнадцать.

Мне девятнадцать лет, а я всего лишь избалованная птичка, живущая в золотой клетке.

Он тихонько смеется, проводя рукой по волосам. Они сильно отросли, и прическа выглядит неухоженной, как будто он уже давно не посещал парикмахера. Это резко контрастирует с его чисто выбритым лицом. Его кожа кажется слишком загорелой для адвоката, который проводит дни в закрытом помещении за письменным столом. Мой отец знает множество адвокатов, которые ему кланяются и лебезят перед ним. Интересно, этого он знает?

— Девятнадцать. Ты еще очень молода.

Он произносит эти слова так, словно обращается не ко мне, а разговаривает сам с собой.

У меня есть старшие сестры. Возможно, мое общение с интересными мужчинами и в самом деле ограниченно, зато я отлично умею постоять за себя, если необходимо.

— А тебе сколько лет?

Я задаю этот вопрос так, словно бросаю ему вызов.

— Тридцать.

Такой ответ меня не шокирует: мама давным-давно перестала отмечать дни рождения, но колоссальная разница в возрасте между моими родителями очевидна.

— Не так уж и много, — говорю я, хотя не уверена, что он говорит только о количестве прожитых лет. Рядом с ним я чувствую себя молодой и наивной. В отличие от меня он кажется интересным — в нем чувствуются внутренний стержень и опыт.

— Возможно.

Он замолкает на мгновение. Я ощущаю, будто между нами захлопнулась дверь, и разговор кажется завершенным.

— Мне пора. — Я делаю шаг в сторону от него.

Пабло слегка наклоняет голову и произносит:

— Мне очень жаль.

Я не двигаюсь с места.

— Я не должен был… — Его голос прерывается, и он качает головой. — У меня сегодня отвратительное настроение. Я пришел сюда не ради вечеринки, а только для того, чтобы поговорить с Гильермо. И уж точно не ожидал, что познакомлюсь с тобой. Хотя это не оправдывает мою грубость. — Он глубоко вздохнул и продолжил: — Недавно умер мой друг. Я пришел, чтобы поговорить об этом с Гильермо. Я… — Пабло снова замолчал, словно пытаясь подобрать нужные слова. — Я не знаю, что делать, — наконец произнес он.

— Мне очень жаль, что твой друг умер.

Мои ноги, обутые в эти дурацкие напыщенные туфли, делают сначала один шаг к нему, потом еще один.

Я кладу руку ему на плечо, подол моего платья касается его брюк. Я ощущаю аромат табака и пряностей. Я чувствую, как от прикосновения моей ладони тело его напрягается. Глаза его широко раскрыты.

То, что я сейчас делаю, то, что я прикасаюсь к едва знакомому мужчине, — совершенно неуместно.

Все, что происходило сегодня вечером, выходило за рамки правил приличия. И Пабло действительно повел себя грубо. Мне стоит вернуться в дом, найти своих сестер и поехать домой. Этот мужчина явно не из тех домашних мальчиков, с какими родители постоянно меня знакомят. У Пабло есть одно преимущество, которое невозможно не заметить.

Это огонь, который уже успел коснуться подола моего платья.

— Он был хорошим другом?

— Он был хорошим человеком, — помолчав, отвечает Пабло. Он делает шаг назад, увеличивая дистанцию между нами. Он делает то, что должна делать я, но логика и здравый смысл, похоже, покинули меня, умчавшись в вихре юбок.

Забавно, что один маленький шаг может все изменить, но это действительно так. Пабло будто сдает территорию, отступая, и я ощущаю прилив смелости. Непонятно, по какой причине, но Пабло, так же, как и я, чувствует себя не в своей тарелке. И от этого я получаю уверенность в своей женской силе, о которой даже не подозревала. У меня возникает желание расправить плечи, поднять голову и встретиться с ним взглядом. Ресницы мои трепещут, и я счастлива оттого, что могу наконец пококетничать с ним, пусть даже наше общение ограничится только сегодняшним вечером.

В ответ он грустно улыбается, а в его глазах мелькает восхищение. Он прижимает руку к сердцу, и в его манерах читается легкая насмешка.

— Вы должны простить меня. Боюсь, я не смогу подобрать нужных слов. Никто никогда не предупреждал меня о том, насколько могут быть опасны дебютантки.

— И многих дебютанток вы знали? — спрашиваю я, стараясь сохранить шутливый тон, хотя ответ меня действительно интересует.

Я довольно рано узнала, что на свете много мужчин, готовых ухаживать за мной из-за моей фамилии, из-за того, что мой отец имеет власть — и они хотят заполучить эту власть в свои жадные руки, потому что мечтают о богатстве. Для них самый короткий путь — это надеть кольцо мне на палец. Сейчас у меня не было ощущения, что Пабло — один из них, но тем не менее я старалась не терять бдительность.

— Ни одной.

У меня в животе затрепетали бабочки.

Мне действительно нужно вернуться в дом.

— Разве я представляю опасность? — я произношу это слово и понимаю, что мне нравится его вкус и звучание.

Выражение его лица становится мрачным.

— У меня такое чувство, что ты вполне можешь быть опасной.

Меня охватывает трепет.

— Я должен вернуться в дом, — говорит он, озвучивая мои мысли.

Он не двигается с места.

Мы оба, не моргая, смотрим друг на друга. Позади нас бушует океан, а мое сердце грохочет у меня в груди. Теперь я немного лучше понимаю Беатрис и Изабель, понимаю, что ими движет и почему они ради одной ночи свободы готовы пренебречь всякой осторожностью. Я испытываю такое сильное любопытство, как никогда раньше. Возможно, я в самом деле веду себя безрассудно.

Пабло выглядит неуверенно, когда с его губ срывается вопрос:

— Ты встретишься со мной завтра? На набережной Малекон?

— Да.

Глава 5

Марисоль

На ветхих мягких простынях и удивительно удобном матрасе я проспала дольше, чем планировала. К тому времени как я проснулась, послеполуденное солнце уже поблекло. Я потянулась взять мобильный. На Кубе сотовая связь ограниченна, поэтому наличие телефона теряет смысл — на нем можно разве что посмотреть время. Часы показывали уже восемь вечера — я проспала три часа.

Было немного странно чувствовать себя отделенной от остального мира, от сестер, друзей, от редактора, но это часть опыта, который я приобрету за время моего кубинского путешествия. Это лишь сделает ярче мои впечатления от поездки на родину воспоминаний моей бабушки, жизнь на которой так не похожа на мою привычную жизнь дома, в Майами. На Кубе есть места, где можно подключиться к Интернету, но таких мест немного и связь обычно очень нестабильная. В частных домах доступ в Интернет отсутствует, и меня предупредили о том, что в течение недели, пока я буду жить в доме семьи Родригес, я буду отрезана от мира. Сотовая связь тоже не работает — есть только я и Куба.

Я вылезаю из кровати, подхожу к окну, отдергиваю занавеску и смотрю на открывающийся передо мной вид. Небо, раскрашенное в розовые и голубые тона, залито золотистыми лучами солнца, которое сияющим огненным шаром опускается к горизонту. Вид океана ошеломляет. На моей родине такой вид из окна стоит миллионы, и многие бы не пожалели денег на него. За свою жизнь я повидала немало прекрасных мест, но моя бабушка была права — это действительно рай.

Мой взгляд скользит по внутреннему дворику, расположенному под моей комнатой. Несколько столиков пустуют, но уже начала собираться толпа желающих отужинать. Звякают стаканы, столовые приборы стучат по тарелкам, а воздух наполняется ароматом черных бобов и риса. Я выросла на кубинской еде. С одной стороны, моя бабушка обожала готовить, с другой — улица Очо и ее окрестности изобиловали множеством кубинских ресторанов, поэтому черные бобы и рис всегда были основными продуктами в моем рационе.

Я замираю, когда замечаю Луиса. Он подходит к одному из столиков с тарелками в руках, ставит их перед семьей туристов и обменивается с ними несколькими словами на том же безупречном английском, на котором говорил со мной, когда встречал меня в аэропорту. Он легко расходится с одной из официанток, лавируя между столами, втиснутыми в крошечное открытое пространство — они словно двигаются в согласованном танце. Они проходят мимо друг друга, не говоря ни слова и не совершая лишних движений.

Луис, дружелюбно улыбаясь, что-то говорит еще одному посетителю, а потом смотрит на мое окно, и наши взгляды встречаются. Я не получаю от него улыбки, лишь только слабый наклон головы, а потом он исчезает из виду, меняясь местами с той самой официанткой — симпатичной брюнеткой.

В его отсутствие мое внимание снова переключается на живописный вид. Я смотрю на океан.

Вдруг я слышу звук саксофона — он низкий, навязчивый, каждая нота его болезненная и печальная. Музыка наполняет меня бурными эмоциями, и я нисколько не удивляюсь, когда саксофонист появляется в маленьком дворике, его глаза встречаются с моими, а губы обхватывают инструмент. Пальцы музыканта скользят по клавишам. Он играет для гостей, а мне становится понятно, откуда у него на пальцах мозоли.

Профессор истории. Музыкант. Официант.

Вот оно, наследие Кубинской революции — приходится грести изо всех сил, если хочешь оставаться на плаву.

Луис играет, не отводя от меня взгляда, от чего по моему телу пробегает дрожь. Его пальцы ласкают клавиши с привычной легкостью. До меня доносятся первые ноты «Гуантанамеры», и мурашки бегут по моей коже, а туристы где-то на заднем плане начинают вздыхать и аплодировать. Это прекрасная песня, знакомая каждому кубинцу, — баллада, взятая из нашего великого национального сокровища — поэмы Хосе Марти Versos Sencillos — и исполненная неподражаемой Селией Крус. Луис великолепно играет эту мелодию.

Я заставляю себя отойти от окна, проскальзываю обратно в комнату, освежаю лицо водой из умывальника, расположенного в углу, и поправляю макияж. Во влажном климате мои волосы начинают виться, а на Кубе очень влажно, поэтому сейчас пряди моих черных волос каскадом спускаются по спине, превратившись в дикую кудрявую гриву. Я достаю из сумки шарф и завязываю волосы на затылке. Через несколько минут я закрываю за собой дверь и выхожу в коридор.

Звуки, доносящиеся из кухни, эхом разносятся по всему дому, сквозь обшарпанный потолок слышны гулкие шаги жильцов в квартире наверху. Я иду на запах еды, спускаясь по выщербленной мраморной лестнице на первый этаж, туда, где находится ресторан. Кухня спрятана в задней части строения, и она оказывается удивительно маленькой для такой бурной деятельности, которая кипит в ее стенах.

Кухонная утварь старая, и нет сомнений в том, что ей постоянно пользуются. Ручки у некоторых приборов отломаны, отдельные части приделаны друг к другу. Стены увешаны посудой — нехватка свободного пространства компенсируется изобретательностью. Здесь нет причудливых медных кастрюль и сковородок, нет двойных духовок или промышленных печей, нет просторных столешниц — ничто не напоминает кухню моей бабушки в доме на Альгамбра-Серкл в Корал Гейблс.

Однако для еды, очевидно, это не имеет значения. Черные бобы, рис, мадуро[5] и запеченная свинина ждут туристов, сидящих снаружи, и, судя по аппетитному запаху, исходящему из кухни, туристы будут довольны.

Три женщины суетятся по кухне — Анна Родригес, еще одна женщина, очень похожая на Луиса, и третья, официантка, которую я уже видела. У официантки темные волосы, собранные в тугой пучок, из которого выбились отдельные пряди, движения ее невероятно быстры, а выражение лица очень сосредоточенное.

Я опускаю голову, когда она замечает мое появление. Она смотрит на мои сандалии, которые стоят больше, чем заработок среднего кубинца за год. Когда я собирала вещи для этой поездки, то намеренно выбрала наименее броские, предпочитая комфорт и простоту высокой моде. Впрочем, сейчас это не имеет никакого значения. Мы обе понимаем друг друга без слов, я вижу осуждение в ее взгляде, отчего мне становится стыдно.

Она проносится мимо меня, держа в руке тарелку с тостонес, аромат соленых жареных бананов заполняет крошечное пространство. Пожилая женщина — должно быть, мать Луиса — смотрит на меня так, словно я пришелец с другой планеты, а потом хватает тарелку с едой и выходит из тесной кухни.

Анна поворачивается с улыбкой на лице и ложкой в руке.

— Ты хорошо спала? — спрашивает она меня.

— Да, очень, спасибо.

— Это замечательно. Ты голодна?

— Немного, но я могу подождать. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Я знаю кое-что о кубинской гордости, и все же я чувствую себя здесь чужаком, лишним бременем для семьи, на долю которой выпало немало трудностей.

Анна машет мне рукой и указывает на крошечный столик, задвинутый в угол.

— Садись, садись. Ты поешь, и мы поболтаем, пока я закончу готовить. У нас остался только один столик, и на сегодня мы закончим.

— Сколько гостей вы обслуживаете за день?

— Раз на раз не приходится. Между обедом и ужином где-то около сотни.

Выражение моего лица, похоже, выдало мое изумление. Она рассмеялась.

— Со временем к этому привыкаешь.

— Как давно у вас ресторан?

В ее глазах мелькает огонек.

— Официально? Лет двадцать или около того. Неофициально, возможно, чуть дольше. Луис готовил здесь, когда учился в университете, и до сих пор он иногда это делает.

Она зачерпывает пригоршню бобов и риса, кладет их в белую миску с цветочной каймой и ставит передо мной на стол, где уже лежат салфетка и столовые приборы. Следом за этим я получаю стакан гуарапо[6], сделав глоток этого сладкого напитка, я ощущаю, как сахар обволакивает мое горло.

Анна жестом указывает на тарелку.

— Ешь. А после ты сможешь отведать немного свинины и бананов.

— Спасибо.

Бобы уже загустели, я чувствую вкус привычной для меня пищи. Между бобами, приготовленными Анной, и теми, на которых я выросла в Майами, есть еле уловимое различие, но в сущности они одинаковы.

— Это просто потрясающе.

Она сияет.

— Спасибо.

Пока я ем, Анна на несколько минут отворачивается к кухонному столу, прежде чем снова повернуться ко мне лицом.

— Из переписки с Беатрис я немного в курсе ситуации. Думаю, твой визит вызван не только желанием увидеть Кубу или написать статью.

— Так и есть. Моя бабушка оставила мне письмо, в котором изложила свое последнее желание. Ее адвокат передал мне его, когда было зачитано завещание. Она хотела, чтобы ее кремировали, а прах развеяли на Кубе.

Похоже, эта новость не сильно удивила Анну, отчего я начинаю догадываться, что она уже не в первый раз слышит об этой просьбе моей бабушки. Изабель перед своей смертью попросила, чтобы ее похоронили в Соединенных Штатах рядом с ее американским мужем, который умер на год раньше. Я думала, что моя бабушка захочет того же — быть похороненной рядом с дедушкой на кладбище в Майами. Но мы с ней никогда не обсуждали этот вопрос.

Я всегда считала, что у нас впереди еще много времени, которое мы проведем вместе. Удар случился неожиданно, она скончалась в ту же ночь. Если нас и могло что-то утешить, то только осознание того, что, по словам ее врача, бабушка умерла без страданий.

— И она выбрала тебя для этого, — сказала Анна. — Ты всегда была ее любимицей.

— Она вам когда-нибудь говорила почему?

Мне хотелось узнать о той стороне моей бабушки, о которой никто другой мне не расскажет.

Анна улыбнулась.

— Да, говорила.

Я жду, пока она дрожащими пальцами чистит и режет банан.

— Лючия — папина дочка, она уверена в себе, очень решительная и целеустремленная. Она постоянно подгоняет сама себя; для нее успех заключается в том, чтобы попробовать все.

Не могу не согласиться с таким описанием моей сестры. Я люблю Лючию, но она всегда шла своим собственным путем, решив пробиться в жизни самостоятельно, несмотря на возможности нашей семьи. Ее мир — это ее лошади и ее друзья, ее мир отдален от нашего. Она появляется на крупных семейных мероприятиях, я всегда могу ей позвонить, но мы никогда не были с ней близки, несмотря на то что между нами всего лишь два года разницы.

— А Даниэла…

— Вечные неприятности, — заканчиваю я с улыбкой и без тени осуждения. Даниэла — моя любимая сестра, самая старшая, самая предприимчивая. Из нас троих она наиболее близка с мамой, возможно, потому что Даниэла первенец. Насколько я знаю, она никогда не пасовала перед трудностями.

Анна смеется.

— Да, я что-то подобное о ней слышала.

И еще есть я.

— Твоя бабушка видела в тебе саму себя. Всегда. Ты романтичная, ты мечтательница, ты вечно в поиске. Она всегда молилась, чтобы ты когда-нибудь нашла то, что ищешь. Ты больше остальных пострадала от развода родителей. — Ее губы сжимаются в тонкую линию. — Ты больше всех пострадала от того, что твоя мать уехала. Ты нуждалась в Элизе, а она в тебе.

— А теперь ее больше нет.

С уходом моей бабушки я стала чувствовать себя потерянной. Анна права: моя бабушка была моим якорем, и теперь, когда она умерла, я словно плыву по течению.

— Она так гордилась тобой, Марисоль. Всегда гордилась.

Она ставит передо мной тарелку с мадуро и лечоном асадо[7].

— А вы тоже будете есть? — спрашиваю я.

— Пожалуй, немного поем.

Я жду, пока она ставит для себя тарелку поменьше и садится напротив меня. Позади нее две женщины вошли в кухню. Прежде чем снова выйти, они с громким стуком опрокидывают тарелки в раковину.

Анна начинает есть, и я следую ее примеру. Свинина просто идеальная — она сочная, и в ней именно столько жира, сколько нужно, бананы сладкие, приправа острая, и все это я запиваю сахарным напитком.

— Где же ты развеешь ее прах? — спрашивает Анна.

— Ну, не знаю. Я надеялась, что вы мне поможете выбрать место. Я спрашивала тетю Беатрис и тетю Марию, они предложили мне несколько идей.

Также я спрашивала отца, но он, кроме дома Пересов, ничего придумать не смог. Он любил бабушку, но и в детстве, и во взрослой жизни был гораздо ближе к дедушке.

— И что же они сказали?

— Они предложили мне сделать это рядом с домом, в котором она выросла.

Тем самым домом, в котором сейчас живет русский дипломат и его семья. Я не могу отделаться от мысли, что моей бабушке, моей гордой бабушке не понравится соседство с русскими, которые сейчас захватили ее дом.

Анна улыбается.

— Зато она будет рядом со своим домом, и это правильно. Дом принадлежал семье Перес на протяжении многих поколений. В свое время это был один из лучших домов в Гаване, которым гордились твои прадедушка и прабабушка.

— Как вы думаете, бабушка будет там счастлива?

— Возможно. А где еще ты думала развеять ее прах?

— Я пока не знаю. Наверное, где-то в городе. Мне кажется, Гавана — лучшее место для бабушки.

— Да, это так. Она любила Гавану даже после того, как та разбила ей сердце.

Анна встает из-за стола и убирает наши пустые тарелки.

— А каким был твой дед? — спрашивает она, стоя у раковины, повернувшись спиной ко мне.

Я тоже встаю из-за стола и, не обращая внимания на протесты, помогаю ей вымыть посуду. Необходимость церемониться с Анной Родригес кажется мне излишней; несмотря на то, что мы только что познакомились, она общается со мной очень непринужденно. Ведь моя бабушка была лучшей подругой ее детства, их объединяла целая глава жизни, и сейчас я ощущаю присутствие моей бабушки рядом с нами.

— Я не успела его хорошо узнать. Мне было десять лет, когда он умер, — отвечаю я. — Знаю, что они были счастливы. Любили друг друга. После его смерти у нее никого не было, она ни с кем не встречалась. Ее это не интересовало. У нее были мы — ее внучки, мой отец и ее дела. Кроме того, они были женаты почти сорок лет. Я думаю, ей было трудно начинать отношения с кем-то другим после того, как она прожила с дедушкой так долго.

Я очень отчетливо помню, как страдала бабушка. Я стояла рядом с ней в церкви Маленького Цветка, когда мы провожали дедушку в последний путь. Мы оплакивали его смерть, а моя рука сжимала ее руку. Двадцать один год спустя я стояла там же, смотрела на сверкающий гроб, в котором лежала моя бабушка, и утешала себя мыслями о том, что они снова вместе.

Брак моих родителей закончился катастрофой, поэтому мои бабушка и дедушка стали для меня примером. Их история была наполнена такой любовью и уважением, это давало мне надежду на то, что однажды я найду хорошего человека, которому смогу доверять, который будет моим другом и партнером, который будет любить меня так же преданно, как я буду любить его.

— Все, что Элиза рассказывала мне о нем, характеризовало его как самого замечательного человека, — с улыбкой сказала Анна. — Все эти годы твоя бабушка писала мне, когда у нее была возможность. Она попросила сохранить кое-что для тебя. Позволь мне принести это из моей комнаты.

Шаркающей походкой Анна вышла из кухни, оставляя меня одну. Я в предвкушении снова села за стол. Именно ради этого я приехала — чтобы расстаться с одной частичкой моей бабушки и, возможно, получить взамен другую, которую я смогу прижать к своей груди.

Две женщины возвращаются на кухню, ни одна из них не смотрит в мою сторону, словно я превратилась в мебель.

Я встаю и представляюсь.

Они обе пристально смотрят на меня; старшая первой начинает разговор.

— Меня зовут Каридад. Вы уже встречались с моим сыном Луисом.

Значит, я не ошиблась — это невестка Анны. Она такого же роста, как и ее сын, у нее такое же угловатое лицо, и двигается она с той же грацией.

— Да. Он был очень любезен и встретил меня в аэропорту.

— Он был нужен нам здесь, в ресторане. Сегодня очень много посетителей.

Она произносит эти слова холодным тоном, обрывая фразу, но смысл понятен: «а нам нужна была помощь Анны сегодня во время ужина, пока вы с ней болтали».

После этого Каридад проходит мимо, даже не посмотрев в мою сторону. Мои щеки пылают от ее невысказанного упрека.

Молодая женщина отвечает на мой взгляд суровым выражением лица.

— Меня зовут Кристина. Я жена Луиса.

Меня пронзает удар смертельного разочарования. Мы смотрим друг на друга, а в кухне воцаряется тишина. Я наконец почувствовала ту неприязнь, которой боялась, когда впервые планировала свою поездку на Кубу. Я чувствую, что меня молчаливо осуждают за то, что я не настоящая кубинка, меня считают предательницей своего народа, потому что моя семья сбежала из этой страны.

Изгнанники, живущие не только в Майами, но и по всему миру, ненавидят Кастро за то, что он отнял у них их страну, за то, что он отнял все, что у них было. Но здесь я столкнулась с совершенно иной, невысказанной ненавистью, исходящей от матери Луиса и его жены. Те кубинцы, которые уехали, по большей мере процветают, в отличие от тех, кто остался — им до сих пор приходится бороться, несмотря на обещания, которые они когда-то получили от правительства.

Кристина уходит, оставляя меня одну на кухне, которая выглядит так, словно время остановилось в пятидесятых годах, из нового — лишь импровизированный ремонт и отношение к делу.

Как бы моей бабушке жилось в этой версии Кубы? Почему-то я не могу представить себе, как она готовит черную фасоль и рис на старой плите. Моя бабушка могла быть очень разной в зависимости от того, какие у вас с ней были отношения. Для меня она всю жизнь была олицетворением любви, а для многих — дамой, которая управляла общиной кубинцев в Майами твердой рукой, усыпанной драгоценными камнями.

Конечно, ее семья после революции тоже очень пострадала. Бабушка рассказывала мне истории о том, как им пришлось приспосабливаться к совершенно новому образу жизни в Соединенных Штатах, как они оплакивали жизнь, которую им пришлось оставить на Кубе. Однако…

Моему прадеду потребовались годы, чтобы вернуть себе тот уровень жизни, которого он лишился из-за революции. Однажды он купил одно из самых больших поместий в Палм-Бич, чтобы показать всему миру, что даже коммунизм не может уничтожить семью Перес.

— А бабушка уже легла спать? — слышу я вопрос Луиса, который переступил порог кухни, держа в руках грязную посуду.

— Нет, она на минутку ушла в свою комнату.

Он ставит тарелки на крошечную стойку. Губы его плотно сжаты, а глаза кажутся уставшими.

— Ей нужно отдыхать. Но попробуй сказать ей об этом. Она позволяет нам помогать немного, но все равно работает больше, чем следовало бы в ее возрасте.

Луис моет посуду, стоя спиной ко мне, а я подхожу к раковине, беру одну из тряпок и вытираю те тарелки, что он уже помыл. Он бросает на меня любопытный взгляд, но ничего не говорит. Мои руки дрожат, когда я вытираю тарелку салфеткой.

Эта посуда — настоящая сборная солянка. Некоторые из тарелок с элегантными клеймами на донышках явно когда-то являлись частью дорогих сервизов. Другие — простые и дешевые. Луис обращается со всеми одинаково, его мыльные пальцы методично протирают их тряпкой. Ногти у него аккуратно подстрижены, пальцы тонкие, кольца он не носит.

Интересно, как давно они женаты?

Я чувствую потребность нарушить тишину.

— Ты прекрасно играешь.

Он не отвечает.

— Я слышала, как ты играл на саксофоне, — добавляю я.

Снова в ответ тишина.

— А ты давно играешь?

Уголок его рта поднимается. В то время как женщины в доме — за исключением, конечно, Анны — смотрят на меня сквозь призму недоверия и презрения, он, кажется, снисходительно забавляется, как будто я какое-то странное существо, вырванное из привычной среды обитания и брошенное посреди мира, к которому явно не принадлежу.

— С самого детства. Мой отец меня научил.

Отец, который погиб в Анголе. Я сочувствую матери Луиса, которая осталась вдовой и которой пришлось одной растить ребенка на Кубе — это, конечно, нелегкий труд.

— А сколько тебе было лет?

— Когда он умер?

— Да.

— Семь.

Я сглатываю.

— Мне очень жаль.

Луис ополаскивает одну из тарелок, протягивает ее мне и на мгновение его пальцы прикасаются к моим, прежде чем он отворачивается и берет следующую. Его движения четкие и отработанные, словно он производит детали на сборочном конвейере.

Я пытаюсь найти еще какую-нибудь тему для разговора, на кухне воцаряется тишина, если не считать журчания воды и грохота посуды, расставляемой на крошечной столешнице.

Анна возвращается через минуту с коробкой в руках.

Я заканчиваю вытирать последнюю тарелку и присаживаюсь к ней за стол, а Луис, извинившись, уходит.

Шкатулка из темного дерева с маленьким золотым замочком, чуть больше коробки из-под обуви. Такую шкатулку вы ожидаете увидеть в кабинете джентльмена, в ней обычно хранят сигары, наличные или драгоценности сомнительного происхождения.

— Она принадлежала твоему прадеду. — Анна с улыбкой протянула ее мне. — Элиза ее одолжила.

Мой прадед Эмилио Перес. Сахарный барон. Сторонник Батисты.

Он умер еще до моего рождения, но я видела его на старых семейных фотографиях. Он был красив, высок и утончен. Судя по рассказам, которые я слышала от бабушки и ее сестер, он был человеком, которого бизнес интересовал больше, чем семья, но которого все равно все любили.

— Когда семьи покидали Кубу, они не знали, что уезжают так надолго, — произнесла Анна. — Большинство считало, что режим Фиделя будет временным. Они не могли вывезти все личные вещи из страны, но они также не хотели оставлять их в своих домах, так как опасались, что их либо присвоит правительство, либо украдут воры. Поэтому они закапывали их на задних дворах или прятали в стенах родных домов, чтобы вещи дождались возвращения своих хозяев.

Мое сердце бешено колотилось.

— Твой прадед закопал большую коробку с вещами на заднем дворе. — Анна помолчала, словно засомневавшись. — Теперь она у Беатрис.

Я впервые слышу о том, что у Беатрис есть какая-то тайная шкатулка с семейными ценностями.

— А как она оказалась у Беатрис?

— Будет лучше, если ты задашь ей этот вопрос. Скажем так, твоя двоюродная бабушка вела очень интересную жизнь. Даже более интересную, чем ты можешь себе представить.

Принимая во внимание те мифы, которыми окутана жизнь Беатрис, я не слишком шокирована.

— Но содержимое этой шкатулки принадлежало твоей бабушке. Мы вместе с ней закопали шкатулку под пальмой ночью накануне ее отъезда. Когда русские переехали в дом твоей семьи, я прокралась туда тайком и выкопала шкатулку прежде, чем они ее обнаружили.

Я изумленно смотрю на Анну, а она хихикает в ответ.

— Не только Беатрис готова рисковать.

Ее руки бережно гладят дерево.

— Это был правильный поступок. Элиза не хотела бы, чтобы шкатулка попала в чужие руки. Особенно в руки тех, из-за кого ей пришлось уехать. Прошли годы, прежде чем я сообщила ей о том, что шкатулка теперь у меня. Она попросила меня сохранить ее. Сохранить для тебя.

С этими словами она протянула мне шкатулку.

— Я не знаю, что там внутри. Элиза мне об этом не говорила, а я внутрь никогда не заглядывала. Сделай это сама. Если у тебя появятся вопросы, найди меня.

Анна протягивает руку и кладет ее на мою ладонь.

— Она очень любила тебя. Она обожала твоего отца. Ваша семья была для нее целым миром. В своих письмах она писала обо всех вас так много, что вы для меня стали родными. Она пыталась извлечь максимум пользы из сложившейся непростой ситуации. Тебе трудно представить, какие тогда ужасные времена настали — в течение нескольких месяцев наш привычный мир был разрушен. Что бы ты ни нашла в шкатулке, не суди свою бабушку слишком строго.

Чуть позже я сижу на краю кровати в своей комнате, смотрю на деревянную шкатулку и поглаживаю ее углы.

Бабушке было девятнадцать лет, когда ей пришлось покинуть Кубу. Я пытаюсь представить ее молодой девушкой, оказавшейся в эпицентре таких политических потрясений. Если бы у меня была такая шкатулка — по размеру чуть больше обувной коробки, — в которой я могла бы спрятать только самое важное, что бы я выбрала? Что решила спрятать бабушка?

Я поднимаю крышку под скрип старых петель.

Перед моими глазами предстала стопка пожелтевших страниц, исписанных чернилами. Листы бумаги перевязаны красной шелковой лентой. Судя по всему, это были письма. Я отложила их в сторону.

Следом за письмами я обнаружила кольцо.

Мое сердце бешено колотилось.

Центр кольца украшает крупный бриллиант, оформленный в стиле ар-деко и окруженный более мелкими камнями круглой формы. Кольцо не было роскошным, но оно было очень элегантным и, без сомнения, старинным. Великолепная ювелирная работа.

Нам не достались старинные фамильные украшения, которыми владела наша семья до революции. Все драгоценности остались на Кубе и в конце концов исчезли. В 1959 году семья Перес лишилась своего многовекового наследия, и ей пришлось начинать все с нуля. Поэтому для меня этот кусочек семейной истории значит очень много.

Я надеваю кольцо на палец и радуюсь тому, что оно мне впору.

В шкатулке есть и другие вещи — концертные программки, белая шелковая роза — ее лепестки еще не утратили своей нежности, выцветшая карта, спичечный коробок из китайского ресторана в Гаване. Все эти предметы не имеют материальной ценности, но для меня это настоящие сокровища.

Я начинаю разбирать письма. Беру верхнее из стопки в ожидании, что сейчас увижу знакомый, петляющий почерк бабушки. Вместо этого передо мной предстает текст, написанный четким наклонным почерком черными чернилами. Я понимаю, что писал мужчина.

И начинаю читать.

Глава 6

Элиза

Я перестала себя узнавать. Вчера вечером я улизнула вместе с сестрами на вечеринку, а сегодня иду по набережной Малекон на встречу с малознакомым мужчиной. Я не знаю его фамилию, я не знаю, из какой он семьи, и я уверена, что моя семья его скорее всего никогда не примет.

Мы — предмет безграничной гордости нашей матери, а также инструмент удовлетворения всех ее амбиций. То, что двадцатитрехлетняя Изабель до сих пор не вышла замуж, — словно насмешка над нашей матерью, и она никак не может с этим смириться. Добавим сюда бесчисленное множество предложений руки и сердца, полученных и безоговорочно отвергнутых Беатрис, которой в ее двадцать один год уже пора заправлять собственным домом и завести ребенка, чтобы благополучно отдать его на попечение няни. На фоне двух моих старших сестер мой незамужний статус отходит на второй план, но и он не остается без внимания. Любовь — это удел бедных. В нашем мире нужно выходить замуж ради статуса, богатства и благополучия семьи.

И все же сегодня я здесь.

Малекон — одно из моих любимых мест в городе. Набережная простирается на пять километров, и с нее открывается самый прекрасный вид на Гавану, особенно в часы заката, когда небо раскрашено золотыми, розовыми и синими красками. Когда я смотрю на это небо, то вспоминаю старинные картины, которыми украшены стены в нашем доме.

Я прохожу мимо торговца фруктами, продающего ананасы, манго и бананы. Он одаривает меня белозубой улыбкой, а потом поворачивается к своим клиентам.

Для встречи с Пабло я выбрала белое платье — одно из моих любимых, купленное в Эль-Энканто. Сегодня улизнуть из дома оказалось труднее, чем я предполагала. Мария хотела пойти со мной, и Магда все время подозрительно поглядывала, как будто догадывалась, что со мной что-то происходит.

Это будет наша первая и последняя встреча.

Я увижусь с ним и позволю себе насладиться этим часом, а потом вернусь в Мирамар, на званый обед, который моя мама устраивает для одного судьи — закадычного приятеля моего отца, — чьего сына она надеется сосватать Изабелле. Я встречусь с Пабло, а потом забуду о нем. Возможно, я буду о нем вспоминать поздними ночными часами, когда мне будет трудно заснуть. Может быть, я вспомню о нем, когда буду прогуливаться по набережной, а волны будут касаться моей кожи.

Когда я подхожу к тому месту, где мы договорились встретиться, я вижу Пабло — он стоит на краю дамбы и смотрит на воду. Меня поражает то, что я узнала его по одной только позе, по темным волосам, по манере держаться. Это странно, но это так.

Мой пульс учащается.

Я ускоряю шаг, отворачиваясь от любопытных взглядов. Конечно, рискованно появляться с ним на людях при свете дня, но я не могу себе в этом отказать.

Пабло поворачивается в тот момент, когда я иду к нему, как будто та же самая веревка, которая тянет меня к нему, связывает и его тоже.

В руке он держит белую шелковую розу.

У меня пересыхает во рту.

Мы встречаемся посреди тротуара, и, судя по выражению его глаз, я не прогадала с выбором платья.

— Я сомневался в том, что ты придешь, — тихо говорит он.

— Я несколько раз чуть не передумала, — признаюсь я.

Пабло протягивает мне розу, и я беру ее в руки, шелк мягко ложится на мою ладонь, простая красота цветка трогает мое сердце. Я рада оттого, что эта роза никогда не завянет и мне не придется наблюдать, как она засыхает и превращается в пыль. Я могу положить ее в ящик стола и иногда, когда мне захочется прикоснуться к ее лепесткам и предаться воспоминаниям, доставать оттуда.

— Спасибо.

Мой ответ немногословен, но это все, что я могу себе позволить.

— Не хочешь прогуляться? — спрашивает он.

Я киваю. Меня переполняют эмоции, поэтому я предпочитаю ничего не говорить.

Пабло встает между улицей и мной, хотя и улица, и океан представляют для меня одинаковую опасность. С одной стороны, по проезжей части мимо нас проносятся бесконечные автомобили, и меня могут легко узнать. А с другой стороны — океан, разбивающийся о дамбу и водой окатывающий пешеходов. Море вторгается на сушу подобно разгневанному Посейдону. Однако сегодня оно относительно спокойно, и вряд ли вред от соленой воды для моего платья сопоставим с вредом, который эта прогулка может причинить моей репутации.

Мы идем молча, Пабло старается попадать в темп моих шагов. По-видимому, его устраивает наша молчаливая прогулка — он явно предпочитает молчание бессмысленному разговору. Я держу в руке розу и время от времени поглаживаю мягкий шелк; каждый раз, когда я это делаю, его походка замедляется, словно он чувствует каждое движение моих пальцев, мое дыхание, биение моего сердца. Ветер треплет прядь моих волос, и я заправляю ее за ухо и в награду получаю его резкий вздох.

Воздух вокруг нас наэлектризован.

Я отвожу от Пабло взгляд, мне нужно время, чтобы собраться с мыслями. Я смотрю на пейзаж, на других людей, идущих по набережной, и мне кажется, что воздух вокруг нас искрится от напряжения.

Сегодня на набережной меньше туристов, чем обычно. После терактов в кабаре Монмартр и в Тропикане у всех расшатаны нервы, и люди уже на пределе.

А еще в городе постоянно взрываются бомбы — взрывы слышны по всему городу, ими сопровождаются вечеринки, званые обеды и ужины, даже поездки на пляж.

Пока горел Рим, Нерон играл на скрипке.

Иногда информация о взрывах попадает в газеты сразу на следующий день; а бывает и так, что ничего не сообщают, и мы остаемся в недоумении, то ли действительно город сотрясали новые вспышки насилия, то ли услышанное было плодом нашего воображения. Жизнь становится очень непростой, когда страна погружается в смятение и хаос. Еще более непростой она становится тогда, когда множество группировок начинают бороться за власть, пытаясь урвать свой кусок от умирающего острова.

На Кубе действует много организаций: независимая Autentica, состоящая из небольшого отряда партизан; Directorio Revolucionario Estudiantil — группа студентов из Университета Гаваны; дышащая на ладан Federation Estudiantil Universitaria — еще одна группа студентов Гаванского университета, которые в прошлом году вместе с DRE проникли в Президентский дворец и попытались убить Батисту; члены Коммунистической партии, чей неоднозначный союз с Батистой теряет силу; Движение 26 июля, которое сражается с армией Батисты в горах Сьерра-Маэстра; и еще множество других врагов, которых Батиста приобрел за все годы своего правления.

Волны разбиваются о дамбу впереди нас, выплескиваются на дорогу, их энергичные белые пенистые гребешки кажутся живыми. Мы останавливаемся и ждем, когда море прекратит свою яростную атаку, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы сделать то, что хотела сделать с самого начала нашей прогулки. Я останавливаюсь и жадно смотрю на Пабло, мой взгляд задерживается на его лице, неглубоких морщинках вокруг глаз и темных кругах под ними, словно он плохо спал прошлой ночью.

— Сегодня утром в газете я видел твою фотографию, — говорит он, стоя ко мне чуть ближе, чем нужно, чтобы я смогла расслышать его сквозь шум волн и звуки, доносящиеся со стороны улицы.

Я краснею.

— Никогда бы не подумала, что ты читаешь светскую хронику.

По правде говоря, мне приятно осознавать, что он искал информацию обо мне.

Теперь его очередь краснеть.

— Я ее не читаю. По крайней мере не читал до сегодняшнего дня. — Он сглатывает, его кадык дергается. Невысказанные слова повисают в воздухе:

Пока я не встретил тебя.

— Тогда ты знаешь, кто я.

— Да.

Я смотрю на море, и мое сердце бешено колотится.

— Тогда ты должен понимать, что наша сегодняшняя встреча будет последней.

Есть разница между тем, чтобы участвовать в незначительных мятежах — например, вместе с сестрами ночью сбежать из дома, и тем, чтобы влюбиться в неподходящего мужчину и пойти против воли семьи. Сейчас я стою на краю пропасти, и я не должна забывать о том, что у меня нет права поддаться искушению. Ни при каких обстоятельствах я не должна этого делать. Иначе пострадает не только моя репутация, но и репутация моих родителей, и даже репутация Беатрис, Изабель и Марии. Кроме того, я не забываю о том, что в свои девятнадцать лет я почти ничего не умею делать, и если семья от меня отречется, то мне будет очень трудно содержать себя, особенно принимая во внимание уровень безработицы на Кубе.

— Я понимаю, — отвечает Пабло.

Мой взгляд скользит по волнорезу, по людям вокруг нас. Куба такая разная: местные жители, туристы — мы все живем в Гаване, но принадлежим таким разным мирам.

Какому миру принадлежит он?

— Расскажи мне о себе.

Чтобы мне было о чем вспомнить, когда мне придется тебя забыть.

— А что ты хотела бы узнать? — спрашивает он.

Что-нибудь. Все.

Я начинаю сама и озвучиваю то немногое, что знаю о нем.

— Ты говорил, что вырос в Ведадо. Твоя семья все еще живет там?

— Да, они живут там — мои родители и две сестры. — Его голос срывается. — Но я уже давно их не видел. Меня долго не было.

В его ответе я слышу намек на некие семейные разногласия. К сожалению, эта тема мне знакома. Когда речь заходит о семейных проблемах, в разговорах появляются паузы — рассказчику не хватает слов, чтобы передать неестественное состояние разрыва с теми, с кем связан кровными узами. А бывают такие паузы, которые можно увидеть, как пустой стул за вычурным обеденным столом, привезенным из Парижа. Я знаю все об этих паузах — разорванные отношения, брат или сестра, потерянные из-за идеологических расхождений, навсегда разрушенная семья.

Я изо всех сил стараюсь сдержать дрожь в голосе.

— А теперь ты вернулся навсегда?

Я не совсем уверена, какой ответ хочу услышать. Мне будет легче, если он собирается уехать снова — он уедет, и я его больше не увижу.

— Нет. Я приехал ненадолго. У меня есть дела в городе.

Я жду, пока он уточнит, о каких делах идет речь, и поскольку он этого не делает, я продолжаю задавать вопросы.

— Тебе нравится твоя работа? Ты практикующий юрист?

Я почерпнула много знаний из толстых книг, которые изучала под руководством учителей, но я мало знаю о практической стороне жизни. Адвокаты иногда обедают в нашем доме, однако разговор редко заходит об их работе или о других серьезных вещах.

— Да, можно сказать, что моя работа мне нравится, — отвечает он. — Мне нравится помогать людям — по крайней мере пытаться им помочь. Правосудие на Кубе… — Его голос затихает, но я достаточно осведомлена о жизни в стране и понимаю, что он хочет сказать.

О политических проблемах Кубы я узнала преимущественно благодаря гневным крикам и взаимным обвинениям, которые периодически доносились из кабинета моего отца.

Как вы можете оправдывать наш образ жизни? Люди голодают, страдают. Вы построили свое состояние на чужих костях. И не только вы — это касается нас всех.

Впереди группа мальчишек ныряет за монетками, брошенными американскими туристами, их тела покачиваются на волнах, прежде чем исчезнуть под поверхностью воды, в которой, возможно, их поджидают акулы. Дети рискуют жизнью ради нескольких монет.

— Сейчас трудные времена, — говорит Пабло, его взгляд, так же как и мой, устремлен на мальчиков. — Многие из моих друзей несколько лет назад окончили университет и все еще не могут найти работу. Они расстроены, они злятся и сражаются за свое будущее. — Он отворачивается от мальчиков и смотрит на меня. — Я решил на время оставить юридическую практику и сосредоточиться на других вещах.

«Другие вещи» зловеще повисают между нами. Ветры перемен — исходящие от бывших студентов Гаванского университета, которые остались без возможности продолжать учебу, когда Батиста, испугавшись их подрывной деятельности, закрыл университет, — уже однажды ворвались в мою жизнь. Я сделаю себе лишь одну поблажку и проведу с ним только один вечер. Мне не нужно знать все его секреты; я могу притвориться, будто верю в то, что он обычный адвокат.

— Расскажи теперь ты о себе, — говорит Пабло.

— Что рассказать?

— Ты мне тогда так и не ответила. На что похожа жизнь по ту сторону ворот?

Я тихо смеюсь и с облегчением ощущаю, что разговор возвращается к более привычным для меня темам.

— Наша жизнь не настолько завораживающая, как может показаться.

Пабло на мгновение замолкает, его пристальный взгляд становится гораздо более напряженным, чем того требует послеобеденная прогулка по набережной Малекон. Когда он говорит о политике, когда смотрит на меня, я чувствую, как напряжено его тело. Именно эта сила притягивает меня к нему; для меня в новинку быть рядом с мужчиной, которого больше заботит содержание беседы, нежели ее форма. Пабло очень напоминает мне моего брата — у Алехандро такой же уверенный взгляд и такая же уверенность в каждом сказанном слове.

Пабло усмехается.

— Чем же ты занимаешься в свободное время, когда не занята прогулкой по Гаване и разбиванием сердец?

— Я провожу время с моими сестрами — у меня их три.

А еще у меня есть брат, но его имя никто больше не произносит.

— Я читаю, хожу по магазинам. Мы любим кататься на лошадях, ходить на пляж.

Я уже не говорю об общественных обязанностях. Все это звучит так легкомысленно и скучно. Наша главная цель — дождаться, когда мужчина войдет в нашу жизнь и женится на нас. Какая-то часть меня завидует Алехандро — он осмелился сбросить с себя груз ответственности за то, что родился в семье Перес. Я завидовала той легкости, с которой он рискнул всем ради своих убеждений. И в то же время была зла на него, и я ничего не могла сделать со своим гневом. Верность — это сложная штука. Что должно быть на первом месте — верность семье или верность стране? Или же мы прежде всего должны быть верны самим себе, верны своему сердцу, своим убеждениям, своему внутреннему голосу, который ведет нас?

Хотела бы я знать ответы на эти вопросы.

— Странно, что ты не учишься где-нибудь за границей.

— Моя мама не одобрила идею о нашем поступлении в университет. Беатрис продвигала это самым активным образом — из нее получился бы отличный адвокат, но в конце концов она смирилась. У моих родителей очень традиционное представление о том, чем должна заниматься кубинская женщина, и невзирая на то что общественное мнение может не одобрить их мировоззрение, они не собираются его менять. Работающая женщина из семьи Перес — это пятно на репутации семьи Перес.

Он выглядит слегка возмущенным.

— Значит, ты просто должна ждать, пока однажды не переедешь из родительского дома в дом твоего мужа?

— Да.

— А что, если ты никогда не выйдешь замуж?

— Тогда я останусь жить в нашем доме и буду заботиться о маме, пока не состарюсь.

Так же как и ему, мне такая перспектива кажется малопривлекательной, но я не могу подобрать слова, чтобы объяснить, что у меня нет других вариантов. Конечно, теоретически я могла бы пойти против воли родителей, нарушить семейные традиции, но правда в том, что никто и ничто не увлекало меня настолько, чтобы я была готова рискнуть разорвать связи с семьей. У меня нет тайной мечты стать врачом или адвокатом. Мне девятнадцать лет, и я понятия не имею о том, какой будет моя дальнейшая жизнь. А в условиях моей нынешней предсказать будущее становится еще труднее.

— И тебя это устраивает? — спрашивает он с сомнением на лице.

— Нет, конечно же, нет. Но ты говоришь так, словно у меня есть неограниченные возможности выбирать то, что мне нравится.

— А если бы именно так и было?

— Я не интересуюсь политикой, — отвечаю я.

Это одновременно предупреждение и предостережение — революция меня не интересует. Меня не интересует даже упоминание о ней. Гавану сотрясают не только взрывы бомб; расстрельные команды президента Батисты в последнее время развернули бурную деятельность, и ни один кубинец, каким бы богатым он ни был, не может быть уверен в собственной неприкосновенности. Тому доказательство — мой родной брат. Лучшее, самое благоразумное, что можно сейчас сделать, чтобы выжить в Гаване, — это не лезть на рожон, не высовываться и жить своей обычной жизнью. Жить так, словно ничего не происходит и мир вокруг тебя не впадает в безумие.

— Ты говоришь так, будто политика — это что-то такое, что живет отдельно от нас. Как будто политика не является частью нашей жизни. Как ты можешь не замечать то, что так важно для целостности нашей страны, нашего народа? Как можно игнорировать то, что непосредственно влияет на жизнь стольких людей?

— Очень немногие могут позволить себе роскошь быть политиком на Кубе.

— Да, а еще никто не может позволить себе роскошь не быть политиком на Кубе, — парирует он.

Пылкость и убежденность, с которыми он произносит эти слова, преображают его на моих глазах. Его слишком длинные волосы развеваются на ветру, темные глаза сверкают, и что-то в его свирепом взгляде напоминает мне корсара, чей портрет висит на стене нашего дома. Этому человеку не требуется ничьих разрешений. Это человек действия, человек, в душе у которого бушуют страсти.

Каково это — быть женой такого мужчины?

— А тебе самой не надоело сидеть с опущенной головой и молиться, чтобы тебя никто не заметил? — спрашивает он мягким голосом.

Его вопрос задевает меня. Его настойчивость одновременно привлекает и отталкивает. Сколько часов я потратила на подобные разговоры с братом, и, в конце концов, чем все это закончилось? Я не кривила душой — революция действительно не вызывает у меня никакого интереса. Меня не интересуют вооруженные восстания, меня не интересуют убийства. Много женщин сражаются в этой войне за будущее Кубы, но у меня нет никакого желания присоединяться к их рядам, чтобы взамен быть изгнанной из семьи, как это случилось с Алехандро. Пабло говорит о свободе, и его слова наполнены любовью к своей стране. И это не может не вызывать у меня восхищения.

Политика Батисты не преследует интересы Кубы и кубинского народа. Политика Батисты направлена на защиту его личных интересов, на увеличение его собственного богатства, на расширение его власти, чтобы он мог вечно править островом.

Неужели мы все смеем надеяться на большее? Конечно.

Но трудно на что-то надеяться, когда все, что вы видели, — это коррупция, когда ваша реальность — это нечестные выборы и отсутствие альтернатив.

Его надежда меня восхищает; я ловлю себя на том, что испытываю зависть. И не только зависть — его уверенность меня пугает.

Пабло качает головой.

— Мне очень жаль. Мне не следовало говорить о таких вещах.

На моих губах появляется печальная улыбка.

— Ты не производишь впечатления человека, который беспокоится о том, что ему следует делать, а что нет.

— Это правда, — соглашается он, улыбаясь.

Под лучами палящего солнца мы идем рядом, но не касаемся друг друга. Худощавая, высокая фигура Пабло скрывает меня от взглядов зевак. Мои волосы развеваются при малейшем порыве ветра, и Пабло наклоняет голову, чтобы полюбоваться прядями моих волос на свету, выражение его лица смягчается. Мои щеки снова пылают.

Обычно я не такая серьезная и не такая застенчивая, но все здесь кажется каким-то другим, каким-то очень важным. Я позволила себе провести с Пабло один-единственный вечер, который закончится еще не скоро. Я хочу насладиться каждой минутой, каждым взглядом, каждым произнесенным словом.

Роза в моих руках невероятно мягкая.

— Ты читала Монтескье? — произносит Пабло, и его вопрос застает меня врасплох.

— Нет, не читала.

— Почитай. Особенно правдивыми его слова мне кажутся тогда, когда я приезжаю в Гавану. — Пабло отворачивается от меня, его взгляд скользит по зданиям на другой стороне набережной Малекон. — Монтескье говорил, что империя, рожденная в войне, должна поддерживать себя войной.

— Едва ли Кубу можно назвать империей, — вставляю я.

— Да, верно. Но по сути все то же самое. Мы же постоянно воюем. Либо с другими странами — например, с Испанией, либо сами с собой.

— Но это же не значит, что мы будем вечно воевать? — пытаюсь возразить я.

Почему люди всегда думают, что война — это достойный ответ? Алехандро жаждал поднять оружие против Батисты, пролить кубинскую кровь, и чем все закончилось? Батиста остался у власти, а все, чего добился Алехандро, — это быть изгнанным из Гаваны. Официально мои родители сообщили друзьям, что он учится в Европе, путешествует по миру. Конечно, ходят слухи, но никто не осмеливается бросить моим родителям вызов и спросить прямо, правда ли, что мой родной брат, близнец Беатрис, стал радикалом.

— В кинотеатрах взрываются бомбы, — продолжаю я. — Наши улицы усеяны трупами. Разве это не трупы кубинцев? Невинные люди, случайно оказавшиеся в эпицентре столкновения, которое не имеет к ним никакого отношения. Ты говоришь так, будто все кубинцы должны взять в руки оружие, но если не все хотят одного и того же? Что тогда?

— А как насчет тех, кто стоит в стороне и ничего не делает, пока тиран уничтожает нашу страну, убивает наших соотечественников, потому что народ не выступает против его несправедливости? Какова цена такого бездействия, когда зверства совершаются во имя Батисты? Пропасть разделяет жителей города, которые жаждут перемен, и тех, кто делает вид, что все прекрасно. Главные отрасли, на которые опирается наша страна, — это производство сахара, табака и кофе и туризм. Эти же отрасли порабощают нас как нацию, пока кубинцы работают и прислуживают в полях, в казино и отелях, которыми управляют американские негодяи.

Я вздрагиваю, когда слово «сахар» срывается с его губ. Что же он должен думать о моей семье? Обо мне? Сейчас он здесь, идет рядом со мной, и все же я не могу не задаться вопросом, не считает ли он моего отца причастным к бедам страны. Алехандро, безусловно, считал именно так.

— Американцы контролируют очень большую часть нашей промышленности и нашей экономики. Кто же выигрывает от этой щедрости? Батиста, — продолжает он. — Богатые невероятно богаты, а бедные так отчаянно бедны.

Все исчезает — рев океана, шум дороги. Я не могу оторвать от него взгляда, убежденность в его голосе завораживает. С каждым словом, слетающим с его губ, он преображается. Место серьезного мужчины, с которым я познакомилась вчера на вечеринке, занял кто-то другой.

— Когда я нахожусь в провинции, то вижу своих соотечественников — кубинцев, у которых в домах нет электричества, нет водопровода, они не умеют читать, у них нет возможности ходить в школу, — говорит Пабло, снова глядя на высокие здания. — Когда я приезжаю в Гавану, то вижу, что в домах горит свет, люди прогуливаются по Пасео-дель-Прадо так, словно в их жизни нет никаких забот. В других районах города люди живут очень трудно, но все равно у меня возникает впечатление, что Гавана существует в своем собственном замкнутом пространстве. В тридцать третьем году, когда мы свергли Мачадо, я был ребенком. Я понимаю, что люди устали от насилия, устали от конфликтов, устали от пролитой кубинской крови. Но…

— У меня есть брат, — слова срываются с моих губ, и я готова открыть тайну, которая на самом деле вовсе не тайна. — Когда-то он говорил то же самое.

Рядом со мной Пабло замирает так, словно сумел прочесть мои мысли. Мне кажется, что он мастер по улавливанию тайного смысла, скрытого в паузах, напряженных незаконченных фразах и словах, произносимых шепотом.

— С родственниками бывают проблемы, — говорит он через мгновение.

— Да.

— Он в безопасности? — Пабло спрашивает так, словно тоже кое-что знает о том, как опасно бросать вызов президенту и идти против своей семьи.

— Надеюсь.

Хотелось бы мне верить в это.

— Во всяком случае, я не читала Монтескье, но я поищу его труды в нашей библиотеке. — Я вздрагиваю, когда произношу последнее слово, хотя какой смысл притворяться? Он видел газету и теперь знает мою фамилию. Как бы сильно я ни завидовала свободе Алехандро, у меня нет возможности бросить свою семью, отречься от родителей и от всего того, что они защищают. Да, они — мы, возможно, ущербны. Но наследие семьи и кровные узы незыблемы. — В доме моего отца большая библиотека, шкафы забиты книгами, — продолжаю я сухим тоном. — Не сомневаюсь, что ты считаешь нас декадентами. Наверное, так и есть. Богатство моей семьи зародилось много лет назад, и те, кто родился в семье Перес, пользуются преимуществами, которое оно дает.

— И ты готова принести за это извинения? — произносит он небрежно, но я чувствую в его вопросе неподдельный интерес.

— Ради благосостояния моей семьи? Ради сохранения большого дома и всего остального? Не думаю, что буду возражать, если из моего дома будут убраны все картины — за исключением портрета корсара, который мне очень нравится.

Я искоса взглянула на Пабло, пытаясь оценить его реакцию.

— А может, мне лучше высказать свое отвращение к нашему богатству и тому позору, которое оно мне приносит? Или рассказать тебе о наших благотворительных начинаниях, о людях, которые служили в армии и погибли за независимость Кубы, о том, как мой отец работал вместе с Батистой над Конституцией 1940 года? Возможно, такова наша судьба: в стране, где у многих нет самого необходимого, у нас всего в избытке. Но несмотря на богатство, я вижу трудности и ограничения, с которыми сталкивается мой отец, — его бизнес очень нестабилен, в этом году урожай сахара плохой, и отец вынужден допоздна работать в своем офисе. До меня долетают его разговоры — я слышу, как он сокрушается по поводу нарушенных договоренностей, слышу его опасения по поводу того, куда катится наша страна. Даже богатые ни от чего не застрахованы — у нас есть друзья, брошенные в тюрьму по распоряжению Батисты; мы боимся расстрела не меньше, чем бедняки. Мой родной брат — тому подтверждение. Деньги покупают нам близость к власти, но сегодня эта близость превращает нас в удобную мишень.

Произнося это, я чувствую, что начинаю задыхаться. Ярость застигает меня врасплох. Когда в последний раз меня спрашивали о том, что я думаю? Что я чувствую, когда мир вокруг меня летит в тартарары? Когда я в последний раз могла произнести имя Алехандро? Я украдкой бросаю взгляд на Пабло, гадая, не спугнула ли я его своими вольными суждениями. Но в его взгляде я вижу восхищение.

— Ты очень храбрая, Элиза Перес.

В такой семье, как моя, есть свои понятия о храбрости, но я все равно приму этот комплимент, хотя и сомневаюсь, что я действительно храбра.

— Почему ты так думаешь? — задавая этот вопрос, я уступаю своему любопытству и еще больше раздвигаю границы своей мнимой храбрости.

Проходит мгновение, прежде чем он отвечает мне.

— Потому что ты не притворяешься. Ты такая, какая ты есть. Ты не пытаешься надеть на себя маску — это редкое качество в наши дни. И я подозреваю, что среди обитателей Мирамара это еще большая редкость.

Это очень сомнительный комплимент, но я, однако, в ответ улыбаюсь, не отводя глаза под его пристальным взглядом. Потом я опускаю голову и смотрю на море.

Похоже, нас обоих устраивает воцарившееся молчание — мы идем, не говоря ни слова, лишь ветер, волны и автомобильные гудки нарушают тишину. Время от времени до нас доносятся звуки трубы. Мы прогуливаемся вдоль набережной, и наши тела двигаются в одном ритме.

— Ты совсем не такая, как я ожидал, — произносит он и наконец нарушает наше молчание. Он говорит тихо, едва ли не шепотом, словно сам не уверен в своих словах.

Неужели он почувствовал то же, что чувствую я?

— А чего ты ожидал? — Я не могу удержаться от вопроса.

— Ну, не знаю. Точно не этого. Я не ожидал встретить кого-то…

Окончание фразы я не услышала — шум ветра заглушил его слова.

— Элиза…

Я поворачиваюсь и смотрю ему в лицо, солнце ярко светит мне в глаза, от чего я вижу Пабло, окруженного сиянием. Я опасаюсь, что он прочтет в моем взгляде переполняющие меня эмоции: беспокойство, смятение, желание.

В глубине души я догадываюсь, кто он такой и чем занимается. И как можно не догадаться? Это же ясно как белый день. С одной стороны, меня это ужасает, а с другой — я чувствую в глубине души притяжение.

— Элиза… — повторяет он.

Я слышу, как он произносит мое имя, и от хриплого тембра его голоса дрожь пробегает по моей спине.

Свершилось.

Один из нас делает шаг. Мы оба делаем шаг. И больше я ничего не помню. Я помню только, что его губы встречаются с моими. Я этого хотела, но все равно оказалась застигнута врасплох.

Я часто представляла себе, каким будет мой первый поцелуй, но, когда это случилось в реальности, не сразу сообразила, что именно происходит.

Его рука на моей талии. Его пальцы прикасаются к моему платью. Его губы на моих губах. Его дыхание становится моим дыханием. Его сердце глухо стучит у меня в груди.

Он гладит меня по волосам, сжимая пряди, когда поцелуй меняется, становится более чувственным, более глубоким, настолько, что я начинаю задыхаться.

Пабло отстраняется первым, глядя на меня сверху вниз своими темными серьезными глазами. Я должна отойти от него на один шаг. Еще на один. Я должна отходить от него до тех пор, пока не окажусь в безопасности в нашем особняке в Мирамаре.

Я делаю шаг вперед, кладу ладонь ему на щеку, мои пальцы прикасаются к теням под его глазами.

Пабло вздрагивает.

Одного шага оказалось достаточно, чтобы я познала свою силу, от чего по моим венам разливается дурман. Одного шага оказалось достаточно, чтобы я осознала, чего хочу. Одного шага оказалось достаточно, чтобы мой мир изменился. С этого момента все будет иначе и уже ничто никогда не будет прежним.

Глава 7

Я долго не могу заснуть. Я постоянно перечитываю А письмо, которое написал мне Пабло. Он вложил его мне в ладонь, когда провожал домой. В тот момент я почувствовала тепло его тела, которое сохранила бумага, и от этого ощущения чего-то очень личного меня охватил трепет. Мы попрощались вчера на окраине Мирамара так, чтобы никто не увидел нас вместе, и наше прощание было ничтожным по сравнению с поцелуем на набережной Малекон. Мне было жаль, что обстоятельства заставляли меня держать в секрете мое знакомство с Пабло. Судя по его словам, он был огорчен не меньше меня. Так же как и я, он желал большего.

Я оказался в непростом положении. Когда я собирался к Гильермо, то и представить себе не мог, что встречу тебя. А потом появилась ты. От твоей красоты мне стало больно дышать. Ты так серьезно смотрела на всех, словно пыталась запечатлеть в памяти каждое мгновение. Словно тебе тоже недостаточно того, что у тебя есть, словно ты тоже жаждешь большего.

Я понимаю, что все это очень глупо. У тебя впереди целая жизнь, а мне нечего тебе предложить, в твоей жизни нет места для меня. Я знаю тебя совсем недолго, и мне, вероятно, не стоит думать и беспокоиться о подобном. Удивительно, но проведенное с тобой время кажется мне одновременно бесконечно долгим и совершенно ничтожным.

Строки его письма находят отклик в моей душе. Я сжимаю страницы в руке и чувствую себя так, словно ему удалось распутать туго завязанный узел в моей груди. Время — это роскошь, которой у меня нет. Слишком рискованно продолжать встречаться с ним, а когда мы вместе, я трачу слишком много времени, пытаясь подобрать слова. Здесь, в своей уютной комнате, я читаю строки, написанные его рукой, и узнаю о нем — о его семье, об увлечении правом, о любимых книгах.

После того как я заканчиваю читать письмо, я еще долго прокручиваю в голове его слова. Я вспоминаю наш разговор на набережной Малекон. Несмотря на то что я вместе с родителями выезжала за границу, я почти не видела Кубу за пределами Гаваны, поэтому я располагаю очень ограниченной информацией о том, как устроена жизнь простых кубинцев. Пабло прав — мы действительно живем в замкнутом обществе. Но что может измениться? И как?

За несколько часов до рассвета я начинаю писать ответное письмо, которое отдам ему, когда мы увидимся снова.

Я пишу, и руки дрожат, отчего мой обычно аккуратный почерк превращается в непонятные каракули. И все же мне так легче. Пабло учился в университете, он изучал юриспруденцию, поэтому он говорит уверенно и не теряется в разговоре. Это меня восхищает и одновременно вызывает зависть. Те слова, которые я собираюсь ему написать, всегда существовали для меня только на страницах прочитанных книг. Они живут лишь в тайниках моего сознания и произносятся лишь за закрытыми дверьми нашего дома. Женщины моего круга не говорят о таком публично, а в нашем доме мы даже наедине друг с другом не позволяем себе произносить эти слова.

Ранним утром я достаю томик Монтескье из книжного шкафа в библиотеке моего отца. Я сворачиваюсь калачиком в одном из огромных кресел, которые появились в нашем доме еще до моего рождения, и листаю страницы до тех пор, пока мои глаза не закрываются и я не погружаюсь в сон.

Когда я просыпаюсь, то слышу, как дверь в библиотеку открылась и сразу же с легким стуком закрылась. Я слышу звук шагов по ковру. Еще не открыв глаза, я понимаю по аромату духов — это Беатрис.

Я чувствую, что она неподвижно стоит рядом со мной и пытается понять, сплю ли я.

Я продолжаю лежать с закрытыми глазами.

Когда Беатрис что-то замышляет, она становится очень опасной, а меня не покидает чувство, что она что-то задумала с той самой ночи, когда она настояла, чтобы мы поехали на вечеринку в Ведадо.

Приглушенный звук шагов по ковру то возобновляется, то прекращается. Я медленно открываю один глаз.

Беатрис стоит, склонившись над деревянным столом, спиной ко мне. Наш отец предпочитает работать уединенно в святая святых — своем кабинете, доступ в который для нас закрыт. Но он также держит письменный стол здесь, в роскошной библиотеке, где тоже иногда, по настроению, принимает гостей и деловых партнеров. Библиотека впечатляет коллекцией книг — здесь собрано не менее тысячи старинных томов, которые веками приобретались членами семьи Перес.

Звуки открывающихся и закрывающихся ящиков и дребезжание ручек наполняют комнату.

У меня перехватывает дыхание. Беатрис оборачивается.

Я быстро закрываю глаза.

— Ты же знаешь, что это бесполезно. Я раньше спала с тобой в одной спальне. Ты храпишь, когда спишь по-настоящему, — говорит Беатрис с другого конца комнаты.

Вот в чем беда сестер: они слишком хорошо друг друга знают.

Я открываю глаза, поднимаюсь со стула и беру в руки книгу Монтескье, которую уронила, когда заснула.

— Меня должен беспокоить тот факт, что ты прячешься за папиным столом? — спрашиваю я.

Я знаю Беатрис как облупленную — ее действия могут быть продиктованы различными причинами, хотя ни для кого в семье не секрет, что наш отец часто хранит в столе наличные деньги. Не очень большую сумму, конечно, но…

Беатрис подходит ко мне, ее взгляд скользит по книге, которую я держу в руке.

— Монтескье? Ты что, решила стать поборником равноправия? — В ее глазах мелькает огонек.

Я не обращаю внимания на шутливую нотку в ее голосе и не реагирую на ее любопытство.

— А что ты там делаешь? Зачем роешься в папином столе? — отвечаю я вопросом на вопрос.

На этот раз очередь Беатрис смущаться.

— Деньги?

Беатрис вздрагивает.

— Ты получила весточку от Алехандро? — спрашиваю я.

Из всех нас Беатрис и Алехандро были наиболее близки друг другу. Возможно, оттого, что они близнецы. Без сомнения, она больше остальных переживала его разрыв с семьей. Беатрис родилась первой, и этот факт всегда находил отражение в их отношениях. Она позволяла себе в любое время дня и ночи тайком покидать дом, прихватив из кухни пакеты с продуктами и вещами. Она, конечно, говорила, что продукты и одежда передаются благотворительной организации, но от сестер невозможно ничего скрыть.

Беатрис смотрит на закрытую дверь, и в ее глазах мелькает страх. Наш отец нашел в себе силы отречься от единственного наследника, так что никто из нас не застрахован от его гнева, даже любимая дочь.

— Алехандро сейчас в Гаване, — тихо признается она. — Ему нужны деньги.

— Так вот почему ты хотела пойти на вечеринку? Чтобы встретиться с Алехандро?

Она кивает.

— Беатрис.

Выражение ее лица становится вызывающим.

— Он мой брат. А как я, по-твоему, должна себя вести?

— Если отец узнает…

— И что тогда? Он отречется и от меня тоже? — Да.

— Ну и пусть. Пусть так и будет. Я не могу продолжать притворяться, что все нормально, когда это не так. Я не могу делать вид, что наша семья цела, когда это не так. Что же такого плохого сделал Алехандро?

— Он пытался убить президента, — шепчу я. — По крайней мере он был замешан в покушении.

Возможно, он не был среди тех, кто штурмовал президентский дворец, но он все равно принимал участие в организации нападения.

— Ему нужна наша помощь, — настаивает Беатрис.

— Ему нужно покинуть Кубу, — возражаю я. Как долго Алехандро сможет скрываться от Батисты? Как скоро он будет убит?

Дедушкины часы звонят, и Беатрис не успевает ответить. Я договорилась встретиться с Пабло за обедом в ресторане в китайском квартале города. Если я сейчас уйду, то, надеюсь, не опоздаю. Незапланированный сон отнял у меня почти весь день.

Я не выпускаю томик Монтескье из рук.

— Мне нужно идти. Мы можем продолжить наш разговор позже.

Беатрис закатывает глаза.

— А нам стоит его продолжать? — Она переводит взгляд на Монтескье и снова смотрит на меня. — Ты встречаешься с Анной?

Разговаривая друг с другом, мы мастерски освоили искусство читать между строк и научились говорить на личные темы так, чтобы не произносить лишних слов и не привлекать внимание родителей. Беатрис ни на секунду не сомневается в том, что у меня встреча с кем угодно, но только не с Анной, и в этот момент между нами воцаряется перемирие. Беатрис будет смотреть в другую сторону, когда я отправлюсь на свое свидание, а я, в свою очередь, ничего не скажу о том, что она помогает нашему брату. Если бы мы были младше, то, вероятно, скрепили бы нашу договоренность тайным рукопожатием или чем-то подобным. Теперь все что мне нужно, — это кивнуть и сказать несколько прощальных слов, прежде чем я выйду из дома…

На выходе я сталкиваюсь с Марией. Иметь трех сестер равносильно проклятию.

Спускаясь по парадной лестнице, спрятав в сумочку письмо, адресованное Пабло, я перебрала все возможные предлоги, чтобы Мария не последовала за мной, но она привязалась ко мне словно тень.

— Ну пожалуйста, Элиза. Я только что закончила уроки математики. Мы можем пройтись по магазинам. Мне нужно новое платье.

— Я очень сомневаюсь, что тебе действительно нужно новое платье, — со смехом отвечаю я.

Несмотря на то что Мария из нас самая непослушная, наша мать настойчиво наряжает ее словно маленькую куклу. Каждое ее новое платье превосходит предыдущее. Разница в возрасте между Марией и мной отчасти объясняется охлаждением между нашими родителями и потерей ребенка из-за выкидыша. В то время как между мной, Изабель, Беатрис, а когда-то и Алехандро, были близкие и доверительные отношения, Мария из-за возраста была от нас в стороне и полностью находилась под крылом у мамы.

Мария надувает губы.

Меня переполняет чувство вины, и я решаю попробовать другую тактику.

— Я встречаюсь с Анной за обедом, — лгу я. — Что, если, когда я вернусь, мы купим тебе мороженое?

Она колеблется.

— С кокосом?

Она неравнодушна к сладкому — это еще один секрет, который мы не слишком скрываем.

— Любое, какое захочешь.

Я не сержусь на нее за то, что она попыталась увязаться за мной. С каждым новым актом насилия в Гаване в нашем доме появлялись новые ограничения. Батиста мог кого угодно убеждать, что беспорядки ограничиваются несколькими инцидентами, которые были успешно подавлены, и ситуация находится под его контролем — но только не нашу маму. Она ему не верила и не хотела подвергать своих дочерей риску. Еще одна причина, почему сегодняшняя прогулка должна быть тайной.

Благодаря мороженому мое свидание состоится. Я выхожу из дома, оставив Марию играть на пианино, и направляюсь в центр Гаваны, уже опаздывая на несколько минут. Я преуспела в искусстве тайком покидать дом и немного жалею о том, что не делала этого раньше. Даже представить не могу, какой интересной и полной приключений могла бы быть моя жизнь.

Я прохожу через огромные ворота на въезде в Баррио Чино и оказываюсь в незнакомой мне части города. Гавана и ее тайны. Когда мы с родителями обедаем вне дома, то посещаем обычно любимые заведения — La Zaragozana или один из множества французских ресторанов, возникших в последние годы. Сколько себя помню, в этом районе я не была никогда.

Здесь также ощущается влияние, которое сахар оказал на наши судьбы — именно он много лет назад привлек на наш остров китайских рабочих. Некоторые из них, после окончания контрактов, вернулись в Китай, но многие остались и обосновались в Гаване и ее окрестностях.

Глядя по сторонам, я постоянно думаю о том, что моя семья внесла значительный вклад в сахарную индустрию, которая долгое время поддерживала экономику и в то же время так много забирала у своего народа, принося богатство и процветание острову за счет обнищания стольких людей. Наше национальное достояние одновременно является источником нашего позора. Мне хочется верить в то, что мой отец честный человек, что он хорошо относится к своим работникам и достойно платит за их труд. Но я не настолько далека от реальной жизни, чтобы думать, что к тем, кто работает в поле, всегда относятся справедливо. Именно сахар держал нас под игом испанцев, из-за сахара корабли с рабами причаливали к нашим берегам, из-за сахара рабочие были вынуждены томиться в тяжелых условиях, и из-за него наш остров привлек внимание американцев — и они обрели контроль над нашими судьбами.

Остров дает много, но он и забирает все одним махом.

Мой брат восстал против такой несправедливости, именно это побудило его к действию. Может быть, то же самое движет и Пабло?

Как только я выхожу за ворота, то попадаю в водоворот из смеси испанского и китайского языков, надписи на котором я не могу прочитать. Воздух наполнен знакомыми ароматами, однако я чувствую что-то новое — из крошечных ресторанов и магазинов доносится запах жареного поросенка вперемешку с приправами и специями, которые я не могу распознать. На улице очень много людей, и я пробиваюсь сквозь толпу, ища глазами…

Пабло стоит, прислонившись к зданию с красным навесом, его взгляд скользит по людям на улице и останавливается на мне.

Сегодня, наверное, из-за жары, он одет небрежно — на нем светло-коричневые брюки и тонкая, как бумага, льняная рубашка. Он отрывается от стены и направляется ко мне, от вида улыбки на его лице мое сердце начинает бешено колотиться.

— Я думал, что ты не придешь, — снова он говорит так, будто эти слова стали нашим привычным приветствием, подчеркивающим зыбкость наших отношений. Он делает шаг вперед и целует меня в щеку.

Прошел всего один день с тех пор, как мы виделись в последний раз, но я чувствую, что тело мое напряжено, а сердце переполняет волнение.

— Извини за опоздание. Это из-за моих сестер.

Я не уверена, что могу ему все рассказать о своей семье. Я слишком мало знаю этого человека. Одно дело — доверить свое сердце, и совсем другое — доверить свою семью.

— Все очень сложно, — говорю я, хотя понимаю, что мои слова мало что объясняют.

Пабло кивает.

— Я очень рад, что мы встретились здесь. Я подумал, будет лучше, если мы пойдем туда, где тебя никто не знает и где ты не будешь беспокоиться, что тебя кто-нибудь заметит.

В этом он прав — здесь все заняты своими делами, и никто даже не смотрит в нашу сторону. Есть определенная свобода в анонимности, которую предоставляет нам эта часть Гаваны, и поэтому я стою к нему чуть ближе, чем обычно. Я испытываю облегчение от того, что Пабло понимает степень риска, на который я иду, но в то же время меня переполняет чувство стыда, ведь Пабло достоин большего, чем встречаться с девушкой, боящейся пойти против воли семьи.

— Здесь просто замечательно. По-моему, я никогда раньше не бывала в этой части города, — отвечаю я.

— Мы часто приходили сюда в юности. Отец привозил меня и моих сестер покупать фейерверки. — Он произносит эти слова с улыбкой, и я догадываюсь, что он вспоминает приятные моменты своей жизни. — Мы часто ссорились из-за того, кто будет их зажигать.

Я ухмыляюсь:

— Очень похоже на нас. Мы с сестрами вели себя точно так же.

— Ты голодная? — спрашивает он через мгновение.

Я киваю.

— Прямо за углом есть отличное местечко с лучшей в городе китайской кухней.

Пабло берет меня за руку, и наши пальцы переплетаются. Я рада, что перед выходом сняла перчатки и сейчас наши руки касаются друг друга. Его большой палец гладит внутреннюю сторону моей ладони.

Он идет уверенно и легко ориентируется в толпе.

Мы проходим мимо незнакомого мне заведения — Пабло говорит, что это знаменитый «Пасифико» — и останавливаемся у крошечного ресторанчика, зажатого между несколькими другими заведениями на узкой улице. Звуки ресторана выплескиваются наружу, а зловещий фасад не сочетается с оживленным интерьером.

Это не «Ла Сарагосана» или «Тропикана», но мне здесь нравится даже больше. Это место похоже на Пабло — без лишних формальностей. Другие мужчины, возможно, отвели бы меня в лучший ресторан города, чтобы произвести впечатление, но меня подкупает именно его желание показать мне что-то особенное, поделиться со мной своим секретом.

— Уверен, ты ничего вкуснее здешней еды не пробовала, — говорит он.

— Замечательно, — отвечаю я с улыбкой.

Мы заходим внутрь, и пожилой китаец ведет нас к маленькому столику в глубине ресторана. Зал узкий и длинный; некоторые столики вокруг нас пусты, а за другими сидят мужчины, они едят и играют в домино. Мне нравится, что Пабло сам выбирает для меня еду, и мне нравится, что он смеется вместе с официантом, когда они разговаривают по-испански. Приняв заказ, официант удаляется, оставляя нас одних.

Мы сидим молча, никто не произносит ни слова, и пауза затягивается. Мне становится трудно выносить это молчание. Слишком многое поставлено на карту, и я не могу позволить себе оставаться скромной. Я слишком многим рискую и потому не могу слепо следовать наказам мамы и вести себя так, как принято в приличном обществе, — сидеть, опустив глаза, и говорить только тогда, когда ко мне обращаются. До нашего поцелуя на набережной Малекон меня устраивал обычный ход вещей, но теперь это осталось в прошлом.

— Что мне нужно знать о тебе? — спрашиваю я, стараясь говорить тихо. Мы находимся далеко от остальных посетителей, но никогда не знаешь, вдруг опасный разговор подслушает не тот человек.

— Элиза…

Я качаю головой, пресекая любые возражения. Может быть, я тороплюсь, возможно, слишком мало прошло времени, чтобы я задавала подобные вопросы, но в сложившихся обстоятельствах мне кажется, что правила приличия потеряли всякий смысл. Прежде чем бросаться в омут с головой, мне необходимо понять, насколько сильно я рискую.

— Я прочла твое письмо. Ты рассказал мне немного о себе, но мне нужно знать про тебя все. Мне нужно понимать, во что я ввязываюсь и к чему я должна быть готова.

Наши руки лежат на столе в нескольких сантиметрах друг от друга, и хотя я пытаюсь сдерживать свои чувства, я хочу, чтобы он снова взял меня за руку, хочу почувствовать эти мозоли своей кожей.

Глупая девчонка.

Пабло вздыхает.

— Ты должна быть осторожна. Ты не должна никому доверять. То, что я тебе рассказываю, должно остаться между нами. От этого зависят жизни людей.

Он оценивающе смотрит на меня, и я чувствую, что он раздумывает, можно ли мне доверять. Неужели он просто считает меня глупой дебютанткой, хорошенькой на вид, но мало на что годной? Или он видит во мне нечто большее? Видит ли он во мне равного себе, того, кому он может довериться?

— До того как приехать сюда, я был в Сьерра-Маэстра.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, хотя его признание не сильно меня удивило. Он один из тех бородатых людей, которые сражаются в горах Сьерра-Маэстра, выступают с революционными обращениями по радио «Бунтарь». Он один из тех, кого каждый день осуждает мой отец.

— Как так получилось, что ты связался с ними? — Я смотрю вниз, на свои руки, и мысленно молюсь о том, чтобы его ответ не добил меня окончательно.

— В Гаванском университете. Я уже говорил тебе, что изучал юриспруденцию — один из моих однокурсников был вовлечен в революционное движение; я вместе с ним ходил на несколько встреч. Вначале мы просто маршировали в знак протеста. Тогда еще не было никакой организации, но мы верили, что у нас есть возможность бороться против несправедливости. — Его голос становится жестче. — Батиста обещал поддержать Конституцию 1940 года, он гарантировал соблюдение наших прав, а потом отказался от своего обещания. Где же наша свобода? Наши права? Все деньги стекаются в Гавану. Столица переполнена американскими казино и отелями, населена кинозвездами и гангстерами, которые относятся к нашей стране как к своей собственной игровой площадке, в то время как кубинские граждане в провинции не умеют читать и лишены самого необходимого.

Не так давно я слышала то же самое от Алехандро.

С губ Пабло срывается проклятие, и он понижает голос.

— Протесты переросли в настоящую ярость. На самом деле это было неизбежно. Всякий раз, когда мы добивались прогресса, когда мы пытались связаться с кубинским народом, чтобы распространить наше послание в газетных статьях или по радио, наши слова и действия подвергались цензуре, на наших сторонников начиналась охота. Батиста контролирует все — армию, СМИ, экономику. У нас не было ни единого шанса. И мы боремся не только с Батистой; мы боремся с Соединенными Штатами, которые поддерживают Батисту и снабжают его оружием, которое он использует против своего собственного народа, чтобы сохранить свою власть. Как группа студентов, скандирующих и марширующих, может добиться изменений, если не будет готова перейти к решительным действиям? Разве можно мирным путем забрать власть у тех, кто не хочет ее отдавать?

Холод пробирает меня до костей, когда до меня доходит смысл его слов. Мой отец — один из тех, о ком он говорит. Как далеко Пабло готов зайти в своей борьбе против Батисты?

Неужели он убивал людей? Неужели он готов убивать? Сможем ли мы когда-нибудь найти с ним общий язык, или нам суждено всегда быть по разные стороны баррикад?

Он резко обрывает свою речь.

— Я тебя расстроил.

Так оно и есть, но вряд ли сейчас подходящее время для сантиментов.

— Расскажи мне все остальное.

— Я участвовал в нападении на казармы Монкада вместе с Фиделем. Солдаты открыли по нам огонь. Мы думали, что застанем их врасплох, что все они будут пьяные и беспечные из-за карнавала в Сантьяго, но мы что-то упустили в планировании, и как только мы утратили эффект неожиданности, все было кончено. Мы стреляли в них до тех пор, пока у нас не кончились патроны. Я видел, как люди, с которыми я смеялся и пил, умирали рядом со мной. А потом мы бежали. Фиделю повезло меньше. Я сбежал и помогал ему, пока он был в тюрьме.

Это было пять лет назад. Я была маленькой девочкой, когда 26 июля вооруженные люди напали на казармы Монкада — второй по величине военный гарнизон на Кубе, расположенный в Сантьяго. Фидель Кастро попытался захватить контроль над правительством вдали от Батисты, но потерпел неудачу. В новостях говорилось, что повстанцы сели в автобусы в Гаване и последовали за Фиделем в глубь страны, не зная всех деталей и не понимая, насколько это рискованно. Они уступали в численности, они не осознавали степень своего безрассудства, а их оружие уступало оружию военных. В тот день были убиты люди с обеих сторон, но мою жизнь это никак не затронуло. Я играла в куклы, когда он уже был на войне.

— Значит, твоя жизнь полна опасностей?

Он пожимает плечами, как будто не испытывает никакой гордости по этому поводу, как будто рисковать жизнью — неотъемлемая часть того, что он считает правильным.

— Да, так и есть. Всегда опасно бороться за то, во что веришь. Но в нашей стране не менее опасно говорить о коррупции в правительстве Батисты, говорить о влиянии Соединенных Штатов, о безработице, о падающей экономике и о том, как сахар контролирует нашу жизнь.

Заметив, что я побледнела, он разражается проклятием.

Я уже однажды слышала подобные слова, брошенные моему отцу моим братом, за тем лишь исключением, что Алехандро, в отличие от Пабло, с презрением относился к Фиделю и событиям 26 июля. Он был убежден в том, что Фидель и его сторонники не готовы к серьезным переменам, и революции, к которой они призывают, будет недостаточно для уничтожения экономического неравенства, в котором погряз наш остров с тех пор, как сюда пришли испанцы.

— Ты должен ненавидеть мою семью, — говорю я глухим голосом.

Еще одно проклятие срывается с губ Пабло, и я вижу смятение в его глазах.

— Если бы все было так просто. Конечно, твоя семья заслуживает ненависти. Такие люди, как твой отец, украли эту страну у всех нас. Я должен был бы ненавидеть твою семью, но…

Его голос затихает, как будто ему не хватает слов, чтобы объяснить свои чувства.

— Но я не такая! — протестую я, хотя в тот момент, когда слова срываются с моих губ, я осознаю, что говорю неправду.

Оказывается, становится очень больно, когда тот, кто тебе не безразличен и кем ты восхищаешься, осуждает твой образ жизни, осуждает тот мир, в котором ты живешь, и считает его прогнившим насквозь. Мой брат ненавидит все, что связывает его с нашей семьей, и чем больше он стремится отдалиться от нас, тем труднее ему продолжать нас любить. Я — дочь своих родителей. Как можно любить то, что с такой страстью осуждаешь?

— Разумеется, — говорит Пабло. — Разве ты можешь думать иначе? Ты же сама Перес до мозга костей — это читается в наклоне твоей головы, в звуке твоего голоса, в каждом твоем шаге.

И в этом вся проблема. Я не могу перечеркнуть свое происхождение и отречься от своего мира. Правила поведения и хорошие манеры прививались мне с детства — разве я могу стать иной? Разве я могу отречься от тех, кого люблю больше всего: Беатрис, Изабель, Марии, родителей, Алехандро? Мы не Батиста, и мы тоже не согласны со многими его принципами. Но где же разница между грехом и выживанием? Неужели мы заслуживаем проклятий лишь за то, что нахождение Батисты у власти приносит нам выгоду?

— Хотел бы я, чтобы все было проще, — добавляет Пабло. — Я бы хотел, чтобы ты жила в моем мире, а я — в твоем. Я бы хотел, чтобы не было такой пропасти между теми, у кого есть все, и теми, кто просто жаждет получить шанс на лучшую жизнь.

— И ты думаешь, что сможешь изменить Кубу?

— Я и другие, подобные мне. Например, Фидель Кастро.

Я мало что знаю о Кастро, кроме того, что слышала о нем в новостях и от Алехандро, который всегда говорил о нем с насмешкой в голосе. Фидель призывает расстреливать и сажать в тюрьму тех, кто будет баллотироваться на предстоящих президентских выборах; он говорит, что будет бомбить избирательные участки, где будут собираться люди. Возможно, Пабло считает себя хорошим человеком, но я не могу быть в этом уверенной — я знаю его недостаточно хорошо. Я во многом не согласна с братом, но не могу не учитывать его мнение в отношении Фиделя.

— Ты был вместе с Фиделем на борту «Гранмы»? — спрашиваю я.

— Да. Я был с ним на протяжении всего путешествия.

— Так значит, он твой друг.

Я даже не пытаюсь скрыть свое потрясение. Моя мама всегда предупреждала нас: человека определяет его окружение. Так что же мне думать о Пабло? И как ему не судить меня только по моему кругу общения?

— Так оно и есть, — отвечает Пабло. — Кроме этого он может дать Кубе шанс освободиться от Батисты. Он хороший человек, юрист, реформатор, он отлично знает Конституцию и интересуется историей.

Некоторые из бомб, взорвавшихся в окрестностях Гаваны, были делом рук движения Кастро под названием «26 июля». Кастро и его сторонники причастны к тому, что пролилась кровь простых кубинцев. И Пабло, прямо или косвенно, тоже несет ответственность за смерть людей.

Как я теперь могу восхищаться этим человеком? Как я могу думать о нем?

— А разве Кастро не в горах? Разве ты не должен быть с ним сейчас? Что ты делаешь в Гаване?

Он долго молчит.

— Я был с ним некоторое время в горах. Но сейчас я нужен здесь, и для тебя же лучше не знать почему.

— А что будет, если тебя поймают?

— Они будут меня допрашивать и бросят в тюрьму.

— Тебя могут расстрелять?

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Возможно. Очень может быть.

Он берет меня за руку и пристально смотрит на меня. Он наклоняется вперед, сокращая расстояние между нами, и произносит тихим голосом:

— Если ты больше не захочешь меня видеть, если не сможешь понять… Моя семья… Моя семья тоже была против. Теперь, когда это стало делом моей жизни, они не хотят иметь со мной ничего общего. Я их понимаю. Они уехали в Америку. Во Флориду. Мы не поддерживаем отношения.

— Мне так жаль. Тебе, наверное, очень тяжело. Я не могу представить свою жизнь без семьи.

— Да, так и есть.

— Когда мой брат… — Я делаю глубокий вдох. Насколько я могу ему доверять? Какими секретами я могу с ним поделиться, что я могу рассказать ему о моей семье? Пабло рассказал о себе такое, за что он может поплатиться жизнью. Возможны ли отношения, в которых люди не до конца искренни друг с другом? Или сама природа любви требует, чтобы вы отдавали себя без остатка?

— Это оказалось тяжело для всех, — продолжаю я и кручу в руках белую льняную салфетку. — Он не хочет иметь ничего общего ни с нашими родителями, ни с нашими деньгами, ни с наследством, которое ему полагается за то, что он управлял нашей семейной сахарной компанией.

— Он примкнул к «Революционному директорату», — говорит Пабло.

Члены этой организации год назад штурмовали президентский дворец и совершили покушение на президента Батисту. С гибелью их лидера Хосе Антонио Эчеверриа после того, как он принял участие в нападении на национальную радиостанцию Кубы, группа почти развалилась, многие из ее членов решили присоединиться к движению «26 июля», осевшему в горах. Мой брат остался в Гаване со своими друзьями, которые отказываются присоединиться к Фиделю и его людям.

Мой желудок сжимается.

— Да. Как ты об этом узнал?

— Я поспрашивал людей. Разумеется, очень осторожно. Мои глаза сужаются.

— Мои родители сказали всем, что он учится в Европе. Все думают, что он учится в Европе.

— Люди, знающие вашего брата, вращаются в совершенно иных кругах, нежели те, с которыми ты встречаешься в яхт-клубе. Мой мир тесен и слухи распространяются быстро. — Он колеблется, и улыбка сползает с его лица. — В последнее время твой брат привлек к себе внимание. То, что он написал…

— Я знаю.

— Ты читала его записи? — спрашивает Пабло недоверчивым тоном.

— Он мой брат.

— Но ты не разделяешь его взглядов?

— Конечно, нет. Но он все равно остается моим братом. Мне не всегда нравится то, что он делает, я не всегда соглашаюсь с ним, но я люблю его. — На мгновение я задумалась. — Я горжусь им за то, что он так страстно верит во что-то, даже если наши взгляды расходятся. Несмотря на то, что его убеждения вбивают клин между ним и остальными членами семьи. Если бы он стал просто точной копией нашего отца, он не был бы счастлив; он должен идти своей дорогой. И в то же время я беспокоюсь о нем. Постоянно. С каждым днем мне кажется, что он все больше отдаляется от нас.

— А где твое место во всем этом? — спрашивает Пабло.

— Для меня все по-другому. На Кубе быть женщиной совсем не то же самое, что быть мужчиной.

— Наверное, так и есть. Но так не должно быть.

Я покачала головой.

— Ты надеешься слишком на многое.

— А ты довольствуешься слишком малым.

— Возможно, — признаю я.

Мы отодвигаемся друг от друга, когда официант ставит наши тарелки на стол. Пабло заказал нам блюдо, которое представляет собой кусочки мяса, смешанные с рисом. Выглядит и пахнет оно чудесно.

Когда официант уходит, я спокойно спрашиваю:

— Как долго ты еще пробудешь в Гаване?

— Может быть, несколько недель. Я пока не знаю.

Значит, у нас в запасе несколько недель.

— Я хочу снова увидеть тебя, — говорит он, пристально глядя на меня. — Мы можем еще раз встретиться?

Возможно, я влюбилась в него тогда, когда мы гуляли по набережной. А может, это произошло на вечеринке или случилось только что, несколько минут назад, когда он делился своими мечтами о Кубе. А может, то, что я сейчас испытываю, — это всего лишь предвестники любви. Может, у любви тоже есть стадии? Может, со мной сейчас происходит то же самое, что с человеком, который осторожно заходит в океан и волна еще не успела обрушиться на его голову. А может…

— Да.

Он с облегчением смотрит на меня.

Пабло берет меня за руку, его большой палец гладит внутреннюю сторону моего запястья, щекоча нежную кожу.

— Ты из тех, с кем трудно расстаться? — обреченно спрашивает он.

Мое сердце глухо стучит.

— Надеюсь, что да.

Он отвез меня обратно в Мирамар на машине, которую, по его словам, одолжил у друга, и, чтобы никто не видел нас вместе, высадил меня в нескольких улицах от моего дома.

Перед тем как я вышла из машины, Пабло повернулся ко мне и спросил:

— Может быть, прогуляешься завтра со мной? Утром у меня есть кое-какие дела, но мы могли бы встретиться и днем, если хочешь. На набережной Малекон, рядом с Пасео дель Прадо.

С каждым новым днем, проведенным вместе с ним, риск разоблачения растет, и все же…

— Да.

Мы решаем встретиться в два часа, а затем, коснувшись губами моей щеки, он уходит, оставляя меня гулять по улицам Мирамара. Я ощущаю тепло его поцелуя на своей коже.

Впереди виднеется мой дом — розовое строение в обрамлении нависающих пальм. Я подхожу к воротам и вскрикиваю, когда чья-то рука хватает меня за предплечье и оттаскивает в сторону от забора, подальше от дома.

— Элиза.

Внезапно передо мной появляется Алехандро. Он тащит меня прочь с улицы, пока мы не скрываемся за массивными стенами нашего поместья.

В последнее время у брата появилась привычка говорить тихим, настойчивым голосом, и он стал совсем не похож на того озорного мальчишку, вместе с которым я росла. Я не знаю точно, когда начались эти перемены, когда он изменил свое отношение к миру, в котором мы жили. Может быть, во время учебы в университете? Он проучился год в Гаванском университете, прежде чем университет был закрыт, и за это время из будущего сахарного барона успел превратиться в революционера.

— Что ты здесь делаешь? — шепчу я.

В тот день, когда отец вышвырнул Алехандро из дома, он ясно дал понять, что брат может покинуть дом, забрав только свои личные вещи, и больше никогда не возвращаться. С этого дня его имя вычеркнуто из семейной Библии, а сахарная империя достанется одному из наших мужей, тому, кто, по мнению отца, окажется самым достойным. Однако указание нашего отца часто нарушалось, и Алехандро приходил либо по вечерам, либо в те дни, когда родителей не было дома. Но сегодня отец здесь — родители уже вернулись из Варадеро, поэтому сегодняшнее появление Алехандро переходит все мыслимые границы.

— Что тебя с ним связывает? — спрашивает Алехандро, не обращая внимания на мой вопрос. Он смотрит на меня так, словно я ему чужая.

Мое сердце бешено колотится.

Братья тоже являются одновременно и проклятием, и благословением.

— Ничего.

— Не похоже на «ничего».

Что же он увидел? Как я сижу в одной машине с Пабло? Или как я прощаюсь с ним? А может быть, он увидел, как Пабло прикоснулся губами к моей щеке?

— Тем не менее так и есть, — вру я. — И ты не в том положении, чтобы читать мне нотации, с кем мне можно общаться.

— Речь идет о твоей безопасности. Он очень опасен.

— Только не для меня.

— Особенно для тебя. Ты знаешь, чем они занимаются в Сьерра-Маэстра? Они же животные. Ты знаешь, насколько он близок к Фиделю?

Это имя брат произносит с нескрываемым презрением. Меня не удивляет, что брат знает о Пабло; несмотря на идеологические разногласия, мой брат такой же, как и наш отец: он понимает ценность информации — он накапливает ее, обменивает и использует в своих интересах.

— Он хороший человек.

Алехандро фыркает.

— А разве не все мы такие?

Что-то в его голосе разрывает мне сердце. Что же Батиста сделал с нами? Что мы сами с собой сделали?

— Ты тоже остаешься хорошим человеком.

Алехандро, поморщившись, проводит рукой по волосам. Потом опускает руку и, словно раненый, смотрит на нее с выражением боли на лице.

В тот роковой день, после нападения на президентский дворец, мы с Беатрис стояли за дверью и, прижавшись к ней, слушали, как спорили отец и Алехандро. Я знаю, что мой брат убивал людей, сражаясь за будущее Кубы. Интересно, видит ли он во сне лица убитых? Интересно, остались ли у них семьи?

Мы с Беатрис никогда не говорили о том, что услышали в тот день. Слова, произнесенные вслух, приобретают невообразимую силу, а сейчас и так вокруг нас творится невообразимое.

Алехандро тихо выругался.

— Что ты здесь делаешь? — снова спрашиваю я, уже более мягким тоном.

— Мне нужно поговорить с Беатрис.

— Беатрис стоит быть более осмотрительной. Я застала ее в кабинете отца. Если бы это был кто-то другой, если бы кто-то другой увидел, как она роется в его столе…

Алехандро снова выругался.

— Я поговорю с ней. Скажу, чтобы была осторожнее.

Он единственный, кого она слушает, и даже это мало что меняет.

— Как долго это будет продолжаться? — Я прислоняюсь к стене.

— Ты о чем?

— Разве ты не устал? Разве ты не хочешь вернуться домой? — Я хватаю его за руку и смотрю ему в лицо в надежде увидеть того брата, которого знаю уже девятнадцать лет.

В его глазах я вижу боль.

— Разве я могу? Что мне теперь делать?

— Мы же твоя семья. Мы любим тебя.

— А они меня любят? Возможно, Беатрис, Изабель и Мария меня любят. А наши родители? Он вышвырнул меня вон.

— Ты пытался убить президента, — шепчу я. — А что он должен был делать?

— Понять меня.

— Ты пытаешься разрушить то, что для них является смыслом жизни. Ты хочешь лишить нас нашего наследия.

— Это не то, чем можно гордиться.

— Ты так думаешь, а они считают иначе. То, что ты хочешь разрушить, они стремятся сохранить.

Он вздыхает. Я вижу, как осунулось его лицо.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? Думаешь, я не вижу, что мы неизбежно становимся врагами?

— Это всего лишь политика, — возражаю я.

— Нет, это не так. Уже нет. Теперь это часть меня самого. И я не могу лишиться этой части. Я не могу снова стать избалованным принцем, который должен унаследовать сахарную империю, построенную на крови и поте других людей. Я не могу. — Он отрывается от стены, разочарование отражается на его лице. — Скажи Беатрис, что я встречусь с ней здесь завтра в полдень.

— Алехандро…

— Я больше не могу ждать. И помни мои слова: этот парень тебе не подходит. Держись от него подальше. — Он наклоняется вперед и быстро обнимает меня. Он так сильно похудел. Чем он питался? Где жил все это время? Как же он выживет сам по себе?

— Алехандро, подожди.

Он резко отпускает меня и бросается прочь, его шаги ускоряются. Мой родной брат почти убегает от меня, от этого мне становится очень больно. Проходит несколько минут, прежде чем я снова могу пошевелиться. Я стою на тротуаре, с одной стороны от меня особняк, который своим внешним видом немного напоминает мавзолей, а с другой — родной брат, который хочет разнести этот особняк на мелкие кусочки.

Глава 8

Прошло несколько недель. Алехандро больше не появлялся, а моя жизнь представляет собой череду обычных событий, перемежающихся судьбоносными встречами с Пабло. Я не знаю, какие именно у него дела в городе, но каждый раз он прокрадывается в Гавану словно вор в ночи, и мы проводим вместе всего несколько часов, прежде чем он снова уходит. В графике его приездов нет никакой системы, по крайней мере я ее не вижу. Хотя, вероятно, если бы я внимательно слушала новости, то смогла бы отследить закономерность, но умышленно не делаю этого. Есть вещи, в которые я не хочу вникать. Иногда он проводит в Гаване несколько дней подряд, и у нас получается встретиться один или два раза, а иногда мы встречаемся всего на несколько минут.

Когда мы вынуждены расстаться, письма позволяют мне сохранить с ним связь. Письма поддерживают наши отношения в промежутках между нашими встречами на набережной, между походами в кино, куда он два раза меня приглашал, и нашими тайными обедами.

Когда мы встречаемся, я ощущаю некоторое напряжение, которое полностью отсутствует в нашей переписке. Письма позволяют нам делиться друг с другом самыми сокровенными мыслями, и мы, страница за страницей, становимся ближе. Когда мы расстаемся, я прокручиваю в голове его слова, придумываю воображаемые диалоги, я думаю о нем постоянно, в моих мечтах создаются образы самых сокровенных моментов, которые могут быть в жизни человека. В письмах наш роман развивается так же бурно, как и в редкие моменты наших встреч. Есть Пабло, который сжимает мою руку и идет со мной вдоль берега океана, а есть Пабло, который живет в моем воображении. Иногда эти образы совпадают. Однако, как бы жадно я ни впитывала его слова, тревога не оставляет меня.

Мое счастье омрачают реалии нашей жизни. Моя семья никогда не примет его. Его друзья скорее всего никогда не примут меня. Если Батиста не падет, Пабло не будет жить в Гаване. Если Батиста падет и мятежники добьются успеха, что будет тогда? Они объявили войну нашему образу жизни, нашему богатству, они осуждают семьи, подобные моей, и призывают кубинский народ восстать против тех, кто стоит у власти. Из-за них моя семья раскололась, и я боюсь, что эта рана никогда не заживет.

— Ты сегодня тихая, — говорит моя лучшая подруга Анна, сидя напротив меня и потягивая газировку. Мы обедаем на улице, в ресторане неподалеку от площади Пласа-Вьеха. Мы с Анной ровесницы — между нами разница всего девять месяцев, и всю жизнь мы живем по соседству. Наши родители дружат, семьи занимают одинаковое положение в обществе, и наша дружба развивалась тоже очень естественно. Мы, будучи маленькими темноволосыми девочками, играли вместе на заднем дворе и замышляли приключения, которые не выходили за пределы высоких стен, окружающих наши дома. Я близка со своим братом и сестрами потому, что мы связаны друг с другом крепкими узами крови, но есть определенная свобода в том, чтобы иметь подругу, с которой можно быть самой собой, вести себя так, как хочется, не опасаясь нарушить порядки, установленные в нашей семье.

— Извини, — отвечаю я. — Надеюсь, тебе не слишком скучно со мной.

У нас такая форма дружбы, при которой нет необходимости заполнять паузы. Мы довольны тем, что находимся в обществе друг друга, но сегодня, боюсь, я перехожу все границы.

— Меня одолевают разные мысли.

На днях Алехандро зашел на кухню и встретился с Беатрис. Он всегда был любимцем персонала; неужели они догадываются, в чем истинные мотивы его отсутствия? Поддерживают ли они его дело? Если Фидель придет к власти, их жизнь, вероятно, станет лучше.

— Вовсе не скучно. Думаешь о брате? — спрашивает Анна с сочувствием в голосе.

Думаю о брате и о Пабло.

С каждым днем, с каждым мгновением я все больше и больше влюбляюсь в Пабло. Мне кажется, что он внушает мне благоговейный трепет. Его убеждения, его страсть, его ум. Он такой решительный, такой целеустремленный, его самоотверженность достойна восхищения, даже если мы расходимся во мнениях относительно того, что лучше для будущего Кубы.

Я всегда все рассказывала Анне, но сейчас я не могу сказать ей всей правды — ни о моем брате, ни тем более о Пабло. Я хочу защитить ее, да, но я также боюсь, что она осудит меня за то, что я связалась с одним из них. Ее семья не так близка к президенту, как моя, но все же. На Кубе сейчас воздвигаются воображаемые стены, которые разделяют семьи и друзей.

— На днях брат приходил к нам, — отвечаю я. — Он не очень хорошо выглядит.

В свое время я рассказала Анне не ту версию произошедшего, которую всем поведали родители. Я ей сказала, что Алехандро ушел из дома после ссоры с отцом. Возможно, она догадывается обо всем остальном, но, будучи хорошей подругой, просто не задает лишних вопросов. Хотя, кто может знать наверняка?

Ее глаза расширяются.

— А твои родители были дома?

— Нет, они за городом. На одном из заводов отца произошла забастовка, и он сейчас пытается урегулировать проблему. А мама сидит на веранде, пьет кофе и играет роль хозяйки поместья.

— Хотела бы я, чтобы мои родители уехали в деревню, — говорит Анна. — Они пригласили Артуро Акосту на ужин сегодня вечером, и я совершенно уверена в том, что они это сделали не просто так.

— Все еще пытаются устроить твою помолвку?

Ее губы кривятся.

— Да, причем с большим рвением. Я завидую вам. Было бы здорово, если бы они хоть ненадолго перестали на меня давить.

— Мне кажется, что Изабель скоро обручится, — замечаю я.

— Неужели?

— Похоже, между ней и Альберто все очень серьезно.

— Вашу маму удар хватит.

У моей матери полно проблем с дочками — одна влюблена в революционера, другая встречается с молодым человеком из неподходящей семьи, а Беатрис — это Беатрис. При таком раскладе Мария — единственная, кто скорее всего не станет серьезным разочарованием, хотя у нее в запасе еще несколько лет, чтобы исправить ситуацию. Я корчу гримасу.

— Возможно. Хотя, если кто-то из нас…

В этот момент площадь взрывается яростным шумом.

ТРА-ТА-ТА-ТА, ТРА-ТА-ТА-ТА, ТРА-ТА-ТА-ТА.

Я замираю, мои пальцы крепко сжимают вилку, а моя рука застывает в воздухе. Моему мозгу требуется некоторое время, чтобы осознать, что происходит — хлопки, взрывы машин, выстрелы…

— Ложись, — кричит Анна, выводя меня из ступора. Вокруг нас люди кричат и визжат, плач наполняет площадь.

ТРА-ТА-ТА-ТА, ТРА-ТА-ТА-ТА, ТРА-ТА-ТА-ТА.

Я съеживаюсь под столом, обнимаю Анну и молюсь, чтобы ни одна из шальных пуль не попала в нас, чтобы они не пришли сюда и не застрелили нас.

Что же случилось с нашим городом?

Все заканчивается так же быстро, как началось. На район опускается мертвая тишина. Я, дрожа, выглядываю из-под стола. Мой желудок сжимается. Люди лежат на земле, прячась за машинами. Со столов попадала еда, на полу возле моего лица валяется кусок хрустящего хлеба, вино окрасило тротуар в темно-красный цвет. Оживленный город затих; никаких признаков присутствия бандитов. Я борюсь с желанием убежать и продолжаю осматриваться.

Где полиция, которая должна появиться и сообщить, что все чисто?

Медленно, словно в полусне, люди начинают вставать. Они кричат и жестикулируют. Мы с Анной поднимаемся с земли. Мои ноги дрожат, колени подгибаются, и я хватаюсь за стол, чтобы не свалиться. Когда я падала, то сильно ударилась ладонью, теперь на том месте, где гравий врезался в кожу, зияет глубокая рана. Рука испачкана соусом. Я вытираю ее льняной салфеткой, которую крепко сжимаю побелевшим кулаком. Мои пальцы дрожат, а меня накрывает волна иного беспокойства.

Я испытываю странное чувство — я словно сама имею отношение к этому взрыву и стрельбе. Не исключено, что в них замешан один из близких мне людей — мой брат или Пабло.

Мы бросаем на стол деньги за еду и убегаем из ресторана. Вокруг нас на улице толпятся люди, лавочники и владельцы ресторанов выходят из помещений, повсюду разносятся их голоса:

— Это были мятежники.

— Нет, это была обычная толпа.

— Нет сомнений, что это были люди Батисты. Мятежники в горах постепенно приближаются к Гаване, так что ничего удивительного.

— Люди Батисты? Нет, это были обычные преступники. Уровень преступности в этом районе с каждым годом только растет. Моя племянница как-то вечером прогуливалась неподалеку…

— Пойдем. — Я беру Анну за руку, и мы идем вниз по улице по направлению к машине. Внезапно меня охватывает паника.

Я останавливаюсь как вкопанная.

Перед нами, на расстоянии менее тридцати метров, на земле в луже крови лежат двое мужчин. Их безжизненные глаза смотрят на меня.

Я не могу удержаться и останавливаюсь, чтобы их рассмотреть.

Я ощущаю мгновенное облегчение — я не знаю этих людей.

Всю обратную дорогу в Мирамар мы едем молча. Машину ведет Анна, и это очень хорошо, так как я слишком взволнована последними событиями. Я сижу на пассажирском сиденье, повернув лицо к открытому окну, вдыхая свежий воздух с привкусом соли. Я никак не могу избавиться от запаха и вида крови. Меня начинает тошнить.

Анна первой нарушает молчание.

— Как ты думаешь, это когда-нибудь кончится?

Безнадежность в ее голосе разрывает мне сердце. Мы не произносим вслух слова о насилии, которое творится в городе, но я чувствую, что Анна перепугана не меньше меня.

— Не знаю, — отвечаю я.

Больше половины моей жизни Батиста находится у власти. Люди говорят, что во время своего первого срока он придерживался очень прогрессивных взглядов — он дал нам Конституцию 1940 года, к которой мы стремимся сейчас и которая, помимо прочего, защищала интересы женщин, запрещала дискриминацию по половой принадлежности и позволяла женщинам требовать равную с мужчинами оплату труда. Через несколько лет Батиста вернулся на пост президента и превратился в диктатора. Из героя, сражающегося с коррупцией, он превратился в главного злодея… Сейчас Кубой правит американская мафия — наши пляжи кишат американскими туристами, которые живут в отелях, не доступных для простых кубинцев, и просаживают деньги в казино.

Мне трудно представить, что на Кубе возможна другая жизнь — даже если бы у меня была возможность повернуть время вспять и вернуться в тот период, когда режим Батисты еще не расцвел. И в то же время мне страшно подумать, что ждет нас в будущем, если политика правительства Кубы не изменится.

Анна сворачивает на нашу улицу, я вижу раскачивающиеся пальмы, и их вид немного успокаивает мои нервы. Мой взгляд скользит вдоль домов и останавливается на мужчине, стоящем рядом с ярко-синим кабриолетом.

Мое сердце начинает учащенно биться.

Пабло сегодня одет небрежно. Он стоит и курит сигару. Он выбрал место достаточно далеко от нашего дома, чтобы никто не подумал, что он здесь ради меня, но и не слишком далеко, чтобы я не сомневалась, почему он здесь.

Что он тут делает?

Анна предлагает мне зайти к ней в дом и выпить кофе, но я отказываюсь, сославшись на головную боль, и выхожу из машины. Я прохожу мимо нашего дома и внимательно оглядываюсь, чтобы убедиться, что рядом нет никого из наших соседей. К счастью, улица пуста, но один из садовников бросает на меня любопытный взгляд.

Я останавливаюсь в нескольких метрах от Пабло. Больше всего на свете я хочу подойти к нему ближе и раствориться в его объятиях, но разум напоминает мне о том, что я не должна этого делать.

— Привет, — тихо говорю я.

От его улыбки мне становится жарко, но радость на его лице сменяется выражением беспокойства.

— Извини меня за то, что я сюда пришел. Я не хочу причинять тебе неприятности, но я не хотел уезжать, не попрощавшись с тобой.

Мой желудок сжимается.

— Так ты уезжаешь?

Я видела его всего один раз с тех пор, как он вернулся в город. Он приезжает и уезжает так внезапно, и мы не можем планировать наши свидания. А когда мы встречаемся, срочность его дел заставляет нас постоянно спешить.

— Мои планы изменились, — отвечает Пабло с ноткой сожаления в голосе. Он протягивает руку, тайком хватает прядь моих волос и обматывает ее вокруг своих пальцев, а потом со вздохом выпускает ее. — Завтра я должен уехать из Гаваны. Прости.

Я знала, что это произойдет, знала, что рано или поздно ему снова придется уехать, но все равно я чувствую, как меня захлестывает волна печали и дурных предчувствий. Когда же мы снова увидимся? Увидимся ли вообще? Я вспоминаю мертвецов на площади, и меня сотрясает дрожь.

— Отвези меня куда-нибудь. Куда угодно. Мне нужно ненадолго уехать из города. — Я делаю глубокий вдох, биение моего сердца с каждым ударом становится все более настойчивым. — Я сегодня обедала со своей подругой Анной. Вдруг началась стрельба.

Я говорю, а мой голос дрожит и срывается на фразе, которую я не могу произнести вслух.

Я боялась, что это ты лежишь на земле мертвый.

Когда я замолкаю, Пабло закрывает глаза и обнимает меня. Он обнимает меня, наплевав на голос разума… Макушка моей головы достает до его подбородка, губами он касается моих волос. У меня нет сил беспокоиться о том, что нас может кто-то увидеть. Пабло долго стоит, не говоря ни слова, а потом отстраняется и молча берет меня за руку. Он подходит к пассажирскому сиденью и придерживает для меня открытую дверцу, пока я сажусь в автомобиль. В этот момент я готова пойти за ним куда угодно.

Мы едем на пляж, в Селимар, в его взятой напрокат машине. Он обнимает меня за плечи, а я прижимаюсь к нему. С каждым мгновением, которое мы проводим вместе, напряжение в моей груди ослабевает, а нервы успокаиваются. Я представить себе не могла, что это будет именно так — я воображала сцены, наполненные поэзией и красивыми словами, а не этот грубый первобытный инстинкт, который сейчас управлял мною. Любовь порождает удивительные ощущения от одного только его присутствия рядом со мной. Я чувствую биение его пульса, я вижу, как при каждом вдохе вздымается его грудь и трепещут его ресницы, я смотрю на линию его подбородка. Я хочу прижаться к нему губами, хочу познать каждый дюйм его тела, ощутить каждое его движение, хочу видеть те части его тела, которые скрыты от взора других людей. Любовь порождает жадность, и это для меня оказывается неожиданным открытием.

Когда мы подъехали к воде, Пабло припарковал машину, и мы направились на пляж. Я наклоняюсь, снимаю сандалии и несу их в свободной руке, а другой сжимаю его руку. Пальцы моих ног утопают в песке, когда я иду вдоль берега. Я смотрю на воду и чувствую прикосновение волн.

— Это ты был там сегодня? Ваша группа устроила стрельбу?

Я не могу смотреть ему в глаза — я не готова прочесть в них ответ.

— Нет.

Я сглатываю.

— А раньше это была ваша группа?

Через мгновение, устремив взгляд в море, он отвечает:

— Да.

Я не могу разобраться в своих ощущениях — то ли я благодарна ему за честность, то ли хочу, чтобы вместо того, чтобы говорить правду, он мне солгал. Я смотрю на его руки, на царапины и шрамы, которые когда-то привлекали меня. Его руки так не похожи на руки знакомых мне мужчин. Теперь они кажутся мне испачканными в крови. Я вижу на них ту же кровь, что и на руках моего брата.

Как можно любить того, кто разрушает твою жизнь?

И все же… Насколько велико различие между ними и теми, кто, сидя за столом, отдает приказы? Теми, кто несет такую же ответственность за гибель людей, пусть даже насилие совершается не их ухоженными руками, но по их приказу? Как во время войны определить, на чьей стороне добро? Являются ли мой брат и Пабло солдатами, пусть даже они не в военной форме, или они преступники, как их называет мой отец?

Боюсь, что я не в состоянии разобраться в этих вопросах, ибо на войне нет однозначных ответов. Больше всего на свете я хочу, чтобы конфликт скорее закончился.

— Скоро у нас будут выборы. Разве ты не этого хотел? — спрашиваю я. — Разве это не шанс на то, что глас народа будет услышан?

Я говорю это и сама понимаю, насколько наивны мои слова. Что я знаю об эмоциях, которые меня сейчас обуревают, или о вещах, о которых мы говорим? Нас с Пабло разделяет не только пол или возраст, но и жизненный опыт. Он видел ужасы, которые я не могу понять, он обладает амбициями, которые я не могу себе представить.

— Выборы служат только интересам Батисты, — отвечает Пабло. — Он вовсе не глупый человек. Гавана находится на грани восстания; в сельской местности армия Батисты терпит поражение. Эти выборы — попытка Батисты успокоить массы, создать фальшивую видимость демократии. Но даже если он проиграет, он просто будет дергать за ниточки свою марионетку. Имя Агуэро внесено в избирательный бюллетень — но, если выберут его, командовать все равно будет Батиста.

До меня доходит смысл его слов, и меня охватывает ужас.

— Так вот почему ты в городе? Из-за выборов?

Революционеры уже несколько месяцев делают все, что в их силах, чтобы сорвать выборы.

Пабло уклоняется от ответа.

— Батиста может удерживать Гавану, но его контроль над остальной частью острова быстро ослабевает. Есть места, куда он даже не может послать своего кандидата из-за страха перед последствиями, — заявляет он.

Из-за угрозы Фиделя Кастро атаковать избирательные участки многие кубинцы стали бояться идти на выборы. А из-за его обещаний схватить и казнить любого кандидата осталось мало желающих баллотироваться.

— И ты это поддерживаешь? Ты согласен с действиями Фиделя? Вы призываете к демократии, и вы же сами препятствуете проведению выборов.

— Мы хотим помешать Батисте сфальсифицировать очередные выборы.

— Каким образом? Творя еще большие бесчинства?

— Нет. — В его голосе звучит разочарование. — Я не говорю, что согласен с угрозами, с призывами к насилию, с попытками подавить выборы, но в то же время Батиста должен быть остановлен. Нет единственно правильного решения. У Батисты в распоряжении вся власть, и, если мы не сделаем что-нибудь, чтобы вырвать ее из его рук, это никогда не закончится. Недостаточно контролировать сельскую местность, нам нужно контролировать всю страну, включая правительство. Мы должны изгнать его из Гаваны и показать людям, что им больше не нужно бояться его и его расстрельных отрядов, его тайной полиции. Мы должны дать людям возможность самим определять свое будущее, определять направление развития страны, но в условиях нынешней системы это сделать невозможно.

— Звучит так, как будто ты, чтобы победить злодея, готов сам им стать.

— Пожалуйста, не думай, что я стал таким же плохим, как Батиста. В отличие от него мои действия продиктованы не жадностью, а иными мотивами.

Я понимаю, что сомневаюсь в его словах, и эта тень сомнения может разрушить наши зарождающиеся отношения. Я боюсь того, что меня окружают сумасшедшие, которые желают сжечь мир дотла, не задумываясь о последствиях своих действий и о невинных жизнях, которые унесет их борьба.

— Пожалуйста, не смотри на меня так, — с мольбой произносит Пабло. Я вижу обреченность в его глазах.

— Как — так?

— Как будто я тебе неприятен. Как будто я такой же монстр, как Батиста и его соратники. Пожалуйста, Элиза.

Я хочу верить в то, что он другой, но сейчас в моей голове путаница. И Батиста со своими сторонниками, и революционеры заявляют, что знают ответ на вопрос, каким должно быть будущее Кубы. При этом каждая сторона готова совершать отвратительные поступки, чтобы приблизить это будущее.

— Я запуталась. Я пытаюсь разобраться, но у меня не получается. Разве тебя не тяготит насилие, которое вы совершаете? А убийства?

— Как я могу не бороться за свою страну? Посмотри вокруг — ничего же не меняется. Если мы продолжим жить так, как живем, если мы не нанесем им удар, то мы будем виноваты в том, что наша страна загнивает. Посмотри, во что превратил нас Батиста. Посмотри, что он завез в страну. Гангстеры и наркотики — вот наследие Батисты. Не говоря уже о казино и борделях. Он отдал нашу страну американцам. Здесь, в чужой стране, у них больше власти, чем у нас в нашем доме. А они, в свою очередь, помогают Батисте — они дают ему оружие, которое он использует против своего народа, чтобы железной хваткой удержать власть. Американцы дома проповедуют свободу и демократию, а во всем остальном мире практикуют тиранию. Батиста — деспот. Ты и сама это знаешь.

Пабло прав, но мой отец был одним из тех, кто много лет назад пожертвовал большие суммы денег на президентскую кампанию Батисты, и его часто приглашают во дворец. Как я могу осуждать свою семью, своих родителей? В этом разница между мной и моим братом — для меня семья важнее страны.

— У Батисты руки по локоть в крови, — продолжает Пабло. — Но поскольку он подстилка американцев, он неприкосновенен. Он убил десятки тысяч кубинцев, и все же он остается у власти. Мы слишком долго терпели его жестокость — посмотри, к чему это нас привело.

— И ты думаешь, что ты и твои друзья можете его победить?

Выражение гордости в его глазах меня ужасает. Он действительно верит в то, что, вопреки здравому смыслу, их малочисленная группа может это сделать.

— Да.

— А американцы?

— Если мы заявим о себе, если сможем объединиться и победить Батисту, что им останется? В конце концов, они будут вынуждены нас признать.

Я не уверена в этом. Когда он говорит, все кажется очень простым. Но если все так просто, почему Батисте удается так долго оставаться у власти?

— А если вы не добьетесь успеха?

— Тогда по крайней мере я буду знать, что жил не напрасно. Я погибну ради великой цели.

— Ты думаешь, за это стоит умереть?

Я пытаюсь представить, что люблю что-то настолько сильно, что буду готова за это умереть. Я бы умерла за свою семью. За своего ребенка. За мужчину, которого люблю. Но умереть за страну?

— На свете нет ничего более священного, чем отдать жизнь за свою родину, — говорит он торжественно.

Это слова мученика, и, возможно, однажды эти слова напишут в учебниках по кубинской истории, но я не хочу любить мученика. Я не хочу, чтобы эта война повлияла на мою жизнь. Я не хочу потерять Пабло.

— Значит, ты должен пожертвовать своей жизнью ради Кубы?

Пабло пытается улыбнуться.

— Надеюсь, мне не придется это сделать. Надеюсь, до этого не дойдет.

— А если придется?

Он обнимает меня, наши лбы соприкасаются, его губы в нескольких сантиметрах от моего рта.

— В конце жизни каждый человек остается один на один со своими убеждениями. Если я останусь в стороне, если я ничего не сделаю, я не смогу с этим смириться. Я не смогу называть себя мужчиной. Хорошо это или плохо, но это моя позиция, и я готов к тому, чтобы нести ответственность за последствия.

Я глубоко вздыхаю.

— Я увижу тебя снова? — Слеза стекает по моему лицу. — Мне кажется, что мы расстаемся навсегда.

Пабло целует меня, его руки обнимают меня за талию, мы прижимаемся друг к другу.

— Не теряй веру, Элиза.

— Ты вернешься, когда все закончится?

— Да.

Глава 9

Марисоль

Я положила последнее письмо в коробку и на мгновение лишилась дара речи. Я столько раз расспрашивала бабушку о ее жизни на Кубе — почему она никогда не рассказывала мне о том, что была влюблена? Что же произошло между ними? Неужели их разлучила революция? Неужели она забыла его, когда познакомилась с моим дедушкой?

Моя бабушка любила революционера. Я никак не могла до конца осознать это.

Бабушка всю свою жизнь осуждала режим Кастро. Она поддерживала организации, выступающие против правительства Кубы, жертвовала деньги на свержение Фиделя. Каждое воскресенье она посещала церковь, но никогда не причащалась, потому что ее сердце было слишком переполнено ненавистью к Фиделю и к людям, которые украли у нее страну. Но она любила одного из них.

Неужели он вернулся к ней?

После прочтения писем у меня появилось множество вопросов, на которые я не могла найти ответа. У меня в руках лишь половина их романа — его письма к ней, которыми бабушка очень дорожила, и поэтому решила их спрятать. А как насчет ее писем к нему? Любила ли она его? А если любила, то почему они расстались?

Мне необходимо узнать, чем закончилась их история, и теперь я понимаю истинный смысл слов Анны, когда она сказала мне:

— Тебе трудно представить, какие тогда ужасные настали времена — в течение нескольких месяцев наш привычный мир был разрушен. Что бы ты ни нашла в шкатулке, не суди свою бабушку слишком строго.

Она наверняка что-то знает. Интересно, известно ли что-нибудь моим двоюродным бабушкам? В письмах о них нет ни слова, и я не знаю, доверила ли бабушка им свою тайну. Столько всего мне нужно выяснить.

Жив ли ее возлюбленный? Если жив — продолжает ли он до сих пор жить на Кубе?

Сейчас уже поздно — мои часы на телефоне показывают, что уже за полночь, но я не могу заснуть. Мозг мой кипит. Я хочу поделиться тем, что узнала, с отцом и сестрами, и в то же время, прежде чем я расскажу обо всем членам семьи, мне нужно собрать больше информации. Кроме того, не так-то просто позвонить из Кубы домой в Америку. С одной стороны, мне нравилась эта вынужденная изоляция от моей привычной жизни, но с другой, я внезапно почувствовала себя невыносимо одинокой, отрезанной от своих друзей и семьи. Почему бабушка не рассказывала мне этих историй? Почему она не поделилась со мной?

Мне необходимо выйти на воздух, я не могу оставаться в четырех стенах маленькой комнаты. Я достаю из чемодана халат, надеваю его поверх майки и штанов и на цыпочках выхожу в коридор. В той части дома, где живут Родригесы, тихо. Наверху соседи еще не спят, сквозь покрытый влажными пятнами потолок до меня доносятся звуки — глухие шаги, шум воды из-под крана, еле слышный детский плач.

Ступеньки скрипят, и я вздрагиваю при каждом шаге, молясь о том, чтобы не разбудить весь дом. Я прохожу мимо двух закрытых дверей и попадаю в заднюю часть дома. Я открываю стеклянную дверь, которая ведет в открытую часть ресторана с видом на океан. Ветер треплет мои волосы, а убаюкивающий шум воды успокаивает мое бешено бьющееся сердце.

— Не можешь уснуть?

Я резко оборачиваюсь и вижу Луиса, развалившегося в одном из кресел, где днем сидели посетители. Перед ним на столе стоит бутылка рома и наполовину наполненный стакан.

Лунный свет падает на него, и я замираю.

Серебристый луч освещает левую сторону его лица: под глазом синяк, а на щеке глубокая рана — ничего этого не было сегодня вечером.

— Что с тобой случилось? — ахаю я. — Ты в порядке?

Луис тянется к стакану, стоящему перед ним. Он допивает ром и сердито, со звоном ставит стакан обратно на стол.

— Меня ограбили.

— Боже мой! Что они украли?

Он открывает бутылку и наполняет стакан. Но не пьет.

— Главным образом, мое достоинство.

— Ты сообщил об этом в полицию?

Его губы кривятся в саркастической усмешке.

— Я очень сомневаюсь, что полиция станет заниматься простым ограблением.

— Я думала, что на Кубе преступления — редкость. В путеводителях, которые я читала, говорилось, что здесь очень безопасно, — говорю я, чувствуя себя немного глупо, так как опровержение моих собственных слов сидит напротив меня.

Он фыркает.

— Не верь всему, что читаешь. Преступность выставляет режим в невыгодном для него свете.

— Тебе нужно что-нибудь для лица? Может быть, антисептик?

Луис поднимает свой бокал в молчаливом тосте.

— Дезинфицирующее средство у меня уже есть.

Свободной рукой он указывает на пустой стул по другую сторону стола, и я догадываюсь, что он, возможно, немного пьян.

Он женат. Возвращайся в свою комнату. Ни в коем случае не садись на этот стул.

Конечно же, я сажусь, и когда он пододвигает ко мне наполненный стакан, то без колебаний беру его, подношу к губам и осушаю.

Ром оказывается лучше, чем я думала. Я уже видела этот бренд во время своих поездок за границу, его характерный логотип напоминал о том, что еще захватило правительство Кастро — но я никогда его не пробовала. Интересно, до того, как компании по производству рома были национализированы, какой ром производила семья Родригес? Может быть, именно этот?

— Тебе не нужно положить примочку на лицо?

Его глаз пульсирует, и завтра у него лицо будет похоже на один большой синяк.

Луис качает головой. По всей видимости, его нисколько не волнует, что он сидит напротив меня в таком виде — избитый, весь в крови.

Мужчины.

— Тяжелая ночь? — Он показывает на пустой стакан в моей руке.

Такое впечатление, что он опять надо мной потешается.

— Можно и так сказать.

Я ставлю стакан обратно на стол, он снова наполняет его и делает еще один глоток. Его пристальный взгляд направлен скорее на океан перед ним, чем на меня, но я чувствую, что он ждет моего ответа, и теперь, когда меня с моей семьей разделяет расстояние, мне необходимо с кем-то поделиться.

— У твоей бабушки была шкатулка с вещами, которые моя бабушка закопала у себя на заднем дворе, когда уезжала с Кубы. Там были письма. Любовные письма. От мужчины. Он был революционером.

Луис молчит, ожидая продолжения. К своему удивлению, я продолжаю.

— Я приехала сюда, чтобы развеять прах бабушки. Она меня об этом попросила, потому что я знала ее лучше, чем кто-либо другой, или думала, что знаю. Теперь мне кажется, что я не знала ее вовсе.

— Она никогда не рассказывала тебе об этом человеке?

— Нет. Я не думаю, что она хоть кому-нибудь о нем рассказывала. По крайней мере если ее сестры что-то и знали, то никогда ничего не говорили. Я слышала от нее так много историй о жизни на Кубе и в Нью-Йорке, но об этом она никогда не упоминала. Я никогда не была слишком близка с отцом; он меня, конечно, любит, но он всегда был где-то далеко. А мой дедушка умер, когда я была совсем маленькой, и я о нем почти ничего не помню. Мать оставила меня на попечение других людей после развода. Но моя бабушка… Она была неотъемлемой частью моей жизни, человеком, который всегда был рядом со мной несмотря ни на что. Она единственная в нашей семье принимала меня такой, какая я есть. Она не пыталась переделать меня. И сейчас мне кажется, что той женщины, которую, как мне казалось, я знала, просто не существовало. И это ранит сильнее всего.

— А что именно тебя больше всего расстраивает? То, что бабушка скрыла это от тебя, или то, что ты не одобряешь ее выбор?

— Не знаю, — признаюсь я. — Я всегда воспринимала отношения между бабушкой и дедушкой как эталон. В жизни я встречала немного примеров здоровых браков, которым хочется подражать — уж про моих родителей так точно не скажешь.

Я мечтала о том, что, когда вырасту, мои отношения будут такими же, как у бабушки с дедушкой. Я говорила себе, что мои дети, в отличие от меня, не будут расти в атмосфере скандалов и ссор, что они будут жить в доме, наполненном любовью и привязанностью, как было у моих бабушки и дедушки.

— Когда я была маленькой девочкой, то часто просила бабушку рассказать мне, как они с дедушкой познакомились, — объясняю я Луису. — Они поженились через месяц после знакомства. Ты можешь себе это представить? Встретить человека, влюбиться в мгновение ока, а потом, спустя несколько недель, пожениться? Что же это такое, если не самая настоящая великая любовь?

Я чувствую, как лицо мое краснеет. То ли от рома, то ли от темы разговора, но мне становится жарко.

Луис смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— Твое определение романтики весьма своеобразно.

Я моргаю.

— Что ты хочешь этим сказать?

Похоже, он снова слегка издевается надо мной.

— Ты говоришь о страсти, а как же поддержка, взаимное уважение, дружба? Почему люди всегда хватаются за искру, которая может погаснуть в любой момент?

Интересно, сохранилась ли эта искра в его отношениях с женой? Или их брак держится только на том, что он сейчас упомянул?

— Эти вещи тоже очень важны, — уступаю я. — Ив отношениях между бабушкой и дедушкой они тоже присутствовали. Они были женаты долгое время — я очень сомневаюсь, что брак может существовать без этих качеств.

Он наклоняет голову в молчаливом согласии.

— Но мне также нужна искра, — продолжаю я, и мой голос становится смелее.

Луис смеется, и смех этот гортанный и теплый.

— Я в этом не сомневаюсь.

Он снова берет стакан и подносит к губам, его кадык подрагивает, когда он делает глоток.

Я не могу отвести взгляд.

— Я думаю, что такая семья, как твоя, вряд ли обрадовалась появлению среди них революционера, — говорит он.

— В этом нет никаких сомнений. — Я колеблюсь, разрываясь между тем, чтобы говорить правду и соблюдать осторожность. Но ром развязывает мне язык. — Всю свою жизнь я слышу только самое плохое о таких людях, как Че Гевара и Фидель Кастро.

Существует разница между кубинцами, которые уехали, и кубинцами, которые остались. С одной стороны, у тех, кто уехал, сохранились привязанность и беспокойство о членах семьи и друзьях, оставшихся на Кубе, они чувствуют потребность помочь им уехать. С другой стороны, некоторые считают, что оставшиеся виноваты в том, чтобы Куба стала такой, как сейчас. Оставшись, они узаконили и укрепили власть Фиделя, поддержали ее. Люди вроде моей бабушки воспринимали это как предательство. Поскольку предателями были ее соотечественники-кубинцы, тем сложнее ей было смириться. Гораздо легче простить незнакомца, чем того, кого любишь.

— Мне трудно представить, что моя бабушка полюбила такого, как они.

— Может быть, он и не был таким, как они, — предположил Луис. — Не все участники движения «26 июля» были такими, как Фидель.

Мне стыдно признаться в том, что мои познания в политической истории Кубы довольно поверхностны. Я знаю только общую информацию, которую почерпнула в разговорах с бабушками, я довольствовалась утверждениями о том, что Кастро и коммунизм — это плохо, и не вдавалась в детали. В нашей семье Кастро олицетворял зло, и малейшее сомнение в правоте этой позиции приравнивалось к богохульству.

— И кто же из них был самым хорошим?

Луис осушает свой стакан и опять наливает в него ром. Он пододвигает стакан ко мне. Когда я беру бокал в руки, его пальцы прикасаются к моим.

Я подношу стакан к губам и вдыхаю аромат.

Луис отворачивается и снова смотрит на океан.

Я делаю глоток, и мое горло обжигает огненный поток. В животе у меня становится жарко.

— Я не говорил, что среди них были хорошие, — уточняет Луис. — Просто были люди, которые погибли до того, как из героев-освободителей сами превратились в тиранов. Они руководствовались добрыми намерениями. Но к сожалению, часто самые отъявленные злодеи начинают с самых хороших намерений.

Я возвращаю ему пустой стакан. Он снимает крышку с бутылки рома, наполняет его и подносит к губам.

— Я хочу найти его, — говорю я, сама удивляясь своим словам.

Главное для меня сейчас — узнать, что же произошло между ними. Мне необходимо разгадать эту загадку.

— Ну конечно, ты же журналист. — Луис вздыхает, на его лице выражение, в котором читается смирение вперемешку с весельем. — Что ты о нем знаешь?

— Немного. Он не подписывал свои письма.

— Вероятно, чтобы уберечь твою бабушку в случае, если их когда-нибудь найдут. Были ли в этих письмах какие-то подсказки?

Я на мгновение задумывалась.

— Он был адвокатом. Он познакомился с Фиделем в Гаванском университете, когда изучал там право.

Луис едва заметно вздрагивает, и его реакция говорит о многом. Даже после своей смерти Фидель продолжает отбрасывать длинную тень.

— Этого недостаточно, чтобы начинать поиски. Ты даже не знаешь, остался ли он на Кубе или уехал. Жив ли он до сих пор.

— Я все понимаю.

Без интернет-поиска и генеалогических сайтов это будет трудное дело. А без имени и фамилии задача кажется совсем непосильной. И все же меня не покидает мысль о том, что, отправляя меня сюда, бабушка верила, что я смогу найти зацепку. Анна сказала, что бабушка попросила сохранить шкатулку для меня; она, должно быть, хотела, чтобы я узнала правду. Но если так, то почему она никогда сама мне об этом не рассказывала?

— Твоя бабушка может что-то знать, — добавляю я, вспоминая слова, которые сказала мне Анна. — Может быть, в этой истории замешаны и другие люди, которые до сих пор живут на Кубе. Я хочу хотя бы попытаться найти его. Если он все еще жив, если он в Гаване, возможно, я смогу встретиться с ним.

— Но зачем тебе это нужно?

Луис снова наполняет стакан, напиток покачивается в бутылке, когда он пододвигает стакан ко мне. На этот раз я не пью.

— Потому что она чувствовала себя чужестранкой, а еще она была единственным человеком в мире, который действительно понимал и чувствовал меня.

По выражению его глаз я вижу, что он не понаслышке знаком с тем, о чем я говорю. Когда он общается с Анной, я вижу, что между ними существует особая связь. После того, как он в раннем возрасте потерял отца, именно бабушка стала опорой для него и его матери. Она забрала их в свой дом, она занималась рестораном в попытке дать им лучшую жизнь.

— Только не говори, что будь ты на моем месте, ты не сделал бы того же, — говорю я.

— Если бы здесь все было иначе, возможно, я бы так и сделал. Но здесь не Майами. Ты должна быть осторожна. Может быть, шестьдесят лет назад Пабло был хорошим человеком, но это не значит, что он остался тем самым человеком, которого любила твоя бабушка. Ты же не хочешь, чтобы из-за твоих поисков у тебя возникли проблемы?

— Ты считаешь, что, пытаясь найти его, я иду на риск?

Я всего лишь хочу узнать историю своей семьи. Больше ничего. Я даже не подумала о том, что местное правительство может усмотреть в моих действиях злой умысел. Я хочу узнать подробности любовного романа, а не политического восстания. Неужели беспокойство двоюродных бабушек из-за моей поездки на Кубу было оправдано?

— Да, это может быть опасно. Марисоль…

С его губ срывается проклятие, и стул со скрежетом скользит по выщербленному кафельному полу. Его лицо раскраснелось, хотя я не уверена, что в этом виноват алкоголь.

— Мне пора спать, — бормочет он.

В голове я мысленно представляю, как он ложится в одну кровать с Кристиной.

Женат. Он женат.

— Спасибо за ром, — запинаясь, говорю я.

Он мне не отвечает.

Я смотрю прямо перед собой, борясь с желанием обернуться и посмотреть, как он уходит. Мне уже слишком много лет, чтобы вот так терять голову. Особенно из-за женатого мужчины. Тем более что я приехала сюда для другой цели.

— Бабушка попросила меня показать тебе завтра Гавану, — слышу я голос Луиса за спиной. — Я буду ждать внизу в десять.

Я открываю рот, чтобы возразить, что прекрасно обойдусь без гида, но Луис уже ушел.

* * *

Утро наступило гораздо раньше, чем я ожидала. Любовные письма бабушки разбросаны по покрывалу, а моя голова трещит от выпитого накануне рома. После того как я вернулась в комнату, я принялась перечитывать письма и заснула. Сейчас мой желудок полон рома, а голова полна вопросов.

Неужели его убили? Неужели их разлучила революция? Неужели он тоже покинул Кубу? Если они расстались по какой-нибудь банальной причине, почему она никогда о нем не упоминала?

Я отлично помню, о чем меня предупредил Луис прошлой ночью, но меня не покидает желание попробовать разыскать этого таинственного революционера. У меня такое чувство, что я очень близко подобралась к главной тайне нашей семьи, и я не могу избавиться от желания узнать, кем был Пабло, и найти его.

Я достаю из чемодана свое любимое длинное платье, дополняю его удобными сандалиями и большими солнцезащитными очками. Я говорю сама себе, что не буду заниматься прической и макияжем, так как не собираюсь прихорашиваться, но делаю и то и другое.

Я ощущаю на своем пальце тяжесть кольца. Я смотрю на него сверху вниз, представляю, как оно смотрелось на руке моей бабушки, и у меня возникает ощущение, что часть ее прошлого будет сопровождать меня в моем путешествии по Кубе. Я колеблюсь, но все же кладу контейнер с прахом в сумку. Конечно, немного жутковато возить с собой ее прах, но я же не знаю, где меня посетит вдохновение.

Я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице, мои шаги замедляются, когда я замечаю Луиса, стоящего там, где мы договорились встретиться. На нем белая льняная рубашка и брюки цвета хаки. Его веко приобрело ужасный желто-зеленый цвет, а скула слегка припухла. Он выглядит усталым; возможно, не у меня одной ночь выдалась бессонной.

— Ты уверен, что не хочешь показать это врачу? — говорю я вместо приветствия, указывая на его израненное лицо.

Его губы кривятся.

— Никаких сомнений.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я мягким тоном.

— С моим глазом все в порядке, да и с головой тоже…

Он кажется смущенным, и это настолько не вяжется с его обычным образом серьезного и сосредоточенного мужчины, что я невольно улыбаюсь, хотя собиралась вести себя исключительно сдержанно.

— Ром был крепким, — признаю я. Я сама чувствую тяжесть в голове, а глаза болят от дневного света, проникающего через окна прихожей.

— Да, так оно и было. — Его взгляд скользит по мне. — Ну что, ты готова?

— Готова, — отвечаю я, оглядывая комнату. — А твоя бабушка здесь?

— Нет. По утрам она обычно ходит на рынок за продуктами. Она ушла вместе с моей мамой.

— Ты не знаешь, когда она вернется?

— Возможно, через пару часов. — Легкая улыбка приподнимает уголки его рта. — Когда она покупает продукты, то обожает поболтать с каждым продавцом. Они все ее любят. Дай угадаю, ты хочешь расспросить ее о письмах, которые нашла?

Улыбка мгновенно исчезла с его лица.

— Я еще не решила.

— Значит, несмотря на мое предупреждение, ты не отказалась от идеи найти этого мужчину.

— Я не собираюсь подвергать опасности твою бабушку, но, думаю, если она что-то знает и поделится со мной, это не вызовет проблем.

— Ты всегда такая любопытная?

По интонации его голоса я понимаю, что это не комплимент.

— Не знаю. Наверное, всегда. Тем более что речь идет не о каком-то незнакомом, чужом человеке, а о моей бабушке, которая меня вырастила. Как я могу не воспользоваться этим шансом и не узнать о ней больше? Кто знает, когда я смогу снова приехать на Кубу. И будет ли вообще у меня такая возможность? Сейчас отношения между нашими странами очень непредсказуемые — они меняются буквально на глазах, и какими они будут — не знает никто.

Луис обреченно качает головой.

— Если хочешь, мы можем сегодня же посетить основные объекты, а потом решим, что будем делать дальше. Когда мы вернемся, моя бабушка уже будет дома. Ты пишешь статью для туристов — о чем именно ты хочешь написать?

Статья была последним, о чем я думала с тех пор, как получила от Анны шкатулку.

— О многом. Интересные места для посещения. Те, о которых не пишут в путеводителях.

Я вижу, как он обдумывает мои слова. И снова этот взгляд, будто они кажутся ему смешными. Я не могу понять, нравлюсь ли я Луису Родригесу, или он воспринимает меня как забавное недоразумение.

— Мы могли бы начать с набережной Малекон, — говорит он. — Но если ты хочешь получить максимум впечатлений, туда лучше отправиться ночью. С наступлением темноты там начинается настоящая жизнь, а днем и смотреть-то особенно не на что.

Малекон — восемь километров эспланады, проезжей части и дамбы — был первым пунктом в моем списке после того, как я услышала о нем от своей бабушки. Это было одно из ее любимых мест в Гаване.

Обычно я стояла у кромки воды и смотрела на океан. Когда ты всматриваешься в это бескрайнее голубое пространство, Марисоль, ты можешь увидеть там все что угодно. Мир казался мне безграничным, и он принадлежал только нам.

Прочитав письма и узнав, что значил Малекон для нее и того, кого она любила, узнав, что их первое свидание прошло именно на этой набережной, я стала лучше понимать, почему это место было ей так дорого.

— У тебя есть идеи, где ты хотела бы развеять прах? — спрашивает Луис. — Если хочешь, мы могли бы начать с этого, а потом посетить популярные туристические заведения.

— Я все еще не определилась, где именно лучше это сделать. Я надеялась, что смогу сначала почувствовать город. Может быть, такое место само подаст мне знак.

Я ожидаю насмешки в его взгляде, но он просто понимающе кивает в ответ. Наверное, для него семья значит так же много, как и для меня.

— Почему бы мне тогда не стать твоим гидом? Я покажу тебе город, а если во время нашей экскурсии ты захочешь увидеть что-нибудь еще, мы туда заедем, — предлагает Луис.

Он протягивает мне руку. Я понимаю, что это всего лишь проявление вежливости, но чувствую, как мое тело напрягается и волнение накрывает меня. Я протягиваю ему руку, наши ладони соединяются, наши пальцы сплетаются вместе. Луис ведет меня вниз по потрескавшимся ступенькам к дороге, где стоит старый Buick, а я, предвкушая предстоящее свидание с Гаваной, испытываю возбуждение и восторг.

Глава 10

Мы выезжаем из Мирамара и направляемся в Старую Гавану, туда, где нас ждут главные достопримечательности города.

Здания здесь были построены в те времена, когда Куба была жемчужиной в императорской короне Испании, которая оказывала огромное влияние на развитие острова. Сегодня большинство построек находятся в аварийном состоянии, но встречаются здания, по которым видно, что их восстанавливали кропотливо и с большой любовью. Мне становится понятно, почему это место считается одной из главных достопримечательностей Гаваны.

— В восьмидесятых годах этот район был объявлен объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО, — объясняет Луис. — Они хотели восстановить как можно больше зданий, но это оказалось непростой задачей. Большинство кубинцев плевать хотели на их историческую ценность.

Это кажется мне удивительным, ведь те кубинцы, которые живут вдали от Кубы, очень ценят историю своей родины. Они собирают выцветшие фотографии, рисуют по памяти карты окрестностей Гаваны, бережно хранят и передают из поколения в поколение семейные рецепты и традиции. Единственное, что Кастро разрешил взять с собой семьям, покидавшим Кубу, — это воспоминания.

— Но почему?

Я достаю из сумки блокнот и ручку, и с губ Луиса срывается тихий смешок.

— Практичность, я полагаю. Интересоваться историей — это роскошь, которую большинство кубинцев не могут себе позволить. Они слишком заняты тем, чтобы обеспечить себе кусок хлеба, и у них нет времени на мысли о прошлом. Кроме того, официальная версия истории Кубы была создана под влиянием нынешнего режима, и она очень далека от правды. Это настоящая проблема, потому что документы, которые существовали много веков — записи о браках, записи о рождении, — исчезают. У нас нет ни финансовых ресурсов, ни достаточного желания со стороны правительства, чтобы должным образом сохранять историю. С каждым днем мы теряем все больше документов, и я боюсь, что, когда люди осознают масштаб катастрофы, станет уже слишком поздно.

— Кто-нибудь занимается восстановлением этих бумаг?

— В академическом сообществе существует несколько программ, но все они слишком масштабны. А простых людей на Кубе беспокоит только то, как им заработать себе на жизнь.

Мы заезжаем на стоянку, и мимо нас проносится ярко-желтый скутер.

Я переключаю свое внимание с Луиса на свой блокнот и принимаюсь описывать свои первые впечатления о Старой Гаване и о том, с какой легкостью могут здесь передвигаться туристы. Я делаю наброски, которые мне пригодятся потом, когда я начну писать статью и моя недельная поездка в Гавану превратится в текст на две тысячи знаков. Потом, когда все закончится, эту заметку будут читать в самолетах и в аэропортах усталые путешественники.

Я удивляюсь тому, как много на оживленных улицах туристов и местных жителей. Приезжих выдает новая обувь, в руках они держат фотоаппараты и, стараясь рассмотреть все вокруг, постоянно задирают головы вверх.

Сегодня англоговорящие люди на Кубе встречаются нечасто, но это, несомненно, изменится, поскольку все большему количеству американцев выдают визы. А если в конце концов ограничения будут сняты, туристы из Америки смогут путешествовать без преград.

— Ты замечаешь, что теперь, когда ограничения начали постепенно снимать, стало больше туристов из Соединенных Штатов?

С каждым вопросом напряжение внутри меня ослабевает. Я смогу провести с Луисом целый день, если буду думать не о его загорелых руках, гордых нотках в голосе и остром уме, а сосредоточусь на том, что находится перед нами. Луис — неординарный человек, его компетентность и уверенность в себе бесспорно привлекают внимание.

Манеры Луиса Родригеса принадлежат не современному миру, а, скорее, эпохе моей бабушки, чья жизнь была пропитана ностальгией. Он словно пришел из тех времен, когда мужчины были джентльменами, и уже только этого достаточно, чтобы меня безудержно влекло к нему.

Он женат. Он женат, Марисоль.

— У нас и прежде был постоянный поток туристов из других стран, а теперь их становится все больше, — отвечает он. — Демография тоже меняется. Конечно, и раньше американцы приезжали, но редко. И большинство из них были американцами кубинского происхождения.

— Все изменится, когда отношения между странами наладятся.

— Да. Так и будет. — Он опускает голову и, понизив голос, наклоняется ко мне. Я ощущаю аромат его мыла. — Куба снова стоит на пороге перемен, и мы все, затаив дыхание, ждем, что из этого выйдет.

Луис быстро, почти рефлекторно осматривает улицу. Он снова понижает голос, а его голова наклоняется еще ближе к моей. Я ощущаю кожей его дыхание. От него не пахнет привычным для меня дорогим одеколоном. Есть что-то интимное в том, чтобы ощущать аромат мыла, исходящий от мужчины, с которым меня разделяет не только океан.

— Для нас сейчас наступили странные времена, — говорит он так, словно у нас с ним есть общая тайна. — На протяжении всей своей истории Куба всегда была зависима от внешнего благодетеля, будь то Испания, Соединенные Штаты, Советский Союз или Венесуэла. Жизнь на Кубе всегда была непростой, но после развала Советского Союза стало совсем плохо. Тогда нам на помощь пришел Чавес — он посылал Фиделю десятки тысяч баррелей нефти каждый день. Они были друзьями, и в результате этой дружбы мы оказались в долгу у очередной иностранной державы. После смерти Чавеса мы снова столкнулись с неопределенностью. И теперь, после почти шестидесяти лет взаимной ненависти, мы вступаем в диалог с Соединенными Штатами. Кастро — я имею в виду Рауля — начал снимать ограничения на частное предпринимательство на Кубе. Если бы он этого не сделал — кто знает, что бы с нами стало. Теневой бизнес существовал давно, нужно было лишь формально признать его законность.

Меня поражают его слова. А еще больше меня поражает то, что за ними скрывается неопровержимая истина. Куда бы я ни посмотрела, я везде вижу признаки кубинской практичности. Это проявляется во всем — ив том, как кубинцы ведут себя на мировой арене, и в их повседневной жизни. Легендарные автомобили, подобные тому, в котором мы сейчас сидим, конечно, бросаются в глаза своими яркими цветами и историей, но, возможно, более впечатляющим является то, сколько нужно труда, чтобы эти машины спустя пятьдесят лет оставались на ходу.

Луис смеется, когда я это говорю.

— Да, нам пришлось стать изобретателями и научиться переделывать все, что только возможно. Эта машина — настоящая роскошь. Мой дед после революции стал известным фотографом. Он нашел свое место при текущем режиме, и мы неплохо жили. Машина принадлежала ему. Но для многих кубинцев такая простая вещь, как владение автомобилем, — недосягаемая мечта. Например, раньше было почти невозможно добыть бензин. Так что да, я упорно работаю для того, чтобы сохранить то единственное, что у меня есть.

— Это должно быть очень тяжело.

Он пожимает плечами.

— Да, так и есть, но не все так плохо. Меня очень выручает, что я помогаю в ресторане и играю для туристов, которые к нам приходят. У меня есть друзья — врачи, юристы, которые в свободное время подрабатывают в отелях, и их доход состоит в основном из чаевых. Мы все живем под сенью Всемогущего кубинского конвертируемого песо.

— А почему кубинское конвертируемое песо так важно? — спрашиваю я, держа наготове ручку, чтобы записать его ответ.

— Кубинцам платят зарплату кубинскими песо. Каждый человек зарабатывает определенное количество песо каждый месяц. Но наличие частного бизнеса или работа в туристической отрасли дает вам доступ к кубинскому конвертируемому песо, которым здесь расплачиваются иностранцы. Конвертируемое песо привязано к доллару. Курс национальной валюты намного ниже. Когда ты получаешь доход в конвертируемых песо, то попадаешь совсем в другой мир. Кубинцы больше сил тратят не на свою карьеру, не на то, чтобы создать инфраструктуру или помочь своим согражданам, а уделяют основное внимание тем, кто приезжает на остров отдыхать. И по иронии судьбы, на сегодняшний день на Кубе существует пропасть между теми, кто имеет доступ к конвертируемому песо, и теми, кто этого лишен.

Я понимала, что между Кубой и Соединенными Штатами большая разница, но не была готова к тому, что она настолько огромная. У меня было чувство, словно я попала в другой мир. Мы с сестрами росли, пользуясь всеми доступными нам возможностями, мы никогда не испытывали финансовых трудностей, мы никогда не сталкивались с теми проблемами, которые я вижу здесь.

— И все же ты продолжаешь преподавать, — говорю я.

— Да. Конечно, деньги очень важны. Поверь, мне пришлось побороться за то, чтобы моя семья получила право на открытие ресторана. В то же время будущее этой страны — это мои студенты. Рано или поздно все изменится. Иначе и быть не должно.

Я слышу в его голосе нотки злости, которые застигают меня врасплох, хотя последние слова он бормочет себе под нос.

— Теперь, когда Фидель мертв? — спрашиваю я.

— Мне бы хотелось верить, что после его смерти ситуация изменится, но кто знает? Все не так просто. Его брат тоже упрямый. Фидель задолго до своей смерти перестал руководить этим цирком, но он все еще отбрасывает длинную тень. Пожилые кубинцы, те, кто прошел через все круги ада, неохотно произносят его имя, опасаясь последствий, — вдруг кто-то решит, что они критикуют режим. Настроения мало-помалу меняются, но слова здесь могут иметь огромную силу. И смертельные последствия.

Я не уверена, были ли последние слова адресованы мне в качестве предупреждения или он их произнес как напоминание самому себе.

— Судя по кадрам, которые мы видели по телевизору, в Гаване оплакивали его кончину, — говорю я.

— Кто-то наверняка горевал искренне. Но много и тех, кто уже несколько десятилетий вынужден притворяться, потому что иначе их семьям может угрожать опасность, — отвечает он.

Луис выходит из машины и, обойдя ее сбоку, открывает мне дверцу. Эти манеры придают ему шарм. Интересно, рыцарство у него в крови или это результат воспитания его бабушки?

Теперь, когда мы вышли из машины, наши разговоры шепотом прекратились, и Луис превратился в бизнесмена, профессора истории и гида. Мы начинаем нашу экскурсию. Луис рассказывает мне про те достопримечательности, мимо которых мы проходим. Иногда наши плечи соприкасаются.

Вот здание Капитолия, которое очень похоже на Капитолий в Соединенных Штатах. Луис объясняет, что сейчас там идет ремонт, поэтому большая часть купола закрыта строительными лесами.

Мимо нас проносится ярко-красный туристический автобус. Он наезжает на лужу, образовавшуюся у обочины, и окатывает проходящих мимо пешеходов водой. Не сбавляя шага, Луис обнимает меня за талию и уводит в сторону, прикрыв меня своим телом. На секунду мы замираем, прежде чем он меня отпускает.

Впереди виднеется отель «Националь», вход в который обрамляют пальмы. Мы проходим мимо ряда старинных автомобилей и направляемся внутрь. Я гляжу по сторонам, а Луис молча идет за мной. Он чувствует себя здесь неуютно — руки засунуты в карманы, голова опущена, он смотрит вниз, чтобы скрыть эмоции, которые читаются в его взгляде. Меня поражает контраст между разделенным пополам домом, в котором он живет со своей женой, матерью и бабушкой, и дворцом, в котором живут туристы. Проходит тридцать минут — мы осматриваем пышные сады, общественные залы, печально известное кафе и затем покидаем отель. Он остается позади, а мы продолжаем нашу прогулку в поисках следующей достопримечательности.

Мы проходим мимо Музея Революции. Меня больше интересует Гавана времен моей бабушки. Я хочу увидеть места, которые породили ее любовь к городу, но я также делаю заметки о своих впечатлениях после посещения других достопримечательностей — они пригодятся для будущей статьи. А прах бабушки, который я несу в сумке, не дает мне расслабиться.

Гавана — прекрасный город, окутанный печалью, но самое замечательное в нем то, что эта печаль никак не отразилась на людях. Они смеются, и в воздухе чувствуется праздник. Бешеный темп, к которому я привыкла, сменяется кипучей атмосферой, которая создает впечатление, будто жизнь — одна большая вечеринка. У кубинцев, по сравнению с другими, наверное, меньше всего поводов для смеха, но смеются они громче всех.

Мы продолжаем нашу прогулку. Луис показывает мне достопримечательности и отвечает на вопросы с вдумчивой точностью. Будучи кубинцем, невозможно ходить по этим улицам и не испытывать гордость за красоту нашей столицы. Большой театр Гаваны и Гаванский собор поражают своей архитектурой.

У входа в церковь я замерла в нерешительности, наблюдая за тем, как туристы заходят внутрь.

— Хочешь заглянуть? — спрашивает Луис.

— А ты не против?

Он снисходительно улыбается, оглядываясь через плечо и неспешно отводя меня в сторону от группы туристов.

— Нисколько.

Когда мы заходим в церковь, я достаю из сумки шарф и набрасываю его на плечи.

Красивые люстры подчеркивают величественный интерьер. Внутри церковь украшают изысканные статуи. Крещение моей бабушки и ее сестер проходило здесь. Мои прадедушка и прабабушка венчались у этого самого алтаря. Я представляю себе, как моя бабушка, совсем юная, сидела здесь на скамье рядом со своими сестрами, а Беатрис перешептывалась с Изабеллой, пока священник служил мессу.

От понимания того, что сейчас я стою на том самом месте, где когда-то стояла она, от того, что я могу сесть на ту самую скамью, на которой она когда-то сидела, на моих глазах выступили слезы. Это та часть истории моей семьи, которую я не надеялась вернуть.

Я поняла, что плачу, только тогда, когда Луис молча протянул мне носовой платок цвета слоновой кости. Выражение его лица очень серьезное. Мое дыхание прерывается, и я смотрю вниз на платок, стараясь спрятать глаза от его испытующего взгляда.

На одном из уголков платка вышиты его инициалы. Ткань от времени слегка пожелтела. Я провожу пальцами по буквам, и на моих губах появляется улыбка. Почему-то я так и думала, что историк носит с собой носовой платок. А еще я не сомневаюсь в том, кто именно вышил на уголке его инициалы. Конечно же, бабушка.

— Спасибо, — шепчу я.

В свое время Кастро пытался полностью искоренить религию в стране, и у церкви с режимом сложились очень непростые отношения, однако несмотря на это, я увидела несколько кубинцев, которые сидели на скамьях, склонив головы и держа в руках четки. Вокруг нас толпились туристы, и я среди них узнала двух мужчин, которых уже видела сегодня в отеле «Насьональ». Похоже, это два самых популярных места в Гаване. Я записываю в блокнот несколько фраз о церкви.

Я отворачиваюсь от Луиса и внимательно рассматриваю интерьер. Я пытаюсь впитать каждый миллиметр этого великолепного здания. Никогда не считала себя религиозным человеком, но здесь — от этой красоты и торжественной атмосферы — у меня захватывает дух.

Луис медленно идет за мной на расстоянии нескольких шагов.

Я несколько раз оглядываюсь на него и замечаю, что его взгляд устремлен не на то, что нас окружает, — он не сводит глаз с меня.

— А каково это — быть католиком на Кубе? — шепотом спрашиваю я Луиса, как только он догоняет меня. Я не забыла его предупреждение о том, что должна вести себя очень осторожно.

Его взгляд скользит по церкви, прежде чем он вновь смотрит мне в глаза.

— На Кубе быть католиком почти так же трудно, как и быть кубинцем, — сухо отвечает он.

Мы гуляем еще несколько минут, и я покупаю дополнительные билеты для того, чтобы подняться на колокольню, откуда открывается вид на весь город. Мой взгляд скользит по терракотовым черепичным крышам, которые, кажется, вот-вот снесет сильным порывом ветра.

— Здесь бывают ураганы? — спрашиваю я. Живя в Южной Флориде, я не понаслышке знаю о том, какие беды и разрушения могут они приносить.

— Иногда здесь настоящий ад, — отвечает Луис. — Многие здания находятся в таком плачевном состоянии, что даже относительно мягкая погода может обернуться серьезными проблемами.

Он снова понижает голос и подходит ко мне поближе. Даже здесь, в окружении туристов, он опасается открыто высказывать свое мнение.

По ту сторону канала находится крепость Ла-Кабанья, печально известная тюрьма, в которой Че Гевара обосновался после революции. Когда я ее вижу, у меня по спине пробегает холодок. Я думаю о том, сколько крови было там пролито и сколько людей лишились там жизни. В истории нашей страны есть очень жестокие страницы, которые прячутся за прекрасными пейзажами, обманчивым голубым морем, небом и пальмами, безмятежно колышущимися на ветру. Но если прислушаться, в воздухе до сих пор слышны звуки стрельбы.

— Теперь там построили магазины и рестораны, — бормочет Луис, прячась от туристов и наклонившись так, что его рот почти касается моей шеи. — На том месте, где мы когда-то истекали кровью, можно поглазеть на самую большую в мире сигару.

Луис терпеливо стоит рядом, пока я фотографирую пейзаж. Я не обращаю внимания на других туристов, но он, кажется, развлекается тем, что слушает разговоры людей вокруг нас. Его английский довольно хорош, и он с интересом следит за спором, разгоревшимся среди группы англичан, они никак не могли решить, что будут делать дальше — вернутся ли в отель или продолжат осмотр достопримечательностей.

Когда я заканчиваю фотографировать, мы выходим из церкви и дальше просто бродим по улицам. Мы переходим от одного ориентира к другому. Время от времени я останавливаюсь, чтобы сделать еще несколько снимков и дополнить свои записи новыми наблюдениями. Некоторые журналисты предпочитают пользоваться электроникой, но мне ближе бумага — есть что-то особенное в том, чтобы делать записи от руки. Это усиливает атмосферу того места, в котором я нахожусь, — я представляю себе, как Хемингуэй сидит в кафе под вечерним гаванским солнцем, потягивает мохито и пишет что-то в старых тетрадях пальцами, перепачканными в чернилах.

Гавана навевает романтическое и радостное настроение, хотя, куда бы я ни посмотрела, я вижу, что поводов для радости у местных жителей не так уж много. Возможно, это особенность всех кубинцев — мы одновременно прагматичные реалисты и непревзойденные мечтатели.

Мы идем дальше, солнце светит все ярче, жара усиливается. Воздух наполнен влагой, и мое платье прилипает к телу. Я словно снова оказалась во Флориде.

Повсюду в городе я вижу изображения Хосе Марти. Этого отца кубинской независимости считают своим и революционеры, и кубинцы, живущие в изгнании.

— Время обеда. Ты проголодалась? — спрашивает Луис, когда мы идем по улице.

— Да, очень.

Мы продолжаем идти вперед, и Старая Гавана остается позади. Здания становятся более ветхими, и атмосфера постепенно теряет свое очарование. На улицах много собак — они либо бродят по тротуару, либо отдыхают в доступной тени. Европейских туристов вокруг нас становится все меньше, улицы заполнены в основном местными жителями. Оказавшись здесь, я начинаю остро ощущать ту пропасть, которая лежит между мной и теми, кто живет здесь. Я должна чувствовать себя как дома, а чувствую себя гостьей в родной стране.

В киоске в Ведадо мы покупаем тамалес[8] и содовую. Теплая и влажная лепешка идеально сочетается со сладкой газировкой.

Я спотыкаюсь о трещину в тротуаре, и тут же меня подхватывает Луис. Я ощущаю прикосновение его крепкой руки. Краем глаза я снова замечаю тех мужчин, которых уже видела в церкви и отеле «Насьональ», но теперь, когда они удалились от туристических зон, мне стало ясно, что они не туристы.

— Ты в порядке? — Его рука поддерживает мою, и я ощущаю его дыхание на своей коже.

Я киваю, отстраняясь и борясь с желанием прижаться к нему и расслабиться. Вот почему опасно чувство влюбленности — оно настигает вас в самое неподходящее время, и зачастую объектом страсти становится самый неподходящий человек.

Мы продолжаем идти, и на этот раз я обращаю больше внимания на то, что происходит вокруг нас. Продавцы в этой части города торгуют не туристическими товарами, а тем, что требуется кубинцам в повседневной жизни, — фруктами и овощами, обувью и книгами. Я вижу здание, похожее на магазин товаров первой необходимости, перед которым выстроилась очередь. Здесь тоже ошиваются бродячие собаки.

— Они пришли сюда, чтобы получить свои продовольственные пайки, — отвечает Луис, когда я спрашиваю его о людях, стоящих в очереди. — По продовольственной книжке мы можем каждый месяц получать рис, сахар, растительное масло, яйца, макароны и кофе. Раз в десять дней — мясо, обычно это курица. Каждый день — хлеб. Раз в несколько месяцев мы получаем соль… Маленькие дети и беременные женщины получают молоко. Но продуктов в магазинах постоянно не хватает, — добавляет он, снова понизив голос. — Чтобы получить все пайки, нужно ходить по всему городу и постоянно стоять в очередях. Это самая настоящая работа.

Меня переполняет глубочайший стыд, когда я думаю о том, что на протяжении всей жизни я относилась к еде как к должному, и для меня было естественным обедать в ресторанах, отмеченных звездами Мишлен.

— Некоторые богатые семьи нанимают специального человека, который добывает им еду, — объясняет Луис. — И раньше кубинцы не могли купить некоторые вещи, если у них не было туристической валюты.

— Ты имеешь в виду кубинское конвертируемое песо? Он кивает.

— Теперь ты понимаешь, почему так важно, чтобы работали частные рестораны и гостиницы, организованные в жилых домах? Ситуация в стране постепенно меняется, и сейчас кубинцам стали доступны товары, которые раньше не продавались за обычное песо, но они такие дорогие, что мало кто может себе их позволить. В нашем ресторане мы предлагаем гостям блюда из говядины в то время, как некоторые кубинцы говядину за всю свою жизнь ни разу не пробовали. Снабжение продуктами питания — это большая головная боль, учитывая, что подавляющее большинство продуктов нам приходится импортировать.

— Куда люди идут за покупками, когда государственных запасов не хватает?

— На черный рынок.

— Если человека поймают — каково будет наказание?

— Это зависит от масштабов вовлечения в черный рынок, но не исключено, что пойманный будет приговорен к более чем пятнадцати годам тюремного заключения. На Кубе за убийство коровы можно получить более суровое наказание, чем за убийство человека.

— Иисус…

— …уже очень давно не навещал Кубу, — подхватывает Луис.

Между нами воцаряется молчание.

Я просто не знаю, что сказать. Жизнь, которую он описывает, очень непохожа на мою собственную, и я чувствую себя неловко рядом с ним. Мне кажется, что все, что я сейчас скажу, прозвучит легкомысленно и поверхностно.

Я провела очень много времени, слушая рассказы моей бабушки и ее сестер о революции, но я так и не смогла понять, насколько плохо обстоят дела у тех, кто остался на Кубе. Мою семью волновало только, как революция повлияла на нашу жизнь, и мы почти не думали о том, как сейчас обстоят дела на родине.

Из рассказов Луиса следует, что на Кубе правят страх и продовольственный паек. Я же представляла себе Кубу иначе, но чем дольше я гуляю по улицам Гаваны, тем яснее вижу, насколько мои представления были далеки от реальности. Я приехала сюда в надежде узнать больше о своих корнях, но теперь я чувствую себя совсем потерянной.

Мы идем в сторону площади, которая, по словам Луиса, называется ла Рампа. Толпы людей стоят вокруг с включенными телефонами, их взгляды прикованы к экранам мобильников.

— Зона Wi-Fi, — объясняет Луис. — Одна из немногих в городе.

Мы проходим мимо кинотеатра и здания, в котором раньше находился отель «Хилтон» — после революции Фидель Кастро разместил там свою штаб-квартиру.

— Теперь тебе понятно, как живут здесь обычные кубинцы, — говорит Луис. — Старая Гавана — это прекрасно, но она ориентирована на туристов. А здесь совсем другая атмосфера.

Луис указывает на «Коппелию» — кафе-мороженое, ставшее знаменитым после революции благодаря Фиделю.

— Здесь всегда толпы людей, — произносит он, когда я комментирую размер очереди. — Кубинцам лучше других удается создавать очереди. Очередь за хлебом, очередь за бобами…

В его голосе звучит смех. Наверное, юмор — это единственное спасение при такой жизни.

— Ты, наверное, не умеешь долго ждать, — добавляет он, и я не могу понять, что именно он имеет в виду — мою жизнь в целом или мою семью в частности.

Как бы то ни было, он не ошибся в своем предположении. С тех пор как моя семья покинула Кубу, уровень ее жизни почти не изменился. Из-за Кастро моему прадеду пришлось пережить временные трудности, но он довольно быстро восстановил свою империю.

Какой была бы наша жизнь, если бы мы остались? Неужели я точно так же стояла бы здесь, на тротуаре, в очереди за едой? Была ли у моей семьи вообще возможность остаться, учитывая, что люди вроде нас воспринимались режимом Кастро как враги?

— Ты когда-нибудь задумывался о том, как могла бы сложиться твоя жизнь, если бы твоя семья уехала? — спрашиваю я Луиса.

— Когда я был моложе, то думал об этом часто. Сейчас уже намного реже. А какой в этом смысл? Я не стал бы тем, кем стал, если бы рос не здесь, не в это время и не в этом месте.

Несмотря на то что когда-то семьи наши были похожи, как бы я ни старалась сейчас найти что-то общее, пропасть, разделяющая нас, очевидна.

Я считаю себя кубинкой, но осознаю, что это не так. Я не могу понять, где я нахожусь. Я ожидала встречи с Кубой молодости моих бабушки и дедушки, но сейчас вижу, что я мечтала о встрече со страной, которой больше не существует.

Должно быть, всех мечтателей объединяет одно — мы не теряем надежду увидеть Кубу такой, какой ее видели наши бабушки и дедушки. Но этому не суждено случиться. Мы никогда не сможем к ней прикоснуться, и ее образ навсегда останется жив только в нашей памяти.

Мы — изгнанники. Нам остается только хранить память о потерянной и почти забытой Кубе.

Глава 11

День быстро клонится к закату, воздух становится прохладнее, солнце опускается все ниже и ниже. Я очень хочу поскорее вернуться домой и задать Анне вопросы, которые вертятся у меня в голове, но в то же время мне очень не хочется, чтобы этот день заканчивался. Мне так приятно общество Луиса, и, если не ошибаюсь, ему тоже нравится проводить со мной время. С каждым часом он кажется все более расслабленным, и его рассказы о Кубе становятся все более откровенными.

Есть еще одна сторона жизни, о которой мы не говорим, — то, как нас тянет друг к другу. С каждой секундой, с каждым вздохом расстояние между нами сокращается. Осознание этого искрится во мне, словно электричество. Я с трепетом ожидаю, когда наступит момент и наши губы в первый раз соприкоснутся. Это похоже на восторг, который мы испытываем, развернув рождественский подарок и поняв, что там именно то, чего мы хотели.

Марисоль, он не свободен. Он женат.

Мы едем по улице в Ведадо, старые здания вокруг нас озарены золотыми лучами вечернего солнца.

— Почему бы нам не сделать еще одну остановку? — предлагает Луис. — Ты не должна пропустить закат над Малеконом.

Звучит неплохо… очень романтично.

— Уже поздно, — отвечаю я.

Я слишком увлеклась им и совершенно забыла о цели своего путешествия — я должна найти место, которое станет последним пристанищем моей бабушки. Я хочу поговорить с Анной, хочу больше узнать о таинственном возлюбленном по имени Пабло. И все-таки я не хочу, чтобы этот день заканчивался.

Все это время я старалась не упоминать жену Луиса, и он тоже не говорил о ней, но я ощущаю ее незримое присутствие. Она словно невидимый водораздел между нами.

Я провожу ладонями по своему платью, пытаясь расслабить напряженные пальцы. Между зданиями я вижу море, солнце вот-вот сядет. Конечно, я очень хочу оказаться сейчас на набережной и насладиться видом заката.

— Ты уверена? — спрашивает он. — Мы могли бы заскочить на минутку. Такое нельзя пропустить.

Я колеблюсь между желанием не терять бдительность и желанием побаловать себя. Только на мгновение. Я ни за что не перейду грань, которая разделяет нас с Луисом. Что плохого может произойти, если мы просто заедем на набережную полюбоваться закатом?

— Если только на одну минуту.

Луис кивает с таким видом, будто его бы устроил любой ответ, но я замечаю легкую улыбку в уголках его рта и огонек в глазах. Мой желудок сжимается.

Луис паркует машину, выходит из нее, обходит сбоку и открывает мне дверь.

Теперь, когда стало прохладнее, город наполняется энергией. Люди высовываются из окон, отдыхают на балконах и верандах, перекликаются друг с другом. Город начинает говорить. Тембр его голоса хриплый и очень красивый. Больше всего на свете я хочу принадлежать этому городу, хочу, чтобы он стал частью меня.

Нам требуется некоторое время, чтобы перейти улицу. Луис жестикулирует водителям, таща меня за собой, пока мы маневрируем между полосами движения. Он останавливается, когда машина подъезжает слишком близко, и загораживает меня своим телом от остальных, едущих навстречу. Мимо нас проезжают старинные автомобили. Я ощущаю едкий запах дизельного топлива и слышу рев двигателей. Мне кажется, что сейчас я вижу Кубу глазами моей бабушки — именно такой она ее помнила.

Ночью Малекон оживает.

Туристов отличить очень легко. Местные жители подходят к ним, предлагают купить сигары, а скудно одетые женщины предлагают что-то еще. И вновь я понимаю, что это не та страна, которую помнила моя бабушка. Под красотой старинной архитектуры скрывается чувство отчаяния.

К нам никто не подходит — возможно, местные принимают Луиса за своего. Этот кусочек Гаваны не принадлежит туристам, им, скорее, позволено ненадолго насладиться этой частью города.

Малекон — сердце Гаваны.

Тут и там я вижу группы подростков, они смеются и шутят. Молодые пары прогуливаются рука об руку, изредка останавливаясь для случайного поцелуя. Продавцы мороженого дополняют пейзаж. Чуть дальше я вижу рыбаков, которые, стоя на волноломе, ловят рыбу. Интересно, наступит ли такой день, когда эти красивые старые здания снесут, а на их месте построят высотные кондоминиумы, квадратный метр в которых будет стоить сотни долларов из-за прекрасного вида на Карибское море?

Мы идем по набережной, наши плечи почти соприкасаются. Я едва достаю Луису до подбородка. Луис подстраивается под мой шаг.

— Как ты думаешь, это место может измениться? — спрашиваю я. — Если начнут поступать деньги и увеличится поток туристов?

— Возможно, почему нет? Наш печальный опыт научил нас не заглядывать в будущее слишком далеко.

— Да уж, понимаю, — говорю я, зная, что моих слов недостаточно.

Он смеется, но это грустный смех.

— Как давно Малекон стал частью Гаваны? — задаю я новый вопрос, решив поменять тактику.

— Строительство было начато в 1901 году.

Луис рассказывает мне историю города, а я представляю, как он стоит перед классом студентов и они ловят каждое его слово. Я достаю блокнот и записываю несколько фактов, которыми он делится со мной. Закончив говорить, он жестом указывает на открытое пространство.

— Присядем на минутку?

Я киваю, следуя за ним к самому краю. Он протягивает мне руку, и я опираюсь на нее, присаживаясь на волнолом. Мои ноги свисают над океаном.

Он отпускает меня и садится рядом.

— Днем здесь очень жарко, — говорит Луис. — Но ночью все меняется. Приходит прохлада, и набережная становится…

— Волшебной, — заканчиваю я за него, смущенная нотками волнения в своем голосе. Это та самая Куба, которую мне описывала бабушка.

— Да.

На заднем плане мужчина играет на гитаре. Рука Луиса лежит на камне в нескольких сантиметрах от меня, его пальцы длинные и тонкие, ногти аккуратно подстрижены, кожа на несколько оттенков темнее моей.

Эти сантиметры кажутся мне непреодолимым расстоянием.

Его голова опущена. Он смотрит не на закат, не на восхитительно прекрасное небо, а на наши руки и то расстояние, которое их разделяет.

Мне безумно хочется прикоснуться к нему, но моя ладонь словно приросла к камню.

— Скажи, в Соединенных Штатах тебя кто-нибудь ждет? — наконец спрашивает он тихим голосом.

Мое сердце колотится в груди.

Мне требуется мгновение, чтобы заговорить, и когда я это делаю, то слышу лишь шепот, заглушаемый ударами моря о скалы, группой музыкантов, играющих в нескольких метрах от нас, и проносящимися мимо машинами.

Но я знаю, что он слышит меня.

Его рука двигается.

Сантиметр. Два.

Его мизинец касается моего. Он замирает, ожидая ответ.

— Нет.

Остаток вечера, с того момента, как мы покинули Малекон и до момента, когда Луис оставил меня в ванной, а сам, кивнув на прощание, поднялся по лестнице наверх, в свою комнату, мы провели в молчании.

Я смотрю ему вслед, и меня не покидает мысль о том, что сейчас он направился к своей жене. Мне очень стыдно за то, как я вела себя сегодня днем. Между нами ничего не произошло, но меня обуревало желание. Все, больше никаких экскурсий в компании Луиса не будет.

Я поднялась по лестнице и вошла в свою комнату, поставила сумку на кровать и достала контейнер с прахом бабушки. Я поставила самодельную урну на стол и вышла в коридор в поисках Анны. Я нашла ее в крошечной комнате рядом с кухней. Она сидела на диване в помещении, которое раньше, вероятно, было маленьким салоном в их огромном доме, а теперь превратилось в единственную гостиную. Шелковая обивка дивана выцвела и износилась, ткань местами провисла и растянулась, но, несмотря на это, было понятно, что когда-то этот диван был роскошным.

Анна встретила мое появление с улыбкой и указала на пустой стул напротив нее.

— Вижу, вы уже вернулись. Луис показал тебе Гавану? Вы хорошо провели время? Мне очень жаль, что я не смогла пойти с тобой, но сегодня тот день, когда я хожу на рынок, а девочки, честно говоря, не умеют выбирать овощи, — говорит она с улыбкой.

Я предполагаю, что под «девочками» подразумеваются мать Луиса и его жена.

— Сегодня у нас будет ропа вьеха, — добавляет она.

Название этого блюда напоминает мне о недавнем рассказе Луиса о том, как на Кубе организована система обеспечения продуктами питания, и о тех проблемах, с которыми сталкивается большинство кубинцев. Это блюдо, название которого переводится как «старая одежда», — одно из моих любимых. В его составе мелко порезанная тушеная говядина, приправленная перцем и чесноком, которая при подаче кладется в тарелку поверх риса.

— Это было чудесно. Я смогла увидеть весь город.

Анна наливает мне кофе из кофейника, стоящего на подносе перед нами. Она делает глоток, и я следую ее примеру.

— Я очень рада, что тебе понравилось. Но, полагаю, ты пришла ко мне не для того, чтобы говорить о Гаване, не так ли? Ты открыла шкатулку, и у тебя появились вопросы?

Я киваю.

— Да. Вы знали о том, что у моей бабушки были отношения с одним человеком здесь, на Кубе? В шкатулке, которую она закопала на заднем дворе дома, лежали его письма к ней. Я думаю, что он был революционером. Вы знали о нем?

— Я его совсем не знала. Мы с Элизой были лучшими подругами. Мы все друг другу рассказывали. Но с ним все было иначе. Она немного, намеками говорила о нем, но не называла имени, — со вздохом произнесла Анна. — Это были опасные времена. Гнев Батисты был беспощаден. Вероятно, она не рассказывала о своем молодом человеке потому, что хотела защитить его и тех, кого любила. Но я знала, что Элиза попала в беду. И я знала, что она очень страдала.

Анна делает еще один глоток кофе.

— Что именно ты хочешь знать?

— Я хочу знать все. Как его звали? Что произошло между ними? Неужели он действительно был связан с Кастро? Он все еще здесь, на Кубе?

— Я расскажу тебе все, что знаю, потому что она хотела, чтобы ты прочитала эти письма. Она хотела, чтобы ты познакомилась с этой частью ее жизни.

— Но почему она просто не рассказала мне все? Я не понимаю, почему она никогда не упоминала о нем, когда рассказывала мне о Кубе.

— Возможно, ей было больно говорить о нем. И еще, наверное, ей было стыдно. Это были ужасные времена для кубинского народа. Из-за политических разногласий разрушались семьи. Семья Элизы тоже пострадала.

— Да, я знаю. Мой двоюродный дедушка был изгнан из семьи за то, что выступал против Батисты.

Даже сейчас это больной вопрос для моей семьи.

— Так оно и было. Твой прадед был одним из самых ярых сторонников Батисты — то ли ради своей выгоды, то ли из искренних убеждений, я не знаю. Я была слишком молода, чтобы думать о таких вещах. Но большая часть населения страны не разделяла этих взглядов. До революции жизнь на Кубе была полна проблем. Не было ни справедливости, ни шансов на демократию. Те из нас, кто жил за воротами больших поместий в Мирамаре, мало что знали о страданиях. Мы жили в окружении таких же богатых семей, как наша. Мы имели возможность получать образование, и вся наша жизнь была похожа на бесконечный праздник. Но для многих кубинцев это были ужасные времена. Внутри страны начались волнения. Как это ни странно, но началось все среди детей элиты. Не забывай, что сам Фидель был сыном богатого фермера. Вдруг те люди, которые пользовались щедростью Батисты, обнаружили, что их собственные дети поддерживают революционеров. Сыновья богачей боролись за демократию и перемены и были готовы пролить кубинскую кровь, чтобы добиться своей цели. Я не согласна с теми, кто говорит, что революция разделила нас на бедных и богатых. Все не так однозначно. Когда я узнала, что Элиза влюбилась в одного из них, меня это не шокировало. Но Эмилио Перес никогда бы не принял такой выбор своей дочери. А если бы твоя прабабушка узнала, что ее дочь связалась с революционером, ее бы это убило. Она происходила из испанской королевской семьи и ожидала, что ее дочери будут вести себя подобающим образом.

— И моя бабушка никогда не называла вам его имени?

— Нет. Он был родом из Гаваны, но я не знаю точно, из какой части города.

— Они были ровесниками?

Судя по тону его писем, он должен быть старше.

— По-моему, немного старше. Большинству людей, участвовавших в движении Фиделя, было за двадцать или чуть за тридцать. Совсем молодые — почти мальчики.

— А что еще она вам о нем рассказывала?

— Однажды мы должны были встретиться в Эль-Энканто, чтобы пообедать и пройтись по магазинам. Это было за пару месяцев до катастрофы. Конец октября или начало ноября. Я зашла за Элизой…

Глава 12

Элиза

НОЯБРЬ 1958 ГОДА

На этот раз он уехал надолго. Его письма приходили нерегулярно и доставлялись благодаря хитрости и изворотливости случайных посыльных. Я читала их в тишине своей комнаты, где могла спрятаться ото всех и где ничто не мешало мне погрузиться в его слова.

Напряжение растет, а расстановка сил меняется — решимость Батисты ослабевает, мы заставили его перейти к обороне. Я надеюсь, что скоро все закончится и он покинет страну. Тогда я смогу вернуться в Гавану, и мы снова будем вместе.

Я пишу ему почти каждый день, мои письма кажутся скучными по сравнению с теми историями, которые он мне рассказывает. Он пишет, что спит под открытым небом и живет на скудном пайке. Он описывает мне свою жизнь очень подробно, чтобы я чувствовала, будто нахожусь рядом. Описывая свои поступки, которые он совершает ради Кубы, он подбирает очень поэтичные слова.

Я часто думаю о тебе. Я пытаюсь представить, как ты проводишь свой день, как веселишься вместе с сестрами. В своем воображении я рисую картину твоей жизни. Я думаю о тебе в те минуты, когда мы тренируемся в ожидании нового удара. Я и предположить не мог, что наша война затянется так надолго.

Я представляю себе, каким будет наше будущее, как мы будем жить вместе с тобой. Только подумай, какой станет моя жизнь, когда мы победим Батисту. Наверное, я возобновлю свою юридическую практику и, возможно, когда-нибудь стану судьей. Но я не могу представить свое будущее без тебя.

Я пишу ему ответ. Перо и бумага придают мне смелости.

Я тоже не представляю своей жизни без тебя.

Я роюсь в отцовской библиотеке в поисках сочинений Хосе Марти и других авторов, которыми восхищается Пабло, — Локка, Монтескье, Руссо. Эти книги скрашивают мое одиночество, пока я жду его возвращения. Между его письмами проходят дни, которые складываются в недели ожидания. Я провожу все время с сестрами и хожу за покупками с Анной. Алехандро тоже уехал, и мне не дает покоя мысль о том, что два очень дорогих мне человека замешаны в беспорядках, охвативших страну.

Первого ноября проходят президентские выборы. На них при загадочных обстоятельствах побеждает Агуэро — ставленник Батисты. Ропот прокатывается по всей стране. Люди считают, что Батиста сфальсифицировал голосование в свою пользу. Мы так ждали эти выборы. Мы верили в то, что выборы принесут нам демократию, но наши надежды были напрасными. Агуэро будет марионеткой в руках Батисты.

Надежда, которую питали многие, разорвана в клочья. Батиста правил почти десять лет. Теперь, после этих выборов, он будет продолжать править. Этому никто не рад, кроме, наверное, ближайшего его окружения, но мои родители восприняли результаты выборов с тихим облегчением.

В нашем доме стало очень неуютно, словно мы теперь вынуждены ходить по яичной скорлупе. Слуги нам улыбаются, но их улыбки больше похожи на оскалы хищных животных. Наша няня, Магда, является буфером между моей семьей и остальными обитателями дома.

Она словно цемент, который держит нас вместе теперь, когда семья чувствует себя еще более раздробленной, чем когда-либо. Изабель поглощена Альберто и с каждым днем все больше отдаляется от нас. Мария живет в своем воображаемом мире, и ее занимают лишь ее игрушки. У Беатрис и Алехандро всегда были общие секреты, которыми они ни с кем не делились. Но теперь, боюсь, их секреты стали слишком опасными. Я уже потеряла брата из-за этого всеобщего безумия. Неужели я могу потерять еще и сестру?

Мы с Анной проходим мимо магазина, а Магда идет рядом с нами. Наши взгляды задерживаются на витрине со сверкающими драгоценностями. С нашей стороны, наверное, безрассудно ходить по магазинам в такие неспокойные времена, но мы делаем это, чтобы скоротать время. Без этих развлечений дни кажутся бесконечными, а ожидание невыносимым.

— Как тебе это ожерелье? — спрашивает Анна, указывая на красивый комплект из жемчуга.

— Милое, но это, скорее, твой стиль, чем мой. Оно будет хорошо смотреться с твоим новым желтым платьем.

Она улыбается.

— Да, ты права. — Она задерживается напротив ожерелья, пока мы с Магдой переходим к следующей витрине с изысканными украшениями.

— Жаль, что Беатрис не пошла с нами, — шепчет мне Магда.

— Мне тоже.

— А что она ответила, когда вы ее пригласили? — спрашивает Магда.

— Что у нее другие планы.

Я не стала уточнять, какие именно планы были у Беатрис. В настоящий момент, учитывая, сколько у нас появилось секретов, не в моих интересах выводить ее на чистую воду.

— Ох уж эти планы, — произносит Магда с мрачным выражением лица. — Ей нужно тратить меньше времени на бесполезные дела и больше времени на поиски мужа.

Я не могу сдержать улыбку.

— Ты говоришь совсем как наша мама.

Магда и наша мама — союзники. Возможно, они по-разному относятся к нам, но цель у них одна. Магда — более нежная, более ласковая версия нашей матери.

— Ваша мать знает, что делает. И при всем своем уме Беатрис иногда бывает очень глупой.

— Упрямой, — говорю я, чувствуя, что должна защитить сестру.

Выражение ее лица смягчается.

— Да, упрямой. Иногда чересчур.

Я слегка улыбаюсь. Беатрис, несомненно, очень упряма.

Я протягиваю руку и сжимаю ладонь Магды. Привычное прикосновение ее ладони действует на меня успокаивающе. Анна присоединяется к нам, и разговор о Беатрис прекращается. Магда, как и наша мама, стоит на защите имени семьи Перес.

Я медленно прохожу вперед и нерешительно разглядываю украшения, пока Анна покупает жемчужное ожерелье.

— Элиза.

Я оборачиваюсь, услышав свое имя и почувствовав, что кто-то взял меня за локоть.

Внезапно передо мной появляется мой брат, и на мгновение, увидев его здесь, в магазине, куда мы раньше, когда были младше, ходили вместе с матерью, я чувствую, будто мы оба вернулись в прошлое, когда все было просто и нас не разделяли политика и война.

Алехандро выглядит лучше, чем в тот день, когда он увидел меня с Пабло, но он все еще неопрятен. Он так мало похож на того респектабельного человека, которого я помню.

— Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел? — шепчу я, в панике оглядывая магазин. Магда и Анна, к счастью, заняты покупкой жемчуга.

Он мрачно смотрит на меня.

— Я ждал тебя около нашего дома. Увидел, как вы уходили с Магдой, и пошел за вами. Мне нужно с тобой поговорить.

Он тянет меня в угол, чтобы Магда и Анна нас не заметили.

— На днях до меня дошли слухи, что Батиста арестовал нескольких мятежников из людей Фиделя.

Мое сердце уходит в пятки.

Нет. Только не Пабло.

— Он еще жив. Они держат его в Гаване. В Ла-Кабанья.

От этих слов у меня задрожали ноги. Тюрьма Батисты имела печальную славу.

— Говорят, его допрашивают о передвижениях Фиделя. — Алехандро понижает голос. — Ты знала, что он был глазами и ушами Фиделя в городе?

Я догадывалась об этом. Если так, то арест для него равнозначен смертному приговору.

Несмотря на идеологические разногласия между нами, Алехандро все еще мой старший брат, и мне нужна его поддержка.

— Что с ним будет? — спрашиваю я.

Алехандро молчит, и его молчание красноречивее любого ответа.

— Они ведь убьют его, правда?

Он кивает.

Вот в чем суть близких родственников. Они всегда говорят вам правду, даже когда вы хотели бы услышать ложь.

— Я могу что-то сделать? — спрашиваю я.

Я больше не могу выносить собственную беспомощность.

Глаза Алехандро сужаются.

— Он тебе небезразличен?

Я с трудом нахожу в себе силы, чтобы ответить на его вопрос. Меня переполняют страх и чувство вины.

— Да.

— Тогда есть только один человек, который может помочь.

Если беспомощность — это моя Сцилла, то решение этой проблемы — определенно Харибда.

Я стою на пороге отцовского кабинета. Я никогда не делала этого раньше. Я никогда не использовала влияние моей семьи для достижения личных целей.

Отец сидит за своим огромным письменным столом, перед ним разложены бумаги. На краю стола лежит газета. Увидев ее, я вздрагиваю. Он уже читал об арестах? Как мне убедить его бросить все силы на освобождение Пабло?

Он поднимает взгляд от стола, и его глаза удивленно расширяются. Этот кабинет принадлежит моему отцу. Когда он работает, мы, боясь потревожить его, ходим вокруг на цыпочках. У него нет времени на наши легкомысленные глупости.

Пусть он думает, что это просто каприз, и ничего больше. Ни в коем случае он не должен догадаться, что мое сердце разбито.

— Элиза, ты что-то хотела?

— Я хочу попросить тебя об одолжении, — отвечаю я, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.

На его лице мелькает раздражение, но он машет мне рукой, приглашая войти.

— Заходи.

Я закрываю за собой дверь, прохожу по персидскому ковру и сажусь в одно из старинных кресел, стоящих напротив его стола. На стене, позади отца, висит еще один портрет корсара — тот смотрит на меня сверху вниз. На этом портрете он кажется более суровым, чем на картине в коридоре наверху. Говорят, корсару когда-то грозила виселица; возможно, этот портрет был написан примерно в то же время. Теперь я могу представить, как выглядят люди, находящиеся на краю смерти.

Отец откидывается на спинку стула и внимательно смотрит на меня поверх очков для чтения в черной оправе.

— Что тебе нужно?

Мой отец и на людях, и дома — очень импозантный мужчина. Он никогда не был жесток, но он не из тех людей, с кем хочется делиться своими тайнами и быть откровенным. И все же я всегда считала его справедливым. Он не может не понимать, что действия Батисты ошибочны. Я никогда не считала его слепым сторонником Батисты. Он, скорее, поддерживал его ради собственной выгоды. Мои родители готовы поступиться своей честностью, если дело касается блага семьи. Я делаю глубокий вдох.

— У меня есть друг. Он сейчас в Ла-Кабанья. Ты можешь добиться его освобождения?

Впервые в жизни я вижу выражение настоящего шока на лице моего отца. Он таращится на меня, разинув рот, словно рыба. Если бы у меня был выбор, если бы я могла обратиться к кому-нибудь другому, я бы так и сделала, но мой брат прав — только наш отец с его влиянием может мне помочь.

— Что ты сейчас сказала? — спрашивает он, и в его голосе я слышу металлические нотки.

Мне нужно вести себя очень осторожно. Я должна убедить его вмешаться, но сделать это так, чтобы не навлечь на себя его гнев, чтобы он не упрятал меня в какой-нибудь монастырь.

— Моего друга арестовали в городе. Его держат без суда и без обвинений.

Я изо всех сил стараюсь сдерживать свои эмоции и пытаюсь ограничиться лишь изложением сухих фактов. Это мне дается с большим трудом. Моего отца невозможно растрогать, а если он догадается о моей привязанности к Пабло, то это все испортит.

— Он ни в чем не виноват, — поспешно добавляю я.

Прости меня, Отче, ибо я согрешила.

— Он адвокат, он очень хороший человек. Из приличной семьи. — Я сглатываю. — Пожалуйста, помоги.

Отец моргает, на секунду впадая в ступор.

— Что ты хочешь от меня? Что я должен сделать?

— Они его убьют. Они, наверное, уже пытают его. Я подумала, что, может быть… — Дрожь пробежала по моему телу. — Я подумала, что ты мог бы подключить свои связи и узнать, есть ли возможность его освободить.

— Как ты смеешь просить меня об этом? — Отец брызжет слюной.

Внезапно я чувствую прилив храбрости. Я всегда восхищалась мужеством и храбростью окружавших меня людей — моего брата, Пабло, Беатрис. Раньше я не подозревала, что толика этой храбрости есть и во мне.

— Потому что это правильно. Потому что он хороший человек, который случайно оказался в таком положении. Он же не сделал ничего плохого. Ты прекрасно знаешь, что происходит на Кубе. Ты знаешь, что Батиста стал параноиком. Ты сам учил нас различать добро и зло. То, что делает Батиста, неправильно.

— Неужели и ты тоже. — В голосе отца звучит глубокая печаль.

У меня перехватывает дыхание.

Он слишком долго молчит. Когда он, наконец, начинает говорить, меня поражает выражение страха в его глазах. Мы никогда не говорим об Алехандро, но теперь я вижу, как сильно отец переживает эту потерю.

Мои родители всегда казались мне необыкновенными людьми. Мама всегда была изысканной и элегантной, а отец излучал силу и власть. Сейчас, сидя за столом, он кажется мне меньше, чем обычно, словно он съежился от страха. Это ужасно — видеть страх в глазах своих родителей.

— Элиза, какое ты имеешь к этому отношение? Ты связана с повстанцами? Неужели это дело рук твоего брата? — Он задает последний вопрос шепотом, словно у стен есть уши. Возможно, в наши дни в Гаване так оно и есть.

— Нет. Я никакого отношения к этому не имею. — Я выдавливаю из себя улыбку и молюсь, чтобы он мне поверил. — Он просто мой друг. На самом деле правильнее сказать, что он друг моего друга. Ничего больше. Я не имею никакого отношения к мятежникам.

— Он что, твой молодой человек? — Его лицо краснеет и приобретает грозное выражение.

— Нет, п-правда, просто приятель. Нас почти ничего не связывает. — Мой голос дрожит, когда я называю его имя, когда я открываю тайну, которую так долго хранила. — У него есть друзья из университета, и их деятельность привлекла внимание Батисты. Он не сделал ничего плохого.

Мой отец внимательно изучает меня, и когда я уже решила, что надеяться не на что, он произносит со вздохом:

— Ты должна быть осторожной. Я знаю все, что происходит в этом доме. Я знаю об отношениях твоей сестры с этим молодым человеком по имени Альберто, я знаю про Беатрис… — Он замолкает. — Сейчас Батиста находится под большим давлением. Он надеялся, что народ будет доволен результатами выборов, но этого не произошло.

— Потому что люди знают, что их обманули, — бормочу я.

Взгляд отца становится жестким, и он рукой ударяет по столу.

— Не думай, что из-за того, что мы так живем, ты вне опасности и на тебя не распространяется внимание Батисты. Ты права. Он боится, а человек, который боится своего народа, становится очень опасным.

— Как ты можешь?

— Поддерживать его? Пожалуйста, избавь меня от своего юношеского максимализма и критики. Как, по-твоему, я могу обезопасить нашу семью? Не нужно приходить ко мне за помощью, а потом осуждать те действия, которые я предпринимаю, чтобы оказать эту помощь. Мятежники ненавидят злоупотребления властью, но кто сказал, что, если бы у них была возможность, они не повели бы себя так же, как Батиста.

Он снимает очки и потирает лицо. Он сидит, сгорбив плечи, словно устал и от этого разговора, и от Батисты, и от всей кубинской политики.

— Я сделаю несколько звонков, — говорит он после паузы, — но обещать ничего не могу. И если я сделаю это, ты тоже сделаешь одну вещь. Какие бы отношения ни связывали тебя с этим молодым человеком, ты их прекратишь. И немедленно. Мой долг — защищать твою мать, твоих сестер, и я не буду защищать тебя, если твои действия поставят под угрозу нашу семью. Ты больше никогда с ним не встретишься. Ты не сделаешь ничего, что может навлечь на нашу семью позор или гнев Батисты. Я понятно изъясняюсь? Если ты меня ослушаешься, то перестанешь быть моей дочерью.

Я откашливаюсь, пытаясь избавиться от застрявшего в горле кома из непролитых слез, страха, паники и стыда.

— Да, сэр.

Резким кивком головы он дает мне знак, что наш разговор окончен.

— Теперь можешь идти.

Мои ноги дрожат. Я иду к двери и мысленно повторяю одни и те же слова.

Пожалуйста, спаси его.

Глава 13

Марисоль

Анна заканчивает свой рассказ и наливает нам еще по чашке кофе. После выпитого эспрессо и услышанной истории я, наверное, сегодня не засну. Я надеялась, что у Анны найдутся ответы на мои вопросы, но, похоже, бабушка скрывала своего возлюбленного даже от самой близкой подруги. Все, что мне удалось узнать — что моя бабушка была влюблена в революционера, но им пришлось расстаться, когда Батиста бросил его в тюрьму. Был ли он освобожден?

— Мне очень жаль, но я не знаю, что с ним случилось, — говорит Анна. — Элиза как-то сказала мне, что один ее друг попал в беду. Когда, несколько недель спустя, я задала ей вопрос о нем, Элиза предпочла сменить тему разговора. Может быть, твои двоюродные бабушки что-то знают?

Если они действительно знают больше о прошлом моей бабушки, почему они до сих пор ничего мне не рассказали?

— Есть еще один человек, который мог бы тебе помочь, — добавляет Анна.

— Кто же это?

— Няня.

— Магда?

Моя бабушка и ее сестры всегда отзывались о ней с нежностью, но, принимая во внимание ее возраст, я и подумать не могла, что Магда до сих пор жива.

— Да. Сейчас ей девяносто четыре, но память у нее отменная. Она живет в Санта-Кларе со своей племянницей.

Меня переполняет волнение.

— А это далеко?

— Если ехать на машине, то несколько часов, в зависимости от дороги. Если хочешь, Луис может отвезти тебя в один из своих выходных дней.

— Вы можете связаться с ней? — спрашиваю я, стараясь не думать о возможности провести еще больше времени наедине с ее внуком. Ее женатым внуком.

— Еще рано — я могу позвонить ей сегодня вечером. Мы с ней давно не разговаривали, но я стараюсь время от времени справляться, как у нее дела. Я спрошу, готова ли она с тобой встретиться. Уверена, она с радостью согласится. Она любила твою бабушку и ее сестер как родных дочерей. Особенно Элизу.

Когда мы обсуждали эту поездку с Беатрис и Марией, у меня сложилось впечатление, что со временем они потеряли связь с Магдой. Я надеюсь, что старая няня сможет заполнить некоторые пробелы в истории моей бабушки.

— Спасибо. Я очень вам благодарна за все, что вы делаете, чтобы помочь мне.

— Разве может быть иначе? Элиза сделала бы для меня то же самое. И ее сестры тоже.

В ее голосе нет ни капли сомнения. Она абсолютно уверена в правоте своих слов, и я поражаюсь тому, как смогла дружба двух девушек выдержать разлуку длиной в шестьдесят лет. Неужели Анне никогда не приходила мысль о том, что бабушка ее бросила? Неужели она никогда не завидовала той свободе, которую бабушка обрела по ту сторону океана?

— Вам было тяжело видеть, как менялась Куба? — спрашиваю я.

Я с жадностью впитываю все, что она рассказывает мне о Кубе. Я выросла, слушая истории тех, кто после отъезда превратился в изгнанников, и я никогда не смотрела на произошедшие события с другого ракурса — с точки зрения тех, кто остался и чья жизнь протекала в условиях, сформированных под влиянием пришедшего к власти правительства с его политикой и идеологией.

— Да, — вздыхает она и делает глоток кофе. — История Кубы — это история непрекращающейся борьбы и раздоров. Когда мы были девочками, мы жили вдали от проблем, а до нас доходили новости, которые просачивались через закрытые двери наших домов. Батиста был жестоким президентом. Он любил сахарный бизнес, любил деньги, которые текли в страну из-за океана, но он не любил кубинский народ. Он хотел сохранить абсолютную власть, а народ протестовал против того, чтобы страной правил король.

— И все же…

Она грустно улыбается.

— Да, но тогда мы еще ничего не знали. Мы надеялись. Так надеялись! Не забывай, что, когда Фидель начинал свою деятельность, он заявлял о себе не как о коммунисте, а как о борце за перемены, в которых мы отчаянно нуждались. Он хотел принести свободу Кубе. Демократию. Честные выборы. Он должен был стать нашим будущим. Он обещал нам революцию, и он ее осуществил.

— Но какой ценой? — спрашиваю я.

— Жизнь не становится ужасной в один миг, — отвечает она. — Жизнь ухудшается постепенно, и люди зачастую не понимают, насколько все плохо, пока не становится слишком поздно. Фидель клялся всем подряд, что он не коммунист. Говорил, что борется за демократию. Некоторые ему поверили. А некоторые нет.

— А вы?

— Поверила ли я Фиделю и поддерживала ли я его?

Я киваю.

— Нет. Но что я тогда знала о политике? И какое мне было до нее дело? Я жила в мире, наполненном праздниками, балами и вечеринками. Я проводила дни, отдыхая у бассейна с друзьями и совершая покупки очередных шляп и платьев. Мне не было никакого дела ни до Батисты, ни до Фиделя. Но когда Батиста бежал из страны, мне стало не все равно. До этого момента в нашем доме о революции между собой шептались родители, а после побега Батисты о ней стали говорить за обеденным столом.

— Ваши родители подумывали о том, чтобы уехать?

— Сначала они хотели, но потом отказались от этой идеи. Они были убеждены, что кубинцы придут в себя и Фидель падет. Отец говорил, что это только вопрос времени.

Взгляд Анны скользит по комнате, которая явно переживает тяжелые времена. Сохранившиеся следы былого величия — яркое напоминание о том, чего лишилась ее семья.

— Никто и не предполагал, что все зайдет так далеко. Мы думали, что Батиста — это худшее, что могло с нами случиться, но, когда Фидель национализировал компании по производству рома, все стало рушиться. — Она делает еще один глоток кофе, а ее взгляд смотрит в никуда. — Однажды они пришли к нам домой с письмом, в котором говорилось, что компания теперь принадлежит кубинскому правительству. Вот так. Одного листка бумаги оказалось достаточным, чтобы отобрать у нас то, что создавалось веками.

— Мне очень жаль, простите.

Я даже не знаю, почему и за что я приношу извинения. Возможно потому, что Пересы сумели сохранить свое семейное наследие — или по крайней мере создать новое, — в то время как Анна лишилась всего.

— Много времени прошло с тех пор, — отвечает Анна. — Тогда мы ничего не смогли сделать. Мои родители покинули Кубу спустя полгода. Больше я их никогда не видела. На протяжении многих лет мы поддерживали связь, как могли, но это были совсем другие отношения.

Несмотря на то, что после революции подобное было обычным явлением, мне сложно представить, каково это — быть разлученной со своей семьей в такой момент. После прихода к власти Фиделя на Кубе не осталось ни одного Переса. Мы все отправились в Соединенные Штаты и обосновались в Майами и Палм-Бич. Мы слились с этими местами, переодевшись в рубашки поло и платья с яркими принтами.

— Если вы не возражаете, я задам еще один вопрос.

— Ты хочешь знать, почему я осталась?

Я киваю.

— Так распорядилась жизнь. Вначале мы планировали воссоединиться в Соединенных Штатах, но мой муж не хотел уезжать. Он был фотографом и сделал много снимков Фиделя и людей из его окружения. Для него это была возможность увидеть революцию вблизи, увидеть, как живут люди, которым удалось взлететь на самую вершину. Его, как художника, это очень вдохновляло.

Она делает еще один глоток кофе.

— Я была молода. Я не осознавала, какими будут последствия моего решения остаться. Не хотела оставлять его одного. Я забеременела, у нас родился ребенок, и мы начали строить здесь свою жизнь, пускать корни в хрупкую землю. Беда заключается в том, что ты не сразу замечаешь происходящее. Износилась пара обуви, но в запасе есть еще одна. У твоего мужа был долгий рабочий день, тебе нужно кормить ребенка и не хочется ни о чем задумываться. Когда износилась еще одна пара, то это уже воспринимается как естественный ход жизни. На мгновение ты расстраиваешься, потому что износились уже две пары, но тебе некогда об этом думать. Ты должна приготовить ужин, а когда ты берешь свою продовольственную карточку, то обнаруживаешь, что у них снова нет ни молока, ни курицы. Разве ты будешь беспокоиться о туфлях? И так продолжается до тех пор, пока ты не осознаешь, что у тебя осталась последняя обувь — дырявая, грязная, подошва разваливается и в ней постоянно натирает ноги. Когда тебе, наконец, удается купить новую, ты испытываешь такое ошеломительное облегчение, что уже и не помнишь о том, что когда-то у тебя было двадцать пар туфель и ты жила, как королева, а теперь тебе приходится ползать на коленях, борясь за каждую копейку. Кто-то скажет, что наступило время высшей справедливости. Когда-то у нас было все, в то время как у большинства кубинцев не было ничего. Фидель отнял у нас все, так что теперь ни у кого ничего нет. Мы все стали равны.

— За исключением Фиделя, который жил, как король, — вставляет Луис, проскальзывая на свободное место рядом со мной, словно не замечая моего присутствия. — И не только он, но и приближенная к нему верхушка, которая продолжает жить в роскоши.

Интересно, он давно тут стоял?

Луис закуривает сигару, знакомый запах наполняет воздух. Отец ненавидел Кастро, но его ненависть не распространялась на дорогие сигары, которые он контрабандой ввозил в Соединенные Штаты.

— Все животные равны, но некоторые более равны, чем другие, — произношу я.

Луис наклоняет голову в мою сторону.

— Это цитата из «Скотного двора»?

В его взгляде читается намек на восхищение, но он сопровождается тем же снисходительным отношением, к которому я уже привыкла.

Я заставляю себя улыбнуться в ответ. Я стараюсь говорить так, чтобы мой голос звучал как обычно. Я не хочу, чтобы стало заметным мое волнение, вызванное его присутствием. Я не хочу, чтобы кто-то обратил внимание на то, как на его появление реагирует мое тело. Я не могу смириться с тем, что такие сильные эмоции во мне вызывает несвободный мужчина.

Из кухни доносится голос, зовущий Анну. Она приносит извинения и уходит, оставляя нас одних. Звенящая тишина наполняет комнату, и мне становится не по себе.

— Значит, ты читала Оруэлла? — спрашивает Луис после затянувшейся паузы.

Я пожимаю плечами.

— Да. И я удивлена, что ты его читал.

— Но почему же? Потому что я живу в коммунистическом раю? — На его губах играет улыбка.

Игривая версия Луиса для меня, пожалуй, наиболее опасна. Я делаю глубокий вдох.

— Почти. В Соединенных Штатах постоянно говорят о том, что на Кубе жесткая цензура и нехватка ресурсов.

— Я уверен, что эта ситуация удобна для обеих сторон, — говорит он. — Коммунизм — это зло и тому подобное. А проблему дефицита ресурсов наше правительство использует для того, чтобы продвигать идею равенства. Людям внушается, что у них есть то же самое, что и у их соседа, пусть даже этот сосед — высокопоставленный правительственный чиновник, который привозит предметы роскоши из-за границы.

С каждым словом тон его голоса повышается.

Меня восхищает то, с какой уверенностью он произносит последние слова. Сердце мое бешено колотится.

— Кажется, ты злишься.

Раньше в его словах мне слышался слабый намек на недовольство, но теперь что-то между нами произошло, и Луис сбросил с себя маску — он делится со мной тем сокровенным, что обычно глубоко запрятано в его душе.

— Злишься — это мягко сказано, — отвечает Луис. — Ты бы очень удивилась, если бы узнала, на что способны люди в отчаянии от того, что мечта о справедливом обществе так и не стала реальностью.

— Люди процветают независимо от обстоятельств?

— Что-то вроде этого. Ирония революции заключается в том, что она стремилась искоренить капитализм, предпринимательство, но самым большим наследием революции стало появление новой породы кубинских предпринимателей. На Кубе процветает нелегальный рынок.

— Так где же на Кубе можно найти книги Оруэлла? — спрашиваю я, возвращаясь к началу нашего разговора.

Он слабо улыбается, и я вижу, что его злость утихла.

— Ты забываешь, что я профессор истории.

— Профессор кубинской истории. Я думала, что Кастро не одобряет желание людей изучать причины, стоящие за событиями.

— Разве можно изучать историю без анализа причин? Оруэлл хранится в Национальной библиотеке и других фондах. На Кубе знание не осуждается, осуждаются действия.

— А чтение?

— Чтение поощряется. — Его губы кривятся, и лицо снова приобретает выражение презрения. — Однако мало кто может позволить себе покупать книги, поэтому мы берем их взаймы. Мои студенты учатся в университете бесплатно, и это очень хорошо, но они, имея ограниченный доход, все равно должны платить за учебники, транспорт, еду. Если мы едва сводим концы с концами, мы не можем позволить себе такую роскошь, как покупка книг. Наши возможности ограничены политикой нашего правительства. Суть жизни на Кубе сегодня заключается в том, что мы можем недолго наслаждаться вещами, но мы не можем по-настоящему обладать ими. Эта страна не наша, она просто взята взаймы у Фиделя.

Если раньше я считала его просто привлекательным, то теперь, после его слов, наполненных воодушевлением и страстью, я понимаю, что пропала.

— Неужели все кубинцы так думают и так говорят?

Меня поражает то, что Луис произносит те же самые слова, которые я слышала от кубинцев, живущих в Майами, только они призывают к переменам на Кубе, потягивая эспрессо и закусывая пастелитос[9].

— Некоторые так и делают, но этого недостаточно. — Он понизил голос. — Те из нас, кто хочет большего, предпочитают говорить шепотом.

Луис делает глубокий вдох и наклоняется вперед. Я чувствую его запах, и по моей коже пробегают мурашки. Я отвожу взгляд от его темных сверкающих глаз. Я страстно желаю продолжать слушать его и одновременно пытаюсь возвести между нами непроницаемую стену.

— Когда вынужден жить в постоянной неопределенности, жизнь становится похожа на ад, — говорит Луис. — Благодаря ресторану нам больше не приходится голодать, но как долго это продлится? Правительство контролирует все.

С его прекрасных губ срывается проклятие.

— У нашего государства такой огромный потенциал. Так много возможностей. Но оно каждый раз разбивает наши сердца, когда мы осмеливаемся надеяться на большее. Великая революция Фиделя должна была принести нам равенство. Но огромное количество проблем, существовавших до нее, продолжают существовать до сих пор.

— А каким бы ты хотел видеть это государство? — спрашиваю я, встречаясь с ним взглядом и не в силах отвести глаз. Встречала ли я когда-нибудь такого человека, как он?

Нет.

— Свободным. Демократическим.

Он подносит сигару ко рту, глубоко затягивается и выдыхает облако дыма.

— Мне бы хотелось иметь право голоса. Свободно протестовать, когда я не согласен с тем, что делает мое правительство, и при этом не бояться возмездия. Свободно слушать музыку без страха, что режим обвинит меня в поклонении Западу и за это бросит в тюрьму. Я не хочу целыми днями оглядываться через плечо и гадать, а не является ли мой сосед сотрудником тайной полиции. Не хочу подозревать, что один из моих студентов приходит на лекции только за тем, чтобы шпионить за мной, и если я случайно скажу что-то не то, за мои слова меня арестуют или того хуже.

По спине у меня пробегает холодок. Именно об этом предупреждали мои двоюродные бабушки.

— Я хочу иметь что-то свое, — продолжает Луис. — То, что правительство не сможет отнять у меня, то, что принадлежит только мне. Если мы уедем, правительство войдет в наш дом и произведет инвентаризацию всего имущества, чтобы убедиться, что мы ничего не взяли с собой. Мы не владеем мебелью, предметами, которые были в нашей семье на протяжении многих поколений. Даже фотографии в рамках на стене, сделанные моим дедом, нам не принадлежат.

Желание взять его за руку, чтобы утешить, так сильно, что я протягиваю руку, прежде чем успеваю опомниться. Я отдергиваю руку, мои пальцы сжимаются в кулак. Между нами особая связь, и он не может этого не чувствовать.

Женат. Он женат, Марисоль.

— Я не хочу ни от кого зависеть. Я хочу сам распоряжаться своей жизнью.

Его слова отзываются в моем сердце.

— Я не хочу быть просто статистической единицей, каким меня воспринимает наше правительство. Еще один продовольственный паек, еще один рабочий, еще один кубинец, который несвободен в своей собственной стране.

Мое сердце разрывается от его слов.

— Мы — послушные маленькие солдатики, которые выживают, не привлекая к себе внимания. Я устал надевать форму и притворяться тем, кем я не являюсь. Я устал избегать свободных мыслей, устал хоронить эти мысли, чтобы они не погубили меня или мою семью. Мне тридцать шесть лет, и каждый мой день — это борьба. Я прилагаю усилия, чтобы пережить новый день и удовлетворить свои основные потребности. Я должен заботиться о бабушке, о моей семье, должен сделать так, чтобы на столе была еда. И у меня из-за этой ежедневной борьбы за выживание просто не остается сил на то, чтобы думать о будущем.

— Как ты думаешь, теперь, когда дипломатические отношения укрепились, ситуация улучшится?

— Надеюсь, что так. Но что может измениться? Мы просто станем обслуживать больше туристов и принимать круизные суда? Как во времена Батисты, когда американская мафия со своими отелями и казино управляла Гаваной, а Голливуд использовал это место как свою игровую площадку? Неужели у Кубы нет никаких шансов стать чем-то большим?

Тень падает на его лицо, и я вижу там синяк. Луис потирает подбородок, опустив глаза.

— В Гаване есть рестораны, которые моя бабушка, когда была маленькой девочкой, часто посещала со своей семьей. Теперь только туристы могут позволить себе поесть там. Мы же гости в нашей собственной стране. Второсортные граждане, которым не повезло родиться кубинцами.

Он поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом, в его глазах читается дерзость. Нам, кубинцам, плохо удается долго носить маску смирения.

— Но разве рост туризма — это плохо?

— Я не знаю, — отвечает он усталым голосом. — Будет слишком жестоко, если мы, пройдя через столько испытаний, придем к тому, с чего начинали. Моя семья лишилась слишком многого.

— Трудно на что-то надеяться, — продолжает он. — Конечно, бывали времена и похуже. Когда мы потеряли поддержку Советского Союза, наша жизнь превратилась в ад.

— Ты когда-нибудь уедешь отсюда?

— Здесь мой дом, здесь все, что я когда-либо знал. И в то же время жить здесь очень тяжело. Рано или поздно наступает момент, когда нужно решить, стоит ли оставаться или пора уезжать, если оскорблений становится больше, чем радостных моментов.

Все упирается в «радостные».

Уже поздно, и мне пора идти спать. Мне не следовало сидеть в полумраке с женатым мужчиной и вести с ним задушевные разговоры.

Я поставила свой стакан на стол и встала.

— Кристина никогда не понимала, почему я не могу быть здесь счастлив. Почему было недостаточно того, что у меня было? Именно это положило конец нашему браку.

Я снова сажусь.

— Вы расстались?

— Развелись.

— Давно?

— Полагаю, это зависит от того, что ты вкладываешь в понятие «давно». Прошло уже два года.

— Но она же сказала, что она твоя жена, — бормочу я.

Короткий смешок срывается с его красивых губ.

— Это очень похоже на Кристину. — В его словах я слышу нотки нежности. Он делает еще одну затяжку. — Ты ей не нравишься.

— Но почему?

Он не отвечает, но ему и не нужно ничего говорить. В его глазах я читаю ответ, и в памяти всплывает тот миг, когда мы сидели на Малеконе и его палец коснулся моей руки.

Ты сама знаешь почему.

— Ты думала, что я из тех мужчин, которые позволяют себе…

Он не заканчивает свою мысль, но опять же ему это и не нужно. Мы говорим друг с другом при помощи незаконченных фраз, и паузы в нашем разговоре заменяют неподходящие слова.

— Я не знала.

— Теперь ты знаешь. Я не…

Не из тех мужчин, которые, будучи женатыми, проявляют интерес к другим женщинам.

— Мне нужно подняться в свою комнату, — говорю я.

И продолжаю сидеть.

Он тоже не встает.

— Я хочу тебе кое-что показать. Ты не будешь против? — спрашивает он. — Завтра утром я веду занятия в университете. Если хочешь, можешь пойти со мной и лично познакомиться с тем, как устроено образование на Кубе. А потом я проведу тебе экскурсию по острову.

— Согласна.

Глава 14

Элиза

Проходит день, потом другой, а от отца нет никаких новостей. Я едва сдерживаюсь, чтобы не спросить его о Пабло. Я стараюсь не показывать своего страха и делаю вид, что все хорошо. Я провожу дни, сочиняя письма Пабло. Я пишу письма, которые, возможно, никогда не смогу ему отправить, и в них я наконец признаюсь в чувствах, которые так долго держала в себе.

Если бы с ним что-то случилось, если бы он умер, я, наверное, об этом бы узнала. Или нет?

Мне кажется, что я полюбила тебя в тот самый момент, когда ты рассказывал мне о твоей любви к Кубе и о твоих мечтах о ее будущем. Меня впечатлили твоя убежденность, сила и та уверенность, с которой ты говорил о ее проблемах. Ты говорил как гражданин своей страны, у которого есть право требовать большего и бороться за родину.

Жаль, что я не обладаю ни твоим мужеством, ни твоими убеждениями. Мне бы хотелось, чтобы внутри меня было больше борьбы. С самого детства меня учили жить по правилам, чтобы выжить в нашем непростом политическом климате. Моего деда убили люди Мачадо — я тебе когда-нибудь говорила об этом? Я думаю, его убийство очень повлияло и на моего отца, и на всех нас.

А тут еще и все остальное. Я не хочу это признавать, но у меня как у женщины в этой стране меньше возможностей и прав. Я думала о том, что ты сказал мне в тот вечер, когда мы встретились на вечеринке у Гильермо. Ты говорил о том, что мы должны требовать перемен на Кубе. Возможно, то, что я родилась женщиной, не должно меня ограничивать.

Я читаю книги, о которых ты мне рассказывал и которые вдохновили тебя. Я впитываю слова великих людей, и мне хочется верить, что мы можем сделать еще больше, мы можем хотеть большего, но мне страшно. Я боюсь, что своими действиями навлеку гнев режима на свою семью, отчего мой брат и сестры пострадают.

Как бы я хотела не испытывать этот страх.

Через четыре дня после того, как я попросила отца о помощи, он вызвал меня к себе в кабинет.

— Я сделал то, о чем ты меня просила. Он будет освобожден.

Мое сердце бешено колотится.

— Ты больше никогда его не увидишь.

Это не вопрос, это приказ.

Я киваю.

Пабло выпустили через день. Прежде чем исполнить обещание, данное отцу, я решила, несмотря на испытываемое чувство вины, встретиться с ним. Я одолжила у Беатрис ее сверкающий Mercedes и направилась к дому Гильермо, туда, где произошла наша первая встреча. Я ждала Пабло и постоянно оглядывалась по сторонам. О том, что они будут здесь, я узнала от брата. Меня нисколько не удивило, что Алехандро знаком с Гильермо, особенно учитывал то, как сильно Беатрис хотела попасть в его дом на вечеринку в ту роковую ночь. Когда я получила записку от Алехандро, в которой говорилось, что Пабло освободят сегодня утром, у меня даже не возникло вопроса, ехать на встречу с ним или нет. Не знаю, хорошо это или плохо, но я следовала велению своего сердца, пусть даже оно влекло меня на сторону мятежников. Я лишь молилась, чтобы удача не отвернулась от меня.

Наконец к дому Гильермо подъехала машина. За рулем Buick сидит Гильермо, а на пассажирском сиденье рядом с ним — Пабло. Темные очки закрывают его глаза, плечи сгорблены, а лицо скрыто.

Мое сердце бешено колотится.

Пабло выходит из машины и на мгновение останавливается как вкопанный, держась за дверцу автомобиля. Прихрамывая, он направляется ко мне. На его лице выражение удивления вперемешку с облегчением. Я делаю шаг вперед и осторожно обнимаю его, стараясь не прикасаться к синякам и шрамам.

На его рубашке следы засохшей крови.

Что они с ним делали?

Мне хочется плакать, но я сдерживаю рыдания. Меньше всего на свете я хочу сейчас казаться слабой.

Я ощущаю его дыхание на моей шее, его губы ласкают мою кожу, и он всем телом прижимается ко мне… В этот момент мы поменялись ролями, и теперь я стала его защитником. Он шепчет мое имя словно молитву.

Я хочу что-то сказать, но не могу подобрать нужных слов.

Мы прижимаемся ближе друг к другу, и наши губы соприкасаются. Я осознаю, что плачу, когда чувствую на губах соленый привкус.

— Все в порядке, — шепчет Пабло, гладя меня по волосам. Я не уверена, произносит ли он эти слова для меня или для себя. Его сердце бьется рядом с моим, его тело содрогается от каждого вздоха. — Тебе не следовало приходить, — говорит он, хотя в его голосе нет ни капли сожаления, вызванного моим появлением.

— Разве я могла не прийти?

Пабло на мгновение крепче прижимает меня к себе, а потом отпускает, и мы входим в дом. Гильермо молча плетется следом. Я кожей ощущаю волны неодобрения, исходящие от него. Раньше меня бы это огорчило, но теперь мне нет никакого дела. Гильермо с любопытством оглядывает меня перед тем, как уйти за едой, а я следую за Пабло в пустую спальню. Мы садимся на край кровати.

— Тебе что-нибудь нужно? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Пабло. Его голос звучит хрипло, словно Пабло долго кричал. Он смотрит мне прямо в глаза. — Я познакомился с твоим отцом.

Между нами на мгновение воцаряется молчание, прежде чем я набираюсь смелости, чтобы ответить:

— Я знаю.

— Ты попросила его освободить меня?

— Да.

В этот момент я испытываю стыд за своего отца. Мне стыдно за то, что он связан с людьми, которые так поступили с Пабло. С одной стороны, благодаря влиянию отца мне удалось освободить Пабло, но с другой — его влияние доказывает, что наша семья причастна к жестокостям режима Батисты.

— Как ты вообще узнала, что меня арестовали?

— Мой брат слышал об этом. Он сам мне сказал.

— А твой отец? Что ты ему сказала? Что влюбилась в революционера?

Это первый раз, когда он произносит слово «любовь».

— Я сказала ему, что ты мой друг.

— И он поверил?

— Мой отец не слишком интересуется делами своих дочерей. — Я колеблюсь. — Я пообещала, что больше никогда тебя не увижу.

— Значит, сегодня наша последняя встреча?

— Нет.

Я слишком привязана к нему, чтобы прощаться, хотя сейчас я слабо себе представляю, что будет с нами дальше. После того, что произошло, он не может оставаться в Гаване. Может быть, мне уехать с ним? Готова ли я пойти на такой риск и отправиться с ним в горы? Другие женщины берут в руки оружие и сражаются против Батисты. Готова ли я стать одной из них?

Меня тяготят ограничения, принятые в нашей семье и нашем обществе, но все же…

Я чувствую, что не готова присоединиться к своему брату и пополнить ряды отверженных, не хочу сражаться за власть — от одной только мысли об этом у меня появляется неприятный привкус во рту.

Пабло вздыхает, сидя на краю кровати и обхватив голову руками.

— Тебе лучше уйти. Тебе здесь не место.

— Конечно, я все понимаю.

— Ты не можешь остаться. Со мной тебе оставаться нельзя. Это лишь усугубит ситуацию. Они бы убили меня, Элиза. Если они снова схватят меня, то наверняка убьют… Я должен уехать.

— Ты собираешься в горы?

— А куда же мне еще идти? Здесь, в Гаване, мне не место.

Мне не место рядом с тобой.

Я помню, как в камере твой отец смотрел на меня, — продолжает Пабло. — Мы с ним всегда будем по разные стороны баррикад. Мы находимся в состоянии войны, эта война разделяет нас, и я не могу делать вид, что не замечаю этого. Твоя семья никогда не примет меня, а я всегда буду считать твоего отца и его друзей чудовищами.

— Он добился твоего освобождения.

— Да, это так. Но в камере кроме меня было еще восемь человек и завтра все они предстанут перед расстрельной командой. Не у всех есть богатые подруги, чьи отцы могут помочь.

— И у нас нет ни единого шанса? — спрашиваю я, и мои глаза наполняются слезами.

— Не знаю, — отвечает он.

Пабло берет меня за руку и касается губами моих пальцев. Я обнимаю его за талию, осторожно, чтобы не задеть синяки, моя голова покоится на его плече, я чувствую, как бьется его сердце. Я пытаюсь удержать его, хотя чувствую, как он ускользает.

При нашей первой встрече он сказал правильные слова — все во власти политики.

Неужели нам остается лишь одно — подчиняться?

Глава 15

Марисоль

На следующее утро после того, как я узнала, что Луис не женат, я рано проснулась и быстро собралась, чтобы встретиться с ним в Гаванском университете. Прошлой ночью я почти не спала — я не могла заснуть от предчувствия неизбежных перемен. То притяжение, которое я испытывала, но пыталась побороть, обрело новую силу, и я больше не могла его ограничивать исключительно пределами своего воображения. Меня влекло к Луису, и теперь никто не стоял на моем пути.

Я дважды сменила наряд, прежде чем остановиться на комплекте из топа и длинной черной юбки. Я выбираю пару кожаных сандалий и свою неизменную сумку через плечо. Я настолько привыкла к тому, что прах бабушки постоянно сопровождает меня в этом путешествии, что больше не испытываю неудобство от того, что приходится носить его с собой. В сумку я кладу купальник и смену одежды — не знаю, куда Луис повезет меня после занятий, он лишь намекнул, что там можно будет поплавать.

Раздается стук в дверь.

— Входите.

Дверь открывается, и входит Анна с улыбкой на лице. По выражению ее глаз я понимаю, что она одобряет мой внешний вид.

— Луис сказал, что сегодня вечером он не будет работать в ресторане. Я так понимаю, он решил показать тебе еще больше Кубы?

Мои щеки вспыхивают, и я киваю.

— Он что-то говорил о том, что мы сможем поплавать.

Ее улыбка становится еще шире.

— Значит, он повезет тебя в Варадеро. Он с самого детства любил это место. — Улыбка на ее лице сменяется легкой грустью. — Они с отцом часто ездили туда на рыбалку.

Она протягивает мне листок бумаги. Я бросаю взгляд на написанные там слова — это адрес.

— Вчера вечером я разговаривала с Магдой, — говорит Анна. — Ей не терпится познакомиться с тобой.

Я смотрю на Анну, и мое сердце начинает учащенно биться.

— Я не могу в это поверить. Огромное спасибо.

— Не благодари, мне это было в радость. Варадеро находится не так уж далеко от Санта-Клары. Вы можете поехать туда после пляжа.

— Мне неловко просить Луиса изменить маршрут. Наверное, я возьму напрокат машину или как-то иначе туда доберусь. В некоторых путеводителях, которые я читала перед поездкой сюда, упоминались туристические автобусы.

В ответ Анна заговорщицки подмигивает мне.

— Не думаю, что он будет возражать. Кроме того, у Луиса завтра нет занятий, а в ресторане мы без него справимся.

— Тогда я спрошу, сможет ли он меня отвезти.

Я разрываюсь между желанием встретиться с Магдой и чувством вины за то, что Луису придется еще один день быть моим гидом.

— Значит, все решено. Пожалуйста, передай Магде мои наилучшие пожелания. Мы уже очень давно с ней не встречались.

Я сдерживаю улыбку, наблюдая за тем, с какой решительностью Анна выпроваживает меня из комнаты. В этот момент она так сильно напоминает мне мою бабушку.

Мы расстаемся у подножия лестницы, и Анна направляется на кухню. Мама Луиса ждет меня в прихожей с неодобрительным блеском в глазах.

— Ну что, ты готова? — спрашивает она.

Я киваю.

Очевидно, Луис делит свою машину с мамой, поэтому он меня спросил, не буду ли я против, если она, по дороге на работу, довезет меня до университета. Он же поехал в университет утром на автобусе. Что я могла на это ответить? У меня не было сомнений в том, что я не нравлюсь его матери и, к сожалению, поездка в Ведадо вряд ли изменит ее ко мне отношение.

— Спасибо, что согласились подвезти меня.

Возможно, я ей не нравлюсь, но мне очень хочется изменить ее мнение о себе, мне хочется доказать ей, что я не просто какая-то иностранка, которая решила вонзить когти в ее сына.

Она отмахивается от меня.

— Луис попросил меня об этом.

Она внимательно смотрит на большую сумку в моих руках. Я улавливаю скрытый подтекст в ее взгляде, и мое лицо заливается краской. Я открываю рот, чтобы объяснить ей, что все не так, как она думает, — мы просто едем купаться, но она не дает мне ни единого шанса. Она отворачивается, и все, что мне остается, — это смиренно последовать за ней на улицу, где нас ждет кабриолет Луиса.

Из-за пробок дорога от Мирамара до Гаванского университета занимает у нас почти тридцать минут, и я довольствуюсь тем, что смотрю в окно на проходящих мимо людей. Я предпринимаю несколько жалких попыток завязать разговор с матерью Луиса. Всем своим видом она дает понять, что воспринимает меня как чужака и не более того. Я не могу винить ее в этом; вероятно, будь я на ее месте, я бы чувствовала то же самое, учитывая, как по-разному сложились наши жизни. Моя семья выиграла от того, что уехала, а ее семья была вынуждена страдать из-за того, что осталась.

У меня снова возникает вопрос — что было бы, если бы мы не уехали? Если бы я выросла здесь, рядом с Луисом? Если бы не было никакой революции? Кем бы я была, если бы я жила как обычная кубинка?

Здесь есть своеобразная свобода — нет необходимости проверять обновления статуса в социальной сети, или следить за чьими-то фотографиями, или тратить время на то, чтобы сформулировать умное предложение и потом поделиться им с сотней подписчиков. Но это свобода без права выбора. С одной стороны, нет необходимости читать нескончаемый поток сообщений о том, как сильно кто-то любит своего супруга, или рассматривать однотипные фотографии друзей, с которыми когда-то учился в начальной школе, но и выбирать не из чего.

Каридад высаживает меня возле университета и вручает ключи от машины Луиса, а сама идет на работу.

Мое первое впечатление от Гаванского университета — это внушительное здание, по-своему красивое. Архитектура — как и у многих других зданий в Гаване — впечатляет, но красоту фасада портит множество кондиционеров, висящих за окнами.

Я поднимаюсь по ступенькам, глядя на статую альма-матер. Я иду через кампус, прохожу мимо студентов, сидящих на скамейках. Их болтовня разносится по всей территории. Атмосфера кампуса очень напоминает мне колледж, в котором я когда-то училась. Я сверяюсь с картой, которую дал мне Луис, пока ищу нужную аудиторию. Наконец я ее нахожу и захожу внутрь.

Здесь уже меньше ассоциаций с моим колледжем — стены окрашены в цвет хаки, напоминающий военную форму, зеленая классная доска в передней части комнаты совсем далека от того современного оборудования, которое использовалось во время моей учебы. Луис стоит, склонившись над деревянным столом перед доской, рукава его синей рубашки закатаны, а длинные ноги обтянуты узкими темно-синими брюками. Он явно поглощен тем, что читает, его голова наклонена, руки уперты в столешницу, и я пользуюсь возможностью незаметно проскользнуть в класс и занять свободное место.

Один за другим заходят студенты. Они обсуждают свои планы на вечер и предстоящую лекцию. Две девушки садятся передо мной — одна из них убеждена, что ее парень ей изменяет, и судя по подробностям, которыми она делится с подругой, я склонна с ней согласиться. Луис отрывает взгляд от стола, обводит взглядом комнату — и замечает меня.

Он улыбается.

Меня словно пронизывает электрический разряд.

Луис отводит взгляд и призывает студентов к порядку, а улыбка все еще играет на его губах. Сегодняшний урок посвящен французской блокаде Кубы в шестнадцатом веке. Луис говорит с такой страстью, что перед моими глазами оживают образы корсаров и сражающегося кубинского народа.

Я слушаю его лекцию, и кажется, что время пролетает незаметно. Он рассказывает о ранней истории Кубы так же увлеченно, как он недавно говорил о Кубе современной. Поскольку я мало знакома с местной историей, если не считать период революции Фиделя, мне очень интересно все, что он говорит.

Он рассказывает о том, сколько страданий пришлось пережить нашему народу от рук европейцев, насколько жестоко вели себя испанцы. Он говорит об экономике Кубы, о том, что сахар был одновременно спасителем и проклятием для нашей страны. Вплоть до конца девятнадцатого века, когда Куба, по примеру Соединенных Штатов отменила рабство, в страну привозили рабов для работы на плантациях.

Читая лекцию, Луис не пользуется записями. Наоборот, он забрасывает своих студентов вопросами, но это происходит не потому, что он хочет их напугать, а потому, что его переполняет вдохновение. Он не стоит неподвижно, его руки постоянно двигаются, а сам он мечется взад-вперед перед зеленой доской. Наблюдая за его манерой, никому бы не пришло в голову усомниться в его преданности своему делу или посчитать неискренними его слова и отношение к предмету. Я видела, с каким восхищением смотрели на него студенты — а это дорогого стоит.

Лекция пролетает с удивительной скоростью, и до меня доходит, что занятие закончилось, только тогда, когда студенты начинают вставать со своих мест, собирать сумки и выходить из аудитории. Я задерживаюсь в задней части класса, в то время как несколько студентов подходят к Луису, чтобы задать вопросы. Я вижу, какое внимание он уделяет им. И это мне кажется в нем самым привлекательным. Не его стройная фигура или копна темных волос, не ухоженная борода или напряженный взгляд темных глаз. А его страсть, его интеллект и его убежденность.

Наконец студенты уходят, и мы остаемся вдвоем, разделенные целым классом пустых парт.

— Что скажешь? — спрашивает он, когда мы остаемся одни.

— Ты был хорош. Действительно хорош. Ты великолепно владеешь предметом. Ты обаятельный. Мне бы хотелось, чтобы во времена моей учебы в колледже у меня было больше таких преподавателей.

И снова эта улыбка.

— Твои преподаватели не были обаятельными?

— Не совсем так. Некоторые из них наверняка были такими. Просто я училась в огромном государственном университете, и у нас на лекциях обычно было не меньше полсотни студентов. При таком количестве трудно установить контакт. Кроме того, я не была самым увлеченным студентом. Мне потребовалось время, чтобы понять, кем я хочу стать, когда вырасту, — шучу я.

В университете я изучала связи с общественностью, и большинство предметов мне нравилось. Поскольку я не знала, чем именно буду заниматься после окончания учебы, выбранное направление казалось мне универсальным. Мой отец предложил мне работать в «Перес Шугар» и заниматься связями с общественностью, но каким бы выгодным ни было это предложение и какие бы возможности оно ни сулило, я не смогла себя заставить присоединиться к семейному бизнесу. Я люблю свою семью, но обычно подобные «возможности» сопровождаются обязательствами, которые я не была готова на себя брать.

История моей семьи пронизана чувством долга. На Кубе носить фамилию Перес означало свято хранить честь и репутацию своей семьи. После революции и переезда в Америку, когда мои предки так многого лишились, семейные принципы не только не отошли на второй план, но укрепились — моему прадеду и его детям нужно было утвердиться в обществе, которое не сразу их приняло. Им пришлось работать с удвоенной силой, чтобы вернуть утраченное, и двигаться дальше. Это тяжелая ответственность — в каждом своем действии быть достойной своей семьи, и мне иногда кажется, что эта ноша мне не по силам.

Моя семья считает, что я, как истинная кубинка, должна искусно готовить паэлью, хорошо одеваться, удачно выйти замуж, развлекаться и наслаждаться жизнью. Однако я не должна забывать, что моей семье пришлось бороться за место под солнцем, поэтому я также должна преуспеть в профессиональном плане.

В моей бабушке гордость и чувство долга сочетались со здоровой дозой прагматизма и стремлением любить. Может быть от того, что однажды она осмелилась нарушить волю семьи и последовала зову сердца?

— А теперь ты поняла? — серьезно спрашивает Луис.

Я пытаюсь улыбнуться.

— Хотелось бы, но боюсь, что все еще пытаюсь разобраться в себе.

Я хочу, чтобы моя жизнь имела какой-то смысл. Хочу, чтобы работа вдохновляла меня так же, как его вдохновляет его дело. Хочу чувствовать себя так же, как он, когда читает лекции. Хочу заниматься тем, что буду страстно любить, и хочу быть уверенной в том, что смогу внести свой вклад в развитие мира, и после моей смерти он станет хоть немного лучше. Это удивительно трудная задача.

— В этом нет ничего постыдного, — говорит он.

— Ты уже смог это сделать.

Луис пожимает плечами.

— Не верь всему, что видишь. Я все еще сомневаюсь, все еще задаюсь вопросом, тот ли путь я выбрал и достаточно ли много я делаю. Мои близкие полагаются на меня, и я не хочу их разочаровывать.

— Я кое-что знаю о том, что значит не оправдать ожидания родных, — говорю я с кривой усмешкой. — Трудно думать о будущем, когда от тебя многого ждут, не так ли?

— Так оно и есть.

Он протягивает руку и, прежде чем опустить ее, прикасается к моей щеке и заправляет за ухо выбившуюся прядь.

— Расскажи мне историю этого места, — говорю я. Мой голос слегка дрожит, а по телу пробегают мурашки.

Луис стоит, прислонившись к столу и скрестив руки на груди. Он смотрит на меня задумчивым взглядом.

— Ты хочешь послушать лекцию по истории?

— Разве я не за этим пришла?

Лекция кажется мне самым безопасным решением. С самого моего приезда я чувствую, что притяжение между нами растет, но я скоро уезжаю, и мне не хочется быть вовлеченной в отношения, у которых нет будущего, как бы сильно меня к нему ни тянуло. И, несмотря на это, я сегодня здесь.

— Так вот зачем ты пришла? — мягко произносит Луис. Он качает головой в ответ на мое молчание. В его голосе я слышу улыбку, которую он пытается спрятать, склонив голову. — Наш университет — один из первых в Америке. Он был основан в начале восемнадцатого века и первоначально располагался в Старой Гаване. В это здание он переехал в начале двадцатого века. Батиста закрыл университет в пятьдесят шестом году, потому что боялся радикальных идей, исходящих отсюда. Когда Фидель вновь открыл его, университет подвергся реформам и был переориентирован с тем, чтобы полностью соответствовать революционной идеологии.

— Кстати, о революционерах. — Я делаю глубокий вдох. — Твоя бабушка связалась с одной женщиной, которая живет в Санта-Кларе. Ее зовут Магда, и она работала в нашей семье. Она была няней у моей бабушки и ее сестер. Возможно, она знает что-то о прошлом бабушки. Ты мог бы отвезти меня в Санта-Клару? Она согласилась со мной встретиться. Если я слишком много прошу — скажи, я все пойму и возьму напрокат машину или как-то иначе туда доеду.

Выражение его лица меня настораживает.

— Мне совсем не трудно самой туда доехать. Я понимаю, что это далеко.

— Дело не в расстоянии. — Луис на мгновение замолкает. — Ты должна быть осторожна, Марисоль.

— Ты считаешь, что навестить ее слишком опасно?

Беспокойство моих двоюродных бабушек возвращается ко мне, я вспоминаю то, о чем меня предупреждал Луис и о чем я читала в рассылке от Госдепартамента. Неужели они правы? Может быть, я недооцениваю политическую реальность на Кубе? Неужели я создаю проблемы для него, для Анны? Не навлеку ли я беду, переступив порог дома Магды?

— Не знаю, — отвечает Луис. — С одной стороны, ты просто навещаешь старого друга семьи. Конечно, если этот человек представляет особый интерес для режима, то может быть опасна даже простая попытка найти его. В этом-то и проблема. Иногда ты знаешь, что своими действиями привлекаешь внимание властей, но иногда даже не догадываешься, что власти могут воспринимать твои действия как угрозу, пока не становится слишком поздно.

— Я не хочу, чтобы у вас из-за меня были неприятности.

— У меня такое ощущение, что, если я отвезу тебя к бывшей няне твоей бабушки, это будет наименьшей моей проблемой, — комментирует он. — Я больше беспокоюсь о тебе. Ты рискуешь так же, как и любой из нас. Здесь твое американское гражданство тебе не поможет и тебя не защитит. Режим не слишком благосклонно относится к журналистам.

— Даже к тем, кто пишет о том, как правильно обустроить гардероб? — спрашиваю я, с трудом сдерживая раздражение.

— У тебя есть голос и точка зрения. Этого достаточно, чтобы они насторожились.

Он потирает свою щеку в том месте, где красуется синяк.

— Насколько это важно для тебя?

— Я не хочу, чтобы из-за меня кто-нибудь пострадал, и я не хочу, чтобы меня упрятали в какую-нибудь местную тюрьму. Но для меня это очень важно.

Луис вздыхает.

— Тогда мы поедем к ней. Я собирался отвезти тебя в Варадеро. Санта-Клара не так уж далеко оттуда. Мы можем съездить туда после пляжа. — Он колеблется. — Чтобы наша поездка не была слишком утомительной, мы могли бы переночевать где-нибудь, если ты не против.

Я делаю глубокий вдох.

— Звучит превосходно.

Луис берет мою руку и сжимает ее, наши пальцы переплетаются. Он подносит наши сплетенные руки к губам и целует костяшки моих пальцев. На его лице сомнение, он до конца не уверен в правильности того, что делает, так же как и я.

Неужели это будет обычная интрижка? Курортный роман, состоящий из украденных моментов, которые я буду с нежностью вспоминать через месяц или два? Я всегда предпочитала стабильные отношения. Я пытаюсь представить себе, что сижу с друзьями в баре в Майами, потягиваю коктейль и рассказываю им о Луисе, но картинка выглядит совершенно неправдоподобно. В его манерах нет ничего, что указывало бы на беспечность. Он кажется человеком серьезным и не склонным к мимолетным романам.

И все же…

Мы оба уже не подростки, чтобы слепо пускаться во все тяжкие. Мы оба понимаем, что формально не подходим друг другу и беспечный роман может обернуться большими проблемами. Несмотря на то что у нас много общего, реальность такова, что если отношения между Соединенными Штатами и Кубой не изменятся кардинальным образом, то наши личные отношения обречены. Отношения на расстоянии приобретают совершенно новый смысл в такой стране, как Куба, где Интернет жестко регулируется, отсутствует нормальная коммуникация, туристические поездки запрещены Соединенными Штатами, свобода передвижения кубинцев зависит от капризов правительственной бюрократии и экономических реалий, а правительство — это страшный призрак, довлеющий над своими гражданами.

Разве между нами может быть что-то большее, чем мимолетная интрижка?

— Ты уверен, что мое желание поехать к Магде не обернется неприятностями? — снова спрашиваю я, стараясь выбросить из головы мучительные сомнения насчет нашего будущего.

— Наверное, все будет хорошо, — отвечает он, глядя на наши сцепленные руки. — Если кто-то и следит за тобой, то скорее всего решит, что ты просто навещаешь старого друга семьи. Они же не знают, что ты кого-то ищешь.

Я замерла.

— Что значит «если следит за тобой»? Ты хочешь сказать, что власти шпионят за мной?

Разве мне не приходило в голову, что они скорее всего следят за кубинскими агитаторами и иностранными чиновниками? Конечно, приходило. Но зачем следить за мной?

Луис смотрит на меня, и в его глазах я читаю безграничное терпение и легкую грусть.

— Они любят следить за всеми подряд.

— Но почему за мной? Я ведь пишу статью о туризме, а не о политике.

— Да, но при этом ты еще и потомок одной из самых богатых и известных семей Кубы. А чего ты ожидала? Кроме того, ты живешь у нас… — Он пожимает плечами. — Как я уже сказал, они любят следить за всеми.

— Ты думаешь, они следят за мной все время, пока я здесь?

— Скорее всего, нет. В конце концов, у них ограниченные ресурсы. Впрочем, кто знает?

Мысль о том, что кто-то, пусть и безобидно, наблюдает за мной с тех пор, как я приехала в Гавану, наводит ужас. Следили ли за нами, когда мы с Луисом сидели рядом на Малеконе? Может быть, в Гаванском соборе кто-то притворялся молящимся, а на самом деле фиксировал мои передвижения, чтобы потом доложить о них какому-нибудь правительственному чиновнику?

— Как же ты так живешь? — спрашиваю я. — Неужели можно так жить, не испытывая постоянный страх?

— Сначала ведешь себя очень осторожно, — отвечает он. — А потом в конце концов привыкаешь к их угрозам, и они ослабляют хватку. Ты по-прежнему осторожен, но каждый день ты немного расширяешь свои границы, иначе сойдешь с ума, живя в постоянном страхе. Именно это очень пугает режим. Если люди перестанут их бояться, они потеряют свою власть.

Луис резко отталкивается от стола и подходит ко мне. Я поднимаю голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Ты готова? — спрашивает он.

Может быть.

Я киваю.

Дорога от Гаваны до пляжа в Варадеро занимает чуть больше трех часов. Луис останавливается несколько раз, чтобы я могла сфотографировать восхитительный пейзаж. Дорога проходит через местность, очень не похожую на туристические районы, и я могу своими глазами увидеть, как живет настоящая Куба. Конечно, когда мы прибудем в пункт назначения, все вокруг будет другим. Варадеро — один из самых известных прибрежных курортов страны. Из всех мест, которые я хотела посетить, это место для меня особенное — оно очень много значило для моей бабушки.

Вода, Марисоль. Самая красивая вода, которую ты когда-либо видела. По цвету она напоминает то ожерелье, которое я тебе купила. Ты понимаешь, о чем я?

Рука Луиса лежит на спинке моего сиденья, другой рукой он постукивает по рулю в такт музыке, звучащей из радио в машине. Солнце светит прямо на нас, верх кабриолета открыт, и легкий ветерок немного смягчает жару, но я чувствую, что мои бедра прилипают к светлой кожаной обивке.

Когда мы наконец добираемся до пляжа, мои ожидания оправдываются. Варадеро именно такое, каким мне его описывала бабушка: мелкий белый песок, над головой возвышаются высокие пальмы, а впереди плещется самая прекрасная прозрачная вода, которую когда-либо видели мои глаза.

В этой части пляжа относительно тихо, и мы находим место в стороне под пальмой. Ближайшие лежаки в нескольких метрах от нас. Нам никто не мешает, и мне кажется, что мы нашли свой собственный укромный уголок.

Луис расстилает для нас на песке одеяло и достает корзину, которую захватил из дома.

Он достает завернутые в бумагу тамалес, эмпанаду[10] и бутылки с газировкой и протягивает их мне. Я ем, запивая все «Матервой»[11], вкус которой знаком мне с детства.

— Ты не хочешь поплавать? — спрашивает Луис, когда мы заканчиваем трапезу.

Перед этой водой невозможно устоять.

— Конечно.

Я стягиваю платье через голову, оставаясь в бикини, в которое переоделась во время одной из наших остановок, и поворачиваюсь спиной к Луису. Я смотрю на волны, разбивающиеся о берег. Вдали на волнах покачивается рыбацкая лодка. Далеко справа от меня пляж усеян соломенными зонтиками.

Это действительно райское место.

Я представляю, как развеиваю здесь прах моей бабушки и свое последнее пристанище она находит среди этого моря и песка. И все же…

Я еще не готова расстаться с ней. У меня такое чувство, что прежде, чем сделать это, мне нужно разгадать тайну ее романа.

Иногда нам кажется, что мы знаем человека лучше, чем кто-либо другой, а потом мало-помалу мы начинаем разворачивать полотно его жизни и к нам приходит осознание того, что мы о нем вовсе ничего не знали. Для меня бабушка была словно фундамент, а теперь мне кажется, что я снова потеряла ее.

Я иду к воде, не дожидаясь Луиса. Мне нужно немного прийти в себя, успокоить колотящееся сердце и охладить голову.

Голубая вода подобна хрусталю, по поверхности которого скользит рыба, переливающаяся всеми цветами радуги. Вода очень теплая — она не бодрит, а обволакивает. Пальцы ног погружаются в песок.

— Правда, красиво? — спрашивает Луис. Он стоит рядом со мной и наши плечи почти касаются друг друга.

— Да, очень.

Я бреду дальше в море, вода колышется у моих икр, мимо проплывает рыба. Потом еще одна. Я захожу глубже, вода доходит мне до колен, потом до бедер. Луис идет где-то позади меня, давая мне свободное пространство.

Вода передо мной становится все темнее и темнее, пока не сливается с небом. Я пытаюсь рассмотреть линию горизонта — где-то там Соединенные Штаты и мой дом, который кажется мне сейчас очень далеким.

Вода доходит мне до пупка, и я прикасаюсь к ней кончиками пальцев. Я ныряю под волны, а когда выныриваю, то вижу Луиса, который стоит, повернувшись спиной к солнцу, и наблюдает за мной.

У меня вдруг возникает ощущение, что пасьянс сложился. Словно мне было суждено оказаться здесь, на кубинской земле, в компании внука любимой подруги моей бабушки.

Я делаю шаг вперед. Потом еще один. Я останавливаюсь в десяти сантиметрах от Луиса, и наши губы встречаются. Я ощущаю привкус морской соли на губах и вдыхаю запах океана. Солнце согревает нас, я чувствую прикосновение его кожи, а его борода царапает мою щеку.

Проходит вечность, прежде чем мы выходим на берег.

— Расскажи мне о своей семье, — просит Луис, когда мы расположились на покрывале, которое он принес с собой. Мои губы распухли от его поцелуев. Я возвращаю ему пустую бутылку и смотрю на воду. На первый взгляд это довольно невинный вопрос, но ответить на него так непросто.

— Почему ты спрашиваешь?

Он улыбается и губами касается моего виска, его борода щекочет мою кожу. При виде его ран мое сердце сжимается.

— Чтобы я мог лучше узнать тебя, — отвечает он. — Ты знакома с моей семьей — моей мамой, бабушкой, Кристиной. Мне интересно узнать о твоих близких. Я вырос на историях о твоей бабушке и ее сестрах. Для моей бабушки они были как близкие родственники.

— У меня непростая семья.

Его губы кривятся.

— А разве бывают простые семьи?

— Ты прав. Про нашу семью часто писали в светской хронике, но я постараюсь не углубляться в сплетни.

Я рассказываю ему историю про наследницу сахарной империи и про то, что меня вырастила бабушка. На протяжении многих лет мне задавали столько вопросов про родителей — например, почему бабушка вместо них приходит на школьные спектакли, — что я уже могу об этом говорить без запинки.

— Ты скучаешь по своей матери? У вас сейчас близкие отношения? — спрашивает Луис.

Я пожимаю плечами, снова поднося бутылку к губам, и прохладный напиток скользит по моему горлу.

— Наверное, я скучаю по идеалу — по тому, какими должны быть отношения, — а не по реальности. Я никогда не знала ее достаточно хорошо, чтобы скучать по ней; даже сейчас мы общаемся друг с другом как очень вежливые незнакомцы, не более того. Я видела ее несколько раз за последние десять лет, и только в тех случаях, когда мы обе оказывались в одном и том же месте. Иными словами, мы прекрасно ладим друг с другом.

— И даже сейчас…

— У меня есть сестры, отец, двоюродные бабушки. Во Флориде мы живем недалеко друг от друга, так что я не испытывала недостатка в семье. Мой отец был очень занят работой, но он все равно старался проводить со мной столько времени, сколько мог. Кроме того, у меня была бабушка — самый главный человек в моей жизни.

— А какой была твоя бабушка? — спрашивает Луис, лениво проводя рукой по моему бедру.

Несмотря на жару, по моей коже бегут мурашки.

— Жесткой. Непримиримой. Гордой. Верной своей стране и своей семье. — Я делаю паузу. — Мне всегда казалось, что в ней была скрытая печаль. Я думала, что она грустит по Кубе, но теперь мне кажется, что эта печаль появилась в ней в то время, когда ей приходилось скрывать свою любовь.

— Как продвигаются поиски? Ты узнала о нем еще что-нибудь со вчерашнего вечера? Может быть, моя бабушка что-нибудь тебе рассказала, когда вы беседовали сегодня утром?

— Нет. Я надеюсь, что Магда сможет ответить на мои вопросы.

Он на мгновение замолкает.

— Твоя бабушка… ты сказала, что она была главным человеком в твоей жизни. Именно поэтому тебе так важно его найти?

Я киваю.

— Потерять ее оказалось труднее, чем я себе представляла. Я должна была предвидеть, что это случится, но она всегда была такой энергичной и выглядела намного моложе своих лет. Мне казалось само собой разумеющимся, что она будет рядом еще долго. Я думала, что она увидит мою свадьбу, возьмет на руки моего ребенка. — По щеке у меня стекает слеза, и я смахиваю ее. — Я не могу смириться с тем, что в эти минуты ее не будет рядом со мной. Что она не споет моему ребенку ту песню, которую пела мне, когда я была маленькой девочкой. В моем сердце есть огромная дыра. Я скучаю по ее объятиям, по аромату ее духов, по запаху ее стряпни. — Слезы опять наворачиваются на мои глаза, а одна проливается на щеку. Потом еще одна.

Луис обнимает меня за талию и целует в висок.

— Мы с ней были очень близки, — продолжаю я, утыкаясь в его голую грудь. — Я могла говорить с ней так, как ни с кем другим. А теперь, когда она ушла…

Я вытираю ладонью щеки и слегка отстраняюсь.

— Я должна его найти. Хотя бы попробовать. Сейчас я ничего о нем не знаю. Скорее всего они любили друг друга, и он был революционером, но это все, что я знаю. Я понятия не имею, что произошло между ними. Она попросила твою бабушку сохранить письма для меня. Она захотела, чтобы я приехала сюда и развеяла ее прах. Она хотела, чтобы я все узнала. Моя бабушка знала меня лучше, чем кто-либо другой; она знала, что мне, так или иначе, придется через это пройти.

— Ты боишься, что то, что ты узнаешь, повлияет на твои воспоминания об отношениях бабушки с твоим дедом? — спрашивает Луис добрым голосом.

— Возможно. Я не знаю. Я была совсем маленькой, когда он умер. Мой взгляд на их отношения был взглядом ребенка. Кто знает, что происходит за закрытыми дверями?

— Брак — это тяжело, — соглашается он.

Я не могу сдержать свое любопытство, которое переполняет меня с тех пор, как он впервые упомянул о своем разводе.

— А что произошло между тобой и Кристиной?

Он отворачивается и смотрит на воду.

— Это был длительный процесс, — наконец отвечает он, и я понимаю, что его молчание вызвано не неловкостью, а, скорее, желанием ответить на мой вопрос как можно более честно. — Если бы кто-то из нас изменил или если бы мы сильно поссорились, мне было бы проще ответить на твой вопрос. Но все было совсем не так. Каждый вечер мы ложились спать вместе, а на следующее утро просыпались и оказывались чуть дальше друг от друга, чем накануне. Однажды утром мы проснулись чужими.

— Звучит болезненно.

— Так оно и было, хотя, наверное, могло быть и хуже. Наши пути просто разошлись. Она хотела иметь детей. Когда мы поженились, я тоже этого хотел. Но чем больше я думал об этом, о том мире, в который я их приведу, о стране, которую я им передам, тем больше понимал, что не могу этого сделать. Это была моя вина. Она вышла за меня замуж, ожидая одного, а все закончилось иначе. Это было нечестно по отношению к ней, я ввел ее в заблуждение, и это было моей ошибкой. Когда терпишь неудачу, то лучше начинаешь понимать самого себя. Когда я потерпел неудачу в браке, то понял, что не могу притворяться, чтобы угодить другому человеку.

Он потирает подбородок и опускает глаза.

— Она решила, что я слишком серьезен. Хотела, чтобы я перестал цепляться за вещи. — Он издает короткий сухой смешок. — Со мной не так-то просто жить.

Его слова звучат как признание и одновременно предостережение.

— И все же вы оба до сих пор живете вместе. Работаете вместе в ресторане. Как вы с этим справляетесь? А как она это переносит?

— Я бы не сказал, что мы живем вместе. Мы же больше не спим в одной комнате. Здесь, на Кубе, все по-другому. В Гаване остро ощущается нехватка жилья. Кристина хотела съехать, но ей некуда было идти. Так что она застряла. Спасибо тебе, Фидель.

— Я даже представить себе не могу, как это неловко. Мысль о том, чтобы жить с одним из моих бывших…

— Можно подумать и так, но на самом деле все не так уж плохо. Мы стали друзьями. Очень близкими друзьями. В каком-то смысле остались одной семьей. Ее родители умерли. У нее больше никого нет, и я совершенно уверен, что она так же равнодушна ко мне, как и я к ней. Иногда она приводит мужчин, но я стараюсь проводить эти ночи вне дома. Это не идеальное решение, но мы справляемся. Если реальность не похожа на ожидания, лучше изменить ожидания. Это простой способ избежать разочарования.

— А ты когда-нибудь…

— Приводил женщин домой? — Луис ухмыляется. — Я живу с бабушкой и мамой. Как ты сама думаешь?

Я смеюсь.

— Справедливое замечание.

— А что ты? — Он берет стакан из моей протянутой руки и подносит его к губам.

— А что я?

— Ты никогда не была замужем?

— Нет.

— И у тебя никогда не было серьезных отношений?

— Я никогда не была помолвлена, если ты об этом. Мои самые долгие отношения были в колледже. Мы были вместе три года.

— И что же случилось?

Кажется, это было так давно. Тогда мне казалось, что жизнь моя кончена, а теперь я с трудом могу вспомнить причину, по которой мы расстались.

— Наверное, просто жизнь нас развела. Наступил момент, когда нам нужно было либо переходить на следующий уровень, либо расходиться, и ни один из нас не позаботился о том, чтобы сохранить отношения.

— И с тех пор?

— Я хожу на свидания, но еще не встретила того, с кем бы мне захотелось большего.

До сегодняшнего дня.

— Расскажи мне о твоей семье, — прошу я. — Твоя бабушка упоминала, что ты часто приходил сюда с отцом. Каким он был?

— Строгим, — отвечает Луис. — Он был хорошим отцом, хорошим человеком, но он был военным. Он привык отдавать приказы и требовал, чтобы другие ему подчинялись. Для меня он был героем. Когда он надевал свою форму, я боготворил его. В детстве, будучи совсем маленьким мальчиком, я хотел служить в армии, как он.

— А что изменилось?

— Наверное, я просто вырос. Мои глаза раскрылись, и я увидел реальность окружающей меня действительности. Когда отец был жив, все было проще — он был высокопоставленным военным чиновником, и режим заботился о нас. После его смерти мы продолжали получать небольшое пособие, но мой мир изменился. Бабушка и дедушка приняли нас, и я стал дружить не с детьми из привилегированных семей, а с обычными кубинцами, которые очень страдали. Когда правительство защищает тебя, потому что ты один из них, все не так уж плохо. Но простые люди живут совсем в другой реальности. И все же… — Он замолчал. — Мой отец отдал свою жизнь, сражаясь в Анголе, защищая ее народ от Соединенных Штатов. Всю свою сознательную жизнь он служил режиму. Иногда я думаю, не разочаровал ли я его тем, что не пошел по его стопам. Не сердится ли он на меня за то, что я не чту его память.

— Ты сам говорил, что твои ученики — это будущее страны. Ты любишь свою работу, и студенты восхищаются тобой. Это достойно гордости. Твой отец боролся за то, во что верил. Ты делаешь то же самое, пусть тебе для этого не нужно брать в руки оружие.

Луис слабо улыбается, его губы встречаются с моими.

— Спасибо.

Он откидывается назад и смотрит в небо. Я кладу голову на изгиб между его локтем и шеей, и прижимаюсь к нему губами. Я вдыхаю его запах, стараясь запомнить его навсегда… Чтобы я могла к нему возвращаться, когда меня здесь уже не будет.

Глава 16

Элиза

После отъезда Пабло недели тянутся мучительно медленно.

Приближается декабрь. Монотонная жизнь в Гаване перемежается случайными взрывами, стрельбой, нападениями, и наша мать укрепляется во мнении, что нам не следует гулять по городу в одиночку. Меня новые правила вполне устраивают. Я живу словно в чистилище, цепляясь за каждое сообщение по радио, за малейшую новость о боях в Сьерра-Маэстра. Письма Пабло приходят нерегулярно, их доставляют мне посыльные, которых удалось завербовать с помощью подкупа и уговоров. Я живу в постоянном страхе от того, что мать или отец могут найти письма, я боюсь осуждения Магды и вопросов моих сестер.

Лишь однажды я поделилась с Анной — я сказала ей, что познакомилась с мужчиной, но не вдавалась в подробности. Я очень хочу рассказать о Пабло, хочу поделиться этой тайной с самыми близкими мне людьми, но каждый раз, когда я собираюсь заговорить о нем, что-то внутри меня не дает этого сделать. Я прячу его письма в своей комнате и, когда остаюсь одна, перечитываю их снова и снова. Я боюсь, что мои письма не дойдут до него в горах, что их перехватят, боюсь, что все закончится катастрофой.

Несмотря на то, как мы расстались, несмотря на наши сомнения, я не теряю надежду на то, что наши отношения не закончились.

Когда приходит следующее письмо, я жадно вскрываю конверт.

В горах царит полная тишина. Здесь так тихо, как никогда не бывает в городе. Это так прекрасно — тебе бы здесь понравилось. Нас тянет к воде, но сельская местность тоже имеет свои прелести. Здесь так зелено — мы просыпаемся, когда солнце встает над горами, и этот вид может составить конкуренцию виду, открывающемуся с морской дамбы. Облака такие низкие, что кажется, вот-вот дотронешься до них.

Я часто думаю о тебе. Я скучаю.

Я стала часто обращаться к Богу — прихожу в церковь, становлюсь на колени и молюсь, чтобы Господь уберег Пабло, сохранил его жизнь и вернул его ко мне. И еще я постоянно беспокоюсь об Алехандро.

Я сомневаюсь, что Бога волнует будущее Кубы — иногда мне кажется, что он создал этот рай на земле и потом бросил нас на произвол судьбы, — но я надеюсь, что он защитит моего брата и Пабло. Надежда — единственное, что остается, когда мир вокруг рушится.

Я стала проводить все больше времени с Анной. Мы часто отдыхаем с ней у бассейна с напитками в руках, пока Мария играет и плещется в воде. Эта идиллия совсем не похожа на жизнь в другой части Гаваны, о которой я читаю в газетах, выброшенных в мусорное ведро отцом. В статьях часто публикуют ужасные вещи, сопровождая их фотографиями погибших кубинцев. Я ничего не могу с собой поделать — я рассматриваю лица, боясь, что когда-нибудь наступит день и на фотографии я найду лицо Пабло или Алехандро. Батиста в последнее время очень рьяно зачищает улицы от всех, кто, как он считает, представляет угрозу. Должно быть, иметь столько врагов и чувствовать за спиной дыхание Фиделя очень утомительно.

Сегодня Беатрис и Изабель коротают время в гостиной, обмениваясь друг с другом колкостями, а я читаю книгу, свернувшись калачиком на диване. Где Мария — никто не знает. Наверное, она охотится на ящериц на заднем дворе.

— Она что, сумасшедшая?

Голос Беатрис прерывает мое чтение.

— Что? — спрашиваю я.

— Я говорю про Изабеллу. Она с ума сошла, раз собирается объявить, что выйдет замуж за Альберто. Скажи ей.

Старшая сестра бросает острые как кинжалы взгляды на Беатрис, а потом быстро поворачивается ко мне.

Родители еще не знают о помолвке. Лично я сомневаюсь, что у Альберто хватит духу встретиться лицом к лицу с нашим отцом, но я его за это не виню. Отец Альберто — преуспевающий врач, представитель среднего класса, но его доход не сравнится с доходом сахарного барона. Альберто работает бухгалтером. Они с Изабеллой познакомились в Варадеро девять месяцев назад, и с тех пор она не обращает внимания ни на кого другого.

Альберто хорош собой, и, как мне кажется, он искренне заботится об Изабель, но я до сих пор не поняла, как она к нему относится. Она из нас самая скрытная. Она держит свои эмоции под замком, в то время как Беатрис выставляет их напоказ всему миру. Мне бы хотелось думать, что я такая же сдержанная, как Изабель, но боюсь, что рано или поздно мое сердце меня выдаст.

— Самое главное, чтобы она была счастлива, — отвечаю я.

Выражение лица Изабель смягчается, и она смотрит на меня с благодарностью.

Беатрис неэлегантно фыркает.

— Если бы все было так просто. Как долго, по-твоему, длятся счастье и любовь, если социальное различие настолько велико, что его невозможно преодолеть? Она всю жизнь живет в роскоши, а он нет — неужели ты думаешь, что это действительно не имеет никакого значения? — Ее тон смягчается, когда она переключает свое внимание на Изабель. — Возможно, ты действительно его любишь. Да, наверняка ты без ума от него. Но разве этого достаточно для брака?

— А что еще нужно? — огрызается Изабель.

— Совместимость.

Беатрис обладает сверхъестественной способностью проникать в самую суть неприятных вещей.

— Мы сами с этим прекрасно разберемся, но спасибо тебе за заботу, — парирует Изабель.

Беатрис закатывает глаза.

— Я сейчас не секс имела в виду.

— Беатрис, — прошипела Изабель, а ее лицо залилось краской.

— Ради Бога, Изабелла, будто мы не понимаем, что ты подумала именно об этом.

— Знаешь, не все люди такие, как ты — что на уме, то и на языке! Некоторые вопросы должны оставаться глубоко личными.

Беатрис пожимает плечами.

— Наверное, я просто не хочу притворяться.

— Ты неразумна.

— Я неразумна? Разве это я выхожу замуж за человека, который мне совершенно не подходит? — Беатрис вскакивает с дивана и продолжает уже более мягким голосом. — Я люблю тебя. Я не хочу видеть, как ты совершаешь ошибку. Для кого-то другого Альберто — идеальная пара. Я просто не верю, что он подходит именно тебе. Я хочу, чтобы ты была с достойным мужчиной, который подходил бы тебе во всех отношениях.

— В таком случае ты слишком много на себя берешь. Мы — это мы. У нас нет таких амбиций, как у тебя. Альберто делает меня счастливой. Он хороший человек. Этого вполне достаточно. — Изабель щурится. — Так вот почему ты отвергаешь каждого мужчину, который делает тебе предложение? Вот почему ты флиртуешь с ними и держишь на расстоянии вытянутой руки? Ты считаешь, что они тебя недостойны?

Беатрис пожимает плечами и загадочно улыбается нам.

— Если тебе приятнее так думать — на здоровье!

Беатрис выходит из комнаты даже не попрощавшись.

— Она просто невыносима, — бормочет Изабель.

Да, она такая. А еще иногда она чересчур проницательна.

Через минуту Изабель уходит, и я остаюсь наедине со своими мыслями — не Лучшее время для этого. Прошла уже неделя с тех пор, как я получила последнее письмо от Пабло. Неделя тоски, страданий и неуверенности. Может быть, он просто устал от меня? Или есть другая причина? Неужели ему грозит опасность?

Теперь я не могу не думать о словах Беатрис. Может быть, она права? Мы с Пабло подходим друг другу, или нас связывает только страсть? И если она угаснет — не начнем ли мы ссориться из-за расхождений во взглядах и убеждениях?

Один из садовников входит в комнату, держа шляпу в руках. На его лице выражение неловкости. Он один из тех, кому я уже несколько недель приплачиваю, чтобы иметь возможность обмениваться письмами с Пабло. Не сомневаюсь, что Беатрис точно так же поддерживает связь с братом.

— Мисс Элиза, вас хочет видеть один человек. Он сейчас на заднем дворе. Он…

Я спрыгиваю с дивана, стараясь собраться с мыслями. Я ужасно волнуюсь, но в то же время чувствую облегчение.

Он уже дома.

В конце концов, я не устояла перед искушением последовать за Пабло через весь город к дому, где он остановился.

Квартира находится в районе Ведадо, в нескольких улицах от дома Гильермо, где мы впервые встретились. Это невзрачное место, скудно отделанное и заставленное обычной мебелью. Внутри ощущается слегка затхлый запах — помещение давно не проветривали.

— Ты живешь здесь один? — спрашиваю я, когда он закрывает за нами дверь.

— Сейчас да. Я живу здесь время от времени.

Планировка этажа очень простая — комнаты смежные, и когда Пабло идет на кухню, я следую за ним. Я рассматриваю его — он еще похудел, но в то же время стал более мускулистым. Он кажется мне более привлекательным, чем при нашей первой встрече. Словно за время пребывания в горах с него слетело все лишнее и осталось лишь самое необходимое. Его кожа стала темнее, а волосы чуть длиннее, чем диктует мода. Его лицо снова свежевыбрито — сегодня в Гаване носить бороду слишком опасно, это сразу привлечет внимание Батисты.

Я не могу перестать смотреть на него, мне хочется ущипнуть себя. Это же не сон. Его не было целый месяц, я скучала по нему целый месяц, а теперь мы здесь одни.

— Ты хочешь чего-нибудь выпить? Или перекусить? У меня в буфете есть немного еды. — Он ухмыляется. — Предупреждаю, домашнее хозяйство — не мой конек.

Я отрицательно качаю головой.

— Может быть, присядешь? — Он выходит из узкой кухни и жестом указывает на выцветший диван, задвинутый в угол крошечной комнаты.

Слева от меня в дверях кухни стоит Пабло. Справа — еще одна комната. Я могу различить край матраса, покрытого темно-синим покрывалом, и пару брюк, лежащих на краю кровати, от этого зрелища меня охватывает трепет.

Я могла бы оправдать свое решение тем, что сейчас в Гаване сгущается неопределенность, каждый выстрел, каждый взрыв, каждый акт протеста толкают нас все ближе к краю пропасти, и я не знаю, что готовит завтрашний день. Я могла бы оправдать себя тем, что моя жизнь полностью вышла из-под контроля. Пламя от спички, зажженной несколько месяцев назад, разгорелось и поглотило меня целиком. Я могла бы найти множество оправданий своей любви, но, в конце концов, сейчас это уже не имеет никакого значения.

Он здесь.

Я люблю его.

И больше нет ничего.

Я оставляю Пабло стоять в дверях кухни, а сама направляюсь в спальню. Сердце мое колотится, а колени трясутся под платьем.

Его взгляд обжигает мою кожу.

Может быть, кто-то решит, что я сейчас совершаю глупость, но что же еще остается нам в этой жизни, как не право на глупости? Кто знает, что ждет меня впереди?

Я останавливаюсь в метре от кровати. Ее очертания проступают в угасающем дневном свете. Я стою спиной к Пабло. Я делаю глубокий вдох, затем еще один, мои пальцы дрожат, когда я собираю волосы, перекидываю их через плечо и начинаю расстегивать пуговицы на спине.

Я слышу, как он ступает по ковру. Я слышу его дыхание. Пабло останавливается.

Я уже отдала ему свое сердце, но то, что происходит сейчас, имеет не меньшее значение. Или, может быть, я просто немного нервничаю.

Его губы скользят по моему затылку, я чувствую прикосновение его пальцев, и в памяти всплывает та первая ночь, когда мы стояли во дворе дома Гильермо. Пабло расстегивает пуговицы одну за другой, и я ощущаю легкое дуновение, когда поток воздуха касается кожи. Закончив с застежками, он целует мою спину и разворачивает меня к себе.

— Ты уверена? — спрашивает Пабло напряженным голосом.

— Да.

Он наклоняется, и я обнимаю его за плечи, поглаживаю спину между лопаток, наслаждаясь ощущением его тела и его запахом. Он прижимается лбом к моему лбу, его глаза закрыты.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

Я резко зажмуриваюсь. Всего три слова, но какой мощной силой они обладают.

— Я тоже тебя люблю.

* * *

Мы лежим в постели рядом друг с другом, простыни переплелись вокруг наших тел. Я впервые в жизни разделась перед мужчиной, и несмотря на то что этим мужчиной был Пабло, я чувствую себя немного скованно. Я лежу на животе, положив голову на подушку, и смотрю на него.

Его рука скользит вниз по моей спине, пальцы гуляют вдоль моего позвоночника — ощущение, одновременно успокаивающее и волнующее. Я зарываюсь головой в подушку, пытаясь подавить очередной смешок.

— Я сдаюсь, я больше не могу этого выносить.

Пабло улыбается, обнимает меня и прижимает к себе, зарываясь лицом в мои волосы.

— Я уже говорил тебе, как сильно люблю тебя? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— И как же?

В моем дразнящем тоне сквозит нотка серьезности. Между нами так много различий, но я знаю, что именно восхищает меня в нем — его страсть, честность и вера в свои убеждения. А что же восхищает его во мне?

— Я люблю тебя всем своим существом, — отвечает он. — Ты моя единственная надежда. Я так долго боролся, что почти забыл, какой была моя прежняя жизнь. Забыл, кем я был, когда работал простым адвокатом в Гаване, был братом, сыном, другом. Когда я с тобой, я вновь становлюсь тем, кем был раньше. Становлюсь человеком, у которого была надежда, человеком, который не был окружен смертью. Я хочу быть достойным тебя — хочу быть добрым, благородным. Хочу быть человеком, преданным своей стране и своей семье. Теперь ты моя семья, Элиза. Ты умна, добра и верна мне. У тебя есть вера и мужество, и ради тебя я хочу становиться лучше. Я хочу, чтобы ты мной гордилась. Я хочу быть мужчиной, которого ты смогла бы полюбить.

Я хочу того же — быть той, кем он восхищается. Как и он, я хочу бороться за то, во что я верю. Благодаря ему я становлюсь храброй.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я буду всегда тебя любить.

Пабло берет меня за руку, его губы скользят по моему безымянному пальцу, на котором нет кольца.

— Я бы хотел, чтобы ты носила на своей руке мое кольцо. Я бы хотел, чтобы все его видели, — говорит он, прижимаясь губами к моей руке.

Мое сердце колотится от услышанных слов.

— Я тоже этого хочу.

С каждым днем нам становится все труднее сохранять тайну, но с каждым днем его борьбы против Батисты риск растет.

Пабло медленно гладит мой лоб, его пальцы нежно касаются моего лица.

— Ты волнуешься, — говорит он.

Нет никакого смысла лгать ему.

— Так и есть. Что будет дальше? Неужели на этом все закончится? — грустно отвечаю я.

— У нас все впереди.

— Разве у нас есть будущее?

— Мы будем вместе стареть. Будем одной семьей. Будем наблюдать за тем, как у наших детей появляются собственные дети. Будем засыпать вместе и вместе просыпаться каждое утро.

— Ты действительно веришь, что это возможно?

— Я надеюсь, что так будет. Если нет, то за что тогда мы боремся?

— Насколько плохо обстоят дела там, в горах? Мы слышим разные вещи, но с Батистой невозможно понять, где правда, а где ложь. Он всем затыкает рты.

— Это потому, что мы продвигаемся вперед. Мы захватили один из гарнизонов Батисты. В какой-то момент моральный дух будет играть решающую роль. Его военные сражаются со своими соотечественниками, они делают это уже много лет, и большинство из них знают, что Батиста не стоит того, чтобы за него умирать. Мы их просто измотаем. А если мы этого не сделаем, то это сделает другая группа. Он не справится — у него слишком много врагов.

— Все настолько плохо? — повторяю я.

— Я не хочу об этом говорить. Я не хочу, чтобы это касалось тебя. Я ночую в горах, думая о том, что ты здесь в безопасности. Я представляю себе наше совместное будущее. — Пабло морщится. — Война не приносит ничего, кроме зла, и любой, кто утверждает обратное, просто лжет.

— Я беспокоюсь о тебе, — признаюсь я. — Все время. Думаю о том, где ты находишься, что делаешь, жив ли ты вообще. Я провожу свои дни так, будто ничего не происходит. Я не могу ни с кем поделиться, не могу рассказать о тебе. У меня такое чувство, будто из моей груди вырвали половину сердца. — Я делаю глубокий вдох. — Я боюсь, что с тобой что-то случится, а я об этом не узнаю. Мы не просто секреты в жизни друг друга. Иногда я узнаю новости от своего брата, но не могу быть уверена, где он сам будет завтра.

Пабло сжимает мою руку.

— Если со мной что-нибудь случится, Гильермо найдет тебя. Но этого не произойдет, потому что я вернусь к тебе, Элиза. Никакой Батиста не сможет мне помешать.

— Куда ты собираешься уехать?

— Че направляется к Санта-Кларе. Он и его люди планируют выступить против войск Батисты.

— И ты присоединишься к ним.

— Да.

— Тебе когда-нибудь бывает страшно? — Я не могу себе представить, на какой риск он идет, какие опасности ему грозят.

— Я был с Латуром в Сьерра-Маэстра в конце июля. — Он приподнимается на локте, простыня падает ему на талию, я смотрю на его худую грудь прежде, чем вновь посмотреть в глаза. — Мы сражались с кубинской армией. Люди умирали рядом со мной, их тела падали на землю, а горы были залиты кровью. Латур был убит. Фидель пришел поддержать нас, но мы уже были окружены армией Батисты. Фиделю пришлось вести переговоры о прекращении огня — по крайней мере он попытался это сделать, чтобы у нас появился шанс спастись. Мы были на волосок от того, чтобы погибнуть за революцию, чтобы умереть в борьбе. Тогда мне было страшно. Если бы перемирие состоялось — тогда за что мы боролись? Мы боремся уже больше пяти лет. Чего бы тогда мы добились? Батиста все еще у власти. Но это не продлится вечно. Нам ничего не остается, кроме как продолжать сражаться.

Пабло вылезает из постели и направляется к своей одежде, которая грудой лежит на полу. Луч света из открытого окна освещает его наготу. Внезапно мне становится холодно без тепла его тела.

Я никогда не думала, что война может превратить всех, кто сражается, в чудовищ, но теперь я этого боюсь. Возможно, мы выживем и будем продолжать нашу беспечную жизнь, будто ничего и не было. Но меня пугает его пыл, меня пугают эмоции, которые движут им и всеми его бородатыми товарищами.

Внезапно мне становится очень страшно.

— Я люблю тебя, — говорит Пабло яростно. Я закрываю глаза.

— Я тоже тебя люблю.

До сегодняшнего дня я ни одному мужчине не признавалась в любви, и никогда ни один мужчина не говорил мне этих слов. Эти слова должны служить началом всему, но сегодня они звучат как прощание.

Пабло лезет в карман брюк, достает оттуда крошечную коробочку и с щелчком открывает ее.

Я замираю.

— Оно принадлежало моей бабушке, — произносит он хриплым голосом.

Кольцо красивое и изящное, бриллианты расположены как на старинных украшениях.

При виде кольца у меня пересыхает во рту, а сердце начинает бешено колотиться.

Все происходит очень быстро. Слишком быстро.

Пабло нужно уходить. Революция уже здесь, она стучится в нашу дверь. Пабло сглатывает, его голос дрожит.

— Я не знаю, как мы будем жить, когда все это закончится. Я, наверное, не смогу дать тебе ту жизнь, к которой ты привыкла. Но я люблю тебя. И буду любить тебя всегда. Это я тебе обещаю.

По моему лицу катятся слезы. Он надевает кольцо мне на палец.

— Возвращайся ко мне, — говорю я.

— Я тебе обещаю.

Глава 17

Марисоль

Я зарегистрировала нас в отеле на пляже. Луис стоит рядом со мной, пока я разговариваю с женщиной за стойкой — она смотрит на нас с нескрываемым любопытством.

Нам не хватает той раскованности, которая всегда присутствует в семейных парах. Наше стеснение невозможно не заметить. Луис, держа руки в карманах, переминается с ноги на ногу, его взгляд устремлен на одну точку на стене, и он старается не встречаться глазами с обслуживающей нас дамой.

Я оглядываюсь по сторонам — вокруг пары, семьи. Одни туристы. В стороне стоит мужчина и держит в руках газету Granma. Он, очевидно, местный — совсем не похож на типичного постояльца отеля.

Когда до отъезда я читала, как здесь живут люди, то узнала и о трагичной стороне жизни кубинцев: о том, что здесь процветает секс-торговля. Кубинские мужчины и женщины охотятся на туристов, ведь так за одну ночь они заработают больше, чем за год работы на государство. Что эта дама думает о нас? Раз у меня дорогая одежда, дорогая сумка, а в руке пачка сигарет, значит я плачу Луису за время, проведенное вместе?

Я спешу закончить регистрацию. Сердце мое колотится, а взгляд фокусируется на той же невидимой точке, на которую уставился Луис.

Мы вряд ли подходим друг другу, и я понятия не имею, как преодолеть эти разногласия. Я кое-что знаю о кубинской гордости. Неужели ему стыдно за то, что именно я плачу за комнату? Стыдно за то, что между нами такая огромная разница? Осудят ли его друзья за то, что он связался с богатой американкой? Может быть, они решат, что ему повезло вытянуть выигрышный лотерейный билет? Или, наоборот, назовут его дешевкой?

А что я скажу своей семье? Будут ли они считать Луиса коммунистом из-за того, что он остался и его семья служила режиму так или иначе? Я не могу представить его в своем мире и уж точно не принадлежу его. Так какое будущее нас может ожидать?

Луис несет наши сумки, пока мы проходим через вестибюль отеля в наш номер. Мы заходим в лифт. На наше счастье, кроме нас, тут никого нет. Я смотрю в пол, и меня одолевают сомнения.

Я должна была снять нам два отдельных номера. Все, что сейчас происходит, кажется мне одной большой ошибкой. Мы едва знаем друг друга. Я приехала сюда, чтобы выполнить последнюю просьбу бабушки, а не для того, чтобы завести интрижку, пусть даже с мужчиной, к которому меня безумно влечет. Все происходит слишком быстро, с каждым мгновением, с каждым поцелуем наши отношения набирают скорость…

— Марисоль. — Луис берет меня за руку, его пальцы гладят мое запястье. — Большую часть моей жизни кубинцам было запрещено останавливаться в подобных отелях. Теперь запрет снят, но мизерный процент кубинцев могут себе это позволить. Прости, если я… — он замолкает, словно подыскивает подходящее слово, — вел себя несколько неловко, — заканчивает он. — Дело не в тебе, а в том, как здесь все устроено.

Мне сложно понять, как люди живут в тех условиях, о которых он мне рассказывал. Я не понимаю, как можно жить в отсутствие свободы, когда с народом обращаются так, словно страна ему не принадлежит, словно его желания и потребности не имеют никакого значения. Кубинцы вынуждены прислуживать иностранцам, которые приезжают и уезжают, когда хотят, а свои собственные действия они контролировать не вправе.

— Я никогда не делал этого раньше, — добавляет он.

— Никогда не общался с американскими туристками? — спрашиваю я, мое сердце колотится в груди, хотя я изо всех сил стараюсь говорить спокойно.

— Никогда не общался ни с какими туристками. — Он наклоняется ко мне и прикасается губами к моей щеке. — То, что сейчас происходит, для меня кое-что значит.

— Для меня это тоже кое-что значит, — отвечаю я.

Лифт звякнул, и дверь открылась. Луис протягивает мне руку, и я иду по коридору, следуя указателям, в наш номер.

Вот и он. 610.

Я хочу открыть дверь, но мои пальцы дрожат, когда я пытаюсь повернуть ключ в замке. Одна попытка. Вторая. Ключ скребет по металлу, а мои ладони становятся влажными.

Луис делает шаг вперед и грудью прижимается к моей спине. Он берет у меня ключ, вставляет его в замок и поворачивает одним плавным движением.

Мурашки пробегают по телу.

Свободной рукой он обнимает меня за талию и прижимает к себе. Я чувствую на своей шее его дыхание, когда он лицом зарывается в мои волосы.

Наконец дверь открывается, и я вижу наш номер. Он маленький, но чистый. Конечно, никакой роскоши, но все необходимое здесь есть.

Мы переступаем порог, Луис все еще обнимает меня, и дверь со щелчком закрывается за нами.

Наконец-то мы одни.

Я ставлю сумку на пол возле двери, не отрывая взгляд от кровати. Кровать затмевает все остальное, что есть в номере, а повисший в воздухе вопрос заставляет меня испытать новый прилив волнения. Неужели действительно это сейчас произойдет?

Я делаю глубокий вдох, затем еще один, чтобы немного успокоить бурлящие эмоции. Одна часть меня отчаянно этого хочет. Желание возникло с момента нашей первой встречи, и с каждым мгновением, проведенным рядом с ним, с каждым поцелуем оно лишь усиливалось. Другая моя часть все еще размышляет о том, что мы не можем быть вместе. Она пытается спасти мое сердце, пока я прислушиваюсь к доводам разума. Сейчас, когда моя сила воли с каждой секундой слабеет, необходимо не терять голову и сохранять осторожность.

— Что мы будем делать? — спрашиваю я, глядя на кровать, на цветастое покрывало, на две подушки, прислоненные к изголовью. Я представляю, как на этой кровати переплетаются наши тела.

— Не знаю, — признается Луис, делая шаг ко мне. Потом еще один. — Все очень неожиданно.

— Разве это плохо?

— Нет. Просто все очень сложно. — Он делает глубокий вдох. — Когда я увидел, как ты выходишь из здания аэропорта, я подумал, что ты очень красивая. Ты выглядела такой живой и увлеченной, твои волосы развевались на ветру. В тот момент мне очень хотелось, чтобы ты оказалась именно той, кого я приехал встречать. И когда ты подошла ко мне, я возблагодарил ту силу, которая свела нас.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Неуверенность в его взгляде удивительным образом действует на меня успокаивающе, а его желание вызывает во мне трепет.

— Тогда мне казалось, что ты смеешься надо мной, — признаюсь я.

— А я думал о том, насколько ты очаровательна. И да, ты меня рассмешила, но я смеялся не над тобой. А потом я повез тебя через Гавану к дому твоей семьи. Когда я увидел, как ты на него смотришь, услышал, как ты говоришь о своей семье и о том, что для тебя значит быть кубинцем, я все понял.

— Что ты понял?

— Что ты создана для меня.

— Как же так? Разве из этого что-то может получиться? Я не знаю, что мне здесь нужно, — говорю я едва слышным шепотом. Осторожность и самообладание, на которые я так рассчитывала, покидают меня. — Сейчас я хочу тебя, но потом…

— Может быть, сейчас — это все, что у нас есть.

— И этого достаточно?

Он улыбается, и на его лице появляется тень грусти.

— У меня такое чувство, Марисоль, что нам всегда будет не хватать времени, чтобы насладиться друг другом.

Если бы такие слова произнес кто-нибудь другой, я бы отмахнулась от них как от неудачной попытки произвести впечатление. Но в нем есть что-то такое, что заставляет меня полностью ему доверять. Его искренность, которую я разглядела с самого начала, серьезное выражение его лица, его правдивые слова снимают всякое сомнение. Он не беспечный человек, и что бы ни ждало нас в будущем, я знаю, что он будет нежен со мной.

С трясущимися от волнения ногами я присаживаюсь на край кровати. Мои пальцы сжимают покрывало, я смотрю на яркий узор — цвета сливаются в калейдоскоп перед глазами, а сердце грохочет в груди.

Во мне бушует странный коктейль из страха и умиротворения.

Когда я поднимаю глаза, Луис стоит рядом с кроватью, его брюки касаются моих коленей.

Он молчит, но ему и не нужно ничего говорить. Бывали моменты, когда мне было сложно его понять, но здесь, в этом гостиничном номере, его самообладание ослабло и все эмоции проступили наружу. Он протягивает ко мне дрожащую руку и гладит мои волосы. Когда он прикасается к моей щеке, я вздрагиваю.

Я резко закрываю глаза.

Я жду, когда он меня поцелует, когда положит на кровать, когда его сильные руки обнимут мою талию и он притянет меня к своему мускулистому телу. Я жду, но ожидание длится слишком долго. Искра, зажженная когда-то, уже превратилась в пламя, и я больше не могу медлить.

В конце концов именно я делаю этот шаг. У меня нет ответов на те вопросы, что наполняют меня сомнениями и неуверенностью, но я знаю одно — если сейчас я не сокращу дистанцию между нами, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Я наклоняюсь к нему и притягиваю его вниз, к себе. На выдохе мои губы прижимаются к его губам, наше дыхание становится единым, мои руки обнимают его, и наши тела встречаются. В этот миг последние опасения отступают.

Луис отвечает на поцелуй, прижимается ко мне, и мы опускаемся на кровать. Я чувствую прикосновение жесткого одеяла, ощущаю вес его крепкого тела. Над нами, под потолком, работает вентилятор, обдувая нас прохладным воздухом. Я слышу отдаленный шум гостей в холле, проникающий в наш уединенный мир.

Он шепчет мне нежности на языке моего сердца, его губы скользят по мочке моего уха, его руки блуждают по изгибам моего тела, его пальцы расстегивают пуговицы и снимают с меня одежду, пока я вожусь с его рубашкой и ремнем. Наши туфли падают с края кровати, наши движения прерываются случайными приступами смеха, стремительной волной желания, которое с каждой секундой все крепче связывает нас, затмевая все остальное.

Мы лежим обнаженные в постели. Моя голова на его груди, а его рука гладит мои волосы.

Мы лежим в тишине, слышно лишь наше дыхание. Что теперь будет?

Его пальцы скользят по моей коже.

Я тянусь к нему для поцелуя.

— Когда я встретил тебя в аэропорту, я и представить не мог, что это произойдет, — шепчет Луис, прикасаясь к моим губам.

— Я тоже не ожидала ничего подобного, — признаюсь я. — Я приехала сюда, чтобы написать статью о Кубе для туристов, а вместо описания достопримечательностей мой блокнот заполнен заметками о политике.

— Куба тебе очень нравится, — говорит он с гордостью в голосе.

— Да, так и есть.

— Ты ведь можешь написать статью о политике, когда вернешься домой.

— О кубинской политике?

— А почему нет?

— Честно говоря, политика — не мое. Я пишу о простых вещах — о ресторанах в разных городах, которые стоит посетить, о том, как ухаживать за кожей, чтобы не было морщин, о том, как правильно упаковать чемодан, чтобы туда поместилось больше вещей.

— А политика — это сложно?

Я поворачиваюсь на бок, лицом к нему.

— Наверное, я никогда не рассматривала эту тему. Пусть о революции пишут те, кто в этом лучше разбирается. Я, честно говоря, не отличаюсь надежностью. — Я криво усмехаюсь. — Вроде как самая взбалмошная в нашей семье.

Луис издает неодобрительный звук.

— Ты можешь писать и о революции, и о том, как лучше всего упаковать чемодан. Одно другому не мешает.

Я смеюсь.

— Если бы все было так просто.

— Что же тебе мешает?

— Моя семья ждет от меня многого, потому что наша фамилия налагает большую ответственность, а я до сих пор не оправдала ожидания своих родных. Я сомневаюсь, что кому-то будет интересно читать мои рассуждения о политике. В каждой семье есть белая ворона. В нашей семье белой вороной была я. Только моя бабушка так не считала. Она с пониманием относилась к моим решениям и поддерживала во всех начинаниях.

— Все может быть проще, чем ты думаешь, — отвечает Луис. — Не стоит оглядываться на других, если не гордишься сама собой. Я знал, каким человеком хотела видеть меня Кристина, но, как бы я ни старался притворяться, я не смог им стать. И как бы мне ни приходилось закрывать глаза на несправедливость и жестокость, мне все же удалось сохранить некое подобие гордости.

— И теперь ты счастлив?

Он улыбается.

— Счастлив ли я сейчас? Прямо сейчас, в постели с тобой?

Я улыбаюсь, пряча голову в изгибе его шеи.

— Да.

— Да, — эхом отзывается он.

Я смотрю ему в глаза, мои пальцы скользят по синяку на его щеке, выражение его лица возвращает меня на землю.

— Я не знаю…

— …Сейчас все очень сложно, — говорит он, заканчивая мысль за меня.

— Да.

Я уеду через несколько дней, а он останется здесь. Конечно, сейчас отношения между нашими странами, пусть очень медленно, но налаживаются, и все же остается море различий, а я не знаю, как ориентироваться в этом море.

Луис вздыхает, его грудь тяжело вздымается от напряжения.

— Сегодня на Кубе трудные времена. Сейчас моя судьба принадлежит моей стране, и если ситуация радикально не изменится, то станет только хуже. — Он замолкает. — Я не хочу, чтобы проблемы коснулись и тебя.

— Теперь кому-то стало легче жить? Легче, чем раньше?

— Если для кого-то статус-кво имеет значение, то возможно, — отвечает Луис после паузы. — Однозначно лучше стало тем, кто связан с верхними эшелонами власти. Например, военным. Или деятелям искусства — они тоже не испытывают проблем, с которыми сталкивается большинство кубинцев. Они могут путешествовать, рекламировать свой талант и продвигать идею о том, что их гений был взращен именно на Кубе, где ценятся образование и искусство. Таким образом они создают привлекательный имидж нашей страны. То же самое касается бейсболистов и других представителей спортивной элиты.

— А тем, кто не согласен с режимом?

Луис морщится.

— Этим людям очень тяжело. — Он садится, отстраняясь от меня, и прислоняется к спинке кровати. Того человека, который секунду назад довольствовался тем, что наслаждался моим телом, перемежая ласки, смех и поцелуи, больше нет.

— Я думаю, легче стало фермерам, которые живут в сельской местности, — продолжает Луис. — При Батисте они были вытеснены на задворки кубинского общества. При Фиделе они по крайней мере получили возможность прокормиться благодаря земле, даже если за это им грозило тюремное заключение. Когда в стране был голод, жизнь в городе становилась настоящим проклятием. Когда я был мальчиком, мы как-то раз поехали в деревню, и друг семьи дал нам немного мяса — он заколол одно из своих животных. Это было незаконно, но еды тогда было очень мало, а мы были очень голодны. На обратном пути в Гавану машина, на которой я до сих пор езжу, сломалась. Я никогда не забуду страх в глазах бабушки и мамы, когда пришли люди, чтобы помочь нам завести ее. Они боялись, что кто-нибудь обнаружит мясо в багажнике.

— А что тогда было бы?

— Пожизненное заключение.

Я ахаю, а Луис лишь пожимает плечами.

— Когда голод настолько силен, что боишься умереть, то готов пойти на риск. На Кубе не всегда было настолько тяжело, но слишком часто нам приходилось выживать в полном отчаянии.

— Твои мама и бабушка, должно быть, очень сильные, раз смогли выжить и вырастить тебя.

Луис улыбается, а его глаза светятся любовью.

— Они просто потрясающие. Два самых сильных человека, которых я когда-либо знал. Бабушка всегда улыбается и очень открыто ведет себя с людьми. Мать более осторожна, но она всегда была рядом со мной.

— А мама никогда не думала о том, чтобы покинуть Кубу вместе с тобой?

— Мы никогда не обсуждали это, — отвечает Луис. — Когда отец был жив, в этом не было необходимости. Семьи офицеров жили относительно хорошо. А еще я думаю, что мама поддерживала идеи режима. Ее семья верила в реформы Фиделя. Изначально мама с отцом тоже разделяли эту страсть, хотя мне кажется, что, когда реальность оказалась совсем не похожа на будущее, обещанное революцией, ее страсть поутихла.

— Не понимаю, как режим смог продержаться так долго в условиях, которые ты описываешь.

— Если я скажу, что все в стране разделяют мои мысли, это будет неправдой, хотя многие чувствуют то же, что ия, — отвечает Луис. — И хотя мы пока еще не можем высказываться открыто, я верю, что нас достаточно, чтобы изменить положение вещей.

Он произносит эти слова с такой убежденностью, что я почти готова с ним согласиться.

— А какие-нибудь реформы Фиделя увенчались успехом? — спрашиваю я.

— Конечно, положение дел в социальной сфере было намного лучше, чем в политической и экономической. Послушай, это не так уж и плохо. Я одобряю некоторые его инициативы, хоть и не все удалось довести до конца. Быть черным на Кубе сейчас немного лучше, чем это было в 1959 году — по крайней мере на бумаге, — добавляет Луис. — Но разве «немного лучше» — это достаточно? Прошло уже почти шестьдесят лет. Насколько сильно изменился мир за это время? Здесь до сих пор имеет значение, к какой расе ты принадлежишь, хотя власти утверждают, что это не так. Большинство изгнанников, которые отправляют деньги своим родственникам в виде денежных переводов, имеют европейское происхождение. Мои чернокожие друзья сталкиваются с трудностями при приеме на работу в туристическом секторе. Без денежных переводов, без доступа к туристической валюте черным кубинцам достаются самые слабые карты из колоды. Но как мы можем определить степень расового неравенства, если режим сознательно его игнорирует? Правительство Фиделя установило равенство мужчин и женщин, но что это значит на деле? На бумаге одно, а реалии повседневной жизни доказывают другое. Мы превозносим Фиделя за то, что за последние шестьдесят лет все стало чуть-чуть лучше, но такого медленного прогресса недостаточно. Фидель был хорош для самого Фиделя и его дружков. Все остальные достойны большего.

Он брезгливо морщится.

— Этот остров разобьет тебе сердце, если ты дашь слабину.

Я думаю о своей бабушке, которая мечтала о потерянной стране, обо всех беженцах и изгнанниках, проживающих в Майами, и я не могу не согласиться с ним.

— А ты когда-нибудь думал о том, чтобы поехать в Соединенные Штаты? Если все изменится и у кубинцев появится больше возможностей?

Вопрос заполняет собой всю комнату, будто огромный слон.

— Не знаю. Я получил свой паспорт много лет назад, когда они наконец-то разрешили нам путешествовать. Мне казалось правильным подстраховаться и сделать это, пока есть возможность, хотя это и обошлось мне очень дорого. Если бы не ресторан, я никогда бы не смог собрать нужную сумму. На Кубе паспорт выдается на шесть лет, но каждые два года его нужно продлевать, а это стоит около двухсот долларов. То есть каждые два года нужно заплатить сумму, равную годовой зарплате, чтобы просто иметь действующий паспорт. Добавь сюда стоимость самой поездки, и ты поймешь, что это почти нереально, если нет поддержки из-за границы или доступа к конвертируемому песо.

— А что Соединенные Штаты? — Луис вздыхает. — Все очень сложно. На Кубе существуют разные взгляды на наши отношения с американцами. Одни считают, что Америка — основной источник наших проблем; другие мечтают переехать туда, чтобы заработать достаточно денег, отправить их своим семьям и в конечном итоге вывезти их тоже. А некоторые думают, что правда где-то посередине.

— А как ты относишься к Соединенным Штатам? — спрашиваю я, немного опасаясь услышать его ответ.

Можно ли отделить свои политические взгляды от личных отношений? Любить кого-то, кто олицетворяет то, с чем ты не согласен? Я американка. Видит ли он во мне продолжение порой ошибочной политики, которую проводит моя страна?

— Мы снова и снова расплачиваемся за политику, — отвечает Луис. — Эмбарго — это полный абсурд. Эмбарго наносит вред кубинскому народу, а не Фиделю и его окружению. Но никого это не волнует.

— Ты прав. Но для некоторых это не просто политика. По большей части разные поколения смотрят на эмбарго по-разному. Ровесники моих бабушки и дедушки ненавидят саму идею хоть чем-то помогать Фиделю после того, как он отобрал у них все. У них были родственники, которые стояли перед расстрельными отрядами, родственники, чья кровь проливалась на кубинскую землю и которые были заключены в тюрьму за то, что выступали против несправедливости. Семьи были разрушены. Люди были разлучены со своими близкими, со своими воспоминаниями, со своим наследием. Все, что они имели до отъезда, было конфисковано правительством. Фидель контролировал их мысли, эмоции и жизнь еще до их отъезда. Они видели, как страна, которую они любили, становится неузнаваемой. Гнев изгнанников вполне закономерен. С каждым последующим поколением степень гнева уменьшается, но он не исчезает. Для них революция произошла не шестьдесят лет назад, они переживают революцию каждый день своего изгнания. Каждый день им напоминают, что они не могут вернуться домой.

— А те из нас, кто остался? — спрашивает Луис. — В некоторых случаях, возможно, кубинцы были вынуждены уехать, но по большей части ты, кажется, забываешь, что у них был выбор.

— Разве он был? Как можно жить там, где власть угнетает свой народ? Где власть забирает так много, а дает так мало?

— У меня нет ответа на этот вопрос. Ты сама видела, как здесь живут люди. Что ты думаешь об эмбарго?

— Блокада вредит кубинскому народу, но бесполезна против режима, — отвечаю я. — Но лично я ничего не потеряла из-за Фиделя. Мне не пришлось расстаться с любимым человеком, ничего из того, что составляет мою жизнь, не было у меня отнято. Гнев моего поколения уже не такой сильный, но я верна своей бабушке и ее сестрам. Для изгнанников быть кубинцем означает ненавидеть Фиделя даже после его смерти.

На лице Луиса появляется жесткая улыбка.

— Возможно, в этом мы с тобой схожи.

— А как ты относишься ко всему этому? — снова спрашиваю я.

— Я люблю свою страну, — отвечает он. — Я кубинец. Я всегда буду кубинцем. Поехать в Америку в гости? Возможно. Но мой дом здесь, и я останусь верным своей стране.

— Но неужели все так просто? Не каждый может позволить себе роскошь, будучи кубинцем, жить на своей родине. Для многих быть кубинцем означает хранить то, что они носят в своих сердцах. Даже если все, что у них осталось, — это воспоминания. Ведь когда они уезжали, им запретили что-либо увозить с собой. Никаких фотографий, никаких официальных документов, никаких семейных реликвий или дорогих сердцу вещей. Такое изгнание приводит в ярость.

— Ты совершенно права. И те и другие любят Кубу, просто делают это по-разному. Одни любят так сильно, что не могут уехать, другие любят так сильно, что не могут остаться.

Луис делает глубокий вдох.

— Я пишу. Под псевдонимом. Онлайн.

В любом другом месте эти слова прозвучали бы совершенно безобидно. Я знаю довольно много людей, которые ведут блоги на самые разные темы. Но Луис произносит эти слова так, словно доверяет мне страшную, смертельно опасную тайну. Он произносит их так, словно хочет, чтобы я лучше узнала его, и поэтому он решился доверить мне самое интимное.

— А о чем ты пишешь? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь, каким будет ответ. О политике. Он намекал на это все время, и теперь, когда я узнала его получше, меня эта новость не шокирует. У него сильно развито чувство справедливости, и он хорошо знает историю, а вокруг царит произвол властей.

В его глазах пылает ярость, и я все понимаю без слов.

— А что они сделают, если узнают? — спрашиваю я. — Ведь именно поэтому ты используешь псевдоним?

— Да. Я хотел защитить свою семью. Они не подписывались на это, и мне казалось несправедливым, если они будут страдать из-за моих публикаций.

— А что режим может сделать с тобой? — снова спрашиваю я, и холодок пробегает по моей спине, когда я смотрю на его лицо со следами побоев.

— Это зависит от того, какова, по их мнению, степень исходящей от меня угрозы. Учитывая, что я профессор, преподаю в университете и могу влиять на своих студентов… — Он вздыхает. — Они могут решить, что я представляю серьезную опасность. Они могут заблокировать мой сайт. Уволить меня. Довести наш семейный бизнес до такого состояния, что он перестанет приносить доход, и нам придется закрыть ресторан. Могут заплатить соседям и коллегам, чтобы те шпионили за мной. Нанять людей, которые меня изобьют. Бросить меня в тюрьму. Подстроить автомобильную аварию или что-нибудь в этом духе. Например, обставить покушение как ограбление в одном из бедных районов города.

Он произносит эти слова спокойным тоном, но с каждой паузой становится ясно, как много он об этом думал.

— В ту ночь, когда мы пили ром на веранде — тебя ведь не ограбили?

— Нет.

— Значит, они уже знают, кто ты такой. Они хотят, чтобы ты остановился.

— Да.

— Какой смысл был в том нападении?

— Это было предупреждение.

— А раньше такое случалось?

— Нет. Раньше я не был под их колпаком, но теперь, похоже, попал.

— Почему? Что-то изменилось? — спрашиваю я.

— Не знаю.

Я ни на секунду не верю его словам. Он не умеет врать, и я сразу чувствую, что сейчас он говорит неправду.

— Так что же изменилось? — повторяю я.

— Я точно не знаю. Они были не слишком разговорчивыми — они были заняты другим делом. Но если предположить…

Нет, только не это.

— Я.

Его молчание красноречивее любых слов.

— Боже мой!

Меня сейчас стошнит.

— Это не твоя вина, — быстро добавляет он. — Но ты здесь как журналист. Не важно, о чем ты пишешь — о туризме или о чем-то еще, — они, без сомнения, проверили нас, когда узнали, что ты будешь жить в нашем доме. Возможно, тщательного расследования им не потребовалось. — Луис потирает подбородок. — Я понимал, что рано или поздно они все узнают, это был лишь вопрос времени. Когда бабушка упомянула, что ты будешь жить у нас, я сразу понял, что это может привлечь внимание властей. Это было только мое решение — идти на этот риск или нет. И я ни на секунду об этом не жалею.

— Мне очень жаль. Меньше всего я хотела причинить неприятности твоей семье. Если бы я знала, то остановилась бы в отеле…

— Нет. Я уже устал волноваться. Надоело прятаться. Я не хочу подвергать опасности свою семью, но в то же время, когда я завел свой блог пару лет назад, я отдавал себе отчет, на какой риск иду. Это был мой выбор, и я разберусь с последствиями.

Но теперь, когда он рассказал мне об опасностях, с которыми столкнулся, меня переполняет тревога.

— О чем ты писал вначале? — спрашиваю я.

— В самом начале вел блог больше для себя самого, чем для читателей. Это была моя отдушина, возможность самовыразиться, когда я задыхался от ограничений, от того, что не мог открыто делиться со студентами своими мыслями, от того, что должен был молчать. У меня были друзья, которые мне помогали. Я отправлял свои заметки по электронной почте, и они организовывали их публикацию в основном из-за рубежа. Это опасно, но один из моих друзей… — Он запинается прежде, чем имя сорвется с его губ. Я не сомневаюсь, что Луис из тех людей, которые скорее умрут, чем раскроют чужие секреты. — Он хорошо разбирается в компьютерах и разделяет мои взгляды. Я бы ничего не смог сделать без него. И все же… — В его взгляде появляется беспокойство. — У него есть жена. Дети. Мы все здесь в опасности. Сначала моя аудитория была слишком маленькой, чтобы мой блог заметили власти, но она росла с каждым годом. И кто знает, чем все закончится? После смерти Фиделя правительство, похоже, с удвоенной силой взялось за таких, как я.

— А что ты будешь делать? Ты собираешься остановиться? Ведь они именно этого хотят?

Луис избегает моего взгляда, и его молчание вновь красноречивее любого ответа.

— Оно действительно того стоит?

— С какой стороны посмотреть. Может быть, мои слова заставят людей задуматься о том, что делает наше правительство. Обратят внимание на то, как мы живем. Я был бы рад, если бы так случилось.

Он неуверенно хмыкает.

— В хорошие дни я полон надежд. В плохие я сам себе задаю вопрос, зачем я это делаю. Но это того стоит. Режим создал систему, которая изматывает нас так, что от всех этих правил, бюрократии, ограничений и ежедневной рутины просто не остается сил на борьбу. — Он делает глубокий вдох. — Трудно распространять свои послания, когда правительство подвергает цензуре едва ли не каждое слово. Я не знаю, сколько кубинцев читают меня. Я делаю это потому, что надеюсь, что кто-то меня услышит, а те, кто живет за пределами Кубы, поймут, как мы вынуждены жить. Я делаю это для того, чтобы напомнить самому себе о том, что существую. Я не могу бросить это. Я не могу перестать бороться за Кубу. Я должен продолжать бросать вызов себе и другим, чтобы становиться лучше, делать больше. Я должен бороться с несправедливостью. — Он делает паузу. — Да. Оно того стоит.

— А твоя семья знает?

— Мы об этом не говорим, но думаю, что бабушка и мама что-то подозревают. И Кристина тоже. Блог я начал вести недавно, но своих взглядов я придерживаюсь уже много лет. Кристину пугали мои убеждения. Она хотела, чтобы после свадьбы я жил с опущенной головой и не привлекал внимания режима. Она и так уже потеряла слишком многое. Я чувствую себя трусом, который ведет блог под чужим именем, когда у других хватает смелости выходить на улицы и протестовать, но я люблю свою семью и хочу ее защитить. Кроме того, здесь, на Кубе, рискуешь слишком многим, если играешь не по правилам.

Неужели бабушка испытывала точно такой же страх? Богатство и привилегии удерживали ее вдали от революции до тех пор, пока она не столкнулась с ней лицом к лицу и уже не смогла отвести взгляд.

— Что теперь будет? — спрашиваю я, наблюдая, как вращаются лопасти вентилятора. Мне не важно, что именно он скажет. Каким бы ни был его ответ, я ненавижу себя за то, что мое присутствие поставило его под прицел и теперь, из-за меня, он находится под строгим наблюдением.

— Не знаю, — отвечает Луис.

Впервые в жизни я испытываю леденящий душу страх. Впервые в жизни я осознаю, насколько хрупка свобода.

Глава 18

Элиза

Пабло ушел, поцеловав меня на прощание. Он ушел воевать, а я снова осталась одна. Когда рядом со мной никого нет, я надеваю на палец подаренное им кольцо, а в остальное время ношу его на цепочке под одеждой.

До нас долетают слухи о боях, но я не получаю от Пабло никаких писем, и никто не приезжает в Гавану с весточкой от него. Он ушел на войну, а я осталась дома дожидаться его возвращения. Сейчас они воюют в Санта-Кларе, я с жадностью жду любых новостей. Я пытаюсь подслушать разговоры отца, просматриваю газеты в поисках упоминаний о сражениях. Мой брат тоже уехал, и я содрогаюсь от одной мысли о том, в какую беду он может попасть и что грозит им обоим. Может, мне нужно было уйти с Пабло? Я не могу представить себе, что живу не в Гаване, и в то же время я ужасно скучаю по нему. Я разрываюсь между зовом сердца и голосом разума, между любовью и верностью.

Наступило Рождество. Мы, как обычно, встречаем его за праздничным столом — на столе жареный поросенок, черные бобы и рис, флан[12] на десерт, шампанское льется рекой, а разговоры не касаются политики. Собралась большая семья — тети, дяди, двоюродные братья и сестры, бабушки и дедушки — дом заполнен представителями семьи Перес. Мы вчетвером выстраиваемся в ряд на гигантской мраморной лестнице в прихожей. На нас надеты лучшие наряды, а наши родители сияют от гордости несмотря на то, что здесь нет нашего брата, который тоже должен быть на семейной фотографии.

На следующее утро мы с сестрами толпимся перед рождественской елкой и открываем подарки, а родители потягивают кофе и снисходительно улыбаются.

Я всегда, сколько бы лет мне ни было, любила Рождество. Этот праздник кажется мне волшебным. Он словно стирает все, что было, и предвещает начало новой жизни, в которой все будет хорошо. Но в этом году…

Они где-то сражаются. Пока я лакомлюсь жареной свининой, а моя семья потягивает французское шампанское, Пабло и Алехандро находятся неизвестно где. Может быть, они в Санта-Кларе? Или где-то в горах, на побережье, в сельской местности?

Когда мы посещаем рождественскую службу, я сижу на скамье Гаванского собора, сложив руки и склонив голову в молитве. Я даже не знаю, о чем теперь молиться. О том, чтобы мятежники добились успеха, а Батиста пал? Или о том, чтобы мятежники проиграли, а все осталось так, как есть? Единственное, что неизменно в моих молитвах и о чем я постоянно думаю, — это о том, чтобы с ними ничего не случилось. Если Бог сохранит жизнь Пабло и Алехандро, все остальное я смогу перенести.

Новый год мы празднуем в доме друга семьи в Мирамаре. Зал забит битком представителями высшего общества Гаваны, но я замечаю, что некоторые семьи отсутствуют. После полуночи по залу проносится:

— По радио передают, что войска Гевары захватили Санта-Клару.

Я вздрагиваю, нетронутое шампанское выплескивается из моего бокала. Рядом со мной замирает Беатрис.

Мы одеты в дизайнерские платья, привезенные из Нью-Йорка, которые для нас заказала мама несколько месяцев назад. Наши юбки из органзы скользят по полу бального зала, наши драгоценности сияют под светом яркой люстры. Изабелла танцует с Альберто, Мария сидит в углу со своими друзьями, Анна стоит рядом с Беатрис.

Ропот нарастает.

— Кто-то видел машины, груженные чемоданами, по дороге в аэропорт.

Беатрис хватает меня за руку, впиваясь ногтями в кожу. Мой взгляд устремляется к родителям, стоящим в противоположном конце комнаты. Я словно маленькая девочка, нуждающаяся в их утешении и в заверении, что все будет хорошо.

Я вижу, как мать побледнела, а лицо отца стало мрачным.

— Батиста объявил о своих планах покинуть страну, — слышу я чей-то голос. — Он забирает с собой больше сотни советников и друзей.

И вдруг мне стало понятно, почему не все сегодня здесь, в этом зале — нет знакомых лиц, нет детей, с которыми я играла. Меня охватывает паника — если то, что говорят, правда, то мы остались за кормой.

Ропот превращается в крик.

— Президент Батиста бежал из страны! Да здравствует свободная Куба!

В этот момент становится очевидна степень раскола в нашем обществе. Одни встречают новость о том, что Батиста бежал, бросив нас на растерзание Фиделю и его людям, с таким восторгом, который доказывает, что все это время они притворялись. Они склонялись перед нами, а их сердца переполняла ненависть. Другие стоят в безмолвии — они парализованы пронизывающим до костей страхом.

Моя мать первая начинает действовать. Она собирает нас в тесный круг и говорит:

— Нам нужно вернуться домой. Сейчас.

Я не помню ни одного случая, когда бы мать указывала отцу, что нужно делать. Сегодня это впервые, и у меня не остается сомнений в том, что теперь она глава семьи.

Оркестр начинает играть, люди ликуют и танцуют, бокалы с шампанским поднимаются в воздух, но никто из нас не произносит ни слова. Я следую за Изабель, держа за руку Марию, и с каждым шагом сердце сжимается все сильнее. Нам требуется несколько минут, чтобы пробиться сквозь толпу, ошалевшую от полученных новостей и выпитого алкоголя. Как будто они решили, что в промежутке между бегством Батисты и прибытием Фиделя, пока Куба находится без правителя, они успеют извлечь из этого максимум пользы.

Но, пробираясь сквозь толпу, я встречаю выражение страха и отчаяния на лицах. Я не единственная, кто переживает эти чувства.

Что теперь с нами будет?

Глава 19

Марисоль

На следующий день я проснулась, с волнением предвкушая предстоящую поездку.

Сегодня мы едем в Санта-Клару, и я не могу дождаться встречи с Магдой. Утром, когда мы пили кофе в номере, Луис обнимал меня за талию. Мы целовались. Я позвонила Магде и сообщила, что мы скоро приедем. От эмоций в ее голосе у меня комок подступил к горлу. Не могу поверить, что скоро с ней встречусь.

Мы вышли из отеля и направились к машине. Луис открыл мне дверцу, затем обошел автомобиль и устроился на водительском сиденье. Несколько попыток запустить двигатель, несколько молитв, произнесенных шепотом, несколько ласковых поглаживаний приборной доски, и двигатель, наконец, оживает.

— Мы сможем добраться до Санта-Клары?

Он усмехается и пожимает плечами.

— Скоро мы это выясним.

После нескольких слов в честь Девы Марии двигатель набирает обороты, машина трогается с места, и мы выезжаем на дорогу.

Я изо всех сил стараюсь отогнать от себя беспокойные мысли о нашем будущем. О том риске, которому подвергает себя Луис, когда публикует свои записи. О той опасности, которую я привнесла в его жизнь.

— Ответы на какие вопросы ты надеешься получить? — спрашивает он, и мы прижимаемся друг к другу.

Все очень изменилось за одну-единственную ночь — мне кажется, что изменились даже пространство и время. Мы сидим настолько близко друг к другу, насколько нам позволяют потертые кожаные кресла, и держимся за руки. Его рука гладит мои волосы, моя голова лежит на его плече, наши ноги прижаты друг к другу, и эти случайные прикосновения кажутся такими естественными.

— Не знаю, — отвечаю я. — Я надеюсь, что моя бабушка доверяла Магде и делилась с ней своими секретами. А еще мне не терпится увидеть Санта-Клару. Он там сражался. По крайней мере я так думаю. В своем последнем письме он упомянул о том, что собирается присоединиться к Че.

— В битве при Санта-Кларе? — спрашивает Луис, и в его голосе сквозит неподдельный интерес. Профессор истории вернулся на свое место.

— Да. Расскажи, что ты об этом знаешь.

— Эту битву романтизируют и превозносят как поворотный пункт революции. У Батисты в Санта-Кларе было три тысячи человек. У них были танки, пулеметы, минометы. Мятежников было всего триста.

— И тот, кого любила моя бабушка, был одним из них.

— По всем расчетам, мятежники должны были быть уничтожены. Правительственные войска превосходили их в вооружении и численности. Батиста осознавал важность победы над мятежниками раз и навсегда. Эта битва должна была стать его шансом, но вместо этого стала его Ватерлоо.

— Почему? Что произошло?

— В конце концов, победу решили не пушки, а боевой дух. По крайней мере так написано в учебниках истории. — Луис пожимает плечами. — Кубинские военные устали. Они слишком долго сражались со своими собственными гражданами. И было уже невозможно закрывать глаза на беспредел, который творил Батиста. Желание повстанцев победить просто оказалось сильнее, а местные жители им помогли.

— Кто-нибудь погиб?

— Да, хотя нет никаких точных данных. Были раненые и несколько погибших, но, как обычно, когда дело касается правительства, сведения разнятся. Истина на Кубе постоянно переосмысливается и в конце концов теряет всякий смысл.

— Есть ли какие-нибудь достопримечательности, связанные с битвой при Санта-Кларе?

Может быть, я включу их в свою статью о путешествиях, которую я совершенно забросила.

— Можно посетить железнодорожные пути, где произошло сражение, товарные вагоны и бульдозер, с помощью которого был остановлен бронепоезд. Санта-Клара — это святилище Че. В городе есть музей, а сам команданте похоронен в мавзолее под гигантской бронзовой статуей самого себя. Это была последняя, самая важная битва Кубинской революции, и руководил ею он, а не Фидель.

— Это не должно было остаться без внимания.

Луис смеется.

— Да, я тоже так думаю. Теперь понимаешь, почему так много разговоров о том, что между ними были напряженные отношения — у бородатого были основания опасаться, что Че затмит его достижения. Вот почему есть подозрения, что Фидель приложил руку к смерти Че в Боливии.

— Если можно, я хотела бы все это посмотреть, посетить город и проникнуться духом тех мест, где велись сражения.

— Я так понимаю, это не связано с поисками последнего пристанища для бабушки? Ты что-то ищешь для себя, — говорит Луис, снова глядя на меня.

Я разглядываю сельскую местность вокруг.

— Я приехала сюда, чтобы узнать историю моей семьи, найти идеальное место, где можно развеять прах бабушки, но теперь я вконец запуталась. Когда мой самолет приземлился, я думала, что вернулась домой. Я в равной степени кубинка, американка и испанка, но здесь я оказалась впервые. Я не чувствую тесной связи с этой страной. Моя бабушка и ее сестры поддерживали во мне образ Кубы, но бабушка и ее сестра Изабель умерли, а другие сестры постарели. Моя связь с Кубой слабеет. Да, в Южной Флориде есть влиятельная кубинская община, я говорю по-испански и Новый год встречаю с виноградом и ведром воды. Я ем асадо, слушаю Селию Крус, но зачем все это? Мои ноги не касались кубинской земли, пока мне не исполнился тридцать один год. Теперь я здесь, и что с того? Все изменилось. Есть современная Куба с богатой историей, с новой культурой и опытом. Но я со всем этим незнакома. И никто из моей семьи незнаком. Мы уехали и не смогли вернуться. Мы застряли в Соединенных Штатах. Всегда ждали, всегда надеялись, мечтали, молились, что однажды проснемся и прочитаем в новостях, что Фидель умер, что правительство признало случившееся ужасной ошибкой, и все вернется на круги своя. Мы изгнанники, и эта надежда заложена в самой сути нашей души, она живет в нас с самого рождения. «Следующий год мы встретим в Гаване» — этот тост мы никогда не устанем повторять, но нашей мечте не суждено сбыться. И даже если это когда-нибудь произойдет, что тогда? В доме, который построили мои предки, живут русские. Куда мы вернемся? Это наша страна? А может, мы отказались от нее, когда уехали?

Я делаю глубокий вдох, давление в груди растет.

— Я иду по этим улицам, смотрю на море и хочу чувствовать себя здесь как дома, но я всего лишь гость, гость в своей же стране.

Луис берет меня за руку.

— Тогда ты знаешь, что значит быть кубинцем. Мы всегда тянемся к тому, что нам недоступно.

* * *

Мы приехали в Санта-Клару за час до назначенной встречи с Магдой. Сначала направились к Трен Блиндадо — памятнику, установленному на месте, где произошел поворот в битве при Санта-Кларе. Тогда Че с группой повстанцев пустили под откос бронепоезд, перевозивший подкрепление для войск Батисты, и в конечном счете разгромили их.

— В битве при Санта-Кларе произошло два крупных сражения, — объясняет Луис. — Че с небольшой группой людей захватил поезд, но основные силы повстанцев сражались у холма Капиро.

Мы платим за вход и совершаем небольшую экскурсию. Я делаю несколько снимков — печально известный желтый бульдозер, железнодорожные вагоны, лежащие вокруг, будто сломанные куклы.

Я пытаюсь представить себе, что мужчина из писем моей бабушки держал в руках такое же ружье, как то, что прикреплено к стене и закрыто стеклом. Думал ли он о моей бабушке, когда сражался? Осознавал ли он, насколько эта битва определит будущее Кубы?

Мы обходим музей и мавзолей, где похоронен Че. Его статую невозможно не заметить — он глядит на нас сверху вниз, словно Колосс, вылитый в бронзе.

Мы направляемся к Лома-дель-Капиро, знаменитому холму, где произошло второе сражение. Он возвышается над местностью, и отсюда открывается великолепная панорама Санта-Клары.

Над холмом развеваются два флага — официальный флаг Кубы и флаг движения Фиделя «26 июля». Под ними лежит город, где и произошла революция.

Он выглядит так, словно его давно забыли и забросили, все здания находятся в плачевном состоянии.

Туристы толпятся вокруг, щелкая фотоаппаратами и болтая на разных языках.

— События здесь произошли почти шестьдесят лет назад, и все же это кажется мне таким личным, — бормочу я Луису, наклоняя голову, чтобы никто из толпы нас не услышал.

Я смотрю ему в глаза, пытаясь прочесть эмоции во взгляде. Временами он очень осторожен и не выставляет свои мысли и чувства напоказ. Наверное, в этой стране умение скрывать свои эмоции жизненно необходимо. Но несмотря на то, как он умело прячет свои чувства, страсть и убежденность в его голосе не оставляют сомнений — он так же, как и я, тоскует по той, другой Кубе.

Магда Вильярреал живет в небольшой квартире недалеко от парка Леонсио Видаль. Ее квартирка — одна из многих, расположенных в приземистом здании с осыпающимся фасадом. Мы поднимаемся по лестнице на ее этаж. Условия, в которых она живет, резко контрастируют с тем, как живут Родригесы в Мирамаре.

В коридоре слышны звуки, доносящиеся из квартир сквозь тонкие стены. В воздухе ощущается слабый запах плесени, которая въелась в пол, потолок и стены. Лестничный пролет завален мусором. Перила потрескались и местами сломаны, ступени выщерблены, куски плитки отсутствуют.

— Так…

— В большинстве домов, где живут кубинцы? — Луис мрачно заканчивает фразу.

Я киваю.

— Бывает и хуже. По кубинским меркам это совсем неплохо.

Даже в стране, где все должны быть равны, существуют явные различия между теми, кто имеет мало, и теми, кто имеет еще меньше.

Луис стучит в дверь квартиры Магды, и мы ждем. Звук ее шагов приближается, становится все громче и громче, пока не замирает. Дверь распахивается, и невысокая женщина с темной кожей и темными волосами, подернутыми сединой, приветствует нас на пороге.

Я никогда не видела ее фотографий, ни одна не сохранилась, но я испытываю то же чувство, как при первой встрече с Анной Родригес. Я ее узнала.

Глаза Магды наполняются слезами.

— Девочка Элизы, подойди ко мне.

Ее рука дрожит, когда хрупкие пальцы сжимают мои. Браслеты на костлявом запястье звенят, ударяясь друг о друга.

— Никогда не думала, что увижу кого-нибудь из них снова, а теперь ты здесь. — Ее губы изогнулись в улыбке. — Ты похожа на свою бабушку. — Ее глаза сверкают. — И возможно, в тебе есть немного от Беатрис.

Я смеюсь, но мой смех приглушают эмоции, от которых у меня перехватило дыхание.

— Мне это уже говорили. Большое спасибо, что пригласили нас к себе домой.

Магда проводит нас в крошечную квартирку, жестом приглашая присесть. Она начинает беседовать с Луисом, с нежностью в голосе расспрашивая его о бабушке. Пока они разговаривают, я оглядываю квартиру. Везде фотографии ее семьи и друзей. В углу стоит маленький столик, покрытый белой скатертью, а на нем — раскрашенные фигурки. Они делят пространство с несколькими фотографиями, распятием, четками, парой свечей и чашей, наполненной чем-то похожим на воду.

Несмотря на попытки Кастро запретить религию на Кубе, люди нашли способы, как почитать свою веру, молясь не только в Гаванском соборе, но и у себя дома. Этот всеобщий тихий акт неповиновения поражает своей силой.

Магда, принеся извинения, уходит и возвращается с напитками. Она садится на старый потрепанный стул напротив нас. Глядя на нее, на то, как она двигается и держится, невозможно поверить, что ей уже так много лет.

Каждый раз, когда бабушка рассказывала мне о Кубе, она всегда говорила о Магде. Магда ее вырастила, в некоторых моментах она заменила ей мать. И теперь я понимаю, что еще объединяло меня и бабушку — нас обеих вырастили сильные женщины, которые относились к нам как к родным детям.

Магда расспрашивает меня о моих двоюродных бабушках, и я рассказываю ей, что привезла прах бабушки. Если раньше, когда я говорила о своей семье, мне становилось грустно, то здесь, в этой маленькой комнатке, меня наполняет радость. Я представляю себе, что моя бабушка здесь, с нами, она участвует в этом разговоре и делится своими секретами и историями. Я слышу ее в голосе Магды, вижу ее в глазах Магды. Вот что такое смерть — даже когда вы думаете, что кто-то ушел навсегда, его частичка остается в тех, кого они любили и оставили позади.

Луис сидит рядом, потягивая эспрессо, наши колени соприкасаются. Его присутствие успокаивает. За разговором проходит час, и я решаюсь спросить Магду о письмах.

— У меня есть несколько вопросов о моей бабушке. Анна подумала, что вы могли бы пролить на них свет.

— Конечно, что бы ты хотела узнать?

— Я нашла шкатулку с вещами моей бабушки. — Я рассказываю ей о письмах. — Вы что-нибудь знали о нем?

— Да.

Я наклоняюсь вперед в своем кресле.

— Я знала немного, — поясняет она. — Эти последние дни — их последние дни на Кубе — были для Элизы невыносимы. В последний день, когда я ее видела…

По ее щеке скатывается слеза.

— Что случилось?

Магда вздыхает.

— Семья уехала. Это был ужасный день. Конечно, мы не должны были этого знать. Они делали вид, что отправляются в обычное путешествие. Они давно собирались — твоя прабабушка и девочки — поехать за покупками в Европу или Америку. Они вели себя очень осторожно. Одно неосмотрительно сказанное слово, подслушанное не тем человеком, сулило серьезную опасность, особенно для такой семьи, как Пересы.

Она изображает на лице бороду. Я понимаю, какого бородача она имеет в виду. Фиделя.

— Но когда я посмотрела на лица моих девочек, я все поняла. Изабель поначалу восприняла отъезд тяжелее всех. Ее жених оставался дома. Изабель никогда не любила говорить о своих чувствах. Конечно, сестры все равно все из нее вытягивали, но обычно на это уходило много времени. Беатрис разозлилась, — продолжает Магда. — Она всегда нарывалась на неприятности. Твой прадед любил ее больше всех; как бы он ни притворялся, что одинаково относится к дочерям, это было заметно. Она выводила его из себя своими выходками, но он обожал ее. Они страшно поссорились в его кабинете накануне отъезда. Я не пыталась подслушивать, но не услышать это было невозможно — крики гремели на весь дом. Она не хотела уезжать, не хотела доставлять Фиделю такое удовольствие.

Это в духе Беатрис.

— Мария, конечно, была ребенком. Все девочки старались защитить ее, как могли. Алехандро…

Ее голос прерывается, когда она осеняет себя крестным знамением.

В горле у меня встает ком. Я привыкла к тому, что имя моего двоюродного дедушки вызывает такую же реакцию у его сестер.

— Твоя бабушка была моей любимицей, — заговорщицки шепчет Магда. — Тогда у меня не было своих детей, я еще не познакомилась со своим будущим мужем. Элиза была мне как дочь. В те времена детей воспитывали няньки — не так, как сейчас. Я вытирала ее слезы, обнимала, когда ей было больно. И после того, что случилось с тем парнем…

Мое сердце колотится.

— Революционером?

— Да.

— Пожалуйста, скажите, что она вам о нем рассказывала?

Лицо Магды мрачнеет.

— От него одни неприятности, я поняла это сразу, как только она упомянула о нем.

— Она назвала вам его имя?

— Нет, она никогда этого не делала.

Меня переполняет разочарование. Мы зашли так далеко в своих поисках только для того, чтобы вернуться туда, откуда начали.

— Сначала она, конечно, не хотела рассказывать мне о нем, но потом у нее не было особого выбора, — продолжает Магда. — Она была напугана, и ей нужна была помощь с ребенком.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать смысл ее слов.

— Простите, что вы сказали?

Она моргает.

— Я подумала, что ты именно поэтому интересуешься им. Из-за ребенка.

— Какого ребенка?

Глава 20

Элиза

Странное чувство. Все вокруг изменилось в мгновение ока. До наступления нового, 1959 года я жила в своем привычном мире, но прошло всего несколько минут после полуночи, и мир, каким мы его знали, исчез.

Когда наступило утро, новости, услышанные ночью, подтвердились. Батиста бежал и оставил нас на милость тех, кто сейчас приближается к Гаване. С ними ли Пабло? Что станет с моим братом? Надежда на их возвращение — единственная соломинка, за которую я сейчас цепляюсь.

В течение дня до нас долетают новые сплетни. Некоторые соседи уехали, к нам домой приходят родители Анны. Мы все собираемся у телевизора, пытаясь понять, что же будет дальше. Говорят, что бойцы возвращаются с гор, они одеты в оливково-зеленую форму, в руках у них оружие, а на лицах длинные жидкие бородки. Похоже, победа застала их врасплох почти так же, как и всех нас. Казалось, что Батиста будет сидеть вечно на своем троне, принося народу одни страдания. Но Фидель, подступающий к городу, несет с собой полную неизвестность.

Я сижу дома с родителями и сестрами и веду светскую беседу.

Нет, я не знала, что Мендосы сбежали с Батистой. Как жаль, что мы не успели попрощаться.

Рабочие бастуют, город празднует, но наша улица в Мирамаре пугающе тиха, если не считать разговоры соседей. Информация передается из уст в уста с такой уверенностью, будто они могут заглянуть в будущее.

К вечеру я уже не могу этого выносить. Мой желудок скручивается в узел, головокружение накатывает волнами, и я понимаю, что мне необходимо выйти на свежий воздух. Атмосфера, царящая в доме, напоминает больничную палату. Я бегу в свою комнату, переодеваюсь в брюки и хлопчатобумажную блузку, надеваю на ноги самые удобные сандалии.

Раздается стук в дверь моей спальни, и Магда входит как раз в тот момент, когда я заканчиваю одеваться, ее глаза расширяются, когда она видит меня.

— Нив коем случае.

Я не пытаюсь скрыть свои намерения, да это и не имеет никакого смысла — Магда слишком хорошо меня знает.

— Я хочу посмотреть, что происходит на улицах.

Если быть честной, я хочу найти Пабло.

Губы Магды сжимаются в жесткую неодобрительную линию.

— Я могу сказать тебе, что там происходит. То же самое, что и при Мачадо. Ты же не хочешь оказаться в таком беспорядке?

— Я выйду всего на одну минутку. Пожалуйста, не говори ничего моим родителям.

— Что все это значит?

Я хочу пойти в дом, где Пабло останавливался в последний раз, когда он был в городе. Я хочу узнать, вернулся ли он в Гавану. Мне нужно его увидеть.

— У меня есть друг. Он сражался в Санта-Кларе.

— Элиза…

Стоило Магде произнести мое имя, как я почувствовала потребность признаться ей во всех своих грехах.

— Он больше, чем просто друг, — шепчу я.

— Что же ты натворила?

Я слышу нотки беспокойства в ее голосе, и именно они заставляют меня рассказать ей правду. Родители меня бы осудили, а Магда обо мне беспокоится. Узел в моем животе затягивается.

— Я влюбилась.

Она закрывает глаза и шевелит губами, словно читая молитву.

— Он хороший человек, — возражаю я.

— Ты играешь в опасные игры. Твоя семья…

— Я все понимаю. Я только хочу убедиться, что он вернулся и с ним все в порядке.

Я не рассказываю ей всего остального; есть вещи, которыми я не готова поделиться.

Она качает головой, осеняя себя крестным знамением.

— Да сохранят нас святые.

Я иду по Пасео дель Прадо, Магда идет рядом, держа меня за руку. На ее лице выражение тревоги. Я всеми силами пыталась уговорить ее остаться дома, но ее невозможно было переубедить. Из домашних никто не заметил нашего исчезновения — все были поглощены рассказами о бегстве Батисты.

Магда смотрит по сторонам, ускоряя шаг. Улицы переполнены, люди разговаривают и смеются, повсюду следы забастовки. Они явно собираются встретить Фиделя как героя. Я подслушиваю обрывки разговоров — говорят, что кто-то запустил свиней в одно из казино, принадлежащих мафии.

Мое сердце колотится, когда мы поворачиваем с одной улицы на другую, пока не добираемся до дома, где останавливался Пабло. Двое детей сидят на ступеньках крыльца и играют в мяч, рядом с ними лежит собака. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж, а Магда неотступно следует за мной.

У меня снова начинает кружиться голова, и я жалею, что сегодня отказалась от обеда, но я не могла есть — еда казалась мне на вкус похожей на опилки. Когда я, наконец, добираюсь до квартиры Пабло и стучу в дверь, руки мои дрожат.

Магда всем своим видом демонстрирует недовольство состоянием дома.

Никто не отвечает.

Я стучу снова, на этот раз громче. Наконец я в отчаянии со всей силой колочу по двери. Открывается дверь квартиры напротив, из нее выглядывает женщина и рассматривает нас с Магдой.

— Что вам надо? — спрашивает она.

— Я ищу человека, который живет здесь.

Ее глаза сужаются, во взгляде читается подозрение.

— Уже несколько недель здесь никого нет.

Я не могу скрыть своего разочарования.

— Если он вернется, скажите ему, что его искала женщина.

Она пожимает плечами, прежде чем закрыть за собой дверь, и в коридоре раздается детский плач.

Я приваливаюсь к стене.

— Ну что, ты закончила? — спрашивает Магда. — Это не тот район, в котором хочется оказаться, когда стемнеет.

Я киваю, мои глаза наполняются слезами отчаяния.

Мы выходим из дома и направляемся к нашей машине. Пока нас не было, людей на улице стало еще больше. Их голоса все громче, а всеобщее безумие усиливается.

Я проклинаю свою глупость, которая заставила меня выйти на улицу в надежде найти Пабло.

— Нам нужно вернуться домой, — говорю я напряженным голосом.

Я никогда не видела город таким — все праздновали, но происходящее вокруг больше напоминало ликование безумцев. Какой-то мужчина с искаженным яростью лицом и с битой в руках подбежал к парковочному счетчику и начал колотить по нему снова и снова.

Сильный удар. Еще один.

Сдача внутри лязгает, автомат опрокидывается, разбивается, и монеты рассыпаются по всему бетонному тротуару. Налетают люди — дети, их родители — и хватают деньги.

Я поражена тем, как они себя ведут. И по правде говоря, меня пугает их неприкрытая ярость. Как будто долгое время люди прятали свои эмоции под плотным колпаком, их гнев, вызванный несправедливой политикой Батисты, копился годами, и теперь, когда он сбежал, злость вырвалась наружу, угрожая уничтожить все на своем пути.

Магда крепче сжимает мою руку, мы ускоряем шаг, а людей становится все больше.

Как скоро они переключат свое внимание с парковочных счетчиков на нас?

Мое сердце колотится, когда мы подходим к машине, трясущимися руками я пытаюсь открыть дверцу. Лишь со второй попытки мне удается это сделать. Мои пальцы дрожат, когда я сажусь на водительское сиденье и завожу мотор.

— Прости меня. Не нужно было сегодня выходить на улицу. Я и представить не могла, что будет такое.

— Так было в 33-м, при Мачадо, — мрачно говорит Магда. — Увидишь, все будет только хуже.

Я боюсь, что она права, и гнев закипает во мне, угрожая перелиться через край. Я злюсь на людей на улице, злюсь на Батисту, Пабло, моего брата. Что они принесли в эту страну?

Всю обратную дорогу мы молчим. Только когда мы въезжаем в ворота и оказываемся в безопасности, я испытываю облегчение. Здесь еще сохранилась видимость мира и спокойствия, но как долго это продлится? Когда насилие доберется до нас?

Магда следует за мной в спальню. Я ложусь на кровать, а она садится рядом.

— Обещай, что больше этого не сделаешь.

Я киваю, волна тошноты накатывает на меня.

— Я тебе обещаю.

— Этот мальчик…

Я слишком долго хранила эту тайну, и мне необходимо с кем-нибудь поделиться.

— Я беременна.

Очень странное ощущение — я знала свое тело в течение девятнадцати лет, я привыкла к нему, изучила все его привычки и причуды, и вдруг, неожиданно для меня, оно вышло из-под контроля.

Все началось через несколько недель после нашей последней встречи, и усиливалось постепенно. Сначала я чувствовала слабость и желание вздремнуть днем, потом появились горький привкус во рту и постоянная тошнота. Мои вкусы в еде изменились — я начала отказываться от своих любимых блюд, предпочитая то, что никогда не ела раньше. Я стала очень эмоциональной. Мне все стало понятно еще до того, как я обнаружила задержку месячных. У меня никогда раньше не было задержек, и как только это произошло, мои последние сомнения рассеялись.

После того как я призналась Магде, она стала заботиться обо мне с удвоенной силой — уговаривает меня съесть больше, чем мне хочется, поощряет мое желание поспать, гладит мои волосы, молится вместе со мной.

Сейчас, когда я совершенно не понимаю, что ждет меня в будущем, ситуация на Кубе представляется мне пугающей. Фидель назначил доктора Мануэля Уррутиа Ллео временным президентом, но все говорят, что он — марионетка Кастро. Аэропорт закрыт, никто не может вылететь из страны. Наш водитель сообщил, что видел перепуганных американских туристов, сидевших на лужайке перед отелем «Националь» с чемоданами в руках. В конце концов их эвакуировали на корабле в Ки-Уэст.

Не работает не только аэропорт — забастовка охватила всю страну. Отец все утро сердито разговаривал по телефону, пытаясь выяснить, что происходит с его рабочими.

Толпы открыли двери в Эль Принсипи и выпустили заключенных. Гавана погрузилась в безумие.

Я никуда не выхожу из дома, сижу в нашей элегантной гостиной на диване, обитом шелком, в окружении картин в тяжелых позолоченных рамах.

— Они разграбили Эль-Энканто, — говорит мама, сжав губы в тонкую линию. Для нее нет большего греха, чем посягательство на высокую моду.

Я вспоминаю те платья, которые мы раньше примеряли. Теперь они висят по всей Гаване в квартирах тех, кто раньше мог позволить себе лишь рассматривать их изображения в журналах. Нам эти платья казались воплощением волшебства. Смогут ли новые владельцы оценить магию этой красоты?

— Они ворвались в казино, — говорит отец. — И никто не пытается их остановить — ни военные, ни полиция. Все просто сдались и отдают нашу страну без боя.

— Они собираются приехать сюда? К нам? — спрашивает Мария.

Мать бледнеет.

— Не говори так. Никогда больше так не говори, — резко отвечает она.

— Но почему? — Мария выглядит озадаченной. — Они же хотят денег, а у нас их много.

Отец не обращает на нее никакого внимания.

— Сейчас повстанцы патрулируют улицы. Говорят, что члены движения «26 июля» вытеснили полицию, — его лицо краснеет. — Люди вывешивают у своих домов плакаты с благодарностью Фиделю. За что они его благодарят? Неужели они действительно думают, что он на нашей стороне? Он проповедует мир и демократию, готовясь к пиршеству на трупах своих врагов. Он выставил нас всех дураками, помяните мое слово, и я боюсь, что очень скоро все станет гораздо хуже.

Глава 21

Толпы бородатых людей, одетых в зеленую форму, заполонили город. В руках у них ружья. Они осматривают все вокруг с таким видом, будто Гавана принадлежит им — участникам движения «26 июля». Я съеживаюсь от страха при виде холодного черного металла. Они входят в город с видом добродушных и снисходительных победителей. Победители могут позволить себе роскошь испытывать счастье от своей победы, чего нельзя сказать о нас.

Я всматриваюсь в каждое лицо, надеясь увидеть Пабло. Я и хочу найти его, и одновременно боюсь встречи с ним. Я боюсь, что, когда увижу его лицо, увижу его самого в этой отвратительной форме, сердце мое не выдержит. Но я нигде его не вижу, и от этого мне больно. Неужели он никогда больше ко мне не придет?

От Алехандро тоже нет никаких вестей. Никто не знает, где он и что делает. Присоединился ли он к «26 июля»? Если нет — неужели он теперь их враг?

Мы все ждем Фиделя, который медленно приближается к городу, словно хищник, который уже поймал свою добычу, но не торопится ее съесть. Меня постоянно преследуют приступы тошноты.

— Они признали правительство Фиделя, — говорит отец.

— Они? — переспрашивает мама.

— Американцы.

— А что с выборами?

— Через полтора или два года, — отец сжимает губы. — А тем временем президент, подконтрольный Фиделю, уже отстранил всех политиков, назначенных Батистой. Некоторые члены его кабинета искали убежища в иностранных посольствах. Другие были арестованы. — Он не говорит всего остального, но я знаю правду — часть была расстреляна.

Мой отец перечисляет имена тех, кто приходил к нам в гости и обедал за печально известным столом, который мама заказала из Парижа, угощали нас мятными леденцами и конфетами. Имена тех, с чьими сыновьями я танцевала и чьих дочерей хорошо знала. Крики матери заглушают остальные фамилии.

Рукой я инстинктивно закрываю свой живот. Мне страшно от одной мысли о том, в какой мир я приведу этого ребенка.

— Они заморозили активы чиновников Батисты, — говорит отец.

Глаза моей матери тревожно расширяются.

— А наши инвестиции?

— Они не могут трогать деньги на заграничных вкладах. По крайней мере это уже кое-что. Президент Национального банка ушел в отставку. То же самое сделали президенты Сельскохозяйственного и Промышленного банков.

Снова имена друзей моего отца.

— Говорят, Батиста сейчас в Санто-Доминго, ищет убежища у Трухильо.

Значит, он в хорошей компании. Президент Доминиканы — давний друг Батисты и такой же тиран.

— Многие из ближайших советников Батисты находятся с ним, выжидая, когда он сможет благополучно вернуться.

Отец больше ничего не говорит, но я слышу невысказанную тревогу в его голосе. Уехать или остаться?

В тот вечер мы все собрались перед телевизором. Мы смотрели обращение Фиделя к толпе людей, окруживших его рядом с казармами в Гаване. Никто из нас не проронил ни слова. Где-то там, среди десятков тысяч собравшихся, должен быть Пабло…

Люди слушали Фиделя и смотрели на него так, словно он — олицетворение всех их надежд и чаяний.

Неделю назад на этом месте стоял другой человек, много лет контролировавший страну, которую ему пришлось покидать тайком. Он сбежал и бросил нас на милость тех, кто пришел сейчас. Простые кубинцы идут, чтобы увидеть Фиделя — своего Спасителя. О нем еще мало известно в Гаване, он своего рода Робин Гуд, но о нем знают самое главное — он не Батиста.

Они все ненавидели Батисту.

А мне ясно одно — Фидель тоже не святой. В Гаване нет святых.

Проснувшись на следующее утро, я увидела, что небо будто потускнело, а город словно накрыло пеленой.

Я присоединилась к сестрам, которые завтракали в столовой. Родителей за столом не было — они спрятались где-то в глубине дома. Чем сильнее Фидель вторгается в Гавану, тем больше мои родители отступают.

Как бы поступил корсар? Взял бы он в руки оружие и сражался? Или он взял бы свою хорошенькую француженку-жену и ребенка и уплыл бы на своем огромном корабле в лучшие земли?

Каждый день все больше людей уезжают из страны — уезжают друзья моих родителей, друзья Батисты. Фидель и его соратники одержимы идеей очистить страну от всех, кто связан со старым режимом, но что произойдет, когда они прольют всю кровь приближенных Батисты, которую только можно пролить? За кем они придут в следующий раз?

Еда на вкус похожа на слизь, малыш во мне протестует, но я заставляю себя проглотить то, что у меня во рту, буквально запихивая в себя завтрак.

В доме слишком тихо. Слышно, как столовые приборы царапают фарфор. Только Мария, кажется, довольна тем, что сидит в тишине. Она ест и зевает. Остальные выглядят подавленными. На улицах люди празднуют, вся страна ликует.

Мы, как и обитатели соседних домов, боимся выйти наружу, боимся услышать стук в дверь. Нам страшно, что рано или поздно наша фамилия окажется в каком-нибудь списке и до нас тоже дойдет очередь. Мы боимся уехать и боимся остаться.

— Мисс Элиза?

Наша горничная Чаро стоит в дверях столовой, широко раскрыв глаза.

— Пришел мужчина, — шепчет она, оглядываясь по сторонам и, без сомнения, ища взглядом нашу мать.

Я слышу слово «мужчина», и все остальное для меня перестает существовать. Мои сестры задают вопросы, но я их не слышу. Я даже не успеваю дослушать, что говорит мне Чаро. Я выскакиваю из-за стола и бегу через весь дом.

Он вернулся. Теперь все будет хорошо. Он в безопасности. Он жив. Одной рукой я глажу свой живот, а другой рукой открываю входную дверь, ожидая увидеть Пабло и упасть в его объятия.

Сначала меня ослепляет солнечный свет. Откуда-то издалека доносится глухой рев людей, но и он затихает.

У главных ворот, склонив голову, стоит человек, одетый в оливково-зеленую униформу и такую же фуражку. Нижнюю половину его лица скрывает борода.

Сердце мое колотится.

Я иду к нему, ускоряя шаг. Я едва не падаю, споткнувшись о камни, которыми усыпана подъездная дорожка.

Он дома. Теперь мы поженимся. Когда он узнает о ребенке, то будет счастлив, а со всем остальным мы разберемся.

Он дома, и только это имеет значение.

Он поднимает глаза, когда я подхожу ближе, взгляд его темных глаз очень серьезный, и я останавливаюсь в смущении. Глаза, которые смотрят на меня, не принадлежат Пабло. Проходит минута, прежде чем я узнаю это лицо и вспоминаю слова, сказанные мне когда-то.

Если со мной что-нибудь случится, пока меня не будет, Гильермо найдет тебя. Но этого не произойдет, потому что я вернусь к тебе, Элиза. Батиста не сможет мне помешать.

Я останавливаюсь в метре от ворот. Глаза мои наполняются слезами. Я еле держусь на ногах.

— Мне так жаль, — говорит Гильермо, но я больше не слышу его слов. Мое сознание помутилось, и я без чувств падаю на землю.

Пабло мертв, Гавана мертва, и я умерла вслед за ними.

Глава 22

Марисоль

Я сижу молча на пассажирском сиденье и смотрю на качающиеся на ветру пальмы. Магда перевернула верх дном все, что я знала о своей семье, о бабушке, о себе. Человек, которого я знала как своего деда, которого мой отец считает своим отцом, на самом деле таковым не является. Мой биологический дед — один из тех, кто поддерживал Фиделя и погиб, сражаясь во имя Кубинской революции. Он отдал свою жизнь за убеждения, которые моя семья ненавидит. Я с трудом приняла то, что бабушка полюбила революционера, но принять это…

— Как ты думаешь, твой дед знал? — нарушает молчание Луис. — О ребенке?

Я пытаюсь припомнить, как мой дед относился ко мне и моему отцу, к моим сестрам, какую любовь он проявлял ко всем нам.

Мой дед был одним из первых, с кем познакомилась бабушка, когда приехала в Соединенные Штаты. Когда, после прихода Кастро к власти, кубинцы начали покидать страну, его семья помогала вновь прибывшим адаптироваться к жизни в Америке. Его родители — мои прадедушка и прабабушка, покинули Кубу во время кубинской войны и революции 1933 года, в результате которой был свергнут президент Мачадо — генерал, сражавшийся против Испании в войне за независимость Кубы.

Дедушка родился в Соединенных Штатах, и его рассказы были не о Кубе, а о том, как Флорида росла и менялась на протяжении многих лет. Сахарная империя семьи Перес, которую чуть не уничтожил Фидель и его соратники, возродилась. Когда прадедушка умер, он оставил ее в наследство моему деду. Таким образом, впервые с момента основания компании «Перес Шугар» ею управлял человек не с фамилией Перес, а с фамилией Феррера.

По словам моей бабушки, роман у них начался очень бурно. Он влюбился в нее с первого взгляда, как только увидел сидящей в гостиной дома друга семьи в Майами. Ему потребовался целый месяц, чтобы добиться ее благосклонности, и как только ему это удалось, они поженились. Свадьба была очень простой — они ограничились церемонией в мэрии. Однажды я спросила ее, не жалеет ли она, что у нее не было пышной свадьбы.

Марисоль, это были очень трудные времена. Мы больше не думали о нарядах или вечеринках. Мы оплакивали потерю нашей страны, нашей семьи, наших друзей.

И теперь я понимаю, почему бабушка не стала медлить со свадьбой. Она была беременна, а в то время беременная незамужняя женщина вызвала бы огромный скандал, и это добавило бы горя ее семье.

— Наверняка он знал, — отвечаю я. — Она не стала бы скрывать это от него. Кроме того, мой отец родился через несколько месяцев после того, как они приехали в Соединенные Штаты. Дед наверняка заподозрил бы неладное.

Магда рассказала мне, как сильно горевала бабушка, когда узнала, что ее возлюбленный погиб в Санта-Кларе. Я могу только представить, каково ей было — девятнадцать лет, беременная, оказавшаяся в эпицентре революции, узнавшая, что человек, которого она любила, отец ее ребенка, мертв. Кому моя бабушка могла доверить свои секреты после такого? Только своей лучшей подруге и женщине, которая ее вырастила. Если бы прадедушка и прабабушка узнали правду, они были бы рассержены и возмущены, особенно принимая во внимание, кем был отец ребенка. Неудивительно, что бабушка приняла предложение дедушки. Интересно, это он попросил ее не говорить отцу правду или решение было ее собственное?

— Я бы хотела…

Мой голос прерывается, эмоции переполняют меня, и я не могу закончить мысль.

Я хотела бы знать правду. Жаль, что судьба не дала мне возможности познакомиться с моим биологическим дедушкой и от него услышать, какие у них были отношения с бабушкой.

Я любила своего дедушку, и, хотя я плохо его помню, в моей памяти он остался добрым человеком, который любил бабушку и заботился о ней. Но я жажду узнать свои корни.

Луис заводит мотор и выезжает на дорогу. Я оглядываюсь на дом Магды — мы обменялись контактами и договорились поддерживать связь.

— Твоя бабушка, должно быть, была очень храброй, раз пережила столько потерь, — мягко говорит Луис.

Да еще в таком юном возрасте.

— Так и было.

— Ты должна гордиться ею. И им тоже. Хорошо это или плохо, но в твоих жилах течет сильная кровь. Ты читала его письма к ней. Каким человеком он был?

Можно ли понять, каким был человек, прочитав десять или двадцать писем? У меня нет ответа. Поскольку я сама пишу, то лучше других знаю, как легко можно манипулировать эмоциями и словами.

— Он был хорошим человеком. — Я вспоминаю слова, которые он писал, и его размашистый почерк. — Мечтатель. Борец.

— Тогда ты можешь с гордостью говорить о нем.

Разве это так просто? Если бы он не погиб, если бы он пережил революцию и все, что за ней последовало, стал бы он выступать против злоупотреблений Фиделя или сам превратился бы в такого же монстра?

Грань между героем и злодеем очень тонка.

— Мне жаль, что он умер, — говорит Луис. — Мне жаль, что ты не смогла его найти.

— Мне тоже.

В этом вся суть — ответов больше нет, остались одни вопросы. У меня никогда не будет шанса узнать человека, чья кровь течет в моих жилах. Эта часть моей семьи ушла безвозвратно, как и бабушка.

Когда я искала ее возлюбленного, у меня оставалась надежда узнать что-то важное, а теперь я понимаю, что вопросы мои останутся без ответа. А еще меня тяготит неопределенность отношений с Луисом.

Он подносит мою руку к губам и целует мои пальцы.

— Все будет хорошо, — говорит он, словно читая мои мысли.

— Ты думаешь?

Все слишком запутанно и неопределенно.

— То, что сейчас происходит между нами, кое-что значит для меня, Марисоль, — говорит Луис, повторяя слова, сказанные в лифте отеля.

От этих слов сердце мое заныло.

— Для меня это тоже кое-что значит.

Остаток пути до Гаваны я сижу, обняв Луиса за плечи и изучая его профиль. Наши тела соприкасаются, а его губы время от времени касаются моего виска.

— Может, сходим куда-нибудь сегодня вечером, чтобы ты развеялась?

— Ты приглашаешь меня на свидание?

Он смеется.

— Да, на настоящее свидание. Я заеду за тобой и отведу на ужин — ничего особенного, но обещаю, что еда будет безупречной, — подмигивает он. — Я знаю несколько отличных ресторанов. А потом мы можем пойти потанцевать.

— Ты танцуешь? — с улыбкой говорю я.

Луис обычно такой сосредоточенный и серьезный, и мне сложно представить его танцующим. Хотя…

— Иногда танцую, только никому не говори. Бабушка научила меня, когда я был совсем маленьким.

— Меня тоже учила бабушка. Она обычно ставила старые пластинки в своей гостиной, и мы танцевали вместе. Сначала я танцевала ужасно, — признаюсь я.

— А теперь?

— А теперь я знаю несколько движений.

— Ты меня заинтриговала. Вчера меня не было дома, и сейчас нужно помочь бабушке подготовиться к ужину, но, может быть, мы сможем пойти куда-нибудь после него?

— С удовольствием.

Мы вернулись домой, и я сразу направилась в свою комнату, оставила там сумку и пошла на кухню, где Анна готовила угощение для гостей ресторана.

Она встретила меня улыбкой и поцелуем в щеку.

— Как прошла твоя поездка?

— Прекрасно. Могу я помочь вам приготовить ужин?

Я не чувствую, что готова поделиться с ней рассказом Магды, потому что до сих пор сама не могу смириться с тем, что узнала.

Анна отмахивается от меня, цокая языком.

— Нет-нет. Помощь мне не нужна — все уже почти готово. Сегодня у нас на ужин паэлья.

Я чувствую восхитительный запах — кухня пропитана ароматом желтого риса и морепродуктов. Анна готовит паэлью в огромной кастрюле — точно так же делала и моя бабушка.

— Как вы определяете меню на каждый день? — спрашиваю я.

— Все зависит от того, что мне удалось купить на рынке. Если мне повезет найти цыпленка, на ужин будет рис с курицей. Если покупаю морепродукты, то делаю паэлью. Конечно, в условиях дефицита это непросто, но мы справляемся.

— Должно быть, это действительно нелегко.

Она улыбается.

— Я люблю решать интересные задачи. Это помогает мне творчески подходить к составлению меню, а гостям очень нравится, что мы предлагаем разнообразные блюда. Ресторан — это сложный бизнес. Когда правительство разрешило нам содержать заведения, многие решили попробовать, но потерпели неудачу. Большая часть денег уходит на налоги и лицензионные сборы. А кроме этого, нужно еще составлять меню так, чтобы под него получалось находить продукты. Нам иногда приходится несколько дней потратить на то, чтобы купить молоко или яйца. Многие наши гости — преимущественно туристы, не осознают, с какими трудностями мы сталкиваемся. Они привыкли к стандартам, которые существуют в их странах, а нам приходится выкручиваться, и здесь нам на помощь приходит наша кубинская изобретательность.

Она подмигивает мне.

— Нам очень помогает, что Луис играет на саксофоне. На стенах висят фотографии, которые мой муж сделал в первые дни революции, а еду мы подаем на фарфоровых тарелках, оставшихся еще от моей бабушки. Туристы приезжают к нам насладиться кубинской романтикой и получают такую возможность.

Так вот зачем я сюда приехала? Насладиться кубинской романтикой? Конечно, я думала об этом, когда готовилась к поездке. Я настраивалась на то, что буду объективной и не позволю историям, которые слышала всю жизнь, и взглядам моей семьи повлиять на мое собственное впечатление о настоящей Кубе. Я была готова к тому, что увиденное и услышанное здесь будет кардинально отличаться от представлений моей семьи, и считала, что правда должна быть где-то посередине. Но я и представить себе не могла, насколько здесь все плохо. Во всех спорах и дискуссиях об отмене эмбарго и восстановлении отношений между нашими странами акцент в первую очередь ставится на то, что Куба — это туристический рай, в котором время остановилось. Я не имела ни малейшего представления о том, насколько трудно приходится обычным кубинцам, не осознавала серьезность и масштаб проблем, с которыми они сталкиваются в повседневной жизни.

Анна искоса смотрит на меня.

— Кстати, о Луисе… — Ее голос на мгновение прерывается. — Когда мы с Элизой стали постарше, мы часто мечтали о том, какой будет наша жизнь. Мы представляли себя подружками невесты на свадьбах друг у друга, воображали, как будем вместе растить детей и вместе станем бабушками. Мы мечтали, что наши дети будут играть друг с другом, станут лучшими друзьями и, возможно, даже влюбятся друг в друга. Мне очень приятно видеть тебя вместе с Луисом.

— Но мы не…

Я даже не знаю, как закончить предложение. Не вместе? Не влюблены?

— Я не представляю, как мы можем быть вместе, — говорю я вместо этого.

— Марисоль, не теряй веры. Вы бы прекрасно подошли друг другу. Это может показаться невозможным, но поверь мне, ты никогда не знаешь, что ждет тебя в будущем.

На последней фразе на кухню заходит Луис, обнимает и целует бабушку в знак приветствия. Я принимаюсь готовить паэлью, чтобы хоть чем-то занять себя. Щеки мои пылают. Есть некоторые вещи, которые я еще не готова обсуждать. Я скоро уеду, и что будет тогда? Будем ли мы поддерживать контакт, или эта связь исчезнет, как только мы вернемся к нормальной жизни?

Анна уходит навестить гостей, и мы снова остаемся наедине.

Луис подходит ко мне и целует меня в лоб. Он улыбается, а его пальцы гладят мои волосы. Я снова краснею.

— Ты нервничаешь, — говорит он, и его это явно забавляет.

— Да.

— Но почему? Раньше ты не нервничала.

— Я всегда немного нервничала, но в этом доме, когда здесь твоя бабушка, Кристина и твоя мать, я чувствую себя странно. Я не хочу никому наступать на пятки. И потом, есть еще кое-что. Я не хочу начинать то, что не смогу закончить; я не знаю, что я здесь делаю, — признаюсь я. — Я приехала, чтобы развеять прах бабушки, а теперь все перепуталось. Оказывается, у меня есть дедушка, о существовании которого я и не подозревала. И ты…

Я приехала сюда, чтобы написать статью о туристических местах, а теперь моя голова забита вопросами политики и несправедливости. Я приехала сюда свободной и беззаботной, а теперь я рискую оставить здесь свое сердце. Такое ощущение, словно Куба пробудила что-то во мне, и теперь я не в силах от этого отмахнуться. Да и не хочу.

— Я понимаю. — Луис со вздохом делает шаг назад. — Все очень сложно.

— Да.

Я поворачиваюсь, смотрю в его темные глаза, ища в них подсказку.

— Да, в этом ты хорош, — бормочу я.

— Хорошо в чем?

— В том, чтобы умело скрывать свои мысли и чувства. Иногда мне очень сложно понять, о чем ты думаешь.

— Марисоль, разве между нами есть секреты?

От того, как он произносит мое имя, сердце начинает биться быстрее. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как кожа покрылась мурашками.

Когда я открываю глаза, то вижу, что Луис пристально смотрит на меня, а его лицо сохраняет свое обычное непроницаемое выражение.

Луис подходит ближе, его губы прикасаются к моему лбу, а пальцами он легко проводит по моим волосам.

Он делает шаг назад и жестом указывает на плиту.

— Ужин почти закончен. Ты будешь готова через час? Я открываю рот, чтобы ответить…

В этот момент мама Луиса, Каридад, заходит на кухню и с глухим стуком ставит стопку тарелок на крошечный кухонный стол.

Луис отдергивает руку. Мои щеки пылают, и я делаю глубокий вдох.

— Ты успеешь за час собраться? — снова спрашивает он, понизив голос.

Я киваю и выхожу из комнаты. Каридад провожает меня долгим взглядом.

Глава 23

Элиза

Он храбро сражался и погиб в Санта-Кларе. У меня от него ничего не осталось, кроме воспоминаний, писем и нескольких подарков, которые напоминают мне о том, что он действительно когда-то был в моей жизни и любил меня.

А еще у меня будет ребенок.

Два дня я не вылезаю из постели. Сестры поддерживают меня, не задают вопросов, но я чувствую их беспокойство. Лишь только Магда знает всю правду, только она понимает всю глубину моих страхов и душевной боли. Она сидит рядом со мной на кровати, гладит меня по голове и уговаривает поесть и попить.

— Ради ребенка, — шепчет она.

Солнечный свет, шум, звуки улицы — все это стало для меня невыносимым, и я могу существовать лишь в полумраке и тишине своей комнаты.

Через несколько дней после того, как мой мир разлетелся на куски, мне пришлось подняться. Нагрянул новый кризис, а революцию мало беспокоят разбитые сердца и разрушенные мечты.

Она добралась до моего отца.

Когда я спускаюсь вниз, то вижу, что мама рыдает, сидя на диване в окружении Изабель и Беатрис. Марии нет — она в своей комнате с Магдой. Нам становится все сложнее оградить ее от этого ужаса.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Первая моя мысль об Алехандро. Я всегда боялась, что именно он попадет под удар, так как, не скрывая своей неприязни к Фиделю, он играл с огнем.

— Отец… — отвечает Беатрис. — Че добрался до него.

О, как я ненавижу аргентинца! Мне неприятно видеть, что Фидель ведет себя так, словно он хозяин нашей страны, но, в отличие от Фиделя, Че даже не кубинец, и потому то, что он делает, приводит меня в ярость.

— Он забрал его в Ла-Кабанью, — мрачно говорит Изабель.

Тюрьма Батисты стала теперь тюрьмой Фиделя. Вот и вся революция.

— Когда?

— Сегодня утром, — отвечает Беатрис, бледнея. — Это все, что нам известно.

В условиях новой свободы и демократии, которые Фидель принес на Кубу, они могут держать его так долго, как им заблагорассудится, и делать с ним все, что захотят.

Вот вам и прогресс.

Я боюсь, что однажды меня разорвет от гнева и никакие шелковые перчатки и платья не помогут.

— Они убьют его, — шепчет мама.

— Они не сделают этого, — говорит Изабель, но ее слова звучат неубедительно.

Они могут его убить.

По моей щеке скатывается слеза, потом еще одна, развеивая окружавший меня туман. Внезапно я осознаю, что мои страдания из-за смерти Пабло — это роскошь, которую я просто не могу себе позволить.

— Что же нам делать? — спрашивает мама.

Уезжать.

Эта мысль поражает меня, но это единственное правильное решение. В памяти всплывает образ мародерствующей толпы, опрокидывающей парковочные счетчики. Куба перестала быть для нас безопасным местом. Они забрали нашего отца. Когда они придут за остальными? Будет ли здесь в безопасности мой ребенок — все, что осталось у меня от Пабло?

Где же Алехандро?

— Мы подождем, — мрачно говорит Беатрис.

Теперь, когда Батиста больше не у власти, наша жизнь очень изменилась.

Раньше я жаловалась, что мои дни состоят из одних вечеринок, теперь же они полны ужаса и страха. Я тоскую по тому времени, когда моей единственной заботой была правильно подобранная шляпка. Наш отец остается в Ла-Кабанье, каждый день проводятся новые казни, а от Алехандро нет ни весточки. Все больше и больше друзей родителей покидают страну, направляясь в Соединенные Штаты, в Европу. Все больше и больше людей уезжают, а мы ждем, ждем, что будет с нашим отцом, ждем новостей от нашего брата, ждем, ждем, только и делаем, что ждем.

Дяде нашей матери удалось навестить отца. Мы узнали, что он жив и заточен в темной сырой камере. Изабель и Беатрис сидят рядом с матерью и держат ее за руку, пока двоюродный дедушка с мрачным выражением лица сообщает последние новости о состоянии нашего отца.

Проходят дни, недели, пока ожидание не превращается в бесконечную пытку, и мы наконец решаем отправиться в логово зверя.

Крепость, в которой располагается тюрьма, была построена в восемнадцатом веке для защиты от английских пиратов, а позже была преобразована в казарму. Сейчас она находится под властью аргентинца Че Гевары — того самого человека, о котором мне однажды говорил Пабло, называя своим другом и братом по оружию.

Мы подходим к каменной крепости, и Беатрис сжимает мою руку.

— Это плохая идея, — шепчу я, моя рука тянется к животу. Я ловлю себя на полуслове и отдергиваю руку. На меня вновь накатывает приступ тошноты.

Солнце безжалостно палит.

— Было бы лучше, если бы ты осталась дома? — спрашивает Беатрис.

Сейчас я уже не одна и жалею, что не отказалась, когда Беатрис попросила меня сопровождать ее.

Она расправляет плечи, смотрит на нависшую над ней каменную крепость, на ее лице появляется знакомое выражение — Беатрис вышла на охоту.

— Подожди меня здесь.

— Ты с ума сошла? — шиплю я. — Ты не можешь пойти туда одна.

— И что ты предлагаешь мне делать?

— Они убивают людей, Беатрис. И делают это постоянно.

В ее глазах вспыхивает гнев, а гнев Беатрис может быть очень опасен.

— Есть кое-кто, кто может мне помочь, — говорит она. Если у Беатрис есть связи в Ла-Кабанья…

Я хватаю ее за руку и притягиваю к себе.

— Ты что, имеешь отношение к движению «26 июля»?

— Конечно, нет, — с презрением отвечает она. — Но я знаю того, кто имеет.

— Твой друг? — перехожу я на шепот. — Любовник?

— Даже близко нет.

Ее взгляд возвращается к каменной крепости. Беатрис выглядит так, словно готовится приступить к выполнению неприятной работы.

У меня дрожь пробегает по спине от той ярости, что я вижу в ее глазах. Ее не переубедить.

— Прошло уже несколько дней, почти неделя. Где сейчас Алехандро? — Ее голос срывается. — Жив ли он вообще? А наш отец здесь. Что еще остается делать? Я должна попытаться.

— Беатрис…

— Ну все, хватит.

Я отпускаю ее, потому что другого выхода нет — если она не сделает то, что задумала, сегодня, то просто вернется сюда завтра. Разум покинул нас всех, и все же я больше не могу позволить себе принимать опрометчивые решения самостоятельно. Мой ребенок уже потерял одного родителя из-за этой революции, и теперь только от меня зависит его безопасность.

Я стою в тени Ла-Кабанья и смотрю, как моя храбрая, красивая, упрямая сестра входит в крепость. Я почти завидую Беатрис — завидую ее независимости, мужеству, дерзости. Только сейчас я в полной мере осознала, что беременна. Сначала мои мысли занимал Фидель, потом смерть Пабло и арест отца, а мысли о будущем ребенке отошли на второй план.

И только сейчас я полностью осознала, что стану матерью и буду самостоятельно воспитывать этого ребенка. Это одновременно и пугающая ответственность, и огромная радость.

Мимо меня проходят солдаты в рваных зеленых мундирах, их взгляды сначала устремляются на меня, потом на удаляющуюся фигуру Беатрис. До меня доносится их смех.

Еще один приступ тошноты.

Я молюсь, повторяя слова, которым меня учили в детстве и которые в последние месяцы я произносила чаще, чем за всю свою жизнь. Сейчас я молюсь за Беатрис, за отца, за брата, за моего будущего ребенка, молюсь за всех нас.

Проходят минуты, проходит целый час. С каждым мгновением ожидания усиливается мой страх — я боюсь, что, возможно, не увижу больше ни Беатрис, ни отца. Как без него мы будем жить? Примет ли нас мой двоюродный дедушка? Как мы это переживем?

И как раз в тот момент, когда моя паника достигает пика, Беатрис выходит. По ее виду не поймешь, удалось ли ей воплотить свой план. Она одинаково держится и одержав победу, и потерпев поражение.

Она останавливается в метре от меня с мрачным выражением лица.

— Я не смогла его вытащить. Но мне удалось его увидеть. Он ранен, но с ним все в порядке. Зол на меня за то, что я пришла. — Она сглатывает. — Они запихнули его в камеру с десятью другими мужчинами, словно животных в клетку.

— Что они собираются с ним делать?

— Даже не знаю. — Ее молчание красноречивее любых слов.

— Беатрис.

— Они расстреливают людей. Три раза в день. Каждый день. — Выражение ее лица становится убийственным. — Че нравится такое расписание.

На этот раз меня действительно тошнит, и содержимое моего желудка оказывается на земле передо мной.

Беатрис тут же подбегает, молча гладит меня по спине и убирает волосы с моего лица.

— Что с тобой происходит? — спрашивает она, пристально глядя на меня, как только я выпрямляюсь.

Я качаю головой, вытирая губы носовым платком, который достала из сумки. Во рту я чувствую едкий привкус.

— Сейчас не время.

Впрочем, долго я не смогу скрывать свое положение.

Беатрис не настаивает, но в глазах у нее читается вопрос. Я замечаю, что ярко-красная помада на ее губах размазана. Мне становится страшно.

— Что там произошло?

Она качает головой, закрыв глаза.

— Я в порядке. Сейчас не время.

Я обнимаю ее.

— Что же нам теперь делать? — спрашиваю я.

— Мы пойдем домой и будем ждать.

Взявшись за руки, мы удаляемся от крепости. У меня дрожат ноги. Позади нас раздаются выстрелы — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь.

Я считаю их, а слезы текут по моим щекам.

Впервые в жизни я испытываю настоящую ненависть. Она полностью заполняет меня, уничтожая все на своем пути. А потом она исчезает, и ее место занимают новые эмоции, с которыми я не в состоянии справиться.

Есть десятки способов предать свою страну — нарушенные обещания, проваленная политика, расстрелы. Но самое страшное — это предательство молчанием. Когда мы терпели выходки Батисты, нам казалось, что мы поступаем мудро. Мы думали, что, поддаваясь власти, мы играем в долгую игру, которая позволит нам сохранить наши роскошные дома, членство в яхт-клубе и вечеринки с шампанским. Мы думали, что унижения, которым он подвергал простых людей, нас не коснутся.

Я говорила себе, что быть Пересом значит больше, чем быть кубинкой, что моя фамилия возлагает на меня огромную ответственность и я должна делать то, что от меня ожидают, должна соответствовать чаяниям моих родителей. И это гораздо важнее, чем бороться за то, во что я верю, или выступать против тирании Батисты.

Все это время мы только и делали, что притворялись. Созданный нами «рай» оказался всего лишь сомнительной сделкой с дьяволом, в то время как земля под нами тряслась и разламывалась, разрушая мир, каким мы его знали.

Фидель показал нам цену нашего молчания. Мы слишком долго ждали в тишине, в то время как другие голоса говорили. Мы жили словно в мыльном пузыре, отгородившись от остального мира, и были слишком заняты нашей жизнью, чтобы вовремя осознать, что Куба изменилась, а мы остались выброшенными за борт.

Глава 24

Марисоль

В тот вечер, собираясь на ужин с Луисом, я мысленно считаю, сколько времени мы еще проведем с ним вместе. До моего отъезда остается всего три дня, и я хочу, чтобы сегодняшний вечер стал особенным и длился как можно дольше. Луис стучится в дверь как раз в тот момент, когда я уже надушилась и надела красное платье. Воздух наполнен ароматом моего парфюма.

Я открываю дверь и вижу улыбающегося Луиса с букетом подсолнухов в руке. Его взгляд скользит по моей фигуре.

От дома Родригесов мы пешком идем к Малекону, держась за руки. Когда мы подходим к кромке воды, Луис покупает две бутылки «Президенте». Мы садимся на каменный выступ, наши ноги болтаются над водой, а когда вода разбивается о скалу, мелкие брызги падают на мои голые икры.

Солнце садится, и все вокруг преображается. Местные жители выходят из своих ветхих домов, собираются на набережной, принеся с собой музыку и смех. Луис обнимает меня за плечи, притягивая ближе к себе, я утыкаюсь лицом в изгиб его шеи. Мои губы скользят по его коже, и я чувствую соленый привкус. Мои волосы развеваются на ветру.

— Я буду скучать по всему этому, — говорю я, отворачиваясь от него и глядя на море. Такое чувство, что я приехала сюда совсем недавно, а мне уже скоро уезжать. Я влетела в этот незнакомый для меня мир, и он изменил меня. Я больше не хочу писать о кубинских ресторанах и еде, я жажду писать о революциях, изгнании, потерях. Мне очень хочется написать о будущем Кубы. Я мечтаю вернуться.

После всего, что произошло, разве я смогу приехать в Майами и жить, как раньше?

Со вздохом Луис обнимает меня еще сильнее. Он ничего не говорит, да и что тут скажешь? Я надеюсь, что скоро смогу вернуться, надеюсь, что отношения между нашими странами будут улучшаться и ограничения будут сниматься. Хотя кто знает, что нас ждет? Мы всего лишь маленькая страна в мире, полном трагедий.

Я хочу узнать побольше о своем дедушке, хочу снова увидеть Анну, посетить те части острова, которые еще не успела увидеть. И конечно, хочу вернуться к Луису.

Он наклоняет мою голову к себе, сливаясь со мной в яростном поцелуе. Моя рука лежит на его груди, а пальцы сжимают ткань его рубашки.

У меня было достаточно мужчин, и мне хватает опыта, чтобы понять: наши отношения с Луисом другие. Мое сердце отдано без остатка. Никогда и ни к кому меня не тянуло так сильно. После первой встречи с Луисом у меня возникло ощущение, что я знаю его очень давно — будто мы созданы друг для друга.

Позади нас кто-то смеется и разговаривает, но все вокруг уходит на второй план. В моем мире есть только я и он.

Я люблю тебя.

Я не могу произнести вслух эти слова. Наши жизни с Луисом слишком разные, и как бы я ни пыталась, я не могу представить его частью моего мира. Точно так же я не могу представить себя живущей здесь. Как бы мне ни хотелось принадлежать этой стране, но мой дом не здесь. Это земля моей бабушки, отсюда мои корни, но я не чувствую связи с современной Кубой, как бы ни старалась. Все слишком изменилось. Здесь покоится прошлое моей семьи, эта земля не может быть моим настоящим.

И все же именно здесь моя бабушка хотела найти свое последнее пристанище. Здесь, в этой стране, которой отдала свое сердце. А может быть, она хотела вернуться к любимому мужчине? Или воспоминания бабушки о Кубе и о Пабло были настолько переплетены и неразрывно связаны, что слились воедино? Она влюбилась в Пабло здесь, на Малеконе. Слова, которые они шептали друг другу, разносились по этому воздуху, а их взгляды были устремлены на эту воду.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Луис.

— О бабушке и о ее жизни здесь.

— У тебя осталось не так уж много времени, чтобы решить, где развеять ее прах.

— Я знаю.

Я смотрю на воду, солнце садится за линию горизонта.

— Я постоянно думаю о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы он не погиб. Тогда у них был бы шанс жить вместе. Интересно, смогла бы революция разлучить их? Или они любили друг друга так сильно, что выстояли бы?

Луис подносит наши ладони к губам.

— Даже не знаю.

И я не знаю.

Мы идем по темным улицам Ведадо. Туристы уже вернулись в свои отели, а тротуары заполнены местными жителями. В этом районе, в отличие от туристических мест, нет тематических баров и государственных ресторанов, и кубинцы развлекают себя сами. Компании людей танцуют на тротуарах, дети, собравшись в кружки, играют в игры, и до нас доносится их звонкий смех.

Луис улыбается, держа меня за руку.

— Теперь ты видишь настоящую кубинскую жизнь.

— Куда мы идем?

Весь вечер его настроение меняется от серьезного к игривому, но больше всего мне нравится, когда он меня поддразнивает.

— Увидишь, — отвечает он, подмигивая.

На улицу сворачивает машина, ослепляя меня ярким светом фар, и останавливается.

Луис притягивает меня к себе, заслоняя от машины.

Это не один из тех старинных автомобилей, к которым я привыкла в Гаване. Эта машина черная, квадратная и уродливая. Она тоже старая, но напрочь лишена красоты, гламура и ноток ностальгии.

Рука Луиса на моей талии напрягается, и он отпускает меня.

Из машины выходят двое мужчин.

Они одеты небрежно, в невзрачную одежду, которая не привлекла бы моего внимания при обычных обстоятельствах. Они идут так, словно на них надета форма, и их походка выдает в них представителей власти. Им не нужно показывать удостоверения — и без документов все понятно. Они представляют правительство. Хотя Фидель уже в могиле, эти двое, без сомнения, его люди.

Все происходит очень быстро: вспышка фар, звук открывающихся и захлопывающихся тяжелых металлических дверей автомобиля, топот ботинок по потрескавшемуся тротуару, голос Луиса, шепотом произносящего мое имя, но в этот раз его шепот звучит как крик.

— Марисоль…

Он отходит в сторону, оставляя меня одну с опущенными руками стоять на тротуаре. Он сделал всего несколько шагов, но он словно оттолкнул меня от себя. Секунду назад мы были вместе, а теперь уже нет. Секунду назад я ощущала себя кубинкой, а теперь я снова американка.

Луис стоит ко мне спиной, плечи его напряжены. Прохожие ускоряют шаг, чтобы быстрее оказаться на безопасном расстоянии, никто не смотрит в нашу сторону — взгляды людей устремлены куда угодно, только не на Луиса и не на приближающихся к нему мужчин. Они изо всех сил стараются не смотреть в нашу сторону.

Мужчины останавливаются перед Луисом. Они говорят очень тихо, и мне удается разобрать лишь обрывки фраз, но этого достаточно — они забирают его с собой. И я не знаю, куда именно.

Луис садится в машину, не оглядываясь. Он не оборачивается и не просит меня сообщить бабушке и матери, куда его увозят. Он не просит позвонить адвокату. Он не сопротивляется и не пытается бороться, словно в душе он давно смирился с неизбежностью происходящего.

Взвизгнули шины, и машина уехала, увезя его в ночь и оставив меня одну. Я теряюсь в догадках, вернется ли он когда-нибудь.

Мое сердце колотится, я думаю о своем паспорте, который лежит в сумочке. Может, мне стоит пойти в американское посольство? Или вернуться в дом Родригесов и сообщить Анне и Каридад о том, что случилось? Несколько минут назад я чувствовала себя в безопасности, я была счастлива здесь, в Гаване, рядом с Луисом. Теперь меня охватил ужас.

Улицы Ведадо уже не кажутся мне такими дружелюбными. Стемнело, и я не уверена в том, что смогу самостоятельно найти дорогу обратно в Мирамар. Может, мне вызвать такси? Или пойти в какую-нибудь гостиницу и попросить о помощи?

Рядом со мной останавливается еще одна машина. Я хватаю свою сумочку и крепко прижимаю ее к груди. Я пытаюсь вспомнить что-нибудь из уроков самообороны, которые почти десять лет назад посещала по настоянию бабушки.

Марисоль, девушке, живущей одной в Майами, осторожность никогда не помешает.

Из машины выходит человек с широкими плечами. Он относится к тому типу мужчин, с которыми женщины предпочитают не ездить в лифте.

На мгновение я замираю, мой мозг пытается примириться с тем фактом, что он идет ко мне. Он протягивает руку, хватает меня за локоть и тянет к машине. Я пытаюсь вырваться, кричу и колочу его руками и ногами.

Кто-нибудь мне поможет?

А потом появляется еще один, хватает меня, они вместе поднимают меня и запихивают на заднее сиденье автомобиля.

Глава 25

Элиза

Отец вернулся домой. Вернулся избитый, окровавленный, но живой. Мы пребываем в постоянном страхе — никто не знает, почему Фидель решил отпустить его, как рыбак отпускает маленькую рыбку, непригодную для еды. Мы не знаем, когда они придут за отцом снова и придут ли когда-нибудь. Возможно, сейчас Фидель слишком занят другими, более важными делами, и ему не до нас. Но что будет потом?

Раньше в стране орудовали расстрельные отряды Батисты, сейчас мы каждый день узнаем о новых публичных процессах и казнях, которые творят люди Фиделя. Я уже почти не чувствую ни гнева, ни ужаса. Внутри меня все словно онемело — прошло уже две недели с того дня, когда Гильермо сообщил мне о смерти Пабло, а мне все еще кажется, что я сплю и мне снится бесконечный кошмар. По ночам я снова и снова перечитываю письма Пабло. Слова, написанные его рукой, оживляют его образ в моей памяти.

Почему никто меня не предупреждал о том, что любовь может причинить такую боль?

Каждый день мы собираемся перед телевизором — это уже стало традицией. Даже мама, при всем ее отвращении к происходящему — к тому, что простолюдины судят представителей высшего общества, — не остается в стороне. Всех охватило нездоровое любопытство. Наверное, во Франции, когда знать отправлялась на эшафот, люди чувствовали нечто подобное.

Сейчас достаточно одного доноса, одного неосторожно сказанного слова, чтобы подписать смертный приговор. Фидель говорит, что действует открыто и ему нечего скрывать и он не ошибается — ужас, в который погрузилась наша страна, действительно выставлен на всеобщее обозрение.

Когда кто-нибудь придет к нам на помощь? Когда же весь остальной мир осудит его?

Долго смотреть на происходящее невыносимо. Мы сидим у телевизора потрясенные, не в силах ни пошевелиться, ни произнести хоть слово. Сколько наших соотечественников погибло с тех пор, как Фидель пришел к власти? Тысяча? Две? Их имена произносят шепотом, а потом и вовсе стараются не упоминать, и они остаются висеть в воздухе, пока не исчезают навсегда.

Беатрис — единственная, у кого хватает сил разрушить чары, опутавшие нас.

— Выключи телевизор, — рявкает она на Марию.

Мария не должна этого видеть. О чем думают наши родители? Мы обязаны приложить все усилия, чтобы сохранить ее мир, чтобы защитить ее от всего этого. Задача родителей ее оберегать, но с тех пор, как Батиста бежал и Фидель вошел в Гавану, мама с папой словно оцепенели.

Глаза Марии расширяются от тона Беатрис. Будучи самой младшей, она не привыкла к такому обращению — мы всегда старались быть с ней нежными и терпеливыми. Но сейчас настали трудные времена.

Я смотрю на мерцающий огонек телевизора, пока он не гаснет окончательно. Судебные процессы проходят на стадионе Гаваны. Они судят сторонников Батисты, тех, кто служил в армии, как военных преступников. Собрались десятки тысяч людей, они ликуют и смеются, издеваются, едят мороженое и арахис, ревут, требуя крови. Гавана превратилась в Древний Рим, а стадион — в Колизей. Телевидение транслирует на всю страну, как львиные клыки впиваются в кубинскую плоть, и все это ради мести, ради кровавых развлечений. Что хорошего может нас ждать?

Может быть, в следующий раз я увижу по телевизору лицо своего отца? Или брата? Я уже из-за этого безумия потеряла одного близкого человека. Когда же все закончится? То, что сейчас происходит — это не торжество правосудия, это кровавый террор. Я думаю о Пабло, о том, за что он сражался и за что он погиб. Человек, которого я знала и любила, не хотел бы, чтобы мы дошли до такого. Нам обещали Конституцию — где она? Нам обещали конец жестокости Батисты — что пришло взамен? Мы сменили одного диктатора на другого, а мои соотечественники продолжают радоваться и ликовать. Теперь они скандируют «к стенке», буквально призывая убивать тех, кто поддерживал Батисту, тех, кто, по их мнению, пренебрегал их интересами и за это заслуживает расстрела.

По ночам мне снятся кошмары — я вижу окровавленные руки Пабло, хитрую улыбку Фиделя, белых голубей — предвестников беды, толпу, поджигающую город и требующую нашей смерти. Магда говорит, это оттого, что я переживаю из-за ребенка. Она зажигает свечи и возносит молитвы богам, но им, видимо, нет дела до спасения Гаваны.

События на стадионе влияют на настроения в городе.

Январь незаметно заканчивается, и наступает февраль. Родители наконец приходят в себя. Я слышу их приглушенные разговоры по ночам, когда они думают, что мы с сестрами спим. Прислуга ведет себя странно — они словно затаили дыхание и ждут, когда за нами придут.

Магда тоже это чувствует, она заботится обо всех нас и выступает посредником между семьей и персоналом.

Она готовит мне ванну — добавляет травы, пряности, немного духов и капельку святой воды, которую тайком вынесла из Гаванского собора.

— Это защитит тебя, — говорит она, когда я погружаюсь в воду.

С каждым днем мне все труднее скрывать свою беременность. Одежда мне еще впору, но это вопрос времени. Если бы не эта революция, если бы мы жили как раньше, а наш мир не разваливался на куски, родители давно бы уже заподозрили неладное.

Это, пожалуй, единственное, за что я могу поблагодарить Фиделя.

Никогда не думала, что способна кого-то ненавидеть так сильно, как сейчас ненавижу его. Каждый его взгляд — словно пощечина. Почему он не умер вместо Пабло?

Слезы текут по моим щекам и капают в воду.

— Тише.

Она гладит меня по волосам, напевая своим успокаивающим, глубоким голосом, и я снова становлюсь маленькой девочкой, чувствующей себя в безопасности в ее объятиях.

— Ты будешь петь колыбельные моему ребенку? — спрашиваю я ее.

Магда улыбается.

— Конечно. Так же, как пела тебе и твоим сестрам. — Она сжимает мою руку. — Я научу тебя своим песням.

В эту ночь мне снится не кровь и не мертвые глаза Пабло, а маленькая девочка с длинными распущенными волосами, своей крошечной ручкой она сжимает мою руку. Я расчесываю ее волосы до блеска, заплетаю их в косу, а она просит меня рассказать о Кубе, о моей семье. Она внимательно слушает, а я рассказываю ей нашу историю и целую ее в макушку. Ей нравится сидеть рядом со мной. Проснувшись утром, я испытываю ошеломляющее чувство потери, понимая, что это был всего лишь сон. Я чувствую, что она отчаянно нуждается во мне.

Не знаю, что на меня подействовало — ванна или хороший сон, но я чувствую себя намного лучше и вылезаю из постели. Я быстро одеваюсь и иду в столовую.

Одна из служанок слушает выступление Фиделя по радио у себя в комнате; его голос доносится из задней части дома, и у меня возникает ощущение, будто он вторгся в наше святилище. Хватит с меня его дурацких речей, хватит с меня Фиделя и его обещаний, которые он никогда не сдержит. Это лишь пустые слова нового хозяина Кубы, где одна тирания сменилось другой. У меня возникает желание попросить служанку выключить радио, но в нынешних условиях никто не может позволить себе роскошь закрыть перед Фиделем двери. Хотим мы этого или нет, но он поселился в наших домах.

Пабло мечтал о восстановлении Конституции 1940 года, но его мечтам не суждено сбыться. Вместо Конституции Фидель нам дает Основной закон, если это можно назвать законом. В соответствии с этим так называемым законом Фидель имеет право арестовывать людей и содержать их в заключении без предъявления обвинения. Но на фоне беззакония на стадионе это кажется мелочью.

Как же они не видят всего, что происходит? Те, кто сейчас одобряет жестокость Фиделя, совсем недавно сопротивлялись жестокости Батисты. Неужели они поддерживают Фиделя только потому, что ненавидят нас? Потому что они хотели жить так, как жили мы? Неужели они верят, что Фидель — эдакий Робин Гуд, который забирает деньги у богатых и раздает их бедным? Что начнется, когда все деньги будут вывезены из Гаваны? Остановится ли он или продолжит грабить?

Служба в армии под началом Батисты является основанием для смертного приговора. Что еще Фидель придумает себе в оправдание, чтобы продолжать уничтожать своих противников?

Когда я вхожу в столовую, то вижу сестер, которые молча едят, сидя за обеденным столом, привезенным из Парижа.

— Где Беатрис? — спрашиваю я, заметив, что ее место пустует.

Изабель хмурит брови.

— Я не знаю, она уже ушла, когда я проснулась. Ты чувствуешь себя лучше?

Неужели она что-то подозревает?

— Да, спасибо.

Я смотрю на кольцо со сверкающим бриллиантом на ее пальце и вспоминаю о кольце, спрятанном в моей комнате, надеть которое у меня не хватает смелости. Я хочу все им рассказать. Я хочу с ними поделиться, но мне страшно. Я боюсь, что разобью им сердце, что семья отречется от меня за мое предательство. Мне страшно. Пабло погиб, сражаясь на стороне злых сил, которые сейчас разрушают нашу страну, которые бросили в тюрьму нашего отца, которые избивали его и обращались с ним хуже, чем со скотом. И которые еще могут вернуться, чтобы убить его. Пабло сражался на стороне тех, кто сейчас превратил убийства в кровавое развлечение.

Как я могу им признаться?

— Изабель, Элиза… Беатрис… — Магда вбегает в комнату, в глазах ее слезы, а голос дрожит.

Она падает на пол, и при виде ее меня сковывает страх. Изабель подходит к ней первой, берет за руки и поднимает.

— Что случилось? Что случилось?

Низкий, пронзительный звук вырывается из груди Магды, и мой мир рушится.

Только не Беатрис. Я не могу потерять еще и сестру.

— Где Беатрис? — спрашиваю я, и мой голос звучит спокойно, несмотря на охвативший меня ужас. Возможно, я просто уже начала привыкать к насилию. Может быть, Беатрис снова пошла в Ла-Кабанью? Может быть, она сейчас в тюрьме?

Магда делает глубокий вдох, ее трясет.

— Она снаружи. Она… она нашла его. — Рыдание срывается с ее губ.

— Кого его? — спокойно спрашивает Изабель.

Не дожидаясь ответа, я выбегаю во двор и бегу к главным воротам. Перед домом начинает собираться толпа — садовники, прислуга — кто-то зовет меня по имени, но я могу думать только о Беатрис…

Мои шаги замедляются.

Она сидит на дорожке, посыпанной гравием. Подол ее платья — одного из тех, что мы купили совсем недавно, когда мир наш был прежним, — касается земли. Если бы не окружающая обстановка, она выглядела бы как дебютантка, позирующая для светской фотографии. Если бы ее платье, ее руки и тело, лежащие у нее на коленях, не были испачканы кровью.

Я поняла все в тот момент, когда она посмотрела на меня.

У меня подкашиваются ноги, и я опускаюсь на землю рядом с ней. По щекам текут слезы — я понимаю, что плачу, но я не чувствую этого. Я словно оторвалась от своего тела, покинула его и улетела к небу. И сейчас я оттуда гляжу на всех нас и молюсь за спасение наших душ.

— Они его выбросили, — бормочет Беатрис. Я беру ее за руку. — Перед воротами. Мимо проезжала машина, потом она остановилась, — слезы текут по ее лицу. — Дверь открылась, и я увидела его — он такой тощий, правда? Должно быть, он давно ничего не ел. — Ее пальцы дрожат, когда она гладит лицо, так похожее на ее собственное. — Когда он упал на землю, он был уже мертв. Я пыталась…

Я смотрю на Беатрис, потому что смотреть вниз, на брата, у меня просто нет сил.

Толпа вокруг нас растет, слуги кричат, Изабель и Магда плачут. Наши родители и Мария не должны этого видеть.

Взгляд Беатрис встречается с моим, я вижу в нем стальной блеск.

— Когда-нибудь они заплатят, — клянется она.

— Да, так и будет.

Я смотрю в глаза мертвого брата.

Глава 26

Марисоль

Когда с моей головы сняли мешок и я смогла осмотреться, то поняла, что оказалась в серой невзрачной комнате. Она выглядела так, словно в ней никто не живет. В центре стояли два кресла, в углу — стол с включенной настольной лампой, желтым светом освещавшей помещение, в другом углу — старый диван. На грязном полулежал вытертый ковер.

Мои руки не были связаны.

Передо мной стоял тот самый человек, который схватил меня на улице. Лишь только я открыла рот, чтобы попросить его не причинять мне вреда и узнать что-нибудь о Луисе, он вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Я осталась одна.

Что они собираются делать со мной? Допросить? Изнасиловать? Убить? Как долго они могут держать меня здесь? Узнает ли кто-нибудь, что со мной случилось?

По моему лицу катится слеза. Потом еще одна.

Дверь открывается.

В комнату входит другой мужчина — он выглядит гораздо старше. Его движения плавные, в руке он держит элегантную трость. Одет он в аккуратно выглаженную гуаяберу и накрахмаленные брюки, а на ногах у него начищенные до блеска черные ботинки. Если первый мужчина источал опасность, то этот олицетворяет собою власть. Он входит, и дверь за его спиной захлопывается со зловещим стуком.

Несколько секунд мы оценивающе смотрим друг на друга. Вошедший высокий и худой. Волосы седые, лицо испещрено морщинами, глаза темные и смотрят на меня с прищуром.

Он делает шаг вперед.

— Мы не причиним тебе вреда, — говорит он по-испански. Тон его голоса удивительно мягок для такого человека — судя по его виду, он настолько влиятелен, что может послать любого на смерть одним росчерком пера.

Я уже почти готова ему поверить, но ловлю себя на мысли, что, возможно, это часть их плана — сначала успокоить своих врагов, усыпить их бдительность, а потом атаковать.

— А тот мужчина, который был со мной? Ему вы не причините вреда?

Луиса они тоже прячут где-то здесь? Может быть, он в соседней комнате?

— Конечно, нет. Но, боюсь, я не могу сообщить о местонахождении мистера Родригеса.

Мой желудок сжимается, когда я слышу фамилию Луиса. О такой угрозе он и предупреждал меня с самого начала. Выйду ли я из этой комнаты живой?

— Не можете? Или не хотите? — спрашиваю я с дрожью в голосе.

— Не могу.

Он говорит с осторожностью человека, который тщательно подбирает каждое слово. Не знаю почему, но его вежливый тон еще больше пугает меня. Мягкость его голоса не вяжется с сегодняшними событиями. Какова его роль во всем происходящем?

Я стараюсь успокоиться и собрать остатки мужества.

— Тогда почему я здесь? Что вам от меня нужно?

Он не отвечает, а вместо этого подходит к свободному стулу и ставит его передо мной. Садится, скрестив руки на груди и положив ногу на ногу. Что-то в этой позе кажется мне знакомым. Он смотрит на мою руку, и его взгляд останавливается на кольце.

Я инстинктивно сжимаю пальцы в кулак.

— Марисоль Феррера.

Холодок пробегает по спине, когда он произносит мое имя. Значит, они следили не только за Луисом — я тоже у них на прицеле. Возможно, они считают, что я ему помогаю? Может быть, они решили, что я — одна из тех, кто публикует его блоги за границей? А может, мое задержание связано с тем, что я ездила по стране, общалась с людьми и задавала им вопросы?

Мужчина переводит взгляд с кольца на мое лицо, а потом снова смотрит на кольцо.

— Ты не ушиблась? Я велел им обращаться с тобой помягче.

Неужели все кубинские похитители такие вежливые? Почему-то я в этом сомневаюсь. И все же его слова меня впечатляют. Он им велел, а не попросил. Да, он здесь главный.

— Меня схватили на улице. Как я должна себя чувствовать?

Я вижу сожаление в его темно-карих глазах.

— Понимаю и приношу свои извинения за произошедшее. Но я просто не знал, что делать.

— Но почему? Что вам от меня нужно? — снова спрашиваю я, вспоминая слова Луиса. За мной следили все время с момента моего приезда на Кубу?

— Вы привлекли внимание властей. Они и так уже давно следят за мистером Родригесом, а тут еще ты приехала на Кубу в качестве журналиста. Твоя семья известна тем, что поддерживает политику Соединенных Штатов, направленную на борьбу с кубинским режимом, и поэтому находится под прицелом нашего правительства. Как только ты прибыла в аэропорт, информация сразу была передана по инстанциям.

— А вы кто? Вы разве не имеете отношения к правительству?

Он слегка наклоняет голову, словно соглашаясь с моими словами.

— Я уже не так плотно связан с ними, как когда-то, но некоторые контакты у меня сохранились. Мне тоже сообщили о твоем прибытии.

Почему? Как же мне из этого выбраться? Все эти люди играют по своим правилам, с которыми я не знакома. Я не знаю, что мне делать и как себя вести.

— Вы следили за мной?

Он кажется почти смущенным.

— Я пытался защитить тебя. Когда я увидел твое имя, то попросил моих людей присмотреть за тобой, чтобы быть уверенным, что пока ты находишься в Гаване, тебе никто не причинит вреда. Но мистера Родригеса я защитить уже не мог — им занимаются слишком высокие инстанции.

— Почему вы заинтересовались мной? Вы знали мою семью до того, как они покинули Кубу?

Он слишком молод, чтобы быть ровесником моих прадедушки и прабабушки. Он кажется едва старше моих двоюродных бабушек…

Его рука дрожит, когда он засовывает ее в карман, и что-то в этом движении, в его позе — эта небрежная элегантность — кажется мне таким знакомым…

Когда он снова заговорил, отвечая на мой вопрос, я услышала напряжение в его голосе.

— Ты похожа на нее.

Последний кусочек пазла встает на свое место. Я чувствую, что сейчас заплачу.

Конечно же.

Я вижу в нем черты моего отца: глаза, манеры, телосложение.

— Я все поняла. — Я делаю глубокий вдох. — Вы тот самый человек из писем, да? Моя бабушка любила вас, а вы любили ее.

На его лице мелькает удивление, и он кивает.

События этого вечера обрушиваются на меня снова и снова, и мне требуется время, чтобы собраться с мыслями, чтобы справиться с этим новым поворотом. Каждый день моя поездка на Кубу все больше выбивает меня из колеи. Когда-то давно моя бабушка была влюблена в революционера. Человек, которого я всю жизнь считала своим родным дедушкой, на самом деле таковым не являлся. Мой биологический дед — революционер, один из сподвижников Фиделя, и теперь он, живой и невредимый, сидит напротив меня.

Интересно, что именно ему известно? Знает ли он, что моя бабушка была беременна от него? Знает ли он, что я его внучка?

— Письма не были подписаны, поэтому я не знала вашего имени. Я думала, вы умерли. Ноя… искала вас.

— Меня зовут Пабло Гарсия, — отвечает он.

Моего деда зовут Пабло Гарсия. Вроде бы так просто, но за этим скрывается целый мир.

— Почему вы заинтересовались мной? — уже более мягким тоном я повторяю свой вопрос, не сводя с него глаз.

— Потому что однажды я уже подвел Элизу, и я не могу подвести ее снова, — отвечает он. — Все эти годы я надеялся хоть что-нибудь услышать о твоей семье. Я следил за Анной Родригес и Магдой Вильярреал, потому что они были важны для твоей бабушки. Как я уже сказал, когда ты сюда приехала, твое имя сразу привлекло пристальное внимание властей. У меня еще остались друзья в правительстве, поэтому меня тоже проинформировали. Разве я мог оставить без присмотра внучку Элизы? Прошу прощения за обстоятельства, при которых произошла наша встреча. Я не собирался препятствовать твоему путешествию, я всего лишь следил за тобой, чтобы быть уверенным, что ты в безопасности. Но когда я увидел, что полиция собирается арестовать Луиса, у меня не осталось выбора. Я не хотел, чтобы они забрали и тебя, поэтому организовал твое похищение.

— Вам известно, где сейчас Луис? — спрашиваю я.

— Он жив. Сейчас они просто допрашивают его. Если с ним что-то случится, я узнаю.

— Что я могу для него сделать?

— В данный момент? Ничего. Я делаю все, что могу, но мне нужно время. Твое участие лишь усугубит ситуацию — Луиса могут заподозрить в шпионаже. — Пабло откашливается. — Может быть, пока мы ждем, познакомимся поближе? Ты не могла бы рассказать мне о твоей бабушке?

Несколько секунд я сижу молча. Я изучаю его, стараясь найти подтверждение того, что он хороший человек.

— Вы хотите, чтобы я вам доверяла.

— Да.

— Но я вас совсем не знаю. Мне известно лишь то, что много десятков лет назад моя бабушка была в вас влюблена. Кроме того, у меня есть письма, написанные вами. Разве этого достаточно?

— Да, я понимаю, но, пожалуйста, дай мне шанс.

Он на мгновение поднимает глаза к потолку, а когда снова смотрит на меня, я замечаю в его глазах слезы.

— Как сейчас она живет?

— Бабушка умерла. Полгода назад, — быстро отвечаю я. Он на секунду закрывает глаза. Когда он их открывает, я вижу, что в его взгляде появился влажный блеск.

— Мне очень грустно это слышать. Что случилось? Она заболела?

Он задает этот вопрос смиренным тоном человека, который уже видел, как его близкие умирают от различных болезней. У меня сжимается сердце от искренности в его голосе.

— Нет. Все произошло неожиданно — сердечный приступ во сне. Врачи говорят, что она ничего не почувствовала и ушла быстро и безболезненно. Утром ее обнаружила экономка.

— По крайней мере ей не пришлось страдать, — говорит он, прижимая кулак к груди в области сердца. — Зачем ты приехала на Кубу?

— Незадолго до смерти бабушка оставила завещание, в котором попросила кремировать ее и развеять прах на Кубе. Она всегда хотела вернуться сюда и ждала, когда закончится правление Кастро…

Произнося последнюю фразу, я испытываю страх, так как не знаю, с кем я сейчас говорю — с человеком, которого любила моя бабушка, или с верным последователем Фиделя.

— Уверен, что в Майами многие разделяют это чувство, — сухо комментирует Пабло.

Он знал, что бабушка жила в Майами или это просто удачная догадка? С тех пор как я приехала в Гавану, он не спускал с меня глаз. Что еще он знает обо мне? Откуда он знает, какой стала фамилия бабушки после свадьбы?

— И ты решила остановиться у Анны?

Я киваю.

— Элиза часто говорила о ней, — продолжает Пабло. — Мы никогда не встречались, но Элиза столько о ней рассказывала, что мне казалось, будто мы с ней давно знакомы. Она очень любила Анну. Твоя фамилия и адрес Анны — я сразу понял, что ты имеешь отношение к Элизе.

— Анна сказала, что бабушка закопала шкатулку на заднем дворе родительского дома. Я нашла там ваши письма и кольцо.

Он переводит взгляд на мою руку.

— Анна поделилась со мной тем, что знала. Потом она рассказала мне о Магде, а Магда поведала еще больше. Но я одного не могу понять — Магда сказала, что вы погибли в битве при Санта-Кларе в канун Нового года. Бабушка никогда не рассказывала о вас. Мы с ней были близки, она меня вырастила, и мне хотелось бы узнать эту часть ее жизни. Я пытаюсь найти ответы на вопросы, пытаюсь понять, что же тогда произошло. Магда сказала, что о вашей смерти бабушке сообщил ваш друг, некий Гильермо.

— Я едва не погиб. В Санта-Кларе царил хаос. Я отправился с Че и его войсками в город в конце декабря.

— Вы с Че были друзьями?

— Я бы не сказал, что мы были друзьями. Соотечественники по обстоятельствам, а не по рождению. Он приехал сюда из Аргентины в поисках сражений. Он хотел организовывать революции по всему миру.

— Но ведь его многие любили, разве нет?

— Так и было. Он был очень харизматичен, и его бойцы смотрели на него с восхищением. — Пабло пожимает плечами. — Меня больше интересовала Куба, а не революция. В те дни я мечтал о свободе. Свободе от тирании Батисты, о том, чтобы мы перестали быть игрушкой в руках американцев. Я хотел, чтобы остров был демократическим и независимым, а кубинский народ сам определял свое будущее. Иногда мне казалось, что Че просто нравится драться.

— И все же вы сражались рядом с ним.

— Да. Мы с ним в некотором роде были братьями. Мы не всегда любим своих братьев, не всегда согласны с ними, но, если нужно, мы берем в руки оружие и сражаемся бок о бок. В те дни это было правильно.

— Итак, вы отправились в Санта-Клару.

— Да. Элиза не хотела, чтобы я уезжал. Она боялась, что что-то может случиться со мной, с Кубой, с нами. Да и я не хотел оставлять ее одну. Но после того, как я вышел из тюрьмы благодаря помощи Элизы и твоего прадеда, мои дни были сочтены. Батиста был полон решимости показать пример мятежникам. Если бы я остался в Гаване, то рано или поздно оказался бы перед расстрельной командой. Это был вопрос времени.

— Вам было страшно?

— Да, я был напуган. В молодости я бы ответил, что ничего не боюсь и готов умереть за свою страну. Но у стариков есть преимущество перед молодыми — мы можем позволить себе говорить правду. Я боялся умереть. Боялся никогда больше не увидеть Элизу. Боялся, что мы проиграем и все наши усилия окажутся напрасными. Но пока мы ехали в Санта-Клару, мой страх отступал. Нас встречали люди, которые выходили из своих домов или с полей, где работали. Они нас подбадривали. Обувь у них была поношенная, одежда грязная, но в глазах светилась надежда. В нас они видели свое будущее. Будущее Кубы. Меня стала наполнять гордость. Я в полной мере ощутил, что мы служим чему-то более великому, чем мы сами, и, если мне суждено встретить смерть, она не будет напрасной. Молодые мужчины часто мечтают стать героями. Мы поняли одно: что бы ни случилось в Санта-Кларе, нас будут помнить, как героев.

— Почему вы решили сражаться?

— Я познакомился с Фиделем, когда изучал право в Гаванском университете. У нас были общие занятия, и однажды вечером после лекции мы пошли выпить. В те дни он был так увлечен, что я легко поддался его словам, его энтузиазму и мечтам о переменах. Мы были поглощены идеей свержения Батисты. Нас настолько захватил дух борьбы, что мы почти перестали думать о будущем. Мы оба считали, что Куба должна стать свободной, но в то время мы не понимали, что наши взгляды на то, как эта свобода будет выглядеть, расходятся. Мы даже представить себе не могли, насколько реальность будет не похожа на ту жизнь, о которой мы мечтали, когда были фактически детьми, играющими в революцию.

Меня удивляют искренность и нотки сожаления в его голосе.

— А что бы вы изменили, если бы могли?

— Все. Ничего. Кто может знать, как все сложится?

— Что случилось в тот день в Санта-Кларе?

— В Санта-Кларе я был ранен. Нас было несколько сотен. Небольшая группа пошла с Че. Остальные, в том числе и я, вооружившись гранатами, отправились захватывать холм. Нас вел Эль Вакерито.

— Эль Вакерито?

— Роберто Родригес Фернандес. Он погиб в Санта-Кларе. Ему было всего двадцать три года.

Он произносит эти слова таким будничным тоном, как будто погибнуть на войне — обычное дело.

— В армии Батисты было почти четыре тысячи солдат, танки, самолеты. Нас превосходили в численности и вооружении.

— Но вы победили. Я видела мемориал, поезд.

Кажется, ему приятно слышать мои слова.

— Да, все верно. Солдаты Батисты устали сражаться. Когда мы захватили поезд с подкреплением, отправленный Батистой, все закончилось. Батиста бежал в первые часы Нового года, а мы направились в Гавану. Я потерял много крови, и началось заражение. Я чуть не умер — врачи решили не перевозить меня в Гавану, поэтому я остался в Санта-Кларе до выздоровления. В суматохе Гильермо решил, что я умер. К тому времени, когда я уже поправился достаточно для того, чтобы связаться с Элизой, Батиста покинул страну и Фидель захватил власть. Повсюду начались забастовки, и Куба погрузилась в хаос. Я должен был вести себя очень осторожно — в то время мне нечего было предложить Элизе, а ее семья никогда бы не одобрила наши отношения. Я поехал в Гавану, чтобы повидаться с ней. Не успел я опомниться, как узнал, что ее отец в тюрьме. Новая власть охотилась за всеми, кто раньше поддерживал Батисту. И уже шли разговоры о том, чтобы отобрать плантации у элиты. В этих обстоятельствах семья Перес была доступной мишенью.

Меня поражает то, как он описывает режим. Он говорит так, словно революция Кастро не имела никакого отношения к той революции, за которую боролся он.

— Его содержали в Ла-Кабанья, — продолжает Пабло.

Холодок пробегает у меня по спине, когда я вспоминаю очертания этой тюрьмы.

— Им занимался Че. У меня было несколько козырей, и я знал, как сильно Элиза любила своего отца. От него зависело благополучие их семьи, и, если бы с ним что-то случилось, сердце Элизы было бы разбито.

Вот та часть истории, которую мне не удалось узнать из писем и рассказов Магды и Анны.

— Прежде чем отца Элизы освободили, я с ним встретился. Он пообещал мне сообщить Элизе о том, что я в безопасности, и о том, что я ее люблю и приду за ней тогда, когда у меня будет что ей предложить. Я попросил его передать Элизе письмо. Мне казалось, что он был мне благодарен за помощь, но в то же время он смотрел на меня так, словно я был одним из этих преступников в зеленой форме. И все же у меня оставалась надежда. Я надеялся, что когда-нибудь наша с Элизой мечта о совместном будущем, мечта, которая поддерживала меня, пока я сидел в тюрьме, пока сражался в горах, сбудется. А потом они убили Алехандро, — говорит он с грустью во взгляде. — Его я уже не мог спасти.

— Что случилось?

Всю свою жизнь я знала, что когда-то у моей бабушки был брат, но для нее и для ее сестер воспоминания о нем были слишком болезненными, поэтому о нем никогда не говорили.

— Я не был с ним знаком лично, но много слышал о нем. Он пользовался популярностью, был харизматичен и имел все шансы повлиять на будущее Кубы. Кое для кого он представлял реальную угрозу, поэтому было решено с ним расправиться.

— Он не участвовал в движении «26 июля»?

— Нет, не участвовал. Как только я узнал об убийстве Алехандро, то сразу захотел встретиться с Элизой, чтобы утешить и поддержать ее. Но в то же время я боялся, что мое появление оскорбит их — ведь я был частью той силы, из-за которой они столько потеряли. Так что некоторое время я держался в тени и считал, что поступаю благородно. Но потом, в какой-то момент, я понял, что отец Элизы нарушил свое обещание — он не передал ей моего письма. Также я узнал, что Гильермо сообщил Элизе о моей гибели. Она думала, что меня больше нет. После всего, что пришлось пережить твоему прадеду, я не виню его за этот поступок. Моя собственная семья отреклась от меня, когда я присоединился к Фиделю. Последнее, что мне сказал родной отец, — что я предал свою страну и свой народ. А еще он сказал, что ему стыдно за то, что я его сын. Я не хотел, чтобы Элиза чувствовала то же самое. Мне была невыносима мысль о том, что я разрушил ее мир, который она так любила. Как только я понял, что произошло, то пришел к ее дому, но садовник сказал, что вся семья уехала — они бежали в Соединенные Штаты, и никто не знал, когда вернутся. Это было в марте. Я убеждал себя в том, что там ей будет безопаснее. Ты не представляешь, с каким страхом все мы жили в те дни. Боялись все, даже приближенные к Фиделю. Возможно, именно приближенные боялись больше других. Ему ничего не стоило приговорить человека к смерти. Приходилось выживать, следуя его приказам и соглашаясь с каждым его словом. Те, кто этого не делал — а среди таких было много хороших людей…

Его голос срывается, и я вижу того человека, которого любила моя бабушка. Весь его облик выражает серьезность и безмерную печаль оттого, что добрые намерения и надежда на лучшее привели к ужасу и катастрофе.

— Расстрельные команды, кровь… — Он закрывает глаза. — Я верил не в это. Я боролся не за это. Но я не мог сдаться. Мы зашли слишком далеко, чтобы бросать нашу страну. Главная проблема заключалась в том, что никто из нас толком не понимал, что именно делать, чтобы осуществить необходимые преобразования на Кубе. Слишком много задач нужно было решить. Поэтому я остался в стране, чтобы работать. Я хотел помочь с правовой реформой. Одной из целей революции было возвращение Конституции 1940 года. Но вместо этого у нас появился Основной закон. Я работал каждый день. Я копил деньги и строил планы. В сентябре 1960 года Фидель поехал в Нью-Йорк, чтобы выступить перед Организацией Объединенных Наций. Я был в составе делегации. Я поехал в надежде на то, что, оказавшись там, смогу найти Элизу. Я знал, что она живет во Флориде. У меня не было ее адреса, но я нашел штаб-квартиру сахарной компании твоего прадеда в Палм-Бич. Большую часть своих сбережений я потратил на то, чтобы добраться туда, и когда мне это удалось, отец Элизы встретился со мной в своем офисе. Еще до встречи у меня появилось чувство, что Элиза больше не принадлежит мне. Я понимал, что не смогу обеспечить ей безопасность. Куба была в смятении, и я не смог бы защитить Элизу, дать ей ту жизнь, которую она заслуживала. Кроме того, фамилия Перес была слишком известна на Кубе. В стране наступили такие времена, что носить известную фамилию стало просто опасно, тем более для элиты. Фидель национализировал сахарную промышленность. Велись разговоры о том, что правительство конфискует имущество тех, кто уехал. А потом при встрече твой прадед сообщил мне, что Элиза вышла замуж. Я не почувствовал злорадства с его стороны, скорее наоборот. Он показал мне свадебную фотографию, на которой твоя бабушка в свадебном платье стояла рядом со своим мужем.

Боль читается в его взгляде.

— Она выглядела счастливой. Она была в безопасности. Ее отец сказал мне, что они с ее мужем быстро полюбили друг друга и скоро поженились. И у них уже был ребенок. Что мне оставалось делать? Элиза была счастлива. Она жила той жизнью, о которой мечтала — она стала женой и мамой. А я в это время сражался за страну, которая разрушалась на моих глазах. Я не отношусь к категории мужчин, способных вторгнуться в жизнь женщины, не имея ничего за душой. Так поступают только бесчестные люди. Поэтому я вернулся на Кубу и работал с Кальдерио над реформой юридической системы. Потом я работал над составлением учебной программы для студентов, изучающих право.

На этих словах Пабло улыбнулся.

— Наконец, я встретил свою Джулию, и мы поженились. У нас родились дети и сейчас уже шестеро внуков. Конечно, это не та жизнь, о которой мы мечтали с Элизой, но чем старше я становлюсь, тем больше ценю то, что дает жизнь. Я благодарен судьбе за то, что живу счастливо, пусть это не то счастье, о котором я когда-то мечтал.

У меня такое чувство, что, говоря эти слова, он имеет в виду не только мою бабушку. Он показывает на мою руку.

— Можно посмотреть?

Я киваю, снимаю кольцо с пальца и кладу ему в руку.

Его глаза переполняют эмоции.

— Оно принадлежало моей бабушке, — снова улыбается он. — Тогда у меня было немного денег, но я хотел дать Элизе обещание, в которое она могла бы поверить, поэтому подарил ей это кольцо. Конечно, Элиза не могла носить его на руке, поэтому, когда мы не были вместе, она носила его на цепочке, у сердца.

— Раз это кольцо семейная реликвия, может быть, вы хотите его вернуть?

Он качает головой и кладет кольцо обратно мне на ладонь.

— Оно предназначалось тебе. — Он на мгновение замолкает. — Ты похожа не только на Элизу. Когда я смотрю на тебя, то вижу черты своей матери…

— Когда вы это поняли? — спрашиваю я, а сердце мое бешено колотится.

— Когда увидел кольцо. А потом заметил, насколько сильно ты похожа на мою мать. — По его щеке стекает слеза. — У меня есть сын или дочь?

— Сын.

— Расскажи мне о нем. Пожалуйста.

Я выполняю его просьбу. Я рассказываю ему о своей семье, но не перестаю при этом думать о Луисе. Я мысленно молюсь за его безопасность и жду, когда вернется человек Пабло и сообщит нам о том, что ожидает Луиса.

— Ты расскажешь им обо мне? — спрашивает Пабло, когда я заканчиваю. В его словах и тоне я чувствую нерешительность и страх того, что он может быть не принят моей семьей из-за политических убеждений и разногласий.

Революция разделила очень много семей, и наша — не исключение.

— Да.

— Как ты думаешь, они захотят со мной познакомиться? — спрашивает он, и от неуверенности в его голосе у меня щемит сердце.

— Конечно.

Раздается стук. Принеся извинение, Пабло открывает дверь и шепотом обменивается парой фраз с мужчиной, которого я уже здесь видела. Они заканчивают разговор, и Пабло возвращается ко мне.

— Сегодня вечером ты можешь спокойно вернуться к Анне. Они все еще допрашивают Луиса, но я работаю над его освобождением. Мне нужно встретиться с другом, который сможет нам помочь.

Слово «нам» действует на меня невероятно успокаивающе.

— Как вы думаете, вам удастся добиться его освобождения?

— Надеюсь. Марисоль, я обещаю сделать все, что в моих силах.

Глава 27

Я беру такси и еду к Анне. Всю дорогу до ее дома я не могу прийти в себя. Приехав, рассказываю ей, Каридад и Кристине о том, что произошло.

Они воспринимают известие об аресте Луиса со смирением. Раньше, когда я еще ничего не знала о кубинском отношении к жизни, такая реакция меня бы потрясла, но только не теперь. По секрету я рассказываю Анне о встрече с Пабло и о том, что Пабло приложит все усилия, чтобы помочь Луису.

— Что же нам теперь делать? — спрашиваю я, закончив рассказ.

— Будем ждать, — отвечает Анна с мрачным выражением лица.

На следующее утро Луис не вернулся. Я направляюсь к дому своего деда в Мирамаре по адресу, который он дал мне прошлой ночью. Когда я приближаюсь к нему, меня охватывает беспокойство. Что, если его здесь нет? Что, если он не сможет мне помочь или, когда поймет всю шаткость положения Луиса, передумает это делать? Но, несмотря на эти мысли, я продолжаю надеяться, что в память о бабушке, которая любила его, в память о письмах дедушка не откажется и вытащит Луиса из этой передряги.

Всего лишь один квартал отделяет дом Пабло от дома, в котором выросла моя бабушка. Каждый божий день он проезжает мимо старого поместья Пересов. Часто ли он вспоминает о ней?

Подойдя к его дому, я вижу перед собой ухоженную лужайку, огромные пальмы, слабо покачивающиеся на ветру, и очень элегантную постройку. Не могу скрыть своего удивления — положение моего деда, похоже, изменилось к лучшему с тех времен, когда он был адвокатом и представлял средний класс. Его дом находится в гораздо лучшем состоянии, чем дома его соседей.

Я толкаю калитку, и она со скрипом отворяется. Где-то в глубине огромного поместья играют и смеются дети — их крики перекрывают шум океана. Здесь живет целая семья, о которой я ничего не знала.

Я продолжаю идти вперед, мои сандалии скользят по каменной дорожке. Я добираюсь до крыльца и застываю. Я закрываю глаза и возношу безмолвную молитву к небесам, а потом стучу в тяжелую деревянную дверь. Она открывается, и меня встречает пожилая кубинка в цветастом платье.

— Чем я могу вам помочь? — спрашивает она.

Это его жена? От волнения у меня пересохло в горле.

— Меня зовут Марисоль Феррера. Я пришла, чтобы встретиться с мистером Гарсией.

Она на мгновение замолкает и оценивающе меня рассматривает.

— Он сидит на заднем крыльце. Я покажу дорогу.

Я иду за ней по дому, разглядывая мебель и картины, висящие на стенах. Если оценивать состояние дома по американским стандартам, то дом нельзя назвать роскошным, но по кубинским меркам он просто шикарный. Обстановка здесь намного богаче, чем в доме Родригесов. Неужели у моего деда на стенах висит чье-то фамильное наследие?

Женщина ведет меня к крытой террасе, откуда открывается захватывающий вид на море и небо. Она спрашивает, хочу ли я чего-нибудь выпить, но я отказываюсь.

Мой дед сидит в огромном кресле под навесом и курит сигару, держа в руках стакан с янтарной жидкостью. На нем гуаябера, черные брюки и остроконечная панама. Подол рубашки развевается на ветру.

Увидев меня, Пабло ставит стакан на стол и встает. Он сжимает подлокотник и пристально смотрит на меня, затем нежно говорит что-то жене, и она уходит, закрывая двери и оставляя нас одних на террасе с видом на море.

— Что с Луисом? — спрашиваю я.

— Они пытаются обставить дело так, будто он представляет опасность для общества, — отвечает мой дед.

— Что это значит?

— Обычно людей, осужденных по этому обвинению, сажают в тюрьму на несколько лет. Иногда правительство соглашается на более мягкое наказание — например, домашний арест. Закон позволяет им задерживать кого-либо, если есть подозрение, что человек может представлять опасность. Так они раньше поступали с диссидентами. И сейчас они хотят сделать то же самое. Поскольку он преподает в университете, их беспокоит влияние, которое он оказывает на своих студентов. Они боятся, что он может создать антиправительственное движение. — Мой дед вздыхает. — Сейчас он в одиночной камере, но в тюрьме всякое может случиться. Там он в опасности. Я надеялся, что сегодня его выпустят, но, боюсь, ситуация хуже, чем я себе представлял.

— Что с ним может случиться?

— Это не Америка. — Пабло переходит на шепот. — Как только ты оказываешься в поле зрения режима, никто уже не может поручиться за твою безопасность. Даже если его не посадят в тюрьму, люди ввязываются в драки, людей убивают. Люди исчезают. Имеют несчастье попасть в автомобильную аварию по дороге домой. Если они решат, что он представляет собой угрозу, то сделают все возможное, чтобы заставить его замолчать.

— Что же мне делать? Найти ему адвоката? Подключить американскую сторону? Правозащитные группы? Кто может ему помочь?

И захочет ли кто-то помогать, или Луис для всех станет всего лишь очередным пострадавшим кубинцем, очередным примером нарушения прав человека?

— Я обратился к нескольким друзьям, которые занимают высокие посты в судебной системе, и теперь жду, что они мне ответят. Я пытаюсь вытащить его, но это сложно, тем более что мы должны вести себя очень осторожно. Я знаю, что ты боишься, но, Марисоль, тебе тоже нужно быть осторожной. Если они считают, что ты тоже замешана, то одно неверное действие с твоей стороны, и тебя тоже могут арестовать, обвинив в шпионаже, и твое американское гражданство тебе не поможет. Сейчас очень непростые времена.

Он повторяет предостережения, которые я уже слышала от моих двоюродных бабушек.

— Я знаю, что ты хочешь помочь, но ты должна понимать, что мои возможности не безграничны, — добавляет Пабло. — Я вижу, ты сообразительная девочка. Подожди в доме Анны. Когда я что-нибудь узнаю, я сам к тебе приду. И не делай ничего самостоятельно — твое вмешательство только ухудшит ситуацию. Обещай мне, что будешь ждать.

Мне тяжело смириться, но логичная и рациональная часть меня признает его правоту. Если у Анны, Каридад и Кристины хватает сил, чтобы стоически проходить через это испытание, то и я должна вести себя так же.

— Обещаю.

— Этот человек… он важен для тебя?

— Да. С ним все будет в порядке?

— Надеюсь на это, — отвечает дедушка, но меня пугает мрачное выражение его лица.

Следующие несколько часов ползут мучительно медленно. Луис арестован, но жизнь продолжается. Женщины семьи Родригес продолжают готовить еду и принимать гостей. На кухне царит гробовая тишина, нарушаемая случайным скрежетом серебряных столовых приборов по тарелке, стуком, с которым кастрюлю ставят на плиту, и бурлением кипящей воды.

Я запрещаю себе плакать. Слезы сделают меня слабой, а я не могу позволить себе слабость. Бабушка Луиса, его мать, Кристина — никто не плачет. Руки у них дрожат, горло иногда сжимается, но они не позволяют слезам прорваться наружу.

Никто из них не возразил, когда я решила присоединиться к ним на кухне, чтобы помочь приготовить ужин. Ресторан сегодня полон, столики забиты туристами, среди которых канадцы, две австралийские пары и семья из Франции. Кристина и Каридад с мрачными лицами выносят гостям подносы, нагруженные едой.

Больше всего я беспокоюсь об Анне.

Когда две другие женщины выходят к гостям, она позволяет себе немного расслабиться — начинает бормотать молитвы, потирая браслет на запястье, словно четки.

— Может быть, вам стоит прилечь? — спрашиваю я.

Конечно, я не так хорошо готовлю, как Анна, но сегодня на ужин пикадильо[13], а это одно из главных блюд кубинской кухни и одно из тех, что особенно мне удается.

— Спасибо, но нет. Когда я работаю, то отвлекаюсь от навязчивых мыслей.

— Я тоже.

Она протягивает руку и сжимает мою.

— С ним все будет в порядке, — говорит она, прижимая другую руку к груди в области сердца. — Я чувствую это здесь.

Мы продолжаем готовить в тишине. Когда я уговариваю Анну поесть немного, она отмахивается и говорит, что я должна поесть вместо нее. Но мой желудок сжимается от страха и беспокойства, а о еде я даже думать не хочу.

Кристина и Каридад входят и выходят из кухни, возвращаясь к гостям, чтобы их обслужить.

Кто-то стучит в парадную дверь.

Пальцы Анны снова тянутся к браслету.

— Ты пойдешь со мной?

Я молча киваю, не в силах произнести ни слова.

Я беру Анну за руку, и мы вместе идем к двери. Когда мы подходим ко входу, я останавливаюсь.

— Вы думаете, мы правильно поступаем?

Хотя что нам остается? Ждать? Звать на помощь? Я не должна забывать о том, что это Куба. Здесь свои порядки и свои правила. Нет средств массовой информации, которые могли бы осветить подобные злоупотребления. Нет правительства, которому можно пожаловаться. Нет друга или соседа, к которому можно было бы обратиться за помощью. Мы действительно по-настоящему одиноки, и нам ничего не остается, кроме как полагаться на самих себя.

Анна выпрямляется, расправляет плечи и распахивает дверь настежь. По ту сторону стоят Луис и мой дед.

Выглядит Луис просто ужасно. У него распухла губа, на скуле появился свежий синяк, а возле подбородка — порез. Борода его запачкана кровью. Он стоит, сгорбившись, и я понимаю, что пострадало не только его лицо.

Они переступают порог, и Анна закрывает за ними дверь.

Я делаю шаг вперед, чтобы обнять Луиса. Стараюсь прикасаться к нему осторожно, чтобы не причинить еще большего вреда. Я смотрю на его лицо, стараясь понять, нет ли еще ран, которые я не заметила.

— Как ты? — спрашиваю я. — Что случилось?

— Я в порядке, — отвечает он слабым голосом.

Я делаю шаг назад, уступая его Анне, которая с огромной нежностью и любовью обнимает своего внука.

— Ты вытащил его оттуда? — спрашиваю я дедушку. Когда я обратилась к нему за помощью, то не ожидала таких быстрых результатов.

— На текущий момент да. Мы можем где-нибудь поговорить? Где-нибудь в укромном месте?

Анна кивает и ведет нас в маленькую гостиную рядом с входом.

Когда дверь закрывается, дед рассказывает нам остальное.

— Официально все будет выглядеть так, будто его случайно выпустили. Такое иногда происходит — канцелярские ошибки, переполненные тюрьмы, суматоха. Люди иногда теряются. Но рано или поздно его пропажу заметят.

— У тебя же есть паспорт? — обращается он к Луису. Луис коротко кивает в ответ.

— Когда сняли запрет на зарубежные поездки, я сделал его на всякий случай.

Во взгляде Луиса читается настороженность, но все же он доверяет моему дедушке. Наверняка Пабло уже рассказал ему о том, что нас связывает.

— Хорошо, — отвечает Пабло. — Тогда ты можешь отправиться из Гаваны на Антигуа. Купи обратный билет — Марисоль тебе поможет. Это недешево, но тебе не потребуется виза, чтобы попасть в страну. Времени мало, так что другого выбора нет. Надеюсь, в аэропорту решат, что ты собрался в отпуск.

— Но разве в аэропорту при проверке паспорта его не арестуют? — вмешиваюсь я.

— В данный момент нет. Его имя просто исчезло из всех записей, но долго это не продлится.

— Как только ты окажешься на Антигуа, тебе нужно будет сесть на самолет до Соединенных Штатов, — продолжает Пабло. — Это непросто, но при достаточном количестве денег вполне возможно.

Он поворачивается ко мне.

— Марисоль, ты должна помочь ему с остальным. Тебе нужно будет нанять самолет, который доставит вас из Антигуа в Майами. Так вы решите вопрос его въезда в Соединенные Штаты. Сможешь это сделать?

Честно говоря, понятия не имею, как буду решать эту задачу, но у нас, похоже, не так много вариантов, и выбирать не приходится.

— Думаю, что да. В собственности компании, которой управляет мой отец, есть самолет. Он использует его для деловых поездок. Моя семья нам поможет.

Раньше нам было бы достаточно просто перевезти Луиса в Соединенные Штаты, и там он получил бы убежище. В последние десятилетия правила были такие — если береговая охрана захватывала кубинцев в воде, она отправляла их обратно на Кубу, а тем, кому удавалось ступить на американскую землю, автоматически выдавался вид на жительство.

Теперь законы изменились, и все стало гораздо сложнее.

Выражение лица моего деда становится мрачным.

— Ты должна понять одну вещь, Марисоль. Тебя могут арестовать даже по подозрению в том, что ты помогла Луису покинуть страну. Они знают, что ты приехала сюда как журналист и остановилась в доме семьи Родригес. У тебя могут быть такие же неприятности, как у Луиса. Если план не сработает, если вас поймают, то могут посадить в тюрьму очень надолго. Здесь оказание помощи кубинцу в попытке нелегально покинуть страну считается одним из самых тяжелых преступлений.

Я понимаю всю серьезность этих слов, я также понимаю степень риска, на который он идет, помогая нам, но в то же время разве я могу остаться в стороне и не помочь Луису выбраться с Кубы?

— Мы не будем этого делать. Она этого не сделает, — вмешивается Луис. — Она рискует своей свободой и жизнью. Нет.

— Ты не можешь принимать это решение за меня, — протестую я.

— Если нас поймают…

— Значит, мы не попадемся. — Мое сердце колотится. — Я ни за что не оставлю тебя здесь умирать. В том числе и потому, что из-за меня они стали более пристально следить за тобой.

— Чушь собачья, — огрызается Луис.

— Ты должна хорошенько подумать, Марисоль, — предостерегает меня дедушка. — Луис прав, это очень опасно. Ты очень сильно рискуешь.

— А разве ты не рискуешь?

— Я уже старик. Сколько лет мне осталось? Я долгое время хорошо служил режиму и приобрел достаточно влияния, — говорит он с кривой улыбкой. — То, что я сейчас делаю, — правильно.

— Тогда не думай, что я поступлю иначе.

Я приехала сюда в поисках наследия моей семьи, и теперь я знаю, что это такое.

Я выросла на их историях, но все воспринимается иначе, когда бабушка и ее сестры рассказывают о своих переживаниях. Они говорили о собственной храбрости будничным тоном, как будто это было нечто такое, что сделал бы любой на их месте. Но теперь я воочию убедилась в том, что им пришлось пережить, с каким достоинством они противостояли трудностям и переносили свои страдания. Я в полной мере осознала, сколько усилий потребовалось им, чтобы воспрять и возродиться. Они жертвовали собой и рисковали жизнью ради тех, кого любили, рисковали ради своей страны. Они проявляли храбрость тогда, когда это было необходимо.

Разве я могу не уважать их наследие?

— Марисоль… — вмешивается Луис.

— Мы поговорим об этом позже, — отвечаю я и поворачиваюсь к дедушке. — Как ты думаешь, у нас есть шанс на успех?

— Нет никакой гарантии, что это сработает, но лучшего шанса не будет, — отвечает он. — Если вы готовы, то действовать нужно быстро. Очень скоро Луис снова появится на их радаре. Долго скрываться не получится. Они следят за тобой с первой минуты твоего пребывания в стране. Я немного их переиграл, но у нас в запасе день, в лучшем случае два.

— А моя семья? Что будет с ними? — напряженно спрашивает Луис.

В моей памяти всплывают наши разговоры, его слова о том, что он не хочет уезжать, так как боится навлечь неприятности на свою семью.

— Сейчас трудные времена для режима, — отвечает дедушка. — Появился международный контроль, которого раньше не было, а будущее отношений между Кубой и Соединенными Штатами туманно. Ты это не хуже меня знаешь. Все не может измениться в одночасье. И наша страна не может моментально превратиться в демократическое государство, уважающее права человека. Но Рауль не дурак. Куба должна продемонстрировать Америке, что наше правительство принимает продуманные решения. А учитывая то, что дед Луиса был на хорошем счету, учитывая героизм, проявленный отцом Луиса в Анголе, а также учитывая связи Марисоль в Соединенных Штатах, не думаю, что могут быть проблемы. Я уже переговорил со своими друзьями в правительстве и убедил их в серьезности ситуации. Луис, твоя семья не пострадает. Даю тебе слово. Я сделал все возможное, чтобы обеспечить их безопасность. Но ты должен уехать. Чем сильнее будешь давить ты, тем сильнее они будут давить в ответ. Если ты просто исчезнешь, они тоже отстанут и забудут про тебя. Но если ты останешься…

— Как ты можешь здесь оставаться? — спрашиваю я Пабло. — Как ты можешь поддерживать то, что они творят? Ты же понимаешь, что это неправильно? Так не должно быть.

Я очень благодарна дедушке за помощь, но я не могу смириться с тем, что такой добрый и благородный человек служит на благо этого государства, погрязшего в коррупции.

— Скажи мне, лучше — остаться и стать частью системы или уехать и превратиться в предателя? — спрашивает меня Пабло. — Я не знаю, какой ответ правильный. Если бы я тогда уехал, разве что-то изменилось бы? Я остался — и разве что-то изменилось? На протяжении многих лет я старался противостоять тем крайностям, которые постоянно появлялись на Кубе. Я пытался отстаивать верховенство закона. Пусть эта страна далека от совершенства, но здесь мой дом. Я продолжаю работать и продолжаю верить в то, что у меня еще есть силы и возможность сделать для родины что-то хорошее, что-то изменить, чтобы помочь кубинцам. И мне этого достаточно. Я не завидую тем, кто уехал и сейчас живет за границей. Я не завидую тем, кто тогда не смог остаться, и ты, пожалуйста, не осуждай меня за то, что я не уехал.

— Ты все еще сражаешься.

— Да, наверное, так и есть. Революция хороша для молодых. Когда я был молод, то тоже боролся за то, во что верил. Но теперь я уже старик. Чем старше я становлюсь, тем острее понимаю, что перемены — значимые глубокие перемены — не всегда должны сопровождаться кровопролитием и насилием. Для перемен зачастую достаточно реформ, каким бы медленным ни казался процесс реформирования. Когда я был молод и безрассуден, то верил, что единственный способ победить Батисту — это убить его и силой отобрать у него страну и власть. Но сейчас мои взгляды изменились.

Я смотрю на Анну — она бросает встревоженный взгляд на дверь, ведущую в кухню, а потом смотрит на меня.

— Революция сопровождается волной насилия, и проблема в том, что, подобно наводнению, она сметает все на своем пути. Сначала вы думаете, что все правильно. Вы же хотели перемен — и вот эти перемены произошли. Но очень скоро вы начинаете осознавать, что у вас в руках страна, которой надо управлять. В этой стране живут люди, чьи потребности должны быть удовлетворены. Вам нужно стабилизировать национальную валюту, создать правовую систему и провести реформу Конституции. Но это не то, о чем мечтают молодые ребята. Они мечтают сражаться и погибнуть за свою страну, мечтают стать героями, а не сидеть за столом и спорить о правильности юридических формулировок. Но в основе всего лежат как раз эти самые законы. Без них ни одно правительство не сможет добиться успеха. Марисоль, я не слепой и прекрасно вижу, как страдают мои соотечественники. Я знаю, с какими проблемами они сталкиваются. И я пытаюсь им помочь, делая свою работу. Мы нуждаемся в переменах, но эти перемены создадут не те, кто готов сражаться, а те, кто готов спорить о формулировках, принимать законы и снимать ограничения. Сейчас революцию делают мужчины, готовые сесть за стол переговоров и обсудить вопросы, о которых мы боялись говорить много лет. Я должен остаться здесь для того, чтобы закончить, что начал. И я надеюсь стать частью грядущих перемен. Я делаю это для своей семьи и для своей страны.

Вот в чем разница между ним и моей бабушкой. Она не могла жить в мире, который он создал, а он не мог этот мир покинуть.

Пабло поворачивается к Луису.

— Чем дольше ты здесь будешь оставаться, тем меньше я смогу для тебя сделать и тем большей опасности подвергается Марисоль. Тебе нельзя медлить — ты должен уехать завтра. Марисоль поможет тебе достать билет на самолет, а я уже решил вопросы с документами, необходимыми для выезда. У нас есть небольшой запас времени, в пределах которого твое освобождение можно считать результатом бюрократической ошибки — будто один отдел не передал другому отделу нужную информацию. Но чем дольше вы ждете, тем больше вероятность того, что вас схватит полиция, и тогда вы уже не сможете покинуть страну. Если тебя снова арестуют, я ничем не смогу тебе помочь. С вами расправятся быстро и безжалостно.

— Он уедет, — вмешивается в разговор Анна, положив пальцы на браслет.

— Бабушка…

— Мы обсудим это позже, — твердо говорит она и переводит взгляд на моего дедушку. На ее глазах появляются слезы. — Спасибо. Благодарю вас за то, что вы сделали для моего внука.

Он кланяется.

— Не благодарите. Простите меня, но мне пора домой. Моя жена будет волноваться. — Он поворачивается ко мне лицом. — Марисоль, мне бы очень хотелось повидаться с тобой перед отъездом.

Осознание того, что мы так быстро должны уехать, поражает меня. Я планировала провести здесь еще пару дней, но теперь мои планы рушатся.

— Встретимся сегодня вечером на Малеконе? — спрашиваю я его. — У меня осталось одно незавершенное дело.

— Конечно.

Глава 28

После того как дедушка ушел, мы с Луисом отправились в его комнату, прихватив домашнюю аптечку. Я осторожно прикасаюсь к его лицу, стараясь не задеть синяки и порезы возле глаза. Луис расстегивает рубашку, и я вижу, что кожа на костяшках его пальцев содрана и кровоточит.

Я делаю глубокий вдох.

— Что они с тобой делали?

Он продолжает дрожащими пальцами расстегивать пуговицы.

— Тебе лучше этого не знать, поверь.

Он сбрасывает с себя окровавленную рубашку, и она падает на пол. Я ахаю, увидев синяки на его теле. Особенно плохо выглядят те, которые расплываются на пояснице в области почек.

— Тебя могли убить.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Они могли тебя убить, и мы ничего не смогли бы сделать. Ты ничего не можешь с этим сделать. Никто не может. Ты понимаешь, что это полное безумие?

— Они просто хотели немного напугать меня. Если бы они хотели убить меня, они бы это сделали.

— А что будет в следующий раз? Ты же слышал, что сказал мой дед. Ты должен остановиться. То, что ты делаешь, опасно. В итоге тебя убьют. Разве дело того стоит?

— Да, все верно. Так и должно быть.

Я понимаю, что они надеялись сломать его, но он, напротив, стал только сильнее. В этот момент меня озаряет мысль настолько ослепительно ясная, что никаких сомнений не остается. Я, как когда-то моя бабушка, влюбилась в революционера. Я сейчас чувствую, наверное, ту же беспомощность, которую чувствовала когда-то она. Мне кажется, что мы — пассажиры поезда, сошедшего с рельсов. Поезд мчится навстречу гибели, а я ничего не могу сделать, чтобы его остановить. Я не знаю, что еще придумать, какие подобрать слова, чтобы уговорить его уехать.

Я не представляю, как можно жить в мире, где у людей нет никаких прав, где нет надзора за работой государственных органов, и они могут творить что угодно, не неся за это никакой ответственности. Жизнь в Соединенных Штатах тоже не идеальна — у нас хватает несправедливости. Но у нас существует система, которая защищает своих граждан. Если нас что-то не устраивает, мы имеем право задавать вопросы, у нас есть право голоса, мы можем выдвигать свои требования, протестовать и быть услышанными. Это не всегда срабатывает — иногда система подводит тех, чьи интересы она должна защищать, но у нас хотя бы есть такая возможность, и мы ею пользуемся.

Беззаконие, царящее на Кубе, — запрет гражданам открыто высказывать свое мнение — меня ошеломляет.

— Ты действительно думаешь, что сможешь повлиять на правительство и заставить их измениться? Ты думаешь, что они тебе это позволят?

Я обрабатываю раны на его лице антисептиком. Когда я касаюсь пореза на его щеке, Луис резко втягивает воздух.

— Куда бы я ни посмотрел, я везде вижу в глазах людей надежду на перемены. Каждый день кубинцы вынуждены бороться за жизнь, но они не теряют веру, — говорит он. — Они знают, что могут жить лучше, знают, что заслуживают большего. Они мечтают о незначительных изменениях, которые облегчат их жизнь, облегчат жизнь их детей. Многие из нас помнят то время, когда наши дела были совсем плохи — мы голодали, у нас не было самой простой еды, нас не покидали отчаяние и постоянный, непрекращающийся, мучительный голод. Мы были истощены, и каждый из нас был готов нарушить закон, чтобы найти хоть какое-то пропитание, чтобы не умереть от голода. Теперь мы тоже умираем. Только на этот раз смерть другая, — говорит он. — Мы должны продолжать оказывать давление на правительство, должны продолжать настаивать на переменах. Мы должны продолжать требовать улучшений условий нашей жизни. У нас подрастает новое поколение, которое смотрит вперед и которое недовольно тем, что видит. Мои студенты — будущее этой страны. Они интересуются технологиями, они интересуются всем, что могут получить, — не важно, законным путем или нет. Они интересуются современной культурой, о которой узнают благодаря флеш-накопителям, которые контрабандой привозят сюда в своих чемоданах иностранные туристы. Они четко понимают, чего хотят и в каких переменах нуждаются. А пока они заняты тем, что сражаются с режимом доступными им способами — благодаря черному рынку они могут приобрести информацию, которая меняет их мир. Но что будет, когда они исчерпают эти возможности?

В его словах я снова слышу страсть, преданность и любовь к своей стране. Он безраздельно предан Кубе. Разве не это восхищает меня в нем? Разве не это привлекло меня? Мужчины, которых я знаю в Майами, волнуются лишь о том, на какой машине они ездят, какую марку часов носят и в какой клуб собираются в субботу вечером. Луис живет ради Кубы, и я люблю его за это. Но теперь я боюсь, что Куба погубит его.

Я продолжаю обрабатывать его раны и синяки, изо всех сил стараясь скрыть нотки беспокойства в голосе, чтобы не выдать охвативший меня страх.

— Я понимаю, ты хочешь до конца сражаться за то, чтобы изменения, о которых ты говоришь, воплотились в жизнь. Твоя страсть меня восхищает. Но что, если введенные правительством ограничения не позволят тебе добиться цели?

— Даже не знаю, что сказать. Но я знаю одно: то, о чем ты меня просишь, идет наперекор моему характеру. Я не из тех, кто сдается. Я не из тех, кто сбегает. И я не хочу, чтобы ты шла на риск, помогая мне.

— Наверное, моя безопасность уже давно находится под угрозой. Они считают меня неблагонадежной. И не считай отъезд бегством или поражением. Предлагаю назвать его стратегическим отступлением.

— Ты предлагаешь мне покинуть свою страну, свою семью, свой народ. Мой отец погиб, сражаясь за то, во что верил. А я должен сейчас сбежать, чтобы спасти себя. Как я потом буду с этим жить?

Мое сердце разрывается, потому что мне очень знакомы его переживания. Он считает себя обязанным чтить свою семью и жить так, чтобы быть достойным тех жертв, которые принесли его предки. И в то же время никогда еще пропасть между нами не была так велика. Те девяносто миль, которые отделяют Кубу от Соединенных Штатов, кажутся мне непреодолимым расстоянием.

— От того, что ты умрешь, лучше не будет никому. Если так случится — что будет делать твоя семья? Если ты останешься жив, то у тебя по крайней мере будет возможность посылать им хорошие деньги — гораздо больше, чем они могут заработать здесь. За пределами Кубы у тебя больше возможностей. Там ты не столкнешься с теми запретами и ограничениями, которые налагает на своих граждан кубинское правительство.

— Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой.

— Да, это так.

— Ты этого хочешь, потому что любишь меня? Или потому, что считаешь это правильным решением? — спрашивает Луис.

Как он догадался о моих чувствах, если я сама разобралась в них совсем недавно?

— Потому что я люблю тебя. А еще потому, что считаю это единственно правильным решением.

Когда я произнесла слово «люблю», он на мгновение закрыл глаза, словно произнеся это слово, я нанесла ему удар. Потом его глаза открылись.

— Я не боюсь умереть за то, во что верю.

— Даже если и так, скажи, какой смысл будет от твоей смерти? Не ты первый и не ты последний. Разве от этого что-нибудь изменится? Ровным счетом ничего. Я считаю, что лучше быть живым в Соединенных Штатах, чем мертвым на Кубе.

Он перебивает меня.

— Ты не понимаешь. Ты рассуждаешь так, словно Куба — это просто одно из множества мест, где можно жить. Как будто уехать отсюда означает просто упаковать свои вещи в коробки и перевезти их из одного дома в другой. Для меня это не так. Здесь мой дом. Это моя страна.

— Как можно любить страну, которая так поступает со своими гражданами? Правительство готово бросить тебя в тюрьму за то, что ты выступаешь против царящих здесь бесчинств. Когда я ехала сюда, то очень хотела полюбить Кубу. Я пообещала себе, что не поддамся влиянию общественного мнения — мнения тех, кто живет в Майами, пообещала себе, что буду на все смотреть открытыми глазами, оценивать происходящее беспристрастно и не вешать ни на что ярлыки. Да, я не родилась здесь, но во мне течет кубинская кровь. Как ты можешь бороться за то, чтобы остаться там, где тебя не хотят видеть? Там, где тебя ожидает смерть? Ты же умный человек. Разве ты не понимаешь, что это бессмысленно? Это лишено всякой логики!

— Разве в основе любви лежит логика? Да, возможно, в этом моя слабость, но это моя страна. Как я могу не любить ее?

— Но какова цена этой любви?

— Когда что-то любишь, цена не имеет значения.

— А как же я?

Луис грустно улыбается.

— Марисоль, ты же знаешь, что я тебя люблю. Не проси меня выбирать между тем, кого я люблю, и тем, кто я есть. Я боюсь, что из этого не выйдет ничего хорошего.

— Я не прошу тебя выбирать. У тебя нет возможности выбирать. Они сделали выбор за тебя. Если ты останешься здесь, ты умрешь. А смерть — это не продолжение жизни. Умерев, ты не сможешь продолжать свою борьбу, и твоя смерть не будет ничего значить. Если ты выберешь переехать в Майами, ты останешься жив, и тогда ты сможешь принести больше пользы своей стране, чем если решишь остаться в Гаване и умереть.

— Так говорят все изгнанники.

— Даже если и так, то что с того? По крайней мере мы сохранили в сердце ту Кубу, которой здесь больше нет. Мы единственные, кому удалось ее сохранить.

— Ты не можешь жить в музее, Марисоль. Вы сохранили образ старой Кубы, но проблема в том, что ее не существует. Зато есть другая, реальная Куба, которая живет и дышит. Вы, живущие в Майами, слишком увлеклись борьбой с воображаемыми призраками. А мы, живущие здесь, ежедневно боремся и, истекая кровью, решаем реальные проблемы. Ваша эмигрантская община ничего не знает ни о нашем черном рынке, ни о наших проблемах с нехваткой жилья, ни о пробелах в нашем так широко разрекламированном на весь мир доступном бесплатном образовании. Вы ничего не знаете о том, что мы ежедневно сталкиваемся с расовой дискриминацией. Ты до сих пор не можешь успокоиться и продолжаешь злиться оттого, что у твоей семьи отобрали великолепный особняк, в котором сейчас живут люди, которых ты ненавидишь больше всего на свете.

— Так просвети нас. Переезжай в Майами, начни общаться с эмигрантами, стань частью общины, объясни нам, где мы заблуждаемся. После смерти Фиделя отношения между нашими странами меняются. На место враждебности приходит очень практичный подход Соединенных Штатов по отношению к другим странам. Мы находимся на пороге нового этапа кубино-американских отношений. Возможно, у нас есть шанс на то, что ситуация изменится к лучшему. Что будет, если я напишу статью не о туристических местах, а о том, как живет современная Куба? Что будет, если ты расскажешь людям в Майами свою историю? Нам это поможет — люди смогут узнать правду о проблемах, стоящих сейчас перед Кубой.

— Несмотря ни на что, у меня ощущения, что я предаю свою страну…

— Твоя страна давно тебя предала. Это не ваша страна. Вас предали — сначала предал Кастро, а теперь, после его смерти, вас продолжает предавать его призрак… В пятьдесят девятом году вам были даны обещания, которые сразу и были нарушены. Нынешняя Куба принадлежит режиму, но это не значит, что это правильно и так будет всегда. Сейчас для тебя отступление — это своего рода маленькая победа. Сейчас ты не можешь выиграть в этой битве. Но ты не сдаешься, ты просто даешь себе шанс изменить систему, находясь там, где тебе не придется играть по их правилам.

Он качает головой. Я вижу в его глазах блеск, которого не было еще несколько минут назад.

— Ты же знаешь, что я права.

— Возможно, — соглашается он.

— Нам приходится довольствоваться теми возможностями, которые нам представляются. У нас есть шанс вытащить тебя отсюда, и мы должны им воспользоваться.

На некоторое время Луис замолкает. Ни он, ни я — мы не произносим ни слова. Есть только наше дыхание и шум вентилятора под потолком. Наконец Луис произносит:

— Я знаю.

Выходя из дома, я столкнулась с Кристиной. Она сидит на ступеньках, курит сигарету и смотрит на ржавые ворота.

— Ты хочешь, чтобы он уехал с тобой, — произносит она ровным голосом, даже не взглянув на меня.

Наверное, Анна посвятила Кристину и Каридад в детали разговора с моим дедом. Я чувствую, что у меня больше не осталось сил на жаркие дискуссии. Я измучена разговором с Луисом, событиями последних дней и тем, что я до сих пор ношу прах бабушки в своей сумке.

— Да.

Она делает еще одну затяжку и выпускает клубы дыма.

— Но почему? Потому что ты его любишь?

В ее голосе нет гнева. Она произносит слова ровным, бесстрастным тоном.

— Да. Прости, — добавляю я, понимая, что мое извинение звучит нелепо, но мне больше нечего сказать.

Здесь, в этом мире, где из-за политики правительства острая нехватка жилья и разведенные пары вынуждены жить вместе, где людям приходится биться за то, чтобы получить самые простые вещи, которые я принимаю как должное, любовь кажется роскошью.

— А ты? — спрашиваю я.

— Что я? Люблю ли я его?

Я киваю.

— Он хороший человек. Добрый. Трудолюбивый, — отвечает она.

— У меня нет выбора. Если он останется, его убьют. Да, я его люблю, но не это главная причина. Речь идет о его будущем.

Она усмехается.

— Должно быть, ему льстит, что в его жизни появилась богатая американка, которая готова облегчить ему жизнь. — Я не могу сдвинуться с места под ее осуждающим взглядом. — Ты думаешь, я впервые слышу эту историю? Знаешь, сколько моих друзей мечтали, что появится человек, который вывезет их отсюда? А в итоге все заканчивалось беременностью, расставанием или еще хуже. Возможно, вы с Луисом поменялись ролями, но ты для меня просто еще одна богатая иностранка, которая много обещает. Что он знает о твоем мире? Что об этом подумают и как к нему отнесутся твои богатые американские друзья?

— Все не так, — протестую я.

Неужели различия между нами действительно непреодолимы?

— Разве нет? Разве у вас все было иначе? Ты приехала к нам на Кубу, провела здесь несколько дней и убедила себя в том, что влюбилась в Луиса, которого нужно «спасать». Потом ты вернешься к своей милой, безопасной жизни в Америке, и все, что происходит у нас, будет казаться тебе таким далеким. Ты заявляешь, что хочешь быть кубинкой. — Она говорит, бурно жестикулируя, сигарета болтается у нее между пальцами, и пепел падает на землю. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Быть женщиной на Кубе — значит страдать. Что ты знаешь о страданиях?

— Что ты от меня хочешь? Что я должна сделать? — спрашиваю я.

— Ничего я от тебя не хочу. Ты и тебе подобные — вы постоянно жалуетесь на то, что потеряли свою страну, но на самом деле вы не потеряли страну, вы ее бросили. И оставили всех нас в аду. А теперь он уезжает вместе с тобой.

— Ты бы предпочла, чтобы он остался здесь и умер?

Я испытываю острое разочарование, но дело не в словах Кристины, а в том, что она произнесла вслух именно то, что больше всего меня пугает.

Она затягивается сигаретой.

— Нет.

— Тогда что же мне делать? — снова спрашиваю я. — Ты не хочешь, чтобы он уезжал, но и остаться он тоже не может. Как правильно поступить?

Она улыбается, но в этой улыбке я вижу насмешку, адресованную мне.

— Я примерно представляю, как все устроено в твоем мире. У вас там все оборачивается милыми маленькими бантиками и счастливыми концовками. Ты вернешься в Америку с Луисом, вы поженитесь, заведете детей и будете вместо проживать вашу идеальную маленькую жизнь. Но в глубине души ты всегда будешь знать, что он не принадлежит тебе полностью. В свое время я неоднократно пыталась заставить его выбирать между мной и Кубой, и каждый раз он выбирал Кубу. Не важно, насколько сильно ты его любишь. И не важно, как сильно он любит тебя. Часть его сердца останется здесь. И эта часть всегда будет винить тебя в том, что ты увезла его отсюда.

Может быть, она права. Может быть, со временем все изменится и ему больше не придется выбирать. Может быть все, что угодно…

Я стою и смотрю на нее, сидящую на ступеньках. Смотрю на застывшее выражение лица, на потертые ремешки сандалий.

Если ты позволишь, этот остров разобьет твое сердце.

— Знаешь, ты тоже можешь уехать.

В ответ она смеется — не скрывая грубость.

— Ты предлагаешь мне найти какого-нибудь милого мужчину, который пообещает, что увезет меня отсюда, а потом бросит с животом и парочкой болезней? Спасибо, не надо.

— Я могу попытаться вытащить тебя отсюда. Всех вас.

В ее взгляде появляется презрение.

— Однажды я уже пыталась уехать. Луис тебе рассказывал?

— Нет.

— Мне было шесть лет. Нас было двадцать человек на плоту. Мои родители и еще пятнадцать человек погибли. Мы — те, кто выжил, провели неделю, плавая в воде, голодные, измученные, прежде чем береговая охрана подобрала нас и доставила обратно к Фиделю. Взрослые были брошены в тюрьму, а меня отправили жить к бабушке. Большое спасибо, но больше я рисковать не собираюсь.

Я не могу сдвинуться с места. С одной стороны, я хочу остаться и продолжить разговор, но, с другой стороны, мне нужно уходить, так как дедушка ждет меня на Малеконе.

— Мне нужно идти.

— Тогда иди.

Дойдя до калитки, я оборачиваюсь и смотрю, как она тушит сигарету о ступеньку, устремив взгляд куда-то в сторону моря.

Что там говорится о месте, где люди готовы рискнуть жизнью, чтобы покинуть его?

Всю дорогу от дома Родригесов до набережной Малекон я прокручиваю в голове разговор с Кристиной. Я понимаю, что Луис уже обсудил с семьей предстоящий отъезд. А я, наконец-то, сейчас смогу исполнить последнюю волю моей бабушки — то, ради чего я и приехала на Кубу. Я подхожу к набережной. Солнце садится, волны разбиваются о скалы в Эль-Морро, и очередной день в Гаване подходит к концу.

Дедушка стоит рядом со мной и смотрит на море. Интересно, сколько раз он стоял здесь, смотрел за горизонт, туда, где была она. Обращался ли к ней мысленно в такие моменты?

Я не осознавала, что говорю вслух, пока дедушка не ответил.

— Каждый раз, приходя сюда, я думал о ней. Я представлял себе ее жизнь в Америке. Представлял ее в роли жены и мамы, рисовал в своем воображении ту жизнь, о которой мы мечтали: большой дом, полный детей, с пальмами на заднем дворе. Я представлял себе, как мы могли бы стареть вместе. Каждый год я думал о ней. — Он вздыхает. — Я надеялся на то, что она счастлива, и мне этого было достаточно.

Слушая его, я понимаю, что ненавижу Фиделя за то, что в истории любви моей бабушки и Пабло нет счастливого конца. Я ненавижу его за то, что он отнял у них целую жизнь.

— Я чувствую себя неполноценной, — бормочу я.

— Жизнь так устроена, Марисоль. Так бывает, но это не конец. Когда мы молоды, нам иногда кажется, что все закончилось и впереди нас ничего не ждет, но это заблуждение. Это всего лишь перерыв, но после него жизнь продолжается. Когда я узнал, что Элиза вышла замуж, я решил, что наша с ней история закончена. Мне ничего не оставалось, как смириться. Но прошло почти шестьдесят лет, и я вижу тебя. У меня есть внучка. Есть сын, новая семья. Частичка Элизы вернулась ко мне. Вся прелесть жизни заключается в том, что никогда не знаешь, что будет дальше. Если бы все происходило только в соответствии с нашими желаниями и планами, мы бы оказались лишены лучших моментов и неожиданных радостей. — Он пожимает пленами. — У нас у всех был свой план, у нас было видение того, как мы будем жить. Но судьба, Бог и Фидель просто посмеялись над этим. Я думал, что иду по одному пути, а оказалось, что я двигался совершенно в другом направлении. Но это не значит, что в моей жизни все плохо.

Он улыбается и обнимает меня за плечи.

— Я рада, что мы нашли друг друга, — говорю я.

Он смотрит в небо, его глаза блестят.

— Мне нравится думать, что Элиза свела нас вместе и теперь улыбается нам сверху, потому что она хотела, чтобы мы встретились, хотела, чтобы ты стала частью моей жизни.

Он начинает говорить так, будто его слова являются продолжением долгого разговора, который он давно ведет с самим собой.

— На ней было белое платье, — с улыбкой произносит он. — С пышкой юбкой, которая раскачивалась при каждом шаге. Я не мог оторвать взгляда от ее бедер, — когда он говорит об этом, он словно молодеет на глазах.

Я смеюсь.

— Я подарил ей белую шелковую розу. Никогда не забуду ее улыбку в тот момент. Мы оба так нервничали. Я все время засовывал руки в карманы, потому что не знал, что с ними делать. Больше всего на свете мне хотелось взять ее за руку и никогда не отпускать. Вечер подходил к концу, и я понимал, что скоро нам придется расстаться, но я не хотел оставлять ее одну. Я никогда не хотел ее отпускать.

— Ты влюбился в нее здесь, на Малеконе?

— Возможно. А может быть, я влюбился в нее в тот самый момент, когда впервые увидел стоящей вдали ото всех на вечеринке в доме Гильермо и с серьезным лицом смотрящей на происходящее. Как только Элиза ворвалась в мою жизнь, не было ни одного момента, когда бы я не любил ее. Она озарила светом мою жизнь, наполненную насилием и кровопролитием. Она вселила в меня надежду.

— Какой она была, когда вы с ней познакомились?

— Смелой. Страстной. Верной. Храброй. Умной. Она заботилась о своей семье и о своей стране. Она была очень доброй и старалась видеть лучшее в каждом, кто ее окружал.

Девушка, которую он знал, почти не отличалась от женщины, которая меня вырастила. Я открываю сумку, достаю контейнер с пеплом. На холодном металле остаются отпечатки моих пальцев.

Будет неправдой, если я скажу, что в тот момент я не испытала волнения. Мне было немного жутко от осознания того, что я держу в руках свою покойную бабушку. Но в то же время я чувствовала облегчение. Я словно сбросила с себя тот груз горя, который долгое время давил на меня. Я всегда буду скучать по ней, но у меня появился шанс лучше узнать ее, а еще я обрела новую семью. То, что казалось концом, было всего лишь перерывом.

То, что сейчас произойдет, — правильно. Она воссоединится с мужчиной, которого любила.

Я передаю контейнер дедушке.

Слеза скатывается по его обветренному лицу, когда он дрожащими пальцами гладит металл.

— Ты уверена, что не хочешь сама это сделать? — спрашивает он.

Я качаю головой. Наконец я поняла, чего мне не хватало раньше и почему я не могла найти правильного места для последнего пристанища бабушки. Я искала место, а нужно было найти человека. Я привезла бабушку на Кубу, но последний шаг должен сделать он.

Руки Пабло дрожат, когда он снимает крышку, переворачивает контейнер и рассыпает его содержимое над морем. Ветер подхватывает пепел. Все происходит не так романтично, как я себе представляла, но разве это имеет значение?

Мы стоим рядом и смотрим на океан. В какой-то момент я перестаю различать линию горизонта. Всего девяносто миль. Каких-то девяносто миль отделяют Кубу от Ки-Уэста, самой южной точки Соединенных Штатов. Но здесь эти девяносто миль кажутся бесконечностью.

Сколько душ погибло в этих водах из-за того, что люди рисковали всем, чтобы найти лучшую жизнь? Такими людьми были родители Кристины — полные отчаяния, тянущиеся к надежде. Сколько людей по обе стороны океана смотрели на него, тоскуя о том, чего были лишены или с кем были разлучены — о близком человеке, о потерянной любви, о стране, где они родились, о земле, на которой они сделали свои первые шаги, о воздухе, которым дышали?

— Ты еще приедешь? — спрашивает меня дедушка. — Ты привезешь сюда моего сына и моих внучек, чтобы они познакомились со своими двоюродными братьями и сестрами?

— Да.

— Тогда я подожду. — Он достает из кармана пачку писем, перевязанных выцветшей бечевкой. Я сразу узнаю этот почерк.

Он улыбается.

— Я думаю, она бы хотела, чтобы они остались с тобой.

Глава 29

Элиза

После смерти Алехандро проходят дни, они сливаются в недели. Время бежит очень быстро, на смену февралю приходит март. Горе от смерти Алехандро охватило всю семью, даже моего отца, который однажды, после неудачного покушения на Батисту, в котором был замешан брат, объявил, что Алехандро ему больше не сын. Мне кажется, что это было так давно — в другой жизни. На похоронах Алехандро были только мы — родители решили, что это касается только нашей семьи. Мне невыносимо думать о том, что в гробу лежит искалеченное тело брата.

Неужели Бог решил наслать на нас все горести сразу, одним махом? Может быть, он думает, что так нам будет легче справиться? Может быть, он считает, что, если утраты растянутся на годы, это принесет нам больше страданий?

Я уже ничего не знаю.

Я стала плохо себя чувствовать, в основном по утрам, но иногда тело преподносит мне сюрпризы и после обеда. Я по-новому взглянула на нашу мать и прониклась к ней уважением — она пять раз проходила через это. Четыре ее беременности закончились рождением здоровых детей, и лишь один ребенок улетел к ангелам.

Магда кудахчет надо мной, а сестры украдкой бросают подозрительные взгляды в мою сторону. С каждым днем живот становится все больше, и скоро мое положение уже будет не скрыть. Интересно, когда я уже не смогу прятать правду за широкими юбками? За обедом я задерживаю дыхание, опасаясь, что мама заметит, как изменился мой аппетит. Но она ничего не замечает — она поглощена своим горем. Она постоянно шепчется с отцом, и их разговоры становятся все более безумными. После обеда родители отводят нас в кабинет отца, и мне наконец становится понятна причина, почему родители не замечают ничего вокруг себя.

В кабинете я сажусь на диван рядом с Беатрис и Изабель и молюсь о том, чтобы мой желудок пережил это семейное собрание, не выдав меня. Мария и мама сидят в креслах напротив стола. Мама расположилась в том самом кресле, в котором когда-то сидела я, умоляя отца вмешаться и спасти Пабло.

Я думала, что, если Пабло уедет в горы, он спасется. Но я ошибалась.

А Алехандро…

В горле у меня встает комок. Я чувствую, как напряглась Беатрис, когда отец начал говорить.

— Ситуация на Кубе меняется. Ходят слухи, что они собираются принять закон о реформе земли — они хотят ограничить количество земли, которой может владеть физическое лицо или компания. Мелкие фермеры не пострадают, но те, у кого больше тысячи акров, у кого плантации… — отец сглатывает. — Поговаривают, что Фидель хочет забрать наши поля.

Изначально Фидель не хотел заниматься вопросами управления страной, но сейчас все изменилось. Хосе Миро Кардона подал в отставку, и пост премьер-министра занял Фидель. Он поменял свое решение. Хосе Миро Кардона ушел, а Фидель теперь премьер-министр. Мануэль Уррутия Льео — марионетка в руках Фиделя. Мы все марионетки в его руках.

Я не сомневаюсь в том, что именно Фидель убил моего брата. Или по крайней мере отдал приказ.

— Сейчас нелегкие времена, — продолжает отец. — Но что начнется, если Фидель получит все, что хочет? Они смотрят на него как на бога. В боге нельзя сомневаться, ему нельзя перечить, его нельзя остановить. Он уничтожает все на своем пути. — На этих словах голос отца срывается. Мы дома об этом не говорим, но мы все понимаем. — Люди позволят ему сделать все, что он посчитает нужным. Они будут поддерживать его, подпитывать своим гневом и жаждой крови. И тех, кто при Батисте процветал, они разорвут на куски.

Мать бледнеет. Французская революция пришла на Кубу.

— Мы уедем, — шепотом продолжил отец. Он говорит шепотом, поскольку сейчас в Гаване у стен появились уши.

— Эмилио.

— Тихо.

Мама замолкает.

— Мы уедем, — продолжает он, — потому что оставаться здесь уже небезопасно. Мы уедем и будем ждать до тех пор, пока ситуация не изменится. Мы вернемся только тогда, когда угроза минует.

Мы должны уехать, потому что в Гаване Пересам уготована смерть.

— Куда мы поедем? — спрашивает Беатрис с вызывающим блеском во взгляде.

Я на мгновение закрываю глаза и начинаю молиться, прося Бога, чтобы она смирилась с этим решением, чтобы мы могли пройти через это испытание без потерь и разногласий. У меня больше не осталось сил на борьбу. Смерть Алехандро опустошила меня, а Беатрис она, наоборот, наполнила праведной яростью. Она стала такой, какой раньше я ее никогда не видела.

— В Соединенные Штаты, — отвечает он. — У меня есть друзья во Флориде, они нам помогут. У меня есть земля в Южной Флориде, и там тоже растет сахарный тростник.

Я почти не удивлена. Мой отец из тех людей, у которых всегда припрятан туз в рукаве, у которых есть план действий на случай непредвиденных обстоятельств.

А вот мама выглядит так, будто еще немного, и она упадет в обморок.

— Кто будет следить за домом, пока нас не будет? Кто будет следить за нашими вещами? — спрашивает она.

Мне жаль маму — отец совершенно не интересуется ее мнением, ее проблемами, его не волнуют ее страхи. Он решил, что мы поедем в Америку, и не потерпит никаких возражений.

— Этим будут заниматься слуги, — отвечает он. — Твоя тетя может ненадолго приехать погостить. Все будет выглядеть так, будто мы уезжаем в путешествие. Просто на этот раз путешествие продлится дольше, чем обычно. Мы дадим стране время разобраться в себе. Это безумие не может продолжаться вечно — рано или поздно люди очнутся. Фидель не предлагает никаких реальных решений для Кубы. У него нет опыта управления, нет того, что нужно, чтобы возглавить эту страну. Сейчас люди стекаются к нему, потому что он избавил их от Батисты, но помяните мое слово — рано или поздно появится другой лидер, чье имя они будут скандировать. Наша семья на протяжении веков формировала будущее Кубы. Наш дом всегда будет здесь.

Я хочу верить его словам. Я хочу верить во что-то, когда мне кажется, что вера покинула меня.

По щекам Изабель катятся слезы. У Беатрис такой вид, будто она хочет дать кому-то пощечину. Мать и отец приглушенными голосами, чтобы никто из персонала их не подслушал, обсуждают детали его плана, они в смятении.

Персонал…

Что будет с Магдой в наше отсутствие?

Что я скажу Анне? Что я скажу остальным своим друзьям?

— Ничего, — отвечает отец, когда я задаю этот вопрос вслух. — Чтобы не привлечь к нам лишнего внимания, вы должны молчать обо всем. — Его слова обращены ко всем нам, но взгляд прикован к Беатрис.

Мария, которой всего тринадцать, кажется, разрывается между страхом и предвкушением поездки.

Моя рука скользит к животу, к жизни под моей ладонью, к крошечной жизни, трепещущей внутри меня. Я не могу больше скрывать эту тайну. Как только мы приедем и обоснуемся в Соединенных Штатах, мне придется рассказать своей семье о том, что я жду ребенка. Но не сейчас…

Пусть мы сначала справимся с этим новым вызовом, который бросила нам судьба.

Сейчас, хотим мы этого или нет, мы должны уехать и поселиться в стране, которая определила наши судьбы. Есть некая ирония в том, что раньше наши казино и отели были до краев заполнены американцами, а теперь мы точно так же наводним их страну в поисках убежища от хаоса, в который сами себя втянули.

— Мы уезжаем завтра, — объявляет отец.

Услышав его вердикт, сестры заплакали. Они плакали, стараясь приглушить слезы, чтобы весь дом не узнал о наших планах.

— Мы поедем как туристы. Это единственный выход. Вы будете вести себя так, словно мы едем в очередное путешествие за границу. Каждая из вас может взять с собой один чемодан. Все драгоценности должны остаться дома.

— Что мы будем делать, когда доберемся до Америки? Где мы остановимся? Как мы будем жить? — спрашивает Изабель.

Наверное, сейчас она думает о своем женихе. Уехала бы я, если бы Пабло остался жив? Не знаю. Я разделяю страх моего отца. Как и он, я чувствую, что здесь мы в опасности. В своей стране мы стали нежеланными гостями. И доказательство тому — труп моего брата, подброшенный к воротам нашего дома. Я не хочу приводить в этот мир своего ребенка — нашего ребенка. Я боюсь того, что готовит нам будущее.

Никто не знает, что ждет нас в Америке, но хуже, чем здесь, быть точно не может.

Остаток вечера в доме царила тишина. Родители удалились в свою спальню, Мария легла спать, а Беатрис и Изабель наверняка улизнули из дома, чтобы попрощаться с теми, кто был им дорог.

Я собираю чемодан и удивляюсь, как, оказывается, легко поместить туда целую жизнь. Закончив с чемоданом, я переодеваюсь в ночную рубашку и халат. Шкатулка, в которой я храню все свои украшения, стоит на комоде. Через несколько минут в мою комнату входит Магда.

— Я смотрю, Беатрис и Изабель куда-то запропастились, — говорит она недовольным голосом.

Я невольно усмехаюсь. Город рушится у нас на глазах, а она беспокоится о том, как бы не пострадала репутация моих сестер. Мне кажется, что сегодня я люблю ее сильнее, чем когда-либо.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, садясь рядом со мной на кровать и поглаживая меня по спине. Она всегда так делала, когда я была ребенком.

Я кладу голову ей на плечо, а рукой прикрываю свой живот. Я заметила, что делаю это все чаще и чаще. Когда я нахожусь на публике, мне приходится контролировать свои движения, и я очень устала от секретов, которые вынуждена скрывать от семьи.

— Мне лучше, спасибо.

Я не имею права заплакать. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Я хочу кое-что тебе подарить. — Я подхожу к комоду. Мои пальцы дрожат, когда я протягиваю Магде шкатулку с драгоценностями. Это будет еще один секрет.

— Завтра мы отправляемся в путешествие. В Америку.

Мой отец, вероятно, объявит об этом завтра утром, но я всегда считала Магду членом нашей семьи. Она берет меня за руку, ее пальцы дрожат. Она, конечно, сразу все поняла.

— Нас не будет некоторое время. — Я изо всех сил пытаюсь сдержать слезы. — И я не знаю, когда мы вернемся. Я бы хотела, чтобы это было у тебя.

Магда качает головой, на глазах у нее выступают слезы.

— Я не могу.

Я пытаюсь изобразить на лице улыбку и сдержать эмоции, которые грозят вырваться наружу.

— Я хочу этого. — Я делаю глубокий вдох. — Я хочу, чтобы ты взяла эту шкатулку и вернулась к своей семье. Они ведь живут в Санта-Кларе? Если наступят трудные времена, я хочу, чтобы ты воспользовалась содержимым этой шкатулки. Это поможет тебе и твоим близким. Может, наступит день, когда Фидель и его люди придут сюда и захватят этот дом и все содержимое. Если так случится, я хочу быть уверена в том, что ты в безопасности. Я хочу быть уверена в том, что у тебя есть возможность жить так, как ты хочешь.

— Ни в коем случае.

— Пожалуйста. Пожалуйста, возьми ее. Если ты этого не сделаешь, я буду переживать и беспокоиться о тебе все то время, пока буду в Америке. Пожалуйста.

Слезы текут по ее щекам.

— Здесь слишком много.

— Нет, того, что здесь, недостаточно.

Я готова заплатить любую цену за все те ночи, когда она укачивала меня, пока я болела, когда она вытирала мои слезы и держала меня за руку. Но невозможно оценить те девятнадцать лет, что она меня любила, была рядом со мной и заменяла мне мать.

Я обнимаю ее, прижимая к себе точно так же, как она сама делала много раз. Я чувствую, как дрожат ее плечи, и сердце мое разрывается от боли.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

— Я тоже тебя люблю, — говорит она. — И однажды я буду держать твоего ребенка на руках, как держала тебя, когда ты была маленькой девочкой.

Мне будет невыносимо тяжело с ней расстаться.

— Нужна твоя помощь, — говорю я по телефону.

— Что случилось?

Думаю, если я скажу Анне, что мне нужно закопать труп на заднем дворе, она без лишних вопросов принесет лопату.

— Ты можешь прийти?

— Конечно.

Через полчаса я встречаю ее на заднем дворе около огромной пальмы, под которой мы играли все детство. Мы обе одеты в ночные рубашки и халаты. Мы не в первый раз встречаемся вот так — ночью, тайком, но раньше мы секретничали о мальчишках, которые нам нравились. Сегодня я хочу попросить Анну взять на хранение шкатулку, которая хранит мой величайший секрет.

— Что-то случилось?

— Мы завтра уезжаем, — шепчу я. — Едем в Соединенные Штаты.

Больше ничего не говорю, так как некоторые слова слишком больно отзываются внутри.

— Я не знаю, когда мы вернемся.

Слезы выступают у нее на глазах.

— Элиза…

Я сглатываю.

— Мы не можем остаться.

Она кивает, сжимая лацкан халата побелевшими пальцами. Все уже знают, что случилось с нашим братом.

— Я не удивлена. Вы не единственные, кто решил уехать.

— А твои родители? — спрашиваю я.

Анна качает головой.

— Они хотят подождать, посмотреть, что будет происходить в ближайшие месяцы.

Я не могу винить их за это. Очень трудно все бросить и уехать в никуда, не зная, что будет ожидать после возвращения домой.

— Я буду скучать по тебе.

— Я тоже буду скучать.

Она обнимает меня, и мне больно. Здесь мой дом. Как я могу уехать?

Анна отпускает меня, и я вытираю слезы, текущие по щекам. Ее взгляд скользит по лопатке, которую я стащила из коллекции столовых приборов матери. Мой план не блещет оригинальностью. Два часа назад я наблюдала из окна своей спальни, как отец посреди ночи пробрался на задний двор и закопал какие-то вещи. Но за такое короткое время я не успела придумать ничего лучше.

— Так что мы будем делать? — спрашивает Анна с грустной улыбкой на лице. — Копать землю в поисках зарытых сокровищ?

Именно этим мы занимались, когда были младше — воображали себя пиратами и выкапывали дорогие цветы моей матери. Наверное, любовь к таким шалостям передалась мне от корсара.

— Нет, я хочу закопать вот это.

Я показываю ей шкатулку, которую стащила из отцовского кабинета и куда положила самое дорогое, что у меня было, — мои воспоминания и все, что осталось у меня от Пабло.

— Если что-нибудь случится, ты достанешь ее ради меня? Я не знаю, куда еще я могу ее спрятать, и не хочу, чтобы кто-нибудь ее нашел. Ты присмотришь за ней?

Конечно, я могла бы просто отдать шкатулку на хранение Анне, но кто знает, где окажется ее семья и как ветры перемен повлияют на их жизнь. Если безумие этой революции и научило меня чему-нибудь, так это тому, что будущее предсказать невозможно. Так что я предпочитаю полагаться на нечто постоянное — землю под нашими ногами. Кубе все равно, чья кровь прольется на ее почву и чьи сапоги будут топтать ее траву. Заблуждаются те, кто считает, что контролируют Кубу. Наша земля живет своей собственной жизнью и революции ее мало заботят.

— Конечно, — отвечает Анна.

Она берет один из инструментов, и смех срывается с ее губ.

— Это одна из сервировочных лопаток твоей матери, не так ли?

— Так и есть.

Я сама едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться над безумием происходящего. Две гаванские дебютантки в халатах, используя лучшее столовое серебро, копаются в грязи на заднем дворе нашего дома. Но именно сейчас для столового серебра нет лучшего применения. Этот год переполнен трагедиями и абсурдом.

Пока мы копаем, мы тихо переговариваемся, и рев океана заглушает наши голоса. Мы разговариваем так, как могут разговаривать только лучшие друзья — друзья на всю жизнь. Мне очень повезло, что в свое время корсар решил построить свой дом именно на этой улице, где в один прекрасный день я познакомилась с Анной, и мы стали близки как сестры.

Когда мы выкопали приличных размеров яму, я положила туда деревянную шкатулку и рукой прикоснулась к животу. Вернусь ли я сюда? Привезу ли я сюда своего ребенка, чтобы вместе с ним выкопать этот клад? Может быть, я превращу это в игру, где мы будем искать зарытые сокровища?

Я засыпаю шкатулку прохладной землей, собирая ее горстями. Земля попадает под ногти. Когда-нибудь я привезу сюда нашего ребенка. Я покажу ему письма, которые мы с его отцом писали друг другу. Покажу кольцо, которое он надел мне на палец. Я поделюсь с ним нашей историей любви. А пока земля будет хранить мои тайны. Она будет хранить мои воспоминания, будет хранить кусочек моей Гаваны.

Глава 30

Марисоль

Я ищу твое лицо среди прибывающих в Гавану. Мне снится, что я лежу в твоих объятиях, а наши губы соприкасаются.

Я скучаю по тебе и люблю тебя.

Где ты? Когда вернешься?

Знаешь, ты был прав. Теперь я это понимаю. Тогда мы не обращали внимания на то, что происходило вокруг. Мы жили в нашем маленьком пузыре, а теперь он лопнул, и я больше не узнаю свою страну. Мне кажется, что для меня нет места в этом новом мире.

Я читаю бабушкины письма, которые она писала Пабло и передавала через Гильермо до того, как ей сообщили о смерти деда. Теперь у меня есть все письма, которые бабушка писала деду на протяжении их романа. Я начала читать с самого начала — с ее первого письма, и теперь, когда я подошла к концу, у меня появилось чувство, будто бабушка сидит рядом со мной на кровати и ее слова придают мне ту уверенность, которой мне сейчас не хватает.

Жаль, что я не сделала большего. Жаль, что я не сражалась.

На следующий день я проснулась рано. Это последний день в Гаване. Солнце пробивается сквозь облака, а в кровати рядом со мной никого нет.

После встречи с дедушкой, на которой он развеял прах моей бабушки, после того как я прочла все ее письма, я нашла Луиса. Мы заснули с ним вместе, не снимая одежды, на моей крошечной кровати в доме Родригесов. Когда я засыпала, то чувствовала, как рука Луиса обнимает меня. Но сейчас его нет.

Я пробираюсь через дом, стараясь не сорваться на бег, убеждая себя, что он просто ушел на прогулку и ничто не помешает нам сегодня уехать из Гаваны вместе. Вчера благодаря дедушке я смогла воспользоваться телефоном. Я позвонила Лучии и уговорила ее помочь нам. Я попросила ее найти рейс, купить билеты на Антигуа, уговорила ее поговорить с отцом и выяснить, как мы можем перевезти Луиса в Соединенные Штаты. Я не стала рассказывать ей всю историю — только самое необходимое. Остальное я расскажу ей, когда мы встретимся на террасе нашего дома в Корал Гейблс с коктейлями в руках. Когда я вернусь в свою прежнюю жизнь.

Я нахожу Луиса на балконе, он смотрит на воду. Я открываю дверь и подхожу к нему. Он не оборачивается, но обнимает меня и прижимает к себе.

Я выдыхаю.

Никто из нас не произносит ни слова.

Его рука, которой он обнимает меня за талию, находит мою, и большим пальцем он проводит по бабушкиному кольцу.

Я не знаю, что сказать, не знаю, что он хочет услышать.

Если он останется, то скорее всего умрет. Если мне удастся его уговорить и он все-таки уедет, то ему придется оставить все, что когда-либо знал и за что боролся. Может быть, Кристина права? Будет ли его всю жизнь преследовать чувство, что он бросил Кубу? Будет ли он винить меня в этом выборе? Пожалеет ли он о том, что уехал?

Я не знаю.

Я думаю о тех вопросах, которые мучили меня до того, как я приехала сюда, и которые, возможно, будут посещать меня в будущем. Не слишком ли я отдаюсь своей работе? Достаточно ли много я работаю? Бросает ли жизнь мне вызов? Счастлива ли я?

Сейчас беспокоиться о подобных вещах кажется мне непростительной роскошью.

Перед Луисом стоит судьбоносный выбор. Решение, которое он должен сегодня принять, является одним из основополагающих в жизни любого человека. У него есть один только день, чтобы решиться покинуть свою семью, свою страну и полностью поменять жизнь. У него нет времени на долгие раздумья — мой дедушка ясно дал понять, что у Луиса в запасе день или два, прежде чем правительство поймет, что произошло, и начнет его разыскивать.

Мы должны уехать сегодня.

— Мне жаль, — шепчу я.

Луис качает головой.

— Я злюсь, но не на тебя. Прости, если я заставил тебя так думать. Я отдавал отчет своим действиям и осознавал, на какой риск иду. Это моя вина.

— Луис…

— Я люблю тебя, — шепчет он, прикасаясь к моим губам.

Эти слова звучат как прощание.

По моей щеке скатывается слеза.

— Если ты останешься, что это даст тебе? Несколько дней жизни? Неделю? Что ты успеешь изменить за это время? Подумай о том, сколько хорошего ты сможешь сделать, если у тебя будет больше времени и больше возможностей. Только представь, сколько ты сможешь сделать, если твои слова не будут подвергаться цензуре, если правительство не будет блокировать твой сайт. Если ты уедешь, тебе больше не придется бояться, что тебя собьет машина, когда ты будешь переходить улицу, лишь только потому, что ты думаешь не так, как они хотят, чтоб ты думал. Ты предлагал мне написать о своих впечатлениях, о жизни на Кубе. Помоги мне. Подумай о том, сколько хорошего мы могли бы сделать вместе и скольким людям могли бы помочь. Подумай о своей семье. Как скоро они начнут преследовать твою бабушку? А твою мать и Кристину? Они будут это делать, чтобы остановить тебя и тех, кто тебе помогает. Если ты уедешь, мой дед сможет их защитить, но, если ты останешься и продолжишь выступать против режима, он ничего не сможет сделать.

Он отпускает меня.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? Думаешь, я не учитывал эти риски? Что бы я сейчас ни решил, я проиграю.

— Ты можешь уехать.

— Но тогда я перестану быть кубинцем, не так ли? Пока мои люди будут бороться, пока моя бабушка будет работать, чтобы обеспечить семью, я буду жить с тобой в особняке в Майами. Что же я буду за мужчина?

— Ты будешь живым, — говорит кто-то позади нас.

Мы оба поворачиваемся на звук голоса его матери. Она стоит в дверях с усталым выражением лица и смотрит на сына.

— А как насчет тебя? Как насчет бабушки и Кристины? Кто позаботится о тебе, когда я уеду? — спрашивает Луис.

Она подходит к нам и кладет ладонь на щеку сына.

— Нам не нужно, чтобы ты заботился о нас. У нас все получается, и мы будем продолжать делать то, что делали всегда. Мы растем там, где нас посадили. Это наш дом, и мы умрем здесь. Это наш выбор. Когда я была моложе, то тоже могла попытаться уехать. Сесть на плот и поплыть. Но я не сделала этого, потому что испугалась. Я боялась, что меня поймают и отправят обратно, я боялась погибнуть, боялась утонуть. Я видела, как пытались другие. Видела, как люди открыто выражали свои мысли и умирали за это. И я приказала себе не высовываться. Я приказала себе соглашаться со всем, что происходит вокруг меня, принимать свою судьбу и эту жизнь как данность. Но теперь я знаю одно. Сколько бы мы ни работали, сколько бы ни молились о переменах — ничего не происходит и ничего не меняется. Правительство кидает нам жалкие подачки, но их недостаточно. Я уже очень стара и очень устала. Это больше не моя борьба. Но ты еще молод. Не упускай эту возможность. Уезжай. Уезжай в Соединенные Штаты.

— Но папа…

Она делает глубокий вдох.

— Твой отец согласился бы со мной. Он считал, что ты должен посвятить свою жизнь великому делу. Я не могу придумать лучшего способа почтить его память, чем та жизнь, которой ты живешь. Он бы так тобой гордился. Всегда.

По щеке Луиса скатывается слеза.

— Времена меняются. Возможно, за пределами Кубы ты сможешь сделать больше, чем если останешься. — Ее глаза наполняются слезами. — Ты всегда будешь моим сыном. Я всегда буду любить тебя, и мне жаль, что я так редко это тебе говорила. Я горжусь тобой. Очень горжусь. Есть много способов, которыми ты можешь служить своей стране, Луис. Иногда самое смелое, что можно сделать, — это решиться уехать, когда оставаться уже неразумно.

— Мои студенты…

— Справятся и без тебя. Мы все справимся без тебя. А однажды, когда-нибудь, все изменится, и мы снова встретимся.

Ее слова наполнены одновременно решимостью, страхом и сомнениями. Я вижу во взгляде Луиса смирение, и тот человек, который, с самой первой минуты нашей встречи, когда я вышла из здания аэропорта Хосе Марти, казался мне таким уверенным, теперь выглядит потерянным и нуждающимся в поддержке.

— Я буду высылать деньги, — обещает Луис. — И буду писать.

— Я знаю, что так и будет. — Она на мгновение обнимает сына, прежде чем отпустить его. — Мне нужно идти на рынок. Не забудь попрощаться с бабушкой.

Она смотрит в мою сторону, и я готовлюсь к любым словам, которые она мне сейчас скажет.

— Я знаю, как много ты сделала и к кому обращалась. Спасибо тебе.

Я киваю сквозь слезы, застилающие мне глаза.

— Берегите друг друга, — говорит она.

— Обязательно.

Она стоит в дверях, глядя на Луиса, а потом уходит.

Я заканчиваю паковать чемоданы, пока Луис прощается с Кристиной. В сумку, которую не буду сдавать в багаж, я положила записи, переданные мне дедушкой во время нашей встречи на Малеконе, белую розу и письма, которые бабушка хранила в деревянной шкатулке. Они мне пригодятся, когда я буду рассказывать всю эту историю своей семье. Также я кладу туда письмо, которое мой дед написал своему сыну — моему отцу — и попросил меня передать. Я оставляю на столе подарки, которые привезла Анне, и оставшиеся у меня деньги. В дорогу я возьму ровно столько, сколько потребуется, чтобы оплатить наш выезд из страны. Надеюсь, это хоть как-то им поможет.

Раздается стук в дверь.

— Войдите, — кричу я.

Дверь открывается, и заходит Луис.

— Ты готова?

— Да, я готова. Как все прошло с Кристиной?

— Я сказал ей «до свидания».

— С ней все будет в порядке?

— Надеюсь, что так. У нее есть дальние родственники в Ориенте. Может быть, она поедет к ним — она еще не решила. Мои бабушка и мама считают ее своей семьей, и я надеюсь, что она останется здесь с ними.

— С тобой все будет в порядке? — спрашиваю я.

— Надеюсь. — Луис протягивает мне руку. — Бабушка хочет нас проводить. Мой друг Оскар скоро приедет за нами.

Одной рукой он берет сумки, а другой обнимает меня. У подножия лестницы стоит одинокий чемодан.

Пабло посоветовал ему не брать слишком много вещей — чтобы не привлекать лишнее внимание, Луис должен выглядеть как человек, который ненадолго уезжает в романтическое путешествие на Антигуа со своей американской подружкой. Я надеюсь, что службы аэропорта не слишком тщательно проверяют пассажиров, а еще надеюсь, что моему деду удалось обеспечить Луису защиту на день или два. Надежда — это все, что у нас осталось.

Мы направляемся в гостиную Анны, где она, улыбаясь, сидит на потертом шелковом диване, а на столе перед ней стоит прекрасный фарфоровый сервиз.

— Он принадлежал моей маме, — отвечает Анна, видя мое восхищение. — Его привезли сюда на корабле из Испании, и он передавался в семье из поколения в поколение, от матери к дочери.

Мы сидим на стульях напротив нее, пока она наливает кофе и предлагает тарелку с закусками, которые уже успела приготовить. Ее движения наполнены элегантностью, давно забытой и утраченной в этом мире.

Я потягиваю кофе, пока они с Луисом болтают о предстоящем ужине, о соседях, обо всем на свете, кроме того, что должно произойти сегодня.

Раздается стук в дверь, и та идиллия, которую мы создали в этой комнате, сразу рушится. Одно из двух — либо пришла полиция, либо приехал друг Луиса, чтобы отвезти нас в аэропорт.

Луис сжимает мою руку, чтобы успокоить. У меня заходится сердце, когда он, принеся извинения, подходит к двери и здоровается с тем, кто находится по ту сторону. Когда я слышу голос Оскара, мое напряжение немного спадает.

Мы с Анной смотрим друг на друга.

— Ты поступаешь правильно. Вы оба, — говорит она.

— Надеюсь.

— Так и есть. Пришло его время уезжать, пусть даже он не был к этому готов.

— Мы могли бы…

— …вытащить меня отсюда?

Я киваю.

— Это решение запоздало на пятьдесят восемь лет. Куба — мой дом. У меня нет других вариантов — я умру здесь. А вот Луис еще молод. Он заслуживает того, чтобы у него были дети и чтобы они росли в мире, где у них есть будущее. Где они смогут мечтать. Когда-нибудь ты привезешь их сюда и покажешь им, где мы жили. Ты расскажешь им наши истории, чтобы они знали, откуда они пришли. Чтобы знали свои корни.

— Да.

— Я рада, что вы нашли друг друга, — говорит она. — Я рада, что ты приехала. Элиза так гордилась бы тобой. Я молюсь, чтобы она присмотрела за тобой и помогла благополучно закончить это путешествие.

Звук шагов Оскара и Луиса приближается. Они подходят к нам, и мы встаем со своих мест. Руки Анны обнимают меня, она крепко прижимает меня к себе и гладит по волосам.

— Никогда не забывайте, откуда вы родом. За вами стоят многие поколения выживших. Когда будет совсем трудно, помните об этом. Верьте в это и верьте друг в друга.

Мы с Луисом знакомы всего неделю, и слова о доверии длиною в жизнь, возможно, покажутся преждевременными, но разве в этом мире что-то дает абсолютные гарантии? Правительства меняются, режимы падают, альянсы распадаются — от нас ничего не зависит, и кажется, что любовь — это самая понятная и единственная вещь, которой стоит доверять.

Анна отстраняется от меня и улыбается Луису, стоящему в дверях.

— Идти сюда. — Она делает знак своему внуку.

Он подходит, и я вижу, что он еле сдерживается, чтобы не разрыдаться. Анна что-то шепчет, и он кивает, обнимая ее. Она отходит в сторону, глаза блестят от слез, но взгляд полон гордости и любви.

Мы идем в прихожую, где нас ждет Оскар. Анна ступает позади нас. Сумки уже уложены в багажник кабриолета Луиса. На прощание мы целуем Анну и садимся на заднее сиденье автомобиля. Оскар занимает место водителя. Анна смотрит на нас, ее присутствие одновременно успокаивает меня и напоминает о том, что вынужден оставить Луис, уезжая отсюда.

Луис держит меня за руку, и мы оборачиваемся, чтобы посмотреть на Анну, стоящую в дверях дома — того, где прошла вся жизнь Луиса.

Большая машина отъезжает от подъездной дорожки, взбивая гравий, все дальше и дальше увозя нас от Анны, пока дом не становится чуть больше пятнышка позади нас.

Мы поворачиваемся и смотрим вперед, стараясь напоследок запечатлеть образ Гаваны. Возможно, разыгралось мое воображение, но город сегодня кажется мне прекрасным как никогда. До меня доносятся смех людей и музыка, льющаяся из открытых окон. Гавана дарит нам на прощание мелодию своего сердца.

Пока мы едем по Мирамару, Оскар непрерывно болтает, и его добродушное подшучивание добавляет немного легкости и скрашивает этот мрачный день. Я пытаюсь запомнить пейзаж до мельчайших деталей, сделать мысленную фотографию, которую смогу хранить до нашего возвращения.

Наверное, Луис делает то же самое?

Время пролетает незаметно. Мне не терпится уехать, вернуться в свой дом в Майами, к своей семье, к миру, к которому я привыкла. Но я не хочу уезжать. Я не хочу оставлять людей, которые навсегда останутся в моем сердце.

Я боюсь, что Луиса не выпустят. Я боюсь, что нас обоих бросят в тюрьму.

Он обнимает Оскара и они хлопают друг друга по спине в том самом аэропорту, где совсем недавно мы с Луисом впервые встретились. Они обмениваются взглядами — как много их связывает друг с другом? Помогал ли Оскар Луису в его деятельности? Может быть, он один из тех, чьи имена Луис держит в тайне? Понимает ли он, что происходит на самом деле? Неужели Оскар тоже готов рискнуть своей свободой, чтобы помочь нам? Осознает ли он, что эта разлука может продлиться всю жизнь?

Он делает то, что должен, и я вновь мысленно преклоняюсь перед добротой и храбростью моих соотечественников.

— Удачи, приятель, — говорит Оскар.

Я быстро прощаюсь с ним, делая все возможное, чтобы наше прощание не выглядело как-то подозрительно, хотя все внутри меня дрожит от напряжения и страха. Когда мы заходим в аэропорт, Луис держится очень хорошо, но его пальцы слегка дрожат.

Солдаты с ружьями, стоящие вокруг аэропорта, кажутся мне зловещими призраками. Я собираю все свои силы, чтобы не смотреть в их сторону. Я должна вести себя так, будто мне нечего бояться, словно мы обычные путешественники.

Мы регистрируемся на рейс и получаем посадочные талоны. Я изображаю улыбку на лице, пока обмениваюсь фразами с женщиной за стойкой. Сердце мое колотится. На протяжении всего разговора я жду, что сейчас она скажет, что с билетами что-то не так или что рейс задерживается.

Этого не происходит, и мы проходим привычную процедуру. После нескольких минут ожидания в очереди перед таможенным контролем нам машут рукой, подзывая подойти.

Я еле иду. Мы — не единственные в зале вылета, но мне кажется, что все взгляды устремлены на нас, будто мы попали под луч прожектора.

Неужели это наши последние минуты свободы?

Люди покидали Кубу разными способами. Есть такие, как моя семья — кому посчастливилось уехать, когда еще можно было сесть на самолет до Соединенных Штатов, если прорваться через череду бюрократической волокиты. Есть примеры, когда родители так отчаянно хотели вывезти своих детей из страны, что сажали их на самолет в одиночку и отправляли в Америку, надеясь, что однажды они воссоединятся. Они мечтали, что таким образом их дети обретут шанс на лучшую жизнь, и их вера была столь сильна, что они были готовы пойти на жертву.

Есть и те, кто сбежал из порта Мариэль в период с апреля по ноябрь 1980 года, когда Кастро разрешил кубинцам покинуть остров на лодках и небольших катерах. Тогда более ста тысяч кубинцев добрались до берегов Соединенных Штатов.

А еще есть сплавщики — люди, чья изобретательность и смелость заставляют их бросить вызов морю на самодельных плотах. Они готовы совершить путешествие в девяносто миль — к свободе, чтобы в конце столкнуться лицом к лицу со смертью, или — если они будут схвачены до того, как ступят на берег Соединенных Штатов, — с пожизненным заключением.

Кубинцы живут в постоянной надежде.

Слово ojala можно трактовать как «дай Бог». Но это слишком узкое определение, годное разве что для словаря.

В этом слове заключена красота, собрана вся жизнь — ее мелодия, взлеты и падения, ее полная непредсказуемость. Произнося это слово, человек отдает себя в руки высших сил, признавая ограниченность собственных возможностей, равно как и возможностей всех существ, живущих на земле.

Такая надежда живет во мне сейчас, когда мы пересекаем здание аэропорта. Я надеюсь на то, что нас не остановят, мы сумеем выбраться и нам не придется провести остаток наших дней в кубинской тюрьме.

Я кожей чувствую, как напряжен Луис. Его руки дрожат, челюсти сжаты, взгляд потерян. Он постоянно смотрит на солдат в форме, на оружие в их руках, словно ожидает, что сейчас один из них подойдет и арестует его, и он исчезнет, как все остальные, кто осмелился выступить против правительства. Если это произойдет, я тоже разделю эту участь.

Никогда раньше я не была так напугана, никогда раньше я не испытывала такой сильной потребности в молитве. Сколько я себя помню, я всегда говорила на двух языках и в школе, и дома. Но когда я чувствую себя особенно уязвимой, когда эмоции захлестывают меня, когда я надеюсь, когда меня охватывает страх или когда я поглощена любовью, именно испанский язык приходит ко мне первым.

Я и сейчас мысленно молюсь на испанском.

Я иду впереди и с настороженной улыбкой подхожу к таможеннику. Вручаю офицеру свой паспорт, посадочный талон и вторую половину туристической карты, которую получила при въезде в страну. Мы обмениваемся дежурными фразами. Краем глаза я вижу, как Луис подходит к другой кабинке.

В течение нескольких последующих минут я нахожусь в полном оцепенении, голова моя гудит, а тело замерло в ожидании. Когда я выхожу из таможенной будки, то направляюсь к контрольно-пропускному пункту, где меня ждет моя сумка. Я кручу кольцо на своем пальце, жду Луиса.

Я вижу, как он разговаривает с чиновником иммиграционной службы. На его лице улыбка, которая, как я теперь знаю, сплошное притворство. Я напрягаю свой слух, чтобы понять, о чем они говорят, пытаюсь прочесть по губам, что произносит чиновник. А потом все заканчивается — Луис выходит из будки и направляется ко мне.

У меня подгибаются колени.

Луис обнимает меня за талию, подталкивая вперед, к линии, после пересечения которой мы будем в безопасности. Адреналин.

— Почти пришли, — шепчет он мне на ухо, поглаживая рукой по спине.

Еще несколько минут, и мы проходим через охрану, делаем последние шаги и садимся в кресла у выхода на посадку.

Я представляю, как здесь сидела моя семья, ожидая самолет, который должен был доставить их в Соединенные Штаты. Они сидели и не знали, смогут ли когда-нибудь вернуться. Теперь я лучше понимаю то чувство неопределенности, которое им пришлось испытать. Неопределенность, пронизывающая насквозь. Неопределенность от того, что больше нет страны, которую можно назвать своей, больше нет земли, на которой можно преклонить голову.

Семья туристов сидит рядом, беспечно не замечая напряжения, исходящего от нас с Луисом. Я отчаянно стараюсь не встречаться с ними взглядом, глядя в окно аэропорта, на унылый пол, на небо. Но я кожей чувствую их желание поговорить со мной. Может быть, они хотят пообщаться, потому что в этом аэропорту, переполненном путешественниками, покидающими потерянную землю, мы с Луисом выглядим как хорошая добропорядочная пара? Может быть, они не замечают кровоточащих ран на наших душах? Что бы их ни привлекло к нам, они не могут сдержаться.

— Это была ваша первая поездка на Кубу? — обращается ко мне женщина.

Я молча киваю. Из-за страха и переживаний у меня просто не осталось сил что-либо говорить.

— Невероятно, правда? — не унимается она. И я снова лишь вежливо киваю, мечтая только об одном — поскорее сесть в самолет. — Так приятно видеть остров таким — в его естественном состоянии. Скоро сюда нахлынет толпа туристов, и они наверняка все испортят.

Она говорит это так, как будто у нас с ней есть общий секрет, как будто мы с ней вместе случайно наткнулись на затерянный город.

Луис застывает рядом со мной, и я снова коротко киваю ей.

Разочарованная, она откидывается назад, переключая внимание на мужа и детей.

Да и о чем тут можно говорить?

Мысль о том, что Кубе уготована такая судьба — разрушенная красота, круизные лайнеры и казино, — угнетает меня. То, что когда-то разожгло огонь революции, может в скором времени возродиться снова. Есть что-то странное и очаровательное в борьбе, признаки которой я видела везде, куда бы ни посмотрела. Все говорят о том, что Куба «открыта» и «свободна», но разные люди вкладывают в эти слова разный смысл. Для одних это надежда на скорое появление сетей быстрого питания и торговых центров; для других — возможность без ограничений жить в своей стране, способность хоть как-то управлять своей жизнью.

Теперь мне понятна природа гнева, который пылает внутри Луиса. Я понимаю, почему он не может смириться с тем, что сейчас происходит на Кубе, и не перестает надеяться на большее.

Объявляется посадка на рейс, и это избавляет нас от лишних разговоров.

Мы продвигаемся вперед в очереди, протискиваясь между восторженными туристами, без умолку болтающими об экзотическом приключении, которое им посчастливилось пережить. Мы садимся в самолет и украдкой оглядываемся по сторонам в страхе увидеть представителей власти в зеленой форме. Луис просит меня занять место у прохода. Он сжимает подлокотники своего кресла с такой силой, что костяшки пальцев белеют. Я понимаю, что он никогда раньше не летал на самолете.

Насколько сильно изменится его жизнь?

Минуты ожидания кажутся бесконечными. Мы сидим в креслах и ждем, когда самолет тронется с места, разгонится, оторвется от земли и мы взмоем в небо.

У меня странное чувство — я путешествую уже очень давно, но сейчас так волнуюсь, что не узнаю себя. Наконец самолет начинает отъезжать от здания аэропорта, и мой пульс становится ровным, а дыхание замедляется.

И вот мы уже в воздухе, Куба позади, а впереди Майами, там вдалеке, за океаном.

Я лечу домой.

Мы приземляемся на Антигуа, где нас уже ждет корпоративный самолет отца. Мне пришлось по максимуму использовать свое влияние на семью, чтобы добиться этого. Я возношу тихую молитву и благодарю Лючию за то, что она не отказала мне в помощи. Я в большом долгу перед ней за это, хотя догадываюсь, что она наверняка получила огромное удовольствие, помогая тайно вывезти незнакомого мужчину с Кубы. Эта история очень скоро превратится в одну из тех, что становятся семейными легендами — их рассказывают на рождественских ужинах и совместных бранчах. У моей семьи есть свои недостатки, но если вы — один из нас, если в ваших жилах течет хоть капля крови Переса или Ферреры, то родные будут готовы пойти на все ради вас.

Через несколько часов мы прибываем в Майами, и я в полном оцепенении заполняю все необходимые документы. Луис молчит, с любопытством оглядываясь вокруг и прислушиваясь. Я чувствую себя немного неловко из-за частного самолета, из-за роскоши нашего дома, но все это не важно по сравнению с тем, что нам удалось сделать.

Семейный юрист ждет нас вместе с иммиграционным адвокатом, с которым Лючия связалась по моей просьбе. Когда мой прадед приехал в Соединенные Штаты в 1959 году, он поставил перед собой задачу восстановить свое состояние, завоевать для себя и своих дочерей место в высшем обществе Палм-Бич, добиться внимания политиков. Возможно, его подстегивал образ его мертвого сына, лежащего на земле перед нашим домом, а может быть, он руководствовался необходимостью защитить свою семью, понимая, что все, что он построил и достиг, может быть украдено у него в одно мгновение, если произойдет смена правительства. На протяжении многих лет наша семья, следуя принципам кубинского прагматизма, одинаково поддерживала и кандидатов от республиканцев, и кандидатов от демократической партии.

Мой отец обратился к высшему руководству страны с просьбой разрешить Луису въезд в страну без визы. Пока это временное решение, что будет дальше — мы не знаем, но на первое время этого достаточно, а потом что-нибудь придумаем.

Еще совсем недавно подобное казалось невозможным, но все меняется — отношения между Кубой и Соединенными Штатами, договоренности, соглашения — и сейчас наши страны стоят на пороге чего-то нового и неопределенного.

Как только мы разберемся с предварительными иммиграционными вопросами, мы будем свободны. На ближайшие недели у нас запланировано очень много дел — нужно обустроить Луиса, встретиться с его адвокатом, чтобы согласовать дальнейшие шаги, найти ему работу, жилье — я не знаю, захочет ли он жить со мной. Очень много препятствий, которые нам нужно преодолеть, но в основе всего лежит главный принцип любого кубинца, проживающего в Соединенных Штатах: «Во что бы то ни стало я должен помочь этому человеку обрести новую жизнь здесь, так же как когда-то помогли мне».

Мы добираемся до моей машины, стоящей в гараже, садимся в нее, и я начинаю плакать. Слезы текут по моему лицу, и я не сразу понимаю их причину. Я испытываю печаль и облегчение.

Я думаю о своей бабушке. Думаю о бабушке Луиса, которую мы оставили. Думаю о дедушке, которого не успела узнать ближе. Думаю о родственниках, живущих в Гаване, с которыми так и не смогла познакомиться. Думаю о доме, который, возможно, больше никогда не увижу. Думаю о боли, которая поселилась в душе Луиса и которую, возможно, он будет испытывать всю оставшуюся жизнь.

Луис обнимает меня и целует в губы.

Теперь ему предстоит узнать так много нового…

Мы носим образ нашего дома с собой в сердцах, наполненных надеждой. В нашей жизни так ее много.

Когда Фидель умрет, мы вернемся. Вот увидишь.

Глава 31

Следующие три дня мы проводим в моем доме в Корал Гейблс, не вылезая из-под большого пухового одеяла. Все это время я старательно избегаю телефонных разговоров с моими многочисленными родственниками. Мы с Луисом до сих пор не можем приспособиться к новой жизни, и каждый из нас продолжает по-своему скорбеть. Но проходят три дня, и я чувствую, что уже готова отправиться на поиски последнего недостающего кусочка головоломки.

Когда я была маленькой, рядом со мной всегда была та, кто никогда ничего от меня не скрывал и всегда говорил мне только правду. Когда я начала интересоваться мальчиками, именно она рассказала мне о сексе. Когда у меня возникали вопросы о причинах развода моих родителей и о новой женщине, которая появилась у моего отца, именно она дала мне необходимые объяснения.

Я говорю о своей двоюродной бабушке Беатрис — хранительнице семейных тайн.

Сегодня она живет в поместье в Палм-Бич, которое, по слухам, подарил ей бывший любовник. Будучи богатой наследницей, она легко могла бы сама купить особняк площадью в семь тысяч квадратных метров, но я думаю, что ей доставляет удовольствие бродить по комнатам своего огромного дома и предаваться воспоминаниям о бурной молодости.

Если бы стены могли говорить.

Я оставляю Луиса одного в моем доме — ему нужно время, чтобы познакомиться со всеми нюансами новой жизни, а сама еду в Палм-Бич.

Беатрис открывает дверь, и меня окутывает облако духов от Шанель. Она одета в цветастую рубашку — у меня есть такая же, но в другом оттенке. Должна признать, что на ней рубашка смотрится гораздо лучше. Внешне Беатрис выглядит лет на десять моложе своего возраста. Ее темные волосы собраны в эффектный пучок, в ушах — серьги-пусеты с крупными бриллиантами. Те же самые серьги были на ней, когда ее фотография украшала выпуск Vanity Fair много лет назад. В определенных кругах Беатрис — настоящая легенда.

Она приветствует меня поцелуями в обе щеки, прежде чем делает шаг назад.

— Входи, входи.

Когда Беатрис говорит, то активно жестикулирует, и мое внимание привлекает желтый бриллиант на ее безымянном пальце. Еще один подарок, еще один любовник.

— У Дианы сегодня выходной? — спрашиваю я.

Ее давняя экономка — такой же член семьи, как и любой из нас. Теперь, когда моей двоюродной бабушке уже под восемьдесят, они с Дианой стали подругами на старости лет.

— Да, так и есть. Она поехала навестить сестру в Пунта-Горду.

Я вхожу в дом и следую за Беатрис. Она ведет меня в гостиную, которую обожает перекрашивать. На этот раз меня встречают желто-розовые стены, а с потолка свисает новая люстра. Шикарный Палм-Бич.

Мы садимся на диваны напротив друг друга, и Беатрис предлагает мне выпить. Но она не договаривает фразу — останавливается на середине и смотрит на меня. В ее глазах я замечаю опасный огонек.

— Что-то в тебе изменилось. — Ее улыбка становится еще шире. — Ты встретила мужчину.

Я улыбаюсь. Беатрис всегда отличалась удивительной проницательностью.

— Да, ты права.

Она наклоняется вперед, мгновенно забыв о том, что только что хотела предложить мне выпить.

— Расскажи мне все.

— Я кое-кого встретила. Он вернулся вместе со мной.

— Дорогая, я бы поняла, если бы ты привезла оттуда нелепую шляпу, которую никогда не наденешь — обычное дело для отпуска. Я бы не удивилась, если бы ты привезла бутылку рома. Но привезти мужчину? — Она внимательно смотрит на меня, прищурив глаза. — Ты в него влюбилась.

Она произносит эти слова очень осторожно, будто в них заключен целый мир опасностей, будто эти слова обладают силой, которой подвластно свергать правительства и завоевывать целые государства. Она произносит их так, словно на собственном опыте убедилась в том, что попытки поторговаться с любовью ничем хорошим не заканчиваются.

— Так и есть, — отвечаю я с легкой улыбкой.

Меня переполняет убийственный коктейль из нервов, волнения и счастья, и я не в силах это скрыть.

Ее улыбка становится шире. Она приглаживает рубашку и встает.

— Ну, это все объясняет. Такое событие нужно отметить шампанским. Хочу, чтобы ты все рассказала мне об этом мужчине и о своей поездке. — Беатрис замолчала, и ее лицо приобрело серьезное выражение. — Ты нашла для нее подходящее место?

— Да, думаю, мне удалось это сделать.

— Какое место ты выбрала? — спрашивает она.

— Малекон.

Она замолкает на мгновение, ее глаза закрываются. Когда она их открывает, я вижу в них блеск непролитых слез.

— Когда-то Элиза была там счастлива. Теперь она снова обрела свое счастье.

Я моргаю, стараясь сдержать собственные слезы.

— Надеюсь, что так.

Она подходит к барной тележке, на которой уже стоит серебряное ведерко с охлаждающейся в нем бутылкой «Боллинджера». В мире тети Беатрис ни одно из событий не обходится без шампанского. Она наверняка уже придумала, за что поднять тост. Возможно, она собиралась отпраздновать мой приезд или возвращение праха моей бабушки на родину — я уверена, повод открыть бутылку был заготовлен заранее.

— Итак, расскажи о твоем мужчине. Как его зовут?

— Луис.

Ее рука застывает в воздухе вместе с бутылкой шампанского, а наружу вырывается смех.

— Ну конечно же, как я не догадалась. Так ты влюблена во внука Анны Родригес?

Я киваю.

— Твоя бабушка была бы в восторге. Держу пари, что Анна просто счастлива.

— Думаю, что так и есть. Она с самого начала относилась ко мне как к члену семьи.

— Ну, конечно, иначе и быть не могло. Не забывай, насколько Анна с Элизой были близки. Я уверена, что пока ты жила в ее доме, у тебя было ощущение, что Элиза вернулась к тебе.

Она с хлопком вытаскивает пробку и наливает золотую жидкость в два хрустальных бокала.

— Какой он из себя?

Я улыбаюсь.

— Умный. Страстный. Преданный. Он был профессором истории в Гаванском университете.

— И что он теперь будет делать?

— Я не знаю, — признаюсь я, и мне вспоминаются слова Кристины, сказанные ранее в Гаване. — Надеюсь, ему здесь понравится. Надеюсь, он будет счастлив. Надеюсь, он сможет остаться. Нам еще предстоит все это выяснить. Он страстно любит Кубу, и в глубине души я чувствую себя виноватой за то, что уговорила его уехать и помогла с побегом. В то же время у него не было особого выбора. Режим больше не желал закрывать глаза на его протесты.

Губы Беатрис сжимаются в тонкую линию.

— Да, это они очень любят.

Беатрис берет бокалы, протягивает один мне, а другой поднимает в воздух.

— Тост. Выпьем за то, чтобы найти свою любовь в самых неожиданных местах. — Ее голос становится серьезным. — Я знаю тебя, Марисоль. Я видела, как ты идешь по жизни, и я видела, как ты справляешься с трудностями, которые возникают на твоем пути. Ты бы не пошла на такой шаг, если бы не была уверена, что это единственно правильное решение. Я знаю, что сейчас тебе страшно, тебя одолевают сомнения, но я также знаю, что вы оба справитесь. Ты именно здесь построишь свою жизнь.

Я чувствую, что от слез у меня защипало в глазах.

— Спасибо.

Я делаю глоток шампанского и чувствую знакомый вкус.

— Когда ты меня с ним познакомишь? — спрашивает она.

— Я приведу его на день рождения Лючии.

На следующей неделе моей сестре исполняется тридцать три года, и мы все собираемся на празднование на ферме в Веллингтоне.

— Хорошо. Буду ждать с нетерпением. — В ее взгляде мелькает искорка. — Мне еще нужно придумать, что ей подарить.

Зная Беатрис, нужно быть готовым к любому подарку — от сумочки до экзотического животного.

— Кстати, раз уж разговор зашел о подарках — скажи, что бы ты хотела в качестве свадебного подарка? — спрашивает она.

Я смеюсь.

— Я и не знала, что выхожу замуж.

— Когда-нибудь выйдешь. Думаю, я подарю тебе картину. — Она осушает бокал, и выражение ее лица становится серьезным. — А теперь расскажи о Кубе. Я вижу беспокойство в твоих глазах, и оно вызвано не только твоими страхами по поводу того, что у вас с твоим мужчиной ничего не получится. Пока ты была там, тебе ведь удалось раскопать семейные тайны, я не ошибаюсь?

— Да, ты права.

— Тогда, я думаю, нам нужно еще шампанского.

Она снова наполняет наши бокалы, наливая гораздо больше, чем принято. Я вижу, как дрожат ее пальцы, от чего жидкость в бокалах начинает колыхаться.

— Я постоянно думаю о Кубе, — признается она. — Вспоминаю последние дни, которые мы провели там перед отъездом.

Из трех моих двоюродных бабушек Беатрис всегда была наименее сентиментальной, наименее склонной к глубоким переживаниям. Она всю жизнь порхала словно бабочка и была в семье самой свободолюбивой.

— Ты когда-нибудь туда поедешь? — спрашиваю я. Меня несколько удивляют сила эмоций в ее голосе и боль в ее глазах.

Беатрис вздыхает.

— Поехать, чтобы увидеть, что там сейчас происходит? Нет. Мое сердце уже было разбито несколько раз, и я не хочу, чтобы Фидель разбил его снова. Я и так потеряла все, пытаясь вернуть Кубу.

— Ты имеешь в виду ваш отъезд?

— И это тоже. Я не хочу видеть, какой стала Куба. Я предпочитаю воспоминания, которые храню в своем сердце, а не суровую реальность.

— Ты хочешь…

— Хочу ли я быть похороненной на Кубе? — заканчивает она мою мысль.

— Да.

Она пожимает плечами.

— Даже не знаю. Возможно. Я никогда об этом не думала. В среду у меня свидание с очень интересным мужчиной, и мне некогда думать о смерти. Кроме того, я догадываюсь, что у Элизы были свои причины, чтобы вернуться туда, и они несколько отличаются от моих.

Это как раз то, что мне нужно.

— Я узнала кое-что, пока была на Кубе.

— Я в тебе не сомневалась.

— А ты знала? — спрашиваю я. — Ты знала о том мужчине? О ребенке?

Она не могла не знать.

— Я подозревала, — отвечает Беатрис. — Они сказали всем, что у Элизы были преждевременные роды и твой отец появился на свет раньше срока. Некоторые, вероятно, решили, что они спали вместе до свадьбы. Но у меня было другое объяснение. Я видела ее с ним однажды вечером в Гаване.

— С Пабло?

— Да. Она казалась очень счастливой — самой счастливой из всех, кого я когда-либо видела. Невозможно скрыть свою любовь. Я попыталась расспросить ее о нем, но она лишь отмахнулась. Тогда я не стала принимать это близко к сердцу. То были совсем другие времена. Никто не знал, кому можно доверять, а кому нельзя; мы все пытались сделать все возможное, чтобы просто выжить. Я не сомневаюсь, что она хотела защитить нас. Хотела защитить его.

— Он жив и до сих пор живет на Кубе. Я с ним встретилась

Я совершила невозможное — я сумела удивить Беатрис.

— Он понял, кто ты?

— Да.

Я рассказываю ей оставшиеся детали своей поездки, рассказываю о встрече с Магдой и о том, что именно она поделилась со мной информацией, которая расставила все на свои места.

— Ты собираешься рассказать отцу? Сестрам? — спрашивает Беатрис.

— Да. Пабло хочет встретиться с ними, если они смогут приехать на Кубу. На их месте я бы захотела поближе познакомиться.

— Согласна. — Она протягивает руку и сжимает мою. — Если тебе понадобится поддержка — дай знать. Я с радостью помогу тебе сообщить им эту новость.

— Спасибо.

— И как ты справляешься со всеми переменами в твоей жизни?

— Я пока не поняла. Я рада, что познакомилась с Пабло. Рада, что узнала правду. Я прочла их письма, и после разговора с ним мне кажется, что они действительно любили друг друга. Хотела бы я знать, что она чувствовала. Я всегда думала, что она любила дедушку Ферреру. Но теперь я в этом сомневаюсь.

— Ты еще очень молода. Возможно, тебе повезет, и мужчина, которого ты полюбишь, станет тем самым единственным. Надеюсь, так оно и будет. Есть счастливчики, которые находят любовь на всю жизнь. Но везет далеко не всем. А для некоторых самой сильной любовью остается та, которой не суждено сбыться. Элиза забеременела в те годы, когда для матери-одиночки не было шансов. Мы отправлялись в новую страну, оплакивая потерю брата, дома, друзей. Мы оплакивали потерю целого мира. Когда она встретила Хуана Ферреру, то была молода и напугана. К тому времени его семья уже плотно обосновалась в Соединенных Штатах, и они очень помогли нам. Он был на десять лет старше Элизы. Он смог предложить ей стабильность, которой она так жаждала, особенно после ужасов революции. Я не знаю, любила ли она его, когда они поженились, но уверена, что полюбила позже, а он очень сильно любил всех вас. Он был счастлив с ней, с семьей, которую они создали, и она испытывала к нему такие же чувства. Да, возможно, у них не было бурного романа, но они заботились друг о друге. Иногда этого достаточно.

— У меня такое чувство, будто я ее совсем не знала. По крайней мере не знала самого важного.

— Марисоль, зачастую нам кажется, что мы очень хорошо знаем людей, которых любим, но это не всегда так. Иногда мы путаем реальность с нашими ожиданиями и предположениями. Никогда нельзя быть уверенным, что люди думают на самом деле. Им свойственно скрывать свои подлинные чувства. Элиза тоже держала свои секреты при себе, но принимая во внимание то, что нам пришлось пережить, разве можно ее за это осуждать?

В моей памяти всплывают слова, сказанные Анной Родригес.

— Когда я жила в доме Анны на Кубе, она, отдавая мне шкатулку с вещами бабушки, сказала, что тогда многие семьи, уезжая, закапывали свои вещи, чтобы те дождались их возвращения.

Беатрис кивает.

— Да, а еще их прятали в стены жилищ. Полагаю, это был наш способ сохранить надежду. И возможно, это свидетельствует о нашем высокомерии. Мы и представить себе не могли, что этот ублюдок проживет так долго.

— Анна сказала, что у тебя есть коробка, которую закопал ваш отец. Коробка, в которой были спрятаны сокровища семьи Перес.

Беатрис некоторое время молчит.

— Они были у меня. Совсем недолго. А потом я снова их лишилась.

— Как?

— Что как?

Раздается звонок в дверь.

— Как ты их смогла вернуть? — спрашиваю я. — Кто-то тайком вывез их для тебя из страны?

Она встает с дивана, смотрит на часы, потом переводит взгляд на меня.

— Извини. У меня на сегодня запланирован массаж.

Ее губы изгибаются в ослепительной улыбке, недвусмысленно намекающей на тянущийся за ней шлейф из разбитых сердец. Беатрис из тех женщин, которые всю свою жизнь сводят мужчин с ума, и это их главное предназначение.

— Его зовут Гуннар, и он невероятно хорош собой.

Моя прекрасная, очаровательная, таинственная двоюродная бабушка.

— Почему ты вернулась на Кубу? — снова спрашиваю я. На полпути к выходу Беатрис оборачивается и улыбается. В ее голосе звучит та же беззаботность, которую я слышу от нее всю свою жизнь.

— Разумеется, я отправилась туда, чтобы прикончить Фиделя Кастро.

* * *

Я выхожу от Беатрис и направляюсь обратно в свой дом в Корал Гейблс, где меня ждет Луис. Меня встречают звуки музыки — играет исландская группа, которую я открыла для себя во время поездки в Рейкьявик много лет назад, — и аромат паэльи, доносящийся из кухни.

Я кладу сумочку на столик в прихожей и просматриваю лежащую на нем почту — несколько счетов, открытка от моей сестры Даниэлы, которая живет в Марбелье с нашей матерью, модный журнал.

Постепенно дом, который достался мне от бабушки, начинает приобретать черты, отражающие мой характер. Я немного обновила интерьер, сделав акцент на удобство и комфорт вместо роскоши и богатства, которые так любила бабушка. На стены повесила рамки с фотографиями из своих путешествий, которые заняли место барочного антиквариата.

В гостиной стоит любимое бабушкино кресло, сидя в котором она рассказывала мне истории о Кубе, а над креслом висит фотография набережной Малекон в лучах заката. Я представляю себе, что ее дух сейчас там — он в ветре, в волнах, бьющихся о скалы, в звуках трубы, играющей на набережной, в улыбках влюбленных пар, в их переплетенных пальцах, когда они проходят мимо и исчезают вдали, во взгляде Пабло в тот момент, как мы развеиваем ее прах над морем.

Когда я впервые приехала на Кубу, мне казалось, что я вернулась домой. Мне казалось, что частичка меня после долгих скитаний наконец обрела пристанище.

Но я заблуждалась, и теперь знаю одно — для нас нет дома в мире, где мы не можем высказывать свои мысли из страха быть брошенными в тюрьму, где люди, осмеливающиеся мечтать, считаются преступниками, где мы ограничены не своими собственными способностями и амбициями, а капризами тех, в чьих руках находится власть.

В своей жизни я успела узнать две Кубы. Одна — состоит из романтических воспоминаний моей бабушки, которая словно застыла во времени, другая — из суровой реальности и борьбы, которую я узнаю благодаря Луису. Именно эта сторона Кубы обращается сейчас ко мне, и ради этой Кубы я готова бороться.

Вчера вечером мы с Луисом приступили к работе над новой статьей — точнее, над серией статей, в которых мы хотим пролить свет на жизнь современной Кубы, призвать к переменам и попытаться сплотить международное сообщество.

Луис подходит ко мне сзади, обнимает за талию и прижимается губами к моему затылку.

— Как твоя тетя? — интересуется он.

— Все хорошо.

Я не рассказываю Луису о брошенной Беатрис напоследок фразе про Кастро, я не говорю ему о вопросах, которые крутятся у меня в голове. Я оставлю это на потом, тем более что мы, женщины семьи Перес, должны иметь свои секреты.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

— Я тоже тебя люблю.

На следующей неделе у нас запланирован ужин с моим отцом. Я собираюсь поделиться с ним тем, что узнала о Пабло. После этого я все расскажу сестрам.

Думаю, они захотят поехать на Кубу, чтобы встретиться с нашим дедушкой, захотят узнать эту часть нашей семейной истории, которой мы так долго были лишены. Кто знает, что ждет нас в будущем? Сейчас Луис не может вернуться из соображений безопасности, но когда-нибудь…

Когда-нибудь режим падет. Рано или поздно это должно случиться.

А пока этого не произошло, мы будем делать все, что в наших силах, для Анны, для Магды, для матери Луиса, для Кристины, для моего дедушки — для всех, кто заслуживает право познать свободу, какой бы несовершенной она ни была. Для всех, кто заслуживает права надеяться на свободную и демократическую Кубу. Кубу, за которую умер мой двоюродный дедушка и за которую сражался Пабло. Кубу, которую нам так давно обещают.

Луис наливает нам обоим по бокалу вина. Я рассказываю ему о своем визите к Беатрис, а он посвящает меня в детали предстоящей встречи с иммиграционным адвокатом, которого мы наняли. Закончив, он поднимает бокал в молчаливом тосте, и я произношу слова, которые кажутся мне такими же естественными, как глоток воздуха:

— Выпьем за то, чтобы в следующем году мы оказались в Гаване.

Элиза

1970

Дни перетекают в недели, недели незаметно становятся месяцами, а месяцы превращаются в годы. Проходят десятилетия, а мы так и не вернулись домой.

Празднуются свадьбы, рождаются дети, люди умирают, и их смерти оплакиваются, а мы до сих пор живем вдали от родной земли.

Сегодня Хуан повез нас на целый день в Ки-Уэст. Из автомагнитолы ревет Отис Реддинг, а мы дружно подпеваем, не попадая в ритм.

Я сижу в вишнево-красном кабриолете, который Хуан подарил мне на тридцатилетие, и ветер развевает мои волосы.

Наш сын Мигель обожает ходить по мосту и смотреть на воду.

Сегодня океан прекрасен — его вода удивительного голубого оттенка, вероятно, ослепляет туристов, приехавших с севера. Если ваше путешествие закончится в этой точке, вы убедитесь, что это и есть самый красивый океан в мире. Но если вам когда-нибудь посчастливится побывать в месте, которое находится чуть южнее…

Мы набиваем рот пирогом с лаймом и креветками, запиваем его фруктовыми коктейлями со слабым привкусом алкоголя. Мигель играет на пляже, его штаны закатаны до колен, вода плещется у его ног. Он замечает группу детей, играющих на песке, их ярко раскрашенные ведерки болтаются в маленьких ручках. Он подходит к ним, чтобы присоединиться к игре. Его смех смешивается с шумом волн.

Хуан берет меня за руку, и наши пальцы переплетаются.

— Я люблю тебя, — говорит он, глядя на нашего сына.

— Я тоже люблю тебя.

Я действительно люблю его.

Моя любовь к Хуану не похожа на пылающий огонь, но это настоящее, крепкое, глубокое чувство. Его любовь подарила мне мир и спокойствие, а войн и страданий я уже хлебнула достаточно — их мне хватит на целую жизнь. Хуан прекрасный человек, хороший муж, замечательный отец. Для меня он защита от хаоса, царящего в мире.

А еще у меня есть Мигель.

Мой сын вырастет, познав свободу. Свободу выражать свои мысли, не боясь угодить в тюрьму, свободу выбирать работу по душе, свободу мечтать о том, что он может стать кем угодно и делать то, что захочет.

Мигелю надоедает играть, мы собираем вещи и решаем прогуляться. Мы показываем ему достопримечательности, останавливаемся и покупаем мороженое.

На углу Уайтхед и Саут-стрит установлена вывеска:

САМАЯ ЮЖНАЯ ТОЧКА САМОГО ЮЖНОГО

ГОРОДА КИ-УЭСТ, ШТАТ ФЛОРИДА

Перед вывеской стоит женщина в цветастом платье. Она продает раковины, разложенные на земле.

Ракушки мгновенно очаровывают Мигеля, и Хуан, видя его реакцию, снисходительно улыбается и достает из кармана бумажник. Отличный сувенир для нашего мальчика.

Я наблюдаю за тем, как Хуан подносит раковину к уху. Лицо сына светится от восторга, и я вижу, как сильно Хуан гордится нашим мальчиком. Он любит его так, как если бы он был его плотью и кровью.

Я прохожу немного вперед. Их разговор уносится прочь, заглушаемый ревом океана и шумом ветра.

Если я закрываю глаза, то могу увидеть это. Когда я смотрю прямо перед собой, устремив взгляд в точку за горизонтом, я представляю их.

Девушка в белом платье прогуливается по Малекону, сжимая в руке белую розу, ее темные волосы развеваются на ветру. Рядом с ней мужчина. Он старше, наклоняется к ней, чтобы расслышать ее слова, заглушаемые звуками города, гудками клаксонов автомобилей и смехом людей, проходящих мимо. Девушке хочется смеяться, но что-то сдавливает ее грудь и не дает расслабиться. Она словно предчувствует что-то зловещее — так люди чувствуют приближение шторма. Атмосфера вокруг них наполнена надеждой и тоской.

Он поцелует ее, и все изменится.

Сегодня девушка одета в розовое платье, материнство и время изменили ее фигуру, белая роза лежит в шкатулке, надежно спрятанной на заднем дворе дома в Гаване, и дожидается дня, когда девушка вернется.

Каждый день она видит его глаза в глазах другого человека, и это доставляет ей величайшее удовольствие и глубочайшую боль. Все, что ей нужно сделать, — это посмотреть на своего сына, и тогда она увидит мужчину, которого любила и потеряла.

Но однажды…

Ее знания о Боге сформировались на скамьях Гаванского собора, часть из них осталась неизменной, а часть трансформировалась под влиянием времени и обстоятельств.

Но с ней навсегда осталась надежда. Она не знает, что породило эту надежду — религия или ее кубинское происхождение, но она надеется на то, что однажды, когда она умрет, то снова увидит его.

Если Рай существует, то для нее он, несомненно, будет таким.

Пять миль морской стены. Позади нее Гавана, а впереди океан. Они будут прогуливаться, держась за руки, между ними будет идти их сын. Где-то вдалеке заиграет труба, воздух будет наполнен ароматом жасмина, а во рту она будет ощущать вкус кокосового мороженого.

Но пока у нее есть только море. А за ним, в девяноста милях отсюда, простирается страна.

Дом.

Надолго мы уезжаем?

На год? На два?

Ojala.

Благодарности

Эта книга является отражением моих самых глубоких переживаний. Я в огромном долгу перед всеми, кто принял участие в ее публикации. Я благодарю своего потрясающего агента Кевана Лайона и выдающегося редактора Кейт Сивер. Ваша постоянная поддержка, помощь и советы сделали возможным появление этой книги на свет. Мне невероятно повезло работать с вами и мне не хватит слов, чтобы выразить свою благодарность за то, что вы для меня сделали.

Благодарю всех сотрудников издательства «Беркли» за предоставленную мне возможность. О таком издательстве я и мечтать не могла. Особая благодарность Айвену Хелду, Кристине Болл, Клэр Зион, Жанне-Мэри Хадсон, Крейгу Берк, Эрин Галлоуэй, Райан Пробст, Роксане Джонс, Фариде Буллерт, Ким Бернс и Кэтрин Пелц за то, что благодаря вам мои книги стали реальностью; благодарю замечательный отдел правоведения за их усердную работу; благодарю художественный отдел издательства «Беркли» за потрясающую обложку и за то, что вам удалось передать главную идею книги «Следующий год в Гаване».

Благодарю своих замечательных друзей, в особенности А. Дж. Пайну, Дженнифер Блэквуд и Лии Райли. Не представляю, что бы я делала без вас. Отдельные слова благодарности чудесной Дженнифер Робсон за прочтение книги «Следующий год в Гаване» и за добрые слова.

Я безмерно благодарна своим читателям и блогерам, которые на протяжении многих лет читают мои книги. Спасибо за то, что решили составить мне компанию в этом приключении.

Мне не удалось бы написать эту книгу, если бы рядом со мной не было замечательной семьи и если бы я не чувствовала в себе силы и мужество тех, кто жил до меня. Спасибо вам за то, что поделились со мной своими историями, а также за то, что вам удалось сохранить образ Кубы, на который я смогла опираться. Благодарю за идею, которая легла в основу этого романа, а также за вашу любовь и поддержку.

От всего сердца говорю спасибо своей семье.

Об авторе

ШАНЕЛЬ КЛИТОН родилась во Флориде. С детства она обожала рассказы родных о прошлом своей семьи, пережившей Кубинскую революцию.

Сегодня Шанель Клитон — автор бестселлеров New York Times, USA Today и книжного клуба Риз Уизерспун.

Кроме того, она имеет степени бакалавра по международным отношениям и магистра в области глобальной политики. Именно поэтому ее книги не только увлекательны, но и достоверны.

«Следующий год в Гаване» — тому подтверждение. Колоритные описания Кубы, неожиданные переплетения судеб, исторические события, навсегда изменившие жизнь героев, — все это писательница превращает в путешествие, которое обязательно должно случиться с каждым.

1

Дай Бог (исп.)

2

Сладкий фрукт, который у нас еще называют «мармеладной сливой».

3

Рубашка, национальный кубинский костюм.

4

Пряный соус, популярный в Канарской кухне.

5

Жареные бананы.

6

Напиток из сахарного тростника.

7

Пряное блюдо из свинины.

8

Блюдо мексиканской кухни. Лепешка из кукурузной муки с начинкой, свернутая в рулет.

9

Кубинские пирожные из слоеного теста.

10

Жареные пирожки.

11

Безалкогольный напиток на основе чая мате.

12

Сливочно-карамельное лакомство.

13

Латиноамериканское блюдо из мясного фарша с добавлением овощей и специй.

Content

Клитон Шанель Следующий год в Гаване

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Благодарности

Об авторе

1