Всеволод Сысоев

Амурские звероловы

(Год из жизни Богатыревых)

Богатыревы

Прорвав теснины Малого Хингана, Амур раздается вширь на неоглядной заболоченной Сунгарийской низменности, меняя свое направление с южного на северо-восточное. Недалеко от Хабаровска он разветвляется на два рукава. Левый, более полноводный, течет в прежнем направлении, а правый устремляется на юго-восток, но, натолкнувшись на западные отроги Сихотэ-Алиня, поворачивает и сливается с левым. В широком русле реки разбросано множество мелких и больших островов. В большую воду некоторые из них затопляются, в малую — подступают к ним песчаные косы. Окаймленные густыми тальниками, они покрыты высоким вейником — труднопроходимой травой. На песчаных гривках островов растут редкие корявые дубки и осины. Релки чередуются с извилистыми заливами и мелководными озерами, зеркальную гладь которых устилают узорчатые листья водяного ореха — чилима, а на иных и широкие круглые — лотоса.

На одной из таких песчаных грив, на северо-восточной части острова, расположен пышный огород охотника-промысловика Богатырева. Кроме обычных в этих местах картофеля, капусты и помидоров на грядках растут синие баклажаны, сладкий перец, арбузы и дыни. Заканчивается последний месяц лета, и хозяин, в ожидании сбора урожая, живет на огороде в легком шалаше, сооруженном из ивняка и накрытом снопами вейника. Из ближнего правобережного поселка Богатырев привозит на остров соль, хлеб да спички, остальное — все свое, выращенное в огороде или заготовленное в тайге впрок. В ближнем заливе ловит Богатырев жирных сазанов и карасей. Амур — река рыбная, только не ленись!

Звук приближающейся к заливу моторной лодки привлек внимание Богатырева, и он поднялся на холм, чтобы лучше разглядеть того, кто к нему жалует. «Никак охотовед Перекатов валит на своем „Вихре“», — подумал Богатырев, рассматривая из-под ладони быстро мчащуюся «дюральку», управляемую одиноко сидящим в ней человеком.

Вскоре лодка мягко ткнулась носом в золотистый песок берега, и из нее ловко выпрыгнул молодой еще мужчина в кожаной куртке и высоких резиновых сапогах.

— Здравствуй, Иван Тимофеевич, дорогой мой! — И с этими словами Перекатов обнял по-сыновьи Богатырева за плечи. — Забрался на свою заимку и думаешь, не найду тебя?

— Здравствуйте, здравствуйте, Олег Константинович! Вот уж не ждал! Рад такому гостю!

Глаза Богатырева щурились, лицо озаряла добрая улыбка, говорившая о большой взаимной симпатии двух давно не видевшихся людей и чрезвычайно обрадовавшихся неожиданной встрече.

— Привез я тебе поклон от жены и кой-какие новости из промхоза, — сказал Перекатов.

— За поклон спасибо, а теперь пойдем в шалаш, попотчую тебя чем бог послал. Там и о новостях потолкуем.

Они направились к немудреному жилью Богатырева. Проходя вдоль огородных грядок, охотовед изумился:

— Да у тебя и впрямь бахча! Гляди-ко, арбузы какие. В этом-то верных килограммов шесть будет!

— Ежели руки приложить, у нас все вырастить можно. Арбузы у меня на чистом песке, да прежде чем посадить их, я в каждую лунку по десятку ведер свежей землицы подвалил да бумажными колпачками рассаду попервости прикрывал. Вот и погнало плети в рост.

Подойдя к шалашу, охотовед опустился на пустой ящик, служивший хозяину табуреткой, скинул шапку и достал папиросы.

— Хорошо у тебя, Иван Тимофеевич, красота-то какая вокруг. Пожить бы с тобой здесь!

— За чем же дело стало? Оставайся, вот и поживем вместе, рыбки половим. Ты, поди, проголодался, — и с такими словами Богатырев придвинул гостю низенький легкий столик и выложил на него несколько подрумяненных карасей, печенных у костра на ивовых палочках. — Отведай, а я схожу выберу арбуз поспелее.

Вскоре он принес темно-зеленый арбуз; от легкого нажима ножа плод звонко лопнул. Красная зернистая сердцевина была сладкой и прохладной, она приятно утоляла жажду, вызванную солоноватой рыбой.

— О нашем Амуре говорят — суров да холоден, а видишь, какие «фрукты» понаросли, что на Украине. А я не объемся?

— Ешь на здоровье. Арбузами еще никто не объедался.

После радушного угощения Перекатов ополоснул лицо и руки, закурил и подсел к Ивану Тимофеевичу.

— Ну, теперь давай выкладывай новости свои, — внимательно присматриваясь к охотоведу, сказал Богатырев.

— Нынче, Иван Тимофеевич, промысловый сезон у нас будет напряженный. Заготовительные планы пушнины высокие, а тут еще зверя живьем брать нужно на экспорт.

Лицо старого охотника оживилось:

— Поди, на отлов тигра агитировать приехал?

— На этот раз тигров ловить не будете. А вот кабанов вам предстоит с десяток поймать, изюбров пару, ну а харз, выдр, росомах — сколько удастся. По соболям план твердый: сто двадцать, и ни одного больше.

— Уж больно ты загодя планировать любишь. В тайге — не на ферме, как подфартит, а то и сотни не возьмешь. Или, скажем, сто тридцать возьмем, так что, протокол составлять будешь?

— Я тебя, Иван Тимофеевич, очень уважаю. Охотник ты отличный, но пойми, что планы по добыче соболя перевыполнять нельзя: вид лимитированный. Раньше, когда всякого зверя было много, охотился ты по принципу: чем больше добыл — тем лучше. Сколько нашел, столько взял. Теперь запасы зверя подсчитаны, план отлова ученые определяют. Нужно зверя и на расплод оставлять. Пришла пора и охотнику сдерживаться. Отстрелял норму, занимайся другим делом, а попался тебе соболь — полюбуйся на него, но не трогай.

— Не дело ты говоришь, Перекатов, — возразил Богатырев, — мои отец и дед были на Амуре охотниками и, коль зверя нашли, обязательно изоблавят. И ничего, еще и на мой век хватает. Да какой охотник от зверя отвернется, свой фарт упустит?

— Не спорю, так было, да теперь не те времена. Я знаю, хочешь ты, чтобы и внукам зверь в изобилии достался, не правда ли, Тимофеич?

— А как же, зверя с расчетом бить надо.

— Ну, вот и я об этом же толкую! — воскликнул, улыбаясь, Перекатов.

— Ладно, будет здоровье, так справимся с заданием. Бригада у меня надежная. Словом, не подведем. Только и ты промхоз подшевели, чтобы транспортом обеспечил да капканами снабдил.

Богатырев с интересом выслушал подробный рассказ охотоведа, как и когда начинается завоз охотников на угодья, где предполагается ловить зверя, как будет организован прием у них добытой пушнины и зверя.

— Да, добрые вести ты мне привез. Давай-ка арбуз доедай, не ленись, не больно-то вас там в городе балуют ими, — и он протянул гостю добрый ломоть сахарного, истекающего соком лакомства.

— Ты прав, хотя и много привозят к нам фруктов, но большей частью они недозрелые, не такие сладкие.

Разомлев от горячего солнца, Перекатов растянулся на траве.

— Чего нового в газетах? — осведомился Богатырев.

— Особых новостей нет. ФРГ договор с нами подписала.

— Про японцев что пишут?

— Торговать с ними будем, — уклончиво ответил охотовед.

Богатырев присел на колодину. Пышная серебристая борода, ниспадавшая на его широкую грудь, и черные густые брови делали его схожим с Ильей Муромцем. Перекатов невольно залюбовался им и, как всегда в такие минуты, отметил про себя, насколько сильны в Богатыреве черты истинного русского человека.

— Ты прав, Иван Тимофеевич. Землица наша добрая, хотя трудновата в обработке. Да что и говорить, крепкими корнями мы в эту землю вросли, потом и кровью ее полили, своими косточками удобрили. Но как же можно ее не любить? Ведь родная она нам! Богатыревы триста лет на Амуре живут. Мой дед сказывал, что его родители были с Усть-Зейской слободы, в ней они всю жизнь прожили, там и схоронены.

— А что, Иван Тимофеевич, не топит тебя?

— Всяко бывает. Только я заметил: ежели лед весной лезет на берег протоки и остается на нем — быть наводнению. Если ледоход прошел и льдин на берегу не осталось, плесы чистые — на островах сидеть можно, не затопит.

Разговор снова перешел на тему предстоящего охотничьего сезона. Установили окончательный срок выезда в тайгу — пятнадцатого октября.

— Кажется, все вопросы с тобой мы решили, Иван Тимофеевич. Заеду еще к твоему брату и домой!

Хозяин проводил гостя до лодки, крепко пожал руку на прощание, и охотовед покатил на моторке вниз, по направлению к городу.

Степан Богатырев жил на берегу Амурской протоки, на краю города. В отличие от брата, он не увлекался огородом, предоставив это занятие жене, но зато держал пчел, с которыми выезжал в предгорья Хехцира в пору цветения липы. Всю зиму он проводил в лесу на охоте с братом. Они-то и составляли ядро знаменитой богатыревской бригады. Иногда на зимний промысел к ним присоединялись сыновья, и тогда бригада увеличивалась до четырех человек. Такой бригаде было под силу ловить любых зверей и доставлять их на лесоучасток, куда приходили из города машины.

Моторка остановилась возле дома Степана. Охотовед поднялся по крутому косогору и вошел в сливовый садик, уставленный разноцветными улейками. Степан Тимофеевич в широкополой шляпе возился с пчелами.

— Привет пчеловоду! — издали крикнул охотовед, боясь быть ужаленным пчелами, летавшими роем вокруг Богатырева.

— Подходи, подходи, чего спужался! Медведей не боишься, а перед пчелой робеешь! — приветливо ободрял переминавшегося с ноги на ногу охотоведа Богатырев. — Ежели и жиганет какая — одна польза будет. У меня как спина заболит, четыре-пять пчел на поясницу посажу — сразу полегчает. — С этими словами Степан Тимофеевич подошел к Перекатову и протянул ему руку.

Был он ниже своего старшего брата, но шире в плечах. Темно-русой бородки еще не коснулась седина, а синие глаза сверкали таким молодецким задором, что его скорее можно было принять за сына Ивана Тимофеевича, нежели за брата.

— Пойдем в хату, там не так жарко. Вишь, парит, знать, к дождю, вот и пчела злится, и впрямь ужалит.

Они вошли в дом Богатырева. Срубленный из кедровых брусьев, с просторной верандой, дом был обшит узкой шелевкой, выкрашенной белой краской. Окна, выходившие в сад, обрамленные узорчатыми наличниками, были распахнуты. В трех смежных комнатах расставлена добротная полированная мебель. Все в доме говорило о достатке и благополучии хозяина.

— Серафима! — позвал Степан Тимофеевич жену. — Подай-ка нам медка да холодного молока.

Они присели, а тем временем хозяйка проворно накрыла широкий стол.

— Угощайся. Нынче мои улейки по полцентнера меда дали. Хороший взяток. — С этими словами Богатырев придвинул гостю тарелку, на которой лежали крупные куски душистого сотового меда.

— Я заезжал к твоему брату на заимку. Хочу и с тобой посоветоваться.

Перекатов столь же подробно, как и Ивану Тимофеевичу, рассказал Степану о задании по добыче пушнины и зверя.

— Ну так что, можно положиться на вас: план выполните? — спросил охотовед, когда рассказал все, что того могло интересовать.

— Трудновато будет. Нынче мой сын в армию идет, на промысел не едет. Остаемся мы вчетвером.

— А если к вам в бригаду Маркина подключим?

— Этого браконьера-то отъявленного? — удивился Степан.

— Бригада Богатырева его перевоспитает.

— Нет, это уж вы его перевоспитывайте, охотоведы, а нам промышлять надо. Да и дурной славы мы не потерпим, а от Маркина она пойдет.

— Эх, Степан Тимофеевич! Я думал, ты поддержишь наше решение.

— Зачем же меня спрашивать, если ты сам все уже решил.

— Дело не в этом, Степан Тимофеевич, приказать не трудно. Я хочу, чтобы ты сознательно взялся за это, не по приказу, а по убеждению. Тогда наверняка все будет хорошо. Ты же знаешь, что Маркин — охотник хороший, вот только свое мастерство он не на ту дорогу направил.

— Это так, да легче молодого выучить, чем старого переучить!

— До охоты еще далеко. Когда соберете всю бригаду, обсудите и мое предложение. Я к вам в январе в зимовье подъеду. А тебе, Степан Тимофеевич, еще одно задание: раздобудь пару хороших собак — без них живьем зверя не взять.

Перекатов знал, что Богатыревы держат лишь по одной хорошей лайке, да и тех используют только при ловле тигров.

— Я нынче хочу попробовать своего волка, — сказал Степан.

— Смотри, как бы не сбежал он от тебя, — заметил охотовед.

Они встали из-за стола. В это время в комнату вошел молодой парень, в котором Перекатов узнал Матвея, сына Ивана Тимофеевича.

— А ты что тут делаешь? — спросил охотовед.

— Дяде помогал за пчелами ходить.

— На охоту собираешься?

— Хоть сегодня готов в тайгу.

— А твой младший брат?

— Он с нами последний раз в лес идет. На заводе работать мечтает.

Перекатову жаль было терять Кондрата как охотника. Сколько прекрасных здоровых парней не захотели перенять романтическую профессию своих отцов-зверобоев и ушли из промхоза! Но словами тут делу не поможешь: не те времена, что прежде, техника манит к себе молодых людей.

Распростившись с хозяином, Перекатов вышел на берег реки, оттолкнул лодку. Подхваченная течением, она начала медленно удаляться от берега. Заработавший винт толкнул ее вперед и помчал со скоростью ветра в сторону города, залитого лучами склоняющегося к тальникам солнца.

Степан, проводив гостя, решил покормить волка. Положив в тазик вареной рыбы, он вошел в сарайчик. С громким визгом бросился к нему на грудь Беркут, начал ласкаться к хозяину. Ему было всего пять месяцев, а ростом он не уступал лайке. Ранней весной шел Степан с ружьем по лесу. Искал волчьи логова. В пятнадцати километрах от поселка нашел упавший старый кедр. Подошел поближе, а из дупла смотрит на него волчья морда. Застрелил охотник волчицу. В дупле оказались пять волчат. Были они маленькими, слепыми. Видать, с неделю как появились на свет. Захотелось Степану вырастить их и попробовать на охоте за крупным зверем, а может быть, и скрестить с собакой.

Вскоре два волчонка пропали, а трое начали быстро прибавлять в весе. Поначалу Степан кормил их теплым коровьим молоком через соску, а затем стал подкармливать мясом. Волчата отличались большой подвижностью и большим аппетитом. Во время кормежки не зевай: вместе с мясом и палец отхватить могут. Зверята хватали корм с громким рычанием, после еды жадно пили воду. Кроме мяса и молока ели хлеб и даже траву. Бодрствовали они больше ночью. К Степану поначалу относились осторожно, а к его жене были всегда ласковы. Не терпели волчата поросят, очень боялись черных предметов. Когда им исполнилось два месяца, Степан впервые услышал их протяжный вой и тонкий, частый, отрывистый лай. К взрослым собакам волчата были настроены дружелюбно, облизывали их морды, скулили, виляли перед ними хвостами, к щенкам же относились агрессивно. Вскоре Степан убедился, что волки ведут себя не так, как читал он о них в книге: легко поворачивают голову в разные стороны, поднимают и держат хвост кверху, как лайки.

Однажды Степан обильно накормил волчат мороженой свининой, после чего все его питомцы тяжко заболели. Много возился с ними охотник, но спасти удалось лишь одного волчонка. Теперь он вырос и всегда сопровождал хозяина, когда тот ходил купаться на протоку.

Степан с радостью отмечал, что Беркут, так назвал он волка, поддается дрессировке: достает из воды брошенную палку, приносит хозяину шапку и рукавицы. «Должен ходить Беркут за копытными», — думал Степан и с нетерпением ожидал зимы, чтобы скорее испытать своего любимца на охоте.

Тайга охотников зовет

Октябрь выдался теплым и сухим. Лишь по ночам замерзали лужицы, оттаивая к полудню.

Убрав урожай с огородов, Богатыревы наловили впрок рыбы и начали собираться в тайгу на всю зиму. Бригада состояла из пяти человек: братья Богатыревы, Матвей и Кондрат — сыновья Ивана Тимофеевича — и Роман Маркин. Уходили охотники надолго, продуктов брали немало: четыре мешка сухарей, насушенных заранее, вяленой и соленой рыбы, два мешка крупы, полмешка муки и столько же сахару, бочонок соленой капусты, три мешка картофеля, немного моркови, свеклы, луку; кроме этого, десяток пачек соли, свечи, спички, мыло. Не забыли прихватить и нужный инструмент, новые капканы и боеприпасы.

Угодья, где предстояло им промышлять, лежали на Алой речке. В зимовье, стоявшее на самом берегу, решено было добираться на моторной лодке с халкой на буксире, которые загружались у Степана Богатырева. Весь провиант и снаряжение, уложенные на халку, были тщательно накрыты брезентом. Здесь же должны были сидеть Маркин со своей собакой и Матвей с тремя псами. Остальные размещались в моторке, туда посадил Степан и своего волка. Выехали на рассвете. Жены провожали своих мужей.

Прошло более двух часов, а охотники все не могли миновать Хабаровска, вытянувшегося на полсотню километров. Местами деревянные домишки словно сползали с крутого высокого берега и стояли у самой воды, а там, повыше, поднимались к небу прямоугольники больших каменных домов. За мостом потянулись курчавые холмы Воронежа: здесь размещено большинство пионерских лагерей. Широкая река текла незримо, и только когда останавливался мотор, улавливалась быстрота течения. В малую воду могучий Амур не мог передвигать даже мелкую гальку, но, разлившись и выйдя из берегов, легко перемещал целые острова, сносил дома и стога сена.

Придерживаясь берега, моторка бежала вниз по течению. Остались позади черные базальтовые скалы Сикачи-Аляна с таинственными личинами, высеченными на камнях тысячелетия назад, живописные села Вятское и Елабуга; миновали Сарапульское, вошли в Челнинскую протоку. К концу дня охотники пересекли мелководное Синдинское озеро и, с трудом отыскав незаметный вход в устье Теплой речки, причалили к высокому берегу, поросшему дубовым лесом. Здесь решено было сделать ночевку.

Засидевшихся собак пустили бегать, но волк остался на привязи. Вскоре на берегу запылал костер. Над ним повесили большой закопченный чайник. Над рекой изредка мелодично посвистывали торопливые крылья запоздалых пролетных уток. Расстелив у козлиные шкурки, охотники разместились на ночлег, но, прежде чем уснуть, еще раз перебрали в памяти все, что везли с собой: не забыли ли чего? Скоро на Теплой ожидался ход шуги, и тогда даже при наличии моторной лодки не выберешься с зимовья до близлежащей деревушки.

Утром охотники сдвинули потухшие головешки и разожгли костер; завтракали рыбными пирогами с чаем, основательно, и только после этого двинулись в путь. Русло реки круто извивалось по заболоченной равнине, поросшей ивой и высоким вейником. Повороты порой были такими крутыми, что казалось, река бежит вспять. Проплыв около часа, моторка вошла в самый крупный приток Теплой речки.

Растянувшись на брезенте халки, убаюканный монотонным жужжанием мотора, дремал Кондрат. Ему исполнилось пятнадцать лет, когда отец впервые взял его на промысел. Окончив восемь классов, Кондрат не захотел учиться дальше, собираясь стать охотником-промысловиком.

Первые два сезона он с увлечением постигал тяжелую профессию зверолова, радуя Ивана Тимофеевича ловкостью, меткостью стрельбы и способностью выследить любого зверя. И вот когда он, казалось, стал настоящим охотником, долгое пребывание в лесу начало тяготить его. Вернувшись с очередного промысла, он устроился учеником слесаря на заводе. Наступила осень, отец засобирался на промысел, и непреодолимая сила снова позвала Кондрата в тайгу. «Схожу в последний разок, да и распрощаюсь с охотой», — решил он. И неведомо было ему, что страсть к охоте не угаснет в нем и тогда, когда станет он кадровым судостроителем.

Усилившееся течение сбавило скорость лодки. Не выпуская из рук руля, Степан зорко всматривался вперед. В бригаде он был за моториста и рулевого. Иван Тимофеевич, сидя на носу лодки, внимательно осматривал поверхность реки, чтобы вовремя предупредить Степана о плывущей коряжине или о торчащем из воды суке затонувшего дерева. Плавание по горной реке небезопасно. Подмывая берега, река валит прибрежные осины и лиственницы, и они долго лежат в русле, порой выставляя наружу обломки острых сучьев или образуя подводные заломы.

Подступающая к воде растительность утомляла своей однообразностью: ивняки, осинники и снова бесконечные ивняки, а там, где не было деревьев, росли осока и вейник.

Солнце клонилось к вершинам деревьев. За кормой осталось полсотни километров, когда из-за поворота показался обрывистый глиняный берег — Красный Яр. Отсюда начинались леса. По сложившейся традиции здесь всегда останавливались на табор охотники. Пока бригада готовилась к ночлегу и варила ужин, Иван Тимофеевич с нетерпением углубился в лес. Зорко осматривал он вершины мохнатых кедров с темными пучками тяжелых шишек, разгребал ногой листву под дубами, разыскивая коричневые блестящие желуди. Сердце старого охотника радовалось: урожай лесных кормов выдался нынче отменный.

Медленно угасала вечерняя заря. Багровый закат предвещал ветреную погоду. С веселым треском горели в костре ветки сухой белой сирени, далеко разбрасывая по сторонам горящие угольки, гаснущие в сырой лесной подстилке. Рассевшись около огня, охотники весело шутили. Близость леса будила в их душах древнюю и неистребимую охотничью страсть. Хрустнула ветка — это к костру возвращался Богатырев.

— Ну как, Тимофеич, подглядел чего? — спросил Маркин.

— Ореха нынче много, ежели успеем, подсоберем до снега.

— Следов никаких нет?

— Сохатый прошел. Вроде след свежий.

Запахло картошкой, отвариваемой вместе с соленой кетой. С большим аппетитом ели охотники это любимое и никогда не надоедавшее кушанье приамурцев. Затем долго пили чай, настоянный на чаге. Этот березовый гриб придавал бодрящему напитку вкус свежести и аромат леса. В прозрачном позеленевшем небе зажглись редкие крупные звезды. Где-то невдалеке вскрикнула сова. Невнятные шорохи неслись из леса, булькала в реке рыба. «Как-то сложится нынче промысел?» — думал каждый. При изобилии желудей и орехов жирен копытный зверь и медведь. Появляется много полевок — основного корма мелких хищников, — и сытый колонок и соболь плохо идут тогда в кулемки и капканы.

Едва забрезжил рассвет, чуткое ухо Ивана Тимофеевича уловило тяжелый топот. Схватив карабин, он выскочил на берег реки. Из леса доносился треск валежника и тяжелое дыхание зверя, бегущего мимо табора. Почуяв человека, зверь свернул в сторону, подбежал к реке и с размаху бросился в воду. Только теперь рассмотрел его голову охотник. Это был лось. «Но от кого он так стремительно убегал? Видать, волки!» — мелькнула мысль, и Богатырев побежал по берегу. У места, где лось пересек реку, он остановился и прислушался. Вскоре на песчаной отмели показался волк. Он бежал, принюхиваясь, разыскивая потерянный след сохатого. Богатырев спокойно прицелился, и грохот выстрела мгновенно разбудил охотников. Степан первый подбежал к Ивану Тимофеевичу.

— В кого стрелял? — шепотом спросил он.

— По волку пальнул. Видишь, на косе вроде кочка желтеет. Это он лежит.

За добычей послали молодых — Матвея и Кондрата. Они приволокли за лапы матерого волка к самому костру.

— Пока будем готовить завтрак, снимите шкуру, — распорядился Иван Тимофеевич.

Есть сырое волчье мясо собаки отказались, но Беркут проглотил добрый кусок мякоти. Волчью тушу не выбросили: вареную волчатину любая привередливая собака ест.

Оживленные первой удачей, охотники наскоро позавтракали и тронулись в дальнейший путь. После урочища Красный Яр прибрежная растительность стала меняться. На высоких берегах появились ясени. Они простирали свои толстые оголенные ветви, не сгибающиеся даже под ветром, над порослью черемухи и лещины. Местами к реке подступали целые заросли сибирской яблони. Голые деревья были усыпаны мелкими темно-красными плодами, привлекавшими пролетных дроздов и свиристелей. Еще недавно буйная и пышная древесная растительность теперь сквозила, сбросив листву, и только ильмы еще щеголяли в своих зеленых нарядах. Течение реки усилилось. Появились перекаты. Степану то и дело приходилось поднимать мотор, чтобы не задеть винтом за каменистое дно. Иногда путникам дорогу преграждало упавшее дерево, и тогда пускались в ход топоры и пила. Дальше к лиственным лесам стали примешиваться сизые ели и пихты, мохнатые кедры. Леса становились гуще. Под высокими деревьями росли вперемежку свидина и шиповник, таволга и боярышник, переплетенные лимонником и виноградом. Заросли были почти непроходимыми. Проплывавшие любовались красными гроздьями лимонника и барбариса, калины и смородины.

В этот день охотники преодолели не более тридцати километров. Наконец показалось устье реки Алой — место их назначения. Здесь у входа в залив стаяло зимовье Богатыревых: рубленная из сухих бревен избушка с маленьким подслеповатым окном, крытая лиственничной щепой. Дверь, открытая настежь для лучшего проветривания избушки, была подперта колом.

— Ну, вот и прибыли, — с облегчением вздохнул Иван Тимофеевич, поднимаясь на берег и хозяйским глазом окидывая свое жилье. — Кажись, все в порядке. Привязывайте собак и давайте будем разгружаться и устраиваться.

Подправив лабаз, охотники сложили на него продукты и часть снаряжения. Степан сходил в лес и принес поперечную пилу и железную печь с вложенными в нее трубами. Каждый раз после завершения сезона охотники подвешивали печь под густым кедром: здесь было сухо, обвевало ветерком, и она не ржавела. Затем нарезали вейника и устлали им нары. От затопленной печи в избушке стало тепло и уютно.

После ужина охотники обсудили, чем заниматься дальше. Первым делом — добыть кабана на еду и разведать охотничьи угодья. Потом наловить рыбы: в реку на зимовку спускались с горных ключей ленок и хариус; пойдет шуга — не поймаешь. Быстрое течение не позволяет ставить сеть, вся надежда на удочки.

Наутро бригада разделилась: Иван Тимофеевич с Маркиным и Степаном пошли на разведку в разные стороны. Каждый из них вел на поводке собаку, а Степан — волка. Матвей с Кондратом остались ловить рыбу и пилить дрова. Распилив несколько недавно усохших елок, парни стали осторожно раскалывать их на поленья. Из проточенных ходов в древесине выпадали желто-белые личинки жуков-дровосеков. Их собирали как великолепную наживку. Вырезав длинные ореховые прутья, рыбаки оснастили их леской с крючками, прихватили брезентовый мешок и направились к ближнему омуту, где отстаивалась рыба. С первого же заброса Матвей подсек килограммового ленка. Рыба жадно хватала приманку, и тонкое удилище то и дело сгибалось в дугу.

Пока рыбаки выхватывали из воды коричневых пятнистых ленков, радужных хариусов, охотники, углубившись в лес, пристально рассматривали следы, определяя их свежесть. Отсутствие снега требовало от следопытов большого мастерства и опыта, чтобы распознать на земле, устланной листвой, кто оставил на ней легкие вмятины. Но охотники все же находили кабаньи и изюбриные следы, угадывали, где прошел медведь. Выслеживание кабанов облегчалось их порытками. Изюбры в поисках желудей тоже ворошили носами листву, но землю они никогда не «вспахивали».

В этот день Ивану Тимофеевичу не удалось близко подойти к кабанам, не нашел их и Маркин, зато Степану посчастливилось сблизиться с табуном свиней, рывшихся под старыми дубами. Казалось, что он хорошо прицелился в черную тушу, но после выстрела кабан бросился наутек, волоча переднюю ногу. Тогда Степан спустил со сворки Беркута. Волк вихрем умчался за кабанами. Напрасно прислушивался охотник. Молчаливый лес не рождал ни единого звука. «Зря, видать, я спустил Беркута, — подумал охотник. — Без снега не найти его, если не захочет вернуться сам».

Пройдя по следу до густых пихтачей, Степан остановился. Послышалось ворчание. Он бросился на звук и вскоре стоял около лежащего на земле кабана, которого терзал волк. Степан привязал Беркута к дереву и начал свежевать зверя. Отделив добрый кусок мяса, кинул его Беркуту, чтобы приохотить своего волка, и, набив полный рюкзак кабаниной, он заспешил к избушке.

Смеркалось, когда все охотники собрались в барачек. Матвей с Кондратом принесли полмешка рыбы, которую тут же засолили. Покончив с одним делом, они поставили варить большую кастрюлю борща, чтобы накормить тех, кто ходил на охоту.

После ужина охотники обменялись мнениями. Отсутствие снега не позволяло широко заняться промыслом. Белка была еще недозрелой — «невыходной». Оставалось расставить по охотничьим тропам — путикам, не настораживая, капканы и собирать орехи, ловить впрок рыбу. И только когда выпадет снег, можно заняться заготовкой мяса.

Ночью подморозило и заливчик покрылся тонким прозрачным льдом. Наступающий день обещал быть солнечным, ветреным. Рыбаки снова ушли за ленками, а Богатыревы-старшие и Маркин направились в кедрачи, прихватив с собой два сита, сделанные из тонкой жести. Кедровые шишки начали осыпаться, и под иным деревом их можно было собрать до пяти мешков.

Углубившись в лес, Иван Тимофеевич подыскал поваленное дерево.

— Вот тут и будем молотить орехи, — объявил он.

Очистив от коры поверхность валежины, он вырубил топором на ней поперечные бороздки и подстелил под нее кусок тонкого брезента. Затем срубил молодой клен и сделал из его комля рубель, каким в старину бабы гладили белье. Подняв с земли шишку, он положил ее на гофрированную поверхность валежины и ударил с потягом рубелем. Попавшая словно между зубцами шестерен шишка рассыпалась, и коричневые орешки упали на брезент.

— Пойдет! — воскликнул он. — Теперь только подноси.

Вскоре возле импровизированной молотилки охотники насыпали большую кучу шишек. Иван Тимофеевич сел верхом на валежину и занялся их дроблением. Остальные продолжали собирать и подносить смолистую падалицу. К обеду Иван Тимофеевич переработал двенадцать мешков шишек. Когда он просеял их на ситах, а затем провеял на ветру, то наполнил целый мешок чистыми орехами.

До чего же вкусны маслянистые орешки кедра! Всяк любит ими лакомиться: и человек, и зверь, и птица. Люди делают из них дорогое ореховое масло, начинки для конфет, ореховое молоко. Медведи и кабаны быстро жиреют на них, а бурундуки и белки заполняют ими свои зимние кладовые. Обильный урожай кедра — это праздник для всех обитателей леса!

Прошла неделя. На недавно срубленном лабазе лежало восемнадцать мешков кедровых орехов, а около зимовья на тонких жердях вялились вереницы ленков. Все капканы были разнесены и подвешены на путиках. Охотники с нетерпением ожидали снега.

Очередной вечер не предвещал ненастья. Каково же было удивление охотников, когда, проснувшись рано утром, они едва открыли дверь избушки: за ночь выпал глубокий снег. Не переставал идти он и днем. Обычно в конце октября в горах Сихотэ-Алиня выпадают лишь неглубокие пороши, снег стаивает и снова возобновляется.

— Ну, братцы, этот снег уже не растает. Уж больно много его навалило. Завтра берегись, кабаны! — радостно воскликнул Иван Тимофеевич. — А сегодня отдыхай, ребята!

Пасмурный день короток. В пятом часу начало смеркаться. Лежа на нарах, охотники обсуждали план на завтрашний день: Степан с Кондратом пойдут по левым ключам Алой, Матвей с Маркиным — по правым. Иван Тимофеевич осмотрит марь за рекой. Долго в тот вечер не могли уснуть. Каждый думал о предстоящей охоте, о своем счастье, о том, как добудет он первого зверя. И лишь собаки крепко спали в своих дуплянках под мерный шелест снежинок.

По первому снегу

После двухдневного снегопада знакомый лес сделался неузнаваем. Он стал гуще и светлее. Каждая тонкая былинка, облепленная пушистым снегом, смотрелась толстым сучком. Молодые елочки с опущенными до самой земли ветвями возвышались белыми конусами. Небо и земля были одного цвета. Влажный потеплевший воздух пронизывался редкими крохотными кристалликами. В лесной чаще стояла такая тишина, что слух улавливал шепот падающих снежинок. И в этой всеобщей белизне особенно контрастно выделялись черные стволы старых осин и орешника.

Первым покинул зимовье Иван Тимофеевич. Перейдя незамерзающую речку по поваленному ясеню, словно по мостику, он направился в заболоченный пойменный лиственничник. Его помощник Верный трусил за ним на сворке, привязанный к поясу. Почти непроходимая в летнюю пору марь теперь стала доступна человеку, хорошо и далеко просматривалась. Редкие, потерявшие хвоинки лиственницы казались усохшими. Сквозь их ажурные кроны проникало много света. Осторожно ступая по промерзшему болоту, Богатырев зорко всматривался в просветы между деревьями. От его взгляда не ускользнул едва заметный между осоковыми кочками след лося. Зверь прошел вчера. Падающий снег местами сровнял глубокие вмятины от лосиных копыт, но через некоторое время охотник снова обнаружил след. Верный тыкался носом в углубление следов, и тогда поводок натягивался. Охотник сердито оттаскивал собаку за шнурок и шел дальше. Высота кочек увеличивалась. Появилась ива и ольха — верные признаки близости маленького ключа. В таком месте лось мог задержаться на кормежке…

Пока Иван Тимофеевич выслеживал лося, Степан с Кондратом поднимались на сопку. По ее склону росли старые кедры. Иное дерево такое толстое, что и втроем не обнять. В поисках опавших шишек сюда наведывались табуны кабанов. Степан вел на поводке своего волка, Кондрат — Рябчика — помесь лайки с дворняжкой. С вершины сопки открывалась величественная панорама. Со всех сторон к горизонту уходили гряды черно-зеленых сопок, посеребренных снегом. Словно огромные волны безбрежного океана в неподвижности, скованные морозом. Изредка в просветлевшем небе пролетали кедровки, издавая резкие скрежещущие тревожные звуки.

Смахнув снег с сухой валежины, охотники присели отдохнуть; сидели молча, не шевелясь, прислушиваясь к скупым звукам зимнего леса. Рябчик улегся у ног своего хозяина и скусывал снег, примерзший к волосам его передней лапы. Беркут, присев на задние лапы, вглядывался в лесную даль и жадно втягивал носом чистый, казалось лишенный запахов воздух. Он так долго принюхивался к легкому дуновению ветерка, что Степан забеспокоился, снял с плеча карабин и положил его на колени.

— Кого-то причуивает? — прошептал Кондрат.

— Волки завсегда так ведут себя в лесу, — ответил Степан.

Но настороженность Беркута передалась охотникам, и они, наставив к ушам ладони, тоже старались уловить возможные шорохи.

— Никак, поросенок взвизгнул, — с этими словами Степан поднялся и, подойдя к гребню сопки, стал еще внимательнее прислушиваться. Вскоре до его слуха донеслось слабое шуршание многих ног, задевавших за кусты. Недовольно рюхнул кабан. — Чушки идут, — сдавленным голосом проговорил Степан. Взглянув на Кондрата, он понял, что и тот слышит зверей. Приготовив к стрельбе винтовки и погрозив Рябчику, начавшему скулить от нетерпения, охотники осторожно подошли к крутяку. Здесь они стали на фоне толстых древесных стволов, приготовились к встрече со зверями. На какое-то время ими овладело сомнение: не пойдет ли табун стороной? Но кабаны неторопливо поднимались на гребень сопки, где их поджидали охотники. Шум, производимый стадом, нарастал. Теперь явственно слышалось чавканье, треск ломаемых сухих прутьев, сопение. Стоя чуть позади гребня, охотники слышали, но не могли видеть кабанов издали. Замер у ног своего хозяина Беркут. Волчья привычка терпеливо поджидать свою жертву в засаде и теперь способствовала успеху охоты.

Кабаны, видимо, были уже совсем близко: Степан слышал, как с хрустом раздавливаются в сильных зубах поднятые с земли шишки. Сняв с предохранителя курок, Степан поднял приклад к плечу: в любое мгновение мог появиться зверь. И вот он словно из-под земли поднялся над косогором. Это была старая самка — вожак табуна. Опустив низко к земле заостренную длинную морду, она принюхивалась в поисках кедровой шишки и медленно поводила в разные стороны рылом.

Прильнув щекой к холодному прикладу, Степан в прорезь прицела поймал ее узкий лоб и, выровняв мушку, плавно потянул пальцем за спусковой крючок. Глухо, будто лопнуло дерево от мороза, прозвучал одинокий выстрел. Смерть мгновенно застигла спокойно шедшую свинью. Она ссунулась, как будто ноги ее провалились в глубокий снег. Видя, как замерло на месте тело вожака, весь табун, несмотря на грохот выстрела, оцепенел. Мертвая тишина длилась несколько секунд. Нарушил ее секач. Он выскочил из зарослей, чтобы лучше разглядеть опасность, и тут же, получив в лоб вторую пулю Степана, перевернулся навзничь.

После второго выстрела табун с треском сорвался с места и с неимоверной скоростью понесся в том же направлении, в котором только что мирно двигался. Справа и слева мелькали поросята, подсвинки, черные молодые секачи и чушки. Словно вихрь мчались они мимо охотников. Выбирая покрупнее, Степан стрелял их на бегу. Кондрат вторил ему. Табун в своем походе, видимо, изрядно растянулся, и теперь отставшие спешили догнать убежавших вперед, появляясь из-за гребня.

— Пускай Рябчика! — крикнул Степан и отвязал со сворки Беркута. Волк и собака моментально скрылись.

Снова зарядив карабины, охотники принялись внимательно осматривать следы убежавших зверей. Беспорядочная стрельба по бегущим кабанам оказалась малоудачной: на снегу в стороне лежал один подсвинок, да одна самка, чертя передней ногой, отбившись от табуна, убежала под сопку.

— Надо идти за подранком. Вишь, за ним и Беркут устремился, — предложил Степан.

Спустившись с сопки, они дошли до ключа. Раненая свинья пыталась уйти по нему вниз, но тут ее настиг волк. Убив подранка, он лежал тут же рядом в ожидании хозяина. Похвалив Беркута, Степан взял его на поводок. Охотники вернулись к месту, где встретились с табуном. Стащили кабаньи туши в одно место. Нужно было хорошо упрятать добычу от вездесущих ворон: надежно обложить туши лапником…

Тем временем Богатырев-старший брел по следу лося. В морозной тишине спящего леса он услышал далекие, едва различимые звуки выстрелов. По их частоте и беспорядочности он понял, что охотники наткнулись на кабанов. Лося, за которым шел Богатырев, привлекали заросли тальника. Зверь часто останавливался, обкусывая тонкие побеги лозы. Иногда он грудью нагибал молодые осинки, пропуская их между ног, легко достигал вершины и объедал гибкие ветви.

Свободно продвигаться по мари Богатыреву мешала пожелтевшая осока, свисавшая густыми прядями с высоких кочек. К счастью, на пути попался торфянистый ключ. Ступив на лед и убедившись в его достаточной прочности, он пошел по нему. Бесшумно пробирался охотник кривулистым руслом, озираясь по сторонам. Следы лося по-прежнему тянулись по берегу. Зверь делал короткие шаги, подолгу стоял на одном месте: на таких следах снег плотно спрессовывался и обледеневал. Видно по всему: сытое животное было спокойно и подыскивало место для отдыха.

Тальник сменился густой низкой порослью молодых лиственниц. Оглядев их, Богатырев повернул голову вправо, где виднелся молодой осинник, затем снова бросил взгляд на лиственничник и — замер на месте. В нескольких шагах от него за густой сеткой зарослей стоял высокий горбоносый лось. Большие уши зверя были направлены в сторону охотника, спугнувшего его с лежки. Молниеносным движением карабин был сброшен с плеча и прижат к щеке. Прищурившийся глаз охотника увидел на конце золотистой мушки черное плечо насторожившегося зверя. Грохот выстрела словно покачнул лося. Он развернулся, но вторая пуля, пронзив его тело посередине, сковала движения. Бык накренился и, ломая молодые деревца своей массой и огромными рогами, повалился на бок…

В этот день первой пороши удача сопутствовала не всем членам бригады. Матвей с Маркиным вскоре нашли свежие следы кабанов. Табун разбрелся и мирно пасся в густых пихтачах. После длительного скрадывания Матвей не выдержал и выстрелил преждевременно по кабану, стоявшему в густом кусту орешника. Пуля срикошетировала, табун напугался и, стронувшись с места кормежки, шел без остановки.

Разгоряченные охотники долго преследовали кабанов. Задевая деревья, они вызывали на себя снежные обвалы кухты. Одежда вскоре промокла. Выбрав сухой кедр, зверобои подожгли его. Когда дерево, подточенное огнем, рухнуло, они стащили в общую кучу обломки ствола и сучьев. У жаркого костра пересушили одежду, сварили немудрящий обед. Силы вернулись к ним, но день клонился к исходу. Теперь уж не догнать кабанов. Оставалось одно: возвращаться в зимовье, а по пути, может, и выпадет какая удача.

Спустившись в глухой ключ, Матвей обнаружил медвежий след. Он петлял по косогору, тянулся к каждому большому дереву.

— Гималаец прошел, берлогу ищет. Может, последим? — предложил Матвей.

— Поздновато, но, коли он попутно идет, можно и пройтись.

Поглядывая на опускающееся к горизонту солнце, зверобои прибавили шагу. Они были уверены, что медведь заляжет в берлогу, и поэтому осторожно крались по следу. В густых зарослях пихтача след казался особенно свежим. Медведь то шел старыми кабаньими тропами, то забирался на поваленные деревья. Интересуясь сухостоем, он поворачивал к каждому пню, обходил вокруг, на некоторые поднимался, проникал в обширные дупла. Вымазав лапы в коричневой трухе, следил ими по чистому снегу. Затаив дыхание, продвигались охотники, боясь спугнуть зверя на следу.

Впереди показалась огромная старая лиственница, следы вели к ней. «Залез!» — в один голос с облегчением прошептали охотники. Осторожно обойдя несколько раз вокруг дерева и пристально рассмотрев на его поверхности свежие царапины медвежьих когтей, они увидели на большой высоте черное отверстие в стволе, недавно прогрызенное медведем. Отойдя немного в сторону, посовещались:

— Снизу лесина ядреная, пустоты нет, — заметил Матвей.

— Да, видать, высоко лежит, как выживать будем? — сокрушался Маркин.

— Свалить — сам вылезет.

— Может, его пулей пошевелить?

— А если ты наповал его в дупле уложишь? Тогда хочешь не хочешь — рубить надо, а такую дуру да в два топора — в день не повалить. Давай оставим до другого раза, — окончательно решил Матвей. Его спутник возражать не стал. Не привязывая к сворке собак, охотники направились в зимовье.

Солнце спряталось за лесистую сопку, но небо еще долго светилось голубизной. Постепенно темнели на нем золотистые облака, и густые сумерки стали заволакивать узкие пади, поросшие темным ельником и кедрачом.

Первым в избушку возвратился бригадир. Он принес лосиную печень и, порезав ее крупными кусками, поставил варить. Затем подошли Степан с Кондратом, сняли с плеч рюкзаки с кабаньим салом и мясом. Теперь этими продуктами бригада обеспечена была вдосталь.

Напилив сырых ясеневых дров, охотники развесили свою мокрую от снега одежду у жарко топившейся печки, а сами прилегли на нары. Приятная истома после трудового дня сковала усталые тела.

— Ну, кто кого добыл? — спросил бригадир. Степан рассказал, как неожиданно на них набрел большой табун во время их отдыха на сопке, как они выбили из него четырех кабанов.

— Кабан хорошо заелся, — добавил Степан, — жирнющий. Секачи уже с табунами ходят: видать, гон нынче ранний будет.

— Вам подфартило! Да и я не промах — одного лося добыл. Правда, бык хоть и большой, да худой: после гона они завсегда такие. Но и то мясо. Что-то Матвей с Маркиным не идут. Знать, далеко утянулись. Однако, печенка уварилась, погляди-ка, Кондрат.

Из-под крышки кастрюли вырвался клуб душмяного пара, и все сразу почувствовали, что изрядно проголодались. Но ужинать не садились, поджидая товарищей. Подбросив дров в печку, Кондрат приоткрыл дверь. В просвет показалась узкая полоска темного неба с редкими яркими звездами. Где-то невдалеке ухал филин.

Лениво взбрехнувший Рябчик оповестил о приближении запоздавших. Вскоре к открытой двери подбежали собаки, заскрипел снег, и двое возвратившихся к зимовью промысловиков повесили на гвоздь, вбитый снаружи в бревенчатую стену, свои карабины. Бригада собралась в полном составе.

Девушка-охотовед

В Дальневосточном отделении научно-исследовательского института пушнины готовились к полевому сезону. Наташа Суходольская, недавно окончившая аспирантуру, с нетерпением ожидала возможности приступить к самостоятельной работе.

Стройная, с пышными светло-русыми локонами, ниспадавшими на плечи, с улыбчивыми синими глазами, она скорее походила на актрису, нежели на биолога-охотоведа. Девушка не раз ловила на себе недоверчивые взгляды сослуживцев, и вот теперь она хотела доказать, что мужская профессия охотоведа ей вполне по плечу. Смелостью и выносливостью она наделена не меньше, чем иной юноша, а страстная любовь к избранному делу и настойчивость в преодолении трудностей необходимы, по ее мнению, в равной степени в любой сфере деятельности.

С какой радостью укладывала она спальный мешок и снаряжение в объемистый рюкзак! Наконец-то она покинет свой тесный кабинет, уставленный шкафами с книгами, черепами и полевыми отчетами, и очутится в северных джунглях! Было решено ехать с лаборантом Соловьевым на машине до Сикачи-Аляна, а оттуда на нарте вместе с проводником-нанайцем подниматься на Сихотэ-Алинь. Погрузив в «газик» рюкзаки, лыжи и оружие, распрощавшись с сотрудниками института и получив в напутствие пожелание удачи, Суходольская и Соловьев с трудом втиснулись в машину. Захлопнулась дверца, и видавший виды «газик» помчал возбужденную Наташу к заснеженным отрогам Сихотэ-Алиня. До Сикачи-Аляна доехали засветло, но все же пришлось здесь переночевать. Утром они вместе с ожидавшим их проводником снова погрузились в машину и углубились в лес. Доехав до Биксура, остановились: дальше дороги не было.

Вытащив из машины нарту, лаборант и проводник уложили на нее все полевое имущество, увязали веревками, надели лямки на собак и стали прощаться с шофером. Он возвращался в город, а остальные уходили в дебри Сихотэ-Алиня.

Наташа без сожаления помахала вслед возвращавшемуся «газику» и, закинув ловким движением за плечо свой одноствольный дробовичок, бодро зашагала вслед за ушедшими в лес людьми и нартой. Снег на тропе не глубок, поэтому шли без лыж. Перейдя замерзшую реку, проводник снова разыскал едва приметную звериную тропу и пошел по ней. За ним по пятам собаки тащили нарту. Соловьев следовал за санями. На подъемах он помогал продвигать вперед тяжелую нарту. Наташа приотстала. Она не торопилась догонять своих спутников. Ее переполняла радость встречи с зимним лесом. Наслаждаясь настороженной тишиной, жмурясь от яркого солнца, она следила за перелетавшими краснохвостыми дятлами. Все привлекало ее внимание: звериные следы и старые причудливые деревья, крик желны и урчание испуганной белки. Одетая в коричневый лыжный костюм, девушка легко перешагивала через поваленные деревья, одежда не стесняла ее движений.

Вдруг в стороне от тропы вспорхнул рябчик, за ним второй. Наташа остановилась, сняла с плеча ружье, зарядила его патроном с мелкой дробью и затем стала осторожно подходить к птицам. Доверчивые рябчики подпустили ее близко. Тщательно прицелившись, девушка выстрелила. Серый комочек безжизненно упал на снег. Второй рябчик перелетел и затаился в густых ветвях одинокой ели, но и он не ушел от меткого выстрела Наташи. Догнав поджидавших ее мужчин, она приторочила к нарте свою первую добычу. Лицо ее раскраснелось, глаза от возбуждения расширились и сверкали. Она улыбнулась лаборанту и весело воскликнула:

— Похлебка на ужин обеспечена! Постараюсь еще третьего подстрелить!

Передохнув, отряд продолжал свой путь. К вечеру путники добрели до пустовавшей крохотной избушки рыбаков, что стояла на берегу реки. В ней обосновались на ночлег. Соловьев быстро отремонтировал нары, сходил с котелком за водой, растопил печь. В походной обстановке он ориентировался хорошо, бывал деятелен, выказывал большую сноровку. Этот бывалый человек вызывал у Наташи чувство глубокого уважения. Соловьеву же казалось, что Наташа занимается не женским делом, и как только обзаведется семьей, бросит полевую работу. Но своих мыслей он ей никогда не высказывал, боясь обидеть ласковую девушку.

Суходольской предстояло изучить питание соболей. Это было темой ее исследований. Для работы нужно было собрать как можно больше материала. И хотя лаборант имел лицензию на добычу зверьков, Наташа понимала, что такое количество соболиных тушек ее явно не устроит. Она решила непременно побывать на промысле у нескольких охотников, чтобы и там обследовать тушки. Охотовед Перекатов советовал ей посетить в тайге Богатыревых. «Олег Константинович зря не порекомендует, — размышляла перед сном Наташа, — пожалуй, к ним-то и надо отправиться в первую очередь».

Утром Суходольская развернула карту окружающей местности и попросила проводника Александра Гейкера показать, где расположено зимовье Богатыревых. Нанаец показал это место, потом рассказал, каким путем лучше всего дойти до него, за сколько дней. Путь предстоял нелегкий. Однако Наташу это не смущало нисколько: в походе время даром не пропадет; они займутся коллекционированием животных. Так началась первая самостоятельная полевая работа Наташи Суходольской.

После двухдневного перехода Наташа облюбовала для длительной стоянки безымянный ключ. Вода в днем местами не замерзала, что было очень удобно. На солнечном пригорке Соловьев с проводником очистили землю от снега и покрыли ее толстым слоем свежесрубленных пихтовых ветвей. Потом принесли с ключа два плоских камня под жестяную складную печку и натянули палатку. Поверх лапника постелили медвежью шкуру, на которой развернули три спальных мешка. К вечеру жилище было оборудовано. Затопили печку. Приятно запахло свежей пихтой. Воткнув у изголовья заостренную палочку, Наташа привязала к ней стеариновую свечу. После ужина, при скудном ее свете она принялась заполнять полевой дневник.

Коротконогие ездовые собаки, мало пригодные для охоты, свернулись калачиком на лапнике, уткнув морды в свои пушистые хвосты. Они не жаловались на холод, не лезли к столу и терпеливо ждали той минуты, когда хозяин бросит им по одному сушеному карасю. Каждой весной Гейкер ловил карасей впрок. Собирал он и снулую, погибшую от зимнего замора рыбу, а затем вялил ее на солнце и складывал в амбарчик. Это сооружение стояло на высоких ножках-столбах. Надетые на них дном кверху старые ведра не позволяли крысам залезать в амбарчик по столбам-сваям. Собаки с жадностью поедали карасей с костями и крупной чешуей и чувствовали себя на скудной пище превосходно.

Загрузив печку двумя толстыми ясеневыми поленьями, усталые путники крепко уснули.

Утром, еще до света, первым поднялся Соловьев. Он сходил за водой, затопил печь и поставил варить неизменное охотничье блюдо — кашу. Наташе было неловко оттого, что приготовлением завтрака занимается пожилой мужчина, но, разнежившись в своем пуховом мешке, она не в силах была оставить его до поры, пока не нагреется воздух в палатке. Опершись на руку, смотрела она сквозь прорезь палатки на просыпающийся лес, полный сумрака и какой-то скрытой таинственной жизни. После завтрака началась работа: Наташа расставляла ловушки на грызунов, Соловьев насторожил несколько капканов на норку и соболя, Гейкер, взяв на сворку одну из собак, отправился на поиски кабана. К вечеру он принес половину подсвинка и поставил варить мясо. В ожидании ужина Наташа попросила Александра рассказать о лесах, в которых он охотился с малых лет. Бывалый нанаец оказался на редкость несловоохотливым человеком. К тому же его смущало то обстоятельство, что собеседница записывала все его слова и смотрела на него очень пристально. Она засыпала его вопросами, но отвечал он лишь на некоторые. Настойчивость и такт девушки сделали свое дело: к концу беседы старик разговорился, поведал о прежней жизни.

— Раньше на Алой жили нанайцы. В реке много рыба есть. Внизу — карась, сазан, щука. Вверху — ленок, таймень. Осенью — кета придет. Ты, однако, знаешь: нанаец без рыбы — как рыба без воды — жить не может. Мой отец на соболевку в вершину Алой ходил. Там разного зверя очень много было. Амба охранял. Самой высокой гора — его дом есть. Отец говорил, хочешь хорошо охотиться — тигровый дом ходи, подарок неси, амбу проси.

— Ну и как, помогли вам тигры? — спросила Наташа. Старый охотник промолчал, неодобрительно посмотрел на девушку.

— А далеко ли вы от Амура уходили на охоту?

— Шибко далеко не ходили. За большой сопкой все реки пойдут в Хор. Там охотятся удэ. Наших охотников там нет.

— Ну а теперь здесь есть соболь? — не унималась Наташа.

— Соболь совсем пропадал. След редко-редко найдешь. Потом на Хору русский охотовед соболя пускал. Мал-мал его кормил. Теперь соболя кругом много, много стало. Мой отец говорил: соболь мало — белка много, соболь много — белка мало.

Молчавший до сих пор Соловьев начал расспрашивать Гейкера, на какую приманку берут они соболя и как ставят на него капканы. Беседа между ними затянулась. Не дождавшись ее конца, Наташа забралась в спальный мешок и скоро погрузилась в спокойный сон.

Наутро она встала раньше всех. Ей не терпелось осмотреть ловушки. После завтрака, взяв с собой по куску хлеба с салом, все разошлись по своим маршрутам. Лишь к концу дня вернулась Наташа по своим следам в палатку. В бумажном пакетике она принесла четыре красно-серых полевки и две азиатские мыши и тут же приступила к препарированию. Вскоре пришел Гейкер, принес соболя и трех белок, чем обрадовал охотоведа. Осмотрев разложенных на доске полевок, нанаец улыбнулся:

— Тебе хороший охотник. Много зверя поймал! Только кто такую пушнину примет?

Наташа весело рассмеялась, потом постаралась убедить охотника в важности ее работы.

— Полевки — основной корм соболя и других пушных зверей. Их много, но человек не все знает о них. Вы, Гейкер, старый охотник, а скажите, сколько приносит полевка детенышей в год?

— Однако, штук восемь.

— Не угадали. Наша дальневосточная полевка в одном году может принести шесть пометов, и в каждом из них появляется на свет от трех до тринадцати детенышей. Следовательно, общее число их может превышать сорок. Осенью в ее кладовых мы находили по нескольку килограммов съедобных корней или по тысяче штук желудей.

По лицу Гейкера можно было понять, что он удивлен: светловолосая девушка знает больше его! И откуда она все это знает?

Послышались шаги Соловьева. В его рюкзаке был всего один колонок, но зато он видел два свежих следа соболя.

Прошло несколько довольно однообразных дней. Охотники приносили охотоведу различных зверьков и птиц. Она измеряла и взвешивала их, определяла пол и возраст, брала пробы из внутренних органов, определяла содержимое желудков. Ей очень хотелось самой участвовать в охоте и походах по тайге. Но она не могла производить обмеры и анализы по вечерам из-за скудного освещения и вынуждена была заниматься этим в палатке днем. Мужчинам это нравилось: к их возвращению на табор всегда был готов вкусный обед из дичи.

Скоро трофеи охотников стали скудеть, и группа снялась с табора и направилась к зимовью Богатыревых. Гейкеру не составляло труда вывести их на место: однажды он уже проходил по Алой и видел зимовье. На второй день пути они вышли на Алую, спустились по ее течению к устью и затем хорошо проторенной тропой вышли к цели. В избушке никого не было. В ожидании хозяев Наташа растопила печку и сварила большую кастрюлю супа, вскипятила чай. Соловьев не стал разгружать нарту: неизвестно, примут ли их Богатыревы, не пришлось бы ставить свою палатку. На такой случай они напилили и накололи дров, нарвали два снопа вейника.

Вечером к зимовью подбежала собака. Ее внимание привлекли прежде всего незнакомые псы. Она подбежала к ним и, дружелюбно махая хвостом, начала обнюхивать пришельцев.

— Хорошая примета, — заметил Соловьев, — ежели хозяйская собака с лаской, то ссоры не будет.

Вскоре послышался скрип шагов, из лесу вышли Иван Тимофеевич и Матвей. Стоявшая у избушки нарта не удивила их: не раз наведывались к ним инспектора и охотоведы, но когда Богатыревы вошли в зимовье и увидели на скамейке мило улыбающуюся девушку, они опешили — женщина еще никогда не переступала порога этого промыслового жилья, затерявшегося в малодоступных дебрях Сихотэ-Алиня.

— Кого же это к нам бог послал? — С этими словами Иван Тимофеевич протянул руку Наташе, назвав свою фамилию.

— Охотовед Суходольская, — скромно отвечала Наташа. Она пожимала руки охотникам, а исподволь любовалась Богатыревым-старшим. «Прав Перекатов, называя его Ильей Муромцем, ну до чего ж похож!» — думала она про себя.

— Первый раз вижу охотоведа в юбке! — выпалил Матвей, напуская на себя молодецкую развязность.

— Так она же не в юбке, а в штанах, да и носит их лучше тебя, — стараясь урезонить сына, пробасил Иван Тимофеевич и начал снимать с себя серую армейскую шинель.

— Куда же вы путь держите? — снова обратился он к Наташе.

— К вам прибыли, Иван Тимофеевич, по совету Перекатова. Если не откажете, хотим с вами месячишко пожить, — и она мельком взглянула на Матвея.

Тот от растерянности промямлил:

— Тесновато у нас будет, — но тут же устыдился своих слов и смущенно замолчал.

— В тесноте, да не в обиде, — решительно сказал Иван Тимофеевич. — На общих нарах мужикам места хватит, а вам отдельные соорудим.

Пока Богатырев расспрашивал гостью о цели ее прибытия в тайгу, подошли остальные промысловики. Присутствие женщины взбудоражило всех зверобоев: они и рады были ей, и боялись, как бы не прибавила она им хлопот. Но уже с первых минут общения с ней все поняли, что Наташа — самостоятельная девушка, умеющая быть не в тягость окружающим. Да и жизнь леса, хотя и по книгам, знает не так уж плохо.

За общим ужином все расхваливали приготовленный Наташей суп.

— Оставайтесь у нас стряпухой. Мы вам и пай выделим из добытой пушнины, — полушутя-полусерьезно предложил Степан.

Наташа поблагодарила за предложение. Она готова была пустить в ход все свои познания в кулинарии, лишь бы охотники приносили ей как можно больше звериных тушек для анализов и она могла бы наблюдать за промыслом.

Древесная берлога

Увлеченные пушниной, Матвей и Маркин так и не удосужились сходить за найденным в лиственнице медведем. Недостатка в мясе не было, и они решили взять его перед отъездом с промысла. Появление в зимовье девушки возбудило у молодых парней желание как-то проявить себя. И Матвей вспомнил об этой берлоге. И хотя взять медведя представлялось делом трудным, это был подходящий случай блеснуть своей охотничьей удалью. Он предложил Наташе принять участие в охоте.

— Вы на серьезных охотах, поди, не бывали, хотите посмотреть, как добывают медведя? Есть у нас на примете неподалеку берложка, может, сходим?

— С удовольствием, — ответила девушка. — Я и фотоаппарат прихвачу. Но почему вы мне разрешаете только смотреть? Я хочу участвовать. Вы мне должны, как женщине, предоставить право первого выстрела.

— Медвежья охота — дело не женское.

— Не согласна. Я знала колхозниц, убивавших медведей, и даже изнеженные дворянки в старину охотились на этого зверя. К тому же я охотовед.

— Уговорили, так и быть, — стрелять будете первой.

Матвей не прочь бы идти на берлогу вдвоем с Наташей, но, понимая сложность предстоящей охоты, он предложил Маркину идти с ними. Тот отказался: стоит ли отрываться от соболевки, попусту тратить время, когда еще неизвестно, удастся ли взять зверя! Соловьев же согласился сразу.

За завтраком Иван Тимофеевич шутил:

— Не взять тебе нынче, Матвей, медведя. Белогрудка — зверь шустрый, гляди да гляди в оба, а ты на Наташу глаза пялить будешь!

— За меня, батя, не беспокойся, а в случае чего Наташа и сама не промахнется, — чуть покраснев, отвечал Матвей.

Встав из-за стола, все торопливо засобирались. Наташа еще с вечера зарядила к своему одноствольному дробовику четыре патрона тяжелыми пулями и положила их в карман куртки. Она всерьез собиралась стрелять по медведю, а кроме того, надеялась сделать несколько хороших снимков: то-то позавидуют ей в институте! Матвей прихватил двух собак, взяв их на поводки: попадется свежий след — уйдут, а на берлоге собаки неожиданно могут понадобиться.

Медвежатники покинули избушку раньше всех. Сперва шли тропкой, потом пересекли ключ и полезли на сопку. Подъем был настолько крут, что приходилось хвататься за кустарник и стволы молодых деревьев. Стало жарко. Заметив, что Наташа устала, Матвей передал ей поводок от Кучума.

— Пускайте его вперед и крепко держитесь за сворку. Он вас на любую сопку вытянет!

Наташа благодарно улыбнулась своему спутнику: идти за сильной собакой было куда легче! Поднявшись на водораздел, охотники пошли вдоль него. Здесь росли высокие кедры и березы, старые дуплистые липы. Особенно обширные кроны были у ребристых берез. Они как шатрами накрывали своими ветками заросли лещины и клена зеленокорого. Пройдя около часа, Матвей повернул на север и начал спускаться в неглубокий распадок. Соловьев и Наташа неотступно следовали за ним.

— Вот видите — старые наши следы, — обратился он к Наташе, — скоро придем.

Впереди показалась могучая лиственница, окруженная пихтами и елями. Ее вершина, поврежденная некогда гнилью, обломилась от ветра и зияла черной дырой.

— Вот и берлога! — указал на нее Матвей.

— Что же вы шумите, — заволновалась Наташа, — медведь может услышать и уйти!

— Он лежит высоко.

Задрав головы, охотники рассматривали медвежью берлогу, находившуюся на высоте не менее двух десятков метров.

— Как же мы его выгоним из такого дупла? — удивилась Наташа.

— Попробуем, — ответил Матвей. Он достал из заплечного мешка топор, вырубил длинную кленовую жердь и со всего размаха несколько раз хлестанул ею по стволу лиственницы. Звонкие удары, казалось, разбудят косолапого, но тот не подавал ни малейшего признака жизни.

— Ну как, ваш аппарат начеку? — осведомился Матвей. — Сейчас попробую щипнуть его пулей. — С этими словами Матвей отошел от лиственницы. Прицелившись в сплетение толстых суков дерева, поверх которых, по его предположению, лежал медведь, выстрелил. Немного подождав, он послал пулю чуть-чуть ниже входного отверстия. Ударившись о противоположную стенку дупла, она подняла пыль, вышедшую из темного лаза подобно струйке дыма. Но и после второго выстрела все было по-прежнему тихо.

Наташа, с открытым аппаратом ожидавшая появления медведя, то ли от нервного напряжения, то ли от холода, начала дрожать. Она уже не верила, что в этом старом дереве лежит гималайский медведь. А если он там, то какой же это робкий и нерешительный зверь!

Потеряв надежду поднять медведя обычным приемом, Матвей решил залезть на дерево. Заглянув в берлогу, он напугает медведя, заставит его вылезти наружу. Соловьев уговаривал парня не делать этого: сучья у старого дерева крохкие, да и медведь может столкнуть, а упасть с такой высоты — верная смерть для человека. Напрасно убеждала его и Наташа воздержаться от отчаянной затеи. Спокойно улыбаясь, словно дело заключалось в том, чтобы достать несколько шишек, Матвей возразил: риск невелик, по деревьям лазят все ребятишки, бояться тут нечего. Кстати, у самого дупла отходит в сторону толстый сук, по которому можно удалиться от берлоги и пропустить мимо себя медведя.

— Я полезу, а вы уж тут не зевайте, — смеясь, сказал Матвей. — Надеюсь, Наташа, из винтовки стрелять умеете? Так вот, берите мой карабин и караульте на этом месте, а вам, Соловьев, придется зайти с другой стороны лиственницы.

Сняв с себя рюкзак и удостоверившись, что нож при нем, Матвей подошел к пихте, росшей рядом с лиственницей, и, не снимая кожаных рукавиц, ловко полез на дерево. Добравшись до вершины пихты, он обхватил ствол лиственницы и полез на него. Мягкие лосиные олочи не давали ногам скользить по шелушащейся коре. Скоро он достиг первой толстой ветки и, прислонившись к стволу, сел на нее, беспечно свесив ноги. Передохнув, начал осторожно подниматься выше. И по тому, как уменьшалась его фигура, Наташа поняла, насколько высоко он забрался. Ее сердце сжималось от страха за Матвея. И зачем только он полез!

Может быть, при других обстоятельствах молодой охотник действовал бы иначе, но внизу стояла Наташа. Он чувствовал ее взгляд, полный тревоги, и это чувство придавало ему уверенность и силу. Матвей достиг сука, выше которого в полутора метрах находилось черное отверстие берлоги. Из него в любую минуту могла показаться голова рассерженного медведя. Последний раз отдохнув, охотник встал, прошелся по суку, придерживаясь за тонкие прутья, свешивающиеся над головой. «Как бывалый матрос на рее», — мелькнуло в голове Наташи. Убедившись, что у него есть на случай путь к отступлению, он тихонько направился к берлоге. «А что, если медведь тоже пойдет по этой ветви и столкнет меня с дерева? — подумал Матвей. — Нет. Медведь должен торопиться слезть на землю, он боится человека, а я уступлю заранее ему дорогу».

Подойдя к отверстию дупла, он осторожно положил руку на его край и заглянул внутрь. Там было темно, пахло прелью и каким-то особым звериным духом. «Неужели медведя нет?» — Матвей мельком глянул вниз. Ему показалось, что улыбающаяся Наташа фотографирует незадачливого охотника. И тогда он нагнулся над темным колодцем и, набрав как можно больше воздуха в легкие, дунул.

Не успел Матвей выпрямиться, как от громкого рева зверя содрогнулась усохшая вершина пятисотлетнего исполина. Стуча когтями по стенкам дупла, медведь тяжело выбирался наружу. Матвей отошел по суку от ствола и, повернувшись к берлоге лицом, одной рукой ухватился за свисавшую над ним ветвь, а другой — машинально сжал рукоять ножа. Из дупла показались передние лапы, высунулась голова. Маленькие злые глаза на мгновение уставились на Матвея, как бы измеряя расстояние: можно ли достать лапой непрошеного гостя? Затем медведь внимательно посмотрел на землю и полез вверх, пока не освободил из дупла задних ног. Оглядевшись еще раз, он начал быстро спускаться с дерева. Сперва он сползал по той стороне, которая видна была Соловьеву. Но нетерпеливый охотник пошевелил головой, и это движение не ускользнуло от осторожного зверя, и он тут же переместился на другую сторону ствола.

Наташа наблюдала, как появился медведь, как начал поспешно спускаться на землю. Она успела дважды запечатлеть на пленке этот интересный момент, но, когда медведь сполз до половины дерева, вспомнила, что у нее за плечом карабин и что надо стрелять скорее. Ей вдруг стало страшно: а что, если промахнется или только ранит зверя? Тогда медведь набросится на нее. Прижимая к щеке холодный приклад винтовки, она мучительно долго ловила на мушку убойное место зверя. Отдача в плечо от выстрела была столь сильной, что девушка пошатнулась. С ревом укусив себя за бок, медведь разжал лапы и большим черным шаром бухнулся на мерзлую землю, но тут же вскочил и, делая крупные прыжки, помчался прочь.

Засмотревшись на убегающего зверя, Наташа забыла, что в таких случаях следует стрелять вторично.

Медведь убежал недалеко, смертельная рана вскоре сковала его движения, и он ссунулся в снег. Все это видел с вершины дерева Матвей.

— Готов! — крикнул он и начал спускаться. Спрыгнув с последней ветки, он подошел к оцепеневшей Наташе, поздравил с отличным выстрелом и, взяв из ее рук карабин, направился к неподвижно лежащему медведю. Соловьев и Наташа последовали за ним.

— Когда вылезал из дупла, он показался мне медвежонком, а ведь в нем поболее ста килограммов, — заметил Соловьев, переворачивая медведя и рассматривая пулевое ранение в боку.

— Берите пробы, Наташа, да будем накрывать лапником добычу. Шкура по праву принадлежит вам.

Тщательно обложив от зорких вороньих глаз медвежью тушу еловыми ветвями и накормив до отвала собак, которым так и не довелось поработать по опасному зверю, охотники отправились в обратный путь, который теперь всем показался короче.

Бригада была уже в сборе, когда Матвей со спутниками подошел к зимовью. Ждали с нетерпением, всем хотелось узнать, как вела себя на охоте Наташа.

— Можешь, батя, поздравить нашу гостью. Настоящий зверобой: с первой пули — и по месту, — с этими словами Матвей вынул из рюкзака медвежье сердце и большой ком светло-желтого внутреннего сала.

После ужина долго не могли уснуть. Каждый вспоминал случаи на медвежьих охотах. Только Наташе нечего было вспомнить: это была ее первая охота на такого крупного зверя.

С этого дня все прониклись еще большим уважением к мужественной девушке, хотя Наташа не видела в своем поступке никакого геройства. На охоте она испытывала два чувства: большую тревогу за Матвея и жалость к безобидному зверю, так сладко спавшему в своем недоступном убежище и разбуженному людьми.

Мягкое золото

Приближался Новый год. Охотники решили устроить праздничный ужин и угостить Наташу таежными деликатесами. Женское самолюбие не позволяло девушке отстраниться от кулинарных затей, и она задумала приготовить фаршированные блинчики. В канун новогоднего праздника на удлиненном по сему случаю столе, покрытом белой бумагой, стояли миски с холодцом из медвежьих лап и тала из свежемороженых ленков. Загорелые лица собравшихся за столом звероловов светились улыбками, сыпались остроумные шутки, в ответ на которые дружный хохот могучих людей, казалось, раздвинет низкие бревенчатые стены. Все похваливали отварную кабанину, сохатиную колбасу. Наташа впервые ела подобные кушанья. Видя, с каким аппетитом уписывает девушка холодец его приготовления, Иван Тимофеевич с улыбкой погладил бороду.

— Вкусно?

— Очень! Хочу еще себе подложить.

— Первейшая закусь, голубушка, не стесняйся, подкладывай. Медвежьи лапы и на царские столы подавались. Слыхал, что и богдыханы дюже охочи до них были. Я этаким холодцом не раз потчевал больших людей, приезжавших ко мне на охоту. А один откушал студня и говорит: «Вот бы угостить таким блюдом моих приятелей! Нельзя ли, Иван Тимофеевич, как убьешь медведя, послать мне лапы?» Отчего же, говорю, можно. И послал. Приезжает на другой год он ко мне, я и спроси: как медвежий холодец, пришелся вашим по вкусу? «Ох, и было же мне, Иван Тимофеевич, с этими лапами! — отвечает. — Я находился на работе, когда твой сын принес сверток и ушел. Развернула жена бумагу и ахнула. Звонит мне по телефону, голос дрожит: „Тут тебе от Богатырева передали, а что — не пойму, уж больно страшное“. Это медвежьи лапы, — догадался я, — отменный холодец сделаем, гостей удивим. „Нет, милый мой, я их и в руки не возьму, они на человечьи ноги похожи“. Пришлось самому варить холодец…»

Наташа внимательно слушала рассказ и покачивала головой:

— Да, можно представить, как растерялась женщина, получив такой подарок. Ну что ж, а теперь я угощу вас блюдом, которое так любит мой отец. — И с этими словами Наташа взяла с печки сковороду, поставила на стол, сняла с нее эмалированную крышку.

Избушка наполнилась непередаваемо вкусным ароматом. В объемистой сковороде до краев лежали румяные, аппетитные фаршированные блинчики.

— Ай да стряпуха! — воскликнул Иван Тимофеевич. — Такие блины с языком проглотить можно. Матвей! Достань-ка жбанчик. Время, поди, уж к двенадцати. Новый год надо встретить как полагается!

На столе появилась трехлитровая стеклянная банка. Матвей разлил вино по эмалированным кружкам, одну из них протянул Наташе.

— Так много! А я не опьянею? — воскликнула она.

Когда все разобрали кружки, Иван Тимофеевич поднял свою:

— Давайте выпьем за удачную охоту и здоровье нашего охотоведа — Наташи!

Наташа отпила из кружки маленький глоток темно-рубинового, приятно пахнущего вина. Оно оказалось удивительно легким, сладким и душистым. Она снова припала губами к кружке и осушила ее до дна.

— Где вы, Матвей, достали десертное вино? Это, кажется, черный мускат? — спросила Наташа.

— Дело нехитрое. Когда мы приехали в зимовье, виноград кое-где не осыпался. Вот я и собрал его. Добавил сахарку, он сам и забродил. Виноделы сказывают, что из нашего дикого амурского винограда вино лучше, чем из крымского. А вот что за чудо — начинка в блинчиках? Как вам это удалось?

— Не будь у вас мясорубки, конечно, у меня ничего бы не получилось. А фарш, вы знаете, я сделала из рябчиков. В старину такое блюдо называли тертыми рябчиками.

Ужин длился долго. После сытной еды пили чай с лимонником и конфетами, припасенными девушкой. Вечер удался на славу. Наташа с особым удовольствием отметила про себя, как легко и хорошо с этими грубоватыми с виду, но душевными людьми. В ее памяти невольно всплыли званые обеды, где подчас царила или излишняя чопорность, или легкая развязность, граничащая с пошлостью. Здесь же все дышало простотой, скромностью и врожденным тактом, а истинно русское остроумие охотников вызывало у нее порой приступы неистового смеха до слез.

Январь принес устойчивую ясную морозную погоду — самое время промысла пушнины. На снегу все чаще встречались свежие соболиные следы. Интересовали охотников не только соболи, они ловили выдр и норок, колонков и харз. Промысловики расставили около трехсот капканов и несколько десятков кулемок — самодельных деревянных ловушек. У каждого были свои постоянные путики. Осматривать их охотники ходили с дробовиком или винтовками: на случай, если попадет белка, рябчик или крупный зверь. Соловьев тоже насторожил десятка два капканов на соболей вдоль двух ключей. Гейкер охотился преимущественно за белками, а при случае брал соболя «рукавчиком» — ловушкой из рыболовной сетки.

К приезду Наташи Суходольской у охотников накопилось много соболиных и колонковых тушек. Она размораживала их и поочередно обрабатывала, фиксируя пробы в маленьких пробирках и пакетиках. Взвесив и измерив каждую тушку, она привязывала к ней этикетку и аккуратно складывала в фанерный ящик, храбрившийся на морозе. Когда весь материал был обработан, охотовед тоже стала покидать избушку. Сначала она помогала Соловьеву осматривать капканы и заменять в них приманку, а потом напросилась к Ивану Тимофеевичу. Тот согласился и повел ее по своим тропам. Подходя к месту, где был установлен капкан, Богатырев старался издали рассмотреть, цела ли приманка и не засыпано ли снегом спусковое устройство. Даже при безоблачном небе такое могло случиться: полуденный ветер сбрасывал с ветвей кухту, и она падала на землю комьями и рассыпалась крупнозернистым снегом, заваливая ловушки. Приманкой в капкане интересовались многие обитатели леса: ее утаскивали птицы, поедали мелкие грызуны и землеройки. Нередко от их прикосновения ловушка захлопывалась впустую, а бывало, что из капканов и кулемок вынимали вместо пушных зверьков соек и даже сов.

Для осмотра всех своих ловушек Ивану Тимофеевичу требовалось три дня. Разместил он их на трех путиках и возвращался к осмотру каждого через два дня. Как-то Наташа увидела в стороне от тропы кучу еловых ветвей, над которой висела красная тряпочка.

— Это вы, наверное, кабана так укрыли? — спросила Наташа. — А лоскутик зачем повесили?

— Красного цвета все звери боятся, — объяснил Богатырев.

Наташа усмехнулась:

— Долго думали, что и быков раздражают красные плащи тореро, а потом узнали, что бык совсем не различает красного цвета, его приводит в ярость колебание плаща. Может, и у зверей так?

Они подошли к вывороченному ветром кедру. В его корнях стоял капкан. Заструганная палочка, прикрепленная к нему, сдвинулась. Значит, кто-то попался. Богатырев приблизился к выворотню и, потянув за проволоку, извлек замерзшего соболя. Освободив добычу из стальных дужек, Иван Тимофеевич передал ее Наташе, а сам достал из кожаного мешочка свежий кусочек мяса, снова насторожил ловушку и поставил ее на прежнее место. Пышная шерстка на мертвом собольке жила и переливалась смолистыми темно-коричневыми оттенками. Почти не ощущая нежных густых волосков, девушка гладила шелковистый мех с редкими сединками, словно усыпанный изморозью, любовалась им.

Так шли они от капкана к капкану, пока не закончилась тропа.

— Теперь можно и чайку испить. Давай спустимся в ключик. Здесь есть пропарины, а то чай из снега невкусный, — предложил Богатырев.

Развести огонь для него было делом одной минуты. Воткнув наклонно над костром вырезанную ореховую палку, он навесил котелок, наполненный чистой ключевой водой, смахнул с валежины снег и, устроившись на ней, словно на лавке, достал из рюкзака хлеб и вареный свиной окорок.

— Тут до нас завтракал изюбр. Видишь, кору с ильма обглодал, а вот белка кормилась, пустую шишку бросила. Теперь мы с тобой подкрепимся. Проголодалась? Смотрю я на тебя и думаю: моих девок в лес на веревке не затянешь — в город рвутся, а ты — городская, по своей воле в лес пошла. Что тебе в нем проку, да и, поди, стеснительно среди мужиков?

— Вы мне, Иван Тимофеевич, как отец, я вас не стесняюсь. А в лес я пришла по воле сердца. С детства полюбила животных. Теперь хочу изучить их жизнь, повадки, а потом написать книгу. Вот вы ходите за соболем, чтобы добыть зверька и снять с него шкурку, а я иду и измеряю, сколько он прошел за ночь, что съел, чем интересовался.

В котелке закипела вода. Наполнив большие кружки душистым чаем, путники принялись за еду. Согревшись и отдохнув, они тронулись в обратный путь, не ведая, что их уже поджидает в зимовье Перекатов.

Иван Тимофеевич очень обрадовался прибывшему охотоведу. Они обнялись и по русскому обычаю расцеловались.

— Ну, а вас, Наташа, поцеловать можно? — улыбаясь и пожимая озябшую руку девушки, спросил Перекатов.

— Вам позволить — и другим захочется, а вас тут столько, что мне со всеми не управиться, — отшутилась она.

Когда все возвратились, за ужином Иван Тимофеевич посвятил Перекатова в свои дела:

— Мясных зверей взяли достаточно: и на еду себе, и собакам, и на приманку хватает. Сперва по малоснежью белку хорошо брали, в иной день до дюжины на ружье приходилось. Теперь белка залегла, но все же по три-четыре в день попадает. Пошел в капкан соболь, вот мы и переключились на него. Правда, последние дни и он стал реже ловиться. То ли сыт, то ли приманка не по вкусу наша, вот и отшатнуло его от ловушек.

— А вы древесные капканы не ставили? — поинтересовался Перекатов.

— Так они ж на белку, — заметил Степан.

— Попробуйте на соболей приспособить. Пружина крепкая, удержит его. Ставьте капканы пониже, прямо на стволе кедров или елей. Приманку, конечно, нужно мясную, да меняйте почаще: не идет на мясо зверя, — вы ему рябчиков, приелся рябчик — можно предложить мороженую рыбку. Между прочим, соболь не меньше норки уважает хариуса и ленка. У вас эта рыбешка всю зиму на короеда ловится. Словом, все испробуйте, все силы приложите, а сто двадцать соболей промхозу надо сдать.

— Как подфартит, а то и половины не возьмешь, — робко вставил Маркин. — Тайга зверем нынче обедняла.

— Говоришь, тайга скудеет? Тигров да кабанов меньше стало?

— Тигров, по мне, хоть век не будь. Белки нет, а она для нас — «черный хлеб». Бывало, в иной день по сотне наколачивал, теперь и десятку рад.

— Белки действительно поубавилось, но зато соболя стало во много раз больше. Ты забыл вкус «черного хлеба», потому как соболей десятками берешь. Что — «белый» приелся?

— Соболь и в старину водился, — не унимался Маркин.

— Было, да не столько. А что скажешь о новых зверьках, которых в наших лесах совсем в старину не видывали? Сколько норок в прошлом году Богатыревы сдали?

— На пятьсот рублей, — вставил Матвей.

— Ну вот, а еще мы для вас ондатру расселили. Скоро бобров промышлять разрешим. Сокрушаться охотнику нет причины: охотоведы заботятся об увеличении пушных богатств.

— Неужто, Олег Константинович, замышляете еще заморских зверей в край завозить? — вмешался Иван Тимофеевич.

— Есть у меня задумка: акклиматизировать на Сихотэ-Алине шиншиллу. Слышали про такого зверька из Южной Америки?

— Откуда же нам знать о нем. А он наших соболей не потеснит? — заинтересовался Иван Тимофеевич.

— Шиншилла — грызун. Питается растениями. Это безобидный зверек с повадками маленького кролика. Похож по виду на белку. Хвост покороче, вес — немного больше. Живет между скал, кормится по ночам. Дымчато-серебристый с голубоватым оттенком мех шиншиллы ценится очень высоко.

— Дороже соболя? — воскликнул Матвей.

— В мире у трех зверей драгоценный мех: калан, шиншилла и наш соболь. Каждый из них хорош по-своему, и по цене они друг другу не уступают.

— Да, такого зверька к нам не мешало бы завезти. Кормов разных вдосталь, разве что харза да колонки обижать его станут, — заметил Иван Тимофеевич.

Перекатов промолчал. Его тоже беспокоил вопрос: сумеет ли шиншилла устоять против многих хищников северных джунглей?

— Ну, а ты, Роман, чего молчишь, сколько соболей взял? — спросил вдруг в упор Перекатов Маркина. Охотник вздрогнул, глаза его забегали, и он, как-то весь сжавшись, промямлил:

— Маловато, место мне досталось пустое.

— Не фартовый он у нас. Старается, да хватки нет, — заметил добродушно Иван Тимофеевич.

От внимательных глаз охотоведа не ускользнула плутоватая растерянность Маркина. «Не скрывает ли этот „неудачник“ где-нибудь в дупле добытых соболей», — подумал он, но не высказал своего предположения: ведь сам настойчиво рекомендовал Маркина в бригаду.

— Ну как, Степан, твой волк поживает, идет за кабаном? — спросил Перекатов, желая переменить тему разговора.

— Поначалу вроде бы хорошо пошел, думал, вожаком у собак станет, да вот беда: идет за зверем, а догонит — молча душит. В охоте он — большой мастер, но собакам нужно голос подать, тогда они подваливают. Молчаливого вожака они не понимают. Да что собаки, он и меня за охотника не признает. Учил я его, учил, а чем больше с ним хожу, тем больше вижу, что не он за мной, а я за ним должен следовать. Сдается мне, здесь в лесу он дичает.

— Вряд ли, — в раздумье проронил Перекатов. — Процесс одичания у зверей и птиц более трудный, нежели их приручение. Дай твоему волку полную свободу — не выживет он в лесу, к человеку вернется.

Подоспел чай. Наташа на правах хозяйки подала кружку Перекатову:

— С чем будете пить, Олег Константинович: с сахаром или конфетами?

— Хороший чай нужно пить без сахара, тогда он аромат не теряет.

Разговор продолжался.

— Долго вы у нас пробудете? — спросил охотоведа Иван Тимофеевич.

— Рад бы погостить, да нужно и у других охотников побывать, а у вас, я вижу, дела и без того ладно идут. В феврале с пушниной, видно, управитесь — и за ловлю живых зверей. Вот только волку челюсти крепко связывайте, а то животных покалечит. Как, Наташа, не мерзнете в тайге? — с улыбкой взглянул на девушку Перекатов.

— Как же можно мерзнуть, когда тигры и индийские куницы здесь превосходно себя чувствуют. Ведь мы находимся на широте Черноморского побережья.

— Да, — усмешливо воскликнул Перекатов, — широта у нас крымская, да долгота колымская! Лето — как в Индии, а зима — как в Сибири.

— Ну что же, «кто не мерз зимой — тому не оценить лета», — сказал один путешественник. У меня спальный мешок на гагачьем пуху, мороз его не прошибает.

Перекатов, подморгнув Наташе, обратился к Матвею:

— Может, споем, Матвей Иванович? «Эх, мороз, мороз! Не морозь меня…» А Наташа подпоет.

— Наш Матвей-то поет, — вмешался Иван Тимофеевич, — да голос его, что у телка, когда он есть просит.

Все рассмеялись, и вечерняя песня не состоялась.

Утром зверобои уходили на свои путики. Наташа, передав Перекатову письмо для своих родителей и поблагодарив его за поданную мысль посетить Богатыревых, распрощалась с охотоведом. Покидал он приветливое зимовье с легкой грустью.

Гибель браконьера

В однодневном переходе от зимовья Богатыревых у невысокой горелой сопки ютилась приземистая подслеповатая избушка, покрытая землей и дерном. Принадлежала она охотнику Подлещуку. Когда-то он работал в торговой системе, был уволен и, не найдя для себя подходящего другого дела, пошел в кадровые охотники. Но постигнуть в совершенстве искусство следопыта не было ему дано. Охотился он в одиночку и кичился своим отшельничеством. «Вдвоем да втроем прожить в лесу зиму — не диво. Приучить себя быть в тайге одному — вот предел человеческого терпения», — часто говаривал он. Однако истинная причина его нелюдимости была далеко не столь романтичной.

Подлещук браконьерничал: он утаивал часть добытых соболей от заготовителей и продавал на «черном рынке». Такие махинации проходили для него безнаказанно потому, что отсутствовали свидетели, которыми могли стать напарники по охоте. Их-то и избегал Подлещук. Но, как говорится: добрая слава на месте лежит, а худая — бежит. Многие догадывались о темной торговле, но уличить его пока никому не удавалось.

Все это знал и Маркин. Вот почему в один из январских дней пробирался он нехоженой тропой к избушке Подлещука. В котомке за спиной лежали шесть собольих шкурок. «Бригадир-то и не ведает, какой я „нефартовый“, а узнал бы — прогнал с зимовья. Ну да ляд с ним. Уговорю соседа взять собольков, тот сумеет сбыть их подороже. Обоим выгода будет», — размышлял Маркин.

Подлещука он застал в барачке. После ужина рассказал о Богатыревых, как не по нутру ему эти праведники. Предупредил о возможности прибытия сюда Суходольской.

— Ты ей тушки соболей не показывай: она их перепишет, а потом с тебя потребуют сдать столько же шкурок. Да и вообще, уши не развешивай. Она хоть и девица, а глаз — острый, и в нашем деле кое-что соображает.

Переночевав у своего приятеля, Маркин вернулся лишь на второй день. Отлучку объяснил тем, что гнался за медведем, стронутым кем-то с берлоги, и ночевал-де «на следу под кедрой». Ему поверили: ночевки в лесу далеко утянувшихся охотников — дело обычное. Как он и предполагал, Суходольская укладывала свое снаряжение, готовясь отправиться к соседствующим с Богатыревым промысловикам все с той же целью: обработать тушки животных, собрать сведения о промысле. Помогал ей Матвей. Он вызвался сопровождать охотоведа и был очень рад возможности побыть подольше вместе с понравившейся ему девушкой.

Первым, к кому они направились, оказался Подлещук. Как ему хотелось тут же выставить непрошеных гостей!

— Тесно у меня в барачке, не поместимся, — проворчал он после сухого приветствия.

— Давайте, Наташа, поставим рядом палатку, — предложил Матвей. Девушка охотно согласилась и решительно шагнула к порогу.

— Ладно уж, оставайтесь. Только нары отдельные сделайте, — нехотя согласился хозяин, надеясь, что пришельцы пробудут здесь недолго.

Ночью Подлещук спал дурно, его беспокоила мысль о настороженном у тропы к солонцу самостреле. Будучи плохим охотником и не имея сноровки в скрадывании сторожкого изюбра, Подлещук прибегнул к недозволенному способу охоты. Он привязал у звериной тропы одноствольный дробовик, заряженный самодельной тяжелой пулей, направив ствол на ход зверя. Пойдет олень, заденет шнурок, и ружье само выстрелит. Раненный в грудь или живот изюбр погибнет. Найдет его по следу браконьер, разрубит на мелкие куски и будет ловить на эту приманку соболей. «Как бы не обнаружили его прибывшие. Чуть развиднеется, пойду сниму», — подумал Подлещук.

Под утро пошел снег. Целые сутки тихо падали крупные хлопья. Окружающий лес изменился до неузнаваемости. Когда снегопад прекратился, хозяин барачка заторопился в лес. Удивленная Наташа советовала переждать еще денек: ветер собьет кухту, и они вместе сходят. Но охотник все-таки ушел. К вечеру он не вернулся. Не дождались его и на второй день.

Проклиная в душе гостей, покинул Подлещук свою избушку. Скоро он увидел свежий след табуна, пересекший его тропу. Соблазн подстрелить кабана был настолько велик, что охотник изменил своим планам: он устремился по следу, полагая сразу после охоты вернуться к самострелу.

Кабаны долго шли гуськом, оставляя за собой хорошо пробитую в снежных сугробах борозду. Найдя под снегом заросли хвоща, кабаны разбрелись. Всюду виднелись обрывки травы и пятна зеленой слюны. Мягкий снег позволил близко подойти к свиньям. Охотник долго выбирал в спокойно пасущемся табуне самую большую чушку. От грома выстрела звери всполошились, и не успел он перезарядить ружье, как они исчезли. Лишь сопение донеслось из глубины леса, и все стихло. На месте, где только что стояла старая свинья, охотник увидел срезанные пулей шерстинки и, хотя крови не обнаружил, понял, что она ранена. Пройдя некоторое расстояние, он заметил на снегу кровавые капельки. Подранок свернул в густую чащу. Долго преследовал его Подлещук. Кухта сыпалась на него беспрестанно, подтаивала на куртке. Наконец ему удалось настигнуть свинью.

Разделав добычу и укрыв ее лапником, он поднялся на косогор и тут с досадой отметил, что солнце уже склонилось к западу. «Надо торопиться, а то не успею засветло снять самострел», — подумал Подлещук и быстро пошел. Вот и ключ, вдоль которого вьется изюбриная тропа, но где стоит настороженное ружье — выше или ниже того места, куда он вышел? Подлещук внимательно осмотрелся по сторонам, прошел немного вверх по едва приметной тропе, затем повернул обратно. Он искал глазами старую ель, недалеко от которой находилось смертоносное оружие. Не заметить ее невозможно.

Не знал браконьер, что под тяжестью снега ель рухнула на землю и ориентир исчез. День угасал, и Подлещук забеспокоился: завтра на это место могли прийти люди. Солнце еще золотило высокие вершины заснеженных сопок, а полумрак уже наполнял густые ельники. «Видать, высоко вышел я на тропу», — предположил он и торопливо зашагал по ней.

Много раз видел он, как рыхлый снег, облепляя тонкие лианы, образует причудливые белые гирлянды. Вот и теперь он принял за лиану актинидии преградившую ему путь снежную полоску. Но едва он коснулся ее, перешагивая, как вздрогнул от неожиданно сильного удара в бедро и оглушительного выстрела. Нестерпимая боль пронзила тело. Земля ушла из-под ног. Застонав, он повалился лицом в снег. Сгоряча быстро поднялся, но ступить и одного шага не смог.

Прислонясь к дереву и с недоумением обводя взором окружающий лес, он скрежетал зубами от боли и досады. Им овладело отчаяние человека, попавшего в безвыходную ловушку. «Проклятый самострел, — шептал он. — Да, место то самое. Куда же делась ель? Неужто пропаду…» Ощупывая простреленную выше колена ногу, он вымазал в крови дрожащие пальцы. Сняв с плеча рюкзак, он вытянул из колец шнур и туго перетянул им бедро. Кровотечение уменьшилось. Все его тело сотрясал нервный озноб. Очень хотелось согреться, испить горячего чаю. Но как развести костер? Разрядив ружье, он попытался, опираясь на него, двигаться на одной ноге, но тут же падал. Ползти можно было только на руках и здоровой коленке, волоча перебитую ногу. Медленно дотянулся он к густой молодой елочке с засохшими нижними ветвями, обломал их, затем, стаскав в кучу несколько валежин, с трудом разжег маленький дымящийся костер. Огонь не согревал. Набрав котелок снега, он натопил с полкружки горьковатой воды, утолил жажду. Лежа у самого огня на рюкзаке, он обдумывал свое бедственное положение, не теряя надежды на спасение.

«Завтра хватятся… Пойдут искать. Найти нетрудно — след один. Только бы продержаться до утра», — мелькали в голове обнадеживающие мысли. Упорно боролся Подлещук за свою жизнь. Утопая в снегу, он ползал от валежины к валежине, подтаскивал сухие ветви к костру. Сжигал их экономно.

К утру мороз усилился. Вокруг костра на земле не осталось ни одного сучка, ни одной сухой веточки, способных дать пищу огню — от него зависела жизнь. Ползая по снегу, человек обессилел. Он все ниже наклонялся над затухающим огоньком, затем согревал руки под горячими угольками, а когда они превратились в пепел, собрал теплую золу и стал сыпать себе за пазуху. Озябшее тело, чуть согревшись, снова начинало коченеть.

В посветлевшем небе гасли звезды, наступил рассвет, где-то вдалеке прокричал ворон, словно ударил кто-то в медный гонг. На земле, накрыв своим телом потухший костер, лежал человек. Он теперь не чувствовал холода. Мокрые от слез ресницы смерзлись. Скорчившиеся пальцы сжимали остывший пепел.

Обеспокоенные долгим отсутствием хозяина зимовья Наташа и Матвей отправились на его поиски. Прихватив с собой нарту и собак, они в полдень вышли на след Подлещука. Ночь застала их в нескольких километрах от места его гибели, и только на следующий день они достигли его. Осмотрев тщательно все вокруг, они не стали отвязывать злополучное ружье. Поначалу Наташе казалось, что до прихода милиции нельзя ни к чему прикасаться, но, посоветовавшись с Матвеем, решила не оставлять тело на съедение зверям, тем более что с ними была нарта.

Вернувшись в зимовье, Наташа составила подробный акт о трагическом происшествии. Вечер прошел в тягостном молчании. Чуть свет Наташа и Матвей возвращались в зимовье Богатыревых. В покинутой избушке на нарах лежало бездыханное тело ее хозяина, прикрытое брезентом.

Богатыревы не ожидали, что они столь скоро возвратятся.

— Что случилось? — спросил Иван Тимофеевич, заметив их удрученное состояние. Матвей рассказал о гибели охотника.

— Видать по всему, на свой же самострел наскочил, — закончил он.

Наташа возразила:

— Сами посудите, Иван Тимофеевич, как может охотник забыть о таком опасном месте? Нет, это кто-то другой поставил. Нужно сообщить милиции, найти и наказать виновного.

Выслушав обоих, Иван Тимофеевич в раздумье покачал головой:

— Эх, Наташа, Наташа. Кто пойдет ставить самострел на чужой охотничий участок? Матвей прав, но коль есть сомнение, придется тебе ехать в район и в милиции все обсказать, что сама видела. Пусть едут к нам, а отсюда Матвей проводит.

Непредвиденный случай вынудил Наташу раньше намеченного срока покинуть зимовье на Алой. Но это не огорчало охотоведа: материала собрано вполне достаточно. В течение двух дней они с лаборантом и проводником все пересмотрели и упаковали, хорошенько отдохнули перед дальней дорогой и распрощались с Богатыревыми.

Маркин подумывал сбегать в барачек за своими соболями, да побоялся: начнется расследование, не ровен час, обнаружат там его следы и обвинят в случившемся. Пришлось смириться с потерей.

Через неделю районный милиционер с участковым врачом вывезли погибшего на вездеходе. В окончательном заключении по данному делу было сказано, что Подлещук, занимаясь браконьерством, поставил на своем охотничьем участке самострел и по случайной оплошности сам стал его жертвой.

Наедине с тайгой

После отъезда Суходольской и ее спутников жизнь в зимовье Богатыревых снова потекла прежним порядком. Едва брезжил рассвет, зверобои поднимались, готовили обильный завтрак и расходились по своим участкам. Возвращались поздно вечером, опять топили печь, заготавливали на ночь дрова, кормили собак, а после ужина до глубокой ночи снимали с добытых зверьков шкурки. И так изо дня в день. Наташу вспоминали редко, хотя в душе каждого она оставила добрый след. И только у Матвея, сердце которого она тронула больше всех, часто рисовался в памяти ее милый образ. По вечерам он много думал о ней, представляя себе, как успешно работали бы они вместе, изучая жизнь леса; но Наташа окончила институт, а он даже среднего образования не имеет. Это немного огорчало парня, но не настолько, чтоб он перестал мечтать о девушке. Однако в сокровенные мысли свои Матвей никого не посвящал. Бережно хранил он маленькую книжечку, подаренную девушкой в память о совместной охоте на медведя, не раз перечитывая понравившиеся места из «Песни о Гайавате».

Заметив, что сын в свободные минуты берет в руки эту книгу, Иван Тимофеевич обратился к нему:

— Ты бы, Матвей, почитал нам вслух. Поди, об охотниках написана?

— Об охотниках, но только североамериканских. Про индейцев. Да ведь написано в стихах.

— Мы и стихи понимать умеем, — настаивал Степан, — читай!

— Ну, тогда слушайте:

Муж с женой подобен луку,

Луку с крепкой тетивою;

Хоть она его сгибает,

Но ему сама послушна,

Хоть она его и тянет,

Но сама с ним неразлучна;

Порознь оба бесполезны!

— Ай да Наташа! Какую книжечку нашему Матвею вручила, знать не без умысла! — лукаво улыбаясь, прервал чтение Степан.

— Погоди, не перебивай, — строго сказал Иван Тимофеевич, — тут все правильно написано. Продолжай, Матвей.

Притихшие звероловы с еще большим вниманием стали слушать Матвея. А он читал им о том, как собирался и пошел Гайавата в край диких дакотов, чтобы, женившись на Миннегаге, прекратить распри между враждующими племенами индейцев, как он охотился по пути к своей невесте:

Меж деревьев, где играли

Свет и тени, он увидел

Стадо чуткое оленей.

«Не сплошай!» — сказал он луку,

«Будь верней!» — стреле промолвил…

И пока Матвей не закончил главу, никто не проронил ни слова. Лишь сырые дрова монотонно шипели в печке.

— Продолжу завтра, а сейчас давайте ложиться. Скоро полночь.

День занимался мглистый. В потеплевшем воздухе пролетали редкие снежинки. Матвей быстро шагал по охотничьей тропе. Сегодня ему предстояло обойти дальний путик, преодолеть несколько перевалов.

…Вот и первый капкан. Приманка в нем съедена полевкой. Из второго он вынул огненно-рыжего колонка, третий и четвертый были пустыми, но зато в пятый, стоявший у самого берега незамерзшего ключа, попалась темно-коричневая норка. Молодой зверобой повеселел, хотя насупившееся небо сыпало на него мелкую снежную крупку. Путик вился по густому пихтачу. Заросли местами непроходимы для человека, и, если бы не старая кабанья тропа, пересекающая пихтач с юга на север, не пробраться бы Матвею сквозь эти чащобы. По сторонам от тропы расставлены капканы. Их здесь меньше посещают полевки, но назойливые сойки и кукши досаждают. Матвею то и дело приходится поправлять спущенные ловушки, обновлять в них приманку. Он сейчас так увлечен своей работой, так внимательно всматривается в лесную чащу, что ему некогда думать о своих близких и даже о Наташе. Его интересуют следы на снегу, царапины медвежьих лап и тигриных когтей на стволах деревьев, он стремится понять, какое событие в лесной жизни породило тот или иной звук. Он прислушивается к тревожному крику птиц — это они увидели своего предвечного врага. Он думает лишь о том, кто перед ним и кого он слышит, кто и куда пошел, почему. Такая сосредоточенность не располагает к мечтательности. Только вечером, лежа на жестких нарах в зимовье, он может предаваться отвлеченным раздумьям.

Переходя по льду реку, он увидел круглые отпечатки лап: крупный тигр обходил свои владения. Острое любопытство заставило Матвея свернуть с путика и пойти по тигровым следам вдоль реки. Тигр шел ровным шагом, будто его ничто не интересовало. Зная, какие длинные безостановочные переходы делает этот зверь, Матвей вернулся на свою тропу и продолжал осматривать капканы.

Поднявшийся ветер шумел в древесных кронах, усиливая снегопад сдуваемой с ветвей кухтой. Порой на землю обрушивалось такое обилие снега, что в воздухе долго стояла снежная пелена. В эти моменты Матвей укрывался под густыми елями и, переждав порыв ветра, двигался дальше. Ему следовало вернуться в зимовье, но разве оставит он свои капканы, которые не осматривались уже третий день. Дорогую добычу могут испортить полевки, погрызть колонки или харзы. Сколько раз он вынимал из ловушек жалкие останки соболя, норки, съеденных гималайской куницей.

Перевалив через сопку, Матвей вышел к выворотню. Не зря он здесь насторожил стальную ловушку: как и в прошлый визит, он вынул из нее темно-коричневого соболя. Как не обрадоваться такой добыче, как не похвалить себя, что не испугался пурги, не повернул назад!

К исходу дня он стоял у последнего своего капкана в узком каменистом ключе, зажатом двумя остроконечными сопками. В хорошую погоду он успел бы засветло вернуться в избушку: даже когда солнце скроется за горизонтом, яркая вечерняя заря догорает часами. Ее света в лесу достаточно, чтобы разглядеть тропу. Ненастье значительно сокращает световой день, темнеет к четырем часам. Отказавшись от обычного чаепития, хотя развести костер и в непогоду ему ничего не стоило, Матвей повернул к зимовью, но пошел не по тропе, а прямиком через большой перевал. Путь был трудным, но значительно короче.

Более часа поднимался Матвей по крутому склону сопки. Достигнув седловины, он не стал отдыхать: пронзительный ветер, свирепствовавший на вершине, чуть не валил с ног и быстро охлаждал разгоряченное тело. Пришлось брести дальше. Теперь пологий склон пересекался узкими глубокими оврагами. Словно на лыжах скатывался вниз охотник и снова карабкался наверх, хватаясь за орешник и тонкие лианы. Спустившись с косогора, он вошел в пихтач, по которому росли редкие дряхлые липы. В одной из них Матвей заметил черное отверстие невысоко над землей. Он решил заглянуть в дупло. На внутренних стенках отчетливо виднелись свежие царапины от медвежьих когтей. По всему было видно, что медведь забрался в дупло липы и устроился в ее корнях. Сняв рюкзак, Матвей достал топор, развязал чехол, надетый для безопасности на его острое лезвие. Карабин он приставил к стволу липы, предварительно сбросив с предохранителя курок. Отыскав глазами в стороне лещиновый куст, направился к нему, вырубил прут и расщепил его конец наподобие вилки. Затем обошел вокруг липы и внимательно осмотрел поверхность ствола. Нашел едва приметную щель, слегка расширил ее топором и, пропустив в отверстие прут, начал им прощупывать дупло. Вот он уткнулся во что-то мягкое, но это могла быть трухлявая сердцевина дерева, осыпавшаяся на дно дупла. Матвей сделал несколько винтообразных движений и резко потянул прут на себя. В развилке оказался клочок черной шерсти.

«Медведь!» — чуть было не вскрикнул Матвей, и сердце его замерло в приятной истоме. Но как заставить зверя покинуть свое убежище? Отшвырнув прут, Матвей несколько раз наотмашь ударил обухом топора по липе. Гулкие звуки разнеслись по лесу, но медведь ничем не выдавал своего присутствия. Тогда Матвей снова взялся за прут. Не выпуская из рук карабина, он с силой несколько раз ткнул в медвежий бок. Зверь ухнул и перекусил назойливый прутик. Вырубить новый Матвей не решался: отходить от берлоги нельзя, медведь в любую минуту может выскочить. Тогда он выстрелил в щель. Грохот и пороховой дым напугали зверя. Он снова заворочался в берлоге, послышался скрежет его когтей, и не успел Матвей бросить к плечу винтовку, как огромная медвежья голова вместе с широкими передними лапами показались над краем отверстия. В ту же секунду пуля пробила медвежий череп.

Расслабившиеся мышцы не сдерживали более тела зверя, и оно стало медленно сползать на дно берлоги. Если убитый медведь скроется в дупле, какой огромный труд потребуется, чтобы вырубить его из кряжистого комля исполинской липы! Эта мысль пронзила Матвея. Не ожидая окончания агонии зверя, он подпрыгнул, ухватился обеими руками за косматый медвежий загривок и повис на нем. Медведь перестал сползать внутрь берлоги, однако и не вывалился из дупла. Матвею пришлось упереться ногами в ствол дерева и изо всех сил потащить косолапого на себя. Медленно переваливалась тяжелая туша через край дупла и, извлеченная наполовину, рухнула в снег вместе с охотником.

Когда Матвей заложил лапником добытого зверя, лес растворился в ночных сумерках. Первое желание уставшего охотника — переночевать в лесу около убитого медведя. Но поблизости нет сухостойных деревьев, кроме того, пурга усилилась, а ночевка в такую погоду у плохого костра слишком тягостна.

Уложив в рюкзак топор и внутреннее медвежье сало, Матвей достал компас, огляделся и, взяв нужное направление, побрел к своему зимовью. Кромешная тьма окутала охотника. Исчезли все приметы. Кустарник, торчащие во все стороны сучья были опасны для глаз, притрушенный снегом валежник мешал скорому шагу. Будь сейчас день — Матвей за три часа добрался бы до дома. Но как преодолеть это большое расстояние, если глаза словно завязаны. Идти по берегу Алой — он захламлен валежником, порос густым кустарником, там много высоких травянистых кочек, и за всю ночь не дойдешь. Идти руслом реки — опасно: его покрывает ненадежный лед, есть подпарины, угодить в которые страшнее, чем заночевать в лесу без костра.

Но ничто так не восстанавливает силы, не вселяет в охотника уверенности, как удачная охота. Ощущая за плечами потяжелевший рюкзак, Матвей продвигался вперед, повинуясь врожденному чувству ориентировки. Проходя мимо деревьев, он угадывал их породу, и воображение рисовало ему лес, по которому он проходил. Вот густой ельник сменился светлой ясеневой рощей. Это был исток знакомого Кабаньего ключа, впадавшего в Алую выше зимовья. Теперь он не собьется с пути. Самое гиблое место осталось позади. Даже если придется заночевать — есть хорошие сушины.

Промокшие насквозь суконные шаровары и коротко обрезанная шинелишка не согревали. С каким бы удовольствием он сейчас погрелся у жаркого костра, выпил кружку крепкого чая! Но скоротать остаток ночи в каких-то трех-четырех километрах от зимовья он считал позорным для настоящего промысловика. Преодолевая усталость и голод, Матвей все брел и брел, бороздя глубокий снег.

Вдруг он чуть не наступил на спящего в снегу рябчика. Разбуженная птица с таким шумом вырвалась из-под ног, что Матвей вздрогнул от неожиданности и остановился. Очень длинными показались Матвею последние километры, но когда наконец залаяли собаки, почуявшие его, — усталости как не бывало. Затем сквозь деревья сверкнул огонек, запахло дымом. Вот и белое квадратное пятно долгожданной крыши.

Повесив карабин на еловый сук, Матвей скинул рюкзак, отряхнул с себя снег и распахнул дверь. Волна приятной теплоты окатила его, и отступившая было усталость вновь разлилась по застывшему телу.

— Я же говорил, что ему фарт выпал! — воскликнул Степан, заметив на рюкзаке капельки крови. — Рассказывай, кого добыл?

Матвей молчал. Истинные охотники не любят сразу распространяться о своей удаче. Передохнув, он вылил в миску оставленные ему щи и только за едой рассказал, как нашел и добыл медведя.

— Ну как, нынче будешь читать нам про индейцев? — делая серьезный вид, спросил Степан.

— Мне не до шуток, отдохнуть надо, — ответил Матвей. Развязав рюкзак, он извлек из него добычу. Окоченевших зверьков положил на поленья: пусть оттаивают, снимать с них шкурки придется на следующий день. А теперь — скорее развесить у печки сырую одежду и олочи.

С каким наслаждением растянулся Матвей на нарах, прикрытых вейником и холстиной! Едва коснувшись постели, тут же уснул. Во сне он увидел Гайавату: с вождем индейского племени он обменивался топорами.

Так пополняются зоопарки

В середине февраля в зимовье Богатыревых пожаловал районный охотинспектор. Иван Тимофеевич не боялся охотнадзора: законами он не пренебрегал. Но в охотничьей практике иногда возникали такие ситуации, что и честный охотник невольно становился нарушителем. Случилось так и в бригаде Богатыревых.

За неделю до окончания сроков промысла пушных зверей не хватало двух соболей, чтобы выполнить план. Помня строгий наказ Перекатова набрать нужное количество соболей во что бы то ни стало, охотники сняли только половину капканов, а оставшиеся осматривали каждый день. В одну из ночей в ловушки попало сразу пять соболей. Три из них оказались «внеплановыми», лицензий — разрешений на их добычу не имелось. Иван Тимофеевич не стал утаивать их от охотинспектора. Он попросил помочь выхлопотать дополнительные разрешения, но представитель охотнадзора оказался неумолимым. Он решил изъять лишних соболей и составить по этому поводу протокол.

— Зачем же протокол? — спросил Иван Тимофеевич охотинспектора. — Я же не скрыл их от вас.

— Так нужно для порядка, — отвечал тот.

— Какой уж там порядок, знаю — кончится это штрафом, — возразил Богатырев. — Только скажу вам, трудно по инструкциям зверя добывать. Дали мне однажды лицензию на отстрел лося, а я одной пулей двух сразу повалил: не заметил, как лосиха за быком стояла. Что же, по-вашему, я — браконьер?

— Браконьером я вас не называю, Иван Тимофеевич, но все же это — нарушение. Если хотите, брак в работе, а за брак, вы сами знаете, на производстве с рабочего взыскивают. Вот и с вас придется спросить, тут уж не обижайтесь. И еще, пятнадцатого февраля вы должны были закончить промышлять пушнину, снять капканы и опустить кулемки. А говорите, что они до сих пор в тайге. Опять нарушение.

— Так капканы все подвешены.

— А это мы посмотрим. Придется проверить ваши путики.

На следующий день Иван Тимофеевич повел инспектора в лес, и тот убедился, что кулемки опущены, а капканы в закрытом состоянии висели, подвязанные проволокой к длинным тычкам. Одобрив порядок у Богатырева, он не стал осматривать другие путики. Напоследок придирчиво проверил лицензии на отлов животных. Не найдя и здесь ничего предосудительного, объявил, что на рассвете отправится в другую бригаду.

За ужином, хваля наваристую похлебку со свининой, он извлек из миски косточку и внимательно рассмотрел ее.

— Косточки-то, Иван Тимофеевич, ведь поросячьи, а сеголеток бить не разрешено. Как прикажете понимать? — И на его продолговатом лице с вислым носом расплылась ехидная улыбка.

Молчавший до этого Степан вспыхнул. Его возмутил тон, с каким обратился этот мелочный блюститель порядка к бригадиру. Если говорить правду, поросенка застрелили сознательно, ради вкусного нежного мяса. Но ни один настоящий охотник не сочтет это серьезным нарушением: все равно в тяжелую зимнюю пору поросята часто погибают от холода и бескормицы. А инспектор, конечно, думает иначе. И Степан вдруг слукавил:

— Вы же, товарищ дорогой, видели наши разрешения ловить живых кабанов. Во время лова собаки возьми да и задави поросенка. Недоглядели мы. Не выбрасывать же его.

— Это верно. Выбрасывать такой продукт не следует, но и ловить надо стараться только живьем, а то ведь опять брак в работе получается.

— Не брак, а отходы производства, — вставил Матвей.

— Больно ты грамотен, парень. Только смотрю я, не за что особо хвалить бригаду Богатыревых: потихоньку да где ловко и вы браконьерите. Да уж ладно, ограничусь на первый случай предупреждением, надеюсь, осознаете, — он остановил взгляд на Маркине, который в разговор не вступал, а только подобострастно кивал инспектору. — Правильно я говорю, товарищ Маркин?

— Правильно, правильно, — ответил тот. — Благодарим за ваши замечания.

После ухода инспектора в зимовье еще не раз страстно обсуждался его визит. Больше других возмущался Матвей:

— И чего это он придирался к нам? Планы государственные всегда выполняем, на сторону не продаем. Мы его тут как доброго человека кормили, а он косточку поросячью нашел в кастрюле и спрашивает: на каком основании?

— Почто на человека серчаешь, — урезонил сына Иван Тимофеевич. — Всяк несет службу по-своему. Мы — за зверем ходим, он — за нами доглядывает. Кто, как не наш брат, сплавляет пушнину на рынок. Любую шкурку купить можно, а то и шапку — соболью альбо норочью. Вот он и поставлен следить да не допускать этого. А что человек он занудный — так это от характера. Гляжу на людей и со зверями иной раз сравниваю: один — как тигр, другой — что твой изюбр, а третий, смотришь, на колонка похож. Что тут поделаешь, ежели от природы он злой да трусливый. В лесу, к примеру, тигр колонка не замечает, не трогает. Для него тот — что есть, что нет.

— Так мы же люди, — возразил Матвей.

— Вестимо, не звери. Это всем понятно. И я, бывает, озлюсь на человека за трусость либо за пакость. А сравню такого с зайцем или росомахой — и зло проходит. Что с него взять?

— А ты сам кто же тогда будешь? — спросил Маркин.

— Я — медведь. Людского скопу не терплю. Мне лесную глушь да дикую ягоду с рыбой подавай. Хоть крепки и длинны мои клыки и когти, да не для нападения они мне даны.

— У тебя, батя, получается, человек каким родился, таким и остался на всю жизнь, и перевоспитать его нельзя, — заметил Матвей.

— Почему нельзя? И зайца можно сделать смелым. Даже на собак будет бросаться. Помню, жил у нас ручной заяц, так он не только на петуха нападал, кошку обижал. Но душа-то у него так и осталась заячьей. Да что мы, братцы, все про инспектора толкуем. Давайте лучше соображать, каких зверей и где будем ловить. Первым делом нужно пару садков сделать, кормов всяких припасти, дужки капканов резинкой да тряпками обмотать, чтобы лапы не перебивали…

На следующий день Степан с Матвеем и Кондратом, прихватив волка и трех собак, отправились за кабанами, а остальные занялись сооружением загончиков и подготовкой орудий лова.

Обходя в последний раз свои ловушки, Степан приметил, что в одном из ключей держится табунчик кабанов. Туда он теперь и держал путь. Волка и собак вели на поводках: пускать их можно было лишь по свежим следам. Несмотря на глубокий снег, лыж брать не стали: к табуну можно подойти по тропе. В походе охотники, как всегда, были молчаливы и сосредоточенны. Оружие было только у Степана: в лесу можно неожиданно встретиться с медведем-шатуном. Шедший позади Кондрат тащил за собой маленькую нарту, к которой приторочены мешки и запасные веревки. Добравшись до ключа, где жили кабаны, охотники сделали передышку. Двум особо злым собакам и волку стянули челюсти намордниками, чтоб они не порвали молодых кабанов. Оставили нарту и, сойдя с тропы, начали подниматься на сопку по ключу.

Вскоре они вышли на старые кабаньи следы. Брачная пора у кабанов кончилась. Секачи, которые могли «порубить» собак, покинули табун и держались теперь отшельниками. Рассматривая следы, Степан долго шел за кабанами, прежде чем определил, что в стаде ходят две старые свиньи, шесть подсвинков — двухгодовалых кабанов и девять поросят. Снег вокруг был сильно изрыт, свиньи искали желуди и опавшие шишки, поедали хвощ. Табун долго кружил по одному месту. В толчее следов и порытков трудно разбираться, но Степан не путался. Словно зная, где именно остановились кабаны, шел он по ключу.

Впереди на снегу обрисовались два больших темных пятна. «Гайны!» — тихо сказал Степан. Охотники подошли к кабаньим лежкам. Обширные гнезда были устроены на земле, очищенной от снега. Толстая подстилка из сухой и мягкой прошлогодней травы делала их довольно теплыми. Недаром в самые морозные дни свиньи подолгу залеживались здесь. И только голод заставлял их на время покидать постели. В каждом гнезде спала старая свинья со своим повзрослевшим выводком. В стороне виднелось третье гайно. Оно не выглядело столь внушительным и теплым, как первые два. В нем спали подсвинки.

От лежек в разные стороны расходились свежие следы.

— Видать, с час, как встали. Далеко не ушли, — заметил Степан, сдерживая рвущегося с поводка волка.

— Может, собак пустим? — спросил Кондрат.

— Не торопись, подойдем поближе.

Много раз охотился Степан за кабанами, но всякий раз, как выходил на свежий след, учащались удары сердца в его груди, и он испытывал сладкую истому. Собаки, тыкаясь в четкие отпечатки копыт, туго натягивали поводки, рвались до хрипоты вперед. Охотники прибавили шагу. Сперва звери шли без остановки, хватая на ходу кой-где лежавшие на снегу кедровые шишки. Войдя в пихтач, по которому росли огромные старые дубы, остановились, разбрелись, копаясь в снегу, выворачивая на его поверхность коричневую листву вместе с прошлогодней травой. Степан замедлил шаг, прислушался. Он чувствовал, кабаны находятся совсем близко, только бы не напугать их. Миновав особенно густые заросли, охотники остановились.

Все было тихо. Впереди виднелись стволы толстых дубов. Степан долго всматривался в чащу. И вдруг его внимание привлекло едва уловимое движение: вроде маленькая птичка перепорхнула с ветки на ветку. Снова легкое движение — и острый глаз охотника выхватил в чаще неясный контур серой свиньи, присыпанной снегом. Увлекшись едой, она от удовольствия крутила хвостом с маленькой кисточкой на конце, которую Степан и принял за порхающую птичку.

Сделав предостерегающий знак своим спутникам, он жестами показал Кондрату, чтобы тот спустил со сворки Рябчика. Освободившись от привязи, собака ринулась в сторону кабанов, быстро нагнала их и сразу очутилась в центре стада. Незлобивый дурашливый пес не был вязким в преследовании, но зверя не боялся, лез к самой его морде и весело лаял, словно заигрывая с ним. В окружении ощетинившихся поросят Рябчик залаял, чем привел в полное смятение весь табун. Не чувствуя в нем большой опасности и не замечая близости людей, старые свиньи напирали на собаку с тем громким непрерывным хрюканьем, с каким домашние свиньи бросаются на обидчиков своего потомства. Рябчик не атаковал их, но и не убегал прочь. Он кружил около густого орехового куста и лаял без всякой злобы на зверей, а те щелкали зубами, норовя укусить, трусили за ним вслед, сопя и хрюкая.

Сбившись в кучу и не спуская глаз с прыгающего Рябчика, табун потерял всякую осторожность и легко попал в окружение охотников. Как по команде спустили они со сворок остальных собак и волка. Невообразимая паника охватила табун, когда кабаны вдруг увидели и почуяли людей. С громким пышканьем и неимоверной скоростью понеслись они по косогору. Но не всем удалось скрыться. Волк первым с ходу опрокинул на спину подвернувшегося ему поросенка и придавил его лапами, пытаясь вцепиться в горло, да мешал намордник. Второго поросенка задержал Кучум. На третьего напали одновременно две другие собаки. Осмелевший Рябчик схватил зубами беглеца за ухо и потащил его к хозяину. Жалобное верещание огласило лес, но трусливые старые свиньи не пришли на помощь своим детям, попавшим в беду.

Немного потребовалось времени, чтоб связать ноги трем поросятам, взять на сворки собак и волка, скуливших от азарта и желания расправиться с пленниками. Послав Кондрата за нартой, Степан занялся разведением костра, а Матвей перетащил поросят на подстилку из лапника: пролежав на снегу некоторое время без движения, они могли простудиться. В каждом из них было килограммов по сорок, но Матвей поднимал их с легкостью, словно зайцев.

Вернулся Кондрат. Все расселись кто где смог, оживленно переговариваясь и прихлебывая чай. Из чайника над костром вилась струйка пара, распространяя аромат лимона. В природе уже наметился перелом зимы. И хоть мороз стал более колючим, ослепительное солнце и голубовато-белые снега несли первую весть о далекой весне.

Довольный удачей, Степан подшучивал над собой:

— Когда-то брали мы тигрят, а нынче вяжем поросят!

Подкрепившись и отдохнув, охотники посадили каждого кабанчика в отдельный мешок, впрягли в нарту трех собак и тронулись в обратный путь. К их возвращению Иван Тимофеевич сделал около зимовья сруб, повалив для этого несколько пихт. В него выпустили поросят, предварительно освободив их из мешков и развязав им ноги. Сверху сруб прикрыли тяжелыми плахами. В выдолбленные из липы корытца насыпали желудей и кедровых орехов, положили хвоща, а вместо воды дали снега.

Прошла неделя, и в срубе повизгивали десять прожорливых свинок и кабанчиков. Кормил и ухаживал за всем этим беспокойным хозяйством Иван Тимофеевич. Остальные Богатыревы вместе с Маркиным продолжали ежедневно отлучаться в лес. Звероловам предстояло еще поймать изюбров и харз. Переходов больших не делали, потому что водились эти звери недалеко от зимовья. Собак не брали, и они лениво дремали где-нибудь на солнцепеке.

За благородным оленем

После обильного мартовского снегопада установилась ясная солнечная погода. Ослепительно сверкали снега. На фоне чистого темно-голубого неба кедры казались почти черными. Истосковавшиеся по дому и своим семьям звероловы с нетерпением ждали дня, когда можно будет наконец выехать из тайги. На совете бригады условились послать Кондрата за трактором, как только будут пойманы изюбры. В первую очередь вывезут живых зверей, а там уж и сами выберутся.

Пока другие выслеживали оленей, Иван Тимофеевич, оставшийся в зимовье, решил изловить харз, повадившихся таскать припасы с одного из лабазов, где хранилось мясо. Насторожив в укромных местах вокруг лабаза несколько капканов, старый охотник каждое утро чуть свет выходил осматривать их. Дужки капканов он обернул чистой холстиной, чтобы ослабить удар и не повредить лапку зверя. Однажды Иван Тимофеевич не нашел капкана. От места, где он был поставлен, тянулась в снегу между деревьями борозда. «Наконец-то попалась!» — воскликнул Богатырев и направился по следу харзы, тащившей на лапе капкан. Не будь на нем «якоря», зверек ушел бы далеко, но предусмотрительный охотник привязал к нему потаск — небольшой кусок валежины. Он-то и тормозил движение куницы.

Богатырев прошел более километра, прежде чем заметил светло-оранжевое пятно под выворотнем. Скинув с себя шинель, охотник приблизился к затаившемуся зверьку. «Ну-ка, вылезай, голубушка!» — с этими словами он пошевелил прутиком под валежиной. Куница в ответ угрожающе заворчала, свободной лапой отбила прут и даже попыталась наброситься, подобно кошке. Глаза ее горели в бессильной злобе. А человек настойчиво гнал ее из укрытия. Харза наконец выскочила, лязгая капканом, и тут же была накрыта шинелью. Нащупав под сукном голову, зверолов крепко сжал ее. Теперь куница не могла пустить в ход свои маленькие острые зубы. Освободив лапу от капкана, он посадил шипевшего зверька в мешок.

Тем временем Степан со своими спутниками углубился в заснеженный лес на широких лыжах. Они двигались по жировочному следу изюбра, который то и дело останавливался; вот он топтался у сломленной еще летом осины, объел сохранившиеся кое-где на ней сухие листья вместе с тонкими ветками. Выйдя на солнечную поляну, он улегся под березой. Но покой его был скоро нарушен. До чуткого слуха донесся скрип снега, и он вскочил, насторожил большие уши в сторону подозрительного звука, торопливо втянул в себя воздух. Неуловимый воздушный поток принес к нему запах человека — самый страшный из всех, какие он знал.

Олень вздрогнул. Положив свои семиконцовые рога на спину, он ринулся вниз по косогору, и там, где он пробегал, оставалась снежная канава. Бег по глубокому снегу быстро утомляет, изюбр перешел на шаг. Бока его заметно вздымались.

Он очень боялся людей. Раньше, сталкиваясь с ними, он быстро оставлял их позади на почтительном расстоянии, и его не преследовали. Но на этот раз звук лыж послышался снова, и быку пришлось опять с огромными усилиями скакать, пробивая грудью глубокие сугробы. Своим звериным сердцем он понимал, что опасный враг преследует его неотступно. Испуг перешел в ужас. Он должен во что бы то ни стало отвязаться от погони, перемахнуть через несколько сопок, запутать свой след, скрыться в непролазной чащобе. Напрягая всю свою силу, он то прыгал по глубокому снегу, то шел, прислушиваясь к каждому звуку. Его теперь пугали даже слабые шорохи мелких пичужек и белок. Он часто вздрагивал всем телом и резко менял направление бега. Останавливаясь, разворачивался навстречу своему следу и зорко всматривался в глубь леса, жадно принюхивался к воздуху. Спокойная тишина длилась недолго. Проходил час, другой, и снова тревожный скрип снега и шуршание ветвей кустарника, задеваемого ногами охотников, доносились до слуха измученного зверя. Он продолжал уходить дальше.

Пройдя до полудня по изюбриным следам, звероловы остановились на ключе, вскипятили из наколотого льда чай и, подкрепившись, вновь встали на лыжи. Вскоре шедший впереди Степан увидел мелькавшего между деревьями быка.

— Куда бежишь? Все одно захомутаем! — крикнул он.

Охотники остановились. Теперь было видно всем, как пошатывался уходивший зверь. Степан снял рукавицу и вытер вспотевший лоб.

— Может, хватит на сегодня? — обратился он к своим товарищам. — Погоняли изрядно: уже на глаза подпускает.

Возражать никто не стал, потому что все тоже устали. Отдохнув на валежине, охотники повернули к зимовью. А усталый бык, часто поводя запавшими боками, еще долго стоял на одном месте. Убедившись, что опасность миновала, он принялся скусывать мерзлые побеги осины.

Возвращавшихся ловцов встречал Иван Тимофеевич. Из сухих плах он ладил клетку для пойманной харзы.

— Как успехи? — обратился он к подошедшему Степану.

— Гоняли одного бычка. Ходит резво, и глубокий снег не помеха, — отвечал тот. — Завтра думаем на Алую его перегнать. Ты, я вижу, харзу поймал-таки. Давай помогу садок сделать.

Давно опустившееся за горизонт солнце освещало западный небосклон. В потемневшем небе зажглась одинокая крупная звезда. Мороз еще крепко щипал за открытые уши, но в воздухе пахло тающим снегом, запахами разогретой хвои и древесной коры.

На следующий день звероловы раньше обычного покинули избушку. Иван Тимофеевич полеживал на нарах, прислушиваясь к писку поползней, а Степан со своей ватагой шел к месту, где они накануне оставили изюбра. След увел их на вершину сопки, поросшей лиственным лесом. Здесь бык проспал половину ночи. По стылой его лежке можно было догадаться, что зверь покинул ее давно и где-то пасется. Возобновив преследование, охотники нарочито громко переговаривались, потрескивали сучьями, чтобы кормившийся зверь издали услышал их. Снова смертельный испуг овладел всем его существом, но убегал он от преследователей уже не с такой прытью. Остановки делал чаще и, даже увидев людей, подпускал к себе их все ближе и ближе. Чувствовалось, что зверь не восстановил сил за ночь и уходить быстро не может.

Степан решил повернуть быка обратно и заставить спускаться в долину Алой. Оставив гонный след, он стал заходить слева на вершину сопки. Остальные поднялись за ним на водораздел. Здесь охотники развернулись в шеренгу: на левом ее фланге находился Кондрат, на правом — Маркин. Они должны были спускаться с горы быстрей шедших посредине Степана и Матвея, которым предстояло потихоньку гнать быка вниз, как по коридору: уйти от них в сторону изюбр не мог из чувства страха перед свежими лыжнями Кондрата и Маркина.

Расчет Степана оправдался: измученное двухдневной погоней животное покорно шло туда, куда гнали его охотники. Спустившись со склона, Степан ускорил шаг. Впереди замелькал убегающий бык. Теперь он не исчезал из виду надолго, как это было в первый день. Через несколько минут в просветах между деревьями снова мелькал его желтый с темной оторочкой круп. Степан умышленно покашливал, свистел, несколько раз хлопнул в ладоши, от чего изюбр вздрагивал, делал два-три прыжка, но расстояние, разделявшее его с людьми, не увеличивалось, а сокращалось.

Вскоре олень и звероловы брели, не теряя друг друга из поля зрения. Бока зверя часто колыхались, как у загнанной лошади, он высовывал язык от изнеможения. Наконец он остановился: последние силы покинули его. Понурив голову, стоял он в покорном ожидании своей участи.

Степан прислонил к дереву снятый с плеча карабин, скинул рюкзак и, сойдя с лыж, разгреб ногами снег для костра.

— Давай чай варить, — обратился он к Матвею, — а заодно и Кондрата с Маркиным подождем.

Тонкий дымок потянулся от костра к небу, а изюбр все стоял, не сделав ни шагу, стоял совсем рядом с ними, словно домашний, и не спускал с них глаз — больших и черных. Смирившись с неизбежной близостью человека, он не терял гордой осанки дикого благородного оленя. И только когда Степан застучал топором по сухой елочке, срубая ее для костра, изюбр медленно скрылся в зарослях.

— Пальни-ка, Матвей, разок. Пускай ребята поспешают на чай, а то еще утянутся далеко.

Выстрел заставил изюбра отойти еще дальше.

— А где же бык? — поинтересовались подошедшие Кондрат и Маркин.

— Пасется вон за теми елочками, — кивнул Степан. — Давайте почаюем, и на барачек. Завтра скрутим красавца!

Опустошив два котелка чаю, охотники собрали рюкзаки, догнали изюбра, постояли около него и тронулись в обратный путь. Вернувшись на следующее утро, они быстро разыскали недалеко ушедшего быка, прогнали его пару километров и приступили к последнему этапу ловли. За три дня он свыкся с близким присутствием людей, подпускал к себе на расстояние нескольких шагов. Казалось, можно подойти и погладить его по шерсти. Но звероловы знали, как опасно такое прикосновение. Они ни на минуту не забывали, что перед ними был зверь, попадись под копыта которого — затопчет насмерть, да и рога таили в себе немалую угрозу.

И тем не менее нужно было подойти к изюбру вплотную да еще и привязать к шее стяжок. Волочась между ног, он позволит зверю медленно продвигаться в поисках пищи, и в то же время будет сдерживать — не даст уйти далеко.

Скрываясь за стволом старого кедра, Степан близко подкрался к стоящему изюбру и ловко набросил аркан на его рога. Зверь мотнул головой и ринулся в сторону, но сбросить петлю не смог. Поймав конец волочившейся за зверем веревки, охотники подтянули голову зверя к ближайшей ольхе и привязали. Затем стянули ему передние ноги. Степан свалил молодой клен, вырубил из его ствола двухметровый хлыст и укрепил на одном его конце веревку. Подтащив его к изюбру, он этой же веревкой привязал обрубок клена к шее. Быку освободили ноги и голову, потом отошли в сторону и тронули его прутом. Изюбр попытался прыгнуть в сторону, но болтавшаяся между ног жердина не давала этого сделать, и он медленно побрел, таща ее за собой по снегу.

— Вишь, как мы его захомутали! — засмеялся Степан. — Теперь с этаким потаском далеко не уйдет, а мы его быстро, когда надо, разыщем. Ну что, хлопцы, пошли другого зубряка искать: ведь нам пару нужно поймать! — Глаза Степана, сверкавшие удивительно молодым задором, опять щурились в улыбке. Он легко заскользил на лыжах, а за ним поспешили остальные. Изюбр оставался «на свободе».

Недолго пришлось идти звероловам по лесу: попался свежий след самки изюбра. И снова началась погоня, которая кончилась тем же. Через два дня в долине Алой, недалеко от зимовья Богатыревых, паслась пара красивых стройных оленей.

А еще через три дня посланный на лесопункт Кондрат привел целый караван: огромный трактор с грохотом и лязгом тянул за собой на стальном тросе тяжелые сани с полозьями из толстых ясеневых бревен.

Добротные транспортные клетки, заранее сделанные Иваном Тимофеевичем, стояли наготове. В них разместили пойманных живых обитателей леса, пока трактор сходил в долину за оленями и подтащил к зимовью сухую кедрину на дрова. Тракторист не стал глушить мотора: его ждали лесорубы, и он хотел за ночь возвратиться по своему следу.

Непривычный шум стоял в этот день над зимовьем, и не только от трактора. Все оживленно суетились, подавали команды, переставляли большие ящики со зверьем — спешили все погрузить. К вечеру на санях уже стояли клетки с живыми зверями, лежали связанные и укрытые одеялами изюбры, были приторочены объемистые рюкзаки. Последними после короткого раннего ужина сели на сани трое из бригады — Степан и Кондрат Богатыревы и Маркин. Они покидали зимовье. На тракторе их подвезут до лесоучастка. Там они перегрузятся на ожидающую их автомашину и на ней поедут в Хабаровск.

Сокрушая молодые деревца, трактор потянул сани с лесными пленниками. Постепенно растворился в окутанном ночным мраком лесу рокот трактора. Над зимовьем снова установилась звенящая тишина.

Иван Тимофеевич с Матвеем остались одни. Они должны были возвратиться, когда вскроется река и пойдет первый лед, на лодках. А пока река не тронулась, предстояло сделать еще очень многое: законопатить и подготовить к плаванию халку, вывезти из леса к избушке туши убитых медведей и кабанов. Словом, работы хватит до самой распутицы.

Каждое утро Иван Тимофеевич запрягал в нарту волка, который к этому времени привык тянуть лямку не хуже лаек, и трех собак. Вместе с сыном он отправлялся в тайгу за очередной тушей. Случалось, что за день они не успевали возвратиться в зимовье, и тогда, утомленные длительным переходом, проводили ночь у костра.

К концу марта снег развезло. По утрам наст удерживал даже груженые нарты, но к полудню проехать было невозможно. Покончив с вывозкой, звероловы сложили всю добычу в тенистом месте под елью, нагребли на нее как можно больше снега и обложили густыми пихтовыми ветвями. Теперь им не страшны солнечные лучи. Больше незачем было идти в лес, и охотники занялись приведением в порядок моторки, халки и зимовья. На это ушло еще несколько томительных дней.

Недружно наступала весна. Днем журчали ручейки, а по ночам изрядно подмораживало. Когда снег почти весь растаял на южных склонах сопок, разбушевалась пурга, снова подмерзло. Но как ни лютовала зима, в середине апреля начался безудержный ход весны. Зашумел ледоход на Алой. Весеннего половодья не бывает на дальневосточных реках; в течение нескольких дней они очищаются ото льда.

Спущенные на воду лодки загружались медленно. Сперва на халку уложили мерзлые кабаньи и медвежьи туши, их накрыли толстым слоем сфагнового мха. Затем погрузили мешки с кедровыми орехами и сверху затянули поклажу брезентом. Наконец настал долгожданный день отъезда. Иван Тимофеевич обошел табор: не забыть бы чего. Дверь зимовья он распахнул и привалил к ней бревнышко. Матвей завел мотор. Они осторожно поплыли вниз по течению, сопровождаемые редкими льдинками, изредка поглядывая на оставляемый табор.

Прощай, зимовье, до следующей осени!

Когда всходит черемша

Истосковавшиеся за долгую зиму по своим семьям и домашнему уюту Богатыревы не могли отдаться заслуженному отдыху: приспевала пора посадки огородов, нужно было торопиться с закладкой парников. Овощей разных садили помногу, а для того чтобы получить ранние помидоры, рассаду накрывали бумажными колпачками. Так ее не обжигало холодом.

В эту пору промхоз их обычно не беспокоил, поэтому немало удивился Иван Тимофеевич, когда поздним вечером явился к нему Перекатов. Вид у охотоведа был встревоженный.

— Не по охотничьим делам нынче к тебе, Иван Тимофеевич. Беда случилась: ребята маленькие из Корфовской пошли на Хехцир за черемшой и заблудились. Второй день их ищут учителя, родители и комсомольцы. А тут как на грех похолодало сильно, по ночам дожди. Пока искали, один учитель тоже заблудился. Милиция обратилась к нам, просила помочь. Вот я и приехал. Ты на Хехцире каждый куст знаешь. Может, завтра подключишься к поиску? Я понимаю, что занят, но очень нужны твоя помощь, совет.

— В таком деле медлить нельзя, — без колебаний согласился Богатырев. — Мы с Матвеем соберемся в один час, заедем за Степаном. Ты нас на Корфовскую на своей машине и подбросишь.

За полночь машина Перекатова остановилась возле домика директора школы в Корфовской. Приезду известного в крае следопыта он очень обрадовался. Предложив Богатыревым чаю, он коротко рассказал, как ежедневно выходят искать заблудившихся детей много людей, но пока безрезультатно. Обезумевшие от горя родители тоже ищут, но они настолько слабы и растерянны, что за ними приходится следить, как за малыми детьми.

— Теперь мы ищем четырех ребятишек и двух взрослых, — заключил он.

Выслушав директора и подробно расспросив его, в каком направлении ушли дети, Иван Тимофеевич попросил собрать до рассвета возле школы всех, кто может и хочет принять участие в дальнейших розысках. Затем простился с Перекатовым и вместе с братом и сыном направился к школьному зданию. Здесь они прикорнули в одном из классов в ожидании людей.

…В тот день четвероклассник Коля Анойкин поднялся рано. Разбудив свою младшую сестренку Надю, он спросил тихонько:

— За черемшой пойдешь?

— Пойду, — потирая заспанные глаза, ответила девочка.

— Смотри, не хнычь, если устанешь: мы нынче далеко пойдем. Лесник рассказывал, что на Белом ключе много черемши.

— Не буду. — Она быстро натянула чулки, поверх платьица — синюю кофточку и, сунув ноги в туфли, уже на ходу поправила косички и повязала беленькую косынку.

Как условились накануне, Коля направился к дому Вовы Карасева. Тот уже завязывал ботинки, готовый присоединиться к компании ребят. Не опоздал и Сережа Лаптев. Его серенькую форменную рубашку перехватывал широкий отцовский ремень с блестящей пряжкой: в школу-то мать не разрешила с ним ходить. Провизию сложили в корзинку, нести которую уговорились по очереди.

Переговариваясь, ребята сначала шли по знакомому шоссе, а через километр свернули на узкую лесную дорогу. Коля считал себя знатоком окружающих мест и дороги, потому что в прошлом году они с отцом ходили на Белый ключ. Дорога становилась все более заросшей и наконец перешла в едва заметную тропу. Весенний лес был наполнен щебетанием, пением птиц. Они то и дело перелетали в кронах деревьев. Проворные бурундуки не раз перебегали тропу, возбуждая у мальчишек желание побегать за ними. Но Коля останавливал: он хорошо знал повадки юркого зверушки, которого руками не поймать. Едва распустившийся лист на березах и осинах не давал еще густой тени. Лес был светлым, пронизанным солнечными лучами, сухим. Воздух наполнен запахом тополевых почек и прелой травы.

— Ой, как много черемши! — воскликнула шедшая позади Надя. — Что же вы прошли? — И она было шагнула с тропинки в сторону полянки.

— Это не черемша, — остановил ее Коля, — а ландыш. Его листья только по виду похожи на черемшу. Вот сорви и понюхай. Они ничем не пахнут, а черемша пахнет чесноком.

Проходя мимо поляны, Сережа не выдержал:

— Давайте цветов наберем!

— Ты что, девчонка? — воскликнул Коля. — Пошли за черемшой, так и будем только ее искать. Понял?

— А я на обратном пути все равно нарву цветов, — возразила брату Надя.

Тропа вилась среди зарослей, лесом, то поднимаясь по косогору, то опускаясь в распадки. Вот ее перегородил поваленный ветром старый толстый ильм. Коля предложил устроить на нем стол и позавтракать. Все его поддержали, поудобней уселись и достали из корзинки хлеб с колбасой.

— Пить хочется. Скоро ключ-то будет? — спросил Вова, собирая остатки хлеба в пакетик.

— А вон слышишь? — И Коля протянул вперед руку. — Это Белый шумит.

Ребята заторопились в указанном направлении и вскоре вышли к лесной речушке. Вымыв руки и лица, они напились холодной прозрачной воды и сразу повеселели.

— Давайте костер разложим! — предложил Сережа.

— Зря я удочку не захватил, — вздохнул Вова, — сейчас уху сварили бы.

— Ну какие же вы непостоянные, — Коля с досадой махнул рукой. — То цветы, то уха. Давайте лучше шагу прибавим. А костры весной разводить нельзя в лесу: может быть пожар, — строго закончил он.

— Айда на сопку! — крикнул Вова.

Ребята разбрелись по косогору. На одной из лесных полянок Коля нашел наконец то, за чем они проделали немалый путь. Свернутые трубкой светло-зеленые листья, пронизывая выцветшую прошлогоднюю траву, торчали из земли тут и там. Мальчик вырывал побеги не торопясь, стараясь извлечь из земли самую нижнюю, бледно-розовую часть, остро пахнущую чесноком. Набрав первый пучок черемши, ребята расположились на земле, достали из корзинки соль и хлеб и принялись с аппетитом хрустеть нежными сочными стеблями. Насытившись, стали собирать их в корзинку.

Неустойчивая погода на Сихотэ-Алине весной. Занимавшийся яркий солнечный день к полудню потускнел. С низовьев Амура потянул холодный ветер, и вскоре небо заволокло темными низкими тучами. Начал накрапывать дождик. Ребята заторопились домой, но как ни старался Коля выйти на знакомую тропу, нигде не мог ее разыскать. Так и кружили ребята вокруг одной и той же сопочки, пока сумерки не окутали лес. Когда уже совсем ничего нельзя было видеть, они нашли большое липовое дупло, забрались в него и тесно прижались друг к другу. Хорошее укрытие от дождя не спасало от холода. Притихшие дети дрожали всю ночь. Едва рассвело, они покинули временное убежище.

Пасмурное небо так низко спустилось над лесом, что тихо плывущие тучи задевали вершины высоких кедров. Окончательно сбившись с пути, ребята и не подозревали, что все дальше и дальше уходят от поселка. Шедший впереди Коля испуганно озирался по сторонам, не теряя надежды выйти из леса, то и дело вскрикивал: «Вот тропа! За этой поляной будет дорога!» Но тропа вскоре исчезла, а за поляной поднимался еще более густой незнакомый лес.

Сереже было так страшно и жаль себя, что он едва сдерживал слезы. Вова насупился и все время вспоминал добрые мамины руки: как бы она его сейчас прижала к себе! Лишь одну Надю как будто не покидало бодрое настроение. Она верила, что ее старший брат непременно найдет дорогу, ведь он все умеет. Проходя мимо цветов, она собирала их в букет, и когда он начинал увядать, бросала его и делала новый.

Давно съедены последние кусочки хлеба. Испытывая чувство голода, ребята начали пробовать побеги трав и кустарников. Большинство из них оказались жгуче-горькими или безвкусными. Проблуждав весь день, усталые и растерянные, дети опять подыскивали ночлег.

…А тем временем их родители вместе с учителями и милиционером вели безуспешные розыски. Вначале они обошли окрестности поселка, затем углубились в лес. Поздно вечером возвратилась поисковая группа, кроме учителя физкультуры. Может, он нашел детей и выведет их на дорогу? Утром он не появился; все решили, что и он заблудился. Тревога усилилась. Кто-то предложил обратиться за помощью к охотникам. И тогда Перекатов привез в Корфовскую Богатыревых. Засветло к школе собралась большая толпа желающих принять участие в поиске. Иван Тимофеевич брал с собой всех, и не потому, что рассчитывал на их помощь в самом процессе поиска. Люди помогут потом, когда найдутся дети: ведь ослабевших ребятишек, которым, возможно, понадобится и скорая помощь медиков, придется нести на руках.

Услышав тревожные приглушенные голоса, Иван Тимофеевич вышел, поздоровался. Его окружили взволнованные лица, все молча вопрошали: «Что делать? Мы готовы!» И он посвятил собравшихся в свои планы:

— На высокие сопки дети не полезут. Будем искать их в распадках и по ключам. Я буду идти в середине. Справа — Степан, слева — Матвей пойдет. Остальные между мной и ими распределитесь. Вперед нас не забегайте. Ко всему прислушивайтесь, присматривайтесь. А след какой увидите или помятую траву, кому-нибудь из нас сообщайте. Спешить не будем. Так цепочкой и пойдем.

Присутствие бывалых людей, их спокойный и уверенный тон ободрили всех. Воспрянули и расстроенные родители — затеплился лучик надежды. Сначала шли гурьбой, но, войдя в лес, развернулись цепью, как предлагал Богатырев. Пробираясь чащобами, люди громко звали детей, но лес безразлично молчал. В середине дня утомленные тщетным хождением поисковики сделали привал. Иван Тимофеевич развел маленький костер, вскипятил чай.

— Товарищ Богатырев, а медведь не мог на них напасть? — с дрожью в голосе спросила Сережина мама.

— Медведи здесь редки, — отвечал старый охотник. — Звери ребят не тронут, холода надо бояться. Прозябнут. Вишь, весна на исходе, а по ночам — хоть шубу надевай.

— Нам бы только на след их напасть, — сокрушенно проронил чей-то отец.

— То-то и беда, что следа нет, — вздохнул Богатырев. — По траве следить куда легче, да она еще не наросла. Приходится больше на слух надеяться.

После короткого привала поиск возобновился. С наступлением сумерек искавшие хотели повернуть домой, чтобы ранним утром снова отправиться на розыск. Но Иван Тимофеевич остановил их.

— Искать надо и ночью. Вы все у костра оставайтесь, огонь поддерживайте, чай горячий держите наготове. А мы втроем пойдем по разным ключам. К утру вернемся.

Каждый из Богатыревых выбрал себе долину ключа и потихоньку поднимался вверх, постоянно напряженно прислушиваясь. По ночам легкое движение воздуха, струящегося вниз по распадкам, едва заметно. Оно помогает уловить любой слабый звук притихшего леса. Густой мрак наступающей ночи поглотил фигуры охотников, удалившихся от костра. Иван Тимофеевич пошел вдоль Белого ключа. Скоро глаза его привыкли к темноте, и он медленно шагал в сторону истока ключа. Уже большое расстояние отделяло его от костра, а мерцающий огонек на увале, казалось, находился совсем недалеко.

Время от времени Богатырев останавливался, прикладывал ладони к ушам и подолгу прислушивался, стоя на одном месте. Ночную тишину нарушал хор лягушек, но вскоре он стих. «Далеко от воды они не уйдут», — думал следопыт и снова внимательно прислушивался. Его утомленное тело просило отдыха, но, преодолевая усталость, он брел дальше.

Лес поредел. До слуха охотника донеслось монотонное слабое журчание ручья. Но что это? Богатыреву послышался слабый стон. «Может, зверь? Либо ночная птица?» Томительно текли минуты. И вот до его напряженного слуха донесся невнятный, но несомненно человеческий стон. «Это они!» — пронеслась в голове радостная мысль. Он стал громко звать ребят, но никто не отзывался. Лес упорно хранил молчание. Тогда Богатырев начал медленно продвигаться в сторону, откуда, по его предположению, донесся стон. Он зорко вглядывался в каждое светлое пятно, темный контур, тихонько звал детей, кружил по одному месту, но, не находя никого, снова двигался вперед. «Может, почудилось? Нет, все же это их голоса я слышал. Пойду за людьми», — решил Иван Тимофеевич.

Вернувшись к костру, он застал всех спящими. Огонь едва теплился. Степан с Матвеем еще не возвращались. Разбудив людей, Иван Тимофеевич сообщил:

— Слышал то ли стон, то ли детский плач. Пойдемте и послушаем вместе.

Вспыхнувшая вновь надежда оживила всех. Родители готовы были бежать к истоку ключа и обшарить каждый кустик. Бесконечно долгим показался им путь к месту, где Богатырев впервые уловил тревожные звуки. И найти это место безошибочно мог только привычный зоркий глаз охотника.

Долго стояли люди, прислушиваясь к молчаливому лесу. Нетерпение нарастало, надежда уже в который раз готова была смениться отчаянием, как вдруг радостный крик идущих в стороне заставил всех вздрогнуть: «Слышим! Это они!» Хотя звук уловили не все, настолько он был слаб, Богатырев понял, что он не ошибся и дети находятся где-то поблизости.

Разведя большой костер, охотник навесил чайник. Теперь женщины должны были поддерживать яркий огонь, а мужчины — прочесывать окружающий лес. Вскоре Иван Тимофеевич набрел на детей. Лежали они на ворохе сухих прошлогодних листьев, крепко прижавшись друг к другу. Громкие голоса радости не разбудили их, и только когда Богатырев поднял на руки Надю, она открыла глаза и спокойно спросила:

— Дяденька, а как вы нас нашли?

Остальные ребята были без чувств. Их перенесли к костру, укутали теплой одеждой. Лишь к концу ночи с помощью лекарств и тепла к ним вернулось сознание. Ребят напоили сладким чаем. Слабость у них была такой сильной, что из леса их несли на руках.

В поселке детей поместили в больницу, где все было готово к их приему и куда вскоре Матвей со Степаном доставили еле живого учителя физкультуры. Прощаясь с Богатыревыми, плачущие от счастья родители спасенных детей горячо благодарили и обнимали смущенных следопытов.

Ночная охота

Затяжная холодная весна сменилась жарким летом. Наступила пора охоты на изюбров. Неокостеневшие рога самцов — панты шли на экспорт как ценное сырье для приготовления тонизирующих препаратов. Бригада Богатырева получила задание отстрелять четырех пантачей и выехала на промысел. В глубь дремучих лесов забираться не стали. К лету изюбры спускались с сопок в долины горных речушек. Здесь росло обильное разнотравье. В заливах и озерцах они лакомились стрелолистом и корневищами кувшинки.

На долбленых лодках — батах, загруженных солью, большим широким чугунным котлом для варки пантов и четырьмя бочонками, охотники двигались на шестах вверх по Подхоренку. На первом бату шел Иван Тимофеевич с Матвеем, на втором — Степан с Кондратом. Собак на этот раз с ними не было: на пантовке они ни к чему, их и не взяли. Поднявшись по реке до Щучьего залива, они причалили к релке — месту давнишнего табора. Здесь неподалеку находились искусственные, ежегодно обновляемые солонцы, рядом с которыми были устроены сидьбы на деревьях — настилы, устроенные в развилках, на которых охотники обычно и караулят зверя.

Поставив палатку, охотники наладили козлы, подвесили чугунный котел и заполнили его до краев водой. Потом начали запасать сухие дрова. Натаскали огромную кучу, потому что во время варки расходуется много. Бочата везли, чтоб засолить в них мясо, и теперь их замочили. После всех этих дел Иван Тимофеевич занялся подготовкой оружия для предстоящей охоты. Он вырезал из сухой липовой ветки две планки и привязал их к стволам карабинов у оснований мушек. С такой белой накладкой легче прицеливаться в темноте. Если охотник возьмет крупную мушку, то под ней появится белая полоска, и он сможет вовремя поправиться, чтоб не завысить при выстреле.

На второй день после их прибытия на табор Иван Тимофеевич и Матвей хорошо выспались после обеда. Затем искупались в заливе и, переодевшись в чистое белье, направились на солонцы. Тропа вилась меж высоких кочек, пролегала косогором вдоль маленького ключа, тянулась по густому ельнику. Ею пользовались и звери, и люди. На влажной плотной почве виднелись свежие отпечатки узких копыт изюбра: значит, они посещали солонцы недавно. Шли молча. Пахло свежей листвой. Лес оглашался звонким пением дроздов и славок. Большие желтые цветки красоднева вспыхивали огоньками среди зелени трав. Была та благодатная пора, когда не успевший расплодиться гнус еще не донимал.

Охотники вышли на маленькую поляну, посередине которой лежал срубленный несколько лет назад тополь. Выдолбленное вдоль ствола углубление заполняла соль. Изюбры обнаружили ее своим тонким чутьем и ходили к искусственному солонцу. Часть соли дождевая вода перенесла в почву, и звери поедали соленую землю, оголяя корни деревьев. На краю поляны в развилке сучьев ильма едва просматривалась сидьба. Сделанная из двух коротких, но широких плах, прочно прибитых к живому дереву, она хорошо и надежно прикрывалась густыми ветвями. Забраться на нее можно было по перекладинам, прикрепленным к стволу.

Постояв немного возле ильма, оглядевшись по сторонам, Иван Тимофеевич полез на свою засидку, а Матвей, не проронив ни слова, направился ко второму солонцу. Усевшись поудобнее, Иван Тимофеевич прислонился спиной к стволу дерева, рядом положил заряженный карабин. Легкий ветерок, приятно освежавший лицо, стих. Солнце, опустившееся за лес, еще освещало вершины высоких кедров, а густой кустарник, подступавший к солонцу, растворялся в вечерних сумерках. Затихло пение птиц, и лишь дрозд, сидя на сухой вершине ребристой березы, своей звонкой трелью оглашал засыпающий лес. К полуночи угасла вечерняя заря. На небе зажглись редкие тусклые звезды. Из-за потемневшей курчавой сопки выглянула луна. Заблестели увлажненные росой листья лабазника. Издали доносился монотонный рокот Подхоренка.

Чуткую дремоту охотника прервал треск сломанного копытом сучка. К солонцу шел изюбр. Даже привыкшее к охоте сердце старого зверолова забилось чаще. Он с напряжением стал всматриваться в белеющий ствол поваленного тополя. Вот возле него проплыла неслышно тень зверя, растворившись в густой темноте нависших ветвей. В томительном ожидании прошло несколько минут, прежде чем охотник услышал хруст растираемой на зубах земли, и у самого солонца снова обрисовался силуэт зверя. Вот он в тревоге вскинул голову. Луч луны высветил его большие подвижные уши, комолый лоб. «Самка», — разочарованно подумал охотник. Он не прочь был прогнать нежданную гостью, но этого делать нельзя: может, в нескольких метрах стоит неслышно подошедший бык. Надо ожидать, пока она сама уйдет. Пожалуй, ни в одном деле не требуется столь большого терпения, как в охоте! Вдоволь наевшись соленой земли, ланка исчезла беззвучно в зарослях.

Немного прошло времени с момента наступления ночи, а восточная часть неба уже начала приметно светлеть. Дремота снова стала одолевать охотника. Он то закрывал, то открывал глаза. Вокруг все дышало безмолвием. Вдруг будто незримая рука коснулась плеча зверобоя. Он широко раскрыл глаза и увидел стоящего на поляне пантача. Гордо поднятую голову изюбра украшали маленькие, словно обрезанные рога. Богатырев понимал, что бык внимательно рассматривает сидьбу, и стоит ему чуть шевельнуться, даже моргнуть глазом, как сторожкий зверь, фыркнув, исчезнет. Долго стоял в неподвижной позе изюбр, оцепенел и охотник. Его согнутая фигура сливалась с серым стволом дерева и была похожа на большой кап.

Наконец бык повернул голову и подошел к солонцу, но прежде чем попробовать излюбленное лакомство, несколько раз с шумом втянул в себя влажный воздух, принюхиваясь к лесным запахам, повертел в разные стороны головой, настораживая свои большие уши, и, не уловив ни в чем опасности, опустил голову и начал быстро лизать спрессованную соль. Охотник дал быку войти во вкус, выждал момент, когда он захватывал языком очередную порцию лакомства, и осторожно приложил к плечу карабин. Тщательно прицелившись, затаив дыхание, плавно нажал спусковой крючок.

В предутренней тишине как-то особо оглушительно прогрохотал выстрел. Сквозь легкую пелену порохового дыма Богатырев увидел, как вздрогнул изюбр, по-прежнему оставаясь на месте. «Неужто промахнулся?» — пронеслась тревожная мысль, но он тут же припомнил, что иногда удар пули парализует зверя, и это заставило его молниеносно перезарядить карабин и послать второй заряд в стоящего быка. И тут, в несколько больших прыжков, олень пересек поляну и скрылся за деревьями. Но охотник хорошо знал, что далеко он не ушел, и начал неторопливо слезать с сидьбы. Подойдя к месту, где только что стоял изюбр, Богатырев осмотрел землю. По обе стороны виднелись темные пятна крови. Охотник прошел по следу с полсотни шагов и увидел среди высокого страусопера лежащего рыжеватого быка. Прежде всего Иван Тимофеевич отделил у него голову, чтоб не повредить панты, и только после этого начал снимать шкуру.

Когда туша зверя была разделана, подошел Матвей. На его солонец пантачи не приходили, и он, услышав выстрелы отца, поспешил к нему на помощь. Бережно уложив в один из рюкзаков голову и наполнив другой мясом, охотники отправились в обратный путь. За оставшейся добычей они послали Степана и Кондрата, а сами приступили к варке пантов и засолке мяса.

Под чугуном Иван Тимофеевич развел костер. Затем аккуратно вырубил неокостенелые рога изюбра с кусочком лобовой кости, ловко обтянул черепную крышку лоскутом кожи, снятой с головы зверя. Теперь панты походили на трофейные рога, украшающие стены в домах охотников.

Глядя на голову изюбра, лишенную короны рогов, Матвей с ноткой сожаления в голосе сказал:

— Жаль смотреть. Каким красавцем был!

— Когда зверь без пользы людям пропадает, тогда жалеть надо. Ты вот на эту красотищу погляди, — Иван Тимофеевич высоко поднял панты. Тугие, налитые кровью, с едва наметившимися отростками рога были покрыты коротенькими серыми волосками, лоснились и поражали абсолютной симметрией.

— В Отечественную войну ранило меня под Курском. Помнишь, тогда я писал вам из госпиталя? Много в том лазарете солдат наших с перебитыми руками да ногами лежало. Подолгу бедняги маялись, а как стали им доктора пантокрин давать, враз кости срастаться начали. Не раз я тогда думал: может, и мои панты на лекарство пошли. Выходит, не зря бил изюбров.

Вода в котле закипела. «Ну, начнем». — С этими словами Иван Тимофеевич взялся за лобовую кость, обернутую кожей, и медленно опустил рога в кипяток. Подержав их так несколько минут, вынул, дал им остыть и снова погрузил в котел. Повторялось это много раз. Несложная технология варки пантов требовала предельного внимания и большого опыта. Чуть недоглядел — и мягкие панты могут лопнуть, а значит, обесцениться. Этого никак не хотел допустить варщик.

Матвей засолил в бочке изюбрятину, сварил суп, поджарил печенку, а Иван Тимофеевич все «колдовал» над пантами. Вернулся Степан со своим помощником. Вынести полностью добычу в один прием они не смогли: в быке оказалось не менее двухсот килограммов. После обильного обеда охотники растянулись на траве.

— Ну что, Иван, мы завтра опять пойдем за мясом? — лениво обратился Степан к брату. — Да и шкуру бы приволочь надо.

— Валяйте, а я доваривать панты останусь, заодно и табор постерегу.

— Теперь на твоем солонце, Иван, в этом году делать нечего: хоть и закопал ты потрох, а зверь долго кровь чует.

Приятно припекало солнце. В бездонно-синем небе медленно плыли редкие облака. Дремотная истома сковала тело. «И чего это люди в город тянутся: сутолока, пыль, шум. А тут простору столько, зелень кругом, дышать сладко!» — размышлял Степан. Матвей встал и начал собираться на солонец. Степан следил за его движениями. «Съездим-ка и мы с Кондратом на оморочках в конец залива, покараулим, может, какой бычок и выйдет», — решил он.

— Кондрат! — окликнул он племянника, намереваясь посвятить его в свои планы. Но парень не ответил. Он уже похрапывал в палатке.

Степан поднялся и направился к старой липе, под которой были припрятаны две легкие оморочки, сделанные из тонких кедровых досок. Найдя их на месте, он забрался в палатку, подвалился к Кондрату и быстро заснул.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда две оморочки тихо отплыли от берега. Это охотники отправлялись караулить пантачей на заливе. Матвей ушел на свой солонец немного раньше. На таборе остался один Иван Тимофеевич. Он должен был основательно выспаться за ночь, чтобы к утру быть бодрым и полным сил. После ночной охоты, в случае удачи, зверобои могли привезти панты, и не одни. Ему тогда придется весь день их варить, и усталость может подвести.

Щучий залив вился между низкими дубовыми релками, вдаваясь на несколько километров в широколиственный лес долины Подхоренка. Вода в заливе имела коричневатый оттенок. Местами у берегов — мутная: по ночам здесь кормились олени, поедая нежный стрелолист и крахмалистые корневища кубышки.

У одной из отмелей, изрытой копытами изюбров, Кондрат решил остановиться и подождать своей удачи. Степан удалился в глубь залива. Заплыв на оморочке под густой куст прибрежной ивы, нависшей над водой, Кондрат попробовал прицелиться в то место, где должны кормиться изюбры. Обломав несколько мешавших ему веточек, он положил винтовку между ног и, усевшись поудобнее на куске кабаньей шкуры, приготовился к долгому ожиданию.

Зеркальная поверхность залива отражала неясные контуры прибрежного леса. Изредка на водной глади появлялись круги: это мелкая рыбешка хватала упавшую ночную бабочку. Послышался посвист птичьих крыльев, и парочка мандаринок опустилась на воду недалеко от Кондрата. Зоркие птицы заметили притаившегося охотника и замерли в напряженных позах. Затем они медленно поплыли к противоположному берегу и принялись искать корм на мелководье.

До восхода луны было еще далеко, когда нетерпеливый молодой охотник, не дождавшись изюбра, выплыл из своего укрытия и, беззвучно пошевеливая двухлопастным веслом, направился к руслу реки. Войдя в узкую извилистую проточку с высокими берегами, поросшими вейником и свидиной, он стал медленно спускаться вниз. Течение прижимало оморочку к берегу, и тогда Кондрат отталкивался веслом. На одном из поворотов протоки течение кружило над глубоким омутом, оморочка остановилась. Осматривая берег, охотник уловил движение крупного зверя в прибрежных зарослях. Взошедшая луна осветила мокрые от росы заросли вейника и прибрежные кусты. Предвкушая скорую добычу, Кондрат приготовился к выстрелу. Скорее бы выходил пантач на чистое место. Стрелять зверя, стоящего в зарослях, он не должен — таков неписаный закон амурских зверобоев. От долгого напряжения руки молодого охотника начали дрожать, а изюбр все не выходил из-за тенистого куста. Видно, он заметил оморочку.

Страстно молил в мыслях охотник невидимого зверя выйти на чистый берег, а уж он с такого расстояния не промахнется, и великолепные панты, к его гордости, окажутся в оморочке. И зверь словно внял мольбе молодого зверобоя, неслышно вышел из-за куста и, раздвигая с легким шелестом высокую траву, остановился у самой кромки обрывистого берега.

Но что сковало движения удалого охотника? Почему не сгибается палец на спусковом крючке и грохот выстрела не сотрясает ночную тишину? Перед изумленным взором Кондрата, высвеченный яркой луной, стоял могучий тигр. Он, как и человек, охотился за изюбром и не ожидал встречи с опасным конкурентом. В те несколько мгновений, пока они рассматривали друг друга, в душе охотника боролись разные чувства: страх и жгучее любопытство, радость созерцания великолепного зверя и желание добыть его.

Победили радость и любопытство: он опустил карабин и, затаив дыхание, наблюдал за тигром. Царственный зверь беззвучно скрылся в прибрежных зарослях, как призрачное видение. Вздохнув с облегчением, Кондрат положил карабин на дно оморочки, взял в руки весло и поплыл к табору.

Охотник зверю не враг

С пантовки Богатыревы вернулись в конце июня. Теперь они могли продолжить дела в своем домашнем хозяйстве, побыть в кругу семьи. Да недолго длился летний отдых. Снова пожаловал к Ивану Тимофеевичу Перекатов с просьбой поучаствовать в отлове бобров.

Иван Тимофеевич был потомственным охотником. Он помнил рассказы своего отца, да и сам видел в детстве, какими несметными стаями, подобно большим тучам, каждую весну проносились над протоками утки, гуси, лебеди. Можно было без ружья добыть птиц, и деревенские мальчишки охотились на них с палками. Многочисленные гуменники порой становились настоящим бедствием. Садясь на пашни, они подчистую выбирали из земли посеянное зерно, и людям приходилось сторожить свои посевы. А какие стада косуль кочевали по амурской долине! Возами набивали охотники этой дичи. Да и кабанов было видимо-невидимо. Куда все это делось? Не верилось зверобою, что в какой-то степени и он повинен в уменьшении запасов дичи, и, когда его упрекали, возражал:

— Не охотник, а погода да голод бьют зверя и птицу!

Была здесь доля истины. В его угодьях, где велась умеренная охота, после тяжелой многоснежной зимы, неурожаев основных кормов — желудя и орехов — зверя становилось меньше. Такую убыль можно было объяснить уходом животных в более кормные места. Проходило несколько лет, и зверь появлялся снова. Однако последние годы численность белки, косули и кабана не только не восстанавливалась, а продолжала сокращаться. Не раз с грустью задумывался над происходящим старый охотник. Ему хотелось видеть свои родные места нескудеющими. Вот почему так обрадовался он предложению Перекатова и без промедления дал согласие ехать на отлов и расселение бобров. Охотиться на них вряд ли приведется, а вот внуки, видать, доживут до того дня, когда можно будет добывать бобров, и вспомнят они деда Ивана добрым словом.

Всю бригаду Богатырев собирать не стал. На этот раз он ехал с одним Матвеем, прихватив двух собак. Степан с Кондратом были заняты на пасеке: подходила горячая пора медосбора.

Перекатов спешил: ему предстояло до наступления летнего разлива рек организовать отлов бобров и научить охотников технике поимки скрытных полуводных животных. В поселке Светлая Горка, куда они прибыли, их ожидали местные охотники. Уложив на лодки клетки для перевозки зверей, большие сачки, лопаты, пешни и палатки, ловцы отправились к Тихой речке.

Вереница моторок следовала за лодкой Богатыревых, на которой плыл и Перекатов. Много лет следил охотовед за колонией бобров на Тихой. Радовался, замечая, как растет ее население. Но для жизни крупных грызунов требовалось много древесной растительности. Бобры, повалив весь прибрежный осинник, стали испытывать недостаток в кормах. Даже голодая зимой, они ни за что не хотели уходить с насиженных мест. Вот и пришла мысль Перекатову самому расселить их. Место, богатое различными кормами и удобное для жизни бобров, он подобрал. Теперь предстояло выловить несколько семей бобровых и перевезти их туда.

В пути прошло два дня. Вот и бобровая колония. Выбирая возвышенное сухое место, ловцы приступили к сооружению походного лагеря. Поставили несколько обширных палаток. На четырех высоких кольях натянули брезент. Получился хороший навес, под которым предстояло содержать в клетках отловленных бобров.

Покончив с оборудованием бивака, Перекатов отправился с Богатыревым на разведку. Взяли с собой лайку. В первом же извилистом мелководном заливе они увидели две бобровые хатки. Кругом виднелись следы деятельности грызунов: торчали пни осин, «срезанных» бобрами, на земле лежали куски древесных стволов. Местами от берега реки тянулись вглубь торные тропы, по которым четвероногие строители перетаскивали ветви деревьев. Внимательно осматривая берега реки, охотовед обнаружил несколько бобровых нор. Низкий уровень и прозрачность воды в реке позволяли хорошо разглядеть входы в жилище. У каждого входа он втыкал ивовый шест.

Иван Тимофеевич с любопытством рассматривал крупные следы перепончатых лап. Их было очень много на береговых илистых косах. Среди больших отпечатков кое-где виднелись маленькие следы бобрят.

— Ишь, и молодежь уже кормится со стариками, — удивился Богатырев.

— Да, бобрята — крепыши! — И Перекатов рассказал Богатыреву, что уже на второй день после рождения они могут плавать, а в двадцатидневном возрасте переходят на самостоятельное питание растительным кормом.

— А зачем же этому грызуну такие большущие когти? — спросил Богатырев, трогая след старого бобра пальцем. — Поди, от врагов ими защищаться?

— Нет. Когти у него расческой служат. На вторых пальцах задних лап они даже раздвоены. А для защиты — резцы. Ловить станем — береги руки: палец мигом отхватить может.

— Этак напужаешь, ловить твоего бобра не захочешь.

— Ну уж коль тигров не боишься — с бобрами страшно не будет. Поехали на табор.

Вечером у костра Перекатов собрал всех ловцов, объяснил им приемы ловли, рассказал, как и чем кормить пойманных зверей, и распределил людей в четыре бригады. Каждая бригада получила необходимое снаряжение. Сам он тоже будет ловить бобров вместе с Богатыревыми. После ужина охотники долго сидели у костра, слушая рассказ охотоведа о чудном звере, которого раньше и не знали на Амуре, а теперь будут ловить его живьем и перевозить на другие реки. Пламя высвечивало загорелые лица промысловиков. Они никогда не охотились на бобров, но это были те замечательные амурские звероловы, которые охотно пошли бы ловить самого черта, заведись он в окрестных лесах!

Тишина ночи нарушалась криками уток и сов. Изредка доносился глухой звук тяжело падающего дерева: это «рубили» лес бобры.

Утреннее солнце осветило опустевший табор: все охотники разъехались. Перекатов с Богатыревыми выбрали себе едва приметную извилистую лесную речушку, впадающую в Тихую выше табора. Моторка то и дело наталкивалась на затопленные деревья, шла медленно. В одном из кривунов реки подступающий к берегу лес поредел. Показалась обширная поляна.

— Давай причаливай! — крикнул Перекатов Матвею. Лодка с отключенным мотором тихо подошла к крутому берегу. Первыми из нее выскочили две лайки, за ними последовали люди.

— Вишь, как поработали, — заметил Перекатов, указывая Богатыреву на высокие конусовидные пни довольно толстых осин и тополей.

Иван Тимофеевич наклонился над одним из них, осторожно провел рукой по свежему срезу, на котором оставались поперечные рубцы — следы зубов.

— Ну и зубищи, — покачал он головой, — вот сила!

— Да, природа наделила бобров крепкими зубами, растут они постоянно и не затупляются, — пояснил охотовед. — Когда конструкторы узнали об этой бобровой тайне, они сделали самозатачивающиеся резцы для металлорежущих станков.

Вдруг все увидели, что лайки, бегавшие только что по берегу, принюхиваясь к ольховому кусту, стали яростно разгребать землю у его основания.

— Что-то почуяли. Неси-ка, Матвей, топоры да лопату, попробуем копнуть. Иван Тимофеевич, а ты с лодки просмотри дно у берега, вход в нору разыщи. — Перекатов подошел к ольхе и начал копать землю в том месте, где только что рылись собаки. Утомившись, он передал лопату Матвею. Перерубая мешавшие корни, тот быстро углублялся в илистую почву. Собаки скулили, путались под ногами, мешали работать.

Вскоре Иван Тимофеевич позвал к себе Перекатова и показал ему на темнеющий широкий вход в бобровую нору. Сквозь прозрачную воду хорошо просматривалась утоптанная полоска, ведущая по дну к зияющему отверстию.

— Нора жилая. Видишь, ею бобры пользуются. Закрывай выход сачком да держи его крепко, а я помогу Матвею. Если бобр полезет, зови на помощь: один не справишься, звери до тридцати килограммов вытягивают, в воде шустры больно.

Перекатов выскочил из лодки и подошел к Матвею:

— Ну как, докопался?

— Кажись, да. Расширять отверстие боюсь: вдруг зверь полезет. Не успеешь из ямы выпрыгнуть. Не знаю я его.

Срубив длинный тонкий ивовый прут, Перекатов подал его Матвею.

— Пошуруй-ка в норе, а я к отцу схожу теперь.

Недолго шевелил Матвей прутом в норе. Послышалось из-под земли грозное урчание. Собаки залаяли.

— Берегись! Полез! — крикнул Матвей.

В черном отверстии норы показалась темно-бурая шерсть зверя. Матвей отпрянул прочь и в то же время услышал бульканье в воде. Затем он увидел, как Перекатов с отцом стали вытаскивать в лодку большой тяжелый сачок, в котором бился мокрый зверь. Матвей подскочил к ним, собираясь помочь, но опоздал: бобр был уже в лодке. Фыркая и грозно щелкая зубами, он старался выбраться из тесной ловушки.

— Накрывай скорее брезентом! — крикнул Матвею Перекатов. — А теперь давайте перегоним его из сачка в клетку.

Через несколько минут бобр был в клетке.

— Скоро мы его, голубчика, поймали. Вот и положили начало отлову незнакомых вам зверей! Иван Тимофеевич! Не зевай! Сачок держи у выхода из норы: сейчас молодые полезут. Бобры семьями живут. Видишь, собаки с азартом в раскоп рвутся, значит, кого-то чуют.

Богатырев с сачком у норы терпеливо ждал, пока Перекатову и Матвею удалось добраться до гнездовой камеры и выпугнуть трех молодых бобров. Двое из них заскочили в сачок, а третий, воспользовавшись заминкой ловцов, проскользнул и уплыл под водой.

Обрадованный успехом, Перекатов предложил на этом закончить лов. Ему не терпелось узнать, как идут дела в других бригадах. К вечеру они вернулись на табор первыми. Перегнав бобров в более просторную клетку, Перекатов положил им свежих веток, травы и налил воды. Богатыревы в это время подняли сетку, в которую попали несколько ленков и щук. Быстро разделав рыбу, поставили варить уху. Не успела закипеть вода в котелке, как послышалось гудение моторок. Возвращались бригады.

Перекатов вышел на берег. Вернувшиеся ловцы рассказывали охотоведу, что им удалось найти четыре семьи бобров, но взяли они только одну: двух старых и пять молодых. Посетовали, что брать их не так-то легко: они прячутся в глубоких отнорках, имеющих отдельные выходы, и выгонять их из подземных жилищ — дело трудное. Глядя, как бережно выгружались клетки с пойманными бобрами, Перекатов думал: «Видно, нелегко будут даваться в руки ловцам эти звери. Да ничего, люди со временем наберутся опыта».

Несмотря на разочарование охотников, Перекатов был доволен: «В первый же день — и десять бобров! Этак за неделю все тридцать выловим». После ужина утомленные и промокшие звероловы замертво уснули. А чуть свет — снова разъехались в поисках бобровых нор и хаток. Однако на этот раз успех изменил всем: как ни старались, никому не удалось поймать ни одного бобра. Перекатов был склонен поверить, что у бобров существует какая-то неведомая людям способность передавать информацию, и они все, как один, надежно попрятались от ловцов.

На третий день поймали только одного зверя, зато на четвертый охотники взяли шесть, на пятый — три. Дело пошло на лад. Оставив Ивана Тимофеевича ухаживать за пойманными бобрами, Перекатов вместе с Матвеем отправился на веслах в Светлую Горку, чтобы вызвать вертолет. Возвратился он на третий день.

С большим интересом расспрашивал он Богатырева о том, как идет отлов, хорошо ли содержатся и кормятся пленники и не гибнут ли в неволе. Потом они вместе подобрали поляну для посадки вертолета. Найдя подходящую, установили опознавательный знак: выложили на траве широкое белое полотнище старой палатки. Обсуждая предстоящую перевозку, вернулись в табор.

В поисках жилых нор охотники уезжали иногда на два-три дня. Ночевали под открытым небом у костра, возвращались с пойманными зверями на основной табор обычно к вечеру. Под брезентовым навесом ровными рядами стояли клетки. Их было уже чуть меньше тридцати. Днем их обитатели вели себя спокойно, пребывая в дремотном состоянии. Но с наступлением сумерек начинали волноваться, грызли прутья непривычного жилья, стремясь обрести утраченную свободу. Теперь Иван Тимофеевич спал по ночам тревожно. Ему приходилось часто вставать, идти к навесу и успокаивать разбушевавшихся пленников.

На исходе второй недели план был выполнен: в транспортных клетках находилось полсотни бобров. Ловцы собрались все вместе и с нетерпением ожидали вертолета. И вот он прилетел, опустился возле опознавательного знака на луговой поляне, недалеко от навеса. Летчики с любопытством смотрели на подслеповатых зверей — своих необычных пассажиров. Пока пилоты пили чай с лимонником, охотники погрузили в объемистое чрево крылатой машины гору клеток.

С грохотом взревел мотор. Вихри ветра, рожденные длинными лопастями, пригнули траву, подхватили и унесли к лесу обрывки бумаги. Зеленая машина вздрогнула, легко и плавно поднялась в небо и полетела, словно гигантская стрекоза, к горизонту, унося Перекатова и Богатыревых вместе с живым грузом. Два часа летел вертолет. А сколько веков прошло бы, пока бобры, расселяясь естественным путем, сумели бы преодолеть это расстояние!

Опустились на берегу Безымянной речки, в том месте, где их поджидали на лодках проводники. Перекатов с их помощью выгрузил переселенцев и распрощался с летчиками. Развозку бобров по реке и ее притокам решили начать утром следующего дня.

Вечером охотовед внимательно осмотрел бобров. Некоторые животные вели себя особенно беспокойно, отказывались от пищи, постоянно метались по клетке. Перекатов решил, не дожидаясь утра, освободить их сейчас же. Клетки перенесли недалеко от табора и оставили открытыми.

— А мы, ожидая вас, товарищ Перекатов, бобрам искусственные норы поделали, — сообщили проводники.

— Молодцы, — похвалил охотовед. — Только бобрам трудно угодить: они сами строители хоть куда.

С наступлением зари охотники приступили к развозке и выпуску бобров на свободу в тихие старицы, мелководные заливы. Звери не торопились покидать клетки; принюхиваясь к земле и неуклюже переваливаясь, они безошибочно направлялись в сторону воды. Даже самые густые непролазные заросли их не прельщали. Они явно предпочитали водную стихию всем прочим, в ней только чувствовали себя безопасно и удобно. Бесшумно погружались они в тихие струи воды, как только достигали ее, и исчезали с людских глаз, не скоро появляясь на ее поверхности, чтобы вздохнуть и снова погрузиться в воду, теперь уже надолго.

Когда был выпущен последний бобр, Перекатов подошел к Ивану Тимофеевичу.

— Побывали мы с тобой на бобровом новоселье, пора и домой! Здесь им будет хорошо: корма вон сколько, пугать некому. Объявим заповедник, а Матвея директором поставим.

Двуногие волки

Иван Тимофеевич хоть и часто отлучался этим летом из дома, но про огород не забывал. При каждом удобном случае появлялся на нем, занимаясь то уходом за грядками, то сбором урожая. Особенно тщательно выращивались им бахчевые культуры: он очень любил арбузы. При обильном урожае даже засаливал их впрок, чем немало удивлял заезжих гостей.

В один из свободных дней он завел моторку и направился на свой баштан. Заодно хотел половить немного рыбы. Осмотрев хозяйским глазом свои владения, он взял удочки и направился на залив в уловистое место. В середине дня клева почти не было, но к вечеру начал хорошо браться карась, а с наступлением сумерек карася сменил крупный сом. Увлекшись ловлей, Иван Тимофеевич не заметил, как в залив вошла оморочка, в которой сидели два человека.

Когда совсем стемнело, он аккуратно смотал закидушки, сложил еще трепещущих карасей в сумку и уже собрался уходить, как вдруг услышал шаги бредущих по мелководью людей. Он пошел им навстречу. Вдалеке обрисовались два неясных силуэта. «Наверное, из рыбоохраны», — решил про себя Богатырев и окликнул:

— Эй, Скачков! Это ты?

Ответа не последовало. «Кто же это может быть?» — недоумевал старый охотник. Он заметил, как двое замерли на месте от его окрика, видимо, не ожидая встретить здесь бодрствующего человека в столь поздний час. Стараясь угадать, кто мог пожаловать на его остров и зачем, Богатырев пошел медленнее. Вот он уловил, как один из незнакомцев сунул руку в карман и вынул какой-то тускло блеснувший предмет. «Фонарик. Сейчас засветит», — мелькнула мысль, и Богатырев, ожидая, что все прояснится, спокойно зашагал по песку.

Однако свет не появился. Двое медленно вышли на берег. Поравнявшись с ними, Богатырев ни в одном не признал знакомого.

— Вы кто же будете? — спросил он.

— Мы рыбаки из совхоза, — ответил один из незнакомцев. — Тут недалеко рыбачим. Папиросы у нас кончились, может, угостишь хоть махорочкой.

— Я не курю.

— Жаль. Ну тогда заварки дай, что ли.

— Чай имеется, пойдем к шалашу, тут близко.

— Ты что, с компанией здесь рыбачишь? — спросил второй.

— Нет, пока один.

Удовлетворившись ответом, незнакомцы быстро зашагали к его огороду. В стороне от входа в шалаш Богатырев развел костер, пригласив их посидеть у огня, затем достал пачку чая.

— Берите всю, у меня еще есть.

Развалившись у костра, незнакомцы не спешили покидать Богатырева, а он не торопился их провожать. Непонятное сомнение шевельнулось в его душе. От острого глаза следопыта не ускользнула напряженность людей, которую они искусно маскировали развязностью. Казалось, их ничто не интересовало, но стоило Ивану Тимофеевичу отвернуться за чем-либо, как они цепко обшаривали глазами окружающие предметы и самого хозяина.

Вода в чайнике закипела, подбрасывая крышку.

— Может, чайком побалуетесь? — предложил Богатырев, высыпая в кипяток с ладони чай. — Свеженький.

— Не откажемся, — ответил один из незнакомцев. Подавая кружку с чаем «рыбаку», Иван Тимофеевич успел разглядеть, какая белая и холеная у него рука. «Таких рук у рыбаков не бывает, — подумал Богатырев, и смутная тревога стала нарастать. — А что, если это револьвер?» — осенило его, и он украдкой взглянул на слегка оттопыренный карман того пришельца, который доставал так и не засветившийся «фонарик». «Для рыбоинспектора — это табельное оружие, но ведь они рыбаками себя назвали. Нет, тут что-то неладное, сдается, что никакие они не рыбаки», — раздумывал Иван Тимофеевич, отхлебывая горячий чай.

— Как же вы нынче ловить кету собираетесь, заезками альбо аханами?

— Аханами, — с серьезным видом ответил «рыбак», отставляя пустую кружку.

Богатырев ожидал, что несуразный вопрос насчет ловли кеты аханой — крупноячеистой сетью, которой раньше ловили только калугу, — вызовет у «рыбаков» усмешку, но этого не последовало. Значит, они не знали того, о чем их спрашивал Богатырев и что знал любой истинный рыбак на Амуре. «Так вот какие это „рыбаки“, — старый охотник понял, что тревога его небезосновательна. — Их надо непременно в сельсовет доставить», — и он стал обдумывать, как это лучше сделать.

В том, что незнакомые люди не те, за кого себя выдают, Богатырев был теперь уверен. Да и какие добрые люди станут бродить ночью на безлюдном острове. «А что, если это преступники? Они хорошо вооружены, и мне одному с двумя не справиться. Да и думать долго тоже нельзя, уйдут». И он решился.

— У меня тут сетки стоят, съезжу-ка погляжу их, — как можно беспечнее сказал Богатырев, — а вы пейте чай, костер поддерживайте. Я скоро вернусь.

— Валяй, дед, проверяй. Выходит, ты тут браконьерничаешь потихоньку? Не бойся, мы не донесем! — крикнул вдогонку Богатыреву один из «рыбаков».

Выплыв на середину протоки, Богатырев вихрем понесся в поселок, выжимая из мотора все возможное. Через час группа милиции вместе с Богатыревым шла на быстроходном катере к острову. Высадив в разных его концах милиционеров, катер подошел к месту, откуда отчалила моторка. Небольшая группа вместе с офицером последовала к шалашу за Богатыревым.

Костер давно погас, но пепел был горячим. «Рыбаков» и след простыл.

— Если они не ушли с острова, то мы их скоро возьмем, а если переплыли протоку, труднее будет, — заметил лейтенант. Он хорошо знал Богатырева и рассчитывал на его помощь. Прекрасный следопыт был весьма кстати в такой операции. — Пойдемте, Иван Тимофеевич, туда, где вы с ними встретились, — предложил офицер.

Уже забрезжил рассвет, когда милиционеры, выйдя к заливу, нашли то место, где причаливала лодка. Следов вокруг было много.

— Ушли, — с огорчением вздохнул лейтенант. — Теперь нужно быстрее обшарить берега протоки, может, далеко не уплыли. Вы, Иван Тимофеевич, оставайтесь на огороде. Тут наши ребята прочесывают остров. Они выйдут к вам. Объясните им все и подскажите, как лучше продолжить осмотр.

Катер ушел, Богатырев снова разжег большой костер, но сел не у огня, а на пороге шалаша. Так он сидел, пока не взошло солнце. К костру подошли два милиционера. Одежда на них была мокрой от росы. На поводке они держали огромную овчарку. Увидев Богатырева, улыбнулись:

— Ну где же ваши «рыбаки», Иван Тимофеевич?

— А вы думаете, они не сообразили? Вас у костра ожидать станут? Остров большой, укрыться есть где. Лейтенант сказал, чтоб вы этот остров прочесали до конца, а он на катере по протоке ушел.

Оставшись снова один, Богатырев не стал сидеть без дела. Он решил внимательно осмотреть залив. Хотя по его берегу прошли пограничники, но они не знают о всех разветвлениях, скрытых густым ивняком и вейником. Разыскав свою крохотную оморочку, он взял шест и, стоя на вертлявой лодчонке, начал тихо продвигаться по правому рукаву залива, зорко всматриваясь в каждую точку, в каждое место с примятой травой.

Долго петлял он узкой канавой залива. Вот и его конец. Тихо, безжизненно вокруг. Лишь юркие камышевки перепархивают с ветки на ветку, с тревожным треньканьем заглядывают в глаза следопыта. Старый зверолов не спешит. В его руках поблескивает карабин, с которым он не расставался даже летом. Чувствует он себя как на любимой медвежьей охоте: зверь может появиться неожиданно.

Кусты тальника столь густы, что проплыть на оморочке сквозь них невозможно. Их подтопила высокая вода. Но зато как хорошо и безопасно здесь можно укрыться. Богатырев долго вглядывается в заросли. Вдруг что-то неуловимое привлекло его внимание. Он остановил взор, но не сразу обнаружил круглую черную точку. Как хорошо ему знаком этот тусклый, с блестящим ободком зрачок, несущий смерть. Но почему он уставился на него из пустого куста? Хладнокровно продолжает вглядываться охотник, и через несколько мгновений за кустом обрисовалось застывшее в страхе лицо человека. В нем Иван Тимофеевич без труда узнал одного из «рыбаков». Тот стоял среди нависшего куста по грудь в воде. Нижние полы куртки были подвернуты, и концы их зажаты в зубах. Одной рукой незнакомец поддерживал куртку, а другой направлял пистолет в грудь охотника.

— Меня не напугаешь, — спокойно проговорил Богатырев, — вы окружены. Вылазь из кустов. Да не вздумай стрелять, все равно промажешь.

Долгой показалась Богатыреву эта минута. В любое мгновение мог грохнуть выстрел, на который готов был ответить старый зверолов.

— Не выдавай, старик, — взмолился незнакомец. — Я тебя не трону. Ты меня не видел. Вечером уйду, — торопливо говорил он. — Тебе в шалаш пять тысяч положу.

— Ну ладно, хватит. А где твой приятель?

— Он в лодке лежит. За кривуном. Нас пока не нашли. Слышь, дед, не выдавай, Христа ради прошу. Мы уж отблагодарим: на весь век тебе хватит.

Как хотелось Богатыреву оборвать эту гнусную мольбу врага. Но он сдержался. «Теперь „волки“ обложены, — с радостью подумал он, — не стоит торопиться».

— Ладно уж, сиди в своем логове до ночи, а там видно будет. — С этими словами Богатырев повернулся спиной к незнакомцу и погнал оморочку кормой вперед. «Ну, как пальнет в спину?» — пронеслось в голове. Но тишину ивовых зарослей нарушали лишь всплески проснувшейся рыбы. Выплыв из залива в протоку, Богатырев быстро заскользил в поисках катера: только бы не разминуться!

Милиционеры к этому времени обошли остров со всех сторон, просмотрели омывавшие его протоки. Лодки неизвестных нигде не было. Катер возвращался к Богатыреву. Заметив его в оморочке, моторист подошел на малом ходу, дабы волной не опрокинуть утлую скорлупку.

— Кажется, ушли от нас «рыбаки», — сокрушенно махнул рукой лейтенант. — Ребята весь остров прочесали, но пока никого не нашли.

— А я их изоблавил!

— Неужто правду говорите? — обрадовался командир.

— Один из них, что енот, в затопленный тальниковый куст залез, чтобы собака след не взяла, и оттудова на меня «пушку» наставил, когда я к кусту подплыл на оморочке. Просит не выдавать. Деньгу большую обещает.

— Ай да Иван Тимофеевич! Ну и молодец! Покажите-ка, где они прячутся. — Лейтенант вынул из планшета карту и развернул ее перед Богатыревым.

— Видишь залив, где я с ними впервой встретился? Он раздваивается. В конце правого рукава густые кусты и топи. Вот тут они и будут сидеть до ночи.

— Ясно. Сейчас мы спланируем, как их взять. А вы, Иван Тимофеевич, спускайтесь-ка в каюту да вздремните, ведь вторые сутки пошли, как не спите.

— Ты обо мне, лейтенант, не беспокойся. Будете их брать, я понадоблюсь. Твои ребята — молодежь, больно горячи да смелы, а тут выдержка, терпение нужны.

Ровное гудение дизеля убаюкивало. Сказалось напряжение прошедших суток, усталость вдруг навалилась на Богатырева, и, не в силах больше бороться с дремотой, он решил прикорнуть в каюте, пока катер доберется до места. Наказав старшине сразу же разбудить его, как прибудут на место, он спустился вниз, прилег и мгновенно погрузился в глубокий сон. Он так крепко уснул, что не слышал, как прыгали с палубы на песок милиционеры, как лаяла собака, как прозвучало несколько выстрелов. Операция по задержанию преступников прошла успешно. В перестрелке был ранен лишь один из них, тот, который держал пистолет и отстреливался на бегу. Ему прострелили руку.

Проснулся Богатырев лишь тогда, когда палуба катера загремела от множества кованых сапог, топтавшихся по ней. Выйдя наверх, он увидел лейтенанта.

— Иван Тимофеевич, узнаете своих «гостей»? — показал тот на незнакомцев. Угрюмые, сгорбившись, в мокрой одежде, сидели они на палубе, тесно окруженные работниками милиции. Рука того, что целился в Богатырева, была стянута бинтом.

— Какую же рыбу собирались вы ловить в наших реках? — спросил Богатырев. — Не мы, так другие вас все одно обезвредили бы.

Задержанные молчали.

Снова на промысел

Вернувшегося домой Матвея ожидало письмо Наташи Суходольской. В нем девушка сообщала о завершении своей работы над диссертацией и желании встретиться с ним. Надев новый костюм и повязав яркий галстук, Матвей направился в город, в отделение Научно-исследовательского института охоты и звероводства, где работала Суходольская. Наташу он застал в просторной лабораторной комнате за переборкой коллекции соболиных черепов. Увидев смущенного Матвея, она быстро пошла ему навстречу, протянув вперед обе руки.

— Матвей! Как хорошо, что зашли. Письмо мое получили? Я так хотела вас видеть. Ну садитесь, — засуетилась она и придвинула ему стул. — Рассказывайте, как вы там живете, как здоровье Ивана Тимофеевича, как расселяли бобров с Перекатовым.

— Да что рассказывать? Живы, здоровы. А про бобров вы уже знаете? — Матвей старался держаться непринужденно. — Мы с отцом бобров первый раз видели. Перекатов — специалист по ним. Помогали мы ему, как умели.

— А я звала вас вот зачем. Есть у меня к вам предложение: в нашем институте освободилось место лаборанта, может, согласитесь пойти к нам поработать.

— Подумать надо, — ответил Матвей, не находясь, что сказать.

— Ну хорошо. Чтобы было над чем думать, я вас немного ознакомлю с нашей лабораторией. Но прежде хочу предложить вам мой отчет о поездке в бригаду вашего отца. Будете читать?

Матвей утвердительно кивнул головой, и Наташа протянула ему толстую папку.

— Можете взять его с собой. Там и фотографии приложены. Есть среди них та самая охота. Помните высокую берлогу? Ивану Тимофеевичу покажите, ему будет интересно. А теперь идите сюда.

И Наташа стала показывать ему альбомы полевых обследований охотничьих угодий, лабораторное оборудование, коллекции тушек птиц и мелких грызунов. Рассматривая этикетки, Матвей спросил:

— Что-то тут не по-русски все написано. На каком языке?

— На латинском. Все звери и птицы имеют свои названия на латыни, так условились ученые всего мира.

— Вы знаете этот язык? — восхищенно посмотрел Матвей на свою собеседницу.

— Не совсем, но названия зверей и птиц прочитать могу. Вот, например: лепус тамидус — заяц-беляк, канис люпус — волк…

— Как же я буду работать у вас, когда читать по-латински не умею?

— В ваши обязанности это не будет входить. Вы будете коллекционировать и препарировать зверей, мне помогать.

— Добыть я любого зверя смогу, а препарировать не сумею, — решительно заявил Матвей.

— Это нетрудно, я быстро вас научу. Вы уже умеете шкурки со зверьков снимать…

— Знаете, Наташа, думаю, что рано мне еще в ваш институт. Подучиться надо. Я серьезно решил идти заочно в охотоведческий техникум, стать охотоведом. Вот тогда я смогу вам помочь по-настоящему. А пока буду простым охотником. Вы приезжайте к нам на Алую. Наша бригада нынче тигров ловить будет.

— Тигры — это интересно, но ведь моя тема — соболь…

— Мы и соболевать будем. Нам шкурки, а вам тушки, — засмеялся Матвей, но, встретившись с погрустневшими глазами девушки, смолк.

— Как хорошо, Матвей, что вы решили стать охотоведом. Учиться заочно будет трудно, но я охотно и с удовольствием стану помогать. На первый случай вот вам два учебника.

— Как-нибудь осилим. Охоту практически я знаю хорошо, даже тигров с отцом ловил! — не без гордости воскликнул Матвей.

— Знать технику охоты для охотоведа обязательно нужно, но это, Матвей, далеко еще не все, — возразила Наташа. — Вы должны уметь оценивать охотничьи угодья, а для этого нужно знать ботанику и почвоведение. Помимо этого, без знания зоологии и экологии вам тоже трудно будет заниматься и таким вопросом, как воспроизводство промысловых животных. Вы обязаны освоить пушное товароведение, так как главной продукцией вашего хозяйства станет пушнина. И, наконец, вы должны хорошо разбираться в экономике промыслового хозяйства. Ведь промхозы, которыми руководят охотоведы, могут успешно развиваться в том случае, если они рентабельны.

Вот и получается, что охотовед — это геоботаник и биолог, товаровед и техник, зверовод и экономист. А вы пока хорошо владеете лишь техникой промысла. Собак вы тоже, конечно, любите, но и в собаководстве требуется знание хотя бы основ генетики. Как видите, Матвей, профессия биолога-охотоведа не такая уж простая. А сейчас я составлю для вас список проб и черепов, вы их соберите, пожалуйста, для меня.

Слушая Наташу, Матвей начинал хорошо понимать, что ему до охотоведа еще далеко, но с такой помощницей он с радостью будет преодолевать все трудности наук, и он снова стал настойчиво приглашать Наташу посетить этой зимой их охотничью избушку на Алой. Уж у него найдется время и возможность быть для нее и лаборантом и препаратором.

— Возможно, я к вам и приеду. Передавайте большой привет от меня отцу, да и всем остальным. А это вам на память, — и она протянула Матвею книжку «Жизнь леса».

— Спасибо, Наташа. Я буду ждать, приезжайте! Меня тут Перекатов в директора бобрового заповедника прочил. Да какой из меня директор! Подходит охотничий сезон, и такая силища меня снова в лес потянула, что и на цепи не удержишь. Нет, пока семьи своей нет, побегаю я с отцом по сопкам за черными собольками да за тиграми. Побуду рядовым охотником. Не всем же руководить. Кому-то и добывать мягкое золото надо.

Пожав на прощание руку Наташе, Матвей вышел из института. На лице его сияла улыбка.

В начале осени в Краснореченском охотничье-промысловом хозяйстве состоялось общее собрание кадровых промысловиков. Подобные собрания проводились ежегодно. На них слушали сообщения о результатах прошедшего сезона, намечали планы на будущее.

— Промысловая разведка, — говорил, обращаясь к охотникам, Перекатов, — принесла хорошие сведения о местах скопления белки и кабана. В охотугодьях много соболя и норки. Ваши потребности в капканах и боеприпасах мы удовлетворим полностью. В этом году мы завезем бригады на промысел вертолетами. Перед вами стоит задача — в самый короткий срок собрать богатый урожай тайги: пушнину и мясо. Перевыполнение плана добычи соболя, выдры и енота строго запрещается. Учтите и еще одно обстоятельство: продления сроков охоты не будет. Ранневесенние шкурки непрочны, да и нет смысла убивать зверей, переживших самые суровые месяцы зимы. Закончим пушной промысел, приступим к отлову зверей для «Зооцентра». Нынче нам планируют трех тигров. Отлов их мы решили поручить бригаде Богатырева, — Перекатов остановился взглядом на Иване Тимофеевиче и улыбнулся ему. — Осталось немного времени до начала промысла. Давайте хорошо подготовимся к нему и выполним свои обязательства перед государством!

После доклада охотники горячо обсуждали свои нужды, требовали снабдить бригады радиоприемниками, мотонартами, крупнокалиберным нарезным оружием для отстрела копытных зверей.

В заключение взял слово директор госпромхоза.

— Спасибо вам за дельные предложения. Со временем все ваши просьбы удовлетворим. А сейчас хочу вручить отличившимся охотникам награды ВДНХ, Иван Тимофеевич Богатырев удостоен золотой медали Выставки достижений народного хозяйства СССР.

Со смущением принял старый зверолов награду. Все с радостью поздравляли его, а он покраснел и вытирал платком вспотевший от волнения лоб.

Вернувшись с собрания, Богатырев осмотрел снаряжение, проверил оружие.

— Ну что, Кучум, засиделся! Скоро опять в тайгу, — ласково потрепал он свою любимую лайку.

В дверь робко постучали. Вошел Маркин.

— Здорово, Тимофеич. Слыхал я, что твою бригаду нынче на вертолете забрасывать будут на Алую. Меня возьмешь?

Богатырев молчал. Ему трудно было говорить с человеком, который не дорожил честью бригады, и он испытывал неловкость за него. Пересилив себя наконец, он промолвил глухо:

— Нет, Маркин. В свою бригаду не возьму. Совести в тебе нет. Ты думаешь, я не знаю, как ты соболей утаил да Подлещуку втихомолку сплавил? Знаю. После его смерти сдали на заготпункт его соболей, а приемщик и спрашивает меня: «Странное дело, у Подлещука древесных капканов не было, а половина соболей ими добыта. Не у тебя ли, Богатырев, он путики обшаривал?» Вот тогда я и вспомнил, как ты на фарт пенял да раза два в тайге ночевал. Ненадежный ты человек, а нам — тигров ловить.

Маркин не стал оправдываться. Он понял, что Богатырев не из тех, кого можно обмануть и, прикрываясь его добрым именем, творить свои нечестные дела. И, комкая в руках свой ветхий треух, он, не простившись, вышел за порог.

Двадцать пятого октября выпал первый снег, вскоре растаявший. Но Иван Тимофеевич знал, что в горах да на северных склонах он может остаться на всю зиму. Поэтому он начал торопить Степана и своих сыновей. Наконец наступил день вылета. Простившись с родными, братья Богатыревы погрузились в автомашину и поехали на аэродром. Здесь их ожидал Перекатов. Загудели винты, и вертолет взял курс к далекой гряде лесистых сопок. Иван Тимофеевич смотрел в иллюминатор. Под ним простиралась темно-зеленая, посеребренная первой порошей тайга, изрезанная лесными тропами и дорогами, по которым в далекой юности ходил он на промысел с тяжелыми котомками за плечами, ночуя в пути у дымящегося костра.

Content

Всеволод Сысоев
Амурские звероловы
(Год из жизни Богатыревых)

Богатыревы

Тайга охотников зовет

По первому снегу

Девушка-охотовед

Древесная берлога

Мягкое золото

Гибель браконьера

Наедине с тайгой

Так пополняются зоопарки

За благородным оленем

Когда всходит черемша

Ночная охота

Охотник зверю не враг

Двуногие волки

Снова на промысел