mmmavro.org | День 24, Демон

СЫН ЛЮЦИФЕРА. ДЕНЬ 24-й.

И настал двадцать четвертый день.

И спросил у Люцифера Его Сын:

– У Христа никогда не было возлюбленной. А у Меня? Смогу ли Я полюбить обычную, земную женщину?

И ответил Люцифер Своему Сыну:

– Да. Если захочешь.

ДЕМОН.

«Ну что ж? Ты будешь там со мной!»

М.Ю. Лермонтов «Демон».

«Тогда сыны Божии увидели дочерей

человеческих, что они красивы, и

брали их себе в жены, какую кто

избрал».

Бытие.

Она (нежно): Что с тобой, любимый? Ты сегодня какой-то не такой…

Он (сумрачно): Да… (решительно): Нам надо расстаться!

Она (пораженно): Расстаться?!.. Но почему?.. Что случилось?..

Он (тоскливо): Я не могу больше оставаться здесь. Я должен вернуться.

Она (так же пораженно): Вернуться?.. Но куда?.. Зачем?..

Он (страдая): Я не могу тебе этого объяснить…

Она (с мучительной, жалкой улыбкой опускаясь в кресло): Да… Что ж… Если должен, то конечно… Что ж…

Он (с тревогой бросаясь к ней): Что с тобой, солнышко моё?! Тебе плохо?

Она (с той же жалкой улыбкой): Нет-нет, что ты, милый. Просто голова немножко закружилась. Сейчас всё пройдет. Не обращай внимания.

Он (после мгновенного колебания, решившись): Я… Я смотрю на тебя сейчас, звездочка моя, солнышко моё, и сердце рвется у меня на части от любви и нежности! Рвется как паутинка, как папиросная бумага. Как тоненький-тоненький, тончайший листик ослепительно-белой бумаги. И эти белые, белые клочки его медленно-медленно, как снег зимой, падают мне на душу. Но не тают там, потому что душа у меня холодна как лед. И не растопит ее ничто! Даже любовь! Даже такая горячая, пламенная, яркая и чистая как твоя, солнышко моё ненаглядное, счастье мое единственное, радость моя.

Я люблю тебя, люблю! Люблю больше всего на свете! Больше жизни. Больше себя

самого! О, если б я мог!.. Я бы отдал не колеблясь эту постылую жизнь всего только

за одно мгновенье!.. Лишь бы не уходить сейчас, лишь бы остаться с тобой навсегда,

навек!

Но я не могу. Я не человек, любимая. Я… я демон. Падший! Я пришел из бездны, и

я должен сейчас уйти туда. Вернуться. Время мое на земле истекает.

Нет-нет, не перебивай меня! не говори ничего, пожалуйста! Пожалуйста, не

говори!.. Закрой просто глаза… закрой… закрой… и слушай меня… слушай…

слушай… слушай… Сейчас я поцелую тебя последний раз… вот так… и ты тихо

уснёшь и навсегда забудешь все. Забудешь меня и забудешь нашу любовь.

Ты никогда больше не вспомнишь обо мне, потом, когда проснешься. О наших

днях и наших ночах. А нам ведь было хорошо вдвоем, правда, любимая?.. Но всё это

сейчас навсегда минет, канет, исчезнет, сотрется у тебя из памяти, как будто никогда

ничего и не было. Так лучше.

И ты проживешь еще долгую, счастливую жизнь. Ты выйдешь замуж и полюбишь

своего мужа. У тебя будут прекрасные дети и чудесные внуки. Всё у тебя будет

хорошо. Я позабочусь об этом, любимая, обещаю!

Но меня ты больше никогда не увидишь. Прощай же!

(Поколебавшись ещё мгновение, вкладывает в руку спящей девушки какой-то

предмет): И пусть этот амулет хранит тебя! Пусть он принесет тебе счастье! Прощай!

(Еще раз целует ее и исчезает.)

_____________________________

– Бабушка, смотри, что я нашел! – пятилетний Славик протягивал Антонине Захаровне какую-то небольшую изящную черную фигурку.

– Что это? Где ты взял? – Антонина Захаровна с удивлением взяла фигурку и принялась ее разглядывать.

– А в шкафу! – внук неопределенно махнул рукой куда-то в глубину квартиры и тут же, повернувшись, с громким топотом убежал в соседнюю комнату.

Антонина Захаровна с недоумением вертела фигурку в руках.

Что это такое? Божок какой-то?.. Идол?.. Сувенир?.. Из чего она, интересно, сделана? Это камень, что ли, такой? Ну да, камень, наверное… Никогда таких не видела! Абсолютно черный! Откуда он вообще взялся в ее квартире?! А красивая ведь вещица! Что она мне напоминает?..

На дне памяти шевельнулась вдруг слабая-слабая тень, лёгкий, еле слышный отзвук каких-то далеких-далеких, давным-давно исчезнувших и позабытых воспоминаний, и сразу же всё исчезло.

Антонина Захаровна с напряжением наморщила лоб.

Что же?.. Что же?.. Вот! Никак не могу вспомнить!.. Память стала совсем дырявая, как решето. Что-то… Что-то... Нет! не вспомнить!

Она с досадой отложила фигурку в сторону. Ладно, потом, может, вспомню. Попозже.

Антонина Захаровна попыталась заняться делами, как-то отвлечься, но взгляд ее, помимо воли, то и дело останавливался на загадочной фигурке. Она притягивала его как магнитом.

Антонина Захаровна попробовала было убрать фигурку в ящик стола, спрятать, но и это не помогло. Чем бы она ни занималась, что бы ни делала, она всё время о ней помнила. Это было прямо наваждение какое-то! Кошмар! Мистика!

Так прошел день. Потом второй,.. третий… Наконец на четвертый день бедная женщина осознала, что дальше так продолжаться не может! Еще немного, и она просто с ума сойдет! Рехнется! Тронется!

Она думала о фигурке все время, буквально день и ночь. Засыпала и просыпалась с мыслью о ней. И всё время что-то старалась вспомнить… вспомнить… Что-то очень важное… Очень!.. Иногда ей казалось, что вот-вот!.. наконец-то!.. еще немножечко!.. вот сейчас!.. – но в самое последнее мгновенье капризное и неуловимое воспоминание опять коварно ускользало.

Антонина Захаровна за эти дни похудела, осунулась и стала сама себе напоминать какую-то тихо помешанную. Сумасшедшую какую-то! Постоянно что-то себе под нос шепчущую и бормочущую. С неподвижным, остекленевшим взглядом уставившись при этом в одну точку.

Нет, надо что-то делать! – на четвертый день окончательно поняла она. – Так и в психушку угодить недолго! На старости-то лет!.. Да, но что? – она с сомнением и опаской посмотрела на лежащий на столе амулет. – Может, меня заколдовали? Порчу какую-нибудь напустили? Чтобы я извелась, о нём думая постоянно? Всё что-то вспоминала… Зойка, мне помнится, что-то такое говорила… – задумалась Антонина Захаровна и рассеянно почесала пальцем бровь. – С какой-то ее знакомой, вроде, такое было…

Антонина Захаровна, как и большинство женщин, свято верила и в колдовство, и в сглаз, и в порчу, и вообще во всё таинственное и сверхъестественное, а потому подобное объяснение казалось ей вполне логичным и убедительным. –

Надо Зойке позвонить, посоветоваться! Рассказать ей всё, – решила она.

Зойка, она же Зоя Васильевна, дама весьма и весьма почтенной наружности, кандидат наук, ровесница Антонины Захаровны и ее лучшая подруга еще с институтских времен, на счастье оказалась дома.

После почти полуторачасовой беседы с ней, Антонина Захаровна, усталая, но довольная, положила наконец раскаленную почти докрасна, горячую телефонную трубку и с наслаждением потянулась.

Фу-у-у!.. Но зато хоть ясно теперь, что делать… Конечно, сглазили!.. А что же еще?.. Так я и знала! Кто же это, интересно?.. Хотя, мало ли на свете злых людей! Да хоть из зависти!.. Что я хорошо живу. Это я, дура, всем одно только добро всегда делаю – за это и страдаю! от этого и все мои беды!.. – а люди не такие!.. Не-ет!.. Ну, хорошо хоть, что она меня надоумила. Уф-ф-ф! Аж взопрела вся! – Антонина Захаровна принялась усиленно обмахиваться платочком. – Цельный час болтала! С Зойкой всегда так. Ля-ля-ля!.. Ля-ля-ля!.. Как начнет балаболить!.. Как привяжется, так не отвяжешься от нее никак! – Антонина Захаровна с усилием встала и, кряхтя и отдуваясь, пошла на кухню. – О-ох!.. Не разогнёшься!.. Ноги все затекли. Чайку надо попить. А то запарилась прямо!..

Через час, попив чая с клубничным вареньем (домашнее! сама варила!) и плюшками, Антонина Захаровна опять вернулась к себе в комнату.

А может, прямо сейчас и позвонить?! – вдруг пришло ей в голову. – Времени-то еще мало совсем… Куда я бумажку-то задевала?..

Антонина Захаровна надела очки и стала искать листок с телефоном.

В карманах нет,.. тут нет… где же он?.. А, вот! Прямо перед носом лежит, а я и не вижу.

Она поколебалась секунду и неуверенно набрала номер.

– Алло! – раздался в трубке спокойный, чуть-чуть низковатый мужской голос.

– Мне Альберта Игнатьевича! – торопливо проговорила Антонина Захаровна. Она чувствовала себя немного не в своей тарелке и вообще слегка взволнованной.

– Да, я слушаю, – всё так же спокойно и доброжелательно ответил мужчина.

– Э-э… видите ли, мне Зоя Васильевна Ваш телефон дала… – замялась Антонина Захаровна. Она, если честно, боялась, что не туда попала. Что Зойка, как обычно, всё перепутала и не тот телефон дала. Такое у нее бывало постоянно. Выяснится сейчас, что это какой-нибудь салон красоты!.. Или парикмахерская. – Вы… снимаете порчу и сглаз?

– Да, – к огромному облегчению Антонины Захаровны подтвердил мужчина. – А какая у Вас проблема? – после небольшой паузы вежливо поинтересовался он.

– Э-э-э… знаете ли… Я тут случайно какую-то черную фигурку у себя в квартире нашла и теперь постоянно о ней думаю… – Антонина Захаровна остановилась, мучительно подбирая слова. – Мне всё время кажется, когда я на нее смотрю, что вот-вот что-то вспомню! – и никак не могу вспомнить…

– И давно это у Вас? – явно заинтересовался ее словами собеседник.

– Что? – не поняла сразу Антонина Захаровна.

– Давно Вы ее нашли, эту фигурку? – терпеливо пояснил свой вопрос мужчина.

– А!… Четвертый день уже! – обрадованно затараторила Антонина Захаровна. – Я просто с ума схожу! Шью – о ней думаю, чай пью – о ней думаю, готовлю…

– Хорошо-хорошо! – мягко перебил ее мужчина. – Я все понял. Знаете, – сказал он, чуть помедлив, – Вам лучше ко мне подъехать. С этой фигуркой. Чтобы я ее сам на месте посмотрел. И чем быстрее, тем лучше.

– Что, это так опасно? – испуганно переспросила Антонина Захаровна.

– Я сейчас, конечно, не видя фигурки, точно ничего сказать не могу,.. – мужчина помолчал. – Но всё может оказаться очень серьезно. Лучше не тянуть. Это в Ваших же интересах.

– Хорошо, – растерянно проговорила Антонина Захаровна. Такого поворота дел она совершенно не ожидала. – А где Вы находитесь? – мужчина назвал адрес. – Та-ак,.. так это же совсем рядом! – сообразила Антонина Захаровна. – Две остановки на троллейбусе! Так я могу прямо сейчас подъехать! – радостно закричала она в трубку. – Мне до Вас 10 минут всего ехать!

– Вот и замечательно! – успокаивающе заключил мужчина. – Прямо сейчас, значит, и подъезжайте. Я Вас жду.

______________________________

Через полчаса Антонина Захаровна, близоруко щурясь, искала нужный дом, а еще через 15 минут стояла уже у нужной квартиры.

Открывший ей дверь мужчина сразу же произвел на Антонину Захаровну впечатление чрезвычайно благоприятное.

Высокий, немолодой уже, серьезный. Одет хоть и по-домашнему, но чисто, аккуратно. Курточка, рубашечка… Сразу видно, не прощелыга какой. А то их много сейчас развелось!.. Только денежки давай! А толку никакого. А это – видно, что человек солидный. Такой врать не будет. Не зря Зойка его посоветовала. Она хоть баба и взбалмошная и со своими закидонами, но зато умница, каких мало. Это уж у нее не отнимешь! У неё вообще не голова, а Дом Советов, как у министра какого-нибудь. Недаром она кандидат наук! В институте даже работала, преподавателем. А туда кого попало не берут.

В общем, Альберт Игнатьевич Антонине Захаровне сразу понравился, полностью расположил к себе и вообще внушил доверие, почти безграничное. Она как-то сразу ему поверила.

Удобно устроившись в мягком, покойном кресле, Антонина Захаровна с удовольствием прихлёбывала из какой-то немыслимой красоты и изящества чашечки какой-то немыслимо душистый и ароматный чай. («И что это у Вас только за чай такой вкусный! – не удержалась и похвалила она. – Кажется, никогда в жизни ничего подобного не пила!»), с аппетитом кушала какие-то, никогда не виданные ей доселе, воздушные пирожные, буквально тающие во рту и к тому же совершенно наисвежайшие, будто сейчас только испеченные («И где это Вы только такие пирожные покупаете!?» – не преминула заметить Антонина Захаровна, потянувшись за очередным, третьим или четвертым уже по счету, пирожным), и вела с хозяином степенную, неторопливую, светскую беседу.

Вернее, говорила-то а основном она, а хозяин всё больше слушал. Слушал да поддакивал. («Так-так!.. Да-а... Очень интересно… Что Вы говорите!..»)

Антонина Захаровна просто млела от счастья и сияла от удовольствия.. Альберт Игнатьевич нравился ей всё больше и больше. Не так-то часто удаётся найти такого благодарного собеседника.

Как внимательно слушает!.. Каждое слово на лету ловит! И ведь не перебил ни разу!.. Вот что значит воспитанный человек! Культурный. Не то, что нынешние. Молодежь особенно! Никакого такта. Никакого уважения к старшим. Один ветер в голове. Только ему что-то рассказывать начнёшь, как он, глядишь, фыр-р-р!.. – и убежал уже. Как оглашенный, прости Господи! «Некогда мне!» А чего «некогда»? Как будто и впрямь невесть какое важное дело делает!.. Нет, ты сядь спокойно, поговори… А то на-ка!..

– Так, значит, когда Вы, говорите, этот предмет нашли, Антонина Захаровна? – вежливо поинтересовался Альберт Игнатьевич, выслушав предварительно в мельчайших подробностях историю практически всей жизни сидевший рядом с ним пожилой женщины («Расскажите мне немного о себе», – неосмотрительно предложил он ей в самом начале беседы, разливая по чашечкам чай). – И где он, кстати? Вы его принесли с собой?

– Да-да! – спохватилась Антонина Захаровна. Она за всеми этими чаепитиями и разговорами уже почти и забыла, зачем вообще сюда пришла. – Вот она, - порывшись в сумочке, протянула она статуэтку своему собеседнику. Тот осторожно взял её в руки и стал внимательно рассматривать, в то время как Антонина Захаровна упоённо, взахлёб живописала в деталях, как эта статуэтка к ней попала. («Внук подбегает и говорит: "Баба!.." … А я смотрю!.. И с тех пор!..»)

– Н-да… Очень интересно!.. Очень! – наконец поднял глаза Альберт Игнатьевич.

Антонина Захаровна осеклась. Ей вдруг стало как-то не по себе. Жутко как-то. Такой у мужчины был странный взгляд. Тяжелый какой-то, ледяной. И совершенно пустой. Как будто на Антонину Захаровну смотрел вообще не человек, а кто-то иной. Колдун. Злой дух. Сам дьявол!

– Свят-свят-свят! – испуганно зашептала женщина и мелко закрестилась, даже не понимая толком, что делает.

Альберт Игнатьевич усмехнулся. Потом, не отрывая взгляда от насмерть перепуганной Антонины Захаровны, небрежно махнул рукой.

В ту же секунду рядом с ним возникла еще одна фигура. Антонина Захаровна охнула, раскрыла рот и схватилась за сердце. Но уже в следующее мгновенье она напрочь забыла и про сердце, и про всё остальное. Она вдруг узнала стоящего рядом с креслом человека.

– Ты?… – только и смогла потрясенно вымолвить она. Она сразу всё вспомнила. Всё!

И безумные ночи, и сказочные дни, и счастье, счастье без конца! ослепительное, яркое и чистое. Чистое, как слеза, как бриллиант, как утренний снег зимой, как родниковая вода! Не замутнённое ничем. Ни скукой, ни усталостью, ни разочарованием. Резкое и обжигающее, как удар хлыста, и одновременно обволакивающее, мягкое и податливое, как тончайший шёлк, как пух, как бархат.

Когда хочется в одно и тоже время плакать от нежности и смеяться от радости. Когда сердце тает, тает медленно, медленно, как воск; а язычок страсти всё лижет, лижет его, всё яростнее и яростнее!.. и оно не выдерживает и плавится, плавится от нестерпимого жара и наслаждения… И слёзы его всё текут, текут, текут…

– Ты!?.. – глухо повторила Антонина Захаровна и чуть привстала в кресле. (Господи-боже! Он всё такой же! Такой же молодой и юный! Он ничуть не изменился с тех пор!..) – Но почему?..

– Вот именно! – неожиданно властно перебил ее хозяин квартиры, грозно глядя на бывшего возлюбленного Антонины Захаровны. – Почему?! Как смел ты оставить смертной этот амулет?! Отвечай! – повелительно приказал он.

При этих его словах возлюбленный Антонины Захаровны вдруг задрожал как лист и внезапно бросился на пол и распростёрся у ног сидящего в кресле человека.

– Пощади меня, князь! – протяжно простонал он.

Антонина Захаровна грузно опустилась назад в свое кресло и в полном ошеломлении наблюдала всю эту сцену, раскрыв рот и бессмысленно переводя взгляд с одного ее участника на другого.

Он не изменился совсем!.. Что он делает?!.. «Князь»?.. Какой еще «князь»?.. Что всё это значит?!.. – беспорядочно метались у нее в голове какие-то отдельные обрывки мыслей.

«Князь мира сего», – вдруг отчетливо всплыла в памяти женщины строка Евангелия. – «Ибо идёт князь мира сего».

Антонина Захаровна захлопнула рот и с непередаваемым ужасом уставилась на любезно улыбавшегося ей Альберта Игнатьевича.

Так это?.. Черт!!??..

Альберт Игнатьевич расхохотался.

– Черт, черт, Антонина Захаровна! – смеясь, проговорил он. – Ладно, вот что. Я Вас оставлю сейчас на полчасика с Вашим… старым знакомым. Ну, пообщаетесь, старое вспомянете!.. Он, видите ли… Ну, не важно.

В общем, я Вам его дарю. Он теперь Ваш раб. Навечно! – лежащий на полу дёрнулся было и тут же опять затих. – Если только Вы сами его за эти полчаса не отпустите, – Альберт Игнатьевич поморщился. –

Откровенно говоря, не советую. Впрочем, конечно, дело Ваше. Если решите его отпустить, просто верните ему амулет и скажите: «Свободен!» И он тотчас снова станет свободным.

Итак, вот Вам амулет,.. – Альберт Игнатьевич протянул Антонине Захаровне амулет. Та механически, ничего почти не соображая, неживой рукой приняла его! Она всё еще находилась в каком-то столбняке. –

Мой Вам совет: ни в коем случае не отдавайте его! Не верьте ни единому слову этого… – Альберт Игнатьевич пренебрежительно взглянул не неподвижно застывшую на полу фигуру. – Помните: всё, что он будет говорить – ложь, ложь и ложь! от первого до последнего слова! Он Вам сейчас что угодно наговорит и наобещает, лишь бы амулет свой назад выманить. Так вот – ничему не верьте! Ни единому его слову!

Да и зачем Вам его отпускать? Ну, в самом деле?.. – Альберт Игнатьевич дружески улыбнулся Антонине Захаровне и даже слегка подмигнул ей. – Что бы он Вам сейчас ни предложил и ни наобещал, это будет всё равно лишь малая часть того, что он действительно может и умеет. А через полчаса он станет Вашим рабом, Вашей вещью, Вашей собственностью – и Вы получите всё! Всего его целиком. Так зачем же Вам довольствоваться малым. Частью?..

Да и не выполнит он, повторяю, никаких своих обещаний! Ему нельзя верить. Ложь, обман – это его природа. Подлинная натура.

А может?.. – Альберт Игнатьевич вдруг усмехнулся, словно ему только что пришло в голову что-то забавное. – А может, Вам вообще не стоит с ним разговаривать?.. А?.. Антонина Захаровна?.. Так Вы только скажите! Отдайте мне тогда амулет прямо сейчас и произнесите вслух: «Раб!» И всё! Он Ваш. Зачем, действительно, время-то терять? Ну?..

Антонина Захаровна хотела уже что-то сказать, но в этот момент лежащий на полу юноша вдруг на миг поднял голову и кинул на Антонину Захаровну быстрый взгляд. И было в этом его взгляде столько нежности, тихой, безнадежной мольбы и какой-то страшной, нечеловеческой тоски и грусти, что слова буквально замерли у женщины на устах. Застряли в горле.

– Ладно, – после небольшой паузы вздохнул Альберт Игнатьевич, – дело Ваше. Я Вас предупредил. Я вернусь через полчаса. И не забудьте, о чем я Вам говорил! Не верьте ни единому его слову! Ни единому! Это – демон. Искуситель.

Альберт Игнатьевич еще раз ободряюще улыбнулся на прощанье Антонине Захаровне, легко поднялся и вышел.

Антонина Захаровна осталась сидеть в кресле, судорожно прижимая к животу гладкую и прохладную на ощупь фигурку и неотрывно глядя на…

Он медленно поднял голову и улыбнулся. Антонина Захаровна почувствовала, что у нее перехватило дыхание и глаза застилают слёзы.

Да! Это был он!.. он!.. Все эти годы вдруг внезапно исчезли, истлели, растаяли, словно их никогда и не было; и она снова была той… юной… наивной и доверчивой девчонкой… влюбленной до безумия, до неистовства, по потери самой себя!..

Антонина Захаровна ощутила, что она проваливается, проваливается куда-то, в какую-то сладкую манящую бездну, растворяется, тает, тонет в ней, в его глазах, в этом влажном, бездонном, мерцающем взгляде. Он затягивает, дразнит, притягивает ее, обещает и таит в себе так много!.. что-то неслыханно-прекрасное, какие-то немыслимые восторги и наслаждения! манит забыть всё, махнуть на всё рукой и броситься, кинуться с головой в этот упоительный океан неги и страсти. И нежности! В этот водоворот, в этот омут! И утонуть в нем. А там – будь, что будет!

Лишь бы только быть рядом с ним, с ее любимым,.. вот сейчас встать,.. подойти к нему,.. обнять и прижаться, прижаться к нему,.. крепко-крепко!.. прильнуть… навсегда… навек!.. отдать, пожертвовать ради него всем… собой, жизнью, судьбой… Всем! Только бы любить его, только бы видеть его, только бы дышать им…

– Хм! – раздался вдруг в голове у Антонины Захаровны какой-то отчетливый смешок, в котором почудился ей почему-то голос Альберта Игнатьевича, и она словно очнулась.

Он был уже совсем рядом. Он сидел на полу у ее ног и гладил ей руки, тихо и ласково, с невыразимой любовью целовал их, каждый отдельно пальчик… Забытая и брошенная фигурка небрежно валялась рядом с креслом.

Антонина Захаровна резко, не успев даже ничего понять и подумать, одним рывком высвободила руки, нагнулась и крепко схватила амулет.

Её любимый не сопротивлялся. Он не пытался ее удержать, как-то помешать ей. Он лишь бессильно уронил руки и безвольно опустил на грудь голову. И было в этом его жесте столько тихой покорности, тоски и боли, что Антонине Захаровне стало вдруг его безмерно жаль, как будто она его только что чем-то незаслуженно обидела, оттолкнула, предала…

Ей захотелось его как-то утешить, успокоить, сказать что-то хорошее, приятное, но она не знала, что.

– Прости меня! – вдруг неожиданно вырвалось у нее. Он с удивлением поднял глаза.

– Что ты, милая! – с бесконечной любовью и состраданием глядя на нее, тихо произнес он. – Это ты меня прости. За всё! За все годы без меня. За то, что я ушел тогда. Но знаешь, любимая, я ведь не мог остаться!..

– Ты меня любишь? – замирая, спросила Антонина Захаровна.

– Люблю ли я тебя!? – с горечью воскликнул он. – Я люблю тебя так, как могут любить одни только боги! Или демоны. Даже сильнее! Даже еще больше!!

– Больше?.. – как эхо, зачарованно откликнулась Антонина Захаровна.

Ей хотелось слушать и слушать его, еще и еще. Смотреть, любоваться им, упиваться звуками его голоса. Чтобы он говорил и говорил, рассказывал и рассказывал о своей великой любви к ней!.. Божественной! Дьявольской. Демонической!

– Больше! – с еще большей горечью глухо подтвердил он. – Больше, чем дозволено даже богам. Я оставил тебе свой амулет, хотя и не должен был, не смел этого делать…

– Но почему же ты все-таки тогда ушел!? – с укором и переполненным слезами сердцем переспросила Антонина Захаровна. – Ты боялся наказания?

– Я ничего не боюсь, женщина! Ничего и никого! – гневно вскинул он голову, и Антонине Захаровне вдруг почудилось на мгновенье, что у ее возлюбленного выросли за спиной два огромных черных крыла, а на его точёном мраморно-прекрасном лице промелькнуло на миг что-то до такой степени властное, дикое, непокорное, неукротимо- гордое и надменное, что она даже отпрянула невольно и зажмурилась слегка, как от вспышки яркого света.

У нее захватило дыхание, настолько он был в этот момент божественно-величественен и дьявольски-красив. Да! Это был ангел. Пусть и падший. За которым можно было пойти куда угодно. Даже в ад.

– Тогда почему же?.. – задыхаясь и теряя уже и самообладание и рассудок от захлестывающей всю её, всё её существо, волны нестерпимого восторга и блаженства, еле слышно прошептала она. – Почему?!..

Он опустил глаза. Потом, после паузы, показавшейся женщине вечностью, медленно-медленно поднял их, и взгляд его, светлый, лучистый и прозрачный, вторгался, казалось, прямо в душу.

– Я боялся за тебя, любимая, – с неизъяснимой нежностью произнес он, и Антонина Захаровна увидела, что глаза его слегка увлажнились и заблестели, и взгляд затуманился.

– За меня?.. – безвольно переспросила Антонина Захаровна, чувствуя ясно и бесповоротно, что она не только фигурку, но и самою себя с радостью отдает ему сейчас по первому его слову, что самое большое ее желание – это самой стать его рабой, служанкой, прислугой, кем угодно! лишь бы только видеть его хоть время от времени, лишь бы быть иногда рядом с ним, около него! Любоваться на него, слышать его голос. Такое это огромное, безмерное, немыслимое, ни с чем не сравнимое счастье!

– За тебя, любимая,.. – с грустью повторил он и печально потупил взор. – Моя любовь как смерч, как вихрь, как лавина, как ураган!! Как лесной пожар! Она сжигает душу дотла, перемалывает ее, прокатывается по ней, не оставляя после себя ничего, кроме золы и пепла! Смертным нельзя любить богов.

Антонину Захаровну душили слезы, сладкие слезы безумия, восторга, нежности! Слезы катились по ее щекам, капали на кресло, на платье, на фигурку… Ей было так хорошо, как не было еще никогда в жизни! Даже тогда,.. давно… когда они были вместе. Она даже не представляла себе, что такое вообще возможно!

Перед глазами у нее всё медленно поплыло, закружилось; и она почувствовала, что летит, летит в какую-то бездонную, бесконечную пропасть…

Повинуясь мгновенному, безотчетному толчку она внезапно схватила фигурку и порывисто протянула ее своему возлюбленному. На! возьми!..

Тот тихо, нерешительно, с какой-то робкой, трогательной, детской полуулыбкой бережно принял амулет у нее из рук и поднял на женщину сияющие глаза.

Антонина Захаровна не могла больше выдерживать. Ей казалось, что еще мгновенье – и сердце у нее разорвется от непереносимого совершенно, страшного, нечеловеческого счастья!

– Свободен! Свободен! – изнемогая от переполнявших ее чувств, страстно и исступленно зашептала она, дрожа всем телом и бросаясь на шею своему богу, своему кумиру, своему…

Но руки ее объяли лишь пустоту, а сама Антонина Захаровна, потеряв равновесие, неловко шлепнулась на пол, сильно и со всего маху ударившись об него грудью и головой. Несчастная женщина даже не поняла сначала, что произошло. Она сгоряча вскочила и, не обращая внимания на острую боль в груди и в левом боку, принялась лихорадочно озираться в поисках своего бывшего любовника. И тут же снова бессильно рухнула в кресло и разрыдалась.

Комната была пуста. Ее возлюбленный исчез.

____________________________

Антонина Захаровна не помнила, как она вернулась домой. К вечеру у нее резко поднялась температура, она впала в беспамятство, забытье, начала бредить и через три дня умерла, так и не приходя в сознание.

– Нет, нет!.. Я не верю Вам!.. Зачем Вы меня обманываете!?.. Он не мог остаться! Не мог!! – это были ее последние слова.

____________________________

____________________________

И спросил у Люцифера Его Сын:

– Сказано в Книге Бытия, что когда Господь увидел, что сыны Божии стали брать дочерей человеческих себе в жены, и они стали рожать им исполинов, и что велико развращение человеков на Земле; то раскаялся Господь, что создал человек на Земле, и восскорбел в сердце Своем, и сказал: истреблю с лица земли человеков.

Почему же Бог не мог просто запретить Своим Сынам брать в жены дочерей человеческих, вместо того, чтобы уничтожать всех людей?

И ответил, захохотав, Люцифер Своему Сыну:

– Запретить?! Как можно Мне что-то запретить?

И спросил у Люцифера Его Сын, весьма удивленный:

– А разве Ты – тоже Сын Божий?

И ответил с горечью Люцифер:

– Да. «Был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа, между ними пришел и Сатана предстать пред Господа». Книга Иова, глава вторая, стих первый.

Content

mmmavro.org | День 24, Демон