Павлов Алексей Михайлович

Казак Дикун

С ИСТОРИЧЕСКОЙ ДОСТОВЕРНОСТЬЮ

200–летие переселения Черноморского войска «верных казаков» с южно — бугских земель на правобережье Кубани заметно повысило интерес кубанцев к тому теперь уже далекому времени, к каждому сохранившемуся в немногочисленных источниках факту, отражающему историко — социальную картину жизни, быта и борьбы первых поколений обживателей отвоеванного у турецких завоевателей благодатного южного угла русской земли.

А. Павлов взвалил на себя нелегкий исследовательский и писательский труд — воссоздать по весьма скудным печатным и рукописным источникам образ Федора Дикуна — смелого и справедливого человека из казацкой бедноты («сиромы»), возглавившего известный противовластный бунт части казаков в Екатеринодаре в конце июля — начале августа 1797 года. Шел всего пятый по счету год жизни бывших запорожцев на новом месте. Сложности хозяйствования, неустроенность быта и без того прибавили тягот переселенцам. Но казак — вольный человек, и многим из них срочно предстояло отрядиться на Каспий, где участвовать в походе русских войск против персидской агрессии.

Невзгоды, выпавшие на долю воинов — черноморцев в «персидском походе», бессовестный обман их войсковым правительством и командованием экспедиционных войск по денежному и вещевому довольствию — эти и другие, более глубокие причины начавшегося классового расслоения казачества послужили детонатором к открытому бунту против властей «сиромы» и бедного «домового товариства».

История распорядилась таким образом, что выступление черноморской казачьей бедноты за свои права против угнетателей произошло на 28 лет раньше восстания дворянских революционеров — декабристов на Сенатской площади в Санкт — Петербурге. И этим оно значимо, в том непреходящее значение «персидского бунта» в истории классовой борьбы народов России за социальное раскрепощение и общественно — экономический прогресс. Имя вожака екатеринодарского народного бунта Федора Дикуна по праву должно занять достойное место в ряду самых чтимых предтечей свободы, равенства и братства. К сожалению, до сих пор о нем мало кто из граждан края знает, не говоря уже о стране в целом.

О личности Ф. Дикуна в архивах официальных сведений очень мало. О его родословной, отце и матери вообще ничего неизвестно. Должностные лица об этом умолчали, а в доносах упоминалась только его фамилия. Автору с большим трудом удалось восстановить некоторые детали службы Ф. Дикуна в разных подразделениях черноморской казачьей группы, выполнявшей наступательные и оборонительные операции по очищению каспийского побережья, земель азербайджанцев, армян и грузин от ага — мохаммедханских поработителей. Печатных публикаций о Дикуне прежде почти не было. О нем глухо упоминается в старопечатных источниках местного значения. Определенные сведения о Ф. Дикуне содержат протоколы судебного преследования, приговор и документы, свидетельствующие о его смерти.

Автор рукописи А. Павлов в течение нескольких лет собирал, анализировал и отбирал материал для своей книги. Основу ее составляют документы по истории Черноморского войска, хранящиеся в государственных архивах Краснодара, Москвы, Киева, Баку, Ленинграда. Активное использование автором достоверных источников в художественном изложении интересной, хотя и трагической судьбы Ф. Дикуна — вожака восставших казаков — придает описанию особую значимость. Книга А. Павлова восполняет пробел в освещении судьбы героя, воскрешает забытое имя незаурядной личности на фоне бурных событий конца XVIII века. Будем надеяться, что имя Ф. Дикуна оставит свой след в сознании и памяти нынешних поколений.

События в книге излагаются в хронологической последовательности, что дает возможность более полно воспринять личность ее главного героя.

Л. А. СОЛОДУХИН,

кандидат исторических наук, профессор.

Наследники запорожской сечи

А какого рода я, то всякий про то знает, Кто по свету с думкой бродит, о счастье мечтает.

Казацкая песня

С лета 1792 года и до осени 1793 года из междуречья Днестра и Буга, вошедшего в состав южных владений России после недавней войны с Турцией, на таманские и кубанские земли, пожалованные казакам заново созданного Черноморского войска, переселилось 25 тысяч душ «мужска и женска пола». Путь их лежал морем и сухопутьем, люди плыли на гребных лодках, шли пешком, ехали подводами и на подседланных конях. Одни из них, согласно воинскому порядку, передвигались в полковых колоннах во главе со своими старшинами, другие следовали с семейными обозами, стадами домашней живности. Но и те, и другие были при оружии: с саблями, ружьями, пистолями, пиками. У переселенцев имелось немало артиллерийских орудий среднего и малого калибра.

Одетые в разноцветные свитки, широкие шаровары, с оселедцами на головах — сыны вольного казачества представляли из себя живописное зрелище. В мужское пестрое убранство и снаряжение вливалась мозаика белых, желтых, синих и иных платков и платьев казачьих жинок и девчат, холстинная пестрядь стариков и старух, рассте- гань малолетней детворы. Пыль, дождь, солнцепек, морось — ничто не могло остановить эту массу искателей лучшей доли с характерами усердных трудяг, бунтарей и вольнодумцев.

Четырьмя основными потоками выплеснулись казачьи волны к древнему поселению на Таманском полуострове — Фанагории, и в самый крутой изгиб бешено мчащей свои воды реки Кубани — к Карасунскому Куту, где полтора десятка лет назад полководец Александр Суворов основал военный пост Ореховатый. С той поры турки до их поражения в последней войне вновь владели этой землей, изрядно она запустела.

Вокруг простирались необозримые заросли трав, а в прибрежных топях степных рек и озер, в лиманах Причерноморья и Приазовья сплошной стеной под ветром качались камышовые джунгли с мириадами малярийных комаров и иного гнуса, нещадно донимавших все живое. И все же южные кубанские черноземы неодолимо притягивали к себе людей, как магнит. Весна, лето и осень соткали здесь будто нескончаемый радужный праздник жаркого солнца, нередких и обильных дождей, щедрых урожаев хлеба, винограда, огородной и садовой всякой всячины. Влекло сюда обилие водоемов и рыбы в них, раздолье для охоты на диких животных и птицу. А зима — будто сон на рассвете: пришла и тут же ушла, нет ее, как правило, мягкая, короткая, лишь в отдельные годы дающая знать о себе по — настоящему.

Тот благодатный уголок природы россияне знали давно — почитай восемь веков, со времен основанного ими Тмутараканского княжества, собрата Киевской Руси. Захирело, забылось былое, да не совсем. В пору царствования Петра I не здесь, так рядом — по низовьям Дона да по Каспию до Дербента — прошлись с победами русские войска. Попозднее — пролегла их Кавказская оборонительная линия у Моздока и Ставрополя до крепости Суворовской, что звалась затем крепостью Усть — Лабинской. Возвышалась она на безлесном, головокружительном крутоя- рье, нависшем над рекой. По ее бокам, вправо и влево, маячили сторожевые вышки с постоянными наблюдателями. Отсюда, как на ладони, представала взгляду многоверстная низменная равнина с поселениями и кочевьями черкесов и ногаев, подданных турецкого султана.

Теперь от этой крепости до впадения Кубани в Черное море образовывалась новая кордонная линия, тут шла граница, закрепленная Ясским договором с Турцией. И обживать ее, и охранять поручалось выходцам из Запорожской Сечи, временно обитавшим на последней своей территории — в наспех заселенных казаками Слободзее да Алешках, Солонихе да Гниле, Терновке да Песчанке, Чич- калее да Карагаше, а всего — в 24 пунктах проживания, отведенных князем Потемкиным без санкции государыни и сената. «Светлейший» не страдал избытком альтруизма, он скорее был расчетливым прагматиком. Пока шла последняя война с турками, он не раз удостоверился в надежности, преданности и доблести запорожских казаков, поступивших к нему на службу. Очаков, Измаил, Хаджибей и длинный ряд других с бою взятых городов и крепостей у турок — то заслуга не только русской армии, но и лучшей части запорожского казачества, оставшегося верным единой родине — России. Оттого Потемкин приблизил к себе его лихих предводителей — Сидора Белого, Захария Чепе- гу, Антона Головатого, десятки других полковников и есаулов.

И хотя уже ушел из жизни, по выражению поэта, «странный Потемкин», но его воспылавшая приязнь к казакам сохранилась, перешла на влиятельных сановников и самою императрицу Екатерину II. Их храбрость, мужество и находчивость в минувшей кампании против турок отмечал в реляциях Суворов, его боевые награды удальцам приходили на Кубань даже тогда, когда сам он находился в далеком италийском походе, преодолевая со своими чудо — богатырями заснеженные и неприступные Альпы.

Не простым и скорым оказался вывод черноморских казаков в пределы Кубани. Выселенные из Запорожской Сечи в Приднестровье и Прибужье, они тут же попали в поле зрения царских помещиков, стремившихся умножить число своих крепостных, побыстрее обосноваться в новых имениях. Множество предлогов придумывалось ими, чтобы задержать у себя даровую рабочую силу.

С тем большей настойчивостью войсковое правительство принялось за осуществление проекта переселения казаков на Тамань и Кубань. Казацкая масса оказывала на него все возрастающее воздействие. Когда же ранней весной 1792 года в Санкт — Петербург отправилась делегация ходоков во главе с войсковым судьей Антоном Головатым — людей охватило всеобщее нетерпение.

— Хоть бы поскорее матушка — царица вняла нашим просьбам о переселении, — ходила молва по паланкам.

Но шло время, а Головатый с доверенными лицами продолжал пребывать в отлучке, от него пока не поступало желаемых сообщений. Не в пример санкт — петербургской делегации слободзейцев утешала, даже вдохновляла и подзадоривала команда казаков, отправленная той же весной по другому маршруту — на Кубань и Тамань для обследования новых земель, еще при князе Потемкине определенных к поселению Черноморского казачьего войска. Команду повел зять Головатого войсковой есаул Семен Гулик. У того дела двигались веселее. Гулик проехал по всей пограничной линии будущих черноморских владений и остался весьма доволен осмотром местности. О том он и слал, не ленясь, обстоятельные депеши кошевому батьке Чепеге и судье Антону Головатому. А уж из войсковой канцелярии добрые вести растекались по всей слободзейской округе.

По результатам своего обследования запрограммированной территории первое письмо Гулик отправил из Ставрополя 16 мая, затем он же из Георгиевска сделал сообщение на имя Кавказского генерал — губернатора И. В. Гудо- вича. Спустя месяц, уже находясь в карантине на Тамани, он, не скрывая своего настроения, извещал казачий кош:

«Земля от самой Черной Протоки, где Копыл, до написанных в инструкции речек… так способна, что для поселения, хлебопашества, скотоводства, сенокосов, рыбной ловли и прочего лучше быть не можно, да и лесов под Кубанью много, и воды добрые».

Западали те благие вести в сердце и душу восемнадцатилетнего паренька Федора Дикуна, что проживал в одной из многолюдных паланок — Головкивке, представлявшей собой главное средоточие казачества Васюринского куреня. Был Дикун темно — рус, с карими выразительными глазами, выше среднего роста. От покойной матери унаследовал густые, пушистые брови, сходящиеся на переносице, от отца — крепкое, мускулистое строение, быстрый шаг и неравнодушное восприятие всего окружающего.

Федор остался один, без родителей. Его отец одним из первых запорожцев вступил добровольцем в волонтерскую команду Антона Головатого и погиб в бою с турками. А мать умерла от тяжкого горя и переживаний — так она любила своего ненаглядного и дорогого мужа Ивана, лы- царя из лыцарей, весть о кончине которого буквально сразила ее, совсем еще молодую казачку — певунью.

— Остался ты, Федя, круглым сиротой, — сказал ему

куренной атаман Яким Кравченко. — Нет у тебя отца и матери, нет и близких родственников. Теперь тебе их полностью заменит наше казачье товариство. Держись всегда запорожских традиций, вольную волю не забывай и друзей не предавай.

— Спасибо за наказ, — отвечал Дикун. — Справедливостью не поступлюсь.

И вот, наконец, в войско специальный гонец доставил из Санкт — Петербурга письмо Антона Головатого от 16 июля. По распоряжению кошевого послание его ближайшего соратника в правлении зачитывалось вслух:

«Слава всевышнему Богу, — говорилось в нем, — мы от Ея Величества в просьбах войсковых получили все желаемое с хорошим концом».

Ну а далее облеченный высокими полномочиями войсковой судья предлагал подробную инструкцию, в каком месте и в каком порядке встречать его при возвращении в Слободзею. Головатый писал:

«Не упустите о сем оповестить как военных, так и поселян Черноморского войска, дабы они собрались на встречу как можно больше».

И в коше все закрутилось, как по мановению волшебной палочки. Чепега отдал приказы полковникам Письменному и Кордовскому обеспечить прибытие в Слободзею из паланок занаряженного числа казаков и подвод, пригласил на торжество Екатеринославского архиепископа Амвросия, обещал ему для проезда выделить лошадей. А приказом от 11 августа 1792 года обязал всех жителей ближайшего селения Кучурган явиться на церемонию встречи делегации в Слободзею, где предстояло зачитывать грамоту Екатерины II о даровании черноморцам новых земель и вообще со всей подобающей значительностью отметить это выдающееся событие.

Наступило утро 15 августа. Уже в 7 часов в селе Кучурган собрались толпы народа. Вдоль почтового тракта, по обе его стороны, пространство заполняли строевые казачьи части, массы поселян, наслышанных о царской милости и большой дипломатической находчивости войскового судьи.

Как и регулярные войска, с ружьями выстраивалась и команда молодиков, в которую был включен Федор Дикун. Он придирчиво подогнал на себе одежду, до блеска начистил сапоги, на голову водрузил курпейную шапку, сшитую еще при жизни родителей.

Под свежим утренним ветерком на дулах ружей бывалых воинов и молодиков трепетали разноцветные флажки, придавая вытянувшимся до самой слободзейской церкви шеренгам форму живой колышащейся изгороди. Согласно полученной инструкции военнослужащие и молодики запаслись боеприпасами для стрельбы. Стоя локоть к локтю, негромко вели беседу о том, какой знатный салют ожидался.

— Посалютуем сегодня от души, — делился своими мыслями Дикунов одногодок из Головкивки Никифор Че- чик. — По такому случаю и гарматы загремят, будто небесный гром.

И, склонившись к Дикуну, спросил:

— А тебе нравятся такие канонады?

— Почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил Федор, тут же добавив: — Это не война, а торжество, от салютов люди не гибнут.

Устремив глаза на окраину Кучурган, Федор толкнул локтем своего разговорчивого друга:

— Давай помолчим. Смотри, к нам всадник приближается.

И верно. Пришпоривая коня, на хорошей рыси, в плотный людской коридор въехал посыльный судьи Головатого, следовавшего со своим кортежем на некотором удалении.

— Едут, едут! — звонким, чистым дискантом оповещал молодой казак мир честной о прибытии миссии черноморцев аж из самого Санкт — Петербурга.

В монументальной позе вблизи церкви застыл кошевой Чепега у покрытого тканым турецким ковром походного стола, в сосредоточенном безмолвии рядом с ним поджидали войскового судью многочисленные старшины, кое‑кто из них держал в руках войсковые и полковые знамена, перначи, трости, а на груди особо отличившихся посверкивали ордена и медали российского и иноземного достоинства.

По правую сторону от стола в торжественном облачении сосредоточилось духовенство. Вокруг же светской и духовной знати плотной массой толпилось население Сло- бодзеи и окрестных паланок.

Сюда и держал направление Головатый. Он сошел с фаэтона и, сопровождаемый четырьмя штаб — офицерами, сквозь строй казаков размеренным шагом двинулся на

встречу Чепеге. Его порученцы — офицеры шли впереди, неся на широком позолоченном блюде каравай хлеба под парчовой накидкой, присланной Екатериной II. А уж сам Антон нес на другом пожалованном блюде царскую солонку и монаршьи грамоты черноморцам.

Не забыл судья в выгодном свете показать людям и своих младших сыновей. Если одного из старших — Александра он недавно отправил в Санкт — Петербург под покровительство высоких особ и дальнейшего прохождения с их помощью обучения морскому делу, то младшие Афанасий и Георгий сейчас находились при нем и выполняли весьма почетные поручения. Афанасий на вытянутых руках нес кошевому приветственное письмо по случаю устраиваемого торжества, а Георгий — всемилостивейше пожалованную атаману саблю, усыпанную драгоценными каменьями.

— Хоть недешево стоит голова у нашего Антона Голо- ватого, а атаманова дороже, — скаламбурил другой молодик — головкивец Андрей Штепа. — Так, Федя?

— Так, — согласился Дикун. — Что дано природой, не отнимешь всем народом.

Еще только когда судья поравнялся с выстроенным войском, над степной округой прогремело три пушечных выстрела. Орудийный и ружейный салюты продолжались и тогда, когда Головатый величественно, в строгой сосредоточенности, приближался к кошевому атаману. Пальба стихла при встрече обоих казацких предводителей. Головатый передал Чепеге высокую грамоту и монарший подарок — хлеб и соль, которые тот с чувством поцеловал и водрузил на украшенный стол. Затем судья, взяв из рук сына — подростка пожалованную атаману саблю, припоясал ее к шелковому кушаку владельца. Лишь после этого

3. Чепега подал царскую грамоту войсковому писарю Т. Т. Котляревскому:

— Прочтите народу, да погромче и повыразительней.

Нет, не соловьем заливался писарь. Он читал документы весомо, с внушительным видом. Кроме высочайшего указа Екатерины II от 30 июня 1792 года, оглашалась специальная грамота, в которой перечислялись заслуги войска, учрежденного «покойным генерал — фельдмаршалом князем Григорием Александровичем Потемкиным — Таври- ческим». Войско, по словам императрицы, «приобрело особливое наше внимание и милость». И задача на него возла — галась непростая: «бдение и стража пограничная от набегов народов закубанских». «Мы, — говорилось в грамоте, — …желая воздать заслугам войска Черноморского утверждением всегдашнего его благосостояния и достижения способов к благополучному пребыванию, всемилостивейше пожаловали оному в вечное владение состоящий в области Таврической остров Фанагорию со всею землею, лежащею на правой стороне р. Кубани от устья ее к Усть- Лабинскому редуту, так чтобы с одной стороны р. Кубань, с другой Азовское море до Ейского городка служили границею войсковой земли».

И много чего другого огласил Котляревский из той гербовой бумаги. Какие блага даровались казакам! Невозбра- ненные права на занятия землепашеством, охотой и рыбной ловлей, добычей соли в лиманах Приазовья, торговлею горячим вином и иные промыслы. На содержание войска обещалось 20 тысяч рублей ежегодных ассигнований. Содержалось немало и других заманчивых посулов. А пока монаршие вердикты заставляли учащенно биться сердца простолюдинов.

Вслед за ознакомлением с указом и грамотой Екатерины II начался благодарственный молебен, потом новая пальба из ста одного орудия, казаки еще троекратно выстрелили из ружей «беглым огнем». Да за наследника престола Павла и всю царскую фамилию в придачу прогрохотал 51 орудийный выстрел с ружейным же салютованием.

Пожалованный хлеб был торжественно разломан на куски, один из которых определялся на вечное хранение в войсковую церковь, а все остальные раздавались в регулярные полки при коше, предназначались к отправке на Тамань для прибывших туда первых поселенцев, остаток передавался в дома атамана и войскового судьи для угощения старшин и казаков, устройства общего стола для гостей.

На зеленой траве возле церкви с доброй выпивкой и закуской старшин и заслуженных казаков ожидало еще пять праздничных столов. Никто из головкивских молоди- ков приглашения занять здесь место не получил, как и большинство их ровесников из других паланок. Федор Дикун, Никифор Чечик, Андрей Штепа, Иван Капуста и другие хлопцы, покучковавшись с парубками, направили свои стопы в один из слободзейских шинков, чтобы подкрепить силы после утомительной церемонии.

— Не огорчайтесь, хлопцы, — утешал своих спутников Федор Дикун. — Мы с вами не старшины, нам сойдет и покупная снедь.

Войсковое торжество имело продолжение на Тамани. По распоряжению Чепеги и Головатого сюда, к предводителю первой партии переселенцев в составе 3247 человек Савве Леонтьевичу Белому, отправился хорунжий Чернявский с группой казаков, дабы доставить копии царских документов, частицу освященного в церкви монаршего хлеба да 200 рублей войсковых денег на устройство праздничного обеда.

Белый 12 сентября собрал полки и личный состав гребной флотилии в Фанагорию и со всеми почестями принял посланца главных войсковых «батькив», после чего и совершилась казацкая трапеза с традиционными возлияниями. Но это проходило уже вне поля зрения слободзей- цев, многие из которых, в том числе и Федор Дикун, на тот день уже порушили свою оседлость и тоже отправились в далекий необжитой кубанский край.

До самого их отъезда с Тамани в Слободзею шли отрадные вести. И даже чудные и загадочные. К примеру, чего стоило одно только известие о находке казаками камня с древними письменами, подтверждавшими факт существования здесь старинного Тмутараканского княжества и открывавшими малый штришок о деяниях одного из тмута- раканских князей — Глеба Святославича — того, кто щепетильно измерял расстояние от Тамани до Корчева (Керчи).

По этому поводу Федору Дикуну очень близкий голов- кивский сосед, участник боевых действий против османов Кондрат Кодаш высказал такую мысль:

— Вот куда уходят глубокие корни нашей общей матери — Руси. И теперь она у нас одна, призывает к единству и сплочению. Жаль, призывы‑то от ее имени идут от вершителей людской судьбы, с которой они чаще всего и не считаются.

Глубокомысленное слово земляка не сразу уложилось в сознании юноши, и лишь позднее он определил, в чем ее суть. «В седую старину, — размышлял он, — главным оплотом всех славянских племен была Киевская Русь. Теперь молодая Россия задает тон всем живущим на ее территории народам. Особенно — с реформ и завоеваний Петра I. И нас, малороссиян и запорожцев, берет под свою

руку. Наверное, по — иному и не могло быть. Через обретения и утраты проходит жизнь всех народов и государств».

Как и большинство головкивцев, Кондрат Кодаш и его юный собеседник стремились поскорее попасть в список первоочередников на переселение, без проволочек заняться сбором в дальнюю дорогу.

Войсковая старшина чутко улавливала настроения казаков. С возвращением из Санкт — Петербурга судьи Головатого канцелярия коша заработала в еще более плотном и напряженном режиме.

Кошевой батько Захарий Чепега наставлял писаря Тимофея Котляревского, с кем он когда‑то товариществовал еще в Запорожской Сечи:

— Мы должны составить полные списки реестровых казаков и их семей безо всякой оплошки, по заслугам не только в новой, но и в старой Запорожской Сечи. Нам терять своих людей несподручно и невыгодно.

— Так и делаем, — с послушанием отвечал Котляревс- кий, наряженный в щеголеватый жупан с неизменными подвесками на шелковом поясе для чернильницы и хранения заостренных гусиных перьев.

Исполнительный Котляревский старался во всем потрафить новому атаману и его доверенному сподвижнику Головатому. Он торопливо взял со стола лист шероховатой, какой‑то пепельно — синей бумаги, испещренной вязью фамилий, названий паланок и куреней, подал Че- пеге:

— Вот смотрите, тут все идет по порядку.

Чепега поморщился, недовольно пресек писарский пассаж:

— Ты мне лучше прочти.

И только тут Котляревский спохватился. Батько‑то атаман был совсем неграмотен, к своим шестидесяти годам он не научился даже ставить свою подпись под документами, за которые отвечал целиком, единолично. На полях брани прославился Чепега, а по грамоте был беспомощен. Водил он казачью конницу против турок под Желтыми Водами и Очаковом, Браилом и Березанью, во многих других местах. Хитро, решительно командовал сорви — голова- ми, мастерски орудовал на скаку саблей и пистолем в конной атаке. Суровый военный быт заменил ему и грамоту, и семейный быт. Убежденный холостяк, он жил по обычаям Запорожской Сечи. И лишь в последние годы, войдя в

подчинение екатерининских вельмож, мало — помалу стал усваивать их повадки, и у него появилась жажда к чинам, званиям и наградам. Однако же многое у него сохранялось еще от того непритязательного батьки Хорько, каким привыкло его считать беспокойное, но верное товариство. Там, в Слободзее, Чепега хотя и обитал в добротном доме, но все равно его жилье зимой отапливалось таким же кизяком и соломой, как и у всех, даже маломощных казаков.

Жалковал старый закаленный воин по друзьям — сорат- никам, ушедшим к туркам, не скрывал этого чувства перед нынешними своими «письменными» помощниками:

— Не могли превозмочь обиду за разорение Запорожской Сечи. А как бы та боевая громада казаков спонадо- билась нам на Тамани и Кубани, останься они вместе с нами. Сила немалая, пять тысяч человек, да все как на подбор.

Прослышав о возвращении в Слободзею из русской столицы кошевого посольства и благополучном исходе его переговоров на вывод казаков и их семей с одной южной окраины государства на другую, где крепостное право не успело пустить свои корни, многие сотни крестьян, мещан, служилого люда из малороссийских и даже поволжских губерний пожелали вписаться в реестры черноморских переселенцев, дабы избавиться от постылой подневольной жизни и найти себе счастье в неведомо далеком, заманчиво влекущем крае.

Перед 3. Чепегой и возвратившимся из Санкт — Петербурга А. Головатым писцы выложили целую кипу прошений. В отличие от давнего друга — атамана, предводителя казачьей конницы, мастер управления пехотой Головатый неплохо владел грамотой, даже сочинительством занимался. Под наигрыш бандуры и цимбал недурно импровизировал Антон Андреевич свои думки и сказания. Крепкого телосложения, рябоватый, он носил длинные вислые усы с сединой и желтым подпалом от люльки, раскуриваемой в минуты огорчений. Когда‑то давно, в невозвратные молодые годы, учился Головатый в Киевской бурсе, творил многие проказы. Затем махнул в Запорожскую Сечь и с той поры четверть века разделял ее взлеты и падения. В тридцать лет выбился он в куренные атаманы, да не како- го‑нибудь захудалого куреня, а одного из самых знатных — Кущевского, того самого, в товариство которого пожелал вступить сам князь Потемкин под именем Григория Нече — сы. А теперь вот на шестом десятке правил должность войскового судьи.

Антон Андреевич, сверкнув дорогим перстнем, взял со стола одно из прошений, поднес к глазам.

— Послушай, батько — атаман, — обратился он к Чепе- ге, — что тут люди добрые пишут.

И он стал зачитывать ходатайство бывшего казака Шкуринского куреня Давыда Великого:

«Служил я в войске Запорожском 20 лет. И был в минувшую с турком войну все время в походах. А после разрушения Сечи отбыл я из оной в Харьковскую губернию, в местечко Тарановку. Я имею к службе ревность и желаю в войске Черноморском навсегда службу продолжать. То прошу и о выводе моего семейства».

После прочтения письма судья спросил:

— Ну как, дадим согласие?

Чепега помедлил с ответом, потом сказал:

— Многовато лет прошло после его отъезда из Сечи. В последней‑то войне против турок этот казак, похоже, и не участвовал. Но все‑таки раньше воевал, наш человек, и фамилия его вызывает уважение. У нас в войске многие ее носят, есть даже полковник Иван Великий. Все Великие — исправные казаки. Пожалуй, надо похлопотать перед харьковским губернатором о выдаче паспорта этому просителю и зачислить его в наш реестр.

Но многие получали отказ. Список и без того подходил к своему пределу — 25 тысяч душ мужского и женского пола. Затевать тяжбы с помещиками не имело смысла, да и времени на это не оставалось. Хватало писанины по поводу вызволения тех казаков — бедолаг, кто после недавних военных баталий, лишившись котлового и вещевого кошта и не устроив своей судьбы в паланках, попал в положение наймитов — батраков. Помещики, купцы, крупные священники и иные богатеи вновь образованных Ека- теринославского, Таврического, Херсонского наместни- честв всячески удерживали их за якобы образовавшиеся долги, неотработку обусловленной барщины.

— Тикать отсюда поскорее надо, — гуляла невеселая молва по паланкам. — Иначе паны нас всех тут закабалят.

Атаман и его окружение ведали о нетерпеливом настроении казаков, потому со своей стороны принимали все меры к быстрейшему переходу на Кубань.

В тот день, когда Чепега и Головатый принимали решение по заявлению харьковского домового казака, к ним в кошевое правление с заметным волнением вошел молодой казак в легкой свитке. По всему было видно, что он чем‑то озабочен и ему надо перед кем‑то выговориться. Темно — русые волосы густой шевелюрой покрывали его голову, которую он, как и большинство сверстников, уже не брил и не оставлял на ней традиционного оселедца. Зачем юную красу портить? Здравая эта мысль широко распространилась и никого уже не шокировала, кроме пожилых, наиболее старомодных сечевиков. Они еще продолжали отдавать дань давнему обычаю. У нежданного посетителя брови почти срослись над переносицей, удлиненное худощавое лицо рельефно очерчивалось твердым подбородком. Пришелец на голову был выше атамана, но вровень грузному судье, который имел рост выше среднего. Юноша смело и безбоязненно глядел карими глазами на казачьих вождей, раздельно и ясно произнес:

— Меня зовут Федор Дикун. Могу я просить, чтобы меня выслушали со вниманием?

— Можешь, — изучающе глядя на молодого парубка, сказал атаман. Приказав младшему канцеляристу, усердно корпевшему над бумагами, подать табурет, Чепега добавил: — Садись, казак, и рассказывай, что тебя к нам привело.

Дикун сел на табурет и стал повествовать о себе и своей нужде:

— Я из Головкивки. У меня батько Иван загинул под Очаковом, при взятии острова Березани, а мать в прошлом году умерла. Хозяйства — никакого, одна хатка — развалюха осталась. В наймитах мыкаюсь.

— Так что же ты хочешь? — задал вопрос Чепега.

— Надеялся уйти на новые земли с первой партией переселенцев, с той, что отправилась вместе с полковником Саввой Белым. А наш куренной атаман меня не отпустил. Да еще говорит, что как я одинокий, то он меня оставит в паланке для охраны куренного имущества, когда все наши уйдут оттуда. Затем, дескать, прямая мне дорога в Хаджибей на строительство морской гавани.

Молчавший в момент этого разговора войсковой судья Головатый как‑то по — особенному рассматривавший юношу, наконец, подал свой голос:

— Видно, ты побаиваешься опоздать с переездом на пожалованные земли, лишиться там своего пая.

Лицо Дикуна залил румянец. Он вспыльчиво сказал:

— Ничего я не боюсь. Да и пай мне предвидится с малый шматок. Просто хочу поскорее перебраться на волю.

— Ну, не кипятись, — более дружелюбно заявил Голо- ватый, почувствовав неуместность своего предположения.

Он приблизился к юноше и, положив руку на его плечо, с участием в голосе добавил:

— Я ведь хорошо помню твоего отца Ивана. Добрый был казак, в моей добровольной волонтерской команде состоял в кампании под Березанью. Да и батько атаман, надеюсь, вспомнит его по Запорожской Сечи.

— Знаю, поэтому и явился к вам обоим, — с оттенком примирения вполголоса ответил Дикун.

Головатый мог бы многое поведать, как бесстрашно воевал его отец не только под Березанью, но и в других памятных местах. В последнем бою в числе первых волонтеров, еще не причалив к берегу, бросился с лодки в холодную воду островного гирла, а потом выбрался на берег и ринулся на приступ турецкой крепости. С группой других казаков Дикун — старший прорывался к крепостным воротам, с коротких остановок на бегу вел огонь из мушкета, а достигнув цели, пытался поджечь смоляной паклей окованный железом многослойный дубовый затвор. И тут с боковой башни один из турецких янычар пронзил его живот острой стрелой с ребристым стальным наконечником и оперением. Спасти храбреца не удалось, он умер на руках товарищей. Похоронили его на Березани сразу после штурма и взятия крепости. Отсюда совместно с регулярными русскими войсками казаки двинулись дальше, на Очаков и Измаил.

Но Антон Андреевич не стал вдаваться в воспоминания, хотя и были они свежи, незабываемы. Не захотел он бередить боль утраты у единственного сына одного из своих боевых сподвижников. Как можно мягче и ободряюще заверил:

— Не горюй, парень. Создадим Черноморскую Сечь на Кубани и заживем знатно. Не забывай, что ты наследник казацкой славы. И тебя судьба не обойдет.

Головатого, как часто бывало, осенило высокое красноречие, и он мог еще ввернуть и не такие громкие слова. Так же, как упроститься до самого заурядного косноязычия. Это искусство перевоплощения он блестяще продемонстрировал в трех поездках в Санкт — Петербург по де

лам прежней Запорожской Сечи и особенно — в только что завершившейся, когда и перед царицей, и перед сановниками представал то как тонкий дипломат, весьма кстати оперировавший кучей документов по срокам от Богдана Хмельницкого до князя Потемкина, то как чудаковатый, бесхитростный бандурист, сказитель и выдумщик, потешавший столичную знать.

Чтобы не заносило его дальше, Чепега, приземленный практик и признанный мудрец, поставил точку в беседе с несколько смущенным Дикуном:

— Зачисляю тебя молодиком в конный полк, пойдешь на переселение с моей партией казаков, которую я поведу сам лично.

— А скоро? — неожиданно оробев от столь категоричного заявления атамана, спросил Федор.

— Скоро. Как только уберем урожай в паланках до последней огудины. Добывай себе коня.

Войсковое правительство разослало циркуляры в па- ланки, чтобы переселенцы создавали запасы продовольственного зерна, муки, масла, сала, солонины, меда и прочего пропитания на время следования в пути и жительства в новых палестинах до следующего урожая. А чтобы его сотворить, предлагалось побольше захватывать с собой семян ржи, пшеницы, подсолнечника, кукурузы, гречихи, конопли, тыквачей, огурцов, помидоров и других культур, а для закладки садов — саженцев яблонь, груш, вишни, черешни. Разумеется, такое же указание было и по перегону скота — лошадей, коров, овец, коз и иной живности. Не забывался транспорт: предписывалось привести в порядок имеющиеся арбы и мажары, трофейные фуры и фаэтоны, всю грузоподъемную армаду.

Возвратившись в Головкивку, Федор Дикун по — новому взглянул на ее обитателей, выходцев по преимуществу из бывшего Васюринского куреня. До разговора с атаманом и судьей он как‑то не замечал приготовления своих односельчан к отъезду. А теперь к кому ни заходил — бросалось в глаза: люди и впрямь усердно собираются в дорогу, даром время не теряют. В мешки, мешочки, кульки ссыпались семена, в прикопках у левад топорщились с привялыми листьями верхушки тонких саженцев, от многих дворов потягивало острым дурманящим запахом. «Варенуху для придания бодрости соображают», — улыбнулся он.

Ему же самому было не до заготовок хмельного зелья.

Уже в который раз осматривал он домашние пожитки, оставшиеся от отца и матери. Ведерко для воды, ковшик, несколько глиняных макитр, рогач у печки, чугунок… Жалкий скарб!

Но все же сохранилось у него и кое — какое ценное наследство, его он берег, как зеницу ока. В потайном уголке, в простенке, на самом его дне, замуровал Федя материнский серебряный браслет и золотые серьги — подарок отца матери, привезенный им еще до рождения сына из бесшабашного набега на крымских татар, пытавшихся в очередной, в бессчетный раз прорваться в глубинные степи Украины и вновь взять в полон белых ясырей и ясырок для продажи их на шумных базарах Кафы.

Пригодились бы на будущее украшения матери, рано скончавшейся от тяжких дум и забот, кочевой и бесприютной жизни то близ Василькова и Грамоклеи, то уже здесь, в забугской стороне. «Мамо, мамо, — срывался шепот с уст Федора, — прости меня. Но мне ничего не остается делать, как продать милые тебе отрады, чтобы обзавестись строевым конем, иначе и от близкого похода меня могут отставить».

Думка‑то созрела, а как ее осуществить, Дикун не знал, не ведал. Не приходилось ему заниматься куплей — продажей. За свою короткую жизнь он познал азбуку черновой крестьянской работы, мог прилежно трудиться в поле и возле домашних животных, когда требовалось — рыбачить в озерах, больших и малых реках. Ну и от мастеровитых казаков перенял, хотя и не в совершенстве, сноровку плотницкого дела, иногда в куренной кузнице подменял молотобойца. Покойная мать подхваливала сына:

— За вечной службой нашему батьке Ивану наставлять тебя недосуг, так ты сам приглядывайся что к чему, учись у знающих людей.

Она не подталкивала его даже к начальному образованию, в простых семьях не хватало достатков на такую роскошь. И все же Федор схватил у знакомых сельских грамотеев азы счета, чтения и письма. Читал он по складам псалтыри да жития святых, писал — хуже, только печатными буквами, которые, увы, запомнил не все. В последние же полтора — два года после утраты родителей, оставшись круглым сиротой, молодой казак совсем подзапустил приобщение к грамоте, и она из его головы основательно выветрилась.

Из своей хаты, кособоко прилепившейся к хвосту го- ловкивской пыльной улицы, Федор вышел под вечер с намерением разузнать у соседей, кто из казаков может продать ему лошадь, а возможно, и обменять ее на материнский браслет и серьги. По небу, у темнеющего днестровского лесного массива с юга на север со стороны Черного моря плыли редкие легкие облака, позднее августовское уже не жаркое солнце клонилось к горизонту, а навстречу облакам, чуть ниже их, тяжело махая крыльями и издавая протяжное курлыканье, летела большая стая журавлей. Заглядевшись на ломаный журавлиный клин, Федор подумал: «Вот и мы, как птицы, полетим в неоглядную даль, что‑то нас там ожидает».

Решил зайти к Кодашам, они жили через два двора в ухоженной мазанке, к которой примыкал довольно большой огород. На нем из урожая уже почти ничего не осталось, все было убрано. Высились в аккуратном ранжире кулижки подсолнечных и кукурузных стеблей, копешки высушенных огуречных огудин и лишь кое — где на земле, в зарослях оплетин, рдели оранжевым отливом круглобокие тыквачи. Их хозяева оставляли на корню чуть ли не до Покрова.

Редко бывал Федор у Кодашей, а тянуло его сюда постоянно: люди хорошие, приветливые, от них всегда можно было получить разумный совет. Сам хозяин Кондрат Кодаш, «дядько Кондрат», как называли его Федор и все молодые казаки, сорока пяти лет от роду, располагал мужественной внешностью и трезвым поведением, под стать ему была домовитой хозяйкой его жена Ксения. Проворная, неугомонная, она блюла в доме чистоту и порядок, пока всего не переделывала за день — ко сну ее не клонило. Отъезд отъездом, а на огороде у нее не пропало ни былинки. Все растительные остатки она собрала на топливо.

Правда, не одна. Помогала ей дочка Надя. И мать, и отец по украинскому наречию ее имя произносили «Надия», как, впрочем, и весь головкивский люд. Четырнадцать годков исполнилось милой девушке. Нежное, словно ромашковый цвет, ее личико обрамлялось завитушками русых волос, сплетенных на затылке в крупную волнистую косу, спускавшуюся к урезу вышитой сорочки. Ресницы у синих глаз — что опахала крылатые. И все больше заглядывался Федор на ту, ни с чем не сравнимую красо — ту. Стал замечать, что и Надия проявляет к нему интерес. На последней вечернице сама первой заговорила с ним, поспрашивала, как живется — можется ему в одинокой хате.

С заметной робостью переступал Федор соседский порожек, подправленный глянцевитой доливкой. Таким же перед ним открылся и пол в горнице. В ней находились мать и дочь, занятые рукоделием, Кондрат не возвратился еще с поденной работы.

— Мир вашему дому, — остановившись в дверях, произнес Федор. — Хотел увидеть дядьку Кондрата, а оказывается, вы одни, без хозяина.

Ксения торопливо отложила вязальные спицы на стол и, улыбаясь гостю, с радушием пригласила:

— Проходи, Федя, садись.

Наде шепнула:

— Принеси взвару из погребка.

Дочка, будто легкая пушинка, упорхнула из горницы, а спустя несколько минут возвратилась, неся в руке наполненную доверху гончарную кружку с янтарным напитком.

— Это тебе, Федя, попей нашего взвару, — сказала мать. А Надя протянула кружку гостю. Поблагодарив за угощение, Дикун с наслаждением выпил содержимое — таким вкусным оно было. И, наверное, вдвойне от того, что подносила взвар такая чудесная девушка, от которой трудно было оторвать взор.

— Что же ты хотел сказать Кондрату? — перешла к житейским делам хозяйка мазанки. — Может быть, и я пригожусь в твоих хлопотах?

Какое‑то мгновение Дикун чувствовал себя скованно, затем с определенностью ответил:

— Действительно, и ваша помощь понадобится.

И он подробно рассказал о посещении кошевого атамана, своей просьбе к нему, о затруднениях в обзаведении конем и возможности его преодоления. Только вот с чего и как начинать, к кому обращаться со своей докукой об обмене оставшихся после матери украшений, он не имел представления. В этом и требовалось содействие Кодашей.

Ксения на минуту задумалась, что‑то перебирая в памяти, а затем с чисто женским чутьем сделала предположение:

— Охочие до всяких диковинок дочь и невестка хорунжего Ивана Тарановского. У их семьи с десяток лошадей пасется в табуне. Да уж больно прижимист хорунжий.

Недаром за ним тянется его же присказка: охолонь, а я согреюсь.

Пришедший с работы Кондрат, поздоровавшись с Дикуном, охотно вступил в разговор:

— Давай, Ксеня, займись обработкой женской половины Тарановских, а я примусь за хорунжего. Авось соблазним.

И, обращаясь к Федору, подытожил:

— А ты принеси браслет и серьги, посмотрим, каковы их достоинства.

В тот же день юноша показал их Кодашам и даже отдал. «Доверяю вам самим довести до конца обмен, если он получится», — заявил он.

Кондрат и Ксения, внимательно рассмотрев украшения, пришли к выводу, что их стоимость подороже, чем цена даже самой лучшей лошади. И это вселило в них уверенность в успехе переговоров с Тарановскими. Спустя пару дней Кодаш сам зашел к Федору и, не скрывая своего приподнятого настроения, сообщил:

— Уломал я Тарановского. Но кочевряжился он только для вида: сразу определил, что сделка выгодная для него и его семьи. Пойдем завтра к нему выбирать коня.

Так Федор из безлошадного казака превратился в обладателя гнедой резвой кобылки — четырехлетки с белой челкой на лбу, уже объезженной, но пока еще не знавшей хомута и тягловых орудий земледелия и извоза.

Благодаря стараниям Кодаша, получил он в придачу от хорунжего подержанное, но еще крепкое седло и уздечку. Оставалось распорядиться остальным мало чего стоящим имуществом, а затем немешкотно подаваться в Слобод- зею, где уже сколачивалось два пеших и два конных полка, гуртовалось несколько семейных обозов. О своей хатке — времянке Федор нисколько не сожалел: она от ветра могла в любой момент упасть наземь. И всякое хламье не собирался тащить в дальнюю дорогу. Тем более своей‑то подводой он не располагал. Иное дело его земляки: у большинства из них насчитывалось не менее пары волов и пары лошадей с упряжками.

Дикун перебрал свое достояние, ветошь безжалостно спалил на огне, а кое‑что пригодное в быту увязал в мешковину, вытканную когда‑то его матерью. Сюда он плотным бруском спрессовал свою одежду, отдельно разместил инструмент — топор, пилу, молоток, зубило, рубанок,

обмотав поклажу прочной веревкой. «А куда все это я приткну и кто станет заниматься доглядом? — не давала покоя возникшая закавыка. — Сам‑то я с полком буду двигаться».

Надумал было снова обратиться за помощью к Кода- шам, но отверг этот вариант. Посчитал неудобным дважды обременять своими просьбами. К тому же подводу они могли снарядить только одну, а значит, и взять с собой далеко не все даже свое имущество. Как же быть? Пошел договариваться с другим соседом — Калеником Заяренко. У того вроде намечалось снаряжение двух подвод — конской и воловьей, глядишь, хозяин и хозяйка войдут в его положение и разрешат разместить его скромную поклажу.

У Заяренко молодой казак нашел понимание и согласие на транспортировку его невеликого груза.

— Возьмем и присмотрим в дороге, — пообещал Кале- ник.

Он уже знал, что Дикун обзавелся конем и таким образом выполнил условие, поставленное ему атаманом. Посоветовал:

— Поскорее подавайся в Слободзею, оттуда начнется отправка второй партии. И мы скоро там будем.

Атаман Чепега должен был вести с собой основной костяк служивого войска, частично — семейных казаков. В дорогу он брал атрибуты атаманской власти, канцелярию, в лице Головатого оставлял доверенное лицо для связей с херсонским генерал — губернаторством и дальнейшего снаряжения в поход других партий переселенцев и перегона скота.

Дикун приехал в Слободзею на своей кобылке Розке в конце августа, когда там уже царила оживленная предотъездная суета. У дворов кучковались переселенческие обозы, в войсковое правительство то и дело сновали казаки- посыльные и офицеры — порученцы, улицы местечка оглашались голосами людей, ржанием лошадей, мыком волов и коров, блеянием овец. В этом содоме и гоморре, казалось, невозмутимым оставался лишь атаман Захарий Чепега.

Выходя изредка на низенькое крылечко кошевой канцелярии, отличавшейся от всех других слободзейских строений разве что более свежей соломенной кровлей, он по- сократовски хмурил свой лоб и произносил:

— Великое переселение народов. Ни дать ни взять.

И хотя умело скрывал свои треволнения старый воин, нет — нет, да и срывался он на запальчивый тон и окрик, когда что‑либо не ладилось.

Вот он увидел, как один из подвыпивших казаков пытается в одиночку вкатить по наклонной доске на свою подводу пузатую, из‑под солений, деревянную бочку. Не так уж была она и тяжела, но из‑за потери равновесия и неверных движений низкорослого, средних лет слободзей- ца бочка, не достигнув предназначенного ей места, катилась вниз, сбивая с ног хозяина. Бочка — в одну сторону, казак — в другую. И так раз за разом.

Хмыкнув в усы, атаман во всю мочь гаркнул:

— Что ты, стервец, вытворяешь! А ну иди проспись и не показывай нам свои фокусы.

То атаманское вмешательство — одно из многих для наведения порядка, — пустячный эпизод. Чепегу не покидали куда более серьезные дела и заботы. Перед отправлением в неизведанный путь его особо волновала обстановка на новых землях. Как ведут себя турки, ногаи, черкесы на границе, что поделывают казаки в Фанагории, приведенные туда Саввой Белым и зятем Головатого — Семеном Гуликом, уполномоченным центрального правительства, государственным советником Павлом Пустош- киным? Эти и другие мысли постоянно теснились в голове, не давали покоя.

Некоторые сведения атаман почерпнул из ведомости, доставленной от расторопного Гулика, в которой тот подробно описал состояние пожалованных черноморских владений, контуры размещения на них куреней и кордонных постов, нелестно отозвавшись при этом о грунтовой дороге от Фанагории до Карасунского Кута, заброшенной с тех пор, как ею перестали пользоваться полки суворовского экспедиционного корпуса. Но ведь тем сведениям — давность в несколько месяцев. А что происходит в тех местах на сию минуту? Никто из отъезжающих об этом не знал.

Памятливый, цепкий взгляд атамана приметил подъезжающего на коне к кошевой резиденции уверенно сидящего в седле молодого казака. «Это, кажись, Дикунов сын, который недавно приходил ко мне и Головатому», — подумалось Чепеге. В ту же секунду он услышал звонкий юношеский голос приблизившегося всадника:

— Батько атаман! Я прибыл к заступлению на службу.

Чуть полюбовавшись молодцеватым видом парня, кошевой неторопко, с одобрением, сказал:

— Очень хорошо. Принайтуй коня к коновязи и заходи в правление.

Дикун мигом исполнил приказание, явился на беседу в штабную хату. Чепега отдал распоряжение, чтобы его зачислили в реестр на переселение и в списочный состав команды молодиков, определили ему воинский кошт. Поступал он в непосредственное подчинение тридцатилетнего хорунжего Игната Кравца, бывалого и задиристого вояки, не слишком чтившего большое начальство. Плотного сложения, с крупными покатыми плечами, белесый крепыш носил при себе неизменный пистоль, а сбоку у широких шаровар — сыромятную плетку, которой он не раз потчевал злючих собак. По натуре деятельный, он требовательно относился к своим подчиненным, за короткий срок делал из новобранцев толковых и умелых воинов. За эти качества и ценил его кошевой, мечтавший по образу и подобию дорогой ему прежней Сечи возродить в новом войске подготовку пополнения через команды молодиков.

Когда было покончено с канцелярскими формальностями, Чепега подозвал к себе Дикуна и с какой‑то редкой для него проникновенностью повел речь, начав ее с недавней встречи:

— Верно предположил судья Антон Андреевич, что я припомню твоего отца. Вспомнил, да еще как: по двум войнам с турками. Среди сотен и тысяч казаков, с кем мне доводилось ходить супротив неприятеля, твой батько выделялся отменным бесстрашием и находчивостью. Кон- но и пеше умел воевать. Будь таким, как он.

Помолчав, добавил:

— Ты лицом на него похож.

— Спасибо, батько кошевой, на добром слове, — вытянувшись в струнку, с волнением ответил Федор. — Отцовской фамилии не посрамлю.

— Ну а теперь отправляйся в команду, — уже приказным служебным тоном распорядился Чепега. — Прилежно постигай военное дело. Времени для сколачивания полков осталось в обрез, всего неделя.

Молодик нашел Кравца за околицей селения, на вытоптанной дочерна толоке, где хорунжий, по армейскому званию подпоручик, а позднее сотник и есаул, усердно обучал свою команду боевому применению пики в пешей

и конной атаке. Пика с вооружения еще не снималась, и владеть ею требовалось в совершенстве.

— Зазеваешься в бою, не упредишь удар противника — и тебе хана, — зычно вразумлял Игнат юное воинство.

Он подходил то к одной, то к другой группе обучающихся, показывал, как следует держать пику и делать выпады для резкого укола, быстро извлекать ее из тулова неприятеля, наглядно имитированного по всему плацу в виде разлохмаченных соломенных чучел. Не всякий мог с налету совладать с громоздким оружием. Пика по длине превышала сажень, попробуй‑ка развернись с ней! Игнат передыху юнцам не давал, тренируя их до седьмого пота.

— Не ленись, подтянись! — покрикивал он на своих подопечных.

Завидев подъехавшего близко к нему Дикуна и предположив в нем гонца из кошевой канцелярии, отрывисто и резко спросил, отирая рукавом пот со лба и шеи:

— С вызовом меня к атаману?

— Никак нет. С приказом о моем зачислении в команду.

— Тогда коня — табунщикам, а сам — на плац.

И началась для Федора ускоренная, жесткая наука побеждать. Он попал в команду последним, пришлось многое наверстывать. Ребята — кто постарше, кто помоложе — с радостью приняли его в свою боевую семью. С неунывающим настроением, даже с азартом, делались ружейные приемы, сабельная рубка и все тот же тренаж с пиками.

В завершающий день занятий Игнат Кравец перед всем строем даже отметил Дикуна:

— Не только догнал всех остальных, но кое — кого и превзошел.

В расцвете нерастраченных физических сил, одухотворенные стремлением честно послужить товариству, молодики в пределах возможного овладели воинскими навыками, с горделивым сознанием исполнили перед ним свой первый долг. Сложнее давалась им вроде бы простая арифметика — титулование своих командиров и начальников.

В возрожденном казачьем войске причудливо переплелись чины и ранги от ушедшей в прошлое Запорожской Сечи и приобретенные заново от официально принятой воинской номенклатуры регулярной русской армии. Не так‑то легко они запоминались! В два — три, а то и в четыре колена строилось произношение.

Тот же кошевой атаман Чепега именовался еще как

секунд — генерал — майор армии и кавалер, войсковой есаул Гулик — майор армии и кавалер, его тесть, войсковой судья Головатый — бригадир и кавалер, и так — по всей служебной лестнице. В списках значились капитаны, поручики и подпоручики, сиречь есаулы, сотники и хорунжие, а младший комсостав насыщался сержантами, капралами и фельдфебелями. И только рядовых казаков солдатами еще не называли. Зато одежда и вся обмундировка в коше — все теснее сближались с экипировкой регулярных войск. Ничего не попишешь — жернова времени работали на централизацию государства российского, усиление его могущества, унифицировалась вся система воинской службы.

Черноморцы восприняли нововведения без особого энтузиазма, но и без излишнего ропота:

— Раз так надо, значит, надо.

Старшина же была вообще на седьмом небе от новых звучных наименований своих командирских чинов, открывавших доступ к очередным воинским должностям, наградам и повышенному жалованью.

С каким‑то необъяснимым трепетным чувством ожидал Федор приезда в Слободзею Надии Кодаш. Ничего еще не было сказано друт другу, никаких намеков на взаимность не произносилось, а при одном воспоминании о ней — теплело у него на душе, веселее хотелось смотреть на все происходящее. На ум не приходило мыслей о зарождающейся первой любви, но, наверное, он как раз и переживал такое состояние.

В предотъездный вечер, обходя массу подвод, заполнивших всю Слободзею, юноша наконец‑то увидел семью Кодашей, раскинувших полог сбоку мажары для устройства на ночлег. Надя широко распахнула свои дивные ресницы и певуче произнесла, обращаясь к отцу и матери:

— Мы о нем только что говорили, а он вот — легок на помине. Здравствуй, Федя.

И она смело подала ему руку в знак приветствия. А потом Надя заинтересованно принимала участие в беседе ее родителей с Федором. Всю семью привлек его рассказ о начавшейся службе в войске, о сформированных конных и пеших полках, их назначении при переходе на Кубань. Конечно, полных подробностей он не знал, лишь отрывочно уловил отдельные штрихи из разговоров своих командиров.

— На пути нашему войсковому табору, — объяснял казак предстоящее его передвижение, — предвидятся переходы и по пустынным пространствам. Там еще всякие племена — народы кочуют, есть немирные, какие могут напасть и наделать много беды. Казачьи полки и должны нести охрану всей переселенческой колонны.

— Ой, как страшно, — с неподдельным испугом воскликнула Надя, инстинктивно прильнув к матери. — Говорят, в местах поселения нас будут подстерегать неменьшие опасности.

— Ничего, Бог не выдаст, свинья не съест, — с усмешкой успокоил ее отец. — Казаки и не такое видывали.

Из желания увести разговор в более спокойное русло Надина мать Ксения попросила Федора сообщить, что слышно о дальнейшем употреблении строевых полков после их прибытия на Кубань.

— Не могу поручиться за правдоподобность, — ответил он, — но слухи идут, будто там их расформируют, казаков распустят для жительства в куренях и службы на кордонной линии.

На западе занималась вечерняя зарница, блики заходящего солнца скупо освещали улицы и дворы селения, вспыхивали и гасли на подводах казаков, примостивших сверху медную и глазированную кухонную утварь, вытягивали в нити длинные тени от деревьев. Всюду — многолюдье, даже в степи, где устроились те, кому в Слободзее свободного клочка земли не осталось. И стлался над пожелтевшими травами сизоватый дымок, исходивший от разведенных костров, булькотело в закопченных казан* ках домашнее варево на семью, а то и две — три сразу. То там, то здесь звучало призывное: «Вечерять!» Чаще всего этот женский клич адресовался вихрастым мальцам — каза- чатам, беззаботно поглощенным своими играми.

Неподалеку от подводы Кодашей возле широкой мажары собралось десятка два девчат и парней, образовавших плотный круг, из средины которого доносился неясный перезвон бандуры и приглушенный голос певца.

Надя встрепенулась и тут же стала тормошить отца и мать:

— Да это же кобзарь — бандурист. Разрешите, я пойду туда с Федей.

Возражений не последовало, юный казак и казачка через несколько минут уже стояли в рядах слушателей,

число которых прибывало и прибывало. Появился тут и Каленик Заяренко.

— Как нельзя кстати встретил тебя, — пожал он руку Федора. — Можешь не беспокоиться, поклажа твоя улеглась в наш скарб, как влитая.

— Благодарю, — со всей признательностью сказал Дикун. — У меня как гора с плеч упала.

Внимание переключилось на кобзаря. Федор и Надя, Заяренко и другие слушатели умолкли, как завороженные. Музыка и песни, будто волшебные чародеи, тревожили сердца людей. Никто из них не нарушал льющихся мелодий. Присутствующим уже было известно, что перед ними исполняет свои думы заслуженный и всеми уважаемый старый казак — голота Василь Кромполя, отдавший Сечи годы и годы своей долгой жизни. Бурная лихая молодость и зрелость давно остались позади, но не забылись походы, раны, лишения и обиды на власть предержащих, помнились злодеяния ворогов. Кромполя не понаслышке ведал о колиивщине и ее вожаках Зализняке и Гонте, на себе испытал пленение и побег из турецкой неволи, притеснения польских магнатов и шляхты, веками глумившихся над сотнями тысяч украинцев по обе стороны Днепра.

Стар он стал, восьмой десяток разменивал. Но памятью и голосом все еще не был слаб. А каким Кромполя раньше слыл, с какой легкостью отплясывал метелицу да журавля — про то помнили немногие оставшиеся в живых его сверстники. Ходил теперь старец от паланки к паланке, иногда забредал и подальше, кормился — кто чего даст, на ночлеги и краткие постои тоже устраивался у добрых людей, принимавших кобзаря с дорогой душой.

И на этот раз отказа не получил. Кто‑то заботливо установил тополевый чурбачок перед хатой, у нагруженной подводы, и он, заняв приготовленное сиденье, по просьбе молодежи принялся изливать в своих думках народную бывальщину, с ее болями и страстями. Седовласый, в полинялой серой свитке и истертых шароварах, он бережно держал на коленях округлый остов инструмента, снизу и сверху перебирая пальцами на его деке звучные струны.

Начал с пролога:

Струны мои золотые, сыграйте мне тихо.

Пусть казак не тяготится, позабудет лихо.

2 Заказ 33

Одна за другой то печально, то с нарастающим торжествующим аккордом плыли в вечернем воздухе мелодии кобзаря. Закончил он песней про удаль казацкую:

С днепровских порогов До Крымского вала Казацкая сабля Врагов доставала.

Нас турки страшились И польские паны,

Когда мы возмездье Несли в эти страны.

Цену их полона И рабства мы знаем!

Но дух запорожцев Всегда несгибаем.

Безмолвие в толпе слушателей прервалось одобрительными восклицаниями и хлопками в ладоши. Надя отделилась от Федора и Заяренко, выбежала на середину круга

и, приблизившись к кобзарю, громко поцеловала его в небритую щеку:

— Какое счастье слушать ваши думки, — в порыве признательности взволнованно вымолвила она.

Наутро 2 сентября — 15 сентября по новому стилю — центр Слободзеи возле войскового правительства заполнялся множеством людей. Все взрослое население, детвора стекались сюда. Ожидалось молебствие по случаю отъезда чепеговской партии переселенцев, напутственное слово атамана. К девяти часам тут образовалось целое людское половодье.

Священнослужители, атаман Чепега, судья Головатый и их сопровождающие вышли к толпе и началась церемония проводов. Над притихшей площадью осанистый священник возгласил:

— Господу помолимся!

Осеняя крестом переселенцев, он взывал к Всевышнему даровать им благополучный путь, дать крепость духа и тела, уберечь от бед и несчастий. Казаки усердно молились, многие, особенно женщины, молитву творили на коленях со слезами на глазах:

— Господи, сохрани и защити нас. Царица небесная, яви свою благодать.

После богослужения на середину площади атаманский кучер подогнал фаэтон с откинутым верхом, собранным в гармошку. В упряжке, нетерпеливо перебирая ногами и кося глазами, то натягивали, то отпускали постромки два великолепных жеребца — соловый и караковый. Взойдя на подножку фаэтона, Чепега извлек из‑за пояса булаву — ту самую, которую его предшественнику Сидору Белому вручал знаменитый А. В. Суворов — и, приподняв святыню над головой, громким голосом оповестил отъезжающих и провожающих:

— Все приготовления закончены, сейчас отправляемся в путь. Порядок движения известен старшине. Вытягивать колонну строго по установленной очередности. Не отставать, не самовольничать в дороге, помогать друг другу.

И уже мягче, не по — командирски:

— Не надо унывать, братья и сестры. Добавьте к надеждам терпение и волю — и наш переход закончится наилучшим образом.

Федор Дикун стоял в группе отъезжающих молодиков. Чубатый, с улыбчивым лицом Никифор Чечик ему и остальным хлопцам вовремя напомнил:

— Пошли в полк. Сейчас дадут команду на построение.

Вскоре за околицей в сомкнутом порядке расположился первый конный полк, за ним подстраивались штабные повозки, дальше колонну продолжали пешие полки и переселенческий обоз, а замыкал всю длинную вереницу второй конный полк.

Скрип колес, топот конских копыт, толпа людей наполнили слободзейскую степь. С Чепегой уходило до трех тысяч казаков и членов их семей. А с Головатым оставалось еще больше. Им предстояло тронуться в путь несколько позднее, по прибытии на место чепеговской колонны.

Федор Дикун и его близкие головкивские друзья попали в авангардный конный полк, к сотнику Игнату Кравцу, своему первому наставнику. Передавая наказ атамана, Игнат внушал подчиненным:

— При движении и особенно в разведке пути — смотреть в оба: чтобы ни один недруг не мог вас обмануть, чтобы вы сумели разгадать любую засаду.

Потянулись дни и версты дальней дороги. В осеннее вёдро еще приветливо грело солнце, но по ночам да в пасмурную, а тем более в дождливую погоду становилось худо,

неуютно. В размокшей земле вязли повозки, случались поломки, вынужденные остановки. Но колонна медленно, неотступно продвигалась вперед. Курс выдерживался так, чтобы выйти к переправе через Днепр у Берислава, устроенной в незапамятные времена крымскими татарами и подновленной запорожцами в более поздний период.

На одной из стоянок, оставив коня под присмотром табунщиков, Федор Дикун наведался к Кодашам, ехавшим посередине переселенческого обоза. У своей повозки они раскинули походный балаганчик, натянув на колья несколько кусков пестрядины.

— Ну как вы справляетесь с маршрутом? — непринужденно спросил молодик, радуясь тому, что застал всю семью в сборе.

— Вскачь не гоним, — пошутил хозяин кибитки, — но и от других не отстаем.

С интересом рассматривавшие на Федоре его новое казачье одеяние жена Кодаша Ксения и дочь Надя в один голос заявили, что он очень возмужал, стал настоящим воином. Его пригласили присесть на полсть возле балагана, спроворили совместное чаепитие. Не столько всласть пился им чай, сколько вдоволь он нагляделся на Надю, наговорился с ней. В беседе вспомнился кобзарь Кромполя. Федор не знал, остался ли он в Слободзее или пристроился к их партии переселенцев.

— Тут он, — радостно сообщила Надя. — Его взяли с собой Филоновичи, у них три подводы идут.

Дорога — спутница размышлений. Она уводит человека в необозримые дали пространства и времени. У каждого из тех, кто следовал с Чепегой, находилось немало думок о прошлом, сегодняшнем и завтрашнем дне. Надолго задумывался в своем фаэтоне и кошевой атаман. Мнились ему зори и рассветы мятежной юности, эпизоды боев и походов в зрелые годы, образы друзей — побратимов. Перебирал он в памяти все, что выпало ему после упразднения Запорожской Сечи. Изъянов в своих поступках не находил. Оттого почести и награды, выпавшие ему, считал бесспорной данью за его риск и отвагу, преданную службу казачьим идеалам и интересам великого русского государства, оградившего Украину от окончательного разорения иноземцами.

А наград было много. Под бдительной стражей его племянника Евтифия Чепеги отдельно от войсковых докумен

тов, в надежном железном ящике под двумя замками, доставлялся к новому месту жительства целый букет орденов, жалованных грамот и писем правительственных сановников, принадлежащих Захарию Алексеевичу. Вез Ев- тифий и его «саблю, дорогими каменьями усыпанную», — подарок Екатерины И, отметившей им атамана совсем недавно. В почетных бумагах покоилась прошлогодняя грамота о дворянском достоинстве Захария Чепеги по третьей части дворянской родословной книги, подписанной предводителем дворянства Екатеринославской губернии Николаем Капнистом.

«Да, много мне всего привалило, — мысленно рассуждал сам с собой в прошлом неприхотливый казак. — И земли мне дали в Новомосковском уезде 15 тысяч десятин. Богач! Так ведь я по заслугам и по своей должности не обязан быть бедным».

Мысль эта утешала. И все же где‑то подсознательно, в глубине души, пронзительно остро появлялась у него укоризна самому себе за то, что легла между ним и рядовым товариством непроходимая пропасть, которую и преодолеть, и обойти он уже не мог.

Миновали Буг, приближались к берегам Днепра. Занедужил старый кобзарь Василь Кромполя, о чем весть распространилась по всему обозу. Он лежал в повозке Фило- новичей без стонов, с закрытыми глазами, изредка приподнимаясь, чтобы поглубже вдохнуть свежий воздух. Но на поправку дело не шло. Когда преодолевали водную преграду, он открыл глаза, долго всматривался в свинцовые волны реки, сильно сузившейся здесь, а потом, как в забытьи, зашептал: «Днепр седой и вечный, сколько же ты повидал людского горя». Спустя минуту, иное: «А сколько казацких лодок — чаек пронес ты вниз по течению, сколько сабельного звона оглашало твои берега».

От днепровской переправы колонна делала крутой поворот на север с тем, чтобы выйти в направлении земель Войска Донского, к крепости Дмитрия Ростовского, а от нее, совершив обширную петлю, к Ейскому укреплению, что прилепилось у северо — западной границы Кубани. Туда предстояло еще ехать да ехать, идти да идти.

Недолго протянул Кромполя. Он тихо, без звука, скончался в полночь, когда переселенцы находились на бивуаке за Днепром в двух — трех верстах от Берислава. С восходом солнца, по поступлении печального известия, атаман

распорядился по — быстрому изготовить гроб и похоронить покойного на днепровском кургане, откуда открывалась ширь степей и вид на бурунные воды реки.

— Умер последний настоящий кобзарь в нашем коше, — глухо, с какой‑то затаенной тоской произнес Чепега, возможно, еще и оттого, что это событие напомнило ему о его собственных преклонных летах и бренности всего сущего. Он не участвовал в похоронах. Разрешил пойти к кургану вместе с процессией всем, кто пожелает, а служителям церкви дал наказ не затягивать отпевание и погребение покойного.

Большинство путников использовало продленную остановку для своих неотложных дорожных нужд — починки сбруи, подвод, одежды и обуви, ухода за живым тяглом. Но немалая процессия собралась и у гроба Кромполи, чтобы проводить его в последний путь. В этой массе людей оказались Надя Кодаш и Федор Дикун. Она первая подошла к нему, молча кивнула головой, произнеся чуть слышно:

— Теперь нам уже никто не споет таких думок, как он.

А Федор так же тихо добавил:

— Про свободу и справедливость на земле.

На скате кургана, обращенного к Днепру и Бериславу, уже чернела готовая могила, отрытая казаками из хозяйственной команды. Дьякон совершил заупокойную молитву и вот уже — гроб в узкой черной щели, по нему застучали комья земли, брошенные руками доброжелателей покойного. А затем земля накидывалась уже лопатами, пока над могилой не вырос невысокий холмик. В его головной части, как сиротливый скелетец, белел свежевырублен- ный крест.

Возвращались, поминая добрым словом усопшего. Ка- кой‑то уже в немалых летах казак, с заметной сединой, шедший вблизи Федора и Надежды, задумчиво повествовал спутникам о жизни Кромполи, о его таланте певца. Он сделал краткую паузу, потом заключил:

— Отсюда, выше по Днепру, не так далеко до его гремучих порогов. Там их много. Но самый грозный и страшный — Ненасытец, или Дед — порог. Вода падает с него белая, как пена, ушч глохнут от лавинного грохота. Кромполя любил эти места в молодости, сказывал., проживал тут поблизости, не раз выходил отсюда с казаками в дальние походы. Вот и упокоился он, считай, на своей родине, поближе к дорогим ему порогам.

По разбитым шляхам, мимо редких селений, зачастую — по нетронутой целине с поблекшими осенними травами двигался переселенческий люд, отвоевывая себе версты у безбрежного пространства. Правее, к востоку, все дальше от Днепра уводила черноморцев дорога. Начался октябрь, погода постепенно портилась, по ночам легкий морозец белесым налетом покрывал травы и деревья. Если первоначально колонна за день преодолевала 25–30 верст, то теперь на одну треть меньше.

Федор Дикун не раз наблюдал, как озабоченно, с какой настойчивостью кошевой требовал от командиров полков и сотен, старших повозочных обоза сохранения хотя бы минимального темпа движения. Ему особенно запомнились слова атамана:

— Расстояние велико и трудности большие, но мы должны преодолеть все препятствия и поскорее добраться до ростовской крепости.

Подналегли, скорость прибавилась. Однако это увеличило и невзгоды. До подхода к устью Дона вследствие заболеваний и смерти пришлось похоронить еще несколько человек. Жальче всего было терять детей. Проведав о таком несчастье в какой‑либо семье, Надя Кодаш горевала с неподдельным чувством, как будто она сама лично лишилась сестренки или братишки. Ксения, мать Нади, даже ее пожурила: чего, мол, до надрыва переживаешь, Бог дал, Бог взял, авось еще детишки народятся.

На исходе октября добрались до ростовской крепости. Ее земляной вал полукружьем опоясывал возвышенность над Доном, внутри его нес службу гарнизон солдат, находились цейхгаузы с порохом и оружием, провиантские склады. Туда комендант въехать разрешения не дал:

— Вам отведено место в Задонье, вот и спускайтесь к переправе, за рекой устраивайте свой бивуак.

Что ж, выбирать не приходилось. И за то спасибо, что спину переселенцев сверху гарнизон под защиту взял и Дон своей грудью прикрыл. Отдыхали три дня — уж больно намучились в пути. О своем прибытии Чепега известил атамана войска Донского Алексея Ивановича Иловайского. Тот не промедлил с приглашением к себе в гости — в Черкасск, что стоял по Дону выше Ростова — Дмитриевско- го верст на двадцать. Захарий Алексеевич рад был познакомиться с будущим близким соседом, чтобы позаимствовать у него опыт организации кордонной службы, ведь

донцы и терцы раньше, чем черноморцы, пришли на Кавказ, первыми изведали ее нелегкую ношу.

Чепега обошелся малым кортежем — взял с собой полувзвод.

— Отбери казаков помоложе да поприглядистее, — наказывал он племяннику Евтифию, с ревнивой состязательностью надеясь представить их взору Иловайского.

В утренний час, когда над Доном и его обширной лево- бережной поймой еще висел плотный, холодный туман, младший Чепега привел сформированный полувзвод к палатке атамана, доложил о готовности к сопровождению. Кошевой пригласил своих полковников глянуть, каких молодцов подобрал в свиту его племянник. Раза два прошлись вдоль строя.

— По — моему, вид у казаков что надо, — высказал свое мнение Захарий Алексеевич. — По ним вполне можно составить представление в целом о всем Черноморском войске.

— Вот и пусть позавидует Иловайский, — вставил реплику кто‑то из старшин, — что мы не лыком шиты, ни в чем донцам не уступаем.

Имел честь попасть в почетный эскорт Федор Дикун. Он был одет в утепленную короткую свитку синего сукна, из‑под серой смушковой шапки у него броско выбивался темно — русый чуб. За поясом — пистоль, сбоку — отцовская сабля, нигде еще не опробованная им в деле. Ему и его товарищам долго ждать сборов атамана не пришлось. Для него уже был запряжен тот же фаэтон, только лошади стояли иные, сменные, из резерва.

Чепега вскинул свое грузное тело в фаэтон, энергично махнул рукой:

— Трогай!

По прихваченной легким инеем земле застучали колеса атамановской повозки и подковы лошадей. Вскоре фаэтон и группа всадников скрылись за горизонтом. Им понадобилось более двух часов, чтобы добраться до Черкас- ска. Маленький, все еще как следует не обжитой городишко чернел соломой да камышом своих строений, лишь войсковой собор массивной колокольней высоко упирался в загустевшее осеннее небо.

Донцы встретили черноморцев приветливо. В суконном чекмене нараспашку, с красными лампасами на шароварах и в крепких яловых сапогах, пожилой Иловайский молодо и задорно обнимал Чепегу:

— Очень рад принимать дорогого гостя.

Он увел Захария Алексеевича, его племянника и еще двух — трех черноморских старшин к себе в горницу, а над полувзводом охраны взяли попечение подчиненные атамана. Перекинулись несколькими словами и тут же, по русскому обычаю, гостей усадили за трапезу. Помощники Иловайского не ждали напоминаний: они в самый нужный момент подавали кушанья одно вкуснее другого, щедро наполняли стаканы вином.

— Наше, донское, — горделивой ноткой подкреплял Иловайский застольную беседу. — Из своего винограда.

Сопровождающим казакам — черноморцам постой отвели в высоченной полупустой риге с духмяными ворохами сена. И обед тут им устроили. Что происходило в гостиной, какие там произносились слова — это было не на виду казаков. Зато, как обычно, на хорошем слуху. Кто‑то передал одну фразу, кто‑то другую — и вот уже молва становилась всеобщей. К Федору Дикуну и его спутникам тут же дошли известия о том, как после дружных восхищений действиями донского походного атамана Матвея Платова при покорении Крыма, взаимных уверений в дружбе между Чепегой и Иловайским возникла непростая ситуация, грозившая размолвкой. Донской атаман сообщил Захарию Алексеевичу, что согласно поручению князя Потемкина он сдал его Ачуевскую дачу «с рыбными ловлями и соляными озерами, тоже и Ейские рыбные ловли» в откуп донскому казаку Селиверстову. Тот в соответствии с договором от марта 1791 года приступил к освоению участка, построил там рыбный завод, обзавелся целым хозяйством.

— Так ведь князь‑то умер, — чуть было не вспылил Чепега, — и земля та матушкой — царицей отписана нам по указу.

— Охотно верю, — сдерживая себя и свои нервы, начал объяснять Иловайский. — Ейский Кут стал границей с нами только сейчас, а был он, почитай, ничейный. Вот князь и положил на него свой глаз. Мне написал: сдать в аренду, чтобы ему доход приносил. А я, понятно, подыскал расторопного казака — такого, чтоб и князю денежку добывал, и свой карман не забывал.

О себе Иловайский умолчал. Его разбитной порученец пекся о лично ему предназначенной денежной выгоде, пожалуй, больше, чем о Князевой, так как князь‑то был

далеко, а Иловайский — рядом и от него полностью зависела разработка «золотой жилы». Теперь же перспектива на верный барыш затягивалась дымкой неопределенности.

Алексей Иванович взывал к чувствам нового соседа:

— Подступаться вашему войску к владениям князя Потемкина как‑то нехорошо. Он же был большим благодетелем для черноморцев.

Чепега и без того знал: да, был Грицко Нечеса их ходатаем и заступником. Но уж больно жирный кус отхватил в самом рыбном месте Приазовья. Будь он жив, с этим, возможно, пришлось бы смириться. Ради же его наследников, а тем паче — примазавшихся дельцов — донцов поступаться своим правом на ачуевские и ейские речки и лиманы не имело смысла. Данные мысли кошевой Чепега оставил при себе, вслух же произнес:

— Снимите копии писем покойного светлейшего, я их покажу нашей старшине, пусть примут решение.

По указанию Иловайского его писари быстро скопировали документы, которые затем были переданы Евтифию Чепеге, а уж по возвращении из Черкасска он не преминул поместить их в зорко охраняемый железный ящик.

— Как думаешь, — спросил Дикуна рослый, в веснушках казак, близко к сердцу принявший претензии донского атамана, — наше правительство оставит контракт в силе или даст ему отставку?

— И гадать нечего. Чепега и старшина свое не упустят.

К Ейскому укреплению двигались через Азов при порывистом холодном ветре, моросил мелкий дождь. Вокруг расстилалась пустынная степь, уже слинявшая от летних красок. В само укрепление переселенческая колонна дотащилась на пределе человеческих сил. Усталость валила людей с ног, еще больше стало больных. Отощали и обессилели кони, едва передвигались смирные и безотказные волы. Где и как разместиться? Когда об этом зашел разговор у начальника гарнизона, черноморцам сказали:

— По правилам, вас следовало бы месяца два подержать в карантине, подальше от нашего военного поселения. Но коль двигаться дальше вам невозможно и надо зимовать у нас, то занимайте возле укрепления все, что сохранилось от турок. *

Полуразвалившиеся землянки, остатки летних загонов для скота и навесов для сушки рыбы, всякое иное подобие

строений — все пошло для размещения переселенцев и их живого тягла. Под жилье приспособили два обветшавших ханских соляных амбара. Походную церковь разместили в бывшем ханском жилом доме. Наскоро, с лихорадочной поспешностью сооружались крыши над головой, лишь бы хоть как‑то уберечься от холодов и ненастья. По всему периметру укрепления, вблизи его прежних границ, кипела горячая работа.

Федор Дикун разыскал Кодашей в тот самый момент, когда Кондрат ладил пучки камыша над низким остовом бывшей землянки, приспособив вместо прогонной матицы две сбитые воедино доски от собственной мажары. Неунывающий казак подмигнул гостю:

— Ну как, сойдет за дворцовый терем?

В тон хозяину улыбнулся и Федор:

— Сойдет.

Жена Кодаша Ксения и дочь Надежда сноровисто скручивали заготовки камыша на кровлю, приостановили свое занятие, атаковали Федора расспросами, полагая, что он ближе к войсковому начальству и потому более осведомлен, чем они, Кодаши. Их интересовало, верно ли передают люди, что всем им придется здесь зимовать и только весной они отправятся на Кубань, как устроился в укреплении атаман Чепега. Дикун подтвердил сведения о долгой стоянке, а относительно кошевого сообщил:

— В бывшем ханском дворце поселился. Да дворец‑то хуже любой хаты, почти весь разваленный. Чинить его еще надо.

Молодой казак заглянул и к Заяренко, чтобы взять свой инструмент. Как и еще несколько молодиков — холостяков, не обремененных семьями и умеющих плотничать, он за- наряжался на ремонт малопригодных ханских покоев, отведенных для жительства атамана, старшины, размещения канцелярии.

Пока там Федор трудился, кобылка его Розка ходила в табуне. Что перепадало всем лошадям, то и ей. А доставалось мало чего. На подножном корму обретались кони, никто тут им не готовил хорошего сенца и овсеца, что ухватят на невыкошенных, высохших травах — тем и довольствовались.

Табун ходил по берегам лимана, в дальнюю окрестность отрываться с ним табунщики не решались: неровен час, какая‑нибудь ногайская шайка могла наскочить. И все

равно однажды в пасмурный день случилась с Розкой непоправимая беда. Топала она, топала в поисках пропитания, завидела вблизи кромки берега усохшую гривку травы. Голод не тетка, заставил потянуться ее к той злополучной травке, сделала несколько шагов — и берег под ней рухнул.

С огромной высоты падала Розка, увлекаемая к урезу воды с глыбами глины, песка и ракушечника. И почувствовав свой смертный час, молодая лошадка заржала пронзительно, с безысходной жутью и болью. Разбилась она в одно мгновение. Федора Дикуна друзья и знакомые утешали тем, что, мол, обвалы на том коварном берегу — постоянное явление и они собрали уже много жертв и еще, похоже, не меньше соберут. Даже человеческих. Увы, это нисколько его не утешало. Молодой казак понимал, что нажить ему новую лошадь едва ли удастся, а без нее еще неизвестно, как сложится его дальнейшая служба в войске.

В отсутствие есаула Игната Кравца Федор Дикун отправился доложить о происшествии сотнику. Тот обитал в одной из крайних землянок. Ранние зимние сумерки заставили сотника засветить каганец, и при его слабом мерцании он продолжал начатую днем работу — набивал узорчатые бляхи на поясной ремень.

Поздоровавшись с командиром, Дикун вкратце изложил суть дела, с огорчением сказал:

— Совсем я стал сиромахой.

Отвлекшийся от своего занятия сотник внимательно выслушал подчиненного, его рука потянулась к люльке и кисету с табаком, лежавшими на колченогом, грубо сколоченном столе. Машинально поправив за правым ухом на пряди расслоившийся оселедец, он озабоченно заявил посетителю:

— Придется перевести тебя в пехоту. Коня‑то ведь тебе никто не даст.

Назавтра такой перевод состоялся, и отныне Дикун по строевым запискам проходил, как рядовой казак — пехотинец.

Казачья Черномория

«…Способное время открывается и уже необходимость требует к построению в войсковом граде Екатеринодаре замка подобающим порядком и в нем сорока куреней… и по войску принадлежащее строение».

Из письма кошевого атамана 3. А. Чепеги.

Из Ейского укрепления колонна регулярных черноморских полков и длинный обоз переселенцев отправились в путь, когда весенняя степь не просто освободилась от зимнего переувлажнения, а приобрела неоглядный зеленый колорит. Словно наперегонки тянулись к солнцу буйные травы, вдоль берегов рек вперемежку с шуршащими под ветром сухими, ломкими стеблями прошлогоднего камыша выплескивалась его новая изумрудная поросль, обещая к лету и осени дать людям надежную кровлю для жилищ.

Лишившийся строевого коня Федор Дикун следовал теперь обозным в транспортной команде пешего полка. С разрешения своих новых начальников он переложил лично принадлежащий ему нехитрый скарб с мажары прежних головкивских соседей Заяренко на казенную фуру, которую ни шатко ни валко тянули комолые волы, воровато прихватывавшие с давно заброшенной дороги вожделенные кусты пырея и боркуна.

На привале вблизи безымянного покатого кургана, с которого свободно просматривалась степь на десятки верст в окружности, безлошадный сиромаха заглянул к своим знакомцам, навестил Надию.

Ее матери Ксении Степановне нездоровилось. Хворь привязалась к ней еще в Ейском городке, когда она отведала у соседей какого‑то кушанья и с тех пор маялась рвотами и недомоганиями. Обеспокоенный ее муж Кондрат Кодаш и дочь Надия с тревогой заявили Федору:

— Доставали ей кумыс, готовили снадобья из трав. Пока мало помогло.

По — настоящему с семьей поговорить не удалось. Глаза Ксении Степановны оставались печальными.

— Умру я на чужбине, — грустно вымолвила она.

— Да что вы, тетя Ксения, — возразил Федор. — Вам жить да жить.

И чтобы малость ее развеселить, пошутил:

— Я ведь к вам сватов засылать собираюсь, пусть только Надия быстрей подрастает.

…Чепеговская колонна двигалась в иных местах по заросшим дорогам и тропам, в других — навпростец, держа курс на Усть — Лабинскую крепость. Благо проводник был надежный — офицер, который объездил с войсковым есаулом Мокием Гуликом этот маршрут заранее, изучил приметные ориентиры. В этот далекий заброшенный гарнизон, где несли службу два пехотных батальона русских регулярных войск, казаки добрались на четвертый день многоверстного похода. Перед ними во всей красе открывались виды на левобережную кубанскую пойму, будто ковром покрытую разнотравьем. В равнинных далях угадывались посевы культурных растений — ячменя, пшеницы, проса, кукурузы, конопли, а дальше за гребенчатым изволоком простирались Кавказские горы, подернутые синей дымкой.

После распряжки волов и приборки фуры выбравшийся с молодиками на высокий берег Кубани Федор Дикун, оглядывая заречные дали, с юношеским пылом произнес:

— Не наша земля, а все равно она вызывает радость.

— Это ты, парубок, верно заметил, — послышался сзади густой басовитый голос, принадлежавший кошевому атаману, который бесшумно подошел сюда по мягкой растительности с полковником Захарием Малым и еще несколькими старшинами.

Свою мысль он продолжил так:

— На той стороне живут черкесы. Племена разные, их много. В соседи мы к ним не просились. Сама судьба сюда нас привела. Им злобиться на нас грешно. Порта, их владычица, проиграла России свою военную кампанию. И граница по Кубани должна стать незыблемой. В том и нам большая роль предназначена.

Старшины и молодые казаки, кореши Дикуна, слуша

ли кошевого со вниманием, не проронив ни слова. Все же фурщик счел уместным задать ему вопрос:

— А если черкесы не станут соблюдать условия мирного договора с Портой и начнут нападать на нас, тогда что?

— Защищаться, — кратко, без пояснений заявил Чепега.

Он круто повернулся на высоких каблуках и направился к таборной стоянке. Старшины последовали за атаманом. Не доходя до дымивших костерками походных переселенческих кочевий, атаман сказал сопровождавшим его офицерам:

— Тут я вам просто виды Закубанья хотел показать и сам их посмотреть. А окончательную рекогносцировку и распределение сил вместе со штабом будем делать в Кара- сунском Куте. Туда пойдем завтра.

Но чтобы не терять напрасно время, с согласия старшины, еще до вступления в пределы Карасунского Куга Чепега приступил к укомплектованию людьми постов, пикетов и редутов по правому берегу Кубани от Усть — Лабы и вниз по течению реки. В промежутке между Усть — Ла- бинской крепостью и Карасунским Кутом в ходе продвижения переселенческой колонны потребовалось приписать к постоянной службе на кордонной линии немало казаков. Их оставили на редутах: Изрядный источник, Васю- ринский, Пластуновский, Динской, Корсунский, Пашков- ский, — считай через каждые десять верст.

Со времен Суворова там сохранились кое — какие остатки земляных укреплений. За полтора десятилетия они оплыли, заросли бурьяном и кустарником, но все‑таки любой стрелок мог укрыться за их уцелевшими валами. Теперь требовалось восстановить воинское наследие, заново возвести дозорные вышки, оборудовать землянки, установить орудия. И этим немедленно занялись микрогарнизоны казаков.

Карасунский Кут встретил переселенцев почти полным нежитьем. На Таманском полуострове уже и пушечная стрельба отгремела по поводу прихода туда их первой партии во главе с Саввой Белым, и людское оживление воцарилось в Фанагории, Темрюке и Бугазе, а тут на много верст окрест все еще господствовала первозданная тишина, нарушаемая лишь весенним птичьим гомоном.

— Пустыня, — резюмировал кто‑то из штабных командиров, когда полки и обозы втянулись в зеленый степ

ной массив, вклинившийся уступом между рекой Кубанью и рекой Кара — Су. Где‑то в стороне, к востоку, текла еще речка с таким же названием, с той разницей, что к ней добавлялась приставка — малая Кара — Су. Обе они впадали в Кубань, создавая удобства для строительства плотинных мельниц, водоподъемников для орошения садов и огородов. Возвышенность в междуречье, рядом с Кубанью, как бы самим Богом предназначалась для возведения на ней крепости по образу и подобию Запорожской Сечи. Она могла вобрать в себя служилый гарнизон и все цивильное казачье население. Одна помеха была: кругом камыши, болота, комарье.

По сделанному сгоряча непродуманному заявлению одного из старшин казаки высказывали иное соображение:

— Не пустыня, а щедрый оазис. Здесь есть где развернуться.

Такого же мнения придерживался и Федор Дикун. Он не терял надежд выбраться из временной, как ему казалось, нужды, и занять подобающее место в зажиточной части казачества.

Сейчас же приходилось выполнять чужие команды: кто куда пошлет. Пока у него не расхватали людей на всякие затычки войска, обозный старшина распорядился, чтобы Федор Дикун и его однокашник Никифор Чечик устроили ему и себе временные шалаши неподалеку от дубравы, упиравшейся в берег Карасуна.

— Чего доброго ливень соберется, — напутствовал он подчиненных, — и нам негде будет спрятаться.

Май на дожди богат, укрытия от них и от солнцепека ставить надо. И хлопцы безоговорочно приступили к заготовке кольев, веток и иных подручных средств для сооружения шалашей. Комары еще не донимали, но чувствовалось — пройдет еще немного времени и от них спасения не сыщешь.

В первую же свою вылазку в лес друзья совершили необычное открытие. Как и несколько других очевидцев, они засвидетельствовали перед войсковым начальством обнаруженную ими пашню с густыми всходами ячменя и с полутора десятками глинобитных мазанок поблизости с черкесским населением. Из самой просторной сакли к ним вышел стройный, средних лет кавказец, с копной черных волос, лишь слегка прихваченных сединой. Он доброжелательно смот

рел на молодых незнакомых пришельцев и, приблизившись, довольно внятно объяснился на российском наречии:

— Я князь Батыр — Гирей Гаджиев. Здесь мой аул.

Ребята растерялись. Земля‑то тут — правобережье

Кубани, целиком в русском владении. И вот — нате вам: на ней черкесская деревенька. Дикун нашелся, спросил:

— А как вы и ваши люди здесь оказались?

Батыр — Гирей улыбнулся и пояснил:

— Где проходит граница — мне ведомо. Но земля до прихода казаков пустовала. И я с разрешения русского командования занял в Карасунском Куте небольшой участок. Тем более я собираюсь со своим семейством и крестьянами вступить в подданство Российской Империи.

Такой же разговор, но уже более обстоятельный, в официальном порядке, этот человек в тот же день вел в войсковой резиденции непосредственно у кошевого атамана, задав своей просьбой немалую головоломку черноморским батькам.

Об этом Дикун и Чечик услышали уже от тех, кто чаще крутился возле казачьей старшины и питался ее новостями. От службистов войсковой канцелярии они почерпнули сведения и о том, что Батыр — Гирей и еще несколько мелких князьков находятся в разладе с предводителями шапсугов, абадзинцев, абадзехов и некоторых других сильных черкесских племен, настроенных недружелюбно к черноморским казакам.

— Нелегкая у нас порученность, — поделился с Федором своим беспокойством один из младших писарей канцелярии, парубок чуть старше его по возрасту. — За себя и за мирных соседей придется кашу расхлебывать.

Май сопровождался грозами и дождями. На горизонте часто собирались тучи. Сначала легкими бесшумными росчерками их прорезали извилистые молнии, потом по небу прокатывались громовые раскаты, а за ними — разверзались южные ливни. Никифор Чечик пасовал перед грозовыми разрядами, торопливо крестился:

— Илья — пророк свою колесницу по небу гоняет, как бы она на нас не свалилась.

Дикун над ним подсмеивался:

— Так это же здорово: шикарный тарантас задаром достанется. Да еще в придачу с конями — огнями.

— Ты, Федька, не шуткуй, Бог наказать может.

— А ты разве не шуткуешь? — спрашивал Дикун и, не

ожидая ответа, по — своему завершал разговор. — Бог далеко и высоко, достанет — не достанет трудно угадать, а вот какой‑нибудь старшинишко учинить нагоняй нашему брату способен в любой момент.

Жаркое солнце быстро просушивало землю и выпадавшие осадки мало влияли на развернувшиеся хозяйственные и оборонные работы. Повсеместно по всей заселенной кордонной линии в срочном порядке требовалось строить дома, хаты, казармы, дороги, рыбзаводы, почтовые станции, провиантские магазины, церкви, меновые дворы, пикеты и посты, батарейные позиции и иные сооружения. И, конечно, на стройки в первую очередь бросались молодые силы, бессемейные одинокие сиромахи. Буквально через два — три дня после прибытия в Карасунский Кут Дикун и Чечик были выведены из‑под опеки обозного старшины и назначены в строительную команду.

— Соберем все товариство и объявим на сходе, кому и какие будут разверстаны задания, — предупредили их в войсковой канцелярии.

По зову войскового правительства товариство заполнило всю крепостную площадь, не успевшую еще даже потерять свой травяной покров. Каждому хотелось поскорее определиться со своей ролью в войсковых делах. Ва- сюринский курень выставил людей больше, чем другие курени. Ему и миссия отводилась самая важная — в ближайшем будущем он должен был стать центром Екатери- нодарского округа.

На этой раде Федор Дикун стоял в группе своих земляков, в которой находились Никифор Чечик, Андрей Штепа, Иван Ковбаса, Степан Кравец, Иван Капуста, Кузьма Черный, Кондрат Кодаш, Семен Дубовской, Федор Бабенко, Каленик Заяренко, Мартын Антоненко и еще много других казаков, с кем ему позднее довелось до самого верха хлебнуть лиха.

Взоры собравшихся устремились в центр схода, где в окружении старшины, выжидательно осматриваясь по сторонам, прохаживался атаман Чепега. Низкого роста, почти квадратный, с багровым обветренным лицом, он был обут в желтые сафьяновые сапоги, на которые колоколами свисали необъятные по ширине голубые шаровары. Его мощный торс облегала красная свитка, подпоясанная шелковым кушаком, за которым впереди и с боков покоились увесистый пистоль и кинжал иноземной работы.

Литаврщики ударили по своим медным инструментам, призывая казаков к вниманию. Чепега вышел на самый круг и поднял вверх булаву, сверкавшую на солнце ребристыми гранями и колючими металлическими шипами. Атаман начал свою речь:

— Любезное товариство! Люди старые, среднего возраста да молодики! До сего времени нам не удавалось собрать свой круг и покидать лясы по насущным делам. Мы еще не отаборились как надо, на Тамань и Кубань продолжают идти и ехать казаки из Новороссии и других мест Заднестровья и Забужья. Почти все они — нам братья и други по Запорожской Сечи или их наследники. И мы их

’ принимаем в свою единокровную семью и всем им пора поселяться на новом месте жительства.

Чепега вытер бисеринки пота со лба, продолжил:

— За эти месяцы я объехал сотни верст по всей границе наших новых палестин. И скажу вам: не журитесь, казаки. Жить тут можно, степу много, рыба и зверь водятся. И в дому, и в хлеву всякий может себе создать достаток.

Слегка понизив голос, с задумчивой медлительностью добавил:

— Однако же и опасных беспокойств нам выпало немало. Сторожить границу, отбивать нападения всяких недругов. Санкт — Петербург поставил нам в Усть — Лабинской крепости, в Копыле, на Тамани несколько пехотных батальонов. Но тех регулярных войск не хватает. Главная тяжесть ложится на казаков — черноморцев. И это должен каждый понимать.

Кошевой призывал хранить старые сечевые традиции, во всем соблюдать дисциплину и порядок, верно выполнять долг перед русской империей, которая взошла на мировом небосклоне как звезда первой величины. И скорее обустраиваться на новом месте, обзаводиться хозяйством.

После выступления Чепеги войсковой есаул Мокий Гулик объявил ордер о неотложных объектах строительства и мобилизации туда строительных команд. И тот, и другой перечни перечислялись несколько минут.

— Во, брат, сколько нам всего понаписано, — лукаво подмигнул Федору неунывающий Никифор Чечик. — Есть где отличиться.

— Слушай и поменьше восторгайся, — осадил Дикун однокашника. — Сейчас начнут выкликать, кого куда пошлют.

И верно. Гулик приступил к зачтению приложения к ордеру — пофамильного списка казаков, их распределения на работы.

— Васюринцы, — с хрипотцой в голосе объявил он, — останутся в Карасунском Куте строить войсковую крепость, свой куренной дом, Свято — Троицкую церковь, войсковой кирпичный завод и плотинную мельницу на Карасуне.

Гулик помолчал, затем громко спросил:

— Понятно, васюринцы?

Из их рядов послышалось утвердительное:

— Понятно.

В ненастные часы друзья коротали время в своем шалаше, а как только разведривалось и земля просыхала, направлялись в крепость, куда их теперь определили для постоянной работы. Там таких, как они, уже поджидали старшины — артельщики, разводившие свои команды по разным участкам, чтобы тут же приступить к делу. Землю приходилось копать, загружать в подводы и отвозить на гребни валов, утрамбовывать, а где высота становилась достаточной — устанавливать сплошной частокол из толстых заостренных кольев. Понизу, где вился трехсаженный ров, его внутренний периметр ограждался рогатками, по дну должна была течь вода, подведенная из Карасуна. Угловые и срединные отрезки крепости отводились под полевую артиллерию. Для установки пушек расчищались, наращивались прочным грунтом боевые площадки с секторами обстрелов. Затем сюда надлежало завезти и установить чугунные и медные орудия разного калибра.

Гордились казаки: в пушечном парке крепости основное место займут трофейные турецкие орудия, отбитые у неприятеля под Очаковом, Измаилом, Березанью, Мамо- дою и другими памятными местами. Да было еще взято с бою до двадцати орудий в Анапе, столько же сохранилось после давней ретирады противника из Ейского городка и Ачуева. Правда, часть этой трофейной артиллерии была отправлена в Херсон на переплавку и изготовление колоколов для строящихся церквей черноморцев. Но и для усиления крепости в Карасунском Куте ее нашлось немало.

Для Федора Дикуна, как и всех казаков — строителей, потянулась длинная полоса нелегкой жизни. Атаман Ва- сюринского куреня, дородный пожилой дядько Яким Кравченко требовал от своей строительной команды прежде всего скорейшего возведения куренной казармы.

— Не мешкайте, хлопцы, — повторял он неоднократно после рады. — Нам надо быстрее войти в свою хоромину.

Сказать легко, сделать трудно. Васюринскую казарму требовалось вписать в контуры будущей крепостной площади с учетом расположения на ней жилых помещений остальных 39–ти куреней. Их места до конца не определились, поскольку войско находилось еще в разбросе. Антон Головатый, например, где‑то находился в пути от Слобод- зеи к Тамани, ведя за собой более семи тысяч человек, а оставленный им на неотложную зачистку бугско — днест- ровских дел поручик Федор Черненко пока толком не знал, сколько у него наберется людей для вывода на Кубань.

А из чего и какие дома строить в крепости? Тут тоже было немало закавык. С лесом негусто, о кирпиче и разговора быть не могло. Единственно, чего кругом виделось в достатке — это земли, глины, песка да камыша. И приникались черноморцы к тем спасительным божьим дарам с такой страстью и рвением, что паром и солью исходили их взмокшие рядняные свитки, а на ладонях лопались кровавые волдыри, набитые о черенки лопат и топорища, рукояти тачек.

Федор Дикун и Никифор Чечик в низине Карасуна занимались заготовкой дернины. Грунт, насквозь пронизанный корнями растений, аккуратно разрезался ими лопатами на прямоугольные плитки, которые затем укладывались в бунты и отвозились на крепостную площадь для выкладки стен казармы. По длине это помещение вытянулось на десять сажен. Вскоре на нем заблестела под солнцем камышовая кровля с гребневым навершием, затянутым прочной конопляной веревкой.

Когда дошел черед до обмазки глиной земляной коробки казармы, старший нарядчик хотел было сюда перебросить и Федора Дикуна.

— Замесы глины я еще могу спроворить, — отреагировал молодик на его распоряжение. — А вот с обмазкой стен не справлюсь.

Нарядчик, средних лет, щуплый казачишко, попытался было вскинуться и показать характер, но, глянув на сдвинутые брови Дикуна, отказался от принуждения, недовольно сказал:

— Ладно, обойдемся без тебя. Поработаешь топором на внутренней отделке казармы.

Спустя несколько дней пуританская обстановка внутри куренного дома определилась. Главные ее атрибуты —

нары слева, справа, по всему периметру. И, наконец, наступил момент, когда, заведя на новоселье всю наличную голытьбу, куренной батько сочным басом пророкотал:

— Заходь, браты, и обживай углы.

Молодые казаки Дикун и Чечик покинули свой временный шалаш и перебрались в казарму на постоянное жительство. А работу им теперь другую подкинули: строить войсковую канцелярию. Федор не роптал на тяготы. По здравому рассуждению он понял, что у него, может быть, они не самые худшие. Другим‑то казакам, пожалуй, достанется и похлеще. Прежде всего — на кордонах.

Через каких‑то 20–25 дней после прихода из Ейского укрепления атаман Чепега успел растолкать по кордонной линии больше двух тысяч служилых казаков. Федор знал многих из них. Теперь они на сотни верст залегли по постам и пикетам, соблюдая меры предосторожности, ставят дозорные вышки, лепят землянки, кое — где завозят небольшие пушчонки и нацеливают их в сторону Закубанья, откуда в любой час неизвестно что может последовать.

Так и отрапортовал 14 июня 1793 года кошевой атаман начальству Таврической области в Симферополе:

«Для содержания по реке Кубани от Усть — Лабинской линии до Черного моря от набегов закубанских народов пограничной стражи кордонного войска, черноморская конная команда в двух тысячах при двух полковниках Кузьме Белом и Захарии Малом расставлена».

Из‑за спешки с неотложными делами войсковому правительству, действовавшему пока еще не в полном составе, не оставалось времени на межевание земель между куренями и отдельными владельцами. В этот неконтролируемый зазор вклинился дух былой независимой вольницы. Старшины и семейные казаки растеклись по степному раздолью и в меру своих ухватистых способностей стали занимать земли вблизи речек, лиманов, нимало не стремясь прижиматься к берегу Кубани и ее кордонам. Сюда, на хутора, потянулись обозы с лесом, хворостом, камышом, речным песком.

В один из июльских жарких дней, когда строители кан- цр \ярии в полдневный зной укрылись за готовой стеной здания, к ним из своего походного шатра монументальной походкой пришагал кошевой атаман поинтересоваться, скоро ли они обеспечат входины в новое помещение, весьма важное для войска.

— А то мои писарчуки, — объяснил он мастеровитым черноморцам, — таскают свои чернильные приборы при себе, поиспачкались, как черти, присесть им негде.

И, подкручивая сивый ус, с едва заметной усмешкой добавил:

— Когда же приедет войсковой писарь Тимофей Тимофеевич Котляревский, — он без канцелярии и дня прожить не сможет. Так что, казаки, поторапливайтесь.

Шатер, как жилая обитель, хорош на походе. А тут атаману было скучновато, он в нем не засиживался. Либо выезжал с гайдуками на кордонную линию, либо совершал обходы строящихся объектов в крепости. И на этот раз Захарий Алексеевич старался подольше задержаться на людях. Уловив его настроение, кто‑то из васюринцев вытер рукавом низкую подмость и подал, как сиденье, Чепеге:

— Батько кошевой, поговорите с нами про войсковые новости.

Атаман принял приглашение, уселся поудобнее.

— Так что вас интересует больше всего? — спросил он.

— Да хотя бы то, как переселенцы жизнь на новом месте налаживают.

Чепега достал кисет, заправил трубку табаком и, раскурив ее, не без сарказма сказал:

— Налаживают, хай ему грец. Много чего без спроса делают.

У Федора Дикуна выдержки не хватило, своим вопросом подтолкнул атамана на откровенность:

— Что вы имеете в виду, батько кошевой?

Захарий Алексеевич пристально вперил глаза в молодого васюринца:

— Ну, Дикун, ты и нетерпеливый. Скажу. Не перебивай. Не встревай поперек слов старших.

— Виноват, учту, — стушевался Федор.

Как поделился атаман со строителями, не все казаки хотят быть под ружьем, за себя наймитов выставляют. Хозяева — застройщики без разрешения лес вырубают и возят к себе на хутора, а его для войсковых нужд не хватает. Пришлось цидулю писать на запрет самовольной порубки.

В разговоре с казаками кошевой сообщил, что из Кавказского наместничества в Ейское укрепление приезжал

депутат Томашевский, от Екатеринославского — землемер Чуйков, от войска Донского — подполковник Газов. У них имелось предписание на пограничное межевание земель на ейском стыке. Войско же из Симферополя никаких указаний не получило.

— С дня на день, — сказал Чепега, — ждем инструкций. Нам самим хочется поскорее заняться межеванием по окраинам и внутри наших земель.

В бурное лето 1793 года из разных источников Федор Дикун получил немало других сведений об освоении таманских и кубанских просторов, драматических перипетиях из жизни переселенцев, правде и кривде в отношениях между беднейшими, зажиточными и богатыми слоями черноморского казачества. Полюса их неравенства высвечивались, как на лакмусовой бумажке. А вместе с тем общая ответственность за исполнение государственной службы, единая судьба перед лицом внешней опасно- 'сти оживляли иллюзии возрождения давних запорожских традиций. Частенько слышал Федор бодрые прогнозы:

— Создадим Черноморскую Сечь и всем казакам станет она родной матерью.

Продолжала утрясаться, но так и не прояснилась ситуация с аулом адыгейского князя Батыр — Гирея. В Карасунском Куте в его владении насчитывалось полтора десятка хат примерно с сотней обитателей. Приверженец России просился перейти в ее подданство, а атаман Черномории не мог позволить ему это сделать. И рад бы был, да османы опротестуют его действия со ссылкой на Ясский мирный договор.

Однажды Дикун стал свидетелем, как разъяснял князю обстановку Семен Гулик:

— Не только наш батько кошевой, а даже сама императрица Екатерина вторая не в состоянии единолично позволить вам выйти из‑под власти Порты. А просить у нее разрешения бесполезно.

— Но как же мне тогда быть? — с горечью произнес Батыр — Г ирей.

Гулик развел руками:

— Не знаю.

— Тогда я сам отправлюсь в Санкт — Петербург и буду там ходатайствовать лично.

Дикуну было жаль искреннего и хорошего человека, которого он вместе с Никифором Чечиком случайно встре — тил в первый же день прибытия в Карасунский Кут. Двух месяцев не прошло, а от новых забот и волнений у Батыр- Гирея на лице прибавилось морщин да виски как‑то сильнее засеребрились. «Вот ведь как устроено в жизни, — размышлял Дикун, — даже желаниям князей предел обозначен. А что уж говорить о нас, простых смертных».

Землянка для канцелярии вскоре заняла свое место на отведенной под крепость обширной площади, покато спускавшейся к отмелям реки Кубани. В примерно равных интервалах друг от друга разместилось несколько землянок — казарм, сооруженных куренными товариствами — Пашковским, Корсунским, Дядьковским, Медведовским и другими. Среди них Васюринская выделялась наибольшими габаритами.

С наступлением июльской, отчаянно жаркой поры, в лиманах и заливах дельты Кубани, Черного и Азовского морей ускорилось образование соляных отложений. От Чепеги на места полетело распоряжение: организовать добычу соли, создать ее запасы для войска и для обмена с горцами на недостающие товары. Тут‑то и пришлось Федору Дикуну на время расстаться со своим корешем Никифором Чечиком: последнего отсылали в распоряжение соляного атамана. С отбывающей командой сиромах хотел отправиться в новые места и Дикун, но его не пустили:

— Поплотничаешь еще в крепости.

И Федор стучал топором долго: все лето и осень, зиму и весну, и снова по тому же кругу. За это время многое переделал: мастерил Екатеринодарский меновой двор, самую первую войсковую церковь Святой Троицы посреди крепостной площади. Перед его глазами сотворялось немало памятных поступков и действий. В Ейском укреплении, наконец, собрались землеустроители и начали межевание границы Черномории, старшины и казаки получили разрешение на добычу нефти в Фанагории при строгом запрете на этот промысел всем иным лицам, им же широко объявлялась воля на рыбную ловлю, торговлю горячим вином и другие привилегии, почти текстуально списываемые с указов Екатерины II о дарованных благах бывшим запорожцам. Только далеко не каждый оказывался в состоянии воспользоваться ими. Организационный и хозяйственный механизм войска заработал много интенсивнее, когда на Тамань прибыл с одной из самых последних и многочисленных партий переселенцев войсковой судья

Антон Головатый. А подоспел он в самую макушку лета — в середине июля 1793 года.

Возвратившийся с Тамани после сбора соли Никифор Чечик о том довольно приметном событии рассказывал Федору Дикуну:

— У войскового судьи прямо‑таки привычка к торжественным встречам выработалась. На Тамани ему был устроен такой же пышный прием, как в Слободзее после поездки в Санкт — Петербург.

— Тут он и Чепегу затмил, — выразил солидарность Федор.

— Точно, — продолжал повествовать Чечик. — Когда он въезжал на расписном фаэтоне в Фанагорию, пушкари из гармат сделали 431 выстрел, ну и из ружей велась порядочная пальба.

Из того лета и осени 1793 года Дикун и Чечик запомнили сведения очевидцев о принятии Головатым руководства строительством гавани для гребной флотилии в заливе Кизилташ, а точнее в его ответвлении — в Бугазе, последующей сдаче флотского дела полковнику Кулику. В промежутке между этими событиями Головатый успел повидаться с командующим русскими войсками в Новороссии полководцем А. В. Суворовым, который специально пересек Керченский пролив, чтобы навестить одного из боевых сподвижников по баталиям под Очаковом, Бе- резанью, Измаилом и другими турецкими крепостями.

С прибытием на Тамань Головатого поздравил депешей кошевой Чепега, о чем Федору поведал тот же Никифор Чечик:

— Нам говорили, — посвящал он друга в войсковые новости, — как обращался батько Хорько к Антону: поздравляю, мол, с прибытием на Тамань вместе со всей своей фамилией, я, дескать, здесь, в Карасунском Куте, уже сыскал место и приступил к закладке войскового града, который по желанию товариства получит название — Екатеринодар.

На Тамани Антон Андреевич водворился, прямо сказать, в роли удельного князька. При нем работала своя канцелярия, он не отпускал от себя Котляревского, его полномочия ничуть не уступали чепеговским. Посланный им из Слободзеи полковник Иван Юзбаши для сопровождения его сыновей Александра и Андрея в Санкт — Петер- бург и определения их там на учебу по благоволению высоких сановников пожаловал на Тамань вслед за своим

патроном, без промедления доложил судье о выполнении поручения. Исполнительность Юзбаши была вознаграждена: Головатый единолично назначил его городничим Тамани, остававшейся основным центром притяжения переселенцев. Выдвиженец принял от полковника Константина Кордовского и полкового есаула Андрея Чистохвата знамена, перначи, печать и другие войсковые клейноды, делопроизводство, транспортные средства, волов, упряжных и верховых лошадей. Он стал круто и самодурно завинчивать гайки в Фанагории, притеснять людей. Известия о том доходили и до Карасунского Кута. Но кто мог протестовать? Таких смельчаков не находилось.

У Головатого образовалась целая толпа соискателей доходных сделок и его покровительства, вплоть до покупателей лично ему принадлежащего имущества, оставленного судьей за Бугом.

Какой‑то Станислав Годлевский запанибрата называл его рябым, с красным лицом, казачиной и сам напрашивался в разряд «жалованных черноморцев». И запросто просил у него подмоги с людьми с целью направления их на его крымские рыбные и другие промыслы, хотя бы в числе сорока человек, «не слишком сивуху жалующих». Иначе, мол, с подобными шалунами и разориться можно.

— И как, послал судья ему рабочую силу? — спросил Федор приятеля.

— Это мне неведомо, — признался Никифор. — Начальство нам такие секреты не выдает.

У Чепеги дел хватало невпроворот. Из Копыла ему была доставлена депеша полковника Захария Малого, ответственного за охрану кордонной линии до Кизилташа. В ней говорилось, что бежавший из плена от черкесов украинский казак Иван Черный доставил тревожные сведения: будто беспокойные соседи замыслили перебраться через Кубань и спалить все свежескошенное и заскирдованное на зиму войсковое сено черноморцев, обречь их скот на бескормицу и гибель.

— Какие хитрецы! — негодовал атаман. — Но мы сделаем так, что из этого у них ничего не получится.

Кошевой приказал от Копыла до Темрюка усилить посты и пикеты, ввести дополнительные залоги, с предосторожностью выжечь прилегающие к ним прибрежные камыши, дабы осветить местность и пресечь попытки внезапного нападения злоумышленников.

Повелел он Малому поплотнее сгруппировать переселенцев, кто на отшибе устроился — всех сосредоточить в назначенных общих селениях, каждый обязан в готовности держать ружья и пики, всем вместе обеспечить наивысшую безопасность. О превентивных мерах стало известно на левобережье Кубани. Оттуда дерзкая акция не последовала.

— Предусмотрительно и мудро поступил наш батько, — хвалили старшины и многие казаки своего атамана. — Не зря он стал воспреемником рассудительного и храброго Сидора Белого.

Вскоре по настоянию Чепеги Головатый обосновался в главной войсковой резиденции. Возникло полносоставное правительство в лице триумвирата: Чепега, Головатый, Котляревский. На подхвате у них верноподл, анно трудились войсковые есаулы Гулик, Кордовский, полковники Чернышев, Животовский и другие.

Значительная роль отводилась первому губернатору Екатеринодара поручику Даниле Волкорезу. Ветеран минувшей русско — турецкой войны возвратился с бранных полей, изведав немало передряг. Под Измаилом неприятельская пуля навылет прошила ему щеку и остановилась в полости рта. Выплевывая ее вместе с выбитыми зубами и кровью, храбрый офицер сердито выругался:

— От нехристей — басурманов лучшей закуски не дождешься.

По Волкорезу рассказ вел Федор Дикун. И по другим моментам из жизни только что проклюнувшегося града Екатеринодара он просвещал Никифора. Тот внимательно слушал друга. Времени от расставания до их встречи миновало совсем немного, а они все никак не могли наговориться. Уединившись в закутке казармы, однокашники продолжали обсуждать виденное и слышанное, запечатлевшееся в памяти.

Детализируя рассказ по первому городничему Екатеринодара, Федор добавил:

— На днях Чепега вручил ему длиннющий ордер, как управлять городом и следить за порядком в нем. Любо- дорого там сказано: ночью по всему граду иметь обходы и шатающихся не в свое время без дела шалунов брать в тюрьму и держать там до утра и только по выяснении их личностей отпускать домой.

— Есть над чем поразмыслить гулякам, — соглашался

с доводами атаманова циркуляра добродушный Никифор. — Нам с тобой это предписание ничем не грозит. Горилкой мы не увлекаемся. На свидания с девчатами бегать не приходится, поскольку их здесь почти нет.

Никифор лукаво подмигнул:

— А может, Федя, за тебя я напрасно ручаюсь? Ведь у тебя дружба с Надией. Давно с ней виделся?

Дикун ответил:

— Давно. Сразу после приезда на Кубань. Не знаю, что там сейчас у них, в Васюринской.

— Съезди, узнай.

— Ну да! Вот в этих лохмотьях?

Федор отвернул дырявый рукав свитки, показал на протертые, кое — где залатанные шаровары. И с горечью сказал:

— В такой одежде стыдно на людях показываться. А когда справлю новую — еще неизвестно. С казенных работ много не получишь.

Дело шло к зиме. По утрам побуревшая степь застилалась плотной кисеей тумана, который расходился медленно, словно в неохотку, зачастую сменялся мелким моросящим дождем. Неуютом и прохладой веяло от полевых просторов. Но вот проглядывало солнце, вместе с ветром оно просушивало землю, и Карасунский Кут, крохотное селеньице на берегу Кубани, приободрялся, его впервые проложенные стежки — дорожки освобождались от липкой грязи и ходить по ним становилось вмоготу любому взрослому и мальцу.

Перед новым годом слабый снежок выпал. По старым обычаям Рождество черноморцы отметили колядованием, ряжением в одежды колдунов и ведьм, добрыми квартами варенухи и от пуза потребленными галушками и варениками и, разумеется, казачьими плясками и песнями.

В атаманском доме Чепеги «на вереи» собрался весь главный «синклит» — Головатый, Котляревский, Гулик, Кордовский, Высочин, Чернышев, Великий и другие старшие по чину. Все они прочно поселились в Карасунском Куте. Впрочем, Головатый оставил за своей семьей главную базу в Фанагории. Там он воздвиг более капитальный дом, чем при Карасуне. И Таманскую церковь Святого Покрова обихаживал больше.

Соратники держались по — свойски, не отказывая себе ни в закуске, ни в выпивке, которые подавала старуха — приживалка, атаманова экономка. Уже где‑то к концу ужина Чепега с сожалением произнес:

— Товариство мне бразды правления вручило, а я в письменных науках нисколько не смыслю. Прямо хоть плачь — на бумагах вместо подписи крестик ставлю.

Рослый, с крупной лысиной, обрамленной светлым пушком, войсковой писарь Котляревский с готовностью предложил:

— Это все поправимо. Для порядка обратитесь с просьбой в правительство, а мы вам, батько, выделим отдельного писаря, который будет подписывать вместо вас все деловые бумаги.

Так и появилось на свет колоритное по признанию атаманское письмо:

«Как я грамоты читать и писать не умею, а по должности кошевого атамана, высочайше мне вверенной, к письменным делам письмоводителем оного войска полковой старшина Степан Порывай войсковым правительством определен, то я препоручаю ему, старшине Порываю, яко своему письмоводителю, на делах, имеющих происходить от меня и во время заседания моего в оном правительстве, от правительства меня подписывать».

В зимнюю пору с Тамани прислал Юзбаши сообщение об учреждении гауптвахты, трехразовых караульных обходов города в ночное время, введении должности базарного на фанагорийском рынке, примерно в том же духе развертывал свою деятельность екатеринодарский городничий Даниил Волкорез.

Где люди — там и неурядицы. Без них не обходится. И решения по ним зачастую выводились на высшие инстанции. В каком‑то малом таманском селении Захарьев- ке завелись воровство, пьянство, хулиганство. Вмешался Чепега.

— Чтобы не было таких безобразий, — распорядился он, — надо усилить караульную службу, если не сыщется виновник — бить киями взрослых захарьевских жителей через каждого третьего.

Кроме огорчительных в войсковое правительство поступали и сведения, радующие душу и сердце его начальников. Правящий должность войскового есаула секунд- майор Тиховский докладывал Чепеге, что на вверенной кордонной линии «от устья Черного моря до Усть — Лабин- ской крепости дела во всем обстоят благополучно». Не

ведал, не гадал Тиховский, что через несколько лет сложит он голову в неравной схватке с многочисленной разбойной шайкой и в памяти потомства его имя перейдет в название хутора вблизи Копыла (г. Славянска- на- Кубани).

А пока он и вся старшина на границе строго муштровали казаков, учили их искусству маскировок, устройства залогов, добывания рыбы на пропитание самыми простыми способами без обнаружения себя соглядатаями с противоположной стороны Кубани, мастерству владения оружием.

Административное устройство еще только начиналось. В оттепельный предвесенний день 15 февраля 1794 года новый войсковой град Екатеринодар принимал посланцев от всех временных селений. Известные нам Федор Дикун и Никифор Чечик со счета сбились, сколько раз по поручению атамана и судьи пожали руки прибывшим посланцам екатеринодарские вельможи Гулик и Кордовский, на которых возлагалась обязанность подготовить представительную раду по окончательному перечню и размещению кубано — таманских куренных селений.

Главную речь на раде держал Антон Головатый. Он напомнил собравшимся казакам о милостях, снизошедших от матушки — царицы Екатерины, будущем привольном жи- тье — бытье на пожалованных землях, а затем, с предварительного единодушия командно — руководящей тройки, предложил закрепить создание 38 куреней, как то бывало в старой Запорожской Сечи, и еще к ним добавить два куреня — Екатерининский и Березанский.

— Сами должны понять, почему, — басовито гудел судья. — С именем Екатерининского — то в знак нашей любви и признательности, в честь императрицы Екатерины Алексеевны, а Березанский — то в память и почтение подвига черноморских казаков при взятии турецкой крепости Березани.

Грузно повернувшись на крепко сколоченной подставке, Головатый спросил народ:

— Вы согласны с нашим мнением?

Площадь в ответ:

— Согласны!

— Никто не возражает?

— Нет!

В воздух полетели шапки, папахи, трости. Казаки еди — нодушно утвердили реестр создаваемых куреней, порадовало их и то, что несмотря на категорический запрет самовольной порубки леса, все же с разрешения атамана, по его билетам, войсковые лесмейстеры станут отпускать для строительства жилья древесину в необходимых количествах. От поселян требовалось соблюдать июльское предписание атамана о занятии прибрежных кубанских местностей, вблизи пикетов и постов, а не выходить самовольно в степные дали и не основывать там самостоятельные хутора. Основной козырь: предостережение об опасности отрыва от главной казачьей массы ввиду непредсказуемого поведения старообрядцев — некрасовцев, иноверцев — но- гаев, черкесов и иных народов, необходимость противостоять им монолитной силой, сосредоточенной в наиболее выгодных пунктах обороны.

Это было все так. Реальность оставалась реальностью. И все же в подтексте данного требования содержались весьма прозаические интересы казачьей верхушки: оставить для себя в степи нетронутыми все лучшие земли с их речками и лиманами, а затем благополучно поделить между собой. С приездом из Фанагории судьи Головатого мозговая элита войска во главе с ним и занялась в форсированном темпе разрабатывать «Порядок общей пользы» — документ, призванный решить для старшины именно ту самую задачу. Причем, для лидерствующих войсковых вожаков — в первую очередь.

Так что объявленная 15 февраля Чепегой на войсковой раде экстренная поездка в понедельник Великого поста вверх по Кубани избранных товариствами делегатов для «бросания ляс» (жребия), где в натуре селить 40 куреней, представляла собой акцию из той же серии старшинских вожделений.

Спустя несколько дней после названных событий Федор Дикун заглянул в шинок васюринского казака Ивана Прядуна. Невзрачное турлучное заведение под островерхой камышовой крышей с тремя оконцами на белый свет приткнулось за куренными казармами, где образовалась изначальная улица кустарей — одиночек. Тут обосновались ковали, горшечники, сапожники, хлебопеки, портные и иные умельцы.

Поздоровавшись с хозяином, Дикун уселся на лавку за крепко сколоченный стол, врытый в земляной пол.

— Что, Федя, казенные харчи надоели? — с улыбкой

спросил Прядун. — У вас там один кулеш да кулеш. Могу малороссийским борщом угостить.

— Угадал, дядя Иван, — в тон шинкарю ответил Дикун. — Наливай борща, а к нему добавь сала с горчицей, отощал я.

— А для сугрева малость варенухи?

— Лучше взвару. С варенухи у меня изжога, да без компании я горячительное не употребляю.

— А где же твой дружок Никифор Чечик?

— Его кинули на почтовую станцию, и он теперь мотается по трактам.

— Вот оно что. А ты все там же, в строительной команде?

— Там. Скоро, говорят, не то на соляной, не то на рыбный промысел отправят.

Малолюдье Карасунского Кута сказывалось и на шинке. Посетители его навещали в основном вечером, да и то в незначительном числе. А сейчас и обед кончился, и до темна было далеко, потому шинкаря клиентура не одолевала. К тому же подобных шинков возникло уже несколько, на всех едоков и питухов недоставало. Федор же так и подгадал, чтобы подкрепиться наедине, без шума и гама, больше пообщаться с земляком, узнать от него последние новости о Васюринской.

Шинкарь поведал немало и по родному куреню, и в целом по войску. Особливо остановился на последних заседаниях войскового правительства, на которых, как о том говорили ему завсегдатаи шинка, шла дележка земельных наделов между главными войсковыми батьками.

— Кошевой Чепега стал владельцем фруктовых и виноградных садов на Тамани, — вел повествование Прядун. — Они сохранились от турок, пришли в запустение, теперь вот Юзбаши удружил их атаману. Хотя зачем такое бремя одинокому человеку?

— Так у него есть племянник Евтихий Чепега, — вставил слово Дикун.

— Для него, наверное, и старается.

За Чепегой закреплялись наделы по рекам Кирпили и Кочеты, на двенадцать верст от хутора вверх и вниз, а «в степь сколько потребно земли отведено», за Головатым — по обеим сторонам тех же Кирпилей и Кочетов пространственно в тех же размерах, еще ближе — по Карасуну, за Котляревским — по обеим сторонам Бейсуга, от его строящейся мельницы вверх и вниз на десять верст, за прото- 3 Заказ 33

иереем Романом Порохней — по реке Кочеты от гребли кошевого атамана на шесть верст, Мокием Гуликом — по обе стороны гребли на реке Челбас вверх и вниз на четыре версты, ему же отдавался «в вечность» насаженный им сад вблизи Коптевского кордона на куренной джерелиев- ской земле. Секунд — майоры Константин Кордовский и Федор Бурсак становились владельцами значительных наделов по рекам Понура и Челбас, рядом и чуть дальше от них обосновался поручик Данило Волкорез, майор Бурное и другие старшинские чины.

— Это правда, что полковник Чернышев, — задал вопрос молодой васюринец земляку — шинкарю, — отправился в Санкт — Петербург за получением денег на строительство войсковой церкви?

Прядун подтвердил достоверность слухов:

— Царица три тысячи рублей обещала, он за ними и поехал.

Дикун знал, что у полковника было полно родственников в Васюринском курене. Спросил:

— Ну как там поживают Черныши?

— Недурно. Напахали много земли, скотом не бедны.

Позднее Федор и сам, подновив свой гардероб, съездил в свой курень. При посещении семьи Кодашей Федор многим интересовался, спрашивал и сам рассказывал. Запомнились ему впечатления хозяина хаты от поездки на Тамань.

— В конце февраля, — словоохотливо вел разговор Кондрат Кодаш, — я ездил на Тамань с чумаками за рыбой. Как раз потеплело, начиналась весенняя путина. Мы уже загрузились сулой, таранушкой, стерлядкой, обложили льдом поклажу, запаковали в солому и ряднину, тронулись в пугь. У Цокурова лимана остановились на отдых, распрягли волов, заварили уху. И вдруг неожиданно, будто гром загрохотал над лысой горушкой Бориса и Глеба, затряслась земля, заходила ходуном под нами, над той горкой полетели столбы огня, дыма и грязи. Мой супряжник по обозу корсунский казачишко по прозвищу Нетудыхата от испуга забрался под мажару и в панике заголосил: «Ой, рятуйте, пришло светопреставление!» Я ему кричу: успокойся и жди, когда кончится извержение грязевого вулкана. А он будто глухой, ничего не слышит, продолжает кататься под мажарой и оглашенно орать: «Пропала моя бедная голова». Гляжу на него, как он переживает земные и

небесные страсти, аж жалко его стало. Ну, думаю, вконец человек выбился из своей тарелки. Ан нет. Вулкан еще трепыхался, а Нетудыхата из‑под мажары резво подхватился и, держась рукой сзади за шаровары, во весь дух помчался к кустам… Тогда я понял: обойдется с ним, коль бегает, как олень.

Этот забавный эпизод вызвал у Федора, Ксении Степановны и Надии дружный смех. Справившись с ним, Дикун сказал Кодашам:

— А ведь я еще ни разу не был на Тамани. Буду проситься туда. Может, там деньжат заработаю.

По возвращении в Екатеринодар Федор заглянул в войсковую канцелярию, чтобы заполучить ордер к выезду на строительство Бугазской гавани.

Писарчуки творили свое бумажное дело. Один из них в тот момент подшивал в папку большой лист веленевой бумаги, возвращенной от судьи.

— Глянь сюда, — не обращая внимания на стоящего поблизу Федора, пригласил он к себе своего напарника. — Из Константинополя какой‑то Евгений Слепов накатал письмо судье Головатому. Будто там он оказался случайно. Напоминает, что он по квитанции сдал генералу М. И. Кутузову захваченные в Измаиле казаками пушки и морские якоря, ему, мол, за заслуги причитается треть их стоимости. Как ты думаешь, дадут столько?

— А кто его знает, — неопределенно буркнул лохматый канцелярист, уткнувшись в писанину.

Дождавшись Кордовского, Федор высказал ему свою просьбу. Тот повертел в руках инкрустированную трость, недовольно, с пренебрежением принялся отчитывать:

— Почему самочином обращаешься? Кто разрешил?

Дикун сослаться ни на кого не мог, он не испрашивал

разрешения ни у куренного атамана, ни у своего старшины по строительной команде.

— А что, самому за себя разве не можно просить? — сдерживаясь от возмущения, спросил Федор.

— Нельзя, — отрывисто, с непримиримой интонацией отрубил Кордовский. — Не рушь порядок и не мешай работать. Пусть ходатайствует за тебя твой начальник команды.

А тот, когда к нему обратился Федор, сделал удивленное лицо и напрочь отказал в удовлетворении его желания:

— Да ты в своем уме, парень? Куда я тебя отпущу? Приказано бросить все силы на достройку войсковой церкви. Не зря же полковник Чернышев из Санкт — Петербурга привез три тысячи рублей, дарованные матушкой — ца- рицей. И наша команда сюда занаряжена.

Вместе с наиболее сильными молодыми казаками и наемными рабочими Дикун трудился на распиловке могутных кряжей, доставленных сплавом по Кубани из Кавказского наместничества и заготовленных в ближайших лесах. Пильщики работали попарно, меняясь периодически местами: один на подмостях сверху, другой — на земле снизу. Длинное полотно пилы под их плавными усилиями то и знай двигалось со звонким «вжик», «вжик», расплас- товывая бревна на доски нужных размеров. Доски некоторое время выдерживались на просушке, а затем пускались в дело. Этим занимались мастера более высокого класса. Почти ежедневно церковную стройку навещал войсковой протоиерей Роман Порохня, наведывались сюда Чепега и Головатый. Их посещения вызывали очередное взвинчивание не столько темпов работ, сколько нервов мастеров и рядовых трудяг.

В те дни в Екатеринодаре по вызову атамана побывал землемер Екатеринославского наместничества Стамбулов. Шишка невеликая, всего прапорщик, а принимался он в войске по особому разряду, как личный представитель генерал — губернатора Карла Ивановича Таблица. Поскольку войсковой град обрел свой официальный статут, понадобилось произвести его планировку и размежевание улиц, разметить его перспективу развития на ближайшее будущее. Стамбулов не обременял себя детальной съемкой местности, работой на натуре. Он лишь обозначил межевание на карте, которую и преподнес атаману.

Неграмотный Чепега, мало чего смыслящий в чертежах, привлек к прочтению карты войскового писаря Кот- ляревского. Последний, повертев карту так и эдак, откровенно доложил:

— Как теперь сии закорючки в натуре соблюсти — ума не приложишь.

Расстроенный кошевой атаман отпустил Стамбулова восвояси с прозрачно изложенной цидулей: «он кончил сие межевание… по неимению в нем надобности при сем посылаю обратно». А мнительный Котляревский из‑за планировочных неувязок «прежестоко заболел». Несколько

позднее он даже запросился в отставку и его обязанности какое‑то время исполнял капитан Комаров, пока батько Чепега вновь не вручил Котляревскому бразды канцелярского правления.

Где‑то в середине 1794 года, в самую зеленую летнюю пору, с Тамани из очередного почтового рейса возвратился Никифор Чечик. Прокаленный южным солнцем, с выгоревшими до белизны русыми волосами и шоколадно жарким лицом, дикунов дружок наскоро управился на почтовой станции с несложными формальностями по передаче смотрителю лошадей и повозки, доставленной корреспонденции и посылок, умылся, причесался и покинул служебную землянку, подавшись прямым ходом к Федору, по которому соскучился, как по родному брату. Не виделись они недели три, если не больше. У того и у другого накопилось немало новостей. Обычная земная жизнь занимала парней; что оказывалось в их поле зрения — надолго западало в юные души. Свое войско Черноморское хлопцы любили и обожали, все в нем происходившее — камертоном отзывалось в их сознании и поступках. Очень часто, когда речь возникала о том или ином человеке — Федор и Никифор уже имели о нем представление.

Никифор рассказал о своих последних поездках с почтой по тракту Екатеринодар — Тамань, несколько штришков присовокупил по работе других почтовых станций, особенно на Ейском, Кущевском и Усть — Лабинском направлениях. Всего действовали уже двадцать почтовых станций, так что кубанская степь огласилась колокольцами почтовых троек от края и до края, это как бы вдохнуло жизненный эликсир во все окружающее пространство.

С изрядной долей юмора Никифор повествовал о случайной встрече вблизи Ахтаниза с феодосийским преосвященным церковнослужителем. В среду 3 мая с небольшой задержкой выехав из Тамани, он, дабы наверстать упущенное время, усердно погонял своих карих да каурых. Его возок с почтой уже приближался к лиману, где продолжалось извержение грязевого вулкана, «пламенем горящего» и «землю изрыгающего». Для Никифора он никакой диковинки не представлял (успел насмотреться), оттого он не сбавлял скорость движения. А тут откуда ни возьмись впереди замаячил целый кортеж фаэтонов и верховых всадников. Ему бы спросить у поезжан: какую персону и куда сопровождаете да притормозиться чуток, а он —

сразу ударился в обгон, за собой пыль волоча. Путевой маневр почтовика немедленно вызвал бурную реакцию встречных — поперечных.

— Стой, сукин сын! — обгоняя Никифора с группой старшин и казаков, заорал на него осанистый есаул, остановив коня посреди дороги. — Не видишь, его преосвященство едет, и ты не должен заступать ему путь.

— У меня почта, — огрызнулся было Никифор.

— Я тебе покажу почту, — рассвирепел есаул, выхватывая из‑под жупана плеть и намереваясь огреть ею непослушного. — Он еще оговариваться тут будет.

Из открытого оконца фаэтона выглянула в высоком клобуке голова священника с окладистой бородой и серебряным крестом на груди. В отличие от грозного есаула преосвященный мягко и укоризненно произнес:

— Ну зачем так, дети мои? Надо добром разрешать любой спор.

Есаул опустил плетку, а Никифор с благодарностью уставился на священника — миротворца. С его языка чуть не сорвалось крамольное: «Спасибо, дедушка!» В миг Никифор осознал губительность такого обращения, внятно сказал:

— Прошу извинения, батюшка, торопился с почтой.

— Езжай, езжай, милый, — услышал в ответ.

Чубатые спутники священника отпустили почтаря без

мордобоя. Вскоре весь кортеж свернул в сторону и направился к вулкану. Любопытный священник долго созерцал чудо природы, истово творил молитвы. Издали наблюдая за его священнодействиями, Никифор не преминул шут- кануть:

— Помолись, отец святой, и за меня, грешного.

Чечиковский финал Федор дополнил складной присказкой:

— Попова молитва — не ратная битва. Тем хороша, что не пропадет душа.

Спустя несколько дней Черноморию всколыхнуло важное известие. По указу ее императорского величества кошевому атаману предписывалось сформировать два пятисотенных конных полка и отправиться с ними на запад, в Польшу, дабы принять там участие в батальных операциях по защите интересов Российского государства, предотвращению захвата польских территорий западными, неславянскими странами. Чепега и Головатый пришли в сильное волнейие:

— У нас людей не хватает на охрану границы, — сетовал войсковой судья. — Много больных, отпущенных на заработки, более пятисот израненных и увечных ветеранов войн, а тут требуют тысячу казаков отправить за тридевять земель.

— И некому жаловаться, — поддержал старого друга Захарий Алексеевич. — Но полки все‑таки снаряжать придется.

По всей Кубани и Тамани развернулась мобилизация строевых казаков. Войсковое правительство определило жесткий регламент подготовки к походу. Норма зачисления в полки устанавливалась: с одиноких — по одному человеку, с семейных — по два, то есть людей подгребали под метелку. Да еще с требованием: иметь при себе исправную лошадь, амуницию, одежду. На сборные пункты являться не в каких‑нибудь сермягах, а в бурках, с башлыками, при саблях и пиках и с 15–дневным запасом провианта. В дальнейшем продовольственное снабжение обещалось через провиантские магазины. Изымая из войска большой воинский контингент, Санкт — Петербург одновременно предписывал не ослаблять кордонную службу, за рубежами Черномории «смотреть наикрепко».

Когда Васюринский куренной атаман Яким Кравченко вызвал к себе Федора Дикуна, чтобы захомутать его в поход, тот с чистосердечной искренностью заявил:

— Я готов отправиться хоть сию минуту. Мне уже надоело махать топором и шуровать тяжеленной пилой. Но у меня нет ни коня, ни снаряжения.

— Так купи, — повысил голос казацкий ветеран, начинавший воинскую службу еще в Запорожской Сечи.

Левая седая бровь атамана дернулась кверху, он пристально сверлил стариковским взглядом молодика. Федор же ему ответил вопросом:

— А за что купить‑то?

— За деньги, — отрезал Кравченко. — Небось уже много заработал.

Лишь позднее Кравченко убедился, что Федор не врет. У него действительно денег хватило бы лишь на приобретение пики, башлыка да новых сапог. О лошади и седле он только мечтал.

— Скудны же твои финансы, — отходчиво резюмировал куренной батько, выдерживавший немалый нажим сверху по мобилизации людей.

Он милостиво разрешил:

— Ладно. Продолжай строить церковь, пока ее не освятим.

И Федор снова с засученными рукавами до седьмого пота вкалывал на церковной стройке. И опять он, как все строители, довольствовался мизерной платой, ибо считалось, что именно того и требует богоугодное дело. Спешка в жарком июне была такой, что Дикуну не пришлось как следует поучаствовать в проводах чепеговских полков в дальний поход. Он лишь на полчасика отлучился со стройки. До наступления главной церемонии проводов — литургии и вручения знамен — ушел проститься со знакомыми казаками, перекинуться с ними несколькими фразами.

— Похоже, что это не последний большой поход, — услышал он от одногодков проницательную догадку. — Очередной какой‑нибудь маршрут и тебя не минует.

Черноморцы уходили в направлении реки Дона, Мариуполя, Берислава, Ольвиополя и дальше — до самой Польши, чтобы оставить там по себе двоякую память — и как о храбрых воинах, и как о верных пособниках укрепления русского царизма. У поляков сохранилась национальная обида, заслонявшая объективную данность того времени: не приди в Речь Посполитую русские, там запросто и повсеместно утвердилась бы Австро — Венгерская монархия и другие государства, охочие до захвата польских земель. Забывалось существенное: главным виновником была необузданная польская шляхта, которая даже своего короля не признавала, разложила все общество.

Зато уж ровно через месяц — 14 июля Дикун сполна насладился созерцанием другого важного события — открытия новой войсковой церкви Покрова Богородицы, к возведению которой он приложил свое старание.

С утра весь церковный клир и казачья старшина во главе с протоиереем Романом Порохней и войсковым судьей Антоном Головатым, членами правительства, куренными атаманами в праздничных облачениях и воинских нарядах сгрудились на крепостной площади возле трехглавой, пахнущей свежим деревом и лаком, сравнительно невысокой, в три прогона церкви, призванной на долгие годы играть заметную роль в духовной жизни черноморцев.

И народ прибывал дружно. В многолюдной толпе Фе

дор заметил земляка — васюринца Семена Дубовского, тот тоже легко отыскал его своим взором среди екатерино- дарцев и первым пошел ему навстречу.

— Ну здравствуй, строитель, — подал узловатую крепкую руку Дубовской, светло улыбаясь и поправляя на свитке сбившийся набок шелковый пояс. — Большой тебе привет от Кодашей.

Дикун слегка стушевался, как‑то скороговоркой произнес:

— Здравствуйте, дядя Семен. За приветы — спасибо. А строитель‑то я еще начинающий. Мне много учиться надо.

— Научишься, — убежденно ободрил его Дубовской.

К ним подошли знакомые казаки, завязался общий разговор. Затем он быстро прервался. Началось самое важное. По крепостному спуску к реке Кубани с вместительной медной чашей в руках двинулась внушительная группа служителей православной веры, которая спустя несколько минут, зачерпнув воду в реке и сотворив над ней молитву, возвратилась к новому господнему храму. Приняв чашу со святой водой, Порохня стал медленно обходить вокруг церкви, окропляя ее углы и стены драгоценной кубанской влагой, капли которой под лучами жаркого июльского солнца будто серебряные блестки мерцали перед собравшимися черноморцами.

— Господи, благослови, — неоднократно повторял войсковой архиерей, с отрешенным выражением лица исполнявший торжественную акцию освящения храма. За ним следовало несколько дьяков и служек, у них в такт шагам покачивались кадила, испуская тонкий запах дымящихся благовоний.

При завершении церемонии кругового обхода церкви с южной стороны строящейся крепости, от самого прику- банского набережья, громоподобно раздались пушечные выстрелы, вслед за ними слитно и врозь захлопала ружейная пальба.

— Вот это салют, у всех в памяти останется, — послышалось восклицание в толпе.

Через несколько минут Дикун, Дубовской и другие васюринцы вместе со многими прихожанами плотно стояли в общей людской массе посреди храма, с трепетом слушая молебны церковного хора, воздававшего хвалу и славу Господу Богу и пресвятой деве Марии.

По окончании торжества, перед отъездом в Васюрин- скую, Дубовской, напомнив Федору о Кодашах, сказал:

— Не забывай бывших головкивских соседей. Всегда рады тебя встретить.

Из этого Дикун понял, сколь заботливы остаются к нему Кодаши — сам Кондрат, Ксения Степановна, их дочь Надия, что небезразличен он этой семье.

Дикун охотно помогал землякам в устройстве жилья. Сам‑то обитал в куренной казарме, его, одиночку, данная забота не колыхала. Семейным же поселенцам давалась нелегко подготовка ко второй зимней поре. И то один, то другой васюринец просил его подмоги. Тот же куренной атаман Яким Кравченко смастерил тут землянку с его помощью.

— Молодец, — похвалил Федора бодрый старикан.

Тем и закончилось его поощрение работника. Кроме

Кравченко за Карасунский Кут зацепилось еще десятка два васюринцев, пожелавших возвести здесь либо хату «на вереи», либо удовольствоваться хотя бы землянкой. Кое- кто из них тоже воспользовался услугами Федора, правда, уже с некоторым вознаграждением — то малой денежной суммой, то продуктами, то одеждой.

Дело шло к ноябрю, и карасунский Екатеринодар форсировал зачистку предзимних работ. Дикун совместно с хозяином, васюринским портным Михайло Бойко заканчивал подгонку двери в землянке, торчавшей посреди кустистых стеблей бурьяна в уличном порядке с таким же жильем Тимофея Шарапа, Харитона Шевченко, Грицко Онищенко и других васюринцев, в основном хлеборобов, за исключением Данилы Осыкина, который, как и Михайло Бойко, занимался шевством.

В те дни по распоряжению войскового правительства производился учет всего жилого фонда города — младенца, получившего статут и наименование ровно год назад — 24 ноября 1793 года, в день тезоименитства Екатерины II. Как- никак, а интересовал вопрос, сколько жителей осело в городе, кто они по роду своего занятия, на что можно рассчитывать в смысле сбора с них налогов.

Еще до обеда к Бойко пожаловал со своим писарем городничий Данило Волкорез, который выборочно осматривал жилые строения первых екатеринодарцев и заносил о них сведения в реестровую ведомость. Он был сухощав, выше среднего роста, одет по казачьей моде, с отки

нутым за плечи красным башлыком, в мерлушковой папахе. Городничий подолгу ни у кого не задерживался, лимитировало время.

Волкорез спросил у Бойко:

— Сам‑то чем занимаешься?

— Обшиваю казаков.

— А это кто у тебя тут в помощниках?

— То молодик, не по шевству, а по плотницкому делу. Временно нанятый.

Относительно нанятости Михайло слегка слукавил. Никакой обязательной договоренности у него с Федором не имелось. Чтобы тот не работал «за так», — обещал ему при необходимости покроить — сшить что‑нибудь из одежды. Только и всего. Это вполне устроило Дикуна, он вообще не заикался о какой‑либо оплате. Земляки ведь.

Вскоре екатеринодарцы узнали, что результатом такого личного знакомства Волкореза с демографическим и жилищным положением в городе, материалами переписчиков стала подробная ведомость «О живущих в городе Екатеринодаре старшинах и казаках с означением кто какой художник и имеет ли свой дом или нет», учиненная 11 ноября 1794 года.

В нее не попали казаки, такие, как Дикун, находившиеся на жительстве в куренных казармах. Все же остальные первые горожане — владельцы собственных углов — перечислялись дотошно. За полтора года их прибытия на берега Кубани и Карасунов выросло девять домов «на вер- си» — от атаманского, чепеговского; судейского, голова- товского, полковничьих: Кузьмы Белого и Ивана Чернышева до волкорезовского. Дальше перечислялись хаты «на вереи», за ними — землянки вразброс: у кого что. Скажем, тот же васюринский атаман Яким Кравченко владел землянкой, а его подчиненный казак — хлебороб Игнат Чернявский хату «на вереи». Казак того же куреня Роман Курепка совсем ничем не располагал, он снимал у кого‑то угол, занимался каким‑то промыслом.

По той ведомости кроме девяти домов зафиксировано 75 хат, 153 землянки. Выходило так, что на 237 единиц жилья числилось 279 хозяев, а у 42 семей его не имелось. В общей сложности набиралось до 2 гыс. поселенцев. И по профессиям диапазон был разнообразен. Штаб — офицеров числилось пять, обер — офицеров — тридцать семь, старшин — восемнадцать, делающих шевство — двадцать семь,

плотничество — одиннадцать, торгующих хлебом — тридцать шесть, хлебопашцев — семьдесят один. Было пять ткачей, семь ковалей, два гончара, два иконописца, два музыканта и несколько представителей других профессий.

Перед Рождеством на раде, на которой присутствовал и Дикун, городничий Волкорез обнародовал итоги первой переписи населения Екатеринодара, его размещении, занятиях, говорил о предстоящей зиме, трудностях с топливом, необходимости мер пожарной безопасности. Призвал:

— У нас еще нет никакой пожарной службы. Поэтому отоплять свои очаги надо аккуратно, чтобы ни у кого не возникло возгораний.

Стоявший рядом с Дикуном казак Титаровского куреня Семен Швидкой, человек смешливый, заводной, промышлявший изготовлением и продажей браги, подал громкую реплику по указанному случаю:

— Кто загорится синим пламенем — зальем моей брагой.

В наступившем новом 1795 году по Екатеринодару долго ходили разговоры, как Котляревский писал слезное письмо Чепеге в Речь Посполитую, где кошевой находился с двумя конными полками. Он так отяготился писарской должностью, что уверял, будто находился на крайнем пределе изнеможения: «Ибо ежели я в писарской должности дальше пробуду, — лишусь не только крайнего здоровья, но и жизнь моя вскоре прекратится безвременно».

Действительно напряжения в работе у него хватало. Однако же войсковой писарь не торопился расставаться со своими привилегиями.

Головатый погонял его и старшин хорошо, да и себе покоя не давал. По границе черноморцев стояло 60 боевых постов и батарей, более ста пикетов. За несением ими кордонной службы нужен был глаз да глаз. Однажды, возвратившись с проверки ночных дежурств на постах Ве- ликомарьевского кордона, судья учинил разнос всему старшинскому составу, причисленному к войсковому правлению.

— Мало ездите по кордонной линии, — гремел его хрипловатый бас. — А там во многих местах беспечность и разгильдяйство. У полкового хорунжего Кирилла Кравца я обнаружил полный беспорядок в охране границы, пришлось строго его наказать. Приказываю повысить требовательность к несению кордонной службы.

Из канцелярии войска выпорхнула тогда необычная новость. Из Санкт — Петербурга, от самого важного царедворца, графа Платона Зубова были доставлены Голо- ватому два мешочка «египетской пшеницы» для разведения и получения «белого зерна». Рекомендовалось весной посеять, проследить за ростом и сообщить об урожае. Во многих беседах упоминалось о столичном даре и наклонении к его полезному использованию. Дикун услышал мнение:

— Та новинка — не для рядовых казаков. Не скоро они ей обзаведутся.

И ему подумалось: «Мне‑то наверняка не растить этой пшеницы и даже простой буряк — не для меня. Землю могут дать, а обрабатывать ее нечем».

Непродолжительная, но капризная, с малым снегом, оттепелями, дождями, заморозками зима подходила к концу, когда Федора как гром поразило известие из Васю- ринской о едва не происшедшем несчастье в семье Кода- шей. Однажды Надия отправилась прополоскать выстиранное бельишко в реке Кубани одна, без подруг. И чуть не поплатилась за свою опрометчивость. Лишь только она приступила к своему занятию, как на нее накинулись двое горцев, таившихся в расщелине берегового откоса. К счастью, она успела громко закричать, позвать на помощь. Ее услышали, к урезу воды бросилось сразу несколько казаков. Злоумышленникам не удалось умыкнуть девушку, они ретировались восвояси на плоскодонной лодчонке, при- топленной у песчаной отмели.

Не успели васюринцы оправиться от шока в связи с попыткой умыкания Надии Кодаш, как их курень вновь постигло чрезвычайное происшествие. В ночь с 14 на 15 февраля, после нескольких дней крепких морозов, сковавших реку льдом, у полкового есаула Андрея Шульги со двора выкрали черкесы пару лучших лошадей и пару волов. Похитители во весь опор гнали животных к реке, столь же поспешно понукали их при переходе по непрочному льду. Один тяжеловесный вол провалился в полынью и утонул. С оставшимися тремя животными злоумышленники ударились в предгорье, к абадзехам. На этот раз под напором есаула Шульги вдогонку ворам с Васюринского кордона была отправлена группа казаков во главе с поручиком Максимом Кепликом. Находчивый и смелый офицер скомандовал своим подчиненным:

— По коням, за мной — в галоп!

Форсировав Кубань, через восемь верст черноморцы заскочили к черкесскому князьку, подвластные которого сотворили воровской налет. Решительная требовательность русского офицера о возврате украденных животных вогнала князька в уныние, он указал направление, по которому могли продолжить движение его соплеменники. В двадцати верстах они были настигнуты. Испугавшись погони, бросили лошадей и вола, Кеплик успешно завершил рейд, возвратил есаулу три головы скота. Но так заканчивались дела далеко не всегда. Во многих местах лихая шкода беспокойных соседей завершалась в их пользу.

Люди пахали, скородили землю, сеяли, пололи всходы. И Федор Дикун не сидел сложа руки. Наконец‑то его желание побывать на Тамани сбылось. Вместе с небольшой группой мастеровых казаков он отправился на достройку войсковой гавани в Бутазе для размещения гребной флотилии. Туда он приехал налегке — с ящичком и узелком, в которых помещались его плотницкие инструменты, рабочая и выходная одежда. Скромную денежную заначку держал при себе зашитой в накладном внутреннем кармане свитки. Оглядев с ног до головы прибывшего плотника, инженер Федор Данильченко, ответственный за ход всей стройки, с удовлетворением отметил:

— Видно, есть у тебя силенка, думаю, не обойден ты и сноровкой. Они здесь пригодятся. У нас начинается самый разгар строительства гавани. К осени она должна принять всю войсковую гребную флотилию.

На жительство его определили в общий барак, где он встретил немало знакомцев по Екатеринодару и Васюрин- ской. Его добросовестная работа и открытый характер сразу же завоевали ему симпатии начальства и рядовых строителей.

— Дикун не подведет, — говорили о нем.

Жизнь в войске продолжалась своим чередом. С мая началась косовица трав, их сушка на сено и скирдовка, по завершении весенней путины рыбаки хлопотали над копчением и вялением рыбы, наемные пастухи и подпаски нагуливали хозяйские табуны лошадей, отары овец и стада крупного рогатого скота на раздольных бескрайних пастбищах, зорко всматриваясь в горизонт: не появились бы какие‑нибудь лиходеи и не учинили бы зловредной порухи.

В далекую Польшу своему патрону Захарию Чепеге

управляющий его имением Яков Бойко 5 июня послал радужную депешу о том, что хлеба посеяно много и он весьма хорош величиною, гребля делается и млин строится, в спасовку хоть один камень да будет молоть. С протоцких рыбозаводов за прошлый год получил кроме долгов еще 300 рублей прибытка. Виноград, дескать, хорош, в наличии 152 улья пчел, в Кирпилях и в Екатеринодаре насчитывается 250 пар лошадей, 25 пар волов, 26 пар коров, более 300 овец. Началось строительство нового атаманского дома.

Как ни порадоваться такому приумножению богатства! Кошевой пока довольствовался сообщениями о том верных слуг, которые спроворили для него и распродажу большого недвижимого имущества в прежнем месте обитания — за Бугом. Зато Головатый, Котляревский, Кордовский и другие батьки могли лицезреть приращение своих кубанских и таманских капиталов в натуре.

Девственную степь, как в прошлое и позапрошлое лето, так и в нынешнее под охраной стрелков и пикинеров продолжали размерять землемеры, присланные из Симферополя под общим приглядом главного Симферопольского землеустроителя Василия Колчигина. Опять же интересы войсковой старшины соблюдались свято. Не без иронии Колчигин 19.06.1795 года извещал войскового судью А. Головатого: «Слава Богу, мы дошли до Кирпилей и все ваши хутора, даже до последнего, остались внутри границы вашей. Теперь направим пики уже на Челбасы с тем, чтобы козы были сыты и сено было цело».

Для разграничительного знака на стыке владений Черноморского войска, Кавказского наместничества и казачьего войска Донского в районе Ейского укрепления Головатый разрешил взять 25 тесаных камней из стен старой турецкой крепости, той самой, в которой провел позапрошлую зиму с двумя полками атаман Чепега. А потом состоялся и съезд представителей трех смежных территориальных совладельцев, зафиксировавший их соглашение по межеванию.

Решалась и задача разграничения крайних пределов Кавказского наместничества и войска верных казаков Черноморских на их стыке по реке Кубань. До недавних пор межевым отсчетом служил Изрядный источник. А по разъяснению графа П. Зубова к дарственному указу императрицы Екатерины II черноморцам предписывалось

отступить от рубежного пункта на шестнадцать верст. По мнению верхов, это балансировало земельную площадь черноморцев в установленных размерах и несколько сокращало протяженность охраняемой кордонной линии.

В субботу утром 16 июня депутаты заинтересованных сторон в соответствии с полученными указаниями направились по прямой вдоль берега Кубани. Отмерив по течению реки положенное число верст и двести саженей вправо от берегового спуска, в месте, где ныне стоит железнодорожный разъезд Редутский, они оказались рядом с высоким курганом, поросшим буйной зеленью. Взобравшись на его вершину и оглядев окрестную степь и чужую заку- банскую пойму, посланец Кавказского наместничества восхищенно воскликнул:

— Потрясающая красота!

А кто‑то из офицеров Черноморского войска заметил:

— И цена ей очень высокая.

Затем добавил:

— Вот здесь и надо ставить межевые столбы.

Такой столб гости привезли с собой, черноморцы —

не успели изготовить. Гостевой столб представлял собой шестиаршинный брус с гербом Кавказского наместничества. Солдаты охраны быстро отрыли глубокую яму и, поднатужившись, ловко опустили в нее межевой знак, накрепко утрамбовав вокруг него землю. От свежестру- ганного деревянного бруса далеко заструились отсветы яркого летнего солнца. Свой такой межевой знак черноморцы поставили чуть позднее.

Июнь истекал. Головатый торопил таманских начальников со строительством гавани своего имени, известив их о том, что в Бугаз через лесмейстера капитана Гелды- ша на указанные цели отпущены 4000 деревьев. По большей части — из лесосек дружественных черкесских князей. От капитана Данильченко он требовал немедленной присылки баркасов в Копыл для загрузки их строительными лесоматериалами. По поводу столь неуемной энергии войскового судьи Федор Дикун как‑то сказал друзьям:

— И не подумаешь, что ему за шестьдесят. Грузный дед, а носится, как ветер.

Накануне дня святых мучеников Бориса и Глеба — 25 июля Федор стал свидетелем торжественной отправки с Тамани в Екатеринодар водным путем особо чтимого груза — церковных колоколов, доставленных из Херсона для

водружения на войсковой церкви, построенной с его участием. На ней были временные, слабосильные колокола. А теперь церковь обретала могутный глас: в Екатеринодар по Черному морю, Керченскому проливу и реке Кубани доставлялось два колокола, один весом 440 пудов, другой — 120 пудов.

Эпопея отливки и доставки этих и других колоколов сама по себе составляла увлекательную историю. В ходе последней войны с турками суворовские армии и 12–ты- сячное войско черноморцев захватили у неприятеля немало трофеев, в том числе полевые и морские орудия. Два года назад, еще до переселения, войсковое правительство организовало доставку медных трофейных пушек общим весом 884 пуда из Березани в Херсон. Важное поручение выполнял один из самых уважаемых и опытных старшин Захарий Евстафьевич Сутыка со своими подчиненными старшинами и казаками. Из 16 пушек и одной мортиры требовалось отлить девять звонов. Дело осложнилось нехваткой олова. Его пришлось покупать в Харькове во время зимней ярмарки из расчета на пуд меди шесть фунтов олова. Препятствия были преодолены, и вот четыре колокола — два для Таманской и два для Екатеринодарской церквей — были изготовлены. На их опробовании присутствовал А. В. Суворов. Граф даже слезу смахнул со щеки:

— Только такие звоны и достойны казаков.

Херсонское начальство занарядило плоскодонное судно с колоколами под командой лейтенанта В. Баллача в неблизкую Фанагорию. Тот справился с заданием. Спустился вниз в открытое море и, огибая Крым, вошел в Бу- газскую гавань, где и разгрузил колокола — двухсотпудовый и 64–пудовый для таманского храма, а 440–пудовый и 120–пудовый взяла на подхват байда, которой предстояло до Екатеринодара плыть встречь течению Кубани. По берегам реки уже выстраивалась цепочка воловьих и конских упряжек для транспортирования груза бичевым способом. Вел их полковой хорунжий Елефтерий Чуприна с 29 казаками. Добравшись до Екатеринодара и став на якорь вблизи крепости, разбитной малый огласил реку громким призывом:

— Эй там, на причале! Принимайте колокольные звоны!

Кричать ему больше не понадобилось. Народ толпой

повалил к Богоявленской пристани. Тут же и распоряжение Головатого подоспело: тянуть колокола вместе с бай

дами посуху, до самой церкви. При наблюдении Головатого и Порохни ликующие казаки взялись за веревки и вскоре, после коротких передышек, преодолели с колоколами около версты, придвинув их к самой церкви.

Всеобщее внимание привлек 440–пудовый великан. На нем выделялись крупные литеры, обозначавшие, в честь кого он отлит: матушки Екатерины II и черноморских бать- ков — с датой изготовления 10 октября 1793 года.

В тот же день колокола были подняты в подклетье церкви и подвешены к мощным дубовым балкам, откуда и раздался их благовест на всю округу. С молитвой и благоговением внимал казачий люд сотворенному в Херсоне многоголосому чуду, а все закубанское понизовье, примыкавшее к Екатеринодару, прислушивалось к нему с удивлением и опаской.

Во всех подробностях о дне 25 июля в Екатеринодаре Федору Дикуну поведал Никифор Чечик, через неделю приезжавший в Фанагорию по своим почтовым делам. Он заглянул к другу в землянку, где тот проживал у самой строящейся гавани. Как всегда, друзья обсуждали массу новостей. Кроме колокольной эпопеи в Екатеринодаре Никифор затронул в разговоре и другие события. Он рассказывал:

— В последнее время между нашим войсковым правительством и анапским трехбунчужным пашой Сеидом Мустафой идет большая переписка. Об этом мне знакомые курьеры шепнули. Не нравится паше, что черноморцы оказали помощь натухайцам и бжедухам в отражении карательной экспедиции абадзехских богачей и в их разгроме, недоволен он тем, что у нас установились хорошие отношения с черкесскими князьями Батыр — Гиреем, Аслан — Гиреем, Ахметом Калабатовым, которые, как написал судья Головатый, для черноморцев делаются добрыми соседями.

— Турку не по душе, — подтвердил Федор, — что этим и другим князьям разрешено даже скот выпасать на войсковых землях, что они отпускают казакам лес без его разрешения.

— Верно подметил, — согласно кивнув головой, сказал Никифор. — К туркам в Анапу удрало несколько черноморцев. Головатый Мустафе шлет официальное письмо об их возврате, а тот с издевочкой отвечает: дескать, они уже приняли магометанскую веру и стали правоверными му

сульманами, султан не позволит их отдавать в Россию. А под конец паша свой совет подбросил: мол, вы дайте своим казакам указание, чтобы впредь не перебегали на нашу сторону.

И вообще за последнее время черноморцам из Анапы приходили настораживающие вести. Там усиленно обрабатывалась верхушка Кабарды и других горских племен на Кавказе, в самом Стамбуле появились французы и с ведома султана принялись перекрашивать турецкий ф'от под свой французский колер. Подобная маскировка могла преследовать какую‑нибудь затеваемую авантюру против России.

Тамань встала в положение начеку. Благо казачья флотилия находилась теперь в полном сборе и готовности: отремонтированная, заведенная во вновь построенную гавань в Бугазе. Посетивший ее в начале сентября губернатор С. С. Жигулин остался весьма доволен проделанной работой и обещал о том доложить в Санкт — Петербург.

В последние штурмовые недели на строительстве гавани с особым напряжением трудился и Федор Дикун. Рядовой казак — строитель, как и десятки других работяг, не жалел сил ради общего дела. Зато у старшины занятия случались другого рода. В ночь с 9 на 10 октября великую хохму отчебучил таманский городничий, полковник Иван Юзбаши. Не то спьяну, не то от нервного расстройства он из своего дома подался в старую крепость к командиру третьего егерского батальона Ивану Кираеву. Разбудив ото сна воинского начальника, Юзбаши ошарашил его сногсшибательным сообщением:

— В Тамани бунт. Приехавший из Екатеринодара судья Головатый схвачен мятежниками и находится неизвестно где.

— Брось ты пороть чушь, — грубовато осадил Кираев полночного гостя. — Какой еще бунт среди ночи…

— Вот тебе крест, — побожился Юзбаши, размашисто осеняя себя правой дланью.

Пришлось поверить. Кираев послал роту солдат на выручку Головатого. Но все оказалось ложной тревогой. Судья находился в полном здравии, он в этот момент услаждал себя приятной беседой с местным священником. Невесть от чего возбужденному Юзбаши решили сделать кровопускание «в прекращение такой горячки».

Над незадачливым городничим долго потешалась вся

Тамань. Его фантазия позабавила и Федора Дикуна, который уже предвидел скорый отъезд в Екатеринодар.

Вскоре Ф. Данильченко окончательно отрапортовался по своему объекту перед войсковым правительством, объявил о роспуске строительных команд и их вольной воле избирать теперь способы приложения своих сил, опыта и навыков.

Из его докладов вытекало, что гавань имени судьи Головатого форсированно строилась 152 дня — с июня по 24 ноября. Без выходных и праздничных дней работало 704 казака. В указанный период в воде было поставлено 34 клетки площадью 330 квадратных саженей, на сооружение потреблено 4200 вербовых бревен. Опорные клетки укреплены семьюстами сваями. Затем добавлено еще девять клеток, куда дополнительно затрачено две тысячи бревен. Да возведено два цейхгауза для хранения морского такелажа и орудийных припасов. Флотилия могла спокойно переносить предстоящую зимнюю непогодь. Гавань в Бугазе явилась гордым детищем черноморцев. Но она же служила наглядным образцом их содружества с мирными черкесскими племенами, проживавшими по соседству с Кубанью. Их князья Батыр — Гирей и Ахмет Калаба- тов на строительные нужды черноморцев в Бугазе и Ки- зилташе отпустили из своих лесосек 5000 деревьев.

По окончании работ в гавани Федор Дикун покинул Тамань и опять поселился в Екатеринодаре, заняв свое место в той же казарме Васюринского куреня. Он съездил к Кодашам, вручил Ксении Степановне и Надии по скромному подарку — головному платку с яркими узорами, купленные им на таманском базаре у какого‑то заезжего чужеземного купца. Надия смущенно сказала в знак благодарности:

— По сердцу мне твой подарок. А еще дороже — что нас не забываешь.

Год заканчивался. Атаман Чепега с двумя полками находился где‑то на пути из Польши. А здесь на Кубани и Тамани завершилось полное межевание земель, строительство нескольких церквей, ряда важных гражданских и оборонных объектов, сбор третьего переселенческого урожая, очередная рыбная путина и добыча соли, много других хозяйственных работ. Дотошная войсковая статистика вывела цифру денежного содержания, затраченного на черноморское товариство Санкт — Петербургской государе

вой казной. С начала 1789 года эта сумма составила 232322 рубля. Не мало, но и не много, ибо нехватка в деньгах ощущалась постоянная.

В конце декабря 1795 года Екатеринодар радушно встречал бжедугского князя Батыр — Гирея Гаджиева, прибывшего из Санкт — Петербурга. В строящуюся войсковую крепость его сопровождали на добрых конях Ахмет Калабатов и другие знатные черкесские всадники. Черноморцы устроили гостям дружеский прием с хлебом — солью, теплой застольной беседой. Гости поведали о далеком путешествии Батыр — Гирея, о своих надеждах и чаяниях. Князь вручил Головатому привезенные из столицы письма.

— Хотя главная наша цель не достигнута, — делился он своими впечатлениями, — но нам все же обещано добрососедское покровительство.

Отдых после утомительной дороги и гостевание у черноморцев продолжались неделю, проводы гостей состоялись 4 января наступившего 1796 года.

— Всем екатеринодарцам направляться к Богоявленской переправе, — обходя улицы города, оповещали вестовые.

И к казарме Федора Дикуна припожаловал такой скороход. Продолжалось Рождество, срочных дел за молодым казаком не числилось, потому он охотно отправился вместе со всеми на берег Кубани. На ее противоположном берегу тоже прибывал народ, только иного рода — племени, заранее предупрежденный о времени приезда своего князя. День был хотя и зимний, но безморозный и мягкий. Под ногами у людей стлались посеревшие травы, на речном же берегу от их шагов исходило легкое шуршание песка и гальки.

Батыр — Гирей, Ахмет Калабатов, их уздени в сопровождении Головатого и его казачьего эскорта приблизились к реке, где к их переправе уже были подготовлены большие весельные лодки. Судья широким жестом пригласил гостей усаживаться в плавсредства, а затем дал команду своим сопровождающим:

— В лодки и — на тот берег.

Вскоре речная флотилия казаков с их почетными соседями причалила к бжедугскому берегу, а потом вся представительная группа прибывших двинулась к месту церемониальной встречи. На всем пути ее сопровождала музыка из серебряных и медных зурн, сопелок и трещоток.

Впереди в такт мелодиям выделывали грациозные плясовые движения три стройных молодых джигита. На лицах черкесских узденей и простолюдинов прочитывались добрые чувства к черноморцам. Среди бжедутской и хату- кайской знати выделялись князья Аслан — Гирей, Айтек и Баток Гаджиевы, мурза Давлет — Гирей, дворяне Заромк, Догуз Шеретлок и другие. По обычаю предков, они встретили Батыр — Гирея и высокого черноморского гостя поясным поклоном и прижатием правой руки к груди в области сердца. За их приветствием последовала речь Батыр- Гирея, а затем и слово Головатого. Развернув перед собой гербовый лист бумаги, войсковой судья приступил к зачтению текста документа и разъяснению его основных положений.

— Резолюция матушки — царицы и светлейшего князя Платона Зубова, — громко комментировал он, — состоит в том, что они готовы оказать все возможные милости хатукайскому и бжедугскому народам и их дворянству, если они будут дружественно, по — добрососедски относиться к черноморским казакам и всему русскому государству, не делать никаких набегов, удерживать от этого другие черкесские племена, сохранять на границе спокойствие и тишину.

Переводчик старательно воспроизводил смысл сказанного на черкесском языке. Содержание речи Головатого встретило единодушное одобрение. Когда он закончил говорить, краткое слово произнес Батыр — Гирей:

— Спасибо русской царице и князю, — заявил он, — за их понимание наших нужд. За прием, который мне был оказан в Санкт — Петербурге. Хатукайцы и бжедухи полны стремления жить с россиянами в постоянном мире и дружбе.

А потом, чуть понизив голос, добавил:

— Но за всех черкесов, к несчастью, мы поручиться не можем.

С противоположного берега Кубани хорошо просматривался весь церемониал встречи, но произносимых речей, конечно, екатеринодарцы расслышать не могли, доносились лишь отдельные обрывки фраз. Находясь рядом с одним из знакомых казаков, Федор Дикун заметил:

— На слух не воспринимается, а на глаз — все понятно.

В закубанской пойме еще долго продолжались музыка, танцы и джигитовка в честь гостей, даже застолье состоялось с запитием магарыча, в ходе которого князья и

мурзы обещали пресекать действия разбойных шаек и прежде всего враждебно настроенных абадзинцев, чей князь Юсуп плел бесконечные интриги против черноморцев, засылал шпионов в Грузию с целью выведывания, какую ей оказывают помощь русские войска в отражении агрессии Персии, готовил нападение на Медведовский, Каневской и другие казачьи курени. Анапское недреманное око Сеид — Мустафы — паши не спускало взора со своего верного сообщника и всячески вдохновляло его на неправое дело.

В персидском походе

«Нарядить… самых отборных молодцов с добрыми старшинами, объявив им, что они будут употребляемы для поисков на берегах персидских».

Из предписания войску верных казаков черноморских о походе в Астрахань.

С осени 1795 года Федор Дикун выбыл из строительной команды и приступил к службе на Екатеринодар- ском меновом дворе. Дела тут велись сугубо хозяйственные, а отправление служебного долга носило чисто военный характер. Вооруженная охрана, как и на остальных двух меновых дворах войска, зорко следила за тем, чтобы при товарообмене между казаками и горскими племенами не возникало конфликтных ситуаций, соблюдался партнерский кодекс чести и не происходило никаких краж и хищений предметов обмена — товаров и продуктов питания, строго охранялись интересы той и другой сторон. Казаки в основном привозили на обмен соль, добытую в приазовских лиманах, а горцы — пшеничное и ячменное зерно, крупу, бурки, бешметы и другие рукодельные изделия.

Однажды, еще при заведовании меновым двором Сте

паном Шепелевым, сюда, на самый высокий береговой взлобок реки Кубани, рядом с Богоявленской пристанью, заглянул войсковой судья Антон Головатый. Он прошелся по аппарели с фальконетной установкой, осмотрел глинобитную халупу, громко именуемую казармой, вступил в разговор с казаками.

— Вас тут немного, всего восемнадцать человек, — внушительно стал он растолковывать своим слушателям значение их службы. — А делаете вы большое дело. Под вашим присмотром и охраной совершаются важные торговые операции, без которых войско жить не может.

И он далее назвал целый букет цифровых выкладок, сколько казаки меняют соли на пшеницу, рожь и просо, муку и мед, бурки, полсти и иное продовольствие и снаряжение, какой выигрыш получают черноморцы от экономических связей с закубанскими соседями.

Головатый гулко прокашлялся, затем спросил:

— Понятно, молодцы?

— Как есть понятно, — ответил дружный хор голосов.

Судью чем‑то привлек сочный, густой баритон, принадлежавший Дикуну, с полгода назад отпустившему шелковистые, в подкову усы и выглядевшему теперь постарше своих двадцати двух лет.

— Постой, постой, — вслух стал припоминать судья. — Да ты, кажись, Дикунов сын Федор?

— Он самый.

— Возмужал после Слободзеи, сразу и не узнать. Прямо‑таки орел молодой.

Головатый подошел поближе к Федору и, притронувшись к его груди, пояснил присутствующим:

— Отец его Иван против турок в моей волонтерской команде воевал. Храбрый был казак. Жаль, подкосила его насмерть острая неприятельская стрела из колчана.

А потом воинский и административный предводитель высказал предположение:

— В ближайшие дни возвратится с полками из похода в Польшу наш кошевой батько атаман Чепега. Не исключено, что тут же нам поступит распоряжение на какой- нибудь новый поход. И тогда, наверное, многим из вас доведется поучаствовать в новой экспедиции. Вы к этому готовы?

За всех ответил Дикун:

— С доброй целью — в любой час.

Предположение Головатого оказалось пророческим. Еще не ведая о том, удалось ли чепеговским орлам прибыть из Варшавы в Фанагорию, малость оклематься от изнурительного пешего перехода через весь запад и юг страны за подписью графа Платона Зубова из Санкт — Петербурга в адрес атамана последовала беспрекословная директива: отправить два пеших полка пятисотенного состава под командованием А. Головатого в Астрахань с дальнейшим их направлением в пределы персидских владений на западном берегу Каспийского моря для участия в пресечении разбойных действий персидского шаха Ага — Мо- хаммед — хана Коджара на территории Грузии, землях азербайджанцев и армян. Кровавый захватчик — изувер со сморщенной образиной евнуха Ага — Мохаммед — хан в сентябре 1795 года захватил Тбилиси, учинил там чудовищный погром и резню, увел в рабство около 22 тысяч человек. Это он, ничтожный пигмей, во время внутренней междоусобицы в Персии ослепил 20 тыс. пленных своих противников, приказав вырвать у них глаза и доставить ему для обозрения.

Верное Георгиевскому трактату от 1783 года русское правительство снарядило экспедиционный корпус для оказания помощи Грузии. Но его боевые действия намечалось развернуть не на просторах грузинского княжества, а на территории Персии и в ее прикаспийских ханствах, дабы вычленить их из состава мохаммедханских владений. Главные сухопутные и военно — морские силы русских войск сосредоточивались в Кизляре и Астрахани. Суровая необходимость позвала туда и черноморских казаков.

Возглавить их поход Головатый взялся с большой охотой. Ему льстили похвальные характеристики военного командования самого высокого ранга, отмечавшие его прежние заслуги, выдававшие авансы на поощрение таковых в будущем. Получив указания об экспедиции 16 февраля 1796 года. он сообщил кошевому атаману, прибывшему из Польши в Фанагорию, что принял приказ «за особое счастье, готов по долгу верности к Отечеству… с тысячною командою следовать в назначенный поход».

Под ружье становилась экспедиционная тысяча отборных ветеранов войска и молодых казаков. В их числе боевой штатной единицей зачислялся Федор Дикун — недавний молодик, строитель и вахтенный на меновом дворе. Присланное из столицы штатное расписание обоих пол

ков заполнили 87 его земляков — васюринцев. По численности это была самая большая команда в сравнении со всеми остальными куренями. Тем самым подчеркивалась ведущая роль Екатеринодарского округа в формировании казачьих боевых частей, в каждой из которых списочный состав определялся по 500 человек. По количеству занаряженных в поход казаков лидерство занимали также курени: Щербиновский — 47 человек, Кисляковский — 41 человек, Крыловской — 40, Кущевский — 38, Корсунский — 36, Каневской — 35. К 1 марта, как обуславливалось, не все курени справились с заданием. И тогда пришлось путем нового нажима доукомплектовывать команды.

Из Георгиевска — штаба Кавказской кордонной линии — и Симферополя — канцелярии генерал — губернато- ра Таврической области, куда по подчиненности вошла Черномория, — почти ежедневно летели служебные приказы, инструкции, наставления, как экипироваться, вооружаться, снабжаться, через какие населенные пункты двигаться к Астрахани, сколько переходов и привалов сделать в пути. В этом первую скрипку задал новый фаворит Екатерины II граф Платон Зубов, потом все остальные начальники лишь повторяли, дополняли его предписания.

Согласно штатному расписанию в каждый из двух пятисотенных пеших полков определялись: по одному войсковому старшине (полковник), по пять есаулов, пять сотников, пять хорунжих, одному квартирмейстеру, одному полковому писарю и по 483 казака. Годовое жалование: полковнику — 300 рублей, есаулу, сотнику, хорунжему, квартирмейстеру и полковому писарю — 50 рублей, казаку — 12 рублей. На весь состав полка — 6946 рублей. Зубовским распоряжением полковнику разрешалось иметь восемь строевых и обозных лошадей, каждому из офицеров — по три и казаку — по два коня. Все же поголовье должно было составить 1025 лошадей. Но это при условии, если бы полки с самого начала были конные. А они формировались как пешие.

Предстояло преодолеть 757 верст, сделать 33 остановки и не позднее 15 апреля вступить в Астрахань.

— Гончая собака упадет, а казак все равно дойдет, — пустил кто‑то веселую байку, и она пошла гулять по войску.

Абсолютное большинство васюринцев попадало во второй полк Ивана Чернышева, 53–летнего ветерана Запорож

ской Сечи. Многоопытный вояка участвовал во всех последних войнах с турками, отличился во многих боях.

— Пойдешь к сотнику Василию Павленко, — приказал он Федору Дикуну, когда тот по спискам войсковой канцелярии попал к нему и пришел за указаниями о прохождении службы.

— Будет исполнено, — не вдаваясь в разъяснения — пояснения, отчеканил молодой казак и отправился в формируемую сотню Павленко.

Этот последний тоже был птицей знатной. В солидных летах, сух и поджар, с густой проседью, повидал много чего на своем веку. После упразднения Запорожской Сечи долго обретался в Роменском уезде Черниговского наместничества и лишь недавно, в ходе переселения казаков, добился зачисления в войско. Он собрал о себе положительные отзывы влиятельных лиц, сохранил даже аттестат покойного князя Потемкина — Таврического.

— Не моху без Черноморского войска и — баста, — так Павленко ребром поставил вопрос и ему пошли навстречу.

Теперь он с завидной энергией сколачивал свое подразделение, придирчиво готовил в поход ружья, пики, котловые и иные принадлежности, проверял даже, есть ли у каждого казака крестик под нательной рубахой.

Дикун ему понравился.

— Вот что, Федор, — распорядился сотник, — отправляйся в штаб полка на парование волов и комплектование для сотен воловьих и конных упряжек. Без подгонки волов по росту, силе и нраву далеко на них не уедешь, никакую поклажу не довезешь.

Опытный командир знал жизнь и смотрел в корень. На два полка занаряжалось 200 лошадей и 40 волов, способных транспортировать в пути личное оружие и снаряжение участников похода, их самих, прежде всего старшин, да и рядовых казаков, кто заболеет или ослабеет от усталости. Волы закупались у казачьего населения. Так, у екатеринодарского казака Омельки Рудого две пары волов с возами были куплены за 74 рубля, у васюринского казака Стеньки Крачименко пара волов с возом за 45 рублей, у поручика Келембета шесть пар волов за 270 рублей. И таких поставщиков животных набиралось немало. Всего у них было приобретено 40 пар волов за 1689 рублей.

Затем добавилась еще одна пара. По конному поголовью дело обстояло несколько иначе: в основном животные не покупались, а принадлежали их хозяевам, пожелавшим остаться всадниками на собственных лошадях.

По соседству со вторым полком, что размещался в ва- сюринской казарме, находился первый пеший полк Ивана Великого. В противоречие с фамилией Великий обладал не слишком видной комплекцией и ростом, но имел железную хватку, зычный командирский голос, отработанный за долгие годы нахождения в прежней Запорожской Сечи. Его подчиненные и он сам были поглощены теми же хлопотами, что и чернышевцы.

Когда Дикун с выделенными казаками принялся за работу возле хлева, где содержались волы, он увидел, что этим же делом заняты и соседи. Кто‑то из них, заводной и неугомонный, крикнул из‑за приземистого плетня:

— Ну, как, полчане, покрутим волам хвосты?

На что находчивый и словоохотливый Никифор Чечик, Федькин друг, под шутки и смех остальных ребят ответил:

— Что волам? Мы и тебе можем хвост накрутить.

Неистощимая на прибаутки молодежь не забывала,

однако, о своих обязанностях и споро выводила, выстраивала, выравнивала под налыгачами послушных животных. Однорогий вол, серо — глинистой масти, у Федора заартачился и никак не хотел вставать к повозочному дышлу для примерки с другим, уже смиренно занявшим отведенное ему место и сосредоточенно продолжающим свою жвачку.

— Ты смотри какой упрямый, — принялся отчитывать и уговаривать его Федор. — Шагай, голубчик, сюда, не привередничай.

Однорогий упирался, не хотел переступать клешнаты- ми ногами. Находившийся рядом с Федором Никифор Чечик бросил взгляд на непокорное животное и пообещал ему, будто разумному существу:

— Отпилим тебе второй рог — тогда узнаешь, как ходить без головного убора.

Подойдя к волу сзади, хлестнул его ременной плеткой и тот, наконец, подался вперед.

— Иногда другого выбора нет, как кого‑нибудь подхлестнуть, — уже без обычного своего балагурства пояснил молодой васюринец.

Пока ребята примеряли друг к другу живые образцы, давали им свою оценку, записывали данные о возрасте и

масти животных, на дворе соседнего первого полка с его такой же топтаниной снега, грязи и навоза появился подтянутый горец в черкеске, едва удерживающий под уздцы горячего гнедого рысака кабардинской породы. Хлопцы так и ахнули от восхищения:

— Вот это красавец! Чей он?

Ответ прояснился, когда казаки повнимательней глянули на тех, кто сопровождал горца и доставил сюда коня. С коноводом находились уважаемые старшины, порученцы Антона Головатого. Оказалось, тот конь приведен из конюшни бжедугского князя Батыр — Гирея, который в знак признательности за оказываемые услуги и доверие к его племени сделал щедрый дар: просил доставить и вручить своего любимца командующему русскими экспедиционными войсками в Прикаспии, походному генералу Валериану Зубову. В свои 26 лет брат фаворита Екатерины II еще не набрался полководческого дара, но успел побывать в жарких баталиях под началом знаменитого А. В. Суворова, ему ядром оторвало ногу. И теперь он, одноногий, с деревянным полированным протезом, прозванный турками «Кизил — аяг» («генерал с золотой ногой»), по указанию брата и царицы принимался за подготовку к ответственнейшей военной и политической кампании.

Федор Дикун и его напарник в тот же день к вечеру, когда легкий морозец сковал землю, возвратились в свою сотню. В казарме, где в светильниках зажглись редкие каганцы, повис полумрак. Однако же жизнь тут била ключом, от людских голосов стоял сплошной гомон. Оставив верхнюю одежду у своих нар, однокашники отправились на ужин, раздача которого началась во временной полковой столовой, оборудованной под широким брезентовым пологом.

После приема пищи, перед вечерней поверкой, Федора позвал сотник Степан Щека и дал ему указание:

— Ты у нас немного грамотой владеешь, помоги хорунжему Герасиму Татарину и писарю Чернаущенко закончить составление списка казаков, мы его сегодня и объявим.

Собственно, список уже имелся. Его следовало лишь слегка подкорректировать, переписать, чем и занялся Федор совместно с хорунжим и писарем. В последние дни кое‑кто из зачисленных в сотню выбыл по болезни и по переводу в другие подразделения. Требовалось внести из

менения. Даже сам есаул Павленко, что утром посылал Федора на хозяйственный двор, вечером оказался на той же должности, только в пятой сотне первого полка. А вместо него есаулом сотни стал Григорий Белый. Такая подвижка и замена комсостава предваряла собой дальнейшую, еще более частую перестановку командных кадров.

В именном списке Федор Дикун шел тридцать пятым, впереди него значился Никифор Чечик, а после Федора следовал Иван Капуста, Семен Дубовской, Степан Кравец, Мартын Антоненко, Федор Василенко, Павел Ткачев, Андрей Штепа, Семен Ревуцкий и еще много других васюринцев. В одну из пяти сотен первого полка был зачислен 30–летний Прокофий Орлянский, совсем недавно прибывший из Малороссии и вступивший в казачье звание Васюринского куреня.

По зачтении списка между казаками весь вечер продолжался оживленный разговор. В нем принял участие и Федор Дикун. Расположившись на скамейке вблизи пирамиды с оружием в кругу земляков — однокашников, он им сказал:

— Нас подстерегает немало опасностей. Надо теснее держаться друг друга. Взаимовыручка и взаимопомощь на походе и в боевой обстановке — лучшие талисманы казака. Так говорят старые ветераны.

Не только в этой сотне — во всех подразделениях обоих полков под строгим контролем старшин, фельдфебелей и сержантов казаки чистили и драили оружие и амуницию, штопали бельишко и зашивали прохудившиеся чеботы, запасались ложечниками и кисетами, на утренних и вечерних молитвах воздавали хвалу господу Богу и просили его, чтобы он даровал им удачу в столь нелегком предприятии.

У походного атамана Головатого весомость забот была еще более значительной. Вместе с Захарием Чепегой он отправил послание в Санкт — Петербург Платону Зубову. Сигнал их запечатлел трудную обстановку в войске: три года неурожай, засуха, «одни только семена свои получили». Потому с пропитанием войска возникли серьезные сложности.

Батьки просили, чтобы он походатайствовал перед царицей, «родной матерью нашей» о выделении черноморцам необходимого провианта. И надо отметить: позднее их просьба возымела действие. Хоть не в полном объеме,

в половинном, мука и крупа поступали на Тамань через Таврического генерал — губернатора С. С. Жегулина.

Тому же адресату Головатый послал благодарственное письмо с признательностью за доверие возглавить поход казаков в Персию и, само собой разумеется, с непревзойденной антоновой заначкой:

«Беру я и сына, находившегося прежде под милостивым вашим благопризрением, Александра… Четырех же моих сыновей, одного в Санкт — Петербурге в кадетском корпусе находящегося Афанасия и трех малолетних: Матвея, Андрея и Константина в таманском моем доме оставляемых… прошу не оставить отеческим благопризрением».

Наступил срок отбытия полков — 26 февраля. Он совпал с масленицей. В тот вторник весь Екатеринодар пробудился рано. Где‑то в половине седьмого с восточной стороны крепости ухнула пушка и звук ее выстрела возвестил большой сбор в дальнюю дорогу. Люди потянулись к войсковой церкви, сюда же строем вытягивались пешие полки, которым на Каспии предстояло, возможно, даже превратиться в конные части или в десантные морские силы в зависимости от сложившихся обстоятельств.

В 8 часов у церкви собралось уже много старшин, казаков, чиновников, неслужилого населения, одетых в лучшие свои зимние наряды. Пестрели тут свитки, кафтаны, черкески, кожухи и другое мужское верхнее одеяние, пальто и шубы с меховыми воротниками у женщин, воздевших на головы шали, полушалки и пуховые платки, кучкуясь кому где нравилось и кому где отводилось место для построения.

В девять часов началась обедня. По окончании молебна освященную икону морского Николая Чудотворца архиепископ Роман Порохня поставил на прибранный и украшенный стол, где уже лежали полковые и старшинские перначи. Значит, все‑таки уже была определенная осведомленность о предстоящих морских операциях черноморцев, их десантировании на персидские берега с помощью судов Астраханской военно — морской базы.

Истово, со всей церемониальной одушевленностью, большой золоченый крест протоиерея целуют Захарий Чепега и Антон Головатый, за ними — полковники Великий и Чернышев, полковые и сотенные старшины, служители духовенства возвысили и держат над их головами святые иконы с изображением Иисуса Христа, девы Марии и самых почитаемых апостолов.

На правых флангах обоих полков у знаменосцев — освобожденные от чехлов, развернутые боевые стяги, за строем казаков высились пирамиды с пиками и ружьями. С волнением и трепетом впитывал в себя Федор Дикун наблюдаемые им картины казачьих проводов в боевой поход. «Что‑то нас ждет впереди? — закрадывалась тревожная мысль. — В неведомо каких краях доведется нам действовать».

Вместе с Порохней кошевой атаман подошел к столу. Он поочередно взял полковые перначи и, предварительно подставив их для окропления святой водой, вручил командирам полков. Порохня и его церковные ассистенты побрызгали святой водой и всех старшин, подходивших к столу за ритуально удостоенными божьей благодати сотенными клейнодами.

Затем Чепега вплотную приблизился к Головатому, находившемуся в полной походной готовности и при атаманской булаве, полуобнял его и произнес:

— Можно выступать. Доброго пути тебе и полкам.

Порохня же осенил Головатого крестом и добавил:

— С богом.

Так после всех предварительных процедур, как отметил летописец, помолясь богу и перед церковью простясь с екатеринодарцами и представителями куренных селений, полки «с божьей помощью восприняли путь свой».

В поход вели черноморцев закаленные командиры. В самый его канун в войско поступил приказ А. В. Суворова о досрочном присвоении очередных воинских званий 51 казачьему офицеру — участникам недавней польской кампании.

Случилось так, что когда в первой сотне первого полка Ивана Великого объявлялся названный документ, Федор Дикун находился там по служебным делам, а после них на несколько минут задержался у своих знакомцев. И он стал невольным свидетелем, с каким пристрастным интересом казаки донимали расспросами своего сотника Григория Лихацкого, за что он самим А. В. Суворовым раньше выслуги произведен из хорунжих в более высокий воинский чин.

Подкручивая пшеничный ус и слегка раскачиваясь на высоких каблуках желтых хромовых сапог, Лихацкий с простоватой непосредственностью поведал:

— Что тут говорить. Как точно определил наш батько

Чепега, мы ведь гоняли поляков, как зайцев. И под Прагой, и под Варшавой. Больших баталий не велось, но покрутиться конно и пеше досталось немало.

Выслушав рассказ чужого сотника, Дикун, прощаясь с собеседниками, заметил:

— Не велика честь гонять людей, как зайцев.

На это ему сразу несколько контрдоводов привели:

— А польская шляхта как обращалась с малороссами и казаками? Хуже, чем скверно. То‑то же.

И еще:

— Ты забыл, с каким презрением шляхетские паны называли нас быдлом и беспощадно угнетали наш народ?

И дальше, дальше — в том же духе. Несмотря на весомость приводимых доводов, Дикун все же остался при своем мнении:

— Нельзя веками лелеять вражду между народами. Нужно помогать слабым и бедным. В этом должна проявляться гуманность человека. Иначе озвереть можно.

В своей сотне Дикун, Чечик, Штепа, Капуста и другие казаки, как и воины всех подразделений, получили сухой паек в расчете на три дня до первого провиантского магазина, находившегося в Усть — Лабинской крепости. Разместив на воловьих подводах личное оружие, ружейные стрелки и пикинеры шли по степной, раскисшей от дождей, дороге в полковых колоннах с соблюдением небольших интервалов между сотнями. Несмотря на прохладу и бездорожье, приближение весны чувствовалось во всей окружающей природе. Граяли над полями вороньи стаи, цвенькали по обочинам шляха проворные синицы.

— Завидую казакам, которые дома остались, — мечтательно произнес Никифор Чечик. — Скоро они целыми таборами поселятся в степи на своих делянках и пойдет у них горячая весенняя страда.

— Согласен с тобой, — поддержал его Дикун. — Только у казаков призвание не столько пахать — сеять, сколько заниматься рыболовством.

— Они и весеннюю путину не пропустят, — уверенно поддержал разговор Андрей Штепа, среднего роста, чернявый молодой казак.

— Все это так, — вновь подал голос Дикун. — Но боль- шинство‑то казаков к кордонам привязаны. Да нас целая тысяча выбывает из войска. Не очень‑то на пользу пойдет такое отвлечение людей.

Не слишком приятный для слуха оттенок слов Дикуна задел старшинскую струнку и есаул Григорий Белый повысил голос на него:

— Прекратить неуместные разговорчики на походе.

Дикун умолк. А Чечик не выдержал, с сарказмом передразнил Белого:

— Видали медали. Он усек неуместные разговорчики. А то не возьмет в толк, что мы действительно из‑за похода оставляем свою землю без обработки и освоения, обрекаем свои семьи и себя на нищету.

В Усть — Лабинскую крепость полки добрались лишь 1 марта. Местный гарнизон регулярных войск и казачьих пикетов не мог приютить походников в своих тесных казармах. Им пришлось ставить свои палатки, устраивать временные шалаши из пожухлых кустов перекати — поля и камыша.

При осмотре обиталищ третьей сотни полковник Иван Чернышев задержался возле хижины, в сооружении которой принял участие Федор Дикун.

— Хорошее логово смастерили, — потрогав тростью верх неказистого сооружения, определил он. — На три дня хватит, пока мы тут будем снабжаться, а дальше вам этот шалаш не понадобится.

— Опыт помог, — скупо улыбнулся Федор.

— Особенно твой, — подхватил Чернышев. — Ты же в Екатеринодаре и на Тамани немало топором помахал и пилой наигрался.

Провиантский магазин выдал полкам запас продовольствия и фуража на целый месяц вперед. Частичная добавка к нему предусматривалась в Кавказской и Ставропольской крепостях, а заключительный продпаек казачьим частям следовало получить в Александровской и с ним достигнуть благословенного финиша — Астрахани. За все взятое для полков Великий и Чернышев оставляли расписки, о его распределении по сотням рапортами сообщали Головатому.

Не то Чернышев, не то Великий погнал в Екатерино- дар нарочного с письмом к войсковому писарю Тимофею Котляревскому, по болезни дорабатывавшему последние дни в своей должности и готовившемуся спихнуть хлопотное занятие капитану Тимофею Комарову, грамотному, но весьма ленивому службисту. Офицер — походник сокрушался: прибывший в Усть — Лабинск из войскового града казак

явился без бочонка с паюсной икрой для подарка И. В. Гудовичу, чем невыразимо огорчил судью Головатого. И добавлял от себя: лично он остался недоволен известием об отказе наемного мастера строить ранее начатый дом. Просил воздействовать и понудить его к достройке дома, а, дескать, «деньги ему отдадутся».

По данному случаю осведомленные казаки высказывали свое суждение:

— Старшинский интерес, что темный лес, чем дальше в глушь, тем меньше в нем честных душ.

Федор Дикун слышал эти разговоры, но не встревал в них. «Что толку? — мыслил он. — От века так установлено, здесь словами ничего не изменишь».

Вместе с другими казаками он нес караульную службу, будучи часовым и подчаском на охране лагеря и воинского имущества, таскал из складов провиантского магазина кули с мукой, крупой и солониной, загружал их в подводы, ухаживал за живым транспортным тяглом — лошадьми и волами.

Но все‑таки у него выпала свободная минутка, чтобы с близкими товарищами взобраться на самую верхотуру крепости, где располагались кордонные пикеты казаков. Эту землю не раз перевернули солдаты А. В. Суворова, не зря же крепость носила его имя. От того времени осталось немало рвов и насыпей, орудийных площадок, заново теперь восстановленных, расширенных, усовершенствованных.

На крутых обрывах, где к реке Кубани, словно проломная щель, вдавался длинный овраг, виднелись высокие сторожевые вышки с постоянными наблюдателями за левобережьем. Оттуда, из закордонья, могла прийти беда в любой час дня и ночи.

— Не сладко приходится всем нам, — раздумчиво сказал приземистый, рыжеватый васюринец Иван Горб, доставая кисет из стеганого кафтана.

— Кому всем нам? — стрельнул в него глазами Андрей Штепа. — Кого разумеешь в видах своих?

— Да кого же еще: тех, кто на правом и на левом берегу Кубани.

Это означало: русских и горцев. Федор Дикун с удивлением глянул на зачинателя беседы: вот, оказывается, какие способности водятся у человека в определении самой сущности жизни.

4*

— А ты мозговит, — одобрительно поддержал он Горба. — Я такого же мнения о нашей пограничной действительности.

Из легких облаков выглянуло яркое солнце, по крутым скатам молодо и зелено стлались под его лучами ковровые скатерти трав. Отойдя от начатой темы разговора, Дикун направил его в иное русло:

— Весна набирает силу. Неделя миновала, как мы по бездорожью двинулись из Екатеринодара, а сегодня степь проходима во всех направлениях. Так что, хлопцы, долго теперь мы в Усть — Лабе не засидимся.

И верно. Подняв пешие колонны и обозы на маршрут, Головатый и его командиры полков Великий и Чернышев поставили перед сотнями задачу наверстать некоторую потерю времени, обеспечить ускоренный темп продвижения, не отстать от расписанного графика. Старшины и казаки доказали: выносливости им не занимать.

Отправившись из Усть — Лабинской крепости 4 марта, они уже в 12 часов ночи того же дня были в Ладожском редуте. Наскоро отдохнув там, в 8 часов утра 5 марта их походный строй двинулся в Тифлисский редут, что находился в 27 верстах. Это расстояние было преодолено за семь часов, с учетом времени на короткие привалы.

В дороге, расстегнув полы кафтана и воротник сатиновой рубахи, Никифор Чечик задорно подмигнул хлопцам своей сотни, пригласив их:

— Следуй моему примеру.

Дикун поостерегся:

— Так ведь сейчас есаул Белый начнет нас костерить за нарушение формы ношения одежды.

— Не начнет, — с мальчишеским озорством возразил Никифор. — Посмотри: он и сам, как рак, красный от жары, уже проделал то, что я вам предлагаю. Наблюдать надо, — назидательно закончил Чечик свой монолог.

— Ты прав, — спустя мгновение подтвердил Дикун. — Распоясался есаул. Облегчил себе экипировку. А нам — ни слова.

Потихоньку, без лишней суеты, вся сотня без приказа своего начальства поснимала пояса с кафтанов, освободила пуговицы от застежек на воротниках и еще энергичнее зашагала по отмытой весенними дождями узкой колее дороги.

В 9 часов утра 6 марта марш продолжался до Казане -

кого редута, а затем — до Кавказской крепости, в 32 верстах от нее в Терновом редуте была новая остановка и ночевка. Головатый вел полки к Прочному Окопу, отклонившись от предписанного маршрута — Копаней, Егор- лыка, Ставрополя, что обеспечивало заметное сокращение общего пути.

— Тут наш дед маху не даст, — ходила о нем молва по полкам.

— Зачем кругаля накручивать, когда можно сделать путь короче, — ответом на нее слышались слова.

В Прочном Окопе, нависшем над крутоярьем Кубани, давно освоенном русской пограничной стражей, походни- ки задержались ненадолго. Оставив в стороне селение Московское и Ставрополь, прямиком вышли к Темнолес- ской крепости. Здесь им давался основательный роздых. Лагерь казаков пестрел от табельных походных палаток и брезентовых пологов, натянутых на рукояти пик, снятых с подвод. Чувствовалась приподнятость. И то сказать: в обеих казачьих частях еще ничто не предвещало каких- либо худых последствий похода, вся комплектная тысяча бойцов была жива — здорова, да тут еще им жаловалось горячее вино от высокого начальства, самого Таврического генерал — губернатора Жегулина. Он прислал Головатому 200 рублей денег и по иконе на каждый полк, сожалел, что из- за плохой погоды не смог добраться до Екатеринодара на проводы казаков, выражал теперь свою приязнь к ним специальной субсидией и просил выпить по чарке за главного вдохновителя похода П. Зубова, а если останется еще и по второй — то и за него, Жегулина.

По заданию полковника Чернышева хорунжий первой сотни, васюринец Михаил Черкащенко получил в ставке Головатого причитающиеся на полк сто рублей, разменял крупную купюру на мелкие и ровно по двадцать рублей раздал деньги всем пяти сотням. В таком же порядке вручались суммы в сотнях полка Великого.

Заполучив денежку уже в копеечном измерении на приобретение вина, весельчак Никифор Чечик шепотком наставлял друзей:

— За начальство пить необязательно. Оно и без того здоровенькое. А вот за нас самих — иной коленкор. Нам силушка нужнее, поскольку кругом свой хребет подставлять приходится.

— Ну и язык у тебя, Никифор, — примащиваясь по

удобнее в палатке, укорил его Федор Дикун. — Дойдут твои байки до начальства — тебе несдобровать. Да и нам тоже.

— А разве у нас есть доносчики?

— Думаю, что нет. А там кто его знает, даже у толстых стен бывают уши для подслушивания. Мы же сидим за тонкой матерчатой отгородкой. Может, снаружи кто ходит и всю твою речь слушает.

С лица Никифора улыбчивость как рукой сняло. Брови сошлись у переносицы, в глазах погасли озорные огоньки, казак откинул полог и огляделся вокруг:

— Никого рядом нет. Но ты прав. Постараюсь зря не трепаться.

Столь серьезные заверения, случалось, Никифор делал и раньше. Но выдержки у него хватало ненадолго. По своей простецкой наивности он вновь и вновь залезал в нехоженые дебри.

Из Темнолесской путь лежал через Надежду, Бешпа- гир, Сергиевку, Северное, Александровское, Большой и Малый Томузлов, а за ними по прикумским скудным песчаным и солончаковым степям добирались до астраханских пределов. Свернув на северо — восток, направились вдоль Каспия, через его прибрежные селения — Белозерское, Башмачаговское, Кашкаганское.

Вот, наконец, и кош Кучуку — затерянное в необъятных просторах полупустыни крохотное становище чабанов и пастухов с овечьими отарами и верблюжьими стадами. Отсюда — 20 верст до Астрахани. Дико и пустынно окрест. Скрашивала неуют и заброшенность тех мест первая зелень, покрывавшая землю и редкие кустарники.

— На край света притопали, — опять с непередаваемой иронией констатировал все тот же Никифор Чечик, вокруг которого уже собралась охочая до его шуток походная братва.

Никифора такое внимание всегда подзадоривало на новые каверзы. Он удивил слушателей замысловатой загадкой:

— Чем нас встретит Астрахань: редькой или хреном?

Никто не угадал. Тогда он спросил Федора Дикуна:

— А ты как считаешь?

— Очень просто: хреном с редькой. Чтоб жизнь не казалась сладкой.

— В самую точку, — удовлетворенно возрадовался Никифор.

На следующий день, 10 апреля, черноморцы, вертя головами направо и налево, уже озирали берега великой русской реки Волги:

— Широка и глубока матушка. Не зря про нее песни сложены.

За три дня, раньше обусловленного срока, весь казачий табор паромами переместился на левый берег, обосновался там на Житном бугре. И это не осталось без комментариев остряков:

— Итак, ребята, теперь нам назад ход отрезан, Волга его закупорила. Работает головушка у отцов — командиров.

С должной оперативностью бригадир и кавалер Антон Головатый отправил срочную депешу высшему военному командованию:

«Честь имею доложить, что по выступлении моем с двумя пятисотенными верного войска Черноморского пешими полками 26 февраля из города Екатеринодара, следуя маршрутом, достигли благополучно до города Астрахань, настоящего апреля в десятый день и по переправе через реку Волга расположился лагерем вверх по левому оной берегу от Астрахани за полторы версты».

Бригадир и кавалер Головатый привел полки, или еще лучше сказать, пешую казачью бригаду черноморцев к месту назначения в основном без потерь. Тому способствовала набиравшая добрую силу весенняя пора. И все- таки марш выдался нелегким: по болезни из строя выбыло более пятидесяти походников, вследствие чего комбригу пришлось срочно связываться с войсковым правительством и просить о присылке в его распоряжение новых воинов на замену выбывших. Огорчило его и то обстоятельство, что в Кизляре он не застал графа Валериана Зубова и не смог из рук в руки передать ему батыргиреевского скакуна, поскольку Зубов находился теперь в авангарде наступающих русских войск, выбивавших противника из Дагестана.

Пройдет 122 года и почти тем же самым путем проследуют к Астрахани, только в несравненно более тяжких зимних условиях, под огнем белогвардейских войск, остатки легендарной XI Красной Армии. И пункты сосредоточения вновь созданных из нее формирований — 7–й кавалерийской, 33–й и 34–й стрелковых дивизий будут примерно те же самые. В их состав вошло тогда много прямых потомков черноморцев — красноармейцев и коман

диров, вставших под знамена борьбы за власть Советов на Кубани.

Похоже, что Житный бугор, приютивший в Астрахани черноморцев, стал позднее Казачьим бугром — тем учебным плацем, где воины 33–й Кубанской стрелковой дивизии упорно овладевали наукой побеждать перед новыми сражениями с белогвардейцами и белопольскими захватчиками. Никто из провидцев старины не мог предсказать пересечения путей пращуров и потомков на том астраханском пятачке. Сама судьба свела их воедино.

По прибытии на место офицеры полков получили денежное содержание — в среднем по 8 рублей с копейками, да и казакам выдали по табельному рублику. Много не разгуляешься, но в иную лавку или питейное заведение все же заглянуть представилась возможность. А показать себя и посмотреть на окружающий мир черноморцам хотелось после изнурительного марша. Разноплеменной люд Астрахани, городской шумный рынок, бесконечная сутолока на пристанях пришлись им в новинку и в удивление. Нигде такого им созерцать не приходилось. Лишь немногим счастливцам когда‑то удалось лицезреть Киев и некоторые города Малороссии рангом пониже. Остальное же им знакомое — малые хутора, иаланки, курени — терялось в несопоставимых величинах.

Астрахань же испокон веков — большие ворота Каспия, торговая Мекка всей России в ее сношениях с Персией, Индией, Средней Азией. Жизнь тут кипела, бурлила и клокотала. Каких‑нибудь двадцать лет назад огнем — по- лымем прошлась по тем просторам крестьянская война под предводительством Емельяна Пугачева. И сейчас еще старожилы помнили и могли поведать о буйных баталиях голытьбы с могущественной регулярной армией императрицы Екатерины II.

На городском базаре несмолкаемое оживление царило в рыбных рядах, куда что ни день весенняя путина выбрасывала на продажу из свежего улова массу белуг, севрюг, сельди и другой волжской и каспийской рыбы, сбываемой по самым доступным ценам. С группой черноморцев сюда поутру пришел и Федор Дикун. Да и не только он. Много старшин оказалось среди рядовых. То там, то здесь в толпе мелькали их нарядные мундиры. Даже полковник Иван Великий попался землякам на глаза.

Федор и его друзья имели намерение купить хорошей

рыбешки да и заварить из нее знатную уху в память о прибытии в Астрахань. Ну а казацкие начальники появились тут по преимуществу просто посмотреть, сопоставить что почем со своим екатеринодарским базаром, купить же они собирались вещи подороже и пооригинальнее — добрую саблю или пистоль, сафьяновые сапоги, либо еще что из обмундировки и походной бытовой справы.

Базар гудел разноголосо и шумно. В толпах волжан встречались персы, индийцы, цыгане, грузины, армяне, киргизы, ногайцы и Бог знает какие еще нации — народы.

— Настоящий Вавилон, — невольно вырвалось у Федора сравнение, запавшее в память из Библии.

На его реплику никто не ответил. Зато тут же почувствовал, как его с обеих сторон за рукава свитки дергают Никифор Чечик и Андрей Штепа, приковывая внимание к зрелищу, которое поразило их самих:

— Глянь что эти смугляки делают с нашим полковником Великим.

И впрямь было чему подивиться. Весь в галунах, позументах, яркой расшивке кафтана, в широчайших шароварах полковник находился в плотном кольце мужчин и женщин не то индийского, не то персидского происхождения, которые без ложной скромности тянулись к его одежде и, ощупывая руками дорогой материал, дружно прицмокивали языками:

— Кароша мундира, у как кароша.

Великий от смущения не мог ничего ответить вразумительно, лишь сильнее нажимал на свои локти, дабы поскорее выбраться из плена любопытных. Черноморцев нарасхват заманивали астраханцы. Прямо‑таки восторг вызывала их необычная одежда и обувка. Откуда такие, никогда здесь не видели похожих воинов — там и сям слышались в их адрес удивленные голоса. А гости степенно, на малороссийской мове, где ширше, где вкратце ведали им дивную повесть о стародавнем зарождении Запорожской Сечи, ее атаманах — удальцах и боевом товариществе, о кобзарях и бандуристах, их песнях и сказаниях, о набегах крымчаков и притеснениях злых панов Речи По- сполитой, о последней эпопее переселения на Кубань и Тамань и верной службе общей матери — Родине — России.

В водовороте базарного суматошного денька Федора Дикуна свел случай с сермяжным человеком лет сорока пяти, предлагавшим ему купить рифленную узорами се

ребряную серьгу. При этом продавец с опаской оглядывался по сторонам, вел разговор вполголоса. Отчего так? Дикун сначала и не догадался. И лишь после нескольких взаимных фраз понял, в чем дело. Еще не старый волжанин совсем недавно возвратился из многолетней сибирской ссылки, где он, битый и поротый батогами, отбывал наказание за участие в пугачевском восстании. Перед тем, как царские войска окружили его повстанческий отряд и он попал в руки карателей, пугачевец сумел‑таки кое‑что припрятать в Жигулях из своей небогатой разлюли — ма- линной добычи и вот теперь, освободившись от изгнания, потихоньку расторговывал вещички себе на пропитание.

— Купи. Станешь атаманом — вденешь в ухо и сразу голытьба увидит, кто ты есть, — объяснил повстанец назначение серый.

Под тонкими усами Дикуна скользнула непроизвольная усмешка:

— Тебе‑то серьга не помогла стать атаманом. И мне она ни к чему. Лучше скажи: за что ты и все остальные повстанцы со своим Пугачевым шли на кровь и смерть?

— Как за что? За волю вольную.

— А что это такое?

— Когда нет царей и господ, а простой народ сам себе хозяин.

— Рисковая задумка. Наши казаки тоже не раз бунтовали, а сиромахи и сейчас остаются в тягле, паны же — наверху воза.

Негаданный собеседник подальше спрятал в свои лохмотья не принятую к покупке серьгу, подбоченясь, с горделивым видом произнес:

— Хоть нас и разбили, но есть что вспомнить. Потряслись от страха перед нами бояре да дворяне. Погуляли по волжским да уральским просторам пугачевцы знатно.

— Мало в том утешения.

На этом дикуновом слове и закончился диалог черноморца и гулящего мужика. Федор быстро отыскал своих друзей и с ними вместе отправился на Житный бугор, к своим бивуачным времянкам.

Казаков надолго загрузили ломовой работой. Поступив под командование вице — адмирала Николая Степановича Федорова, как главного начальника Каспийской во- енно — морской экспедиции в Персию, они по рапортам Антона Головатого получали от морского ведомства сви

нец, порох, продовольствие, на своих горбах перетаскивали грузы в места складирования, а также на суда, готовившиеся к отплытию в Баку. На тысячу казаков и старшин было отпущено для снаряжения боевых патронов 97 пудов, 26 фунтов и 24 золотника пороха, 208 пудов 13 фунтов 32 золотника свинца. А вот запыживать патроны оказалось нечем — нужной бумаги в интендантстве не нашлось. Довелось тогда Головатому специальную челобитную писать на имя Федорова, отдельные исчисления по бумаге делать. Вроде бы пустяк, а без него не изготовишь ружье к бою. Ну и до походного атамана шуточки казаков доходили:

— Не доверяют нам бумагу, боятся, как бы еще до возможной стрельбы по неприятелю на иную надобность не употребили.

Всеобщая напряженка принесла результаты. 29 апреля Головатый представил рапорт вице — адмиралу о готовности его полков к выходу в море на фрегате «Царицын», бомбардирном корабле «Моздок», транспортах «Урал» и «Волга». Вскоре к ним добавились бригантина «Слава» и другие суда.

В полках и сотнях происходила перетасовка командных кадров, нижних чинов. В первоочередную отправку предназначались прежде всего казаки первого полка Ивана Великого. Из второго полка Ивана Чернышева людей понабралось поменьше, а сам он тоже оставлялся для общего руководства на Житном бугре.

Морскую экспедицию подгоняли события на юго‑за- падных берегах Каспия. Двинутые в наступление отряды генералов Савельева, Рахманова, Булгакова, Бакунина, Корсакова в короткий срок овладели городами Дербентом и Баку, Кубинским, Кизилкумским, Шекинским, Ганжин- ским, Ширванским, Карабагским и другими ханствами. Во многих случаях — без кровопролития при добровольной капитуляции. Персидский узурпатор Коджар терял одного за другим своих вассалов, уклонялся от открытых схваток с русскими войсками, предпочитая провоцировать набеги на них наиболее озлобленных ханов, вроде дербентского восемнадцатилетнего фанатика Исхак — Али — хана или кубинского Нури — хана.

С освободительной миссией русских войск большие надежды связывали армяне, земли которых оказались лоскутным придатком ряда персидских ханств. Как только 10

мая 1796 года пал зависимый от Персии Дербент, армянский архиепископ Иосиф Аргутинский горячо поздравил жителей города и окрестностей с началом вызволения из рабства его порабощенного народа, призвал во всем поддерживать своих освободителей. В Баку с русскими войсками вошел армянский наместник, ученый и просветитель Артемий Араратский, который с таким же подъемом выразил устремления армян к единению с Россией.

…Третью сотню во втором полку принял есаул Семен Авксентьев.

Вместе с хорунжим Герасимом Татариным он выстроил личный состав на потрескавшейся от летней жары песчано — суглинистой толоке и объявил:

— Завтра утром, 8 июня, вместе с регулярными войсками генерала Рахманова морем отбываем в город Баку. Мы идем на бригантине «Слава». Предупреждаю, всем быть готовыми к посадке на судно без задержек.

Федор Дикун стоял в одной шеренге с Никитой Горбом, Григорием Петренко, Иваном Белым, Власом Шевченко и другими казаками, влившимися в сотню недавно вместо выбывших по болезни и переводу некоторых казаков в соседние подразделения. В Баку она отправлялась некомплектной: вместо ста — шестьдесят пять человек.

Убыль в личном составе полков увеличилась из‑за непосильных физических нагрузок, непривычного климата, однообразного питания, плохого лечения заболеваний и из‑за иных причин. Кто‑то из ребят насмешливо сказал Федору:

— От такой жизни казак Борис Дергун пытался дать деру со службы и постричься в монахи. Но здешний архиепископ подсек под корень его задумку своей сыскной петицией в канцелярию Головатого.

— Зато бывшему старшине Ивану Письменному, — доверительно сообщил Дикун, — можно позавидовать. Он теперь стал послушником ближних пещер Киево — Печерс- кой лавры и над ним самым главным начальником является их смотритель иеромонах Павлин. Молится господу Богу да паломников принимает. И никаких воинских артикулов не нужно.

Втягивавшимся в тяжелый морской переход казакам подрезали крылья плохие вести, исходившие с их новой родины. Еще в марте на Кубани и Тамани обнаружились первые заболевания чумой. О том, как она проявилась на

Кучугурской косе на рыбзаводах полковника Бурноса и поручика Поливоды, прислал спешное извещение атаману Чепеге смотритель Ачуевского рыбзавода Григорий Дубчак. В апреле болезнь косила людей и на рыбзаводах самого предводителя персидского похода Антона Головатого. Войсковое правительство приняло меры к ликвидации эпидемии. Но чума продолжала свирепствовать и в момент отплытия казаков из Астрахани в Баку, а потом до самой осени она не унималась, что не могло не волновать походников из‑за судьбы близких.

Даже высшее начальство в Санкт — Петербурге всполошилось. Платон Зубов ничего не придумал лучшего, как обвинить в появлении чумы строителя гавани в Тамани капитана Данильченко, который, дескать, завез ее из «азиатских мест». Кто и как производил дознание, какова достоверность сведений — фаворит не указывал. Фактом же было то, что чума отняла жизнь у Данильченко, как и у многих других черноморцев.

Как ни угнетала походников горькая чаша судьбы на чужбине, все же они не сдавались. Экспедицию выдерживали стойко, по — воински организованно. В душное предвечерье 21 июня морская эскадра с казаками и солдатами- десантниками ошвартовалась в Баку. На второй же день бакинский хан Сангул принял у себя во дворце контр- адмирала Н. С. Федорова, генерал — майора Г. М. Рахманова, командира черноморской казачьей группы А. А. Головатого. То была короткая предварительная встреча, в ходе которой Сангул подтвердил свою приверженность России, напомнил, как он принимал решение о добровольной сдаче города русским войскам без малейшего сопротивления. Зато назавтра, 23 июня, Сангул приглашал упомянутых военачальников на более обстоятельный, официальный прием с участием всех его приближенных советников и более широким представительством русского походного офицерства.

Получив приглашение Сангул — хана, Антон Головатый тут же продумал, как откликнуться на его гостеприимство, что подарить правителю города, какие слова любезности и обязательств произнести, чтобы еще надежнее заручиться его преданностью и дружелюбием. Свою свиту он составил из старшин и казаков попредставительнее, да к тому же способных спеть, станцевать, сыграть на цимбалах, кобзе или бандуре.

Федора Дикуна полковник назвал персонально:

— Скажите Авксентьеву, — распорядился он, — чтобы выделил мне этого расторопного казака. Он в Черкасск с атаманом Чепегой ездил на встречу с Иловайским и, по словам батьки кошевого, всем понравился своим поведением. У него приятная внешность, при подношении подарков хану как раз и нужны такие молодцы, как он.

В сотне ребята над Федором подтрунивали:

— Видишь, как ты понравился походному атаману. Не всякая девица может завоевать равноценное расположение даже у взыскательного свата.

— Я никому не набиваюсь и не лезу на глаза, — обиделся Федор. — А коль уж посылают — служу, как положено.

Наутро Дикун и остальные порученцы отобрали из трюмов еще неразгруженных судов несколько дорогих отрезов для пошива ханской одежды, наборную шкатулку и ряд других вещиц. Все это требовалось нести на руках в зал приемов двухэтажного дворца, воздвигнутого из дикого камня у берегового обрыва. Из его окон открывался вид на Каспий, в неспокойную погоду сюда доносился рокот морских волн.

В назначенный час генералитет, штаб — офицеры, встреченные в крохотном дворцовом саду Сангулом, поднялись на второй этаж в зал приемов, расписанный витражной мозаикой. За ними в нескольких шагах прошли туда и рядовые черноморцы.

Толмач хана, упитанный чернобородый перс, с голубой чалмой на голове, выполняя указания своего давнего повелителя, на ломаном русском языке услужливо повторял:

— Пжалуйста сюда, пжалуйста…

В зале началась церемония почтительного обмена приветствиями. Сангул — хан говорил, толмач переводил:

— Со времен вашего великого царя Петра I мы знаем широкую душу русского народа. Весь север и запад Каспийского моря уже тогда был готов перейти в подданство России. Но так не вышло. Будем надеяться, что ныне мечта прикаспийских племен осуществится и они освободятся от своих нынешних притеснителей.

В ответ со словами признательности хану за правильное понимание обстановки, сдачу города без боя и желание верно служить русской короне выступили Рахманов и

Федоров. От имени черноморцев краткую благодарность Сангулу за гостеприимство выразил Антон Головатый:

— Город Баку встретил нас хорошей погодой и полным пониманием целей нашего похода. Казаки — черномор- цы, как и все русские воины, хотят быть вечными друзьями бакинцев, дербентцев, шемахинцев, карабагцев и всех других жителей, освобожденных от владычества персиан. Мы пришли не завоевывать, а оказывать помощь нуждающимся людям. Такое предписание сделала нам матушка- царица Екатерина II.

Это Головатый изобразил точно. Войскам, направленным в Дагестан и Азербайджан, специальным рескриптом предписывалось, чтобы «при движении… соблюдаемо было безукоризненное поведение, чтобы никаких притеснений жителям не делалось… ограждать неприкосновением личную и имущественную безопасность».

По договоренности с Федоровым и Рахмановым дарение взял на себя Головатый. Атаман дал знак своим сопровождающим и вперед выступили подтянутые нарядные хлопцы с сувенирами хану, укрытыми парчовыми накидками. Бережно нес большую красивую шкатулку и Федор Дикун. Вручая поочередно памятные подарки местному правителю, Антон Андреевич произнес:

— Это от черноморцев и всех россиян на долгую и добрую память.

Хан через переводчика поблагодарил гостей за подарки и пригласил их рассаживаться за низенькими столиками, где уже высились горки фруктов и сладостей для угощения. До начала трапезы правитель распорядился дать обширный увеселительный пролог. Откуда‑то из‑за кулис бесшумно вышли музыканты с зурной, рожком и двумя литаврами, полилась незнакомая музыка то убаюкиваю- ще — медлительной тональности, то со всплесками высоких и резких звучаний.

Затем на изумительно ярко — пестрый ковер больших размеров выбежал гибкий стройный персианин и принялся выделывать такие акробатические номера, каких гости никогда не видели в своей жизни. Он танцевал на голове, удерживая руками два кинжала на уровне глаз, перекидывал свое тело в каскадах поворотов вправо, влево, назад, вперед, на лету подхватывая свою папаху.

Во время обеда в честь гостей была устроена пушечная пальба. Когда он закончился — тут уж и казакам пред

ставилась возможность показать свое искусство. На одной из двух скрипок играл Федор Дикун, партии баса и цимбал вели его сотоварищи. Сангул — хан с удовольствием внимал малороссийской музыке.

Дабы не затягивать дальше пребывание у хана, контр- адмирал Федоров напомнил Головатому:

— Вам надо сегодня завершить разгрузку судов. Поспешайте.

Бригадир хитровато прищурился и сказал:

— От хана многое зависит. Попросите его, чтобы кое- какие помещения нам выделил.

Это потом было сделано. Дел у десантников прибывало с каждым днем. Вновь надо было создавать запасы огнеприпасов, снаряжения, продовольствия. За этими заботами упускались многие важные моменты. Контр — адмирал Федоров никак не мог наладить четкую разведку, оттого и не ведал что делается южнее и западнее Баку, где лучше всего можно развернуть операции на суше и на море.

Офицеры и рядовые дивились бедности жителей города, почти не имевшего зелени. Всюду — камень, узкие улочки, по которым едва проезжал ослик с громыхающей арбой. Топлива во дворах — кот наплакал, лишь кизяк из навоза, собираемого из‑под армейских лошадей и верблюдов, дымился в очагах, да и тот продавался с веса. В пересчете на русские деньги одно яйцо стоило двадцать копеек, что большинству жителей было не по карману.

Выйдя с приема у хана, Федор и его спугники разговорились о первых трех днях пребывания в Баку. На высказывание одного из товарищей о забитости и черной доле местных женщин Дикун с присущей ему мягкостью и рассудительностью заметил:

— В чадру закована женская красота. Так велит Коран. Наши казачки не знают этого горя и несчастья.

Из Астрахани Головатый вывез в Баку более шестисот черноморцев. Остальные, свыше трехсот, оставались на Житном бугре под попечением полковника Чернышева. Последний 1 июля к персидским берегам в подкрепление Головатому и полковнику Великому на пяти судах отправил еще 95 человек.

А 7 июля черноморцы встречали главнокомандующего экспедиционными войсками графа Валериана Зубова, прибывшего в Баку из своей ставки в Парсагате. В отличие от своего старшего брата Платона, сердечного друга импе

ратрицы, Валериан завоевал уважение у десантников своим боевым прошлым, неунывающей молодой энергией, несмотря на тяжкое увечье. Не всем удавалось разглядеть еще далеко не зрелый кругозор командующего, нередкий поверхностный подход к решению сложных проблем армейского бытия. Встреча обставлялась со всей торжественностью.

— Выдать черноморцам по три порции вина.

Это распоряжение Зубова сразу облетело все подразделения и вызвало приподнятый настрой у людей. В третьей сотне при парадном построении один чудаковатый малый с деланым испугом застонал:

— Ой, братцы, поскорее бы опорциониться, а не то помру.

— Успеешь приложиться к чарке, — охладил его пыл Федор Дикун. — По мне так лучше бы вино заменили хорошей порцией спелой вишни.

— Это слабовато для казака, — наставительно отпарировал страждущий черноморец.

Полки выстроились в линию выше караван — сарая, у самого берега моря, вблизи «Девичьей башни» — той, что своим высоким круглым цилиндром уперлась в ультрамариновую дымку бакинского неба.

В голове колонн от полного безветрия полковые знамена и сотенные флажки припали к древкам, с лиц старшин и казаков солнцепек вышибал капельки пота. Вскоре на правом фланге в сопровождении бригадира и кавалера Антона Головатого и свиты штабных офицеров на гнедом поджаром иноходце к казакам приблизился генерал Валериан Зубов. Двадцатишестилетний красавец с вьющимися русыми кудрями, одетый с иголочки, по своему виду абсолютно не напоминал бедного калеку, держался в седле весело и уверенно. Под ним был тот самый горячий конь, что прислал бжедугский князь Батыр — Гирей, личный друг Антона Головатого, при его самом деятельном содействии.

— Здравствуйте, черноморцы! — звонко, по — юношес- ки поприветствовал Зубов посланцев Кубани и Тамани, приблизившись к центру построения первого полка Ивана Великого.

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство! — дружно гаркнули хлопцы, наскоро затвердившие самый короткий вариант приветствия генерала без перечисления всех его других многочисленных титулов. Трижды раздались ружейные салюты, далеко прокатываясь в просторах моря. Зубов остался весьма доволен своими бравыми казаками, пожелал сам вступить в их товарищество, а своего малолетнего сына определить к черноморцам в должности полкового есаула.

— Наша берет, ребята! — восклицал молодой генерал, находясь под гипнозом начальных побед экспедиционного корпуса. — Мы уже вышли в Муганскую степь, теперь ваше участие поможет закрепить берег Каспия в устье Куры и в Гиляни, а там пойдем дальше, вплоть до Тегерана, пока не уничтожим банды Ага — Мохаммед — хана.

Как и все черноморские воины, рядовой казак Федор Дикун воспринимал цели похода с чувством высокого долга, не жалел сил для вызволения христианских народов Грузии и Армении, жителей прикаспийских ханств из‑под власти кровавой деспотии Каджара. Стоя сейчас в строю, молодой казак мысленно желал скорейшего завершения кампании, благополучного возвращения в Черноморию. «Семью надо создавать, а не воевать, — не покидала его думка. — Иначе ведь и Надию Кодаш я провороню».

Он так углубился в свои мрии (мечты), что не сразу заметил, как церемония встречи с В. Зубовым закончилась и старшины уже стали подавать команды на роспуск строя. И лишь то, что его новый есаул Авксентьев обладал не голосом, а иерихонской трубой, зычный бас командира быстро возвратил Федора к действительности. Он плотнее сжал пальцами рушницу, вскинул ее на плечо и вместе со всеми зашагал к каменным строениям старого города, где Сангул — хан выделил черноморцам несколько помещений для временного расквартирования.

Через несколько дней казачья флотилия снялась с бакинского рейда и вышла в открытое море, постоянно прижимаясь к западному побережью.

— Высадиться на острове Сары и превратить его в форпост для дальнейшего продвижения в глубь Талышин- ского и Гилянского ханств, — таков последовал приказ черноморцам.

Когда же они выгрузились на Сары и приступили к укреплению своего лагеря, им тут же последовало уточняющее распоряжение — часть сил направить в Сальяны для устройства полевой батареи и несения гарнизонной службы, основной костяк полков постепенно перебазировать на полуостров Камышеван и там совместно с Влади

мирским и Суздальским пехотными батальонами изготовиться к выступлению на Гилянь. Казаки вошли в непосредственное соприкосновение с противником.

Федора Дикуна «выдернули» из сотни Авксентьева (его и самого вскоре перевели в другое подразделение) и включили в конвой лейтенанта Орловского.

— С лейтенантом отправится двенадцать человек, — г объяснил напоследок Авксентьев задачу васюринскому казаку. — По существу вы будете разведывательной группой. В Сальянах вашему конвою надлежит изучить местность, возможные действия неприятеля, избрать господствующую возвышенность для оборудования батареи, обеспечить охрану будущей огневой позиции до подхода свежих подкреплений черноморцев.

В Сальяны — так в Сальяны. Федор сразу же собрал свой походный сидор, втиснув в него индивидуальную палатку, голову прикрыл солнцезащитной панамой, что досталась ему, как и другим воинам, в качестве презента от бакинского хана. Разумеется, интендантство оплатило его альтруизм. Но и на том спасибо. Ибо палящее солнце пекло нещадно и со многими случались тепловые удары. Палатки да панамы хоть как‑то предохраняли от перегрева.

Лейтенант Орловский, высокий блондин лет двадцати семи, посадил приданный конвой на весельную лодку и, сверяясь с картой, направил суденышко вдоль оконечности полуострова Камышевана, затем дал команду повернуть к устью речки Кизилагачки. Высадившись на берег, пешком зашагали по скудной равнине. На второй день добрались до Сальян. У Дикуна не оказалось в команде ни одного прежнего близкого земляка. Но он сильно не расстраивался: все равно — свои хлопцы, только из других куреней.

— Что умеешь делать? — спросил его новый командир.

— Любую солдатскую работу.

— Вот это как раз то, что нужно.

В составе конвоя Федор обошел окрестности Сальян, ознакомился с самим селением, где обитало совсем немного жителей. Располагался здесь уже и небольшой русский воинский гарнизон, в подкрепление которому и мыслилось придать две — три сотни черноморских казаков. Местность тут ровная, никаких выдающихся высот не обнаружилось. Орловский глазомерно выбрал точку закладки батареи, произвел разметку ее контуров и приказал:

— Начинайте копать орудийные дворики. Подойдут еще казаки — они займутся рвами и установкой рогаток.

Спустя несколько дней в Сальяны прибыл контингент черноморцев. В целом теперь их тут собралось около 250 человек. Под присмотром офицеров — артиллеристов пятиорудийная батарея строилась по всем правилам табельной фортификации. Уже с утра начиналась изнуряющая жара, но редко кто из казаков жаловался на непосильный труд. Начальство обещало достойно его вознаградить в натуральном и денежном довольствии.

— Оборудуйте быстрее позицию, — неоднократно заверял воинов наезжавший сюда вертлявый, горбоносый майор Панчулидзев, ведавший продовольственными и вещевыми магазинами гарнизона, — и экспедиционная казна воздаст вам по заслугам.

Но вот уже пушки привезли и установили, канониры заняли при них штатные должности, а с первостроителями батареи никто и не собирался рассчитываться. Тут уж и Федор Дикун не выдержал:

— Брехуны несчастные, — выругался он. — Слово дают, а выполнять его не хотят.

Накладки и сложности наблюдались не только в Саль- янах. Посетивший лагерь черноморцев на острове Сары в десяти верстах от Ленкорани контр — адмирал Федоров вынес отсюда удручающее впечатление. В тот день, 6 августа, он издал приказ о немедленной смене места его расположения.

Остров Сары вытянулся к берегу полуострова Камы- шеван в форме большого головастика, примерно на десять верст. Хвост его был обращен в открытое море, а голова — к Камышевану и узкому заливу, до конца не защищенному от проникновения персидских налетчиков. Верхняя его часть, где сосредоточились казаки, сплошь представляла собой болото, в испарениях которого гнездились мириады болезнетворных миазмов. Люди слабели, участились случаи смерти. А лекарское дело находилось в крайне неудовлетворительном состоянии.

В начале августа командование десантной группы войск на острове Сары снарядило в глубокий поиск и боевую разведку к неприятельским материковым Зензелинским берегам полубот «Орел», боты «Сокол» и «Летучий» с командой казаков в числе пятидесяти человек во главе с сыном бригадира Головатого, капитаном Александром Го-

ловатым. В ответственный рейд ему в помощники выделялись есаулы четвертой и пятой сотен Моисей Рева и Григорий Жвачка.

Личный состав моряков находился под командованием капитана Федора Аклекчеева. Подчиненные ему лейтенанты Сухов, Алферов, Епанчин, Свитин получили приказ быть не просто судоводителями, а составителями лоций и картографами в незнакомых квадратах Каспия. Им предстояло измерить глубины Зензелинского залива, его бухт, нанести на карту очертания Камышеванского полуострова и района Ленкорани, где, по сведениям, находилось немало али — мохаммедханских головорезов. Данными лейтенантов вскоре воспользовался генерал — адъютант Федор Есипов для составления плана прилегающих местностей.

Десантирование на зензелинский берег проходило при ожесточенном сопротивлении персов. По черноморцам они ударили орудийными и ружейными залпами.

— Канонирам! Огонь по противнику! — раздались команды на всех трех судах.

Черноморцы не только не остались в долгу перед неприятелем, но и тут же с лихвой отплатили ему за внезапный, хотя и беспорядочный обстрел флотилии.

В ходе операции случилось так, что вставшие на якоря в Зензелинском заливе суда с черноморцами стали окружать персидские фелюги с поднятыми красными флагами — знаками войны. Они приближались нагло, под прикрытием огня пытались перерубить якорные канаты с тем, чтобы приливной волной разбило суда о камни и выбросило на берег, а затем уж расправиться с остатками команд.

С неприятельских фелюг неслись ругательства и угрозы. Есаул Рева скомандовал одному из принятых на борт беженцев — местных армян, владевшему персидским языком:

— Крикни им, чтобы убирались подобру — поздорову. Якорные канаты порубить не дадим, вступим в решительное сражение.

Не помогло. Противник лез напролом. Тогда казаки, одолжив красные пояса у своих спасенных армян, замахали ими в знак вступления в бой.

С кормы, с носа судна они повели прицельный огонь, имея на каждое ружье по сто патронов. У персов тут же было выбито восемь командных чинов.

Убедившись в бесперспективности своего предприятия, неприятельский отряд пришел «в робость и замешательство». Отстреливаясь из‑за бортов своих киржим, пер- сиане усиленно гребли к берегу, а затем поспешно прятали лодки в укрытия за песчаной косой.

Черноморцам достались трофеи — лодки, одежда, мануфактура, деньги. Лейтенант Иван Сухов даже наградил лихих казаков и матросов трофейным одеянием.

Особенно отличились в бою казаки Брюховецкого, Дядьковского, Корсунского и Медведовского куреней Игнат Сова, Григорий Орды, Михаил Минько, Андрей Щербина, Иван Павленко, Иван Савченко, Логвин Сопельник, Алексей Недавний, Ефим Низкий, Кондрат Белый.

Предводитель похода Антон Головатый в рапорте кошевому Чепеге лестно отозвался об удачной операции, заявив: «из сего справедливо сказать можно, что казацкая слава не загинула».

О двухнедельном разведывательном поиске и драматических стычках с передовыми персидскими отрядами Федору Дикуну рассказал уже в сентябре его земляк, сотник первой сотни Игнат Кравец при их встрече на острове Сары, куда Федор прибыл по заданию лейтенанта Орловского за оптическими приборами для батарейных офицеров.

С тех пор, как бравый сотник четыре года назад преподал Дикуну первые уроки воинской службы на плацу в Слободзее, он заметно погрузнел, на лице морщин прибавилось. Но оставался Игнат все тем же неунывающим и ловким на словцо, коммуникабельным дядькой.

— Наши поисковики в Зензелях, — охотно повествовал он о недавних событиях, — здорово проучили нехристей. К примеру, команда есаула Жвачки картечью запустила так, что многие персидские стрелки, сидевшие на прибрежных деревьях, посваливались с них наземь, как переспелые груши. Потом защитники берега позорно бежали с поля боя.

— Ну а вы не бывали в поиске?

— Не довелось. Зато сейчас получил задание строить батарею вблизи Ленкорани. А там где‑то рядом рыскают банды Ага — Мохаммед — хана. Оттого и Талышинский правитель Мустафа — хан дрожит от страха. И нам ему хочется помочь, и Коджара боится.

Для транспортировки артиллерии в район Ленкорани

черноморцы уговорили хана выделить нужное поголовье тягла — лошадей и волов. Чтобы дело не сорвалось, вынуждены были взять в заложники одного из его близких родственников. Правитель не подвел. Выделял он киржи- мы для морских перевозок грузов с острова Сары и Саль- ян на Камышеванский полуостров. Когда же ему привалила щедрая оплата за оказанную услугу, он прямо‑таки не знал пределов благодарности командованию регулярных и черноморских десантных войск, которым ставилась задача истребить «агамохаммедханскую сволочь» и рассеять в «соседственной Гиляни смутное влияние врага». Только за краткий фрахт морских судов подданных хана ставка Головатого уплатила 1886 рублей 40 копеек, или — 673 рубля серебром. Удивленный и польщенный хан заявил своим чиновникам:

— Посмотрите теперь, можно ли поступки российских начальников сравнивать с поступками Ага — Мохаммед — хана, который все грабит и всех разоряет, а сии и в малейших вещах сохраняют полномерную справедливость.

Черноморцы продолжали действовать в боевом содружестве с подразделениями Суздальского и Владимирского батальонов. Одна из рот владимирцев с артиллерией усиления и с двумястами казаков заняла позиции в направлении Ардевильской дороги, откуда ожидалось нападение агамохаммедханских отрядов. Бригадир Головатый отдал строгий приказ о готовности оказывать помощь Талышин- скому хану в отражении неприятеля, сделать все возможное «к преклонению обывателей Талышинской области к нашим видам и очищению гилянских пределов от влияний Ага — Мохаммед — хана, лютостями поселенных».

Говоря обо всем этом, Кравец заявил Федору:

— Тут мы держим ушки на макушке. А как там у вас в Сальянах?

— Мы тоже не дремлем, — ответил Дикун. — К нам в гарнизон уже несколько раз приезжал из своей ставки командующий Зубов, требовал, чтобы не допустили прорыва персов в Муганскую степь.

Хотя осень еще только вступала в свои права и была она мягкой и ласковой, тем не менее предыдущий летний зний и малярийный климат прибрежья наложили тяжелый отпечаток на состояние десантных войск. Еще при переходе из Баку на остров Сары поумирало много казаков, солдат и офицеров. На исходе зензелинского морско

го поиска 19 августа от лихорадки скончался капитан Ак- лекчеев, его заменил лейтенант Иван Сухов, 18 сентября отдал богу душу сам командующий морским десантом контр — адмирал Н. С. Федоров, в силу чего по приказу В. П. Зубова его обязанности легли на плечи Антона Головатого. В черноморских же полках в это время умерло 16 казаков, в том числе есаул Степан Золотаревский, личное имущество которого пошло на распродажу в подкрепление финансов походной канцелярии.

После зензелинской баталии по сотням черноморцев разнеслась ошеломляющая весть. Докатилась она и до Сальян. Отправленный на Талышинский берег старшина Семен Чернолес с отрядом казаков для заготовки леса и дров на строительство и топливо попал в архиплачевную ситуацию. Укрывшись ночью с казаками в густой чаще от проливного дождя, утром он обнаружил шалаши пустыми. Куда делись люди? Выяснилось: в августовскую непогодь 39 человек покинули своего начальника и ударились в бега. Случайно отставший от них леушковский казак Савва Орленко и чуть позже задержанные десять дезертиров, как на духу, выкладывали замысел беглецов:

— Они подались в Грузию. Там уже собралось восемьсот вольных людей под командованием какого‑то атамана Растрепы. Им царь грузинский хорошо платит, и они со-, стоят у него на службе. У нас же этого в войске нет.

Бедный Чернолес настолько расстроился, что сильно заболел, а чуть позднее и умер. Узнав о происшедшем дезертирстве, Федор Дикун не осуждал поступок хлопцев, большинство из которых доводились ему добрыми корешами. Он говорил:

— Надоело ребятам мыкаться без настоящего воинского дела. Будто ишаки какие: тяни и тяни груз, а никакой тебе чести и благодарности. Вот и рванули они за лучшей долей.

…Форсированно завершалась переброска войск с острова Сары на Камышеван. На полуострове рылись колодцы, строились балаганы. Лишь провиантский магазин пока оставался на Сары, да и то ненадолго. Свою ставку комбриг Головатый перенес в устье горной речки Кизила- гачки. Отсюда было удобнее следить за левым флангом — районом Ленкорани и правым — районом реки Куры и Сальян.

Подпоручик Игнат Кравец со своей командой в райо

не нового лагеря вблизи слободы Персидской 5 ноября закончил оборудование огневой позиции и установку на ней пяти орудий. Орудийные ретрашименты потребовали расходования 490 фашин и 600 кольев, а остаток — 40 фашин и тысяча кольев легли в прозапас. Не в пример майору Панчулидзеву Кравец добросовестно рассчитался с казаками серебром за оперативно и добросовестно выполненную работу. Вот с винными порциями он подчиненных все‑таки поохмуривал…

На радостях доложил полковнику Великому:

— Левофланговая батарея — в полной готовности.

В отсутствие полковника И. Чернышева координировавший боевые и походно — тактические действия обоих полков старшина Иван Великий загорелся желанием самолично убедиться в точности рапорта офицера, своим придирчивым оком глянуть на батарейную диспозицию.

— Подать баркас, пойдем на Камышеван и дальше.

Кто‑то из офицеров возразил:

— Нельзя выходить. На море — шторм.

— Проскочим, — отмахнулся Великий.

Вместе с Кравцом и матросами полковник отправился на Камышеван. На подходе к берегу очередная мощная волна, словно спичечный коробок, опрокинула баркас вверх килем, все в нем сидевшие посыпались в воду. В одно мгновение Великий ушел на дно, а Кравца и матросов сумели выловить и вытащить на сушу свидетели происшествия — солдаты и казаки десантного лагеря. Тут же на поиск утопшего отправился с командой есаул Никифор Черепаха. Но обнаружить тело полковника не удалось.

Между прочим, в те дни Черепаха стал есаулом той самой третьей сотни, с которой Федор Дикун проделал длинный путь до Астрахани и Баку. В сотниках же в ней остался бессменный Степан Щека, а вот хорунжий был тоже новый — Павел Гришко.

На полторы — две недели раньше приключилась печальная одиссея с полковником Иваном Чернышевым. Издерганный в Астрахани морскими перевозками людей и грузов на остров Сары он, наконец, 23 сентября и сам с оставшимися 45 казаками отправился в путь, дабы вступить в командование своим полком и заняться более престижными боевыми делами.

С Житного бугра небольшой отряд погрузился на судно майора Варвация. Тот заверял:

— Доставлю в лучшем виде.

Зря обещал. На второй день море заштормило, поднялся ветер. Пришлось прижиматься ближе к берегу, становиться на якорь. На мелководье судно колотило волнами так, что напрочь выбило руль. За борт было выброшено 125 четвертей муки и овса. Затем погода улучшилась, руль поставили на место и снова продолжили плавание. А третьего октября в открытом море разыгрался еще более свирепый шторм, руль выбило и унесло в море. Судно стало неуправляемым. До 26 октября его команду Каспий носил по волнам, как заблагорассудится морской стихии. Наконец, где‑то в восьмидесяти верстах от Дербента она сжалилась над скитальцами и прибила их к горам. Страху натерпелись казаки вдоволь, но в уныние не впадали. Кто‑то из команды даже пошутил:

— Прогонных нам все равно не платят. Но и без них прогулка получилась до икотки.

Чернышев с командой добрался до Баку и там доложил его военному коменданту, герою штурма неприступной крепости Дербента генерал — майору Ивану Дмитриевичу Савельеву о своих злоключениях. Внимательно выслушав полковника, Савельев сказал:

— Рад помочь боевому казаку.

Он направил Чернышева к начальнику таможни Вот- ранвилю, а тот обеспечил его переход по морю с восемью сопровождающими черноморцами до места дислокации полка на Камышеване.

Тем временем, потеряв полковника Великого и ничего не ведая о судьбе Чернышева, бригадир Головатый назначил командирами полков: первым — своего сына Александра Головатого, вторым — капитана Дмитрия Вараву. Старику не повезло и со своим высшим начальством. После кончины Н. С. Федорова он сам недолго исполнял обязанности командующего войсковой группой, потом этот пост занял граф Федор Матвеевич Апраксин. Не успел с ним как следует познакомиться, как и он 16 ноября скоропостижно умер. Снова пришлось брать на себя ответственность за действия всей группы. Потом командование перешло к князю Павлу Дмитриевичу Цицианову. Титулы командующих росли, а дела шли все хуже. Не помогла их улучшению и перебазировка из Персагата в устье Куры ставки главнокомандующего В. А. Зубова.

— Какое‑то заклятое место, — ходили разговоры сре

ди солдат и казаков. — Боев почти нет, а людей теряем каждый день.

Случалось, персы выкрадывали и брали в плен зазевавшихся десантников. Свидетелем одной такой истории стал Федор Дикун. Он оставался на Сальянах, как все казаки, прибывшие с конвоем при лейтенанте Орловском. Сам их временный начальник давно уже возвратился в штаб — квартиру войсковой группы, а они продолжали службу в своих сотнях. Так Федор вновь был причислен к своей третьей «непромокаемой», есаулом которой стал Никифор Черепаха.

Однажды ранним ноябрьским утром, находясь в гарнизонном карауле, Дикун нес вахту часового вблизи реки Куры. От ее перекатов и прибрежных еще зеленых зарослей несло монотонным журчанием воды, сыростью и осенней прохладой. Федор дефилировал вдоль Куры с ружьем от одного назначенного ориентира до другого, охраняя участок от проникновения лазутчиков с противоположной стороны.

Вдруг у невысокого галечного обрыва послышался какой‑то резкий всплеск и шорох. Федор взял ружье на изготовку:

— Стой, кто идет?

Из‑за можжевелового куста показался заросший курчавой бородкой и усами человек среднего роста, в вымокшем казачьем одеянии. Он продрог, посинел, казался старше своих лет.

— Я свой, — переведя дух, вымолвил он. — Из плена бежал.

Федор сдал задержанного караульному начальнику. И уже сменившись с дежурства, разузнал, что же произошло с незадачливым черноморцем. Выяснилось: 27–летний казак Каневского куреня Астафий Буряк в составе большой команды из ста человек занимался заготовкой леса на левом берегу реки Куры, занятом десантными войсками. Отбился от команды и тут же его сцапали персы. Ружье отобрали, засунули кляп в рот, чтобы не кричал, — перемахнули с пленным через Куру. А там он достался одному зажиточному хозяину, притом — в отдаленном селении. Перс запер его в сарай, а потом стал употреблять как невольника на всякие работы во дворе и в поле. За ним постоянно наблюдал надсмотрщик, пожилой, в надвинутой папахе, родственник хозяина. «Влип, — мысленно укорял себя казак. — Как только выбраться отсюда»?

На его счастье, он, по — видимому, пришелся по сердцу молодой красивой персианке, похоже — невестке или дочери старого господина. На какой‑то малый срок парень остался без присмотра. К сараю подошла молодица, отодвинула засов и, вручив пленнику три чурека, стала торопливо показывать ему рукой направление к дороге в сторону Куры. Не владея иным наречием, кроме своего, спасительница жестами подсказывала кудрявому молодцу: «Беги, беги, пока есть время». И Астафий не упустил момента. Он три дня, таясь от встречных, добирался до Куры, отлеживался в прибрежных кустах и вот достиг- таки цели: с помощью бревна переплыл реку и вышел на пост казачьего часового.

Письменно объясняя происшествие, Буряк показал: «В разбоях не бывал, беглых солдат не видел».

Черноморская пешая бригада Головатого в боевом взаимодействии с Суздальским, Владимирским и Кабардинским батальонами прочно обосновалась на острове Сары, полуострове Камышеване, в Ленкорани и ее окрестностях, в Сальянах и по побережью реки Куры, готовилась надежно защитить владения Талышинского хана, утвердиться здесь не столько силой оружия, сколько своим присутствием, дипломатическим воздействием на колеблющегося союзника — Мустафу — хана. Оттого для воинских гарнизонов создавались солидные запасы продовольствия. Никто даже не помышлял о каких‑либо его реквизициях у местного населения. Все завозилось из Астрахани.

Только за один день — 5 ноября комбриг Головатый в устье Куры направил девять транспортных судов, доставивших правофланговым частям группы 9587 четвертей муки, крупы и овса. Причем из них 6790 — муки. А на острове Сары было накоплено хлеба на 4500 душ в расчете его расходования с 15 ноября и на полугодие вперед.

В перевалках и хранении продовольствия ставка В. А. Зубова возлагала излишние тяготы на черноморцев, что вызывало среди них глухой ропот. Даже Головатый не выдержал и 23 ноября заявил главкому:

— Прошу возвратить 120 черноморцев от майора Пан- чулидзева и сто от лейтенанта Миницкого, заменить их другой рабочей силой. Черноморцы и без того не ведут праздную жизнь. Им хватает дел и сейчас на Сары, Камышеване и Сальянах.

Комбриг только что изучил строевую записку прави

теля своей канцелярии капитана Михаила Кифы, восторга у него она не вызвала. По списку в обоих полках значилось 919 человек. Значит, из тысячи выбыл 81. Куда? Он понимал: большинство скосила смерть. Почти у всех возраст был цветущий, людям бы жить да жить. Войско же их потеряло навсегда.

Из списочного состава находилось в отлучках:

В дальних:

в Астрахани — 12 человек:

на трех купеческих судах — 3 человека.

В ближних: на Сальянах — 225; на Камышеване — 145.

Итого 385 человек, в том числе казаков 367.

На острове Сары:

здоровых — 485; больных — 49.

Итого всех вместе 919.

Рассредоточение по разным точкам личного состава, убыль умерших и больных постоянно вносили изменения в расстановку офицерских и унтер — офицерских кадров, всех нижних чинов. Приняв полки, капитаны А. Головатый и Д. Варава тут же издали приказы о кадровых перестановках в подразделениях.

Так, временно командовавший четвертой сотней в первом полку есаул Авксентьев был перемещен есаулом в первую сотню, а хорунжим к нему дали из другой сотни Николая Марченко, на третью сотню того же полка пришел есаул Стешков, а сотником Никита Агажанов, в четвертой есаулом стал поручик Тиховский. Во втором полку сверхкомплектный старшинский штат увеличился до 13 человек. В него вошли Денис Смола, Никита Собокарь, Никита Тесте- рев, Данил Торяник, Иван Беда, Сидор Кулик и другие офицеры. Кое‑кто из них ранее состоял в штате первого полка.

Прибывший из тяжкого странствия полковник Иван Чернышев тепло был принят в кизилагачской штаб — квар- тире командиром черноморской группы А. А. Головатым, долго рассказывал о выпавших на его долю несчастьях.

— У нас тут их тоже хватает, — упавшим голосом, потирая рукой небритую щеку, вымолвил казачий батько.

Он грузно встал с табуретки, головой почти коснулся потолка балагана. Доверительно произнес:

— На днях виделся с графом Валерианом Александровичем. Каким‑то сумным стал, невеселым. Что‑то в Санкт- Петербурге приключилось. Сдается — с матушкой — цари- цей, а стало быть, и с его старшим братом Платоном.

— И я в Баку про то слышал, — сказал Чернышев.

В разговоре давних соратников возникла пауза. Потом Головатый уже в прежнем своем служебном тоне сформулировал Чернышеву свои соображения:

— Что там наверху делается — не солдатского ума дело. Нам же надо укреплять здесь свои позиции. Недавно хан Талышинский Мустафа известил нас о том, что в четырнадцати верстах от Ленкорани появились банды Ага — Мо- хаммед — хана, того и гляди нападут на селение. Нужны дополнительные меры по защите ленкоранских рубежей. Мустафа — хан опасается за своего сына, как бы он не попал в руки персиан, соглашался отправить его в Санкт- Петербург. А в то же время к этому никаких шагов не делает. Словом, и нашим, и вашим — доверия к нему нельзя питать.

Под конец беседы походный атаман дал полковнику задание:

— Доведите мой приказ до каждого казака. Повысить бдительность, по одному в Ленкорани и по границе в сторону Ардебильской дороги никому не отлучаться, находиться в готовности к выступлению и встречному бою.

— Будет исполнено, — ответил старый служака, только что получивший на руки приказ ставки В. А. Зубова о его возвращении к своей прежней полковничьей должности.

К тому времени в регулярных и черноморских казачьих частях, будто въедливая коррозия, вглубь и вширь стали распространяться губительные признаки разложения войск. Падала дисциплина, утрачивалось уважение рядовых воинов к своим командирам, а офицеров — к своим подчиненным. И вообще требования о соблюдении воинского долга и чести во многих случаях превращались в пустой звук.

Подспудно, из разных источников, распространялся слух:

— А Екатерина‑то вторая померла. И дело, на которое она нас послала, нам завершить не дадут.

Вскоре ошеломляющая новость подтвердилась официальными сообщениями, доставленными гонцами и курьерами из Астрахани и Баку.

Стратегия и тактика наступления теперь полностью уступили место бездействию и апатии. Сам командующий Валериан Зубов погрузился в мелочное времяпровождение. Исходило это из Санкт — Петербурга, где государственные мужи напрочь переключили внимание с положения дел на закавказско — персидском фронте на изобретение противовесов идеям французской буржуазной революции из боязни их проникновения в Россию.

В связи с кончиной самодержицы российской сенат образовал специальную печальную комиссию по ее похоронам. О том, как они пышно проводились, отрывочные известия долетали и сюда, на южный край империи.

— Пожила, пожировала всласть матушка, — кое‑кто с откровенной прямотой оценивал происшедшее в далеком Санкт — Петербурге.

На Сальянах в кругу близких товарищей Федор Дикун выразился более сдержанно:

— При всех ее женских грехах — она и большим умом обладала.

Неопределенность на ближайшее будущее и спад воинской дисциплины углублялись с первых дней 1797 года.

Вначале бригадир Головатый получил донесение о неправильном поведении хорунжего второго полка Никиты Собокаря, замеченного в перепродаже мяса. Собокарь был ветераном войска, уже в солидных летах.

— Нужда заставила, — пытался он оправдать свой поступок.

Походный батько не внял его оправданиям, отвесил на всю катушку:

— Посадить на семь суток на хлеб и воду на гауптвахту с вычетом денежной суммы из недельного жалования.

14 января за нерадение к службе разжаловал в рядовые казаки старшину Николая Марченко. А через десять дней он подписал приказ об аресте и направлении на гауптвахту поручиков Стешкова и Черепаху за самовольную отлучку из расположения подразделений, сотника Сухого за взятку в размере пяти рублей с казака Андросова, есаула Лугового — за буйство в пьяном образе и мордобой казака Ивана Тищенко. Предписывалось использовать указанных офицеров наравне с рядовыми по службе «во всякие командирации».

Приступивший 16 января к командованию вторым пол

ком Иван Чернышев во исполнение приказа Головатого направил Никиту Собокаря в распоряжение командира четвертой сотни есаула Моисея Ревы с наказом причислить его к Брюховецкому куреню и использовать в числе прочих рядовых казаков на «всякие… сотенные тягости».

А тягостей же прибавлялось. Портилась погода, в предгорных районах по ночам резко холодало, жилища в виде убогих балаганов мало защищали людей от ненастья. Старшины добывали для «сугрева» горячее вино зачастую с ущемлением порционных пайков рядовых казаков, вели себя вызывающе, жалованье казакам задерживали. Многие ударились в вещевые и денежные коммерции. Иначе говоря, служба потекла шиворот — навыворот. Все это удручающе действовало на настроение казацкой массы.

И видя столь стремительный разлад во всем подопечном воинском товариществе, в последние дни января совсем занедужил походный батько — атаман Головатый. У него не проходил жар в груди и головные боли, весь его прежде выносливый организм охватывала какая‑то противная слабость.

— Умру я, наверное, Сашок, — тоскливо говорил он своему сыну Александру, вызванному офицерами штаба из Сальян, где тот после Зензелинской операции командовал объединенным казачьим отрядом и казачьей артиллерией.

— Что ты, отец, — как мог успокаивал армии капитан своего властительного родителя. — Подлечишься и снова будешь в строю.

По виску Головатого — старшего пробежал нервный тик, больной безнадежно вздохнул:

— Не выкарабкаться мне.

Ночью походному атаману стало еще хуже и к утру он отошел в вечность. Хоронили его со всеми воинскими почестями на острове Сары, «с отличною церемониею от морских и сухопутных сил». Все его имущество и денежная валюта наследовались сыном, капитаном А. Голова- тым. Добра же всякого набралось много. Тут были несколько пар одежды и обуви, наборы столового серебра, походных иконок и ладанок с золочеными окладами и ободками. Особенно выделялось оружие — пистоли, сабли, клинки самой высокой марки. Да и денег нашлось свыше 13 тыс. рублей.

Какой‑то злой рок преследовал черноморцев. Букваль

но за две недели до смерти войскового судьи в Екатерино- даре скончался кошевой атаман Захарий Чепега. К тому времени чума унесла в Черноморском войске много жизней переселенцев мужского и женского пола. До поход- ников вести из Черномории доходили с некоторым опозданием, но все‑таки доходили систематически, благодаря стараниям войсковой канцелярии, куда после удаления за леность капитана Комарова вновь возвратился многоопытный писарь Т. Т. Котляревский.

После смерти Антона Головатого назначение на общее командование обоими черноморскими полками получил полковник Чернышев. Изучив обстановку, он решил усилить Сальянский гарнизон дополнительным командированием с острова Сары двухсот казаков.

— Переправляйтесь туда немедленно, — приказал он капитану Дмитрию Вараве, который совсем недавно сдал ему второй полк и теперь возглавлял на Сары отдельный небольшой отряд черноморцев. — Свой нынешний отряд передадите полковому хорунжему Черкашенко, а новый сборный из состава обоих полков под вашим командованием должен прибыть на Сальяны. Согласно моему ордеру на Сальянах вам надлежит возглавить всю черноморскую казачью группу. В ней — более четырехсот человек.

До отъезда Варавы на Сальяны в счет предстоящего доукомплектования уже отправилось 113 казаков во главе с есаулом Григорием Жвачкой, героем зензелинских боев, и подпоручиком Денисом Смолой. Теперь же добавлялось еще 97 человек. Причем Чернышев предписывал Вараве взять с собой на острове Камышеван сотника Емельяна Лихацкого, кавалера суворовской награды, и хорунжего Никиту Собо- каря с зачислением их в отряд на командные должности.

— Обеспечьте жесткую оборону участка, — под конец инструктажа сказал Вараве новый старший начальник черноморцев. — От агамохаммедханских злодеев можно ожидать любого коварства. Всю службу выполнять с крайним усердием без малейшего упущения.

Командир укрупненного сальянского отряда Дмитрий Варава выстроил свое подразделение на измокшей от дождей песчано — галечной площадке, аккуратно выровненной казаками. Февральский денек застилал горизонт тусклыми облаками на юг — к Куре и Араксу, на север — к горной гряде Предкавказья, на запад — к Муганской степи, на восток — к Каспийскому морю.

— Ну и погодка, — поплотнее укутываясь в свитку, простуженно произнес земляк Федора Дикуна Семен Дубовской при построении отряда. — Что‑то нам сегодня скажут.

— Терпеть невзгоды и не падать духом, — ответил Федор. — Это уж точно.

Он угадал. Чернышевский назначенец, выйдя к середине строя и подбив кверху пшеничные усы, прокуренным голосом сказал:

— Долго мне с вами говорить не о чем. Сколько нам стоять на обороне придется — не знаю. Наберитесь выдержки, не опережайте события. На месте дозимовывать или куда дальше двигаться — об этом распорядится высшее начальство. Вас об одном прошу: не расслабляйтесь, соблюдайте порядок и дисциплину, хорошо несите охранную службу.

Никто не возражал. И вопросов не последовало.

Бунт

«…Казаки, возвратившиеся из персидского похода… не повинуясь своим командирам, произвели в городе Екатеринодаре бунт, в который к тому же присоединились городские и приезжие из черноморских селений казаки».

Из срочной депеши войскового атамана Т. Т. Котляревского.

К весне 1797 года на острове Сары и полуострове Камышеван, в дельте реки Куры, по прилегающим ленко-ранским берегам, появились сотни могил русских солдат и черноморских казаков, кто в тех неприветливых краях, вдали от родины, «скончал живот свой». Как уже отмечалось, вечный приют нашли себе здесь ответственные военачальники на этом боевом участке Федоров, Апраксин, бригадир Антон Головатый. У принявшего после Головатого под свое командование оба черноморских полка Ивана Чернышева, перенесшего тяжкие скитания по бурно

му Каспию, раскалывалась голова от свалившегося на нее тяжелого бремени.

— Убыль в полках огромная, — удрученно докладывал он князю Павлу Дмитриевичу Цицианову, — лазарет переполнен больными. Что делать — ума не приложу.

Обрусевший сорокатрехлетний князь, далекий потомок владетельного грузинского рода Вахтангов, кинув вверх черную бровь над горбатым носом, саркастически произнес:

— А нам теперь ничего иного и не осталось, как сушить свои мозги над решением не боевых, а черт его знает каких задач.

Он беседовал с командиром черноморцев у себя в ставке при реке Куре, оставшись здесь за главноначальствующего. По указу нового царя Павла I Валериан Зубов отрешался от начатых дел, экспедиционные войска отзывались из занимаемых ими местностей Дагестана и иранского Азербайджана. Оставались считанными и дни собственной отставки Цицианова. Оттого ветеран последней войны с Турцией, блистательный воин и кавалер при дворе Екатерины II не питал верноподданнического почтения к скоропалительным державным распоряжениям нового неуравновешенного монарха. Павел I легко перечеркнул материнский замысел по оказанию помощи прикаспийским народам в освобождении от тирании Ага — Мохаммед- хана, усилил курс на сближение с Австрией, Англией и даже с Турцией в борьбе с наполеоновской Францией во имя чужих интересов, направляя на запад лучшие сухопутные и морские силы и растрачивая на это огромные средства из государственной казны.

Цицианов стал втолковывать Чернышеву прозу дня:

— Ленкоранская десантная группа войск подчинена подполковнику и кавалеру Белецкому Михаилу Михайловичу. Как видите, он даже в чине ниже вас. Но ему оказано доверие свыше. Вам надлежит вместе с регулярными частями морем перебросить своих казаков в Баку, а оттуда следовать в пешем порядке к себе в Екатеринодар. Маршрут почти тот же, выпадает только пребывание в Астрахани.

— Я вас понял, — ответил Чернышев, изо всех сил крепясь от начинавшегося приступа лихорадки. — Только сам- то я пока не в должной форме.

— Вижу, — отозвался Цицианов, — нелегко вам. Тогда

сделаем так. Вас с больными казаками отправим чуть раньше, подлечитесь в Баку. Затем соединитесь со своим основным отрядом в Кизляре, который туда поведут по вашему поручению полковые старшины. Вас это устраивает?

— Вполне. Готов выполнять.

Не думал, не гадал в тот час князь Цицианов, в спокойной манере выдавая черноморцу маршрут на Баку — город, у ворот которого через девять лет он сам, возглавляя новую экспедицию, будет вероломно убит нукерами не нынешнего Сонгул — хана, а уже другого, коварного и изворотливого Гусейн — хана. И умная голова полководца, отрубленная изуверами, окаменело поплывет на белоснежном блюде в Тегеран ко дворцу шаха, как престижный подарок под улюлюканье и восторги темной озверелой толпы.

На Камышеване черноморский полковник Чернышев вел тщательный подсчет оставшихся в строю старшин и казаков, а также находящихся на излечении. Проверялось наличие одежды, обуви, продовольствия, оружия и снаряжения. Особенно придирчиво инспектировал он команду, с которой ему лично предстояло следовать до Баку. Картина вырисовывалась неутешительная, особенно по части обмундирования людей.

— Пообносились казаки, — откровенно высказал Чернышеву свое мнение поручик Игнат Кравец. — Ну, чисто босяки какие. Свитки порватые, сапоги прохудились и замены нет.

Для группы Чернышева кое‑как экипировку сообразили. Но в целом обеспечить полное вещевое довольствие для всех остальных казаков не получилось.

Как и с самим маршрутом. Менее года назад Валериан Зубов обещал покойному А. Головатому по окончании экспедиции направить казачьи полки в Черноморию через грузинские горные перевалы и долины, абазинские увалы так, чтобы выйти напротив Екатеринодара. Путь нелегкий, но короче. Теперь же он удлинялся во много раз.

Весь личный состав заново переформировывался. С Чернышевым убывало более ста человек. Для следования сухим путем от Баку до Кизляра из остатков обоих полков создавался общий отряд численностью 384 человека под командованием полкового есаула Федора Филоновича. По существу для видимости будто первый и второй полки сохранились, отряд разделили на две команды: одна — под

командованием есаула Семена Авксентьева — з числе 193 человек и вторая — в числе 191 человека — без указания старшего командира. Но, разумеется, при общем командовании Филоновича.

Чернышев, первым отправляясь с Камышевана, приказал есаулу:

— По прибытии в Кизляр явиться ко мне и рапортовать о готовности к дальнейшему следованию под моей общей командой.

Офицеры — походники расписали в своих памятных книжках основные пункты и время остановок на отдых, пополнение сухого пайка, гужевого транспорта. Проводив Чернышева, Филонович приказал хорунжему построить свой разномастно одетый отряд.

Прокашлявшись в кулак, Филонович приглушенным голосом стал объяснять цель построения:

— Нам подадут транспорты для погрузки. Вы их все знаете: «Орел», «Моздок», «Слава», «Сокол» и другие. Они сейчас находятся на рейде возле острова Сары. На них морским пугем пойдем в Баку, а оттуда — пешим строем до самой Черномории. На маршруте где попало воду не брать и не пить, соблюдать дисциплину. При нападении на суше разбойных шаек и иных неприятелей будем драться под своими знаменами до последней капли крови. Задача ясна?

— Ясна, — послышались нестройные, с тоскливыми нотками казачьи голоса.

А затем кто‑то более решительный и смелый ребром поставил острый вопрос:

— А как же с мирными азербайджанцами и армянами, кто приветил и полюбил нас? Опять они и их земли перейдут под власть ненасытных захватчиков — персиан?

Вопрос загнал боевого офицера в тупик. И, чтобы не забрести в дебри при объяснении ситуации, он ограничился обтекаемой банальностью:

— На все Божья воля.

В пересортированных и перетасованных сотнях недоставало многих и многих походников. Уменьшенная их численность позволяла черноморцам знать друг друга не только в лицо, но и по фамилиям и именам.

В апрельском строевом списке личного состава своей усеченной сотни перед отбытием в Баку Федор Дикун значился одиннадцатым. Впереди него шли Никифор Чечик,

Иван Кулик и другие, десятым выкликался Андрей Штепа, а после Дикуна, одиннадцатого, назывались Матвей Щербаков, Лукьян Панасенко, Петр Артеменко, Семен Бескровный, Павел Ткачев, Степан Кравец, Семен Дубовской, Захар Костерин, Омелько Скляр, Федор Гаркуша и ряд иных казаков Екатеринодарского округа. Большинство из них вдоволь отведало лиха в Сальянском гарнизоне. Павел Ткачев, например, тяжко и долго хворал, еле вырвался из цепких лап смерти. А Федор Цимбал, Прокоп Терновский и некоторые другие казаки отдали здесь Богу душу ни за понюх табака.

Во время обратного морского рейса сблизился Федор Дикун с молодым односумом из Незамаевского куреня Осипом Шмалько. Высокий и статный хлопец настолько пообносился, что вынужден был, в меру своего умения, наложить грубые заплаты на свитку, а сапоги стянуть проволокой.

Расположившись на палубе бота рядом с Дикуном, он с издевкой и насмешкой потешался сам над собой и воинским начальством:

— Работал в лесу на заготовке фашин и топлива, как ломовая лошадь. Благо силенка есть. Кругом чертово дер- жи — дерево, весь оборвался. Надеялся новую обмундировку из походного цейхгауза получить. А там — пусто, шаром покати. Интенданты на черный рынок одежку и обувь пустили.

— А не преувеличиваешь?

— Сам видел в селении Кизилагачке, как один наш тыловой старшина из‑под полы сапоги продавал.

В Баку казаки устроили привал за городом. Весна своей солнечной погодой и ближайшая перспектива возвратиться к своим селениям и привычным занятиям скрашивали их хмарное настроение. Вести из дома приходили разные: то воодушевляющие, то, напротив, удручающие. То чума поражала людей, а то прокатилась волна эпизоотии (чихирь) среди крупного рогатого скота. В результате в селениях Кисляковском, Незамаевском, Васюринском и других было потеряно большое поголовье животных. На кордонах с иными из закубанских племен устанавливался более или менее сносный лад, а с другими, как, например, с шапсугами, абазинцами и абадзехами, общего языка не находилось, они продолжали совершать свои дерзкие набеги, уводить в неволю людей и выкрадывать скот из загонов и с пастбищ.

Многие походники все еще заводили разговоры о прошлогодней бзиюхской битве вблизи Екатеринодара между черкесскими племенами. Богатая абадзехская и шап- сугская знать выступила против тысяч простых бжедухов и хатукайцев, стремясь обратить их в свое зависимое подчинение. В кровавой битве 29 июня полегло убитыми и ранеными до четырех тысяч шапсугских и абадзехских воинов, вовлеченных своими князьями в жестокую авантюру. Много потерь понесла и другая сторона. И одной из тяжелых утрат была гибель князя Батыр — Гирея Гаджиева, друга России, желавшего сближения с ней, заимствования ее достижений в грамоте, культуре. Совсем случайно и недолго видевший этого человека в его маленьком ауле Федор Дикун всегда отзывался о нем сердечно, с искренней теплотой. И сейчас о нем сказал так:

— Добра он желал всем людям. И жизнь свою за то положил.

Большой интерес у походников вызвали вести о недавнем пребывании черноморской делегации во главе с Т. Т. Котляревским на коронации нового царя Павла I.

Уже находясь за пределами Бакинского ханства, при очередной дневке казаки, удобно расположившись под раскидистой чинарой, после всяких пересудов вновь вспомнили про коронацию. Подсевшему к ним командиру отряда Федору Филоновичу ими было задано немало вопросов. По той информации, которой он владел, Филонович выдал казакам такие сведения:

— Еще 24 декабря 1796 года из Санкт — Петербурга по всем губерниям, наместничествам и казачьим областям были разосланы курьеры с предписанием послать депутации в первопрестольную столицу — Москву, где надлежало проводить коронацию Павла I.

— А к какому сроку? — перебил кто‑то рассказ командира.

Филонович, не сделав замечания нетерпеливцу, осветил и этот, и другие моменты:

— К 15 марта нынешнего года. Притом непосредственно к князю Николаю Борисовичу Юсупову, ответственному за организацию церемонии. От всех названных в указе территорий и сословий депутации определялись в составе семи человек, в том числе и от нашего войска верных казаков Черноморских. Только от малороссийского дворянства разрешалось прислать десять человек.

Командир на секунду прервал повествование, затем довел его до конца:

— Но пока шли депеши и согласования, батько Чепега в Екатеринодаре, а судья Головатый на Камышеване умерли. Фарт посещения Москвы выпал на долю писаря Кот- ляревского. С ним ездили старшины Бурное, Бурсак, Жи- вотовский, Кухаренко, Малый, Сак, Ус. В войске за старшего оставался Гулик.

— А сейчас где войсковой писарь?

— Где ж ему быть: возвернулся в Екатеринодар.

Когда Филонович покинул компанию отдыхающих казаков, у них беседа еще не иссякла. Немало сетований на свое житье — бытье они высказали. Дикун тоже вставил свое слово:

— Начальства становится все больше, а казацких вольностей все меньше. Нам много обещали, да ничего, кроме тягот, не дали.

— И не дадут, — с уверенностью заявил его земляк, чернобровый крепыш Семен Дубовской. — На то она и власть.

Основной отряд Филоновича прибыл в Кизляр в конце мая. Здесь его уже поджидал полковник Чернышев со своей командой, в которой оказались дикуновы дружки Никифор Чечик и Андрей Штепа. Выбравшись в исходный пункт старой, уже давно обжитой терскими казаками кизлярс- ко — моздокской линии, черноморцы истово крестились на собор посреди городской площади, а на молении в его стенах местный священник желал участникам трудной экспедиции:

— Спаси и сохрани вас господь до самого возвращения домой.

Многие кизлярцы угощали утомленных путников ранней земляникой и черешней, зазывали во дворы попоить свежим молоком.

— Спасибо, братья, — искренне, от души благодарили черноморцы отзывчивых жителей прикаспийской окраины России, защищавших здесь ее интересы с ранних послепетровских времен. Кизлярцы помогли подлечить в своих приютах старшин и казаков, несколько ранее приведенных сюда Чернышевым, а теперь максимум заботы проявляли и. о подопечных Филоновича.

При встрече с Филоновичем, Авксентьевым и другими старшинами и казаками Чернышев распорядился:

— Отдыхайте с дороги. А я со своей группой отправлюсь в Каргалинскую, чтобы занять там место под лагерь. Подойдете вслед за нами, оттуда вместе отправимся в дальнейший путь.

Из прежнего второго полка Чернышева продолжало болеть восемнадцать казаков, их, нетранспортабельных, нельзя было трогать с места. Полковник вызвал к себе сотника Емельяна Лихацкого и дал ему наказ:

— Если считать больных и казаков по уходу за ними, то из второго полка в Кизляре остается двадцать четыре человека. Им нужен старший начальник. Вот вы и останетесь с ними до их выздоровления.

Емельян не ожидал такого предложения, настроился на путь — дорогу, потому возразил:

— Может, кого из старшин другого к ним приставите?

— Не могу. Вам доверяю.

Проходя мимо штабной палатки, возле которой офицеры вели разговор, Федор Дикун из слов Чернышева понял, сколь нелегко ему приходится. Пятидесятитрехлетний полковник, сподвижник Чепеги и Головатого по многим баталиям, вызывал у него даже какое‑то чувство жалости. «Достается ветерану лиха по самую завязку», — размышлял он. Но в тот же миг эта мысль сменилась иной, бескомпромиссной: «А что он сделал для нас, рядовых, чтобы хорошо одеть, обуть, накормить, выплатить положенные деньги за партикулярные работы? Ничего».

О поручении полковника Лихацкому и собственном настроении Федор поведал Семену Дубовскому и незама- евцу Осипу Шмалько. Ребята укладывали свои нехитрые пожитки в солдатские оклунки, собирались в дорогу.

— По оплате, — сказал Семен Дубовской, — вина на Чернышеве меньше, чем на более высоких начальниках. Позапутали и понаврали с целый короб.

Шмалько уточнил:

— Вот и пора во всем разобраться, как положено.

Как и в движении по Прикаспию, казачья воинская

часть не составляла редкого исключения. По пыльному шляху в станицу Каргалинскую шли, ехали, громыхали снаряжением многие полки регулярной армии, по приказу свыше оставившие кровью и мирной дипломатией завоеванные позиции. Обсуждение абсурдной ретирады продолжало иметь место и среди черноморцев. Причем у них она, пожалуй, дебатировалась острее. Те же Дикун,

Дубовской, Шмалько, Чечик, Жома, Ковбаса и другие казаки на пути в Каргалинскую не без горечи подтрунивали над своим возвращенческим маршем:

— Идем как калики перехожие. Не с дела великого, а по нищенской судьбе.

На окраине степного притеречного селения команду Филоновича встретили Чернышев и его офицеры. Фило- нович привел 384 человека, у полковника было 118, всего стало 504.

— Вот теперь в полном сборе, — с удовлетворением произнес полковник.

Он повернулся вполоборота к армейскому офицеру, стоявшему рядом с ним, и показал на него:

— Майор Заболоцкий, из здешнего гарнизона. Он нам отвел прекрасный уголок в сторону гор под наш лагерь. Это две версты отсюда к селению Кордюкам. Ведите туда людей.

Произошло это 2 июня, в яркий солнечный день. Устроившись в лагере уже совместным объединенным отрядом, черноморцы набирались сил на дальнейший бросок к станице Гладковской. Каждый занимался, чем мог. Кое- кто уже спроворил самодельные удочки и сидел на берегу озера, увлекшись рыбной ловлей.

— Хоть тут нам повезло, — расслабившись от походной амуниции, добродушно сказал Федору Дикуну Семен Дубовской. — Наловим рыбки и ушицы заварим.

— Если она поймается, — улыбнулся Дикун. — А то просидим, как на Сальянах впустую — и конец нашим мечтаниям.

Переключились на завтрашний день. Федор сказал:

— Слышал от ребят, что пятеро казаков с нами дальше пойти не смогут.

— Что с ними?

— Хворь свалила.

— Значит, в Кордюках задержатся на лечение.

Уже более месяца, как черноморцы удалились из лен- коранских пределов с их нездоровым климатом, а болезни, подхваченные у болот острова Сары, в низовьях Куры, все еще навещали многих молодцов, обессиливая их на возвратном походе.

В отличие от первоначального маршрута на восток, навстречу солнцу, теперь движение совершалось по ходу солнца, на запад. С притеречного шляха перед станицей

Гладковской и дальше нее у Моздока черноморцы по утрам видели, как поверх голубой воздушной дымки над увалами и долинами где‑то вдали громоздились высокие Кавказские горы с их вечными снеговыми вершинами, днем же зрелищность панорамы увеличивалась и прояснялась.

Увы, не прояснилась только их жалоба на действия старшины при расчетах за разного рода работы с прошлого по нынешний год, расходы, понесенные из личных средств казаков при пользовании прошлогодним транспортом после того, как с полпути, из крепости Александровской были возвращены на Кубань казенные волы и фуры. И еще нашлось немало конкретных исков к командованию. С ними в Гладковской по — настоящему и подступили подчиненные к полковнику Чернышеву.

— Братцы, — взмолился он, — так ведь не от меня зависел денежный расчет с вами. Были старшие начальники Федоров, Апраксин, Головатый. Они поумирали. В Астрахани ведал нашими делами ныне здравствующий генерал Ахматов. К нему надо обращаться.

— Вы тоже были командиром полка и сейчас наш начальник, — неслись отовсюду гневные голоса. — У нас денег нет совсем. С чем домой заявимся, как жить будем?

Чернышев сочувствовал казакам, видел, какую они нужду терпят. Ему даже ведомо было, как в Кордюковс- ком лагере Дикун и его односумы, наскребя у себя по полушке да по копейке, покупали для Осипа Шмалько у местного казака ношеные, но еще крепкие чоботы и кафтан. Иначе Осипу пришлось бы продвигаться дальше, как ощипанному гусаку с голыми ногами.

И полковник в тот же день, 14 июня, настрочил рапорт на имя генерал — губернатора Кавказского наместничества И. В. Гудовича с изложением всех вышеозначенных перипетий и просьбой об оказании помощи. В тот же час донесение конным нарочным было отправлено в Георгиевск. Оставалось ждать ответа. О том он и заявил казакам.

Вблизи Моздока, в станице Екатериноградской (ныне Красноградской), там, где река Малка отдает свои воды Тереку, у стен крепости походники разбили свой лагерь для отдыха. Красота здесь неописуемая. Заливные зеленые луга, купы деревьев, журчание говорливых горных рек и ручьев…

— Чем не земной рай! — воскликнул Осип Шмалько,

подходя к группе васюринских казаков, где находились Дикун, Дубовской, Орлянский, Чечик, Жома, Ковбаса, Ткачев.

— С Казбеком в придачу, — в тон ему присовокупил Федор, показывая рукой хлопцам на огромную белую голову великана, явственно проступавшую на фоне высокого неба за целых двести с лишним верст.

Казаки залюбовались открывшейся картиной. Кто‑то восхищенно причмокнул губами, по — детски хлопнул в ладоши:

— Да тут жить и жить, умирать не надо.

Костистый блондин Ткачев лишь отчасти разделил восторг товарищей:

— Да, виды тут прекрасные. Только много людской крови льется. Сколько живут здесь казаки — терцы, столько и не выпускают из рук оружия. С местными горцами шутки плохи, их персиане крепко настраивают против православных.

Поговорили, разошлись по палаткам. А в это время у старшины затеялся изрядный скандал. И все на почве того, что казаки высказали офицерам вновь свое неудовольствие тем, как они отнеслись к ним в Астрахани, Баку, на Сары, Камышеване, в Сальянах.

— Порционное вино утаивали, — горячился то один, то другой из них, — деньги за погрузку купеческих судов недоплачивали. Никакой честности не было.

Подогретые нервозной обстановкой офицеры между собой начали выискивать конкретных виновников, громоздить справедливые и надуманные упреки. В непримиримой схватке сцепились сотники Василий Павленко, обычно рассудительный и спокойный человек, и более молодой Игнат Кравец, строитель батареи в Ленкорани. Павленко кричал на подпоручика:

— Ты больше занимался винными делами, чем исполнением служебных обязанностей.

Подпоручик не оставался в долгу:

— А ты почти все время просидел в резерве, как некомплектный офицер.

Громкую ссору затеяли хорунжие Иван Холявко и Никита Собокарь. И тот, и другой имели прямое отношение к дележке порционного вина, когда оно выдавалось. Многим казалось, что Холявко и Собокарь подмахлевыва- ли, обделяли казаков. Вот теперь эту претензию каждый

из них не мог принять лично на себя, а старался переадресовать другому. Холявко помоложе, Собокарь — гораздо старше, оба неграмотные, они не жалели голосовых связок при выяснении отношений.

— Что ты мне, Собокарь, говоришь про вино, — ярился Холявко. — Вспомни‑ка ордер бригадира Головатого от 4 января этого года о тебе самом, как ты торговал вином. И молчи в тряпочку.

— То вино я купил у персов и продал нашим старшинам, нисколько на нем не нажился, — возмутился Собокарь. — А ты от наших казаков отрывал порции.

Есаул Иван Луговой подбросил горючего материала в «винный костер» еще в Наурской. Он заявил Осипу Шмалько о том, что один из доверенных Чернышевских командиров Семен Авксентьев во время пребывания на Камы- шеване продал десять ведер казенной порционной горилки, получив по одному рублю за каждую кварту. В Екате- риноградской же крепости эти и другие факты с охмури- ванием казаков приобрели первую широкую огласку, сама старшина учинила целую свару по этому поводу.

Затюканный и не знающий, кому верить или не верить, сколь велика мера вины того или иного спорщика и доносителя, полковник Чернышев не пресек свару и не предотвратил нанесение пощечины одному из офицеров его противником. Командир походников всю ночь не мог заснуть, волновался: «Какой позор, еще кто‑нибудь рапорт накатает по прибытии в Екатеринодар».

И, чтобы приглушить чрезвычайное происшествие, в лучшем свете представить остатки полков перед земляками, на следующей остановке в крепости Павловской попытался погасить конфликт взаимными извинениями и прощениями тяжущейся старшины.

Встретившись с Федором Дикуном, незамаевец Шмалько сказал:

— Напрасно полковник Чернышев пытается прикрыть драным рядном глубокую трещину, которая разъединила всю нашу команду. Она все равно видна всем и каждому.

— Это ты правильно подметил, — уводя знакомца в сторону от отделенческой палатки, заявил Федор. — Я того же мнения. Слишком много обид накопилось у нашего брата. А понять никто не желает. Не говорю уже о том, чтобы чем‑то помочь рядовым походникам.

Вечером в лагере дымили костры, пахло солдатским

варевом, слышались приглушенные голоса людей. И совсем не звучало, не разливалось раздольных казачьих песен. Этот штрих тоже привлек внимание Дикуна и пришедших к нему на костерок Шмалько и Дубовского.

— Ас чего петь‑то? — задал вопрос Дубовской и сам же на него ответил: — Больше года убито даром, потеряна половина состава полков. А оставшиеся в живых, сами видите, уже не товариство, а какой‑то содом и гоморра.

Истекло уже две недели после гладковского инцидента. А все оставалось без перемен, на рапорт Чернышева Гудович отделывался молчанием. И тогда черноморцы вновь атаковали своего полковника:

— Доколь игра в кошки — мышки будет продолжаться! Подавайте нам удовлетворение нашего ходатайства.

Из‑за бурной обстановки привал затянулся, 30 июня Чернышев вновь сел за походный столик и написал второй рапорт Гудовичу с напоминанием о ранее посланном сообщении, об остроте положения, не скрывая уже и того, что недовольные казаки проявляют «явную ослушность».

Подспудно накапливалась и зрела такая взрывная сила, которая могла привести к весьма серьезным последствиям. Это становилось очевидным фактом и с ним нельзя было не считаться. Однако же высшие чиновники, кто занарядил казаков в поход, не давали себе труда всерьез задуматься над судьбой истомленных, раздетых и разутых воинов.

Из Павловской до Марьинской шли черноморцы долиной реки Малки, вновь отдыхали и опять двигались вперед. Но теперь их пугь лежал все ближе к Ставропольскому плато, за которым, они знали, им откроются предпоследние версты перед границами Черноморского войска. От одной этой мысли несколько веселее затеплились души ребят. И когда они по уютной долине горной речушки Золки двинулись в направлении Кумы, хлопцы дали волю своим шалостям. Под жарким солнцем плескали друг в друга ледяной водой, ловко колотили камушками по перекатам.

Кто‑то с закатанными до колен шароварами окатил Федора Дикуна целым котелком студеной воды. Он вздрогнул, рассердился:

— Что ты, лиходей, делаешь. Вода‑то — лед. Если бы ты с ладошки ее на меня вылил, тогда еще стерпеть можно. А так и простуду схватишь.

Жизнерадостный казак, нимало не смутившись, по- свойски заверил Федора:

— Ты. закаленный, выдержишь.

— Не завидуй моей закалке, — уже более примирительно ответил Дикун. — И она от осечек не избавлена.

По каким соображениям полковник Чернышев и его штаб — офицеры из района Павловская — Марьинская повели свою колонну в направлении реки Кумы и остановку сделали в селении Карамык с некоторым попятным северо — восточным уклонением — определить трудно, и документальные источники на данный вопрос ответа не дают. Но именно так был проделан очередной отрезок маршрута. Скорее всего командирам хотелось поскорее выйти на параллельную и даже — на прямую линию движения, которую они уже проделали весной прошлого года в походе на Астрахань.

По дефиле и распадкам небольших высот, средь которых пролегло узенькое русло речки Мокрый Карамык, черноморцы пришагали в селение Саблинское, а от него их колонна неспешно двинулась по направлению села Садового, за которым по прямой к Ставрополю в шестидесяти верстах лежало село Темнолесское — одно из знакомых мест отдыха. Пеший строй растянулся на полверсты, между полковыми командами двигалось несколько фур, груженных пиками, легкими фальконетками, провиантом, палатками, фельдшерским имуществом. Подсумки, фляги, ранцы, ружья казаки несли на себе. Старшины внушали:

— Пика подождет и на подводе, а ружье в любую секунду должно быть готово к выстрелу. Тут вам Кавказ, а не тещина хата.

Междуречье Мокрой и Сухой Сабли — равнинное взгорье со скудной растительностью, словно самой природой предназначенное для бивуачных стоянок воинских частей и подразделений. Пока черноморцы втягивались, как в чулок, в продолговатую межсабельную долинку, там уже у одного из берегов расположились роты Московского мушкетерского полка.

Когда об этом Чернышеву доложила квартирьерская разведка, он отдал приказ Филоновичу, Кифе и Авксентьеву:

— При прохождении мимо лагеря московцев будем приветствовать их под развернутым знаменем. Останови — те нашу колонну, подтяните строй, приведите его в порядок. Я еду в штаб Московского полка.

Как водится в таких случаях, средний и младший комсостав принялся «на цирлах» выполнять приказание старшего начальника. По — скорому строились отделения и взводы, проверялась заправка одежды у казаков. Наконец всю команду по — уставному сбили в плотное построение. Во главе колонны встали штаб — офицеры, знаменосец с двумя ассистентами в парадном обмундировании и несколько барабанщиков.

Высокий, с угрюмоватым выражением лица, Филоно- вич прошелся вдоль строя, остановился напротив первых шеренг и трубным голосом, нараспев, скомандовал:

— Для приветствия Московского полка под боевым знаменем шагом марш!

Рассыпалась дробь барабанов, по прокаленной солнцем глинистой почве ухнул топот сотен крепких молодых ног. В команде второго полка на два шага впереди Федора Дикуна место в строю занимал его бывший первый учитель казачьим премудростям есаул, армии подпоручик Игнат Кравец, тот самый, кто отличился на Камышеване по службе и, похоже, по присвоению казачьего винного довольствия, как это утверждалось сотником Павленко.

Даже если последний обвинял его неправедно — все равно публичный упрек наносил непоправимый ущерб,

офицерской репутации. Это Игнат хорошо понимал и потому все дни после скандала в Екатериноградской был мрачнее тучи. Таким оставался и сейчас.

Наверное, больше по этой причине, когда Филонович произнес слова «боевое знамя», у Кравца на лице появилась злая усмешка, даже правый ус дернулся в нервном тике.

— Какое знамя, — резко выговорил он. — И чего оно стоит. Нас…ть я хотел на него.

Казаки, и Федор в их числе, шедшие рядом, от замешательства и изумления не могли произнести ни единого слова. Услышать такое, да еще от кого — от примерного служаки Кравца? Ни в жизнь не поверишь. А все‑таки (

они нисколько не ослышались, что он сказал, то сказал.

«Поношение» знамени есаулом Кравцом быстро стало достоянием всего личного состава части. Но ее командир Чернышев во имя престижа старшинской и казачьей чести постарался замять неприятное дело, он лишь наедине отчитал Кравца за длинный язык и неблагомыслие.

— Заруби себе на носу, Кравец, — возмущенно прописывал ему ижицу полковник. — Будет просто чудом и счастьем для тебя и всех нас, если этот случай не прикует внимание войскового начальства. Иначе тебя и нас затаскают по дознаниям.

Дальнейшие события подтвердили мрачный прогноз. А пока колонна продолжала свой нелегкий путь, делая в день по 20–25 верст. Лето вздымалось к своей вершине, зной был нестерпимый. Оттого усталость свинцовой тяжестью ложилась на плечи людей. Среди них все чаще раздавались восклицания, едва выдавленные от жары и жажды охрипшими голосами:

— Хоть бы быстрее дотопать домой.

От Темнолесской опять круто взяли на север — к Надежде, хотя можно было пойти и попрямее, сразу в направлении Прочного Окопа. Но Надежда была уже апробирована прошлогодним маршрутом, от нее обратно возвращаться представлялось легче и удобнее. На всем протяжении пути черноморцы с откровенной завистью наблюдали, как в полях целыми семьями трудятся терские казаки и ставропольские крестьяне, время сенокоса и летнего выпаса скота напоминало им, чем, собственно, и они, сильные молодые люди, призваны самим господом — богом заниматься в горячую страдную пору, которая кормит человека круглый год.

На привале возле Темижбекской, еще далеко не последнего селения Кавказского наместничества, Федор Дикун и его друзья обосновались на крутом береговом откосе Кубани, поросшем густыми зарослями донника, пырея и других трав. В них гудели шмели, брали цветочный взяток пчелы; будто всплески разных оттенков, порхали бабочки.

Эта близость к природе столь размягчила обычно сдержанного Федора, что он как‑то по — иному, лирически что ли, раскрылся перед хлопцами. Он лег в душистое разнотравье, руки закинул за голову и устремил взор в бездонное небо. Юношеские думки доверял без утайки:

— Вернемся в Екатеринодар, войсковая канцелярия должна выдать нам хорошую плату. Девушка у меня есть на примете. Женюсь на ней. Надел в Васюринской возьму, хату построю. И заживу, как подобает казаку.

— А на казачат у тебя разве нет задумки? — со смешливой подковырочкой задал вопрос Никифор Чечик.

— Будут и казачата.

— Куда крестить их понесешь?

— Так в Васюринской уже церковь Успения пресвятой богородицы построена. Священник Федор Романовский окрестит.

Шмалько подтолкнул Федора в бок:

— Ну а еще чего бы ты себе пожелал?

Дикун озадаченно умолк, потом ответил:

— Купить попугая и научить его разговорам. Примерно такого, какого я видел на базаре в Астрахани.

— Это еще зачем? — удивился Осип.

Разоткровенничавшийся васюринец объяснил ему и

другим собеседникам, что в жизни встречается много плохих людей и не всегда приятно им говорить, чего они стоят. А тут, мол, в нужный момент попугай выдаст по его желанию любую аттестацию кому угодно. Допустим, в Васюринской избрали куренным атаманом настоящего бездаря Тарановского.

— И вот я с попугаем иду на раду, — фантазировал Федор. — Притуляюсь поближе к толпе и даю сигнал птице, а она по — выученному громко заладит на всю громаду: «Атаман — дурак», «Атаман — дурак». Здорово?

— Еще как, — согласился Шмалько. — Только ты забыл, что у куренного атамана есть кутузка, куда он тебя тут же и упрячет.

— Точно, — разочарованно произнес Дикун. — Попугай на роль обличителя не годится.

При возвращении черноморцев почти не поддерживалась связь с Екатеринодаром. Не то что при Головатом: тот, удаляясь от города в прошлом году, слал с пути курьеров в войсковое правительство, а оно гнало к нему своих гонцов. Обе стороны находились в курсе событий. Ныне же потрепанное невзгодами и ополовиненное воинство полковника Чернышева летучую почту позволить себе не могло и воспользоваться государственной — тоже. Вследствие этого чем ближе оно подходило к родным пенатам, тем меньше имело представления, какие там события происходят.

А событий набиралось немало. С весны, например, по заданию правительства с иском в руках сидел в Анапе полковой есаул Григорий Лозинский. Он перечислял Ос- ман — паше десятки случаев нарушения границы бывшими турецкими подвассальными племенами, воровства скота,

убийств и увечья людей, от чего общий убыток достиг 16210 рублей 30 копеек.

— Вах, вах, как нехорошо, — с наигранным сочувствием говорил паша посланцу казаков, пододвигая к нему тарелку с восточными сладостями. — Будем помогать отысканию пропаж.

Отыскание длилось долго, с драматическими перипетиями. И лишь недавно, в дни марша черноморцев к Ставрополю, ходатаям от войска в Анапе удалось‑таки кое‑что по мелочам выручить из тайников грабителей. Особенно умиляло сообщение Лозинского о том, что с помощью паши возвращено медной монетой 1 рубль 25 копеек. Просто прелесть, какая честность! Впрочем, все‑таки было отдано назад и кое‑что посущественнее. Скажем, от абазинцев была принята украденная ими невеста офицера Вятского полка Марина Иванова.

Будто устыдившись своей «щедрости», тот же Осман- паша в самый приход черноморцев к границам тогдашней Кубани направил в Екатеринодар встречную претензию. Не отрицая творящегося по его халатности разбоя, он с придуманных слов подвластных и зависимых от него горских князей обвинил казаков в том, что будто они снарядили отряд в 300 человек, который, перейдя Кубань, захватил у бжедухов 5000 баранов и тем же путем перегнал животных на свою сторону.

«Липа» была столь очевидной, что ее нельзя было вообще принимать к обсуждению. Это чтобы в полную воду, да еще через бурную Кубань перегнать без потерь — тютелька в тютельку — 5000 пугливых овец и баранов — тут и барон Мюнхгаузен со своими баснями померкнет.

Однако же звон вокруг 5000 баранов раздался на всю Оттоманскую Порту и Российскую империю. Павел I на него отозвался тем, что потребовал от войскового правительства расследовать происшествие и впредь не допускать ничего подобного. Переписка по инстанциям завязалась в тугой узел, пока не выяснилось, что черноморцы‑то тут совсем не при чем. Адрес был совсем иной. Не отсюда ли пошло выражение, когда хотят человека возвратить в прежнее русло разговора: «Вернемся к нашим баранам»?

Порта и ее ставленник в Анапе мордовали многих черкесских подданных так, что они готовы были бежать на край света. В те дни четыре брата адыга Генаджоковых, жалуясь на притеснения турок, обратились в войсковое правитель

ство с просьбой взять их под высокую руку России. Иначе, как они писали, не имея защиты и покровительства, вынуждены будут без позволения перейти Кубань и поселиться в Черномории, дабы сохранить жизни. И переходили, и поселялись. В урочище Гривенном, в глухих протоцких плавнях. Сюда бежали многие черноморские забродчики — сиромахи, ногаи, черкесы, татары, армяне, раскольники — некрасовцы и иной недовольный люд. Тут возник своего рода разноязыкий кубанский Вавилон, выплавлявший свободолюбивые характеры, не обремененные религиозными и национальными предрассудками. Долгое время здесь не было даже простенькой православной церквушки, о чем слезно сокрушался выбившийся в войсковые атаманы Т. Котляревский. По его словам, сиромахи Гривенного не спешат с устройством храма, как жили без оного, так и «до си живут».

Вот этих и других новостей походники совсем не знали. Их, разумеется, больше всего угнетало собственное бедственное положение. Чернышев оставался с ними рядом, но что он мог сделать? Его рапорты Гудовичу не имели никакого действия. Теперь выяснять, что к чему и кому что положено, предстояло непосредственно по прибытии в Екатеринодар. Он был близок.

…Пройдены Кавказский, Казанский, Тбилисский, Двубратский редуты. И вот уже впереди замаячили сторожевые вышки и строения Усть — Лабинской крепости, за которой у Изрядного источника, а точнее у поста Редутского кончались владения Кавказского наместничества и начинались земли Черноморского войска, новой родины бывших запорожцев.

Радостью и тревогой полнились сердца казаков. Что- то их ожидает в самые ближайшие дни? Как встретят в окружном Васюринском курене и в самом Екатеринода- ре? Что они увидят спустя более года после начала своей одиссеи? Это лишь малая толика вопросов, роившихся в головах походников, словно пчелы в ульях. Поспешали. А тут еще с юга, от Екатеринодара, нахмуривалось небо, тучи ползли тяжело и свинцово, грозовой дождь ожидался.

— Подтянись!

По всей колонне раздавались старшинские команды. И хлопцы прибавляли шаг. Кому же хотелось попасть под летний ливень, а потом под грузом амуниции месить грязь по раскисшей дороге. Потерей времени, сил и расстояния могла обернуться медлительность.

— Ненастье нам сейчас ни к чему, — произнес Федор Дикун, идя во второй шеренге своей сотни, построенной по четыре человека в затылок друг другу, как и вся колонна.

— Это в сию минуту для нас, — возразил ему Дубовской. — А для полей и урожая дождик — сущее благо.

— Резонно. Но мы пока в походе, а не в огороде.

К их удивлению и радости, они встретили здесь своих побратимов по недавней экспедиции — воинов Суздальского мушкетерского полка, которые опередили их на несколько дней и уже впряглись в гарнизонную службу. Суздальцы помогли казакам расположиться на отдых, поделились табачком. Но, конечно, главное обеспечение казаков взял на себя гарнизонный магазин, который выдал запас продуктов до Екатеринодаре.

Из старшин и казаков, даже таких, как Дикун, Шмалько, Дубовской и других, подчас встревавших в спорные ситуации со своими суждениями, никто не мог засвидетельствовать, по какой причине произошла крупная стычка хорунжего Собокаря с полковником Чернышевым. Но она произошла и, похоже, оставила заметный след в предопределившихся событиях. По догадкам однополчан столкновение развивалось так. Безденежный Собокарь, войдя в палатку Чернышева, вновь обвинил полковника в бездействии и нежелании помочь казакам получить причитающиеся суммы, поправить их материальное положение.

— Где я тебе все это возьму? — кричал возмущенный Чернышев. — Мне подобных денег никто не отпускал.

Собокарь выплеснул другое недовольство:

— Почему ты поверил доносителям, будто я много порционного вина продал и набил себе карман деньгами? То ложь.

Чернышев взорвался, толкнул хорунжего в грудь:

— Иди прочь, не бузотерь.

— Я и не бузотерю, правду ищу.

Полковник приблизился к Собокарю и, склонившись к самому его уху, сдавленным голосом приказал:

— Снимай саблю, ты позоришь честь офицера.

Из палатки командира Собокарь вышел без сабли и сразу стал жаловаться, что он, старый и немощный, не мог противостоять насилию, полковник ударил его в грудь, чем привел к великой скорби, создал обстановку, при которой невозможно по справедливости жить.

Дождь в Усть — Лабинской лишь изредка покапал, смес

тился куда‑то в сторону, на юго — запад. Солнце вновь залило светом всю цветущую зеленую степь, только кое — где прихваченную летним увяданием.

— Поднять колонну в поход, — распорядился Чернышев, расстроенный стычкой с хорунжим. — До наступления вечера успеем прийти в Васюринский курень.

Июль — макушка лета. День, что год. Тянется долго. В Усть — Лабе же команда к движению была подана после обеда, до заката солнца оставалось еще много светлого времени. Всем не терпелось поскорее добраться до Васю- ринской. А уж Федору Дикуну и его землякам — вдвойне и втройне. Федор будто наэлектризовался от ожидания встречи с Надией, ее отцом и матерью, с бывшими голов- кивскими соседями и знакомыми.

Прикубанский шлях довел колонну до кордонного поста Редутского, где на высоком кургане стояли два трехсаженных, уже посеревших от непогод пограничных столба. С западной стороны столб имел надпись «Кавказское наместничество», другой, с восточной, оповещал: «Черноморское войско».

— Наконец‑то, — со вздохом облегчения громко произнес Дикун, обращаясь к васюринским односумам, — Еще чуть — чуть поднажмем — и мы в своей округе.

С таким же настроением шли в тот день к Васюринс- кому редуту Никифор Чечик, Прокоп Орлянский, Марк Бондарь, Семен Дубовской и другие приписанные к нему казаки.

По единственной васюринской улице, что будто полу- рогом опоясала западную оконечность кубанской излучины с крутым берегом, перед заходом солнца пропылило стадо коров, ведомое усатым пастухом с длинным плетеным бичом, возле которого мелко трусила лохматая собака. Казачки развели по хлевам и уже подоили своих буренок, но солнышко еще не закатилось за горизонт. Пахло травами, парным молоком и еще чем‑то родным и близким, что только можно уловить обонянием в крестьянском селении. На двух окраинных сторожевых вышках еще маячили фигуры караульных; для пластунских ночных залогов вблизи караульных землянок, по рвам и кустам, еще свой час не наступил.

И тут, словно по чьему‑то сигналу, селение огласили два коротких желанных слова:

— Казаки идут!

Люди высыпали на улицу, проворные мальчишки уже со всех ног мчались навстречу колонне черноморцев, свернувшей с екатеринодарского шляха на короткий васюрин- ский тракт. Над колонной птицей взметнулась походная песня:

Ближний бой и дальний Не в новинку нам.

Деды передали Славу казакам.

Гей, гей славу казакам.

И, уже проходя по самому центру селения, походники завершали песню упругим, плотным обвалом:

В Запорожском войске Трусам места нет.

Нам друзья по — свойски —

Сабля и мушкет.

Гей, гей сабля и мушкет.

При угрозе новой За край отчий свой Казаки готовы Встать стальной стеной.

Гей, гей встать стальной стеной.

Объятия, слезы, радостные и горестные восклицания — все слилось у людей в одну общую гамму чувств, как только походники остановились возле вновь построенной церкви. Многие не возвратились — по ним казачки плакали в голос. Тем, кто остался живой — от всего сердца шли слова привета и любви родных и близких, всей громады. Без внимания не оставались не только земляки — васюринцы, но и все их друзья — товарищи из других куреней. Жители наперебой звали к себе служивых на ночлег.

— Ходьте до нашей хаты, — то там, то здесь гомонила толпа, плотным кольцом окружив воинов — черноморцев.

Чернышев не стал сдерживать душевный порыв васю- ринцев. Подозвав к себе старших офицеров, распорядился:

— Не препятствуйте гостеванию. Только у обоза и штаба поставьте часовых.

Теперь уже не в думках, въяве произошла долгожданная встреча Федора Дикуна с ненаглядной Надией и ее родителями. Даже лучше, чем он представлял. Он полагал,

что по приходу в Васюриискую ему придется отпрашиваться у начальства и одиноким путником шагать к Кода- шам. Получилось же иначе. Кодаши вместе со всеми оказались у церкви, первыми увидели Федора и сразу подошли к нему. Тетя Ксения по — матерински припала к его груди и со слезой в голосе проговорила:

— Слава Богу, живой, здоровый. А что загорел и почернел от солнца — тебе даже к лицу.

Федор смущенно ответил:

— Три месяца в пути — не шутка.

Потом подошел к нему Кондрат. В расстегнутой у ворота белой рубашке, перепоясанной шелковым поясом, и легких летних шароварах. Тот по — мужски крепко обнял парня, прогудел своим бархатистым голосом:

— Узнаю Дикунову породу: крепок и вынослив, настоящий казак. Да еще из наших, головкивских.

Выразив Федору свою приязнь, Кодаш обернулся к дочери:

— А ты чего притихла? Подходи ближе, приветствуй своего старшего друга детства.

Надия зарделась, потупила долу очи, но сделала несколько шагов вперед. Тихо произнесла:

— Здравствуй, Феденька. С благополучным прибытием домой.

Отец ее несколько поправил и дополнил:

— Дома‑то у него своего еще нет, есть казарма в Ека- теринодаре. Но если сильно пожелает — так и дом может свой заиметь хоть в войсковом граде, хоть здесь, в Васю- ринском курене.

Федор не посмел разочаровывать приветливого земляка. На какие шиши строиться? Ведь он остался без отца и матери сиротой — сиромахой, его допоходная жизнь и работа на Кубани и Тамани не принесла никаких прибытков, заработка едва хватало на питание, одежду и обувь. Ну а про «персидский поход» и говорить нечего — он окончательно выбил из колеи не только его, но и всех рядовых участников экспедиции. Словно догадавшись, почему на лице Федора мелькнула тень озабоченности, Кондрат Кодаш пригласил его к себе:

— Пошли к нам. Поужинаем. Расскажешь, как с пер- сианами сталкиваться пришлось.

Вскоре вместе с гостеприимными хозяевами Федор переступал порог знакомой хаты, теперь уже с основа

тельно потемневшей камышовой кровлей. Но стены ее изнутри и снаружи свежо белели известкой — то забота Ксении Степановны и Надии. Свежа была коровяче — гли- няная доливка на полу.

Сели за стол вечерять. И только тогда Федор перед хозяевами в общих чертах приоткрыл завесу несчастливого похода:

— Воевать мне лично не пришлось. Был на гарнизонной службе и казенных работах, — повествовал он. — Простое население, особенно из армян, относилось к нам хорошо. А вот персы побогаче да познатнее в любой час могли устроить нам резню. Оттого и служба нам выпала тяжелая.

Вкратце коснулся и казацкого довольствия:

— Рядовому казаку полагалось в месяц выплачивать по одному рублю. Старшинам — в восемь — десять раз больше. Из нашего мизера пришлось тратиться от крепости Александровской до Астрахани на наем чумацких обозов, колесную мазь и другие расходы. И во всем другом ущемлялся рядовой казак, не было справедливости.

— И казаки смирились с обманом? — с возмущением спросил Кодаш.

— Нет, дядя Кондрат. Будем добиваться, чтобы с нами рассчитались сполна.

— Везде бедных людей притесняют, — подставляя Федору чашку с темно — красной вишней из молодого садочка, сочувственно вымолвила Ксения Степановна. — Нет никакой совести у начальников.

— А ты в этом сомневалась? — задал вопрос Кондрат жене и сам же на него ответил: — Нет и быть не может. У бедноты и куркулей интересы разные. Спокон века так заведено.

Предлагали Федору остаться на ночлег, но он отказался, сказал, что должен в полночь сменить подчаска. К плетневому забору прошел в сопровождении всей семьи. Потом мать сказала Надии:

— Мы с отцом пошли в хату. А ты поговори с Федором, да недолго, он притомился с дороги и еще ему службу нести, не задерживай парубка.

Парень едва не выразил вслух благодарность умной женщине, с таким пониманием и тактом оставившей на краткий срок наедине молодых людей, у которых с отрочества замечалась привязанность друг к другу. Оставшись

вдвоем с Надией в поздних вечерних сумерках у ее калитки, молодой черноморец даже как‑то оробел. Это же надо! При сборах к переезду на Кубань в Головкивке и Слобод- зее Надюше было четырнадцать лет, ему — восемнадцать. Теперь ей — столько, она в самой ослепительной девичьей красе. А он? Ему вдруг показалось, что он стал много старше своих лет, чуть ли не стариком в ее глазах. Столько за эти минувшие годы выпало на его долю испытаний!

И все же секундное замешательство сменилось у него успокоительной мыслью: «Так и мне‑то еще всего двадцать третий год». И закрепилась эта мысль уверенностью: мои годы в пору ей, о Надии я думал постоянно и нечего мне труса праздновать.

Осмелев, Федор с непринужденностью стал расспрашивать девушку о ее работе, спиванках, в которых участвует в кругу молодежи, о поездках в Екатеринодар на ярмарки и многом другом житейском и близком ей. Надя охотно рассказывала ему о своих подружках, со смехом поведала, как она гадала в ночь под Новый год.

— Собрались в хате одной бабули, — держась одной рукой за калитку, а другой — забавляясь вышитым платочком, вела она рассказ. — Накупили свечек и зажгли их. В широкий чан налили воды. А когда наступила полночь, каждая из нас растопила в посудине воск, а потом выливала в холодную воду. Самые разные фигуры получались. По ним и угадывали своих суженых.

— И какой же выпал тебе? — нетерпеливо спросил Федор.

Девушка на секунду умолкла, потом открыла тайну:

— Очертания застывшего воска, как определили девчата и та бабулька, напоминали воина в шлеме с пикой в руке. Значит, разыгрывали они меня, мой суженый — служивый казак при оружии.

Дикун не нашелся что промолвить девушке в ответ. Они еще немного поговорили и стали прощаться.

— Не знаю, удастся ли завтра заскочить к вам, — сказал Федор. — Но если не получится и я уйду завтра в Екатеринодар, не встретившись с вами, — все равно я скоро вас навещу, жди меня, Надия.

Он на два — три шага удалился от калитки, обернулся и хотел помахать девушке рукой, а она уже сама, как ласточка, припорхнула к нему:

— Феденька, возьми вот это от меня.

И подала ему тот самый вышитый платочек, который при ней был весь вечер.

Добрый знак! Все молодые парни и девушки ведали его символику — сердечное расположение к своему избраннику.

Вышло так, что и впрямь у Дикуна не выкроилось времени для нового визита к Кодашам. В ночной караул Федор не попал, зато с раннего утра его занарядили на подготовку казенных фур к сдаче окружному правлению. Он тут с хлопцами погрел лоб по самую завязку. За дорогу фуры поизносились, пришлось с ними немало повозиться, чтобы привести в мало — мальски сносный вид и спихнуть хозяйственникам окружного правления.

Фуры брались отсюда в прошлом году, снаряжение их в дорогу велось в Екатеринодаре. В их упряжке двигалось несколько десятков пар волов и лошадей. Из крепости Александровской Аврам Дубина, Иван Черноноженко и еще несколько казаков под расписку полковникам Великому и Чернышеву «на свой страх и риск» взялись доставить в целости и сохранности 41 пару волов в Екатерино- дар, для раздачи по куреням. Им это сделать удалось. Но потом из этого поголовья уже в самой Черномории 21 пару волов бесследно увели черкесы.

Казаки теперь подтрунивали:

— Наши командиры спешат сейчас хоть фуры сдать в комплекте.

А для транспортирования грузов до Екатеринодара нанимался частный васюринский извоз. Рядовых казаков это мало волновало. Федор Дикун, ладивший люшню на колесе, услышал такую фразу:

— Нам главное — быстрее дойти до Екатеринодара.

— Чтобы всерьез поговорить с войсковым правительством? — понимающе спросил Федор.

— Угадал. Нам без этого не обойтись.

Под колокольный звон колонна выстроилась в поход. Среди собравшихся жителей Дикун тут же приметил Ко- дашей в полном составе: отца, мать и дочь. В своем сотенном строю он приветливо поднял обе руки, сомкнул их над головой, прокричал жизнерадостно и обещающе:

— До встречи!

— С Богом, счастливого пути! — звонко отозвалась Ксения Степановна.

А Надия ей в подкрепление добавила душевно и мягко:

— Приезжай.

Затем Кодаши, улыбаясь, уже без слов, махали руками на прощание, неотрывно смотрели вслед удаляющейся казачьей колонне, в которой уже нельзя было различить фигуру их дорогого земляка.

Дневка и ночевка состоялись в селении Пластунов- ском, в двадцати верстах от Екатеринодара. Тогда еще только возникший курень находился вблизи берега Кубани, там стояла кордонная стража, как и на протяжении всей реки. Это уже позднее, через несколько лет, Пласту- новский курень переселили в сторону, подальше в степь. А в тот июльский знойный день пластуновцы, как и васюринцы, с воодушевлением приветствовали у самой Кубани чубатых пропыленных черноморцев. По кордонной эстафете уже передавалось уведомление о приближении казаков. Но для верности и надежности извещения штаб Чернышева из Пластуновской направил в Екатеринодар нарочного с указанием точного времени прибытия — утра 22 июля.

…По — летнему рано забрезжил рассвет. Но колонна черноморцев уже двинулась в путь. Никто не жаловался на недосыпание и усталость, всем хотелось поскорее завершить многотрудный переход с Каспия на Кубань. Не забывались и обиды, накопившиеся за шестнадцать месяцев мытарств и перенесенных опасностей. В сотнях и во взводах продолжался открытый ропот:

— В куренях без нас хаты заросли бурьяном.

Общее настроение передавалось и Федору Дикуну,

сироте, не имевшему никакого имущества, кроме плотницкого инструмента, оставленного на хранение одному из екатеринодарских знакомых. В мыслях казак уже построил себе планы на ближайшее будущее: по получении от казны денежной суммы за поход взять себе в жены Надию, построить хату «на вереи» в Васюринской и заняться хлебопашеством на своем земельном наделе. Когда — никогда, в порядке очереди можно нести и воинскую повинность на кордонной линии. Уже прошли Пашковский курень, открывался вид на войсковой город, а он все прикидывал в думках повороты своей будущей жизни. И все они сводились к созданию семейного очага, совместной судьбе с Надией Кодаш.

К восьми часам солнце уже поднялось высоко, лазурное небо за Кубанью, будто бездонный океан, распростерлось над зелеными просторами полей, лесов и садов.

Обоз где‑то еще подтягивался в арьергарде, а колонна казаков вплотную приблизилась к распахнутым крепостным воротам, по обеим сторонам которых с пиками в руках стояли караульные. На несколько шагов вперед выступили встречающие — чины войскового правительства и куренные атаманы. В передних рядах прибывших, среди старшины, возникло недоумение: где же войсковой писарь Тимофей Котляревский, правивший должность войскового атамана? Его не было. Он на тот момент вместе с Гули- ком инспектировал гребную флотилию на Тамани. За главное начальственное лицо выступал полковник Константин Кордовский, средних лет, с крупной головой и тонкой шеей службист, приведший одну из массовых партий переселенцев с Буга на Тамань.

Чернышев громко подал команду, колонна остановилась возле крепостной башни. Он без большого рвения подошел к Кордовскому и отрапортовал:

— Полки черноморцев из персидского похода прибыли.

— Я сейчас их поприветствую, — уловив скрытую неприязнь к себе начальника походной колонны, процедил сквозь зубы Кордовский.

Затем, поднявшись на возвышение, стал говорить:

— Войско послало вас на большой ратный подвиг. И вы его совершили. Честь и слава черноморским полкам, всем участникам похода — живым и мертвым, кто выполнил свой святой воинский долг и отдал жизнь за государственные интересы великой Российской империи.

Кордовский обладал красноречием — устным и письменным. Он и ряд других общих лестных слов произнес в адрес походников. Но дипломатично умолчал, чем же они будут вознаграждены за все пережитое.

У Свято — Троицкой войсковой церкви прибывших казаков во главе со старшиной и многочисленной свитой Кордовского встретил протопоп Роман Порохня в окружении всего церковного клира. Сам он и его служки на ходу размахивали кадилами, из которых вился ароматный дымок, творили молитвы. В церкви торжественно справили божественную литургию и благодарственный молебен.

— Да пребудет над вами благодать Божия отныне и во веки веков.

Так закончил Порохня благодарение казакам за их труды и тяготы.

Потом уже на открытой крепостной площади полки

вновь построились, Кордовский предоставил слово Чернышеву. Командир колонны сказал:

— Видел. Знаю ваши заслуги. Мужайтесь, хлопцы. Будьте всегда готовы к выполнению своего казацкого долга.

Потом по знаку Чернышева ему подносили клейноды полков и он передавал их на хранение в войсковую церковь. От него были приняты боевые знамена обоих полков, девять знамен сотенных (одного, десятого, неизвестно почему не оказалось), два полковничьих и два есаульских пернача, две полковые печати.

После этой церемонии вперед к строю вышел полковник Кордовский и тоном, не терпящим возражений, пророкотал:

— А теперь, казаки, расходитесь по своим куреням.

Строй оцепенел, на мгновение повисла гнетущая тишина. И вдруг, будто гром, взорвалось:

— И это все? Только это мы и заслужили? Долой несправедливость!

Вмиг строй распался, полковников плотной массой со всех сторон окружили казаки. Потрясая оружием, поход- ники, как потом доносил начальству Кордовский, кричали «свирепым образом», требовали удовлетворения их претензий по денежно — вещевому содержанию. Федор Дикун со многими ребятами своей сотни протиснулся в толпу, когда там вовсю шла перепалка между начальством и возмущенным товариством.

— Нас кругом обобрали, с чем мы в свои курени возвратимся!

— Выдайте нам наши кровные деньги!

Масса других восклицаний слилась в один общий непримиримый гвалт. Кордовский, Чернышев и остальные старшины тщетно пытались угомонить разъяренных казаков, посулы опосля разобраться с их обидами еще больше подливали масла в огонь.

Черт бы их побрал, этих казенных бесчувственных казуистов! У них ума не хватило устроить сытный обед с доброй чаркой вина для почерневших от зноя и тысячеверстного пути славных, хороших хлопцев, как‑то обнадежить их ласковым словом на будущее житье — бытье, пообещать реальную помощь в устройстве их судьбы. Ан, нет. Ляпнул Кордовский — расходитесь по куреням — и вся недолга. Это‑то, наверное, больше всего оскорбило воинов. Устрой им встречу посердечнее, с должным поче

том, в духе прежних запорожских обычаев — и, пожалуй, — все обошлось бы без болезненных эксцессов.

На площади походники резко отличались своими одеждами и обувью от устроителей встречи. Местная разряженная старшина представала словно из иного, картинноброского мира в сравнении с обносившимися казаками.

К походникам войсковое правительство не проявило элементарной порядочности, не говоря уже о сочувствии и жалости. Ведь подумать только: из тысячи ушедших с этой площади в бог весть какую даль пришло лишь 504 человека. Ранее полноценные сотни превратились в недомерки: их комплектность теперь не превышала 27–65 процентов. Вот последняя строевая записка по первому полку: первая сотня — 41 человек, вторая — 27, третья — 65, четвертая — 42, пятая — 44; по второму полку: первая — 44 человека, вторая — 43, третья — 39, четвертая — 55, пятая — 59 человек. Теперь Федор в своей третьей сотне, включенной в состав первого полка, вторым после Андрея Штепы открывал ее список, за ним следовал Федор Василенко. В этой сотне, 47 человек, были васюринцы. На последнем этапе, уже в момент прибытия в Екатеринодар, после очередных переформировок, в сотне числилось тринадцать казаков Поповичского куреня, двое — Гаврил Великий и Игнат Томченко из Батуринского, по одному Казаку — Андрей Нечай, Яцко Коностеп и Иван Матвиенко — из Ирклиевского, Корсунского и Незамаевского куреней.

Из возвратившихся 504 походников было 45 старшин и 459 казаков. Убыль у старшин можно назвать заметной, а у рядовых только одним словом — катастрофической. Смерть унесла почти половину казаков — поход- ников.

И здесь такая черствая встреча…

— Никуда не уйдем, пока не добьемся справедливости!

Стихийно, раздраженно пронесся по всей площади призыв к непокорности, сплочению походников в единое братство. Весь день не прекращался их бурный словесный натиск на старшину, но он ни к чему не привел. Тогда походники расставили на площади в козлы ружья и мушкеты, воткнули пики в землю, учредили караул и всю ночь не покинули места своей самостийной рады. Гомон в том лагере не утихал до утра. Вместе со всеми здесь находились Федор Дикун, Осип Шмалько и другие казаки, кто активно участвовал во вчерашнем взрыве недовольства,

но пока ничем не выделялся среди всех остальных таких же кричавших и возмущавшихся сотоварищей.

За ночь их наиболее инициативная часть обмозговала текст ходатайства в войсковое правительство, утром бумага была доработана и в 16 часов около пятнадцати по- ходников предъявили ее в канцелярию. Не слишком‑то обстоятелен был перечень претензий казаков. Это позднее он стал обрастать куда более весомыми фактами злоупотреблений старшины, грубых нарушений «Порядка общей пользы», лишь словесно провозглашавшего права и привилегии рядового казачества Черномории.

А пока фигурировали такие пункты:

При походе от крепости Александровской до Астрахани за наем лошадей с казаков необоснованно удержали 500 рублей и эта сумма подлежала возврату.

На свои деньги покупали корм животным, что также требовало компенсации.

Уже в Астрахани, остановившись лагерем вблизи Бол- динского монастыря и на Житном Бугре, много и без оплаты работали на погрузке судов, принадлежащих частным торговым лицам. В подобных случаях имелось много указаний графа В. А. Зубова.

После прибытия из Баку на остров Сары, в устье Куры и в Сальяны на погрузо — разгрузочные работы лошадей не выделялось, хотя это предусматривалось статьей расходов. Вся тяжесть труда легла на плечи казаков.

На заготовке дров выделенным в лес ста казакам заплатили по 40 копеек, всего 40 рублей, хотя на это ассигновалось 125 рублей. Куда девались остальные деньги?

На 660 рублей начальство реализовало провианта местным жителям ленкоранского побережья, Куры и Сальян. Куда пошла эта сумма, неизвестно.

Однажды казакам было отпущено две бочки вина, но им выдали лишь по три небольших порции, а целая бочка осталась у командующего Антона Головатого.

Примерно в том же духе был изложен ряд других обид черноморцев на свое командование. Прочитав казацкое прошение, Кордовский в сопровождении его подателей и старшин направился в центр бивуака недовольных.

Уже изрядно струхнувший, он не ввязывался в острые споры, а всячески пытался разрядить обстановку увещеваниями:

— Ваша просьба будет уважена. Провиант дадим. Но

Бога ради, идите по куреням и не создавайте всему войску порока и бесславия.

В ответ неслось:

— Мы не бунтуем и в курени не пойдем. Будем ждать приезда войскового писаря, пусть он нам доставит удовольствие.

Через два дня писарь, то бишь атаман Котляревский, появился. У него от удивления глаза на лоб полезли, когда увидел посреди крепостной площади вооруженных казаков, блокировавших подходы к войсковой канцелярии.

— Успокойтесь, хлопцы, — то и дело повторял он, оборачиваясь направо и налево.

Ознакомившись с требованиями походников, вошел в их толпу с уговорами. Расчетливо посулил:

— Отдохните в Екатеринодаре три дня, а потом отправляйтесь домой на заработки. Мы тем временем изучим ваши просьбы и доставим вам удовольствие.

Многоопытный канцелярист не посмел даже заикнуться казакам о своем повышении по должности. Не та была ситуация. Когда он прибыл из Москвы в Екатеринодар с коронации Павла I, фактически ему уже была вручена власть кошевого атамана, о чем он дал знать войску в ордере от 22 мая. Теперь же он скромничал, прикидывался всего — навсего гшсарьком.

Вкрадчивый, успокоительный тон разговоров Котля- ревского с казаками усыпил бдительность многих из них. Между тем старый хитрец и не думал идти им навстречу, напротив, в его голове вынашивался план осуществления повальных репрессий против походников — сиромах. Среди последних под его воздействием произошел раскол. Немало казаков разошлись по домам. Но большинство все же обосновалось на крепостной площади, образовав тут мятежный табор в 300 человек.

Почти все хлопцы с площади перебрались в куренные казармы и поскольку им была обещана выдача войскового провианта — сами открыли себе доступ к складам и магазинам. Бродили по городу, заглядывали в шинки, встречались с горожанами и подробно посвящали их в перипетии тяжкого похода.

— Да вы, братцы, побывали как на Голгофе, — сказал Федору Дикуну екатеринодарский поселенец — землероб Сидор Бондарь, когда походник, проходя мимо его хаты, попросил вынести ковшик колодезной воды для уголения жажды. 6 Заказ 33

— А теперь нам здесь Голгофу устраивают, — утирая рукавом вылинявшей свитки мокрый подбородок и тем- но — пшеничные усы, произнес Дикун. — Бьются наши хлопцы за правду, а правительство кривдой побивает.

Правительство тянуло резину, авось удастся вообще оставить прошение казаков от 23 июля без ответа. Выбиравшийся из шокового состояния Котляревский требовал от куренных атаманов, чтобы они разобрали и увели своих казаков по куреням, а затем обязал войскового есаула Семена Гулика организовать массовый отлов и арест агитаторов, разбредшихся по Черномории и призывавших казаков к поддержке страдальцев — походников.

Нашлись придирки к форме самого прошения. Правительство не устраивало его адресование «Черноморскому войсковому обществу», рекомендовалось написать «Черноморскому войсковому правительству» и возвращенному Павлом I к прежней должности командующему Кавказской оборонительной линией графу И. В. Гудовичу.

— Выделяем вам писаря капитана Ивана Мигрина, — убаюкивал ослушников Котляревский. — Он поможет составить документ в нужном виде.

А сам тем временем настрополил своего порученца так, чтобы он малость припудрил форму изложения и начисто выхолостил содержание прошения. Как ни изворачивался Мигрин, но казаки не позволили произвести кастрацию своих требований. Подать новый вариант прошения товариство поручило Федору Дикуну и Осипу Шмалько. С той самой минуты на этих двух мужественных людей и опустился героический и трагический знак истории, они становились лидерами всего антиправительственного движения в Черномории.

Едва только глянув на заново переписанное прошение, Котляревский пришел в негодование:

— В вас бунтарский дух поселился, вы требуете невозможного.

Разгорелся бурный спор. Оба посланца — казака за словом в карман не лезли и загнали в «пятый угол» своего оппонента. При этом с чисто народным колоритом употребили несколько доходчивых выражений, использованных потом Котляревским для обвинения Дикуна и Шмалько в том, что они якобы ему «причинили несносные грубости». Он тут же отдал приказ об их аресте и препровождении на гауптвахту. Каково же было изумление походни — ков, когда вместо почетного возвращения от начальства с хорошими вестями о переговорах они увидели своих уполномоченных под конвоем и тут же запрятанными в каталажку.

— Дикуна и Шмалько посадили в тюрьму! — покатилась новость по всей крепости. — На выручку!

К гауптвахте во весь опор помчались их единомышленники с площади, из куреней. Сначала человек сто, а потом уж и вся их рать собралась. Под свист и громкие насмешливые выкрики освободили из заточения своих товарищей:

— Кишка тонка у старшины справиться с нами.

Походники поставили свои караулы на воротах крепости и у куренных казарм, в куренные селения отправили дополнительно еще несколько агитаторов. В самом городе призывали приезжих казаков и горожан оказывать помощь заявителям прошения. И повсюду ими клеймилось доносительство пашковского казака Тита Багрия, который в угоду войсковому правительству оговаривал вчерашних своих соратников.

В общем‑то преследовалась цель мирно, без осложнений разрешить возникший конфликт. И когда правительство дополнительно затребовало дать подробные объяснения по десяти пунктам прошения, Дикун и Шмалько против этого не высказали никаких возражений. Но зато при получении указания о даче письменной присяги под свидетельскими показаниями молодые казацкие вожаки решительно воспротивились против данной процедуры:

— Этому не бывать. Паны с панами судят несправедливо.

Несколько раз походники во главе с Дикуном и Шмалько приходили к войсковому правительству, дабы получить удовлетворительный ответ. Уже не разбрасываясь по частностям, по деталям, назвали обобщенную сумму, которая могла бы при выплате вполне устроить каждого походни- ка — 75 рублей.

Могло ли правительство изыскать средства в размере 35–40 тысяч рублей для выдачи походникам по их раскладу, за их труды, которые, кстати, потом были подтверждены И. Чернышевым и самим И. В. Гудовичем? Возможно, не сразу, не в один прием, но могло. Следовало истребовать зажиленные деньги оттуда, где они незаконно осели.

В ходе конфликта походники все чаще и громче называли одного из главных виновников утаивания невиданных им сумм — покойного бригадира Антона Головатого. И впрямь прижимистый судья денежку любил. Это выяснилось тогда же из объяснения его сына Александра Головатого, представленного правительству 3 августа.

Стремительно выросший в чине младший Головатый после смерти отца держал при себе его 13 тысяч рублей. По объяснению Александра получалось, будто походный атаман взял с собой в дорогу домашние деньги. Помилуйте, с какой стати? Довод был совершенно несостоятельный. Наивнячка разыгрывал из себя Александр, когда указывал, будто незадолго до смерти отец неясно и неопределенно выразил предназначение денег: раздать их, мол, бедным сиромахам, а кому конкретно не уточнил — не то братьям Александра — Афанасию, Матвею и Константину, не то казакам — походникам. Этот отпрыск самой богатейшей семьи в Черномории причислял себя и братьев к «бедным сиромахам»! А кто же тогда рядовые походники? Они теперь, получалось, вроде выглядели богаче голова- товского клана. Чепуха, да и только. Однако же правительство снисходительно отнеслось к развесистой клюкве Александра Головатого и не обернуло присвоенные деньги на погашение долга походникам.

И таких «резервов» для финансовой развязки конфликта набиралось много. В частности, на 15 тыс. рублей залез в долги черноморскому войску бывший таврический губернатор С. Жегулин. Но Котляревский, Кордовский, Гулик и остальная старшина не стремились облегчить участь сиромы, а вели дело к открытой борьбе с казаками для того, чтобы сломить их силой. Центрами притяжения походников стали казармы двух куреней — Ва- сюринского и Незамаевского с их главными борцами за интересы казаков Федором Дикуном и Осипом Шмалько. Их сподвижниками по совместным действиям стали дядь- ковский казак Ефим Половый, корсунец Прокоп Чупри- на, тимашевец Гаврил Шугайло и еще с десяток черноморцев. В том числе Никита Собокарь, хорунжий Брюховецкого куреня (когда‑то он тут был и куренным атаманом), пришедшийся не по нраву командованию казачьей экспедиции и войсковому правительству.

— Завтра ярмарка, — повел разговор Дикун со своими однодельцами, пригласив их к себе в казарму. — Прави

тельство молчит, ответа на прошение нет. Не исключена какая‑нибудь пакость против нас. Что будем делать?

— Держаться, — подал голос Прокоп Чуприна. — Не отступать.

— Ия так думаю, — поддержал его Шмалько.

А за ними с такими же заявлениями выступили все остальные.

— Что ж, будем держаться, — подвел итог Федор и лицо его посуровело, стало еще более озабоченным. — При любых обстоятельствах надо искать поддержку у ярмарочных казаков, у всех жителей города.

На том — разошлись. А утром, 6 августа, в праздник Святого Преображения, предвидя, что ярмарка может встать на сторону походников, Котляревский решил предупредить события. Он отдал приказ войсковому пушкарю прапорщику Голеновскому с командой канониров взять Дикуна и Шмалько под стражу и доставить в правительство якобы для объяснений. Расчет был простой — обезглавить движение.

Узрев недоброе в появлении команды, казаки «с большим ругательным криком», похватав оружие, выбежали из куреней. Голеновский почел за благо воздержаться от попытки ареста Дикуна и Шмалько, удалился ни с чем. Толпы казаков двинулись на ярмарку. Там в сутолоке, шуме и гаме они братались с приехавшими из куреней походни- ками и теми, кто приехал просто побазаровать. Сюда же пожаловал и Котляревский со старшинской свитой. Опираясь на узорчатую трость, обращался то к одной, то к другой группе казаков:

— Надо мирно и полюбовно закончить наш спор. Всему войску польза пребудет.

В одном из густых водоворотов толпы на подобные слова ему кто‑то бросил реплику:

— Это чтобы мы остались в дураках — вот к чему клоните, пан писарь.

На самом деле Котляревский не мыслил тихо — мирно закончить спор. По его указанию для ареста зачинщиков непокорства на ярмарку явилась команда капитана Белого, специально созданная из казаков, вызванных с Екате- ринодарского линейного кордона.

Где‑то около восьми часов утра Белый попытался ретиво выполнить распоряжение Котляревского и удалить с ярмарки возмутителей спокойствия. К решительным дей

ствиям против них капитан понуждал казаков куреня Ба- туринского — Данилу Зюбрак, Величковского — Кондрата Черешню, Ивана Чуприну, Устима Пяту; Ивановского — Кузьму Герасименко, Семена Литвина; Сергиевского — Василия Чигриненко, Кирилла Павлюченко, Гаврила Сычева. А эти хлопцы не только уклонились от усмирения «персиан», а присоединились к ним.

— На кой ляд ты нам нужен, капитан, — по справедливости рассуждали они. — Не пойдем мы против своих братов.

А уж заварушка на ярмарке разворачивалась вовсю. Выведенные из терпения походники на этот раз не укрощали свой гнев. Подвернувшимся под их руку фискальным старшинам доставались тумаки и шишки. Шмалько гнался за полковником Чернышевым, хотел кольнуть его пикой, да споткнулся и ударил только обломком рукояти. У племянника прежнего кошевого, старшины Евтихия Чепеги и поручика Шелеста головы были ранены ударами пик, старшине Тимофею Еремееву в клочья расшматова- ли на спине свитку, фонарей под глазами поставили прапорщику Голеновскому и хорунжему Холявке, крепко побили подпоручика Степана Белого, который спустя три месяца и шесть дней умер, а от пережитого страха «или от чего другого, знать не можно». Бывший командир сводной группы есаул Авксентьев от пик казаков скрылся в церкви, а чиновные офицеры Иван Стояновский и Яким Белый под угрозой расправы отдали казакам сабли с темляками, чем проявили одновременно благоразумие и трусость. Блюдолизов Котляревского вместе с походниками прилежно колотили приезжие казаки, как, впрочем, и ребята из распавшейся карательной команды.

Котляревский и его окружение дали тягу с ярмарки. С перепугу войсковой писарь тут же заложил дрожки, с кучером и двумя — тремя сопровождающими поспешно укатил в Усть — Лабинскую крепость. Свое паническое бегство он потом называл эластично: «удалился». Сопровождавший его на ярмарку прапорщик Семен Щербина о себе сказал более точно и откровенно: «Я удалился от них бегством».

Вот этот взрыв накопившихся эмоций и страстей, открытого выступ/ ения ч< номорцев — сиромах с применением силы против своих командиров — господ в праздник Святого Преображения 6 августа 1797 года и получил наимено

вание «персидского бунта». Бунт тут состоялся явный, а уж словечко «персидский» добавилось по признаку совершенного казаками горемычного похода.

Бунтари сгрудились возле Дикуна и Шмалько. У всех — разгоряченные, взволнованные лица, а в голове — одна дилемма: что предпринимать дальше? Дикун, уловив настроение большинства, сказал:

— На крепостную площадь и в казармы возвращаться нельзя. Хотя рвы вокруг крепости на одну треть еще не построены, все равно мы можем оказаться как в ловушке, прижатыми к берегам Карасуна и Кубани. Там нас легко могут расстрелять из пушек. Надо устраивать полевой лагерь.

— В каком месте? — из вторых или третьих рядов послышался вопрос.

— Да вот сразу от базара на север, к колодцу и кладбищу и разобьем свой бивуак.

Весь остаток дня казаки перетаскивали сюда палатки, оружие, снаряжение, прихватили немного продовольствия. Но провиант их пока не лимитировал: горожане и приезжие казаки щедро и сердобольно делились снедью с бунтарями.

В первый же день приезда в Усть — Лабинскую крепость Котляревский принялся нагнетать страсти — мордасти перед командованием дислоцированных там Суздальского и Вятского мушкетерских полков. Письменно настрочил рапорт об инциденте 6 августа, перечислил, кому из старшин бунтари нанесли телесные повреждения и моральные оскорбления, утверждал, что и его «намеревались в смерть убить». И настаивал на помощи в подавлении бунта.

С той цидулей сначала обратился к коменданту Усть- Лабинской крепости, подполковнику М. М. Белецкому — тому самому, кто организовал передислокацию сальяно- ленкоранских воинских частей и черноморских казаков из пределов иранского Азербайджана. Белецкий развел руками:

— Не могу. В моем распоряжении лишь часть Суздальского полка. Людей не хватает кордоны охранять.

Тогда Котляревский с тем же домогательством ткнулся к командиру Вятского мушкетерского полка генерал- майору И. И. фон Спету. Здесь прорезало:

— Отдам приказ двинуть к Екатеринодару часть своего полка, две роты Суздальского полка и две сотни донских казаков.

— Премного благодарен, — холуйски лебезил Котляревский перед генералом. — Дело‑то общее.

Ничего этого не знали Дикун, Шмалько и их соратники. Их лагерь притягивал многих горожан и приезжих казаков, людская масса переливалась в нем, как морское течение. Это‑то и давало повод Котляревскому и его доносчикам называть разноречивую цифру бунтарей: 500, 1000, 400. Снова 500, потом — 300 и опять 500. Совершенно не замысливая никаких последующих противоправных действий против правительства, вожаки движения сиро- мы предусмотрительно запасались показаниями свидетелей ярмарочного столкновения.

— Пригодятся, — убеждал Дикун своих друзей, — при разборе нашего дела. Не мы, а старшина навязала нам необходимость обороны.

Шмалько добавлял:

— Котляревцы по нам из пушки хотели палить. А мы не дали.

Сочувствующие разделяли этот настрой, писали подтверждения о лояльных намерениях сиромы. Но в лагере надолго никто не задерживался, люди расходились и разъезжались по своим хатам. Целостно в нем концентрировался лишь «персидский» контингент.

О, святые души казаков! До чего же они были наивны и доверчивы. Надеждой жили: кто‑то придет старший, совестливый, разумный и откроет им врата к благу и справедливости, тем идеалам, что они искали. Какими же горючими и кровавыми слезами пришлось им платить за свое добросердечие.

Выжидательное их бездействие, упование на счастливый случай и божескую милость не исчезли даже тогда, когда к Екатеринодару уже приближались регулярные войска для подавления непокорных. Напротив, походники надеялись найти понимание у строевого русского командования, солдат и офицеров, получить от них поддержку в удовлетворении своего прошения. Иллюзии не покидали самих вожаков недовольных и, прежде всего, Дикуна и Шмалько.

— Всю казацкую жизнь рушить не собираемся, — таково было их мнение. — Нам надо только по походу у начальства получить законное удовольствие.

Стукачи Котляревского свободно шастали в лагере и доносили ему обо всем там происходящем. Мокий Гулик

8 августа обрисовал всю обстановку: казаки стоят там же, вблизи колодца и кладбища, грабить никого не собираются и уходить тоже, их, мол, всего человек четыреста, что позволяет весь лагерь «забрать тремя ротами». Днем раньше о том же фискалил Кордовский: бунтовщики бежать за Кубань не собираются, они «беспечны и заявляют даже, что никакой за собой вины не чувствуют».

Дорого аукнулось и дорого откликнулось казакам их рыцарское благородство!

В те дни глава войскового правительства Котляревский аллюром три креста отправил курьера к командиру Кавказской кавалерийской дивизии Петру Пузыревскому со слезной мольбой оказать содействие в наведении порядка среди черноморцев, желательно мирными средствами. Пузыревский только что возвратился из Санкт — Петер- бурга, виделся с Павлом I, тот лично поручил ему инспектирование войск всей Кавказской линии.

Душераздирающий крик Котляревского о помощи возымел действие. Подвижный, плотный здоровяк — инспек- тор откликнулся на него без проволочки. Уже 9 августа он прискакал в Екатеринодар и в сопровождении войсковых старшин направился в дикуновский лагерь.

— Чем, хлопцы, недовольны? — запросто обращался он, ненароком удерживая руку поближе к эфесу сабли.

В ответ — многоголосый гомон, не сразу поймешь главную цель претензий. Казаки из первых рядов подтолкнули вперед Дикуна:

— Скажи, Федя, чего мы хотим.

Тот четко и раздельно произнес Пузыревскому каждую фразу:

— Мы много не требуем. Только свое законное. Все изложено в нашем прошении, а оно не рассматривается.

И пошел — поехал Пузыревский раздавать обещания:

— Разберемся. Обязательно поможем.

Пустив в ход все свое хитроумие, вскользь упомянув о встрече с императором, настойчиво убеждал казаков:

— Возвращайтесь в город, продолжим там обсуждение ваших обид.

Его уговоры увенчались успехом. А назавтра, 10 августа, инспектор встретился с походниками возле войсковой церкви. Ему страсть как хотелось приподнять авторитет Котляревского, исполнить волю царя о его назначении атаманом Черноморского войска. Введя в нужное русло

послушание казаков, легче было решить и всю проблему их умиротворения. Разумеется, вплоть до репрессий.

Войсковым атаманом Котляревский уже был назначен указом военной коллегии № 26271 от 28.06.1797 года. Тот документ был печатно тиражирован в газетных ведомостях. Но до Екатеринодара еще не дошел. Теперь же требовалось огласить сам указ Павла I, что и сделал Пузырев- ский.

Сбор походников загудел похлеще колоколов Божьего храма:

— Не хотим Котляревского атаманом!

Ссылки Пузыревского на необходимость следовать монаршей воле не оказывали влияния. Он тогда вскйнул- ся с вопросом к толпе:

— Чем же вас не устраивает Котляревский?

Дикун, Шмалько, Собокарь и другие близко стоявшие

к инспектору казаки стали выкрикивать:

— Он будет хуже прежних атаманов. Да еще за наше возмущение начнет мстить.

Словоблуд и лицедей Пузыревский и тут не растерялся:

— Да мы его сейчас к присяге приведем, и он ничего вам плохого не сделает.

Тут же послали за Котляревским, возвратившимся из Усть — Лабы, вызвали войскового писаря Ивана Мигрина и с его помощью на ходу сочинили присяжный лист для атамана и такой же — для самих казаков. В атаманский включалась оговорка, что Котляревский не посмеет мстить казакам за их выступление против начальства.

Он без церемоний подмахнул присягу, положившую окончательно конец демократическим выборам кошевого атамана, некогда освященным традициями Запорожской Сечи. Да и название‑то атамана изменилось: был кошевым, стал войсковым.

При объявлении подписать персонально составленный для казаков присяжный лист вновь поднялась неистовая буря:

— Присягнем только государю, а своему начальству подчиняться не будем.

Нал этим шумом кто‑то возвысил свой молодой звонкий голос:

— Мы нынешних панов и присяжных атаманов переменим другими, из сиромы.

Над площадью, не имевшей ни деревца, ни кустика, нещадно палило августовское солнце. От жары и духоты не спасало перемещение толпы по теневой стороне прицерковного пространства. Пузыревский в своем полковничьем обмундировании взмок от пота, он непрерывно вытирал от него раскрасневшееся лицо. Три часа бился полковник, чтобы уломать казаков к даче присяги. Наконец «кротостью и мягкостью» (лживой!) он достиг цели.

Однако же торжествовать ему было еще рано. Возглас на сходе о замене присяжных атаманов и высших чиновников войска оказался не случайным. Утром 11 августа, после принятия присяги, казаки снова собрались на большой круг. Их теперь стало больше, чем вчера. Разговор получился не менее горячий, чем при Пузыревском и Кот- ляревском.

— Бес с ним, с Котляревским, — решили казаки, — Пусть временно покомандует, раз царь его назначил, а потом мы ему дадим отставку.

Важнее для них был вопрос: кого приставить к атаману из своих сиромах на главные командные должности, дабы давать ему укорот, как развернуть замену на местах куренных атаманов и начальства на кордонах.

— Убрать войскового есаула Мокия Гулика, а его пернач вручить Федору Дикуну, — поступило предложение. — Возражений нет?

— Нет. Даешь Дикуна в есаулы! — шквалом пронеслось по площади.

— Избран единогласно, — объявил один из старых седоусых ветеранов — запорожцев, по желанию войскового круга прикидкой на глаз определявший, куда клонился барометр голосов.

Вместо войскового пушкаря прапорщика Голеновско- го, которому сиромахи изрядно наддали неделю назад, сход единодушно избрал Осипа Шмалько, а на должность смотрителя Екатеринодарского менового двора вместо прапорщика Шепелева — Никиту Собокаря. В присяжные атаманы казачий круг избрал по Ирклиевскому куреню Илью Любарского, по Тимашевскому — Гаврилу Шугайло.

Куда подул очистительный сквозняк на многолюдной сходке казаков — угодники Котляревского тут же представили ему донос:

— Голота намерена сместить в войске всю старшину, на все должности поставить бездомных сиромах и забродчиков.

Котляревского охватил страх. Он немедленно подался к своему спасителю Пузыревскому:

— Петр Александрович, выручайте. Неблагомыслие казаков усугубляется.

Легкий на подъем и изощренный в интригах полковник опять вошел в круг бунтующих походников. С простецким видом, валяя ваньку — дурачка, с улыбочками поинтересовался:

— Чего еще хотите?

— А все того же, что было в прошении, — за всех ответил Федор Дикун. — И может быть, немного больше.

Пузыревский глубокомысленно наморщил лоб, потом после краткой паузы с деланной непосредственностью полез в души казакам:

— Вот что, боевые орлы. Пишите прошение на имя императора со всеми вашими обидами и просьбами. Избирайте 14 делегатов из самых храбрых и достойных своих товарищей, они поедут в Санкт — Петербург и лично обо всем доложат монарху, а я помогу вам своими хлопотами.

Полковник попросил лист бумаги, чернильницу, пару гусиных перьев и не поленился от имени казаков составить донесение царю. Потом отдал бумагу Дикуну. Тот вручил ее Ивану Мигрину и предложил:

— Погромче прочтите вслух для всего круга.

Писарь не спеша, старательно произносил угодные

казакам фразы, которых и не содержалось в донесении. Гнусный фарс и вероломство были заранее предусмотрены сценарием Пузыревского, Котляревского, Мигрина, теперь они лишь разыгрывали его перед простодушными, в большинстве своем неграмотными казаками, «хитростно» переглядываясь друг с другом.

— Вот за сие спасибо, — на веру воспринимая подлую фальшивку, вразнобой заговорили участники круга, на котором присутствовало более двух тысяч человек.

Убаюканные и усыпленные прожженными пройдохами, казаки, не ожидая никакой беды, дружно сформировали представительную делегацию к царю, включив в нее четырех самых активных своих предводителей из числа участников персидского похода и десятерых — от екатеринодарских жителей и куренных селений. Первыми назывались Дикун и Шмалько.

В многострадальной эпопее сиромах разверзлась еще более страшная пропасть.

Расправа

«Ежели… останутся без послушания… упорными — арестовать всех и взять под стражу».

Из предписания Новороссийского военного губернатора, генерал — лейтенанта Н. М. Бердяева.

Заполучив обманным путем согласие схода бунтарей на делегирование его посланцев к царю и восстановление в прежних должностях главных войсковых чиновников и куренных атаманов, правительство Котляревского при содействии изощренного консультанта Пузырев- ского, словно цирковой фокусник, обставляло проводы делегации в Санкт — Петербург. Совершался поистине трюкаческий отвод глаз людей от потайных замыслов устроителей поездки. Создавалась видимость, будто делегация наделена какими‑то полномочиями, честью и достоинством всей Черномории. Для вящей убедительности Котляревский распорядился хорошо приодеть делегатов, дабы им презентабельней выглядеть в столице.

— Мы ничего для вас не пожалеем, родные казаки, — передавая указание атамана, заверяли представителей сиромы вездесущие чиновники Кордовский и Гулик. — Идите в цейхгауз и там получите новое обмундирование.

Посовещавшись со спутниками, Федор Дикун сказал:

— Пошли, хлопцы, на примерку.

А в цейхгаузе их уже ждали. Опять же, с особой инструкцией: Дикуна и Шмалько одеть и обуть наилучшим образом, остальных — поскромнее.

Сбросил там Федор свои обноски, облачился в платье тонкой шерсти, накинул на плечи свиту синего сукна, а поверх нее красный кафтан из такой же ткани, да добавил к тому шаровары красного сукна с позументами и сапоги красного сафьяна, затянул на себе полушалевый пояс — и, батюшки светы, превратился он в истинного красавца, настоящего казацкого атамана. Недоставало лишь традиционного оселедца на голове, зато ее прекрасно украшал темно — русый волнистый чуб.

Подойдя к стояку вблизи зарешеченного оконца с прикрепленным на нем треснутым зеркальцем, глянул в него и сам себя не узнал: до чего преобразился. Скупо подумал: не зря говорят, что пень наряди — и тот в царском облике предстанет. У него же ко всем данным имелись молодость, приятная внешность, которые еще больше подчеркивали притягательную силу своего обладателя.

Осипу Шмалько было выдано такое же обмундирование, как и Дикуну, с той разницей, что свита ему досталась зеленого сукна. Тот же набор одежды и обуви, не намного ниже качеством, получили и остальные члены делегации. Всем им выдали шапки из курчавого барашкового смушка, шелковые нитки, шнурки, нитки и иголки, ладанки с образами святых и другие принадлежности. Общие расходы на вещевое довольствие делегатов, точнее — обвиняемых в бунте — составили четыре тысячи рублей, эта сумма была зафиксирована в специальной ведомости.

В дальнюю дорогу отправлялись далеко не все те зачинщики смуты, которые фигурировали в первоначальном списке. Численно их было 25, теперь стало — 14. И пофамильно произошли немалые метаморфозы. Лишь четверо: Дикун, Шмалько, Собокарь и Половый — участники персидского похода — назывались неизменно. Из принимавших же участие в бунте «городовых» и куренных казаков в окончательный список попали самые непримиримые, кого заприметил лично сам Котляревский и его ближайшие соглядатаи. Непримиримыми и недовольными их заставляли быть угнетенное положение, бедность, бесчисленные тяготы. Одни в походе, другие дома и на кордонной службе впали в беспросветную нужду, что и привело их к открытому возмущению.

К четверке «персиан» присоединилась десятка домовых казаков куреня Брюховецкого — Осип Швидкий, Шкуринского — Степан Калина, Корсунского — Прокоп Чуприна, Тимашевского — Гаврил Шугайло, Иркли- евского — Илья Любарский, Кисляковского — Григорий Панченко, Пашковского — Степан Христофоров, Минского — Сергей Малиновский, Поповичского — Алексей Маловецкий, Нижестеблиевского — Яков Ка- либердин.

Стряпчий беспардонной выдумки, полковник Пузырев- ский поторапливал войсковое правительство с выпровож- дением делегации из Екатеринодара:

— Нельзя медлить ни часа. Да и мне надо отбывать в Ставрополь.

Он даже притворно посокрушался над собственным неудобством:

— В помощь капитану Мигрину на время следования делегации в Санкт — Петербург выделяю своего адъютанта, сам остаюсь пока с денщиком.

Умалчивал лишь о том, как совместно с Котляревским и Мигриным он сочинял письма на имя царя и военной коллегии сената, сколько в них содержалось предвзятости и откровенной лжи, от казацкого товарищества утаивалось, какие инструкции давались офицерам на предмет строжайшего хранения пакетов, врученных им в Екатери- нодаре. От сопровождающих начальство требовало, чтобы они упрятали их надежно, чтобы исключалась всякая возможность их прочтения казаками. Пусть думают, что содержание писем в засургученных пакетах то самое, как это было искусно подано Мигриным на войсковом сборе.

Под начальственным прессингом проводы делегации состоялись поспешно, 12 августа, на второй день после бурного собрания казаков, без обычного церемониала — церковного богослужения, колокольного звона, пушечной и ружейной стрельбы. Но все‑таки у запряженных восьми троек лошадей, кои были поданы отъезжающим, собралось немало единомышленников казачьих посланцев. На крепостной площади слышались их напутствия и пожелания:

— Докладывайте царю — батюшке все как есть про наши обиды, просите его заступничества.

Федор Дикун, стоя, со второго фаэтона, несколько раз заверил казаков:

— Ваш наказ выполним. Ждите нашего возвращения.

К благоразумию и терпению призывал Осип

Шмалько:

— Не впадайте в уныние. Наше дело — справедливое.

Пугь предстоял не менее длинный, чем тот, который

только что совершили «персияне» с берегов Каспия. Сначала до Москвы, от нее — до северной столицы, Санкт- Петербурга. Ехавший впереди с пузыревским уполномоченным офицером войсковой писарь, капитан Мигрин на удивление казаков был с ними на редкость предупредителен, на всех остановках старался получше разместить для отдыха, заказывал в трактирах хорошую пищу, не скупясь на расходы.

Не догадывались казаки, какая, внешне незаметная, буря бушевала в душе 27–летнего писаря. По какой причине он так заискивал перед ними. Дворянский сынок из Полтавской губернии, по легкомыслию оказавшийся в бегах от родителей, он в 1791 году случайно попался на глаза командиру пешей черноморской команды Антону Головатому, был им обласкан и пригрет, зачислен казаком в Васюринский курень. Ну а потом служба письмоводителем при самом' кошевом атамане Захарии Чепеге, старшинский казачий чин и армейский чин капитана.

Ни одного дня — в строевой сотне, а все бумага, писанина, угождение начальству… И теперь при Котляревском играл он заметную канцелярскую роль. Помогал сочинять атаману пасквиль царю на казаков, боясь теперь, как бы они не разоблачили его подлинное лицо оборотня и не свели с ним счеты. Оттого он дрожал, как трусливый заяц, и лебезил перед ними.

Маршрут держали в направлении Кущевского куреня, оттуда предстояло двигаться на Ростов — Дмитриевский. Летняя жара еще не спадала, и путники в дневные часы испытывали немалую жажду и желание охладиться в ка- кой‑нибудь степной речке или озерце. Возле некоторых из них останавливались, распрягали лошадей, делали привал: купались, но поближе к селениям, кордонным постам. Молчаливый полковничий адъютант предупреждал:

— От опасностей подальше. Чтобы не налететь на ка- кую‑нибудь разбойную шайку.

На это ему во время отдыха у реки Челбас Федор Дикун сказал:

— Мы и сами не намерены рисковать. Не имеем права.

— А при чем здесь право? — нарушив свою замкнутость, спросил офицер.

— При том, — объяснил вожак голоты, — что громада — великий человек. Она нам доверила свою судьбу, с ней к императору пойдем. Оттого нам нельзя загинуть в пути.

На пятый день гужевой делегатский поезд, пыля по дороге, въехал в степной курень Кущевский, разместившийся в треугольном пространстве при слиянии рек Ка- валерки и Куго — Еи в одну судоходную реку Ею. По берегам рек густой стеной колыхались камыши и рогоз, в небе вились стаи птиц, степь благоухала настоем разнотравья. Курень обживался, здесь было уже более ста хат, насе

ленных коренными кущевцами, выходцами из Запорожской Сечи. В лучшую пору жители куреня гордились тем, что к их куренному товариществу были приписаны Антон Головатый и князь Григорий Потемкин — Таврический под именем казака Нечесы. При случае и сейчас они могли напомнить о близости к тем уже усопшим батькам…

Весть о приближении к куреню представителей делегации черноморцев, направляющейся в Санкт — Петербург к самому императору Павлу I, подняла на ноги всех его жителей, от мала до велика. С самой окраины за подводами делегатов увязалась ватага казачат, вихрастых и загорелых, шумно оглашавших селение своими звонкими голосами:

— До царя едут! Послы к царю!

Посередине селения столь же невзрачная, как и остальные строения, стояла хата под камышом с узким навесом над дверью у входа. Это было куренное правление. Перед ним на улице толпился народ. Федор Дикун и остальные его собратья не сразу взяли в толк, по поводу чего отвлеклись люди от своих домашних хлопот и собрались в таком множестве. Неопределенность разъяснилась как только поездная кавалькада поравнялась с правлением и сделала остановку. Оказалось, вот этого момента и ожидали кущевцы.

К спешившимся поезжанам приблизился сухощавый, средних лет, казак с редкой сединой на висках, которой слегка были тронуты и его аккуратно подстриженные усы и бородка. На сильных загорелых руках кущевец, держал каравай искусной домашней выпечки с водруженной на нем солонкой. Приветливо улыбаясь, он произнес:

— Мы уже знаем, что вы — черноморская делегация. Добро пожаловать в наш курень. Этим хлебом и солью наше товарищество благословляет вас на дальнейший святой подвиг за дело бедного казачества и всей сиромы.

Из толпы послышались одобрительные восклицания в поддержку слов, сказанных казаком:

— Правильно, Прокофий, такая у всех нас думка.

Ничего не ведавшие о подобной встрече делегаты поначалу несколько даже стушевались. Как в рот воды набрал, помалкивал сопровождавший их офицер — пузыревец. Да и писарь Мигрин держался незаметно. Кто‑то из делегатов сориентировал кущевца, державшего хлеб — соль:

— Вот ему, Дикуну, вручайте.

Приветствующий сделал поворот к Федору, а тот выступил вперед и принял дорогой подарок. Дикун бережно отломил кусочек каравая, обмакнул в соль и на виду хозяев отведал хлебное печево. Передавая каравай Осипу Шмалько для всей своей делегации, сказал:

— Уважьте, хлопцы, громаду и все попробуйте хлеб.

Поднявшись на подводу, окруженный всеобщим вниманием, Дикун выступил перед кущевцами взволнованно и страстно:

— Спасибо вам, громодяне, за любовь и ласку. По правде сказать, мы и не предполагали ни о какой такой встрече. Теперь же еще раз убеждаемся, что не напрасно несем свой тяжкий крест и наша борьба за справедливость в Черноморском войске находит понимание и поддержку среди таких, как вы, тружеников.

Главный представитель делегации на секунду умолк, какая‑то тревожная мысль обеспокоила его, и это поняли многие слушатели. После этой паузы Дикун заявил:

— Будем уповать и надеяться на всевеликую милость Божью, на верховную власть российского монарха. Да сбудутся наши и ваши надежды и чаяния.

Селяне устроили гостям хороший обед и отдых. И уже тогда Федор Дикун ближе познакомился с человеком, так искренне и сердечно вручавшим ему хлеб — соль. Тот назвался:

— Меня зовут Прокофий, по фамилии Самарский. Казак. Не то чтобы неимущий, но и купоны не стригущий. Кое‑как концы с концами свожу, а настоящего достатка в семье нет.

К их разговору прислушивались многие сидящие за столом — хозяева и гости. И те, и другие с интересом восприняли диалог между Дикуном и Самарским при уточнении следующего обстоятельства. Федор спросил:

— А Иван Самарский из Величковского куреня кем вам доводится?

— Двоюродным братом.

— Справедливый казак. От начала и до конца в Екате- ринодаре за наше прошение стоял.

— Он и сейчас за него горою стоит.

Ни Дикуну, ни двоюродному брату участника бунта в тот момент не было известно, что Иван Самарский, как и еще несколько домовых казаков, попал в первый список самых видных мятежников, лишь потом из него был исключен и временно оставлен в покое.

— Да, кстати, — спросил Федор своего собеседника, — кто у вас куренной атаман и почему мы его не видели?

Прокофий Самарский громко рассмеялся:

— Андрей Дахновский. Он перетрусил и побоялся близко подойти к делегации. Где‑то в огороде прячется.

— Чистеньким хочет выглядеть перед войсковой старшиной, — вступил в разговор Осип Шмалько. — В паны метит. Ему нет дела до сиромы.

Куренное товарищество и без атамана обеспечило отличный прием и проводы честных воителей за лучшую казацкую долю. Рано утром, с восходом солнца, делегатские подводы тронулись в путь по дороге на Ростов, ку- щевцы провожали их далеко за околицу.

— Счастливого пути, — неслись вслед горячие пожелания. — Добра и удачи вашему делу.

Как бы не так! У того дела поперек встала войсковая старшина. С 22 июля мытарила она казаков, изобретала все способы, чтобы обвинить их в измене воинскому долгу, подрыве устоев государственной власти. И в настоящий момент предпринимала отчаянные усилия, дабы выгородить себя, обелить свои злоупотребления и преступления, во всех непорядках обвинить ни в чем не повинных людей. С этой целью сразу за делегацией, спустя четыре дня, только другой дорогой, из Екатеринодара помчался экипаж атамана Котляревского. Его отъезд из войскового города по времени примерно совпал с отбытием делегации из Кущевской.

— Вперед, поскорее, — нервозно понукал атаман кучера, у которого и без того резвые лошади почти все время шли рысью. — Я должен обогнать бунтовщиков и первым явиться в Санкт — Петербург.

Он не стеснялся в выражениях и делегацию именовал не иначе, как сборищем смутьянов и осквернителей казацкой чести. Задуматься бы старцу, кто в действительности уронил эту честь, да не мог он этого сделать, на разных полюсах пролегли интересы старшин — богатеев и голи перекатной — казацкой сиромы… Он же принадлежал к привилегированному сословию, большим паном был.

…Менялись города и селения, трактовые и проселочные дороги, оставались позади мосты и гати через реки и болота, а впереди все еще нескончаемо тянулся бескрайний русский пейзаж. Дивились казаки новым просторам, не однажды промеж себя высказывались, сколь необъят

на Россия от Тихого океана до Балтики и Черноморья, какие у нее огромные людские и военные силы. И другой заходил разговор, без свидетелей, сопровождающих офицеров. Как живет народ?

Где‑то за Рязанью в одном селе остановились. Почти все избы топились по — черному соломой, вечерами для освещения семьи лучины жгли. Одежда, обувь — пестрядь да лапти.

— Голимая нищета, — насмотревшись за день на убогое сельское житье, сказал Никита Собокарь. — На помещиков крепостные крестьяне работают, из них все соки выжимают. Я постарше вас, раньше случалось здесь бывать. И тогда, и нынче одинаково. Ничего к лучшему не меняется.

— У нас в Черномории гнет не меньший, — вступил в беседу его земляк — брюховчанин Осип Швидкий. — На рядовом казаке лежат все тяготы, и любая военная опасность достается ему первому.

Кто‑то из хлопцев добавил:

— Оттого и все наши курени в запустении, бурьяном заросли.

Дикун подытожил:

— Везде простому человеку несладко. Когда‑нибудь люди устроят жизнь по — другому, тогда и бунтовать никому не понадобится.

Не зря сложилась поговорка: у кого что болит, тот о том и говорит. За всю дорогу мало кто из делегатов хоть один раз от души рассмеялся, развеселился. Нет, всех одолевали трудные думы и заботы, но еще больше — неизведанность грядущей судьбы.

На второй месяц добрались до Москвы. Попали под дождь. Сентябрьская грязь, распутица наступила, что в усткрытом поле, что в городе. Выручали казаков новые яловые сапоги, полученные перед отъездом. В них преодолевали любые московские лужи. Вместе с Мигриным поспешили осмотреть Красную площадь, обойти стены Кремля. И хоть пасмурный выдался день, а все же с интересом воспринималась казаками московская суета, многоголосье и многолюдье.

Остановилась их группа у торговых лотков и навесов вблизи Лобного места, напротив собора Василия Блаженного. Казаков поразило величие храма, узорочье его куполов и башенок. — Запоминайте, друзья, эту красоту, — высказал Федор Дикун совет своим единомышленникам. — Она человеком сотворена.

Один из случайных слушателей его слов, московский житель, одетый в длинный чекмень, с треухом на голове, произнес назидательно и строго, показывая на Лобное место:

— Это тоже сотворено человеком.

А затем внушительно добавил:

— Оно как грозное напоминание о московском Болоте, где палачи обезглавили великих бунтарей Стеньку Разина и Емельяна Пугачева.

Дикун и его спутники не стали вступать со старожилом в уточнения и расспросы, про судьбу Стеньки Разина и Емельки Пугачева они ведали и без посторонних подсказок.

Отошли ближе к кремлевской стене, взоры казаков приковал к себе золотой блеск соборных куполов. И вдруг в Кремле, по всей Москве, словно по одному сигналу, растекся звон церковных колоколов. Высокие, низкие и средние его тона сливались в торжественно — печальный гудящий рокот, вызывающий у людей невольный трепет души и тела перед всемогущим Богом и мирозданием, предопределяющими назначение и судьбу всего сущего.

— Сегодня отдание праздника Воздвижения животворящего креста Господня, тому в честь и звон сорока соро- ков посвящен, — объяснил землякам — черноморцам благолепие минуты их самый пожилой и сведущий в религии их собрат, казак куреня Нижестеблиевского Яков Кали- бердин. — Помолимся, ребята, за добрые всходы на ниве нашего трудного посева.

— Помолимся, — послышалось в поддержку сразу несколько голосов.

И обернувшись в сторону самого старого и почетного храма — Успенского собора, черноморцы молча стали осенять себя молитвами, истово крестясь по христианскому обычаю.

В Москве дабы лишний раз подчеркнуть, что он из «благородных», не какой‑нибудь безродный и безграмотный мужик, заодно придать себе побольше антуража, Мигрин решил отправиться в театр, побывать среди светской публики. Но поскольку остерегался всяких случайностей и возможных встреч с московским «дном» в вечернее время, он предложил Дикуну и Шмалько сопроводить его в храм Мельпомены. Федор ответил за себя и за Осипа:

— Не сможем, пан писарь, покинуть товарищей. Возьмите кого‑нибудь из казаков.

Мигрин назвал двух черноморцев и с ними совершил поход в театр. Пузыревский же порученец ночь прогулял где‑то в обществе офицеров, а спустя полмесяца, уже после прибытия в Санкт — Петербург, вообще отстал от делегации, вручая письма своего полковника по назначению и хлопоча по поводу обратной дороги.

Так казаки прощались с Москвой и продвигались дальше, в Санкт — Петербург. Осень лишь начиналась, на деревьях слегка забронзовела листва, крестьяне на помещичьих и своих полях убирали последние делянки картофеля, брюквы, кормовой тыквы, поздней капусты. Глядя, как трудится крепостной люд, черноморцы снова возвращались к сопоставлению своих горестей и тягостей с подневольным положением русских поселян и вывод у них оставался один, его хорошо выразил Федор Дикун:

— Пока есть богатые — неистребима бедность.

Проезжали по тем местам, которые в 1790 году ярко и

гневно описал Александр Радищев в своем «Путешествии из Петербурга в Москву». Серые и низкие облака плотно висели над приземистыми закопченными домишками чухонских селений, сиротливо приткнувшимися к опушкам темных лесов. Почти на каждой версте встречались болота с неподвижной свинцовой водой. Удручающий этот пейзаж сопровождал казаков до самой столицы, куда на дорогу ушло около двадцати дней.

Переночевав на постоялом дворе, приведя в порядок одежду, обувь и свой внешний вид, делегаты и их сопровождающий войсковой писарь с наступлением приемных часов в правительственных учреждениях уже вышли к Дворцовой площади, остановились у подъезда военной коллегии. Через дорогу стоял памятник Петру I. Офицер предложил:

— Пока я буду узнавать, где находится государь и как у него получить аудиенцию, вам советую пройти по набережной Невы к памятнику Петру I. Там меня и ждите, я вместе с вами тоже хочу посмотреть монумент.

Никто не возражал. Делегатская группа дружно зашагала к видневшемуся бронзовому силуэту всадника на е дыбленном коне. Проход пе удивленными глазами: ро- вожали служилых людей в необычной форме одежды. Один из них даже остановился, разглядывая незнакомцев, по

дождал спешащего куда‑то чиновника и, извинившись перед ним, спросил:

— Не знаете, кто такие?

Тот снял пенсне с носа, вперил глаза в черноморцев и, отрицательно качнув головой, уже на ходу ответил любопытному горожанину:

— Аллах его ведает, может, персы или какие‑нибудь турки.

Явственно расслышавший этот разговор Осип Шмалько отделился от группы, сделал несколько шагов назад и с немалым раздражением пояснил несведущему обывателю так, чтобы расслышал и он, и удалявшийся от него чиновник:

— Черноморцы, вот кто мы, — громко сказал он.

— А где проживаете? — полюбопытствовал прохожий.

— На самом юге государства, границы его оберегаем.

За долгое время пути казаки смогли не раз у'здиться,

насколько в центре России мало осведомлены сельские и городские жители о расположении Черноморского войска, его ответственной кордонной службе и значительном вкладе в сближение с соседними народами. Век просвещения Екатерины II витал еще в эмпиреях высшей знати, но мало чего оставил в глубинах народной культуры. Темнота и забитость масс гнездились и в самой столице.

Черноморцы несколько раз с благоговением обошли вокруг памятника Петру I. При первом же обходе кто‑то из хлопцев попросил Ефима Полового для всех прочитать надпись, сделанную сбоку монумента:

— Ты у нас человек письменный, грамотой владеешь — вот тебе и карты в руки.

Среднего роста, чернявый, всегда очень уравновешенный казак Дядьковского куреня просьбу исполнил старательно:

«Петру Первому — Екатерина Вторая», — раздельно и громко прочитал он слова, крупно выбитые в граните пьедестала. Долго не было Мигрина. Потом подошел и он. Сразу же сказал:

— Надо ехать в Гатчину. Государь там.

Казаки дали возможность сопровождающему внимательно, со всех сторон, разглядеть знаменитую скульптуру, и уж затем вместе с ним они отправились на постоялый двор. Поиск двух пар подвод много времени не отнял, в дорогу отправились без задержки.

И вот — Гатчина, любимая обитель Павла I. Еще до воцарения он обретался здесь, ежедневно устраивая на плацу воинские построения, шагистику и ружейные приемы. По прусскому образу, со всеми атрибутами солдафонства. Теперь же для него и вовсе наступила звездная пора безудержного копирования пруссачества. Прямо- таки в неудержимый восторг приходил монарх, когда наметился выход замуж его дочери Елены за владетельного Мекленбург — Шверинского герцога принца Фридриха Людовика.

Казачья делегация миновала несколько ажурных мостиков, перекинутых через узкие каналы, перед ней расступились ухоженные заросли деревьев и кустарников. Открылся вид на каменный двухэтажный дворец с торцевыми выступами, обращенными к площади, вернее — к плацу с его плотным щебеночно — ракушечным покрытием. Будто мелкая резаная жесть, заскрипел плац под ногами.

У входа во дворец сопровождающий предупредил делегатов:

— Дальше не двигаться, остановиться компактной группой и стоять на месте, — а он тем временем прояснит обстановку.

Наружные часовые при подходе казачьего офицера затребовали у него пропуск, а тот, разумеется, его не имел и потому пришлось вызывать караульного начальника. Заплюмаженный, в разлапистой треуголке воинский чин прибывшего офицера во дворец не пустил, умчался кому- то докладывать о неординарной и неуставной ситуации.

Истекло четверть часа. Из центрального подъезда в сопровождении караульного начальника по каменным ступенькам вниз спустился один из адъютантов царя граф Федор Растопчин. Он был разодет в пух и прах, с шишка- стыми аксельбантами на плечах, с коротким кортиком на поясе.

— Что вам угодно? — настороженно и холодно спросил он провинциального казачьего офицера, прибывшего сюда с непонятной группой людей неизвестно зачем и из какой дали.

Атаманский посланник стал сбивчиво объяснять, по какому случаю он оказался в Гатчине, кто такие делегаты, стоящие поодаль от него. От волнения он чуть не забыл о засургученном пакете, который ему вручил Котляревский для государя. А вспомнив, поспешно подал адъютанту:

— Там мой начальник наиисал все подробности.

Молодой лощеный царедворец, приняв пакет, с ледяным равнодушием сказал:

— Император на прогулке. Приказано его ожидать.

Ждали долго, почти до двух часов дня. В то время, как

Дикун и остальные спутники томились неизвестностью и элементарным голодом, Мигрина потчевали во дворце калорийными питательными кушаньями.

Растопчин не оговорился, его фраза точно выражала суть дела. Павел I уже был в курсе всех событий, знал, что делегация черноморцев прибудет со дня на день. Во взрывном мозгу императора, поступавшего очень часто вопреки логике и здравому смыслу, одну из мыслительных извилин уже оседлал атаман Котляревский, раньше делегации прискакавший в Гатчину и успевший дать характеристику предводителям рядового казачества, как опасным государственным преступникам. Впрочем, о бунте в Екатери- нодаре на исходе июля доносила услужливая челядь из Екатеринослава, канцелярии генерала Бердяева. Так что к встрече казаков тут приготовились во всеоружии.

Вблизи илац — парадной площади, в прилегающем сквере, группа Дикуна в основном на ногах коротала медленно тянувшееся время, лишь изредка пользуясь лавками для сидения. И только в два часа дня из дворца дали знать, чтобы казаки подтянулись к царской резиденции. Но царь делегацию не принял. Вновь открылась тяжелая дубовая дверь в центральном подъезде, на гладкий мраморный приступок вышел все тот же адъютант Растопчин. Он немигающе, с нахмуренными бровями уставился на казаков, потом не громким, отрывистым голосом стал выпаливать целую словесную тираду:

— Объявляю вам высочайшую волю и повеление государя императора Всероссийского, вседержавнейшего монарха Павла I о том, как вы являетесь злокозненными смутьянами и устроителями бунта, а стало быть подрывателями силы и могущества государства, то отдается приказ о вашем аресте и помещении в Петропавловскую крепость для производства следствия и военного суда.

Адъютант умолк. Затем бросил коротко и непреклонно:

— Все.

Ошеломленные черноморцы не успели даже осознать, что же здесь, на площади, у царского особняка происходит, каким отчаянным криком души ответить на этот ди — кий произвол, а их уже со всех сторон окружил вооруженный конвой — два взвода караульной роты под командованием лейб — гвардейских офицеров.

Конвой, которому заранее был отдан изуверский приказ — при малейшем сопротивлении кого‑либо из казаков переколоть всех таковых безжалостно. Увы, им нечем было сопротивляться, они были безоружны. Да и не входило в их планы ничто из противоправных деяний, они простодушно надеялись изложить свои жалобы царю и встретить с его стороны понимание и защиту. С далекой истории патрициев и плебеев богатая правящая знать утверждала свое господство хитростью и обманом, а чаще всего — грубой силой. Русский царизм и его клевреты не составляли исключения.

В сырых каменных мешках — казематах Петропавловки всегда находились места для неугодных царскому строю. Так было и на этот раз. Черноморцев разделили на несколько групп по 3–4 человека в камере. Дикун, Шмалько, Половый и Собокарь были водворены вместе. Следственный чиновник сказал:

— Поразмыслите, что хотели учинить в войске и давайте честные признания.

На это Федор Дикун за всех ответил:

— Что мы хотели — написано в нашем прошении. И больше ничего нами не замышлялось.

— Так уж и ничего, — с язвительной интонацией передразнил чиновник. — На допросах мы у вас выпытаем про все ваши потайные заговоры.

— О событиях в Екатеринодаре, — добавил Дикун, — вам может рассказать наш сопровождающий капитан Мигрин. Он должен подтвердить мои слова.

Увы, ошибся Федор. Войсковой писарь не только не взял под защиту черноморцев, пострадавших от произвола, а напротив, постарался как можно сильнее облить их грязью.

Возвратившийся из Санкт — Петербурга в Екатеринодар Мигрин немало перетрусил при встрече с черноморцами, пытавшимися узнать правду, почему он прибыл один, а не вместе со всей делегацией. Он мямлил, юлил, закатывал к небу глаза и лишь после угрозы быть побитым за утайку происшедшего выдавил из себя признание:

— Их всех посадили в Петропавловскую крепость, как государственных преступников.

— Какой же ты гнус, — с омерзением воскликнул друг Дикуна, участник персидского похода, казак — васюринец Никифор Чечик, уже не раз объяснявшийся с клевретами Котляревского на допросах в Екатеринодаре. — К их аресту ты, Мигрин, приложил много подлого и грязного старания.

Колесо следствия завертелось. Да еще как: со скрипом, с пробуксовками и остановками, растянувшись на целых три года. В первые дни «персианам» — походникам персонально подбросили длинный перечень вопросов, на которые они обязаны были дать письменные ответы. Подследственные камня на камне не оставили от предъявленных им обвинений.

Сославшись на указ Екатерины II о даровании казакам земли на Тамани и Кубани, их неотъемлемом праве пользоваться ее богатствами, заниматься рыболовством, земледелием и другими промыслами, подследственные убедительно показывали, как шаг за шагом старшина присваивала все привилегии только в свою пользу. Подробно освещали невзгоды, перенесенные в персидском походе, плутовство и мошенничество командиров при предоставлении казачьего довольствия.

В целом же вся делегация — «персиане» и «домовики» — в своих показаниях подняли вопрос и о том, как войсковое правительство обманывало черноморцев, начиная еще с последней русско — турецкой войны. Назывался такой факт. Правительство России ассигновало 30 тысяч рублей для раздачи пособий семьям казаков, убитых в боях с неприятелем. Но вдовам и сиротам ничего не досталось. Много черноморцев работало на починке судов гребной флотилии, им причиталось к выплате 16 тысяч рублей. И эта сумма осталась невыплаченной.

И те, и другие начисто отрицали обвинения военной коллегии с подачи Котляревского, будто бунт исходил от казаков, что хотели они убить атамана, занимались подстрекательством к смуте. Всему началом, горючим материалом для вспышки послужило издевательское отношение старшины к рядовым черноморцам. Старшина изгоняла казаков из Екатеринодара силой оружия, даже снимала для этого войсковые силы с кордонов. Прологом к событиям послужил отказ правительства удовлетворить законное прошение участников персидского похода.

Доводы обвиняемых загоняли следственную комиссию

в тупик. Тогда она призвала на помощь Котляревского, который почти на год остался ошиваться возле санкт — петербургских столоначальников. У него запрашивали пояснения: что да как было в войске. И он ничего, кроме животного страха, бессодержательного лепета не мог продемонстрировать в своих дополнениях к ранее состряпанной им реляции. Наверное, и сам частично уразумев шаткость своих позиций, в ноябре 1797 года он пустился в пространное объяснение перед аудитором следствия, которым в сущности побивал самого себя и старшину, фактически подтвердил обоснованность претензий казаков. Правда, себя‑то он всячески выгораживал, а неурядицы сваливал на своих предшественников — Чепегу и Головатого.

Дескать «разделили войсковую землю в противоположность войсковому обычаю: себе и старшинам по знатному количеству, а на сорок куреней по несоразмерной части казакам с обидою». «Так же и самый лучший лес забрали себе, казакам и на нужные строения при отпуске леса делали великие затруднения и отпускали недостаточно».

Писал, что казаков четыре года подряд переселяли с места на место, употребляли для личных неслужебных работ, продажу вина по пять рублей за ведро отдали на откуп стороннему дельцу вплоть до 1801 года. А в — пятых, мол, «на продовольствие состоящих на пограничной страже 4000 казаков не сделали и малейшей помощи». Перечислил еще ряд подобных злоупотреблей старшины и подвел итог: «оными угнетениями доведено войско до крайнего изнеможения и бессилия».

На фоне данных признаний жалкую цену имели возражения атамана, которые он дал 14 октября против показаний Дикуна и его товарищей. В них эмоционально живо писались перипетии бунта, но совершенно не затрагивались его причины и вина правительства за происшедшее. Шельмуя узников крепости и их единомышленников, Котляревский утверждал:

«За персидский поход казаки ищут того, чего и сами не разумеют».

Не постеснялся атаман в большом перечне претензий к казакам упомянуть и эпизод своего панического бегства в Усть — Лабинскую крепость, изъятия его письма к полковнику Высочину с требованием артиллерийским огнем принудить недовольных к смирению. Заодно жаловался, что

тут, мол, и лошадь вместе с письмом отобрали, на которой он спасался «бегом».

И хотя изо всех пор дутого дела проступали натяжки, передержки, увод войсковой старшины от ответственности за злоупотребления — все‑таки санкт — петербургская фемида при благосклонном одобрении царя усердно принялась за искоренение «крамолы», следственный процесс приобрел непредсказуемый временной разбег.

А что же делалось в Екатеринодаре?

В бурный день 11 августа, когда полковник Пузыревский продолжал гасить пожар неповиновения, он получил грамотно изложенные прошения жителей Тимашевского и Величковского куреней, пытавшихся положительно повлиять на судьбу участников «персидского бунта», вывести их из‑под опалы, показать неприглядную роль старшины не только в обращении с «персианами», но вообще со всеми рядовыми черноморцами. Говоря о походе, тима- шевцы и величковцы утверждали, что старшины обижали казаков как жалованьем, так и фуражом и продовольствием. На ярмарке 6 августа штаб- и обер — офицеры гонялись за казаками с обнаженными саблями, привезли пушку и хотели расстреливать их картечью, но помешало многолюдство ярмарки.

Кордонную службу казак несет на всем своем, в год ему платят три рубля «или меньше, отчего войско претерпевает великую нужду и обиду». И дальше шло их свидетельство: старшины захватили промысел соли, у казаков же «купуют» ее за бесценок, затем на ней наживаются, «без гостинца и магарыча не отпустят» на домашние работы, требуют много бесплатных услуг по строительству собственных владений. Пузыревский оставил острый сигнал без внимания.

Застигнутые врасплох выплеснувшимся людским гневом многие старшины в своих деловых бумагах тех дней по существу подтверждали справедливость социального иска сиромы и малоимущих казаков к своему начальству. По участникам похода, например, 17 августа полковник Чернышев докладывал войсковому правительству, что недоплата им составляет 526 рублей. А 21 августа войсковой интендант Иван Стояновский в письме к генералу И. В. Гудовичу недовыплату назвал в размере 2449 рублей. Тогда же войсковое правительство в представлении Гудовичу определило количество переработанных казаками и неоплаченных 63152 куля грузов.

Но власть имущие не спешили раскошеливаться. Тот же Гудович прислал отписку: поскольку де на обратном пути многие казаки болели и находились на излечении в лазаретах Кизляра и ст. Кордюковской, то, значит, из предъявленной суммы надо вычесть расходы за их лечение и медицинскую помощь. Этот генерал хоть не впадал в крайности. Зато новый губернатор Таврической области граф М. В. Каховский усиленно нажимал на войсковое правительство, чтобы оно быстрее исполнило предписание Новороссийского военного губернатора Н. М. Бердяева об аресте всех активных участников восстания, независимо от их численности. Екатеринодар практически был переведен на чрезвычайное военное положение. Сюда вошел Вятский мушкетерский полк, его командование получило приказ в оба наблюдать за казаками, в случае новой вспышки бунта — применять все виды оружия. В жилищах екатеринодарцев на постое разместилось столько солдат и офицеров, что стесненность в них превзошла все возможные пределы. В любой хате или землянке, кроме хозяев и их семей, ютилось еще по 8—10 человек. Не зря же в октябре один из местных недоучившихся эскулапов о прелестях уюта в жилищах оставил такую запись:

«Воздух такой заразительный, что свежему человеку одной минуты стерпеть невозможно».

Бердяев 25 ноября предписывал: отрядить в судебную следственную комиссию при Вятском полку трех «первейших» старшин и чиновников и еще представителя за аудитора, знающего судопроизводство. 27 января 1798 года эта комиссия сформировалась в составе командира Вятского полка С. И. Михайлова, офицеров этого полка Казаринова и Гвоздева, со стороны черноморской администрации в лице старшин Григорьевского, Бурсака и Кифы. За аудитора подпрягался поручик Похитонов. Котляревцы в отсутствие атамана озаботились также о создании специальной почтовой экспедиции по доставке материалов следствия, выделении дополнительного числа писарей, охране «тайности» входящих и исходящих документов.

Развернулось массовое задержание казаков и водворение их в арестные изоляторы. Изоляторы представляли собой обыкновенные ямы, выкопанные в отвесных береговых склонах реки Карасун и кое‑как укрытые хворостом и бурьяном, а то и просто без какой‑либо кровли над головой. Для начала по списку Кордовского туда бросили

82 человека, а затем их число непрерывно увеличивалось. У самого плохого хозяина скот не содержался так, как умудрилось обходиться с людьми войсковое правительство, хваставшее своей приверженностью традициям «запорожского товариства».

Посмотрел аудитор Похитонов на жуткую картину — и дал тягу из комиссии. Он занялся куда более прибыльным делом — продажей горячего вина. И как ни пытались возвратить его к исполнению сикофантских обязанностей — он благополучно от них увильнул.

Следствие приостановилось. Но затем Похитонову нашли замену и дознания продолжались. При взятии под арест и допросах возникала куча недоразумений и несуразиц. К 15 февраля 1798 года требовалось доставить на допросы 117 казаков. А куренные атаманы обеспечили прибытие только десяти человек. С толку сбивала путаница в именах, фамилиях, но все равно комиссия метала громы и молнии в адрес куренных атаманов, среди которых было немало честных и порядочных людей, всячески старавшихся оградить от кар котляревцев своих земляков. Из Кисляковского куреня вызвали в комиссию Герасима Литвина, а он по паспорту носил еще фамилию Тимашевского, из Незамаевского должен был прибыть казак Губа, но он одновременно носил фамилию Редутского.

Комиссия не располагала элементарным сводом законов империи. Один из ее активных членов Григорьевский взывал к правительству прислать книги по юриспруденции с «оными приличными законами», а ему в ответ последовало: подобных книг «при сем правительстве» не имеется.

От каждого подозреваемого и подследственного отбиралось «Клятвенное обещание»: «Я нижепоименованный, обещаюсь и клянусь всемогущим Богом перед святым его крестом и Евангелием в том, что…» Дальше указывалось: на следствии говорить только правду, не давать лживых показаний, в случае нарушения слова нести за это ответственность. Допрос велся по десяткам пунктов обвинения, в свидетельских показаниях росло наличие ошибок, неясных вопросов и просто необъяснимых абракадабр.

Всякий раз комиссия обращалась за разъяснениями в правительство. В первом же своем обращении она под

бросила ему 22 вопроса. В этом перечне упоминались уже известные нам денежные и имущественные претензии походников, требовавшие доказательных ответов, одновременно пояснения запрашивались по вновь выдвинутым претензиям в адрес старшины.

Вплоть, скажем, до того, почему казак Михаил Мотуз- ко за шесть лет службы получил только 22 рубля 35 копеек, а казаку Семену Хмаре за два года вообще не выплатили ни копейки. Таких заявителей перечислялось несколько десятков. На показания казаков комиссия была вынуждена запрашивать от правительства ответ, куда судья Головатый израсходовал денежные суммы за проданных волов под Измаилом. Или: из одной пятой добычи соли, поставляемой казаками, часть присваивается старшинами, кто должен прекратить эти махинации.

Представители администрации всячески выгораживали и обеляли действия ее чиновников. По возникшему щекотливому вопросу о 30 тысячах рублей, предназначавшихся семьям погибших казаков, Котляревский прислал из столицы расклад, призванный успокоить людей. Из этой суммы, мол, Головатый 6 тысяч рублей истратил на изготовление колоколов для казачьих церквей, остальные предоставлены на устройство Лебяжинской монашеской пустыни, за их расходованием и надо проследить. И ни звука о произволе в отношении вдов и сирот, лишении их целевой материальной помощи.

Понуждения казаков к даче свидетельств против участников бунта вызывали резкий протест. В один из январских дней 1798 года в Нижестеблиевский курень прискакал на коне известный нам кущевский казак Прокофий Самарский. Он смело и безбоязненно призывал жителей:

— Никого не слушайте и не подписывайте никаких бумаг, ждите возвращения Дикуна, которого я благословил хлебом — солью.

В селении Сергиевском 23 февраля на первую седьми- цу Великого поста после богослужения прихожане плотной толпой обступили казака Чернолеса. Он держал в руках письмо из Екатеринодара и вслух зачитывал обращение его жителей ко всем черноморцам, чтобы они ходатайствовали перед комиссией об освобождении задержанных казаков.

Поток сообщений такого рода из разных мест нарастал с каждым днем и месяцем, недовольство сиромы и

малоимущего казачьего населения репрессивными мерами правительства приобретало все более широкий размах.

Однако машина преследований не останавливалась. В марте Вятский полк отправился к месту постоянной дислокации — в Тульчин. И сразу же следственную комиссию создали при Суздальском полку во главе с полковником Горемыкиным. Обскуранты из черноморской администрации снабдили комиссию всем тем же набором обвинений против участников бунта. Подпитка материалами шла за счет доносов всяческих сексотов.

В том же марте атаман Васюринского куреня, известный на всю Черноморию прохиндей Иван Тарановский доносил войсковому есаулу Гулику:

«В селении Васюринском жители делают весьма великое возмущение, собираясь в общество человек до 40… в доме казака Семена Дубовского не только в дневное, но и в ночное время. И он сочиняет им зловредные просьбы к дальнейшему умножению бунта».

Спустя ровно год после начала екатеринодарских событий — 22 июля 1798 года по войсковому граду и многим селениям разошлось письмо, ободрявшее и призывавшее всех честных людей стоять непоколебимо в защиту арестантов, их правого дела.

«Мы, городские жители, — говорилось в нем, — все равно держимся… с сиромахами и подписку дали всем городом арестантам, чтобы все дружно стояли». И призыв: «такая сплоченность нужна всем селениям».

Видимо, не без влияния воззвания и прямого участия горожан спустя неделю в Екатеринодаре произошло чрезвычайное происшествие, которое вогнало в дрожь правительственных чиновников. Стража проморгала или она откликнулась на просьбы затворников, но в ночь на 1–е августа из карасунских ям, совершив подкоп, бежало несколько казаков — бунтарей. Это вызвало огромный переполох у начальства. Сюда была срочно занаряжена поисковая группа с целью обнаружения беглецов или отыскания их трупов, поскольку лаз из ямы выходил наружу под водой и при пользовании им могли быть утопленники. Фиксируя это событие, журнал войска за этот день пополнился записью: «По Екатеринодару учинить повальный между жителями обыск». Далее излагалось требование проверить, «не знает ли кто об утопленных в речке Карасуне казаках».

История не донесла до нас результатов «повального обыска». Но можно себе представить, сколько волнений вызвало у екатеринодарцев описанное событие.

Отреагировало на него и начальство. Только иным способом. Усилением конвейера вызовов, просеиванием через сито следствия новых партий казаков. 31 августа Кордовский самолично отправил в следственную комиссию казака Пластуновского куреня Федора Лубяного, у которого обнаружилось письмо с призывом «к возмущению» черноморцев, писанное щербиновским казаком Дмитрием Комиссаренко. Ретивый служака констатировал:

«А при том уже есть таким ухищренным образом семнадцать селений подговоренных, да еще… в правительство доставлены две такие возмутительные бумаги, неведомо кем спущенные».

Из Санкт — Петербурга Котляревский в те дни бил челом новому командующему Кавказской оборонительной линией графу Ираклию Маркову, чтобы тот содействовал скорейшему завершению следствия и преданию суду бунтовщиков, дабы предотвратить брожение в умах остальных черноморцев. И Марков уверял партнера, что все в порядке, следствие заканчивается, для придания ему более высоких темпов к даче показаний надо всех упрямых «принудить законным порядком», читай — путем пыток. И пытки велись — в Екатеринодаре и в Санкт — Петербур- ге. Потолок их поднимался все выше.

Но тот же граф Марков, ратовавший за ужесточение дознаний по бунту, едва более детально разобравшись с его истоками, в письме на имя царя от 26 апреля 1798 года высказывал иные суждения. Тот «беспорядок», по его словам, который случился в Екатеринодаре «по обстоятельствам дела не оказывается бунтом, а только следствием частичного неудовольствия прибывших из персидского похода казаков». И прямо предъявил счет войсковым начальникам за то, что они не уделили внимания походни- кам, не пошли навстречу их нуждам.

«От… невежества и грубости их (старшины — А. П.) и произошел весь беспорядок, названный тогда бунтом», — докладывал царю Марков.

Граф просил его смягчить участь двухсот подследственных, они, мол, еще не раз покажут свою верность и усердие в защите отечества.

Зато по отношению к Дикуну, Шмалько, Половому и Собокарю у него, как и раньше, не находилось снисхождения.

Год 1798–й завершался, а судебное дело не просветлело у «законников» ни на йоту. Еще в его начале войско было лишено наименования «верных казаков черноморских», стало просто войском черноморским. Правительство только теперь опомнилось и предъявило иск бывшему таврическому губернатору Жегулину на оплату его задолженности войску в сумме 15 тыс. рублей. А он тем временем уже сел в такое же служебное кресло в Белорусской губернии.

Укрывшийся в столице Котляревский слал уйму писем своим подопечным старшинам. И даже отечески их журил. Наставлял: чтобы арестованные даром хлеб не ели, их надо заставить рыть «городскую канаву», то есть возводить ров вокруг крепости. Если уж искать пользу в его метаниях по Санкт — Петербургу, то, по — видимому, следует признать целесообразность лишь ходатайства о коренной перестройке гавани для гребной флотилии на Тамани, пришедшей в ветхость, и строительстве новых судов, поскольку старые были все изъедены червями. Его же два визита в Святейший Синод по делам будущей Лебяжинской монашеской пустыни мало чего могли принести простым смертным, разве что возврат в связи с этим бывшей церковной библиотеки Запорожской Сечи представлял интерес для всех слоев казачества.

Великое неустройство, боль и печаль черноморцев усугубились и двумя памятными тяжелыми событиями, происшедшими у их соседей — грузин, армян и азербайджанцев. Лишь слегка потрепанный русскими войсками Ага- Мохаммед — хан после их ухода в 1797 году повторил свое опустошительное вторжение в Закавказье, разграбил Ка- рабагское ханство. К счастью, в Шуше этот изверг был прикончен своими нукерами, не снесшими его издевательств. А в 1798 году в Телави умер грузинский царь Ираклий II, друг и союзник России. Не воспользовался бестолковый Павел I благоприятной ситуацией тех двух лет на Кавказе. Зато с яростной страстью крушил «крамолу» в Черномории, ослабляя тем самым на юге оплот государства.

Император не забывал, кого он упрятал в глухой каземат. Находясь в зимнем дворце, нередко мелкими шажка

ми кружил по паркету, потом останавливался, как вкопанный у окон, выходящих к Неве, к Петропавловской крепости. Задумывался: сколько времени истекло, а по делу казаков толком никто ему не докладывает. Звал генерал- адъютанта графа Ливена и начинал допытываться:

— Что нового по казакам?

Вальяжный генерал и кавалер определенного сказать ничего не мог, оперировал весьма скудными фразами:

— Да пока все то же, ваше величество.

— Так вы узнайте в военной коллегии.

— Узнавал — с. У Лемба по этому делу нет новостей.

Взрывной до сумасбродства Павел I однажды поставил

на ковер коменданта Петропавловской крепости, зеленого девятнадцатилетнего юнца, генерал — лейтенанта и кавалера князя Сергея Долгорукова. В напудренном парике, в камзоле, перекрещенном лентами и всякими висюльками, царь походил на суетливого зверька, способного выпустить из своих рукавов маленькие, но цепкие ногти. Отрывисто, резко спросил:

— Сидят еще у вас шароварники?

— Сидят, — автоматически лепетнул комендант и тут же спохватился, не зная о ком речь. Задал вопрос: — Это вы о ком, государь!

— О тех, у кого шаровары широкие, о казаках.

— Понимаю, понимаю. Ведем допросы.

— И сколько они будут продолжаться?

— Трудно сказать, — признался Долгоруков. — В деле все так запутано, что до истины не доберешься.

— Добирайтесь, — мрачно изрек Павел I, утратив желание продолжать разговор.

Год 1799–й по следствию в Екатеринодаре начинался в таком же духе и исполнении. Мученики Петропавловки Дикун, Шмалько, Собокарь, Половый, еще десять их собратьев, узники карасунских ям изведали целую бездну унижений и страданий, а впереди им готовила судьба не менее жестокие испытания.

— Проклятье всем извергам, — в отчаянии заявил после очередного допроса Осип Шмалько друзьям по несчастью, — кто так терзает и мучает народ.

Приподнявшись с нар и громыхнув ножными кандалами, бледный, обросший бородой Федор Дикун с горьким сожалением произнес:

— Мы ведь и раньше знали, что паны — страшные

кровососы и нрав у них звериный. А все‑таки обманывали себя, надеялись, будто они снизойдут к нашим бедам. Напрасная иллюзия.

С иллюзиями распростились и все единомышленники Дикуна в Черномории. К возвращению атамана Котляревского в Екатеринодар в канун 1799 года судебно — следствен — ная комиссия посадила в ямы на Карасуне более 180 человек. На каждого из них собирались данные, кто как проштрафился и какого поведения был до ареста. Горы бумаг уже превышали Монблан, а их накоплению конца не виделось.

Вырвав из строя массу людей, атаман теперь рад был пополнить войско бродягами, о чем по приезде домой ходатайствовал перед Павлом I. Тот на зачисление в войско прибывающих старшин согласился, а относительно бродяг обнадежил: «вопрос апробируется». Несколько раньше в персональном рескрипте предупреждал: в войске «никаких перемен не делать». Значит, заточенных в ямы не отпускать, раскручивать дальше следственный процесс, даже приблизительно не определяя сроков суда. Его продолжению, лучшим связям со следственной комиссией по замыслу атамана должна была служить замена некоторых чиновников в правительстве, подмочивших свою репуга- цию. Как неграмотные из него удалялись армии майоры С. Гулик и К. Белый. Вместо них в аппарат зачислялись грамотные капитан Животовский и поручик Порывай, которые поручения атамана по сыску бунтовщиков осуществляли более ретиво.

Кроме следственных неурядиц, Котляревского в печаль ввергали и иные обстоятельства. Вроде, например, таких, о которых он писал командиру Суздальского полка Глазову Е. Е.: на назначенные им выборы куренных атаманов казаки не идут, рекомендованных старшин бракуют, а ждут Дикуна и делегатов, самого же Котляревского называют «самозванцем и беглецом».

В январе — марте 1799 года по делу бунтовщиков имели место вспышки недовольства многих жителей Незама- евского, Джерелиевского, Васюринского, Березанского, Величковского и других куреней. Снова ходили по рукам тайные письма о неправомерности следствия и задержания казаков, открытые призывы к неподчинению войсковой администрации. И эти люди становились новой добычей для сыщиков. Одним из них был величковский старо

ста Максим Лоханец. Он принимал участие в составлении прошения Пузыревскому о провокационном поведении старшины на ярмарке 6 августа 1797 года, деятельно боролся за передачу на поруки своих арестованных земляков, открыто осуждал все последующие действия правительства. И поплатился Лоханец за свою честность: он был схвачен и приобщен к разряду бунтовщиков. Незамаевец, участник похода Павел Гострик всем и каждому говорил:

— Облыжно обвиняют моих товарищей по походу. Бог накажет неправедных чиновников.

Какой‑то стукач подогрел страхи одиозного начальства и оно поволокло Павла в кутузку. Но и тогда смелый казак не отступился от своих убеждений.

— Пошли вы к черту, — кричал он в лицо своим притеснителям. — Я вас не боялся и не боюсь. Правда все равно возьмет верх.

В селении Джерелиевском особое непокорство проявлял казак Андрей Камышанский. Он неоднократно доводил до белого каления куренного атамана Якова Каракая тем, что призывал земляков к поддержке арестованных походников. С той же целью разъезжал по соседним селениям.

— Вот я тебя упеку в карасунскую яму, — грозился Каракай. — Тогда узнаешь, почем фунт лиха.

— А может, сам туда попадешь, — откровенно дерзил ему молодой джерелиевец.

Однажды посреди степи на Андрея была устроена целая облава, ему пришлось отказаться от очередной агитационной поездки по селениям, бросить лошадь, а самому скрыться. Не поймав возмутителя общественного мнения, начальство конфисковало его коня, передало животное подпоручику Филоновичу, зачислив «в число казацких лошадей».

В Васюринском курене за права пострадавших казаков с исключительным мужеством боролись участники похода Прокофий Орлянский и его брат Василий Орлянс- кий, опиравшиеся на поддержку большинства своих земляков. А среди них наибольшей активностью отличались Никифор Чечик, Кондрат Жома, Иван Ковбаса, Степан Кравец, Кузьма Черный и другие походники — сиромахи, не однажды побывавшие на допросах в следственной комиссии. Кое‑кто из них отведал и «комфорт» карасунских ям. Таскали на дознания и домовых казаков, в том числе Кондрата Кодаша.

Так закончившееся поражением движение сиромах во главе с Дикуном вызвало бурный всплеск общественного сознания, прибавило трудовым массам сил и энергии в борьбе с социальной несправедливостью. Что там трудовым! Некоторые священники объявили бойкот фальсифицированному следствию и произволу над казаками. Весьма оригинально выражал свой протест духовный пастырь, джерелиевский священник Максим Дубицкий, который, по определению атамана Котляревского, помогал «развращаться казакам».

По существу этот батюшка повесил на церкви замок. В торжественные церковные дни в храме богослужения не отправлял, веру во всевышнего утратил. 21 апреля 1799 года ему требовалось принимать прихожан ко всенощному бдению, отслужить литургию и молебен со звоном, а он полностью это торжество проигнорировал.

И когда по этому и многим другим случаям дотошный пономарь Никифор Кравченко намерился направить жалобу протопопу Роману Порохне, раздраженный его си- кофанством Дубицкий заявил:

— Пиши. Только потом принеси сюда свой пасквиль, я его как следует испачкаю, в таком виде и вручай протопопу.

Находясь в Екатеринодаре, вольнодумный батюшка на вопрос: читал ли он книгу «Путь к спасению», убежденно ответил:

— Я читал десять заповедей, данных Богом пророку Моисею. А тот, кто придумывает такие книги, как «Путь к спасению», — сукин сын.

Бунтарь в рясе лишился сана и был изгнан из Черно- мории с предписанием, чтобы сюда никогда заезжать не дерзал.

Насколько здраво, по — человечески оценивались екате- ринодарские события июля — августа 1797 года простыми людьми, настолько бездарно, пристрастно трактовали их представители власти. Более того, по многим фактам они выглядели просто профанами. В апреле 1799 года для следственной комиссии понадобились разъяснения по некоторым вопросам. И что же? Вот отдельные образчики тупоумия войскового правительства:

Вопрос. Давал ли князь Потемкин войску во время войны с Турцией 120 волов и 700 четвертей провианта, если да, то как ими распорядился Антон Головатый?

Ответ. Сие правительство знать не может.

Вопрос. Оставался ли войсковой провиант после роспуска казаков на заработки и был ли он продан?

Ответ. Правительству сие неизвестно.

Вопрос. Раздал ли Головатый деньги казакам, выделенные на персидский поход?

Ответ. Правительство не сведуще.

И дальше в столь же беспомощном стиле, хотя обвинительных тирад по адресу походников правительство произнесло бессчетное множество раз.

Май — июнь для правительства оказались месяцами настоящей паники. По всей Черномории распространились слухи о решительном настроении казаков — идти на Екатеринодар, силой освобождать заключенных и разгонять обанкротившееся правительство. Осведомители сообщали, что в низовьях Кубани, в районе Полтавского куреня и Ольгинского кордона сосредоточилось более тысячи человек, готовых двинуться в поход. Котляревский затеребил генерал — майора Е. Е. Глазова:

— Приведите полк в боевую готовность, не то всем нам будет плохо.

Жаль. В урочище Понура движение освободителей приостановилось, а затем и распалось. От каждого селения в нем осталось всего по 5–6 человек. Это окончательно сорвало задуманную операцию. И все равно правительство как огня боялось малейшего признака смуты. На

5 июня назначалась ярмарка. Она обставлялась такими строгостями, будто это было не раздолье народного духа, а какое‑то замордованное действо. Так и предписывалось: исключить возможные сношения арестованных с участниками ярмарки, «учредить всевозможные осторожности».

Эффект разорвавшейся бомбы произвело перехваченное в Ставрополе письмо каневского казака Семена Волги и его товарища по поездке Якова Заколоденко на высочайшее имя о злоупотреблениях войсковой старшины Черномории. Оба отправились туда вроде бы по рыбным торговым делам, а в действительности — тайно отправить прошение царю, составленное из‑за неграмотности не ими самими, а оружейным мастером Аникеем Шелаевым. О, черноморцы выдали громкий обличительный документ! В 29 его пунктах они многое повторяли из прошения «персиан», но еще больше сказали от себя, какой гнет и насилия творит старшина над сиромахами и всеми простыми казаками. Правда, нет

ли, но они письменно свидетельствовали, каков гусь Котляревский — «самопроизвольно без малейшей винности кузнеца Андрея Пхина своими руками оглоблею бил, а потом в кузнице, разжегши довольно шину, своеручно оного кузнеца пек, от чего оный до суток помер».

Наслушавшись и начитавшись показаний, убедившись в обоснованности многих обид казаков, следственная комиссия была вынуждена заняться неблаговидными делами некоторых старшин. Более ста пятидесяти из них, в том числе Гулику, Кордовскому, Чернышеву, Васюринце- ву и другим выезд за пределы города воспрещался до выяснения всех обстоятельств по делу о бунте и на случай вызова в комиссию.

К тому времени арестованных насчитывалось 199 человек. Арестанты в остроге изнывали от солнечного пекла и мокли от дождя, мерзли от холодов, даже комиссия не выдержала и призвала правительство к «человеколюбию». Новый куратор войска Черноморского генерал — лейтенант Карл Кнорринг представил царю соображения о переводе следственной комиссии во главе с Глазовым и всех подследственных в Усть — Лабинскую крепость, где для них отыскалось казенное помещение. В рескрипте Павел I начертал «перемещение сие я велю сделать». И потребовал бдительности и осторожности при переводе в новое место. А как же! Он продолжал видеть в несчастных мучениках своих опасных врагов.

С июля 1799 года арестанты содержались в Усть — Ла- бинской крепости. Там же работала и комиссия. Кнорринг глаз не спускал, как все там делается. Поначалу казаки содержались вместе с уголовниками. Однажды, воспользовавшись любезностью урок и их деревянными колодками, хлопцы устроили в остроге столь дивный перестук деревяшек и голосовое его протестующее сопровождение в адрес начальства, что Кноррингу стало известно о сем сразу же при вступлении в должность инспектора по инфантерии. И он отдал распоряжение, которое вообще блокировало общение узников с кем‑либо. Отпрыск иноземного происхождения хотел, чтобы в Усть — Лабинской крепости «отнюдь не было позволяемо содержащимся под караулом черноморцам иметь из своих черноморцев же кашеваров, хлебопеков и других услуг». Требовал не щадить «подсудимых, как нарушителей общего покоя». Их контингент подскочил до 222 человек.

В Усть — Лабинское узилище доставили «для возки воды… и дров… две сороковые бочки и четыре пары волов с людьми», несколько ушатов, решет, ведер, параш и иных бытовых принадлежностей. Тюрьма крепко утверждалась на земле усть — лабинской. В сентябре асессор, майор Федор Бурсак, будущий атаман войска, привез в тюрьму несколько ящиков свечей стоимостью 100 рублей и, войдя к заключенным, горестно и ободряюще произнес:

— Освещайте, хлопцы, свою обитель, а то вы тут совсем ослепнете.

Коптилки‑то засветили, но с наступлением холодов в тюрьме не оказалось дров для отопления. Люди стали дико мерзнуть. И лишь 20 декабря сотник Логозин доставил сюда 40 кубометров дров, в получении которых и расписался плац — майор капитан Веденяпин.

Но даже частичные улучшения в содержании заключенных нисколько не облегчали их участь. Люди не могли примириться со своим положением, с отнятой свободой, они страдали физически и морально. Душевные терзания становились невыносимыми. С первых же дней арестной эпидемии полнился мартиролог умерших казаков. За весь период следствия до суда не дожило 55 человек. Особенно опустошительными потерями сопровождались последние месяцы следствия. «Умер подсудимый казак куреня Дядьковского Семен Савранский, будучи одержим болезнью», «умер казак Кузьма Белый по приключившейся болезни», а вот групповая констатация: из числа подследственных умерли Осип Стукаленко, Федор Правда, Федор Шум, Клим Нагорный, Иван Папот по той же причине,'«будучи одержимыми болезнями». Из жизни уходили по преимуществу молодые люди 20–30 лет, реже — среднего возраста. Сколько бы они могли принести пользы войску и государству! Увы, чудовищная месть власть имущих безвременно сводила их в могилу.

Бунт черноморцев ярчайшим светом высветил окончательно и бесповоротно рухнувший каркас, на котором зиждилось мнимое единство Запорожского, ныне Черноморского казачества. Классовое расслоение на богатых панов, середняцкую массу и бедноту — сиромах превратилось в необратимый факт со всеми вытекающими отсюда последствиями. Пусть войско не знало социального крепостничества, зато все прелести эксплуатации и гнета, жалкого существования голоты, процветания военной офицерской касты вымахнули здесь в мрачный букет.

Имущественное и социальное неравенство старшин и казаков наглядно выявлялось в ходе разбирательств по наследственному делу умершего атамана А. Головатого. Завещания он не оставил, как и до него «по нечаянности смерти» утонувший полковник Иван Великий. Между тем богатств атаману принадлежало много. Только на Украине в деревне Веселой у него имелось пахотной земли стоимостью 35000 рублей да неудоби — на 500 рублей. По ревизии 1795 года за ним числилось в работниках 49 малороссийских крестьян, из них — 26 мужчин и 23 женщины. Да на Кубани и Тамани успел обзавестись немалыми земельными наделами, хуторами, плотинами, мельницами, шинками по продаже вина, тремя рыбзаводами, двумя кирпичными домами с постройками, соляными лабазами, москательными и другими лавками. Неохватны были пространства, на которых выпасались его 510 голов крупного рогатого скота, 603 лошади, 342 овцы и козы общей стоимостью 15500 рублей. Вывод делался такой: «Всего получится на сумму 215 тысяч рублей». Не бедно жил помещик Головатый!

Его уже не было в живых, а дворецкий, поручик Гуртовой, хорунжий Ожегольский, казаки Федор Передерий и Кирилл Джерелиевский, пастух Иван Бойко и другие слуги продолжали работу на своего патрона. Но, видимо, уже без должного рвения, кормов на зиму заготовили недостаточно.

И не случайно однажды в суровую зиму 1799 года к командиру 16–го егерского полка Носакину в теплую штабную хату примчался интендантский офицер и, волнуясь, выпалил:

— Господин полковник и кавалер! Стряслась беда.

— Какая беда? — прервал его Носакин. — Говори толком, что случилось.

— Да головатовский скот разбил стога сена и наполовину их сожрал.

Рассвирепевший полковник сочно выругался:

— Растуды их туды. Так нашим лошадям и корма не останется.

Поехали санками в степь на место происшествия. Но близко к стогам изголодавшийся головатовский скот «в рассуждении большого снега и жестокой стужи, будучи от такой бескормицы голодный, в алчности на людей бросался и рогами отгонял от себя прочь».

Пришлось ограничиваться визуальным определением

потравы в две тысячи пудов. Полковые запасы значительно опустошились.

Из имущества атамана «наступательно» вырывала лакомые куски его бывшая невестка Екатерина Головатая. Катька — шельма знала — ведала, за кого выскакивала замуж: уж больно завидный женишок сыскался, отец — батюшка у него был при большой власти, да и сам Сашка Головатый уже ходил в офицерском чине, по заграницам помотался. Оттого азовская деваха не упустила момент, только познакомившись, быстро охомутала молодца, а через каких- нибудь полгода спровадила его в далекий «персидский поход». Теперь же по возвращении он вскорости от пережитых волнений скончался, она же осталась при деле и при теле, ей лишь недоставало для себя и нового любезного спутника Мухина головатовского наследства. И она билась за него, как тигрица. Даже ордена своего бывшего тестя Антона Головатого пыталась утаить и присвоить, похоже, с целью последующей выгодной продажи. Под ее напором правительство отписало ей немало добра. Сто тысяч рублей и большое количество различных ценностей достались сыновьям Головатого, причем один из них, поручик, именовался теперь как Андрей Самойлов.

Впрочем, не одна Катька Головатая загорелась стремлением воспользоваться моментом и капитально прибарахлиться. У потонувшего в водах Каспия черноморского полковника Ивана Великого имущество наследовала его неграмотная жена Екатерина Великая. На ее беду у покойного полковника объявился родный брат, титулярный советник Петр Губарев, заявивший о своем праве наследования братнего капитала. И пошло — поехало сутяжничество.

Губарев вошел в войсковое правительство с ходатайством о разделе достояния Великого, указывая, что Ивана гак назвали запорожцы при его вступлении в Сечь, в действительности же он Губарев, его родной брательник, сам Бог повелел ему получить свою долю после смерти казачьего полковника.

Из денежных сумм наследства Головатого определенную часть пришлось повернуть на погашение долгов. Скажем, такого характера. Казак куреня Васюринского Иван Гаврюшин, хорошо знакомый Федору Дикуну, пять лет проработал в головатовском хозяйстве конюхом. В своем письменном ходатайстве батрак писал, что за все это вре

мя он получил 77 рублей 75 копеек, вследствие чего «остается крайне обижен» и просит полной выплаты жалования. Ему и выдали еще 47 рублей 25 копеек.

Полюса богатства и бедности — главная причина возникшей смуты. И чем дальше, тем больше проявлялась полярность интересов верхушки казачества и рядовой массы. Это с исключительной силой демонстрировал затянувшийся следственный процесс по бунту 1797 года.

Век восемнадцатый завершался. У войскового правительства было, конечно, немало неотложных забот. Возникали трудности по кордонной страже в связи с нарушениями границы протурецки настроенными горскими племенами, все еще приходилось отписываться перед санкт- петербургским правительством о непричастности черноморцев к захвату пяти тысяч баранов в районе Лабы.

Началось строительство новой флотилии на Тамани и гавани для нее, уже были заготовлены и доставлены по Волге и Дону 3 тысячи бревен для возведения войскового собора. Дабы угодить царю, Котляревский затевал основание в его честь селения Павловского в Фанагории с приглашением туда людей на жительство со всей округи. Кубань и Тамань пережили сильное землетрясение 5 сентября 1799 года, когда в Екатеринодаре «строения с треском поколебались», в Азовском море, в 150 саженях от старого Темрюка на глубоком месте учинился «большой звук», а потом «сильный и ужасный гром» и «выдуло со дна моря на верх воды земляной большой курган». Посмеивались над Котляревским молодые старшины и чиновники, которым он своим приказом запрещал носить шляпы, трости и т. д. Немалую энергию направлял он на продолжение строительства Лебяжинской монашеской пустыни…

Жизнь в войске текла своим чередом. У одних куча неприятностей по «персидскому бунту». А у других ни тебе тревог, ни тебе забот, как, например, у переясловского казака Ивана Водолаги. Подгулял крепко черноморец и, возвращаясь ночью во хмелю из честной компании, по ошибке забрел в чужую хату, открытую настежь от летней духоты. Не соображая, где находится, с грохотом в темноте опрокинул наземь громоздкую домашнюю утварь, да и самих спящих на соломе домочадцев чуть не подавил. Спросонья, от неожиданности, кто‑то из них дурным голосом завопил:

— Караул! Убивают!

Задержали голубчика — и к куренному атаману, а тот упрятал его в кутузку. Длительное время велось разбирательство. Незадачливый выпивоха в ноябре 1798 года был приговорен к битью кнутом и «терзанию левого уха», а заодно и к высылке в «украинные города».

Но что бы ни делалось в войске, что бы ни совершалось — всему окраской и знамением оставалось ожидание суда над бунтарями, великое брожение умов казацких. В каждой хате и землянке, среди забродчиков на рыбной ловле, среди несущих свою очередь на кордонах ежечасно возникали разговоры на тему, волновавшую всех и каждого.

— Хоть бы скорее все это кончилось, — такую фразу можно было услышать от Изрядного источника до Керченской переправы, от Копыла до Кущевки.

В то время, когда Черноморию продолжали сотрясать внутренние неурядицы, ее лучший почитатель и покровитель князь А. В. Суворов — Рымникский находился далеко за рубежами России. Выдающийся полководец не столько в интересах государства, сколько в угоду союзникам Павла I на просторах Италии со своими чудо — богатырями громил вторгшиеся наполеоновские полчища. Как всегда о своих победах доносил сжато. Вроде такой реляции:

«Убито в сражении французской армии 10 тысяч человек с уроном с нашей стороны 700 человек».

Морские орлы флотоводца Ф. Ф. Ушакова в ту же пору изгнали захватчиков с Ионических островов и помогли тем самым рождению первой свободной территории Греции — республики семи островов с центром на острове Корфу.

Раздосадованный бесконечной канителью вокруг дела черноморцев Павел I, наконец, решился 10 августа 1799 года распорядиться об освобождении из Петропавловской крепости руководителей бунта и направлении их для суда непосредственно в самом Черноморском войске. Царь требовал ускорить рассмотрение дел заключенных в Усть- Лабинской крепости.

Даже беглое знакомство с «делом» бунтарей — черномор- цев со слов своих вельможных сановников, отнюдь не склонных доискиваться полной истины, подвигло императора Павла I лично вторгнуться в, казалось бы, мелкую тяжбу между сиромой и старшиной по поводу добычи осадочной лиманной соли и ее дальнейшего употребления.

Император увидел, что после хлеба это такой продукт для казачьих семей, что тут действительно нечестная старшина буквально ставила малоимущий люд на грань выживания. Оттого он издал особый рескрипт, запрещающий на целый ряд лет в Черномории торговлю солью выше 5 копеек за фунт.

Но улита едет, когда‑то будет… В августе комплект арестованных в Усть — Лабе составлял 199 человек, потом их было еще больше. И лишь на новый 1800 год в тюрьме задерживалось 24 обвиняемых. Остальных пришлось отпустить по домам.

Сознавая, что дальнейшее пребывание в следственносудебной комиссии не сулит ничего, кроме бесчестия, асессоры Григорьевский и Бурсак порознь друг от друга обратились к генерал — майору Евграфу Глазову с одинаковой просьбой:

— Разрешите отбыть в Екатеринодар на празднование дня Рождества Христова.

— Поезжайте. Только через пять дней возвращайтесь назад, — напутствовал председатель комиссии.

Уехали и — не возвращаются. Глазов забил тревогу перед Котляревским:

— Не принимайте от них никаких отговорок, присылайте сюда, даже если они были больны.

Спустя пять дней после своего послания 19 января 1800 года Глазов получил ответ Котляревского:

«Как уже я его императорским величеством от службы уволен, а на мое место заступил по высочайшему именному повелению подполковник Бурсак, то он для окончания в комиссии дела вчерашнего числа в Усть — Лабу отправился». О Григорьевском он писал: не может приехать, тяжело болен. Самый въедливый следователь свалился с ко- пытов — так прочитывалось между строк Котляревского.

Назначенный по указу царя от 22 декабря 1799 года на должность атамана Ф. Бурсак, немало потрудившийся в следственной комиссии, в первую очередь подтолкнул решение вопроса по предъявленным обвинениям старшинскому корпусу. Так, 31 января 1800 года родился документ, можно сказать, об ангельской кротости подполковников Гулика, Чепеги, Бурноса, майора Еремеева, протопопа Порохни, всех куренных атаманов, абсолютного большинства офицеров. По делу они виновными были не найдены «и потому от суда учинены свободными».

В отношении некоторых других вывод делался иной в расчете на предъявление товариству и высшему начальству козлов отпущения:

«А подполковник Чернышев, подпоручик Кравец, сотник Черкащенко и хорунжий Холявко оказались в некоторой винности. То имеют оставаться они до воспослед- ствования по сему делу конфирмации в крепости Усть- Лабинской под арестом».

Предусматривалось провести судебный процесс после прибытия из Санкт — Петербурга зачинщиков бунта. А пока в Усть — Лабинской тюрьме от перенесенных голода и холода, унижения человеческого достоинства, нервных стрессов продолжали умирать люди. Только за один день —

6 февраля 1800 года было зарегистрировано пять смертей. Отдали Богу души Герасим Бессараб, Петр Порохня, Абрам Щербина, Трофим Коливой и Ерофей Колпак, через несколько дней — еще трое казаков. Затем еще и еще. В общем итоге, как уже говорилось, в застенках следствия до суда погибло 55 казаков. Это — почти одна десятая часть к тому числу потерь, что понесло войско в ходе безрезультатной персидской экспедиции.

Тем, кого ожидал суд, грозили суровые наказания. О степени их жестокости можно составить представление хотя бы по одному примеру. В соответствии с усилившимися при Павле I муштрой и палочной дисциплиной один из черноморских казаков — Савва Таран в 1798 году за обычные нарушения воинского порядка подвергся беспощадному наказанию сразу по нескольким статьям воинского устава. Он присуждался по 13, 95, 189 артиклам глав четвертой, двенадцатой и двадцать первой к битью «вплоть до смерти» и вырыванию ноздрей, ссылке «в вечную работу на галеры».

Не приведи господь попасть было в эту свирепую пору в немилость к так называемому Закону!

…И пришел день, и пришел час, когда заскрипело ржавое железо тюремных дверей, за которыми уже более двух лет томились Федор Дикун, Осип Шмалько и их товарищи. Уполномоченный офицер объявил им от имени правительства:

— Собирайтесь в дорогу. Вас отпускают на свободу.

— Надо понимать насовсем? — задал вопрос Федор, хорошо понимавший, что в действительности ожидать этого невозможно.

— Нет, — отрезал офицер. — В войске вас будут судить. Из Петропавловки уходило тринадцать узников. Четырнадцатый, Яков Калибердин, не дождался царского рескрипта, умер под следствием, никто из оставшихся в живых его соратников не знал, где были схоронены останки их единомышленника.

Для сопровождения черноморцев в длинный путь отправлялось два офицера, одному из которых генерал — про- курор А. Беклешов, еще не чуя своей скорой отставки, вручил засургученный пакет с письмом к новому атаману войска Черноморского Федору Бурсаку. Ненадолго обласканный Павлом I государственный муж писал: «Милостивый государь мой!

По высочайшему его императорского величества повелению содержавшиеся в Санкт — Петербургской крепости Черноморского войска 13 человек казаков освобождены и отправлены при сем в их жилища. А как для препровождения их нужно было послать двух офицеров, то на проезд в обратный путь благоволите, милостивый государь мой, снабдить таковых от себя прогонными деньгами».

За изысканно вежливой формой обращения к атаману маскировался мелкий меркантилизм представителей государственной власти, во всех иных случаях не слишком‑то оберегавших казну от лихоимцев.

На обратной стороне письма за подписью коллежского асессора Ивана Абросимова давался список «освобожденных» казаков:

Федор Дикун Никита Собокарь Ефим Половый Осип Швидкий Степан Калина Прокоп Чуприна Осип Шмалько Гаврил Шугайло

С зачинщиков бунта сняли ножные кандалы, заменили тюремную одежду на свою собственную, в которой они прибыли в Санкт — Петербург. После кратких сборов оба сопровождающих офицера явились на булыжный плац Петропавловки, куда им вывели черноморцев. Зимний день белизной снега слепил им глаза, отвыкшие от яркого света в тюремных камерах.

Илья Любарский Григорий Панченко Степан Христофоров Сергей Малиновский Алексей Маловецкий

— Пошли, ребята, — как‑то устало, совсем не по — воински обратился к черноморцам старший офицер. — Нам ехать да идти много придется.

Котомки были у всех за плечами, часть вещичек находилась в санях. Жалкий кортеж двинулся в путь. На выходе с окраины Санкт — Петербурга по совету друзей Федор Дикун решил уточнить маршрут у своих провожатых:

— Каково направление нашего движения?

— На юг, в сторону Екатеринослава.

— Почему не на Ростов — Дмитриевский?

— Надо же вас предъявить новороссийскому генерал- губернатору, — объяснил ответственный провожатый. — Из Екатеринослава направимся на Тамань и дальше к Ека- теринодару.

Кто‑то уронил тяжкий вздох:

— Ничего себе путь — дороженька.

Другой сказал не менее удрученно:

— К судебному бесславию.

А третий добавил:

— Неправда. Любой приговор над нами умножит нашу честь и славу у потомков.

Вот с таким настроением встретила группа Дикуна свою предстоящую участь. До Екатеринослава добирались в самые морозы и метели. И только на подходе к столице Новороссии черноморцам пришлось преодолевать оттепель- ное бездорожье, морось и слякоть. Военный комендант Екатеринослава разместил прибывших в одной из казарм гарнизона.

— Двое суток на отдых, — передали его распоряжение. — Затем группе приказано следовать в Берислав.

Кто приказал, не было сказано, но и без того путники знали: доверенный царя граф М. В. Каховский. Он‑то и вызвал на следующий день сопровождающих офицеров и предводителя недовольных казаков Федора Дикуна для беседы. Интерес разбирал пожилого сановника, в прошлом боевого генерала: кто таков Дикун да почему посмел он учинить смуту в Черноморском войске.

Представительный барин в добротном мундире предложил офицерам стулья у стен, а Федора усадил за приставной столик, примыкающий к его большому кабинетному столу, уставленному затейливым чернильным прибором, медным подсвечником и иными принадлежностями.

— Ну как, из черноморцев, — с простоватым видом спросил хозяин кабинета изможденного молодого казака, — никто не отстал в дороге?

Уже немало времени Дикуну нездоровилось, у него запали щеки на лице, заострился прямой нос, глуше стал голос. Но, стараясь не показать свою слабость, четко ответил с определенным намеком:

— Все на месте. Никто не отстал и никто не убежал. Можно не беспокоиться.

Хотя последние слова пришлись не по вкусу Каховскому, но он своего неудовольствия не показал. Все в том же доброжелательном тоне задал другой вопрос:

— Как же это вы, батенька, решились на бунт?

В согласии со своими показаниями в Петропавловской крепости Дикун пояснил:

— С нашей стороны не было никакого бунта. Мы прошение подали — только и всего. А старшина нас стала преследовать. Тогда и казаки дали им достойный отпор.

На эти доводы мало что могли возразить санкт — петер- бургские крючкотворы, в тупик поставили они и Каховского.

— М — да, — протянул он неопределенно, а потом сказал: — Но все равно у вас дело незавидное.

— Так его для нас сочинить постарались, — смело заявил Федор.

— Это ты зря, — начал урезонивать его Каховский. — Видите, какое послабление вам устроил великий государь, из тюрьмы вас отпустили.

Хотел Федор в лад ему ответить: «отпустили в другую тюрьму», но воздержался, на императора он замахиваться не стал, результат мог ухудшиться еще больше. Промолчал, ничего не сказал.

— Что ж, — подводя говор к завершению, сказал Каховский, — идите с Богом домой, просите у него смирения души.

Как много позднее написал поэт: и пошли они солнцем палимы — так вот и черноморские бунтари отправились мерить новые версты. Только солнце их не палило, оно лишь слегка поворачивало на весну, да и то в отдельные последние дни. По календарю продолжалась еще зима и она давала о себе знать.

Ко всему, что пришлось пережить Дикуну за последние годы — к нему привязалась еще и простуда. Кашель

буквально не отпускал казака, у него часто подскакивала высокая температура. Но надо было двигаться вперед, и черноморец наравне со всеми стойко выносил путевые невзгоды.

Вступив на бериславскую землю, Федор Дикун вспомнил, как он впервые прошел по ней вместе с переселенческой партией 3. Чепеги, как хоронили здесь старого кобзаря Кромполю, какой тогда представала перед ним милой и впечатлительной Надия Кодаш. Видения почти восьмилетней давности и нынешнее его положение болью отозвались в сознании молодого казака, он тяжело вздохнул и шепотом промолвил:

— Никто не знает, что будет с ним завтра.

Берислав встретил дикуновскую группу промозглой

февральской сыростью. Шла она от Днепра, из низких нахмуренных облаков, из самой земли, пропитанной дождями. Место знаменитое. Когда‑то здесь у острова Товани вблизи Каховки стояла турецкая крепостца Кизи — Керма- ни (Ислан — городок), много через нее турки и крымские татары провели колонн невольников и невольниц с Украины и южно — русских земель. Для блокирования прохода по Днепру в его узком, в 500 шагов, месте казачьих «чаек» с запорожскими вольными молодцами, не раз трепавшими во время своих набегов сынов Магомета, владетели Кизи — Кермани протянули от берега до берега железные цепи. Но и они не помогали: сечевики все равно прорывались на простор в низовья Днепра.

В 1696 году Петр I отвоевал у турок крепостцу. Она и стала затем исходным началом развития города Берисла- ва, или Борислава. Здесь была налажена мощная переправа через Днепр: на перевозке чумаков с обозами и иных путников действовало 70 больших баркасов. Этим транспортом пользовались и черноморцы при переселении на Кубань.

Историю возникновения Берислава Федор Дикун узнал давно. Теперь же на постоялом дворе он слушал ее в переложении хлопцев, стремившихся хоть как‑то отвлечь его от хвори, значительно ухудшившей настроение их вожака.

— Рыцарские времена старой Запорожской Сечи, — с трудом поддерживая беседу, произнес Федор, — канули навсегда. Нам иная доля досталась.

В тот поздний февральский вечер у Дикуна с каждым

часом затруднялось дыхание, полыхнувшее крупозное воспаление легких нагоняло высокую температуру, отчего у больного уменьшились шансы на выживание. И Федор почувствовал это. Экскурс друзей в историю Берислава он незаметно перевел на свое последнее откровение перед неминуемым исходом.

— Меня терзали и терзают думки, — едва слышно произносил он свои признания, — в чем мы ошиблись, почему такой жестокой оказалась наша судьба. И я нахожу ответ только в том, что мы, сиромахи, во сто крат честнее и благороднее, чем наши притеснители. У них давно в груди не сердце, а замшелые камни, вместо Бога они поклоняются только золоту. И веры им быть не может никакой. А мы, несчастные, сохраняли еще в себе веру в сильных мира сего.

На лбу у Федора появилась испарина, он умолк, затем тихо сказал:

— Никогда не верьте богачам. Они все заодно.

Он терял сознание, бредил. В какой‑то миг невнятно произнес:

— Надия…

Под утро его не стало. Ошеломленные и подавленные прощались с ним друзья по походу на Каспий, екатерино- дарской эпопее, казематному обитанию в Петропавловской крепости. Один из местных офицеров, осведомленный о личности умершего, убежденно заявил:

— Смерть для Дикуна — наилучший щит от дальнейших мучений.

Последующий путь группа черноморцев совершила без своего вожака. В Екатеринодар она вошла 10 марта 1800 года. В сопроводительном документе указывалось, что при ее следовании из Санкт — Петербурга в Фанагорию в составе тринадцати человек по дороге умер казак Федор Дикун. Прилагалась копия свидетельства:

«Казак Федор Дикун по приключившейся ему болезни сего февраля с 16 на 17 чис\о в городе Бериславе умер».

На казенной бумаге стояли печать, подписи должностных лиц — городского комиссара Левицкого и регистратора Чепурного, дата: 18 февраля 1800 года.

В пунктуальности и оперативности бериславских чиновников, составлявших документ, угадывалась не простая служебная исполнительность. Они осознавали: с какой яркой личностью он связан, какую величину представлял простой казак на излете своей молодой жизни.

Атаман Бурсак оформил документы на прием прибывших двенадцати черноморцев и исполнил предписание на выплату прогонных денег сопровождающим санкт — петер- бургским офицерам, выдав им 400 рублей из войсковых сумм. «Расчетливы, канальи», — выругался про себя атаман, адресуя свой гнев столичным сановникам.

Возможно, в чем‑то и содержалась правота того бе- риславского офицера, который узрел в смерти Федора Дикуна его спасение от новых непереносимых моральных и физических пыток. Ибо то, что дальше происходило с главными обвиняемыми, подтверждало самое худшее предположение.

Дикун и Шмалько как главные «зачинщики смятения», а Собокарь и Половый как первые их помощники в начале следствия обрекались на казнь через повешение, а остальных их ближайших сообщников предлагалось «бить кнутом и, вырезав ноздри, сослать в вечную работу на галеры».

В Усть — Лабинской тюрьме судебная комиссия прорабатывала массовое умерщвление через повешение 165 бунтовавших казаков. Двух казачат — подростков за участие в бунте хотели прогнать сквозь строй в тысячу человек с нанесением ударов шпицрутенами одному — восемь раз, другому — десять.

Царь не утвердил проект. Через два года выяснилось немало старшинских злоупотреблений, общий тонус наказаний рядовых казаков смягчился. И все равно относительно основных вожаков бунта царь остался отнюдь не милостив. Он приказал «Дикуна, Шмалько, Собокаря и Полового' высечь кнутом, поставить знаки и послать на крепостную работу в Сибирь, а прочих оставить без наказания свободными». Разумеется, без всяких компенсаций и реабилитаций, как будто их более чем двухлетнее заключение вообще ничего им не стоило.

Теперь Дикун сам ушел из жизни, до свершения над ним позорной процедуры приговора. Второй лидер движения за права сиромы Осип Шмалько тут же был водворен в Екатеринодарскую тюрьму и тоже до суда скончался. В начале ноября 1800 года публичной экзекуции подверглись Собокарь и Половый. Распластанные на «кобыле» — деревянной лавке — и накрепко привязанные к ней веревками, они получили по 71 удару тяжелым ременным кнутом, которые с профессиональным усердием на

носил дюжий палач Крюков, специально командированный из Акмечети, ибо в самой Черномории никто из казаков не пожелал исполнить роль палача. Затем одного в ноябре, другого в декабре порознь отправили в Омск на строительство крепостных сооружений.

За всю войсковую камарилью Черномории, недобросовестное командование Кавказской оборонительной линии, Астраханской морской базы и в целом экспедиционного корпуса ответчиком был сделан подполковник Иван Чернышев, перенесший и сам немало мытарств, принявший в обратный поход на Кубань вконец измотанный половинный состав войсковой казачьей группы. Вина за ним, конечно, нашлась: отлучка от команды при возвращении с Каспия, непринятие мер к сотнику Черкащенко и хорунжему Холявко за присвоение ими казенных порций вина. Чернышев и названные офицеры лишались воинских чинов и званий, ссылались на поселение в Тобольск. Игнат Кравец, «поноситель» знамени — упекался подальше, в Восточную Сибирь.

Получалось, что судебный приговор свалил в кучу и правых, и виноватых, овец и козлищ, агнцев и демонов. Ни у кого из высшей знати, кастовой офицерской элиты за преступное отношение к воинам — черноморцам ни один волос с головы не упал. Котляревский, наломав дров, сам запросился в отставку и ее получил. Обремененный громадой сотворенного зла по отношению к Дикуну и его товарищам незадачливый атаман и сам закончил свой жизненный путь еще до прибытия опальных черноморцев в Екатеринодар — 18 февраля, то есть спустя два дня после смерти Дикуна в Бериславе.

Судьба — индейка сыграла и с ним недобрую шутку. Она явилась к нему, как роковое возмездие за его вероломство и жестокость. Разница была в том, что он умер старым, на седьмом десятке лет, а те, кого он поставил под чудовищный меч «правосудия» — все были молодые, полные надежд и чаяний люди.

Для истории же сохранилась еще одна, определяющая разница: дело Дикуна и его товарищей — светлая страница в борьбе за народную свободу и счастье, ярость войсковой старшины любой ценой удержать свое господство и привилегии — черная хмара безвременья на пути к лучшему будущему Черноморского, позднее — Кубанского казачества.

После трагических смертей Дикуна в Бериславе, а его сподвижника Осипа Шмалько в Екатеринодаре и ссылки в Сибирь Собокаря и Полового брожение среди черноморцев не прекратилось. Весна наступила, дни жаркие пошли в поле и на рыбной путине, а люди все никак не могли. отвлечься от последствий волнения казаков. В апреле 1800 года Васюринский курень вдруг облетела невероятная весть:

— Дикун‑то Федор жив. В курене объявился.

Некоторые даже адрес указывали:

— У Кодашей он остановился.

Другие поправляли:

— Нет, он у своего друга Никифора Чечика квартирует.

А сторонний пришелец и в самом деле доставил васю — ринцам удовольствие лицезреть себя:

— Я — Дикун, спасся от смерти. Вот вам крест.

И молодой парубок с темно — русым чубом, в поношенной свитке, усердно крестился по православному обычаю, продолжая свою речь:

— Надо подниматься всем миром за наши права, идти в Екатеринодар, а там требовать изменения порядка наделения и пользования землей, участия в охране кордонной линии всех и каждого без хитростей богачей, которые посылают вместо себя наемных подставных лиц, либо вообще уклоняются от несения кордонной службы.

В том же тоне осуждал он власть предержащих за несправедливости при выделении лесных делянок для порубки и заготовки древесины, при продаже соли и пользовании другими благами, дарованными всему войску Грамотой Екатерины II, да почему‑то мало соблюдаемой в повседневной жизни. Уж больно похож был предмет разговора на дикуновский, который вел незнакомец. Оттого и признали его васюринцы за подлинного Федора Дикуна.

Однако, к их разочарованию, вскоре выяснилось, что под именем и фамилией их широко известного земляка- бунтаря к ним пожаловал с малой родины Осипа Шмалько, из Незамаевского куреня казак Кадырмага. От великого конфуза самозванец ретировался и больше не возникал перед васюринцами, не соблазнял их выступать против старшины.

Факт прискорбный. Но он говорил о том, что почва для недовольства людей не устранена, что в Войске Черноморском требовалось наводить надлежащий порядок, без

чрезмерных перепадов в благосостоянии всех слоев казачьего общества.

* * *

Прошло более десяти лет. И однажды весной в пору майского многоцветья природы в Бориславе появилась молодая приезжая женщина с девочкой — подростком, приходившейся ей родной дочерью. В скромном, опрятном наряде молодайки что‑то было от старинной малороссийской моды, но кое‑что уже прибавилось и от веяний нового девятнадцатого века. Расшитая по вороту, рукавам и переду белая блузка уже не выделялась у нее большими размерами, а соответствовала стройной фигуре, столь же ладно смотрелась на ней легкая кремовая юбка без излишних оборок и чрезмерной длины. Мать со вкусом нарядила и свою дочку, водрузив у нее вокруг головы изящную узорчатую ленточку.

У женщины в городе проживала дальняя родня, и она проездом остановилась ненадолго здесь перед тем, как продолжить свой путь на гостевание в центральную Россию, к родителям мужа — подпоручика, погибшего в последней войне с Турцией в 1807 году. Она вышла за него замуж, когда ее ранние девичьи грезы о своем суженом развеял ветер суровой действительности. Мы ведем речь о Наде Кодаш.

В год смерти Федора Дикуна она связала свою судьбу с молодым русским офицером, служившим в гарнизоне Усть — Лабинской крепости. Надя переехала к нему, в Усть- Лабинской у нее родилась дочь. Вместе навещали Надиных родителей в Васюринском курене. Возможно, семейное благополучие Надежды продолжалось бы и дальше, не случись новой войны. Черноморское войско выставило несколько казачьих формирований, часть регулярных русских войск снялась с кордонов и направилась в район боевых действий. Там оказался и муж Надежды Кодаш, вскоре погибший в одной из ожесточенных штыковых атак.

Надя никогда не забывала о своей первой юной привязанности и симпатии к Федору Дикуну, о чем знал и ее супруг, понимавший, сколь чисты и светлы были ее нерасцветшие чувства. При жизни мужа, когда Надя впервые ездила с ним к его родителям, она вместе с ним разыскала в Бориславе на городском кладбище одинокую могилу бунтаря — черноморца. В тот раз семейная пара оби

ходила могилу дерном, невысокой оградкой, обновила деревянный крест.

— Так будет по — христиански, — сказала Надежда своему супругу.

Тот во всем ее поддержал:

— Для памяти достойного человека стараемся.

Теперь Кодаш отправилась на кладбище с подросшей

дочерью. Посмотреть, постоять, подумать о прошлом, оживить воспоминания о своем земляке, искателе правды и мученике, заодно почтить память и своего законного мужа, прах которого она не знала, где покоится.

Положила на могилку черноморца скромный букетик незабудок. Молилась и дочку свою наставляла:

— Чти усопшего казака Федора Дикуна и своего убиенного отца — воина. Они за казацкую долю и государство российское свои жизни отдали.

На глазах появились слезы, женщина часто прикладывала к ним батистовый платочек.

— Не плачь, мамо, — просила дочь. — Дядя Федор и мой папа — они, как святые. Их не должны забыть Бог и люди.

Права была девочка: память о Федоре Дикуне жива до сих пор. В современной станице Васюринской проживает двенадцать тысяч сельских тружеников. Для многих районов Краснодарского края поставляет свою продукцию коллектив мощного индустриального предприятия — завода железобетонных изделий. И нет в станице человека, кто не знал бы о ее далеком и близком прошлом, кого не волновал бы образ казака — сиромахи Федора Дикуна, первым в Черномории возглавившего массовое восстание бедноты против угнетения и несправедливости.

В Васюринской из поколения в поколение передается трогательная легенда о высоком и красивом пирамидальном тополе, якобы посаженном Федором Дикуном. При случае его могут даже показать любому приезжему гостю. Неважно, что за двести лет сменилось уже до десятка тополевых насаждений ввиду их недолговечности. Неважно, что молодой казак, может быть, никогда и не растил тополевое деревце. Существенно другое: сколь велика любовь людей к герою — мученику, в глухую пору бесправия поднявшему свой голос в защиту обездоленных. Выбирая для показа и поклонения всем живущим самый стройный и приглядный «Дикунов тополь», станичники тем

самым, как эстафету, передают память о вожаке «персидского бунта» из дальних далей ушедшего времени в наш сегодняшний день.

На местном акционерном предприятии, недавнем колхозе имени В. И. Чапаева уже несколько лет работает свой историко — краеведческий музей. Им руководит бывший председатель правления колхоза, ветеран Великой Отечественной войны Павел Трифонович Василенко. Фронтовик многое сделал, чтобы в экспозициях музея нашла отражение история станицы со времени ее основания, с особым благоговейным вниманием собрал материалы о Федоре Дикуне. Невелик их перечень, скудны сведения о герое. В общей экспозиции о нем кратко сказано, что он был сирота, по отцу его величали Федором Ивановичем. Но это — не оттого, что директор музея заузил поиск документов о земляке — черноморце. И автор настоящей хроники при более широких возможностях и продолжительных усилиях привлек из архивов и публикаций о Дикуне сравнительно не так уж много новых источников. Как уже отмечалось, казачья верхушка и чиновная бюрократия преднамеренно предавали забвению имя Дикуна, максимально ограничивали данные о нем.

Среди многолюдных кварталов современной станицы от дней ее основания сохранилась улица Редутская, по которой когда‑то изредка, ввиду нечастых посещений, хаживал молодой красивый казак Федор Дикун. Теперь улица — третья от берегового обрыва реки Кубани, за которым плещутся волны обширного Краснодарского водохранилища. Добротные кирпичные и монолитные дома под железом и шифером, телевизионные антенны на крышах, «Жигули», «Москвичи», мотоциклы в ухоженных дворах — таков современный облик селения, совершенно не схожий с тем, что было здесь первоначально: камыш, приземистые хатки, убогая крестьянская утварь.

Начальные и средние школы, больница и амбулатория, библиотека, почта, магазины, Дом культуры, детские сады и другие очаги культуры и быта были неотъемлемой принадлежностью васюринцев при Советской власти. В условиях разразившихся «демократических» разрушительных реформ и само акционерное хозяйство, и социальная структура станицы приходят в упадок. Из оставшегося советского наследия многое находится на грани выживания.

И все же жители станицы не падают духом. Они принимают все меры, чтобы возродить былую славу общественного полеводства и животноводства, сохранить по возможности достаточно высокий жизненный уровень станичников, все основные очаги культуры.

В своих повседневных заботах люди не забывают о многотрудном двухвековом пути своего селения, его первых подвижниках — казаках — черноморцах. В каждой семье здесь знают о своем земляке, борце за справедливость Федоре Дикуне. С особенной любовью его имя произносилось в дни празднования 200–летия основания на берегу реки Кубани Васюринского куреня, предшественника нынешней станицы.

Не раз васюринцы обращались к замечательной книге «История Кубанского казачьего войска», принадлежащей перу широко известного дореволюционного историка Федора Щербины, с большим волнением воспринимали его проникновенные слова:

«Казак куреня Васюринского Федор Дикун, несомненно, был человеком выдающимся по характеру, выдержке и громадному авторитету в среде рядового казачества».

И еще:

«Вражда, которую обнаружили по отношению к нему старшины и, в особенности, Котляревский, свидетельствует о выдающихся способностях этого народного вожака».

Content

Павлов Алексей Михайлович Казак Дикун

С ИСТОРИЧЕСКОЙ ДОСТОВЕРНОСТЬЮ

Наследники запорожской сечи

Казачья Черномория

В персидском походе

Бунт

Расправа