Бетти Лаймен-Рисивер

Обретение

Пролог

Осень 1778 года

Еще до наступления ночи в форт Бунсборо округа Кентукки (штат Виргиния) курьер доставил сообщение о том, что Франция подписала договор с американцами, направленный против англичан… Месяц назад маркиз де Лафайет вместе с генералом Джорджем Вашингтоном принимал парад своих армий на зеленом поле в Пенсильвании. И когда поджарый красивый маркиз от имени короля заверил американцев в полной поддержке Франции, от оглушительного «ура!», по свидетельству очевидцев, могли лопнуть барабанные перепонки…

Бунсборо праздновал вместе со всеми: распахнулись настежь двери, во дворце горели факелы, и под звуки скрипки Изекиэла Тернера поселенцы веселились и танцевали до утра.

Радость предвкушения грядущих побед над англичанами и их краснокожими союзниками-дикарями, жестоко преследовавшими кентуккийцев (первые — за неповиновение указу английского короля, запретившего селиться к западу от Аллеганов, вторые — за посягательство на свои родовые земли), была тем более огромна, что прошлой зимой по их вине форт осиротел: на соляных копях у Голубых ручьев исчез отряд соледобытчиков…

Чудом уцелевшие разведчик-следопыт Роман Джентри и молодой поселенец Фландерс Кэллоувэй, вернувшись к месту солеразработок, обнаружили лишь следы индейского погрома да в подтаявшем от разбросанной соли снегу — пороховницу основателя и командира форта Дэниэла Буна. И больше ничего — ни свидетельств кровавой схватки, ни трупов.

Горестная весть потрясла Бунсборо, переживший недавно индейскую осаду с попытками поджога стен форта. Но даже в ней поселенцы потеряли только одного человека, а теперь несчастье настигло многие семьи…

1

Лето 1779 года

Зеленый огород с буйными всходами заливало жаркое летнее солнце. Пчелы с жужжанием опускались на цветки бобов и, взмывая, уносились прочь — к маисовому полю, на котором между рядами стеблей с початками надутыми свиными мочевыми пузырями лежали желто-зеленые тыквы. Ветер стих, и Китти чувствовала, как по ложбинке между грудей стекает ручеек пота. Она шла к роднику в низине, а на переброшенном через плечо коромысле болтались ведра.

Система обеспечения безопасности форта теперь была не такой уж строгой: со времени захвата прошлой зимой соледобытчиков индейцы не доставляли им особого беспокойства. Правда, женщины и до сих пор ходили за водой группами, но Китти, опустошив весь свой запас, — на годовалого Майкла уходила уйма воды! — отважилась пойти в одиночку. Часовой у ворот, махнув рукой, пропустил ее, пообещав не спускать с нее глаз.

Как ей нравилось бывать здесь, за стенами форта! В памяти сразу воскресали деньки, проведенные на Выдряном ручье в родной хижине… Муж обещал ей, что когда станет еще безопаснее, когда немного подрастет Майкл, он обязательно отвезет их туда. Китти очень хотела, чтобы Майкл знал, где его родной дом, в котором они в один прекрасный день поселятся снова… Может, она даже покажет ему свое любимое местечко — участок Романа в устье ручья. Пусть полюбуется!

Пара ворон при ее приближении подняла невероятный гвалт, снялась и тяжело замахала крыльями. От жары перед глазами стояло дрожащее марево, закрывавшее словно пленкой тумана все небо. Наполняя ведра, она чувствовала, как болят мышцы на спине и руках. Теперь, с появлением на свет младенца, у нее прибавилась куча дел, и приходилось все время работать — ни минуты отдыха и покоя… Но Майкл этого вполне достоин! Жена Романа Сара помогала присматривать за ним — как-никак троюродная невестка и лучшая подруга.

Прицепив к крюкам ведра, она подняла на плечи коромысло, вода расплескалась и потекла на землю. «Какой толк таскать воду, если половину расплескиваешь по дороге?» — с ленивой досадой подумала Китти. Посмотрев на плотную стену деревьев возле реки, она вдруг почувствовала, как оборвалось сердце: из чащи выходил какой-то человек. Боже, спаси и помоги! Она видела его обнаженную темную грудь, сияющую, почти лысую голову, на которой болталась единственная прядь… Индеец шоуни…

Она на мгновение замерла, но заметив, что индеец с ружьем стремглав бежит к ней, с трудом схватила глоток воздуха и, сбросив с плеча коромысло, помчалась к форту. Споткнувшись, она растянулась во весь рост в высокой мяте. Теперь этот пряный запах навсегда будет связан в памяти с охватившим ее ужасом. «Майкл… Майкл…» — стучало в голове, когда она неуклюже пыталась встать на ноги. Она должна добежать до ребенка…

Но когда Китти все-таки поднялась, она почувствовала, что ее башмак запутался в подоле юбки, услышала треск рвущейся материи и снова оказалась на одном колене. Тяжело, прерывисто дыша, она рискнула оглянуться — и сердце ее почти остановилось, когда она увидела, с какой скоростью индеец сокращает разрыв между ними. Он вприпрыжку бежал за ней, судорожно жестикулируя.

Кто-то заорал со стены форта, и этот шоуни тоже что-то выкрикнул — слово, похожее на ее имя. Но разве может быть такое? Просто невероятно!

Теперь она уже устойчиво стояла на ногах, но что-то побудило ее оглянуться вновь: может, то, как он махал руками… может, эта индейская прядь, вернее… ее цвет! Что-то в ней было не то, она была не такого темного цвета, какой положен индейцу…

— Китти… Китти Клеборн! — теперь уже ясно расслышала она и, оглянувшись, увидела светлые глаза на темном изможденном лице. Она настороженно застыла, внимательно всматриваясь…

И вдруг узнала его! Словно кто-то сильно ударил ее в грудь. Но тут со стороны форта раздался выстрел, и пуля вырвала кусок дерна всего в трех метрах от цели.

Она как ветер рванулась к форту, судорожно размахивая руками:

— Не стреляйте! Не стреляйте! Это Дэниэл! — Китти попятилась, стараясь занять позицию на одной линии с приближавшейся к ней фигурой. Широко расставив руки, она пыталась превратить себя в еще более заметное препятствие на пути смертоносных пуль.

— Китти… — Дэниэл, этот вылитый воин племени шоуни, подошел к ней.

Высоко подняв над головой ружье, он дал понять часовым, что не причинит молодой женщине никакого вреда.

— Дэниэл, неужели это вы? — Она разглядывала его высохшую поджарую фигуру, лоснящуюся голову — на ней болталась одна-единственная прядь, которую индейцы, как известно, оставляли для устрашения врагов.

— Так вы живы!.. Боже мой! Вы живы!

Губы его расплылись в широкой доброй улыбке.

— Как видишь… — Он крикнул в сторону форта: — Эй, ребятки, потише! Мне совсем не светит быть подстреленным, когда я уже добрался до дома, засохший словно одуванчик в книжке.

Из форта доносились громкие крики, потом ворота распахнулись и крадучись вышел Сквайр Бун с ружьем на изготовку.

Пройдя приблизительно половину расстояния до них, щурясь от солнца, он вдруг отбросил ружье в сторону и галопом помчался к ним.

— Дэниэл… Господи… Дэниэл! — заорал он словно обезумев. Братья крепко обнялись, и слезы потекли по изуродованным шрамами щекам Сквайра.

Теперь уже из ворот высыпали все мужчины во главе с полковником Кэллоувэем и Джоном Холдером, Сэмом Гендерсоном, кузнецом Уинфредом Бурдеттом и другими.

— Я бы обязательно пристрелил его, если бы не госпожа Клеборн! — возбужденно рассказывал всем часовой.

Полковник Кэллоувэй обменялся с Дэниэлом торжественным рукопожатием.

— Никогда не думал, что снова увидимся, — признался старик. — Тем более в таком дикарском обличье!

Дружный хохот несколько разрядил напряжение, и все проводили Дэниэла до форта. Фландерс с Уинфредом, снова наполнив ведра Китти водой, принесли их к ее хижине.

Во дворе форта тем временем собиралась толпа. Люди все еще стояли молча, пораженные до глубины души этим «воскрешением Лазаря».

К отцу подбежала Джемина Бун-Кэллоувэй с бледным как полотно лицом. Дэниэл крепко прижал ее к груди — и она зарыдала от радости, не в силах говорить.

По тропинке к толпе подошла Сара с Майклом на руках и с ужасом уставилась на Дэниэла. Она, казалось, никак не могла оторвать от него взгляд. Китти взяла у нее ребенка.

— А что с Каем и Джеймсом? — испуганным и замирающим голосом спросил Фландерс о братьях.

— Да-да, что ты можешь нам о них сказать? — подхватил старый полковник.

Дэниэл вздохнул.

— Джеймса увезли в Детройт, и о дальнейшей его судьбе я ничего не знаю. Но с Микайей все в порядке, хоть он и пленник. В последний раз я видел его в Чиликоте.

— Ну а мой брат Лэтам?.. — смотрел умоляющими глазами свояк Китти Бен Тайлер.

— Мне бы очень хотелось ответить вам всем с уверенностью, но… — Дэниэл печально покачал головой. — Лэтам был среди тех, кого отправили в Детройт.

— В Детройт? — Бен ударил себя по носу. Брат Тодд сильно сдавил ему плечо.

— Так вас привезли к Скупщику скальпов? — спросил Уинфред Бурдетт. — К Гамильтону?

— Только некоторых. Лэтам был жив, когда индейцы снова увели меня. Не могу сказать, что было потом… — Повернувшись к Блендфорду Муру, он добавил: — Ваш сын Рафер был в той группе, которую индейцы отделили от моей. Больше я его не видел.

Солнце уже садилось, и все теперь набились в ближайший блокгауз.

— Так что же произошло у ручьев, Дэниэл? — воскликнул Сквайр.

— Я все расскажу, — ответил Дэниэл. — Но вначале должен предостеречь вас: Черная Акула собирается вновь напасть на форт.

Все мрачно переглянулись, и только Мэгги Гамильтон воскликнула:

— О Боже!

Горас обнял ее, но она отстранила его руку.

— Как скоро? — спросил полковник Кэллоувэй.

— Не знаю. Я не терял напрасно времени, готовя свой побег. Случай представился, когда меня вдруг с партией индейских воинов и женившихся на индеанках белых послали добывать соль в Шиото — к месту, где ее обычно лижут животные. С нами был и вождь Черная Акула. Через несколько дней туда прибыл военный отряд — все с поджатыми хвостами. Судя по всему, они делали набеги в Виргинии, но им там здорово всыпали. Я услышал, как Черная Акула сказал, что пора, мол, ударить по Бунсборо, — и сразу понял, что нужно как можно скорее уносить ноги. Мы отправились в обратный путь в Чиликоте, когда вдруг наши собаки, увидев стадо индюков, бросились за ним. Все индейские воины тоже побежали за лакомой добычей… оставив нас с женщинами. Такой шанс нельзя было упускать, и я им воспользовался… Я довольно быстро добрался сюда.

— Сколько их? — спросил старый полковник.

Дэниэл покачал головой.

— Точно не знаю. Но в любом случае достаточно, чтобы причинить нам неприятности, и готов побиться об заклад, что англичане снабдят их для этого всем необходимым — оружием, боеприпасами, провизией… Может, даже отправят вместе с ними своих офицеров.

Маленькая Льюрен Портер слабо захныкала, но Элви сурово шикнула на нее.

— Я понимаю, что у вас еще много вопросов ко мне, но я бы хотел уделить какое-то время своей семье. — Дэниэл посмотрел на хрупкую Джемину, которая держала его за руку, словно боясь, как бы он снова не исчез.

— Где мама? — спросил он.

Джемина, шмыгнув носом, вытерла его краешком фартука.

— Мамы здесь нет. Она вернулась к своим на реку Ядкин.

Дэниэл молча переводил взгляд с дочери на брата и обратно.

— Она в Северной Каролине? И остальные там? Израил…

— Она вначале не сомневалась, что ты вернешься… — тихо сказала Джемина. — Она так долго ждала…

— Ребекка в конце концов сдалась. Как и все, — сказал Сквайр. — Мы все считали, что ты погиб, Дэниэл. Ребекка решила, что в такой ситуации ей лучше вернуться в семью.

Дэниэл, пощипывая мочку уха, насупился.

— Ну что ж… — протянул он после долгого молчания. — Мне трудно винить ее в этом.

И, еще раз обняв Джемину, быстро взял себя в руки:

— Скажите, есть тут у кого-нибудь хоть какая-нибудь жратва?! Я бы нашел ей отличное применение! Последние четыре дня я питался только лесными ягодами: при переправе через Огайо промок порох, а поставить силок не было времени.

— Как же ты пришел сюда с ружьем, да еще с запасом пороха? — выкрикнул Уинфред Бурдетт.

— Ну… — Дэниэл почесал оставшийся от волос клочок. — Когда нас захватили в плен, я вдруг приглянулся Черной Акуле, и он сделал меня своим приемным сыном.

— Ай да Дэниэл! — сказал кто-то, расплывшись в восхищенной улыбке.

— Этот всегда сумеет вывернуться… — добродушно добавил другой.

— Они даже дали мне имя Шелтови, что означает «Большая Черепаха», — признался Дэниэл, не сдержав широкой улыбки. — Но только после того, как старые индеанки повыдергивали мне волосы на голове в первый раз, оставив вот этот хвостик. Во всяком случае, они стали разрешать мне ходить вместе с ними на охоту… Правда, не спускали с меня глаз. Но они не знали главного: ровно половину выдаваемого мне пороха я прятал в надежном месте. Когда подвернулся шанс, я взял его вместе с выделенным мне охотничьим ружьем.

— Да, веселенькая история, ничего не скажешь! — рассмеялся Фландерс.

Ребенок, прислонившись головкой к плечу Китти, заснул. Женщины разошлись по хижинам за едой, а Дэниэл любовался ее младенцем.

— Похоже, у тебя красивый и здоровый мальчик, — сказал он Китти. — Горжусь тобой и Калленом.

В блокгауз принесли еду, разложили на откидном столике, и Дэниэл жадно накинулся на нее.

— Дело было так, — наконец начал он. — Меня захватили врасплох. В то утро я отправился на охоту, и мне посчастливилось подстрелить буйвола. Я его освежевал, разрезал на куски, а мясо погрузил на лошадь. Когда я уже возвращался в лагерь, на меня напали четверо шоуни. На миг мелькнула мысль выхватить нож, отрезать от луки мясо, вскочить в седло и спасаться бегством, но нож, весь в жире этого проклятого буйвола, примерз, и я никак не мог вытащить его из ножен. Тут они меня и повязали… Я был в шоке, когда меня привезли в лагерь и поставили перед сотней индейцев, включая самого Черную Акулу. Все размалеваны как черти… Среди них я заметил несколько английских солдат.

В комнате раздались глухие проклятия.

— Я достаточно знаю язык шоуни, — продолжал Дэниэл, — и понял большую часть того, что они говорили. А то, что не понял, для меня перевел один их беглый раб, Помпей. Черная Акула говорил, что не успокоится, пока не отомстит за вероломное убийство на переговорах в одном из фортов их верховного вождя Маисового Стебля, а потому собирается напасть на Бунсборо. — Дэниэл покачал головой. — Я прекрасно знал, что если он исполнит угрозу, форт падет: многие из поселенцев находились с нами у Голубых ручьев, а с оставшимися людьми вы бы здесь ничего не смогли сделать… Тогда я начал нагло врать ему. Я сказал, что в форте находится сильный гарнизон, и в случае нападения потери индейцев будут огромны; но он ответил, что даже если и так, воины погибнут за правое дело… и тогда, может быть, возмущенный дух Маисового Стебля обретет покой.

Дэниэл немного помолчал, отведя взгляд куда-то далеко в сторону; потом глубоко вздохнул.

— В эту минуту я подумал о наших женщинах и детях… Мне не оставалось ничего другого. И я сказал ему, что зима — не лучшее время для нападения, что я сам отведу его к своим людям, если он даст мне слово, что не учинит кровавой расправы над ними.

В комнате повисла напряженная тишина.

— Значит, вы отвели их в соляной лагерь? — хрипло спросил Бен Тайлер, раздувая ноздри.

— Да. И убежден, что все вы давно были бы мертвы, не сделай я этого.

Кое-кто отошел в сторону переговорить. Другие подходили к Дэниэлу и в знак поддержки клали руку ему на плечо.

Полковник сидел тихо и с самым серьезным лицом, ошарашенный этим признанием. Потом, перегнувшись через стол, он хлопнул Дэниэла по руке.

— После того как тебя взяли в плен, я здесь, в Бунсборо, сделал все, что мог. Но военное командование было передано Биллу Смиту. Он сейчас уехал по делам в форт Хэррод, но со дня на день должен вернуться. Думаю, он потребует отчета.

Дэниэл кивнул.

Хоть майор Уильям-Бейли Смит официально и являлся командиром форта Бунсборо, поселенцы теперь обратили взоры на своего воскресшего командира, который, по их мнению, должен был как и прежде руководить ими. Даже сам Уильям Смит молчаливо с этим соглашался, передав Дэниэлу большую часть своих обязанностей. Дэниэл признался, что ему хотелось бы поехать за своей семьей и привезти ее обратно, однако совесть не позволяла ему бросить форт на произвол судьбы перед угрозой нового нападения.

По его приказу начались ремонтные работы. Заложили съестные припасы, насолили и насушили мяса, приготовили все к сбору и закладке на хранение овощей… Ружья были приведены в порядок, почищены, у них сменили кремни, приготовили промасленные лоскуты для пуль.

Вскоре в форт вернулся Роман, ничего не знавший о возвращении Дэниэла, и когда он впервые увидел человека с индейской прической и в бриджах из оленьей кожи, челюсть его отвисла. Постепенно узнавая знакомые черты, он спустя несколько секунд соскочил с седла и бросился к Дэниэлу. Не находя нужных слов, они лишь смущенно похлопывали друг друга по спине.

Но серьезный разговор состоялся позже. Роман привез сообщение о том, что отряд колониальной полиции майора Джорджа Кларка спустился по реке от форта Питт только с двадцатью семьями. Они оставили новых поселенцев у водопада на Огайо, где им предстояло построить хижины, а сами отправились выполнять какое-то секретное задание.

Вернувшийся накануне в форт красавец разведчик Каллен Клеборн, муж Китти, вместе с Романом, Дэниэлом и старым полковником закрылись на военный совет в одной из комнат блокгауза, как они поступали в последнее время довольно часто, чтобы обсудить действия по защите форта в чрезвычайной ситуации. К ним присоединился и Уильям Смит, но он больше слушал, чем говорил.

— Я бы отдал всю землю, на которую претендую, — сказал Дэниэл, — за то, чтобы Джордж Кларк со своими ребятами объявился здесь. Как же они сейчас нужны!

Роман покачал головой.

— Он не придет. Думаю, они отправились вниз по реке.

— А где хэрродтаунский разведчик Батлер? Мощный мужик… Прямо зверь!

Каллен, прислонив спинку стула к стене, уперся головой в грубо отесанные бревна.

— Я считал, что он в Сент-Асафе у Логана, но его там не оказалось. Готов поспорить, что он вместе с Кларком.

Дэниэл провел рукой по подбородку.

— Сколько же у нас осталось мужчин?

— Тридцать, — ответил старый полковник. — Ну, еще несколько мальчишек-подростков.

— Мда… — Дэниэл почувствовал, как настроение его падает. — Впрочем, приходилось драться и меньшим числом… Давайте-ка пошлем в поселки Холстона курьера за помощью… Потом к полковнику Кэмпбеллу в Виргинию. Сообщим им, что не утратили боевого духа и готовы сражаться, но несколько лишних человек нам здесь не помешают.

— Может, попробовать привлечь добровольцев из Хэрродтауна или Сент-Асафа? — предложил Каллен.

Идею одобрили, и Каллен с Романом выехали в эти форты. Через несколько дней в Бунсборо прибыло пять человек из Хэрродтауна и пятнадцать из Сент-Асафа. В своих посланиях Джеймс Хэррод и Бенджамин Логан выражали ликование по поводу счастливого возвращения Дэниэла.

Итак, боевая мощь форта возросла до пятидесяти стрелков.

— Хотя от сердца, конечно, не отлегло, — признался Дэниэл, — но дышится уже легче.

Теперь в эти жаркие длинные летние дни им ничего больше не оставалось, как ждать.

Каллен с Романом почти постоянно были в разъездах, и Сара пропадала у Китти. Она полюбила Майкла как родного сына, и он уже, вероятно, узнавал ее: что-то пищал и улыбался, когда она разговаривала с ним.

Дни шли, но никаких признаков приближения индейцев не замечалось. Однажды в жгучий полдень месяца через два после возвращения Дэниэла в форт пришел еще один из соледобытчиков.

Уильям Хэнкок — бестелесный словно привидение, с провалами щек — закричал с другого берега реки. Фландерс с Джоном Холдером на каноэ отправились за ним. Последние несколько метров он уже не мог пройти без посторонней помощи, а ведь всегда был выносливым мужиком…

— Положите его сюда, в тенек! — распорядился Дэниэл. — И принесите воды.

— Я шел сюда девять дней… — загнанно дыша, выговорил Хэнкок. Одежда клочьями свисала с его костлявых рук и ног. — Боже мой, я уж и не чаял, что когда-нибудь доберусь!

— Ну слава Богу, Билл, ты все-таки здесь! — Дэниэл схватил его за острое как бритва плечо.

К удивлению Китти, когда тот посмотрел на Дэниэла, в его впалых глазах вспыхнул гнев.

— Если я и остался жив, то это не ваша заслуга! — резко бросил он.

Все сконфуженно замолчали.

— Успокойся, Билл, успокойся… — мягко сказал Дэниэл.

— Это он навел на нас дикарей! — голос Хэнкока дрожал, ломался под тяжестью этого обвинения. — Он приказал нам составить ружья в козлы!

— Я делал все как надо, — не теряя самообладания, ответил Дэниэл.

— По-моему, Билл просто обезумел от голода и долгого изнурительного пути, — заметил Уинфред.

— Отнесите его куда-нибудь, накормите, и пусть он отдохнет как следует! — приказал полковник Кэллоувэй. — Он войдет в норму.

— Только не давайте ему сразу много! — предостерегла знахарка Хоукинс. — Я сразу же приду, если понадоблюсь.

Когда Фландерс с Джоном наклонились, чтобы поднять его на седле из рук, Хэнкок жестом дал понять, чтобы его не трогали.

— Стойте… Мне нужно передать вам, что Черная Акула готовит на нас нападение.

— Когда? — встрепенулся Дэниэл.

Хэнкок бросил в его сторону презрительный взгляд.

— Я не мог там долго ждать, чтобы узнать день. — Он закашлялся, его грудь поднималась и опускалась совсем незаметно. Сплюнув в траву, он продолжил: — Акула был в превосходном настроении, когда вернулся из Пойнт-Крика после вашего побега. Сначала он заявил, что никакого нападения не будет, но потом в лагере появились эти проклятые бритты с кучей подарков… Что-то около дюжины, или даже больше, лошадей с дарами. Пообещали им еще… Они совещались несколько дней и все же решили, что индейцы нападут на нас. Теперь шоуни собирают силы… сейчас их три или четыре сотни…

Услышав цифру, все подавленно замолчали. Китти посмотрела на Сару, на ее остановившиеся глаза, потом перевела взгляд на Майкла. Сердце ее сжалось от боли при виде этого крохотного носика, на котором выступил похожий на росу пот… этого маленького ротика — но уже такого же, как у Каллена…

— Мы окажем им достойный прием, — сухо пообещал Дэниэл.

Несмотря на всю отвагу слов Буна, никто в Бунсборо в следующие несколько дней не ощущал себя спокойным. Снова были проверены каждое ружье, каждый пост у частокола. Бочки до краев наполнили питьевой водой. Поскольку маис уже созрел, поселенцы начали ломать початки. Мужчины поочередно либо работали в поле, либо несли охрану с ружьями наготове. Небольшие группы разведчиков патрулировали ближний лес и берег реки.

Когда весь урожай маиса был благополучно собран, а закрома, включая чердаки хижин, заполнены початками, Дэниэл начал испытывать тревогу из-за томительного ожидания. С наступлением сентября он выразил желание отправиться с группой добровольцев на разведку, чтобы лично выяснить, что происходит.

— Сейчас тебе не время покидать форт, Дэниэл! — немедленно возразил полковник Кэллоувэй.

— Поверь мне, так будет лучше! Я знаю все их селения как свои пять пальцев, — настаивал Бун. И потом, мы постараемся чем-нибудь досадить им. Ну, например, угоним лошадей… или урожай испортим.

— А если они нападут на нас в твое отсутствие? — спросил Кэллоувэй, сверля его взглядом.

— Они не пройдут незамеченными! Мы всегда узнаем, когда они выйдут на Тропу войны — кстати, еще одно «за» в пользу принятия такого решения.

Билл Смит хранил полное молчание, а полковник, плотно сжав губы, нервно ходил взад-вперед по блокгаузу. На его обеспокоенном лице между серебристыми бровями залегли глубокие складки.

— Сколько людей ты собираешься взять с собой? — наконец хмуро спросил он.

— Двадцать. Но я оставлю вам для разведки Романа с Калленом.

— Двадцать?! — вытаращил глаза полковник. — Но это же здорово ослабит нас здесь! Они схватят нас как спящих индеек на насесте! Да будь я проклят… Нет, как хочешь, но я решительно против этой затеи!

Два старых друга скрестили взгляды. Первым заговорил Дэниэл:

— Мне очень жаль, Ричард, но я должен ехать.

В тот же вечер он созвал всех поселенцев и, объяснив свой замысел, вызвал добровольцев. Их оказалось гораздо больше, чем требовалось, и набрав нужных ему двадцать человек, он приказал им начать сборы. Пищи они возьмут с собой немного:

— Мясо в дороге добудем охотой. Все должны быть готовы до восхода солнца.

Провожать разведчиков вышло большинство жителей форта. Кэллоувэй чувствовал, как напряглась его спина, как посуровело лицо, когда в последний момент он стиснул плечо Буна и сказал:

— Храни тебя Господь, Дэниэл!

Тот, широко улыбнувшись, пожал руку друга. Стоявшая рядом с Китти Элизабет Кэллоувэй печально понурила голову.

— Мне кажется, с тех пор как Дэниэл вернулся из плена, Ричард не знает, как с ним держать себя… — сказала она.

Началось новое, двойное ожидание для живущих за частоколом поселенцев — ожидание возвращения Дэниэла с неизвестно какими вестями и, что еще хуже, — ожидание нового нападения шоуни до возвращения отряда добровольцев.

— Им не удастся проскользнуть мимо Дэниэла! — успокаивал всех Роман.

Теперь они вместе с Калленом проводили разведку очень близко от форта, выезжая за ворота почти ежедневно.

— Когда же все это кончится? — в отчаянии спросила однажды Сара Китти.

Китти, обычно сразу бодро отвечавшая, чтобы подруга не теряла мужества, на сей раз лишь гладила по головке Майкла, который сосал ее грудь.

— Не знаю, — наконец ответила она.

После более чем недельного отсутствия Дэниэл с товарищами в воскресенье вечером на всем скаку ворвались в форт. На их угрюмых лицах был написан ответ на все вопросы.

— Переплыв Огайо, мы дошли до самого Шиото… неподалеку от Пойнт-Крика, — переводя дыхание начал Дэниэл. — Вокруг не было видно ни одного воина, и тогда я понял, что Черная Акула снялся с места. Вернувшись сюда, мы столкнулись с ним и его отрядом в четыреста воинов — они разбили лагерь в Голубых ручьях. Среди них мы видели от двадцати пяти до тридцати англичан. У них целый караван тягловых лошадей… Они уже готовились к выступлению… Нам пришлось скакать во весь опор, чтобы опередить их…

Покачав головой, он мрачно посмотрел на всех.

— Думаю, что сейчас они совсем рядом. Будем готовиться к теплой встрече.

2

Как и предсказал Дэниэл, шоуни явились на следующий день. Но они не скатывались полчищами с крутых берегов реки, как прежде, а спокойно ехали по вершине Ежевичного кряжа, как раз напротив форта. Двумя четкими цепями, придерживая лошадей, они медленно спускались к лужайке. Их кавалькада почти не поднимала клубов пыли. На жестком ветру трепетали британские флаги, утреннее солнце озаряло блестящие бронзовые лица, груди, разукрашенные киноварью в цвет великолепных перьев, украшавших жесткие черные пряди на почти лысых головах…

Едва передние всадники достигли края опушки, цепи распались, рассыпались веером, полукружьями направляясь к реке и обходя частокол форта со всех сторон, кроме той части ландшафта, где протекал ручей. В самом центре впереди всех на месте распада цепей восседал на коне Черная Акула с посохом, украшенным перьями, — великий боевой вождь племени шоуни. Его можно было сразу узнать по профилю — резко и сильно выступающий нос, тяжелые, плотно сомкнутые челюсти.

Со стороны казалось, что все в маленьком форте спят, но… Как только часовые заметили индейцев, была тихо объявлена общая тревога. Все взрослые мужчины и подростки заняли свои места в блокгаузах и на стенах, в угрюмом молчании наблюдая, как к кентуккийскому форту приближается самый крупный со времени их поселения здесь вражеский отряд. Дэниэл с Калленом и Романом поднялись на просторный чердак в юго-западном блокгаузе, чтобы лучше видеть неприятеля. Они глядели на подступавших индейцев через бойницы, и Каллен тихо ругался.

— Всмотритесь, — сказал он. — Я вижу мингоса, виандота… И ребята из чероков затесались… Объединились, черти меднорожие…

— Не говоря уж об этих красных мундирах — бриттах, — добавил Роман.

Дэниэл грустно кивнул головой.

— И вон еще горстка зеленых… канадцы. На сей раз они, похоже, хорошо подготовились. Но я все-таки ожидаю от них сюрприза: подумать только — так открыто ехать перед нами на лошадях, словно на прогулке!

— Небось, переправились через реку в верховьях, а потом долго шли под прикрытием кряжа, — пробормотал Каллен.

В дальнем углу блокгауза Китти, покормив грудью Майкла, застегивала лиф. Она передала ребенка Саре. Странное спокойствие овладело ею теперь, когда стало ясно, что столкновения с индейцами не избежать.

Обе женщины забрались в дальний угол, считая, что там безопаснее. Они перенесли туда стул-качалку, колыбельку и корзину с одеждой и пеленками для малыша.

— Я займусь им, — пообещала Сара. Она была ужасно бледна.

Китти, кивнув, подошла к женщинам, которые выстроились в цепочку, чтобы перезаряжать ружья и передавать их из рук в руки своим мужчинам. Все ждали, когда начнется перестрелка.

Но ко всеобщему удивлению индейцы не предпринимали никаких агрессивных выпадов. Через минуту по блокгаузу пробежал глухой шепот, когда все заметили в низине медленно шагающего к форту негра в индейском наряде. Он размахивал палкой с прикрепленным к ней большим куском белой материи.

— Это Помпей, — пояснил Дэниэл. — Помните, я говорил вам о нем?.. — Он отполз от амбразуры, чтобы отдать приказ стоящим на стене стрелкам: — Не стрелять, ребята! — И, обращаясь к своему сыну Дэниэлу-Моргану: — Беги вниз и передай этот мой приказ нижним, а потом полковнику Кэллоувэю и майору Смиту… Сначала узнаем, что им от нас нужно.

Мальчишка со всех ног бросился выполнять приказ отца, а Каллен поманил рукой Дэниэла, приглашая его снова занять место возле бойницы. Помпей, дойдя до больших старых платанов, повернул к источнику, не переставая махать белым флагом и стараясь как можно самоувереннее улыбаться, хотя даже отсюда было видно, как расширились у него глаза от страха.

— Капитан Бун! — выкрикивал он. — Капитан Бун!.. Вождь Черная Акула привез вам личное послание от губернатора Гамильтона. Он просит вас выйти, чтобы передать его!

Каллен оглянулся на Дэниэла.

— Может, я выполню эту миссию за вас? — спросил он.

Роман кивнул в знак согласия.

Дэниэл, подергивая мочку уха, оценивал ситуацию. Понимая лучше любого белого психологию индейцев, он отлично знал, что отказ немедленно дать ответ означает в их глазах признание собственной слабости. Он замахал на всех руками, требуя тишины.

Черная кожа Помпея поблескивала от выступившего пота. Ему было явно не по себе от того, что приходилось стоять живой мишенью на открытой местности. Попереминавшись с ноги на ногу, он снова крикнул:

— Капитан Бун! Вождь просит вас выйти, он хочет поговорить с вами.

За стенами форта стояла полная тишина, нарушаемая иногда только ржанием лошади или перестуком ее копыт.

На чердак взбежал запыхавшийся полковник Кэллоувэй.

— Ну, что скажешь, Дэниэл? — спросил он с видимым усилием.

Не давая Дэниэлу ответить, Роман снова привлек внимание всех к бойницам:

— Ого! Тут есть на что посмотреть!

Теперь уже сам Черная Акула слез с коня и сдернул покрывало с соседней лошади. Сделав повелительный жест в сторону своих приближенных и стоявших неподалеку воинов, он зашагал по низине в сторону форта.

Несмотря на преклонные года, он все еще был высоким, могучим человеком, а голос его сохранил свой низкий тембр и был отчетливо слышен в прозрачном утреннем воздухе, когда он закричал:

— Шелтови… сын мой! Я прошу тебя выйти поговорить. Никто не причинит тебе вреда!.. Видишь, я без оружия. Даю тебе слово отца!

Он уверенной, размашистой походкой дошел до платана, раскинул на земле покрывало и уселся на него, выпрямив спину. Индеец не обращал никакого внимания на стоявшего чуть в стороне раба Помпея, вытиравшего заливающий ему глаза пот.

Дэниэл, прислонив ружье к стене, вытащил нож из ножен на поясе и протянул его Каллену.

— Придется идти, — сказал он.

Роман, не говоря ни слова, отставил свое ружье в сторону. Каллен последовал его примеру. Дэниэл недовольно покачал головой.

— Кому-то нужно остаться здесь, чтобы помочь Биллу Смиту — мало ли что… — и Кэллоувэю: — Если ты решил идти со мной, Ричард, — дело твое. Но эти двое должны остаться здесь! У меня нет оснований сомневаться в твердости слова Черной Акулы, но если я сейчас ошибаюсь и нас захватят в плен, то отдавайте приказ стрелять. Передайте мои слова Сквайру и другим стрелкам.

Дэниэл, отомкнув шомпол от ружья, крикнул женщинам, чтобы ему принесли белую тряпку.

Оставшись вдвоем, Роман посмотрел на Каллена.

— Одного здесь вполне достаточно, — сказал он. — Я пойду с ними.

— А почему именно ты?! — вспылил Каллен.

Улыбка медленно раздвинула губы Романа.

— Потому что я первый подумал об этом.

Передав свое ружье Каллену, он быстро спустился по лестнице на первый этаж набитого людьми блокгауза и догнал Дэниэла с полковником уже у ворот.

— По-моему, я отдал приказ, — сказал Дэниэл, предостерегающе сверкнув глазами.

— А я решил ему не подчиняться, — спокойно ответил Роман.

Уинфред Бурдетт, вытащив тяжеленный деревянный засов, распахнул перед ними ворота. Дэниэл вышел первым. В руках он нес шомпол с полоской отбеленной материи.

— Если с нами что-нибудь случится, — шепнул он на ходу Уинфреду, — закрывай ворота покрепче.

Уинфред мрачно кивнул.

Они шли плечом к плечу; Дэниэл размахивал шомполом. К полковнику Кэллоувэю вернулось его мужество, и все трое шли легко, не удостаивая ни единым взглядом выстроившихся в длинные цепи молчаливо наблюдавших за ними воинов.

Вначале Черная Акула бесстрастно взирал на них, но когда они приблизились, его напускное безразличие пропало, черные глаза вперились в Дэниэла, а на изборожденном морщинами лице появилось выражение радости и печали.

— Шелтови, сын мой… — Встав на ноги, он обнял Дэниэла, и слезы покатились по его впалым щекам.

— Отец мой… — обнял его в свою очередь Дэниэл. Роман с полковником Кэллоувэем с изумлением наблюдали за этой сценой.

Они разговаривали на языке шоуни, но Роман немного владел им и понимал, о чем шла беседа. Судя по реакции старого полковника, от того тоже не ускользнул ее смысл.

— Почему ты убежал из своей семьи? — упрекал Черная Акула Дэниэла. — Многие в наших вигвамах печалятся о Большой Черепахе.

Дэниэл слегка покраснел, когда величавый вождь с задумчивым видом пригладил его волосы, которые теперь у него отросли как у любого белого человека.

— Мне захотелось снова повидать свою белую семью, — ответил Дэниэл. — Жену, детей.

Черная Акула взял себя в руки, хотя по-прежнему был сильно удручен.

— Но почему ты не спросил у меня разрешения? Я бы позволил тебе повидаться с ними.

— Я этого не знал, — опустил голову Дэниэл.

Глубоко посаженные, черные как смоль глаза Черной Акулы изучали Романа и полковника Кэллоувэя.

— Ты привел с собой не главных вождей, Большая Черепаха?

Под глазом Дэниэла дрогнул мускул, но он по-прежнему сохранял невозмутимое спокойствие.

— Да, как видишь, — ответил он.

— Я их знаю. Кэл-э-вэй давно сражается с нашим народом… Но он настоящий воин. Второй тоже — его наши братья чероки называют Огненноволосым.

Дэниэл кивнул.

Черная Акула, повернувшись, жестом позвал своих приближенных. Подошел Катаэкассу — Черное Копыто — высокий, с тонко очерченным лицом спокойный человек, за ним Молунта, который был его явным антиподом — полный, широколицый, излучающий доброжелательность индеец. К ним присоединился и Черная Птица, вождь племени чиппева. Все они расселись, подтянув к груди колени, и Черная Акула пригласил трех белых последовать их примеру.

Кости старого полковника отчаянно хрустнули, но ему все же удалось принять требуемую позу.

— Я пришел, — официальным тоном начал Черная Акула, — чтобы напомнить тебе о твоем обещании сдать мне форт этим летом, Большая Черепаха.

Роман почувствовал, как вздрогнул при этих словах полковник Кэллоувэй, но тем не менее промолчал.

— Ты сказал, — продолжал вождь, — что в это время женщинам и детям будет легче во время изнурительного перехода. Я дождался лета, как ты мне и советовал. Но теперь того же требует от тебя и Гамильтон, вождь Детройта. У меня есть от него послание к тебе.

Дэниэл, нахмурив брови, изобразил размышление над создавшейся ситуацией.

— Я возьму с собой послание… — он сделал паузу, словно все еще думал над этим, теребя мочку уха, — но меня слишком долго не было в форте, и в мое отсутствие Великий Отец Виргинии прислал большую шишку, капитана, и он, вероятно, не пожелает сдаваться…

С непроницаемыми лицами четверо вождей смотрели на Дэниэла, но он улыбнулся им обезоруживающей улыбкой.

— Дай мне два дня, — он показал два пальца, — и посмотрим, смогу ли я его переубедить.

Ветер топорщил красные и желтые перья на ирокезе Черной Акулы: он жестко торчал, блестя на солнце от медвежьего сала. Рядом с ним зажужжала пчела, вождь досадливо отмахнулся от нее. Наконец он нервно вздернул голову.

— Пусть будет по-твоему, Большая Черепаха. — И величественным жестом передал Дэниэлу послание Гамильтона, после чего встал.

— Я привел с собой сорок тягловых лошадей, чтобы довезти женщин, детей и стариков до Детройта, — сказал он. — Даю тебе слово Черной Акулы, вождя племени шоуни, что их там никто не обидит. И в знак моей дружбы я привез вам, белые братья, семь зажаренных языков буйвола. — Он махнул семерым воинам, и те немедленно принесли языки. Воздух пропитался соблазнительным ароматом.

— Благодарю тебя, Черная Акула, отец мой, — склонил голову Дэниэл.

Черная Акула кивнул, но в глазах его Дэниэл заметил опасный, не сулящий ничего хорошего блеск.

— Предупреди этого Большого Капитана, что если он не сдастся, я умертвлю за частоколом всех, кроме молоденьких девушек — их я оставлю для себя.

Дэниэл кивнул, подняв руку, повернулся и пошел прочь. Роман постарался попасть с ним в ногу. Кэллоувэй пристроился к нему с другой стороны, и все трое неторопливо отправились к воротам.

Семеро воинов, держа языки буйволов, следовали за ними в нескольких шагах.

На полпути Дэниэл крикнул часовым, не спускавшим с них глаз со стен форта:

— Спокойно, ребята, Черная Акула шлет вам презент!

Когда они подошли к воротам, он приказал воинам положить завернутые в листья языки на землю. Шоуни выполнили приказ и повернули обратно.

Ворота слегка приоткрылись, и оттуда вышли Фландерс, Уинфред и несколько мальчишек. Широко улыбаясь Дэниэлу, Роману и старому полковнику, они подобрали мясо. Изекиэл Тернер ткнул дулом ружья в жареные языки, заметив:

— Нисколько не удивлюсь, если они отравлены. — Усы его смешно встопорщились.

Дэниэл, выхватив охотничий нож на поясе Сквайра, отрезал кусок языка и отправил в рот, жуя с видимым удовольствием, даже облизывая пальцы.

— По-моему, очень вкусно ребята! На вашем месте я бы все-таки подкрепился.

И вытер руки о кожаные чулки.

В послании Гамильтон обещал, что в Детройте им никто не причинит вреда, если они согласятся стать британскими подданными и хранить верность английскому королю. Он напоминал Дэниэлу об их приятной встрече в этом британском оплоте, о данном Буном обещании подготовить сдачу всего населения форта.

— Как странно, однако, что вы, Дэниэл, попивали чаек со Скупщиком скальпов! — крикнул Блендфорд Мур, сжимая кулаки в бессильном гневе. Тоска по утраченному сыну отразилась на его облике, проложив от носа до рта глубокие борозды.

— Ведь это же убийцы! — не выдержал Бен Тайлер. — Все это знают! Одного не понимаю: как мог такой богобоязненный человек, как вы, общаться с ним!

Дэниэл реагировал спокойно на все нападки:

— Знаете, если меня загонит в пещеру громадная старая рысь и прыгнет мне на грудь, я сделаю все, чтобы ублажить ее, заставить замурлыкать — даже если мне для этого придется почесать ей за ухом. Но как только я спасу свою шкуру, я при первой же возможности убью ее! Думаю, и всякий поступит именно так, если, конечно, он не полный идиот.

Он не таясь смотрел на своих обличителей, среди которых был и Ричард Кэллоувэй. Полковник, правда, молчал.

— Я делал все, что мог, чтобы спасти форт, когда у вас не было людей, способных отразить нападение. Сейчас у нас под ружьем пятьдесят человек, мужчины и подростки, теперь наши шансы выстоять прилично возросли.

Командир отряда колониальной полиции Уильям Смит нервно раскачивался на каблуках, напирая кончиком языка то на одну, то на другую щеку, словно не зная, что ему предпринять при таком повороте событий.

— Давайте сейчас не ссориться! — наконец предложил он.

Роман, выпрямившись во весь рост, со спокойным лицом подошел к Дэниэлу и встал рядом. Через несколько секунд к ним присоединился Каллен — он стоял, засунув большие пальцы за пояс, готовый сразиться хоть сейчас, не теряя при этом своей обычной веселости и благожелательности.

Билл Хэнкок, пришедший наконец в себя после страшных испытаний и мучительного перехода через первобытные дебри, скривился и что-то злобно, неразборчиво пробормотал.

— Тебя что-то грызет, Билл. Облегчи душу, выскажись, — обратился к нему Дэниэл.

Все повернулись к Хэнкоку, на лице которого была написана ненависть к Буну, но он лишь отвернулся, дернув головой.

— Я, конечно, могу и высказаться… но в другое время, — процедил он.

— Ты прав! — поддержал его Фландерс. — Нам, наоборот, нужно радоваться, что сейчас, когда грозит такая опасность, Дэниэл с нами! В прошлом у нас не было никаких причин в чем-то подозревать его, не сомневаемся мы в нем и сейчас.

Дэниэл, улыбаясь, посмотрел на своего зятя. Генри Портер, Уинфред Бурдетт и многие другие громкими криками выразили свою полную поддержку человеку, который был с ними с самого начала.

— Ну ладно, ребята! — поднял руки Дэниэл, призывая всех к тишине. Но водворить ее оказалось непросто. — Давайте-ка лучше решать, что будем делать. — Он был явно тронут проявлением такого доверия к нему. — Не могу твердо обещать вам, что мы отразим их атаку, но нужно все же попробовать. А если мы не устоим… Вы слышали, что говорил по этому поводу Черная Акула… Для меня несомненно, что он никогда не бросает слов на ветер. — Он посмотрел поверх голов, взгляд его на секунду остановился на Джемине. — Я не имею права принимать решения за вас, — сказал он внезапно севшим голосом. — Думаю, что вам следует обсудить все с вашими женами — и их нужно выслушать. Я поступлю так, как вы решите.

Наступило долгое молчание. Мужья повернулись к своим женам, матери прижали к себе детей…

— Я не принимаю ничью сторону! — заявила бабушка Хоукинс. — Я прожила свою жизнь, и мне наплевать, что теперь со мной будет. Хочу только, чтобы конец наступил поскорее. — Ее внук, склонившись, нежно взял ее за руку.

— Ну, я-то уж знаю, что мне делать! — твердо сказал Сквайр. — Я намерен отстаивать форт до последнего дыхания.

— Браво! Браво! — закричал Фландерс, и к нему присоединился нестройный хор голосов.

Решение было принято, и все распределили роли. Тем временем индейцы, которые по-прежнему находились на безопасном для пуль расстоянии, готовили еду, играли в разные игры, беззаботно смеялись, словно вернулись после долгого похода в родное селение.

Вечером следующего дня нервы поселенцев из-за томительного ожидания были напряжены до предела. Но Черная Акула опять удивил всех, подъехав прямо к воротам форта в сопровождении своих приближенных и английского офицера. Все тот же Помпей энергично размахивал белым флагом. Дэниэл с Романом вышли им навстречу вместе с майором Смитом — этим «Большим Капитаном» для индейцев.

Но командир группы белокожих в отряде индейцев, лейтенант Рене Ликандр, по сути дела проигнорировал Смита и обратился прямо к Дэниэлу.

— Лейтенант… — Дэниэл прослушал его представление с едва скрываемым презрением к этому канадскому французу, находящемуся на службе у Гамильтона.

Черная Акула, казалось, терял терпение из-за этих формальностей.

— Я сдержал свое слово, Большая Черепаха! — гордо изрек он. — Я дал тебе время поговорить с твоим народом. Теперь я жду твоего ответа.

Бун колебался, и Роману показалось, что он заметил у Дэниэла что-то вроде привязанности к старому вождю, смешанной с сожалением, что отношения между ними дошли до такой критической точки. Но капитан Бун, быстро взяв себя в руки, посмотрел прямо в глаза человеку, называвшему его своим сыном.

— Мой народ решил, что будет защищать форт всеми силами до последнего дыхания, — сказал он. — И я вместе с ним. Я не вернусь к шоуни. Я остаюсь со своим народом, а Черная Акула пусть остается со своим.

Нет, не такого ответа ожидал от него Черная Акула… На его обычно бесстрастном лице вспыхнуло удивление, тут же сменившееся откровенным раздражением. Он долго в упор разглядывал Дэниэла, и его черные глаза все больше наливались гневом.

— Я просил его ответить, — ни к кому не обращаясь, сказал он, — и Большая Черепаха все сказал. Да будет так!

И, резко повернувшись, поскакал прочь.

— Они готовятся к атаке. — Прильнув к бойнице, Каллен увидел не менее сотни индейцев на лошадях.

Они орали что было мочи, погоняя своих пони. Припав к их гривам, они неслись к форту, на ходу стреляя из ружей. Первая цепь отходила, уступая место второй…

— Ребята, взять на учет каждый выстрел… — тихо сказал Дэниэл.

Наконец через какое-то время, которое всем показалось вечностью, индейцы отступили. Воцарившаяся тишина давила на уши.

— Господи, им пока не удалось ничего с нами сделать! — торжествовал Уинфред.

Пожав руку Каллену, Китти поспешила к Майку, который мирно спал на руках Сары. Ему было абсолютно все равно, что происходит вокруг.

В один из тыльных блокгаузов принесли раненного Сквайра. Жена его сидела рядом, пытаясь тряпкой приостановить кровотечение, бабушка Хоукинс склонилась над ним.

— Все это г…! — Сквайр посмотрел на брата. — Если тебя до сих пор не подстрелил индеец, то только потому, что пули от тебя отскакивают.

Дэниэл улыбнулся:

— Успокойся, братец. Сейчас я вытащу пулю.

В камине разожгли огонь, вскипятили воду. Дэниэл на несколько минут опустил в огонь острое лезвие ножа.

— Жаль, что у нас нет маисовой водки! — сказал он с наигранной веселостью. — На вот… — Вытащив из корзины возле камина небольшую веточку, он протянул ее брату. — Зажми зубами и не выпускай. Я все сделаю быстро…

Сквайр напрягся всем телом, когда Дэниэл пальцем стал определять, где засела пуля. Когда же в рану проникло лезвие ножа, он изо всех сил прикусил веточку и, дрожа, громко застонал. На его покрытом шрамами лице выступили крупные капли пота. Поддев кончиком ножа пулю, Дэниэл ловко извлек ее. Сквайр, еще раз застонав, дернул головой и выплюнул веточку. Потом тяжело выдохнул.

— По Библии, — сказал он, трудно дыша, — Господь наказывает тех, кого любит. Из этого я заключил, что он ко мне неравнодушен.

Бабушка Хоукинс, которая стояла рядом и кивала головой, по достоинству оценивая хирургическое искусство Дэниэла, теперь занялась раненым. Приложив к ране скользкую кору вяза, она забинтовала ее.

— Позовите меня, когда они снова явятся! — приказал Дэниэл Каллену и Роману, подошедшим к Сквайру узнать о его самочувствии. — Нет, они от нас не отстанут, можете быть уверены.

Теперь все поселенцы спали в блокгаузах — там по ночам было безопаснее, — но Китти, поручив ребенка заботам Сары, пошла вместе с Калленом в свою хижину.

— Сегодня ночью мне хочется побыть с тобой… — прошептала она, проводя пальцем по бровям мужа.

— Мне тоже, девочка моя… — Голос его вдруг осип, когда он, приподнявшись на локте, поцеловал ее наполненные молоком груди. Рука его скользнула по ее округлившемуся животу, по литым бедрам, чего прежде, до рождения Майкла, не было… Теперь она была ему стократ желаннее.

— Клянусь, любовь моя, — сказал он срывающимся голосом. — Пока я жив, никто не причинит вреда ни тебе, ни малышу.

Когда наступило утро, наблюдатели сообщили вниз, что индейцы ведут подкоп под берегом реки, выбрасывая ведра с илом и землей в реку, которая теперь была подернута толстым слоем грязи от одного берега до другого.

— Они роют подземный ход в форт, — с мрачной физиономией сделал вывод Дэниэл. — Наверняка их Ликандр надоумил… Дикие индейцы не приучены к тяжелому труду.

— Ну, что будем делать? — спросил Смит.

— Хотел бы я знать, черт подери! — воскликнул Кэллоувэй. — Если им все это удастся, нам останется только встретить их.

— Можно выделить группу добровольцев и внезапно напасть на них, — предложил Каллен.

— И превратить половину добровольцев в покойников… А они тут же направят другой отряд, который восполнит все потери, — резюмировал Дэниэл.

— Он прав, — поддержал Сквайр.

Роман хранил молчание, стоя возле открытой двери. Потом сделал шаг назад, скосил глаза на ближайшую хижину с тыльной стороны форта и мысленно провел оттуда прямую линию до того места под горой, где индейцы делали подкоп.

— Можно вырыть свой подземный ход, — сказал он, жестом приглашая всех выйти из темной комнаты на яркий солнечный свет. — Начнем прямо отсюда, — он указал на открытое пространство между блокгаузом и хижиной, — вот с этой стороны. Нужно вначале отрыть отрезок перпендикулярно вниз — до уровня их подкопа, а потом продолжать рыть дальше уже под хижинами — горизонтально.

— Прямо навстречу им! — воскликнул Сквайр.

Роман кивнул, а глаза Дэниэла вспыхнули от радости:

— И они напорются на нас!

— Совершенно верно, — подтвердил Роман. — Тогда мы сможем уничтожать их по одному, по двое… большему числу нападающих через узкий проход не пробраться.

Каллен улыбался во всю ширь:

— Господи, кажется, мы нашли верное решение!

— Расскажите людям обо всем, что мы задумали, и назначьте команды, которые будут по очереди копать… — И Дэниэл уже зашагал к противоположному краю двора.

— Уинфред! — заорал он, заметив крупную фигуру кузнеца. — Собери все имеющиеся у нас лопаты!

Итак, всем здоровым мужчинам, кроме дежурств возле амбразур в блокгаузах и на стенах форта, еще предстояло по очереди ежедневно копать землю на сентябрьской жаре… Они обливались потом, но старались пить как можно меньше, чтобы растянуть запасы такой драгоценной теперь влаги.

Индейцы разместили своих снайперов на высотках на том берегу реки, и теперь передвигаться по двору даже в дневное время стало опасно.

Вечером следующего дня перед наступлением темноты, когда в дозоре стоял Горас Гамильтон, шальная пуля попала в камень, закрывавший бойницу во время затишья. От удара каменная затычка рассыпалась, и все вдруг увидели, что Горас упал на колени.

— Горас! — крикнул Джон Холдер.

Китти подбежала к нему и, положив руку ему на плечо, осведомилась:

— Ну, что? Все в порядке?

Горас наклонил голову вперед.

— Легко отделались! — улыбнулась она. — Вам просто повезло, что пуля попала не в вас!

Он снова кивнул, но по-прежнему стоял на коленях, раскачиваясь взад-вперед, и Китти, наклонившись к нему поближе, пришла в ужас. У нее остановилось дыхание, когда она увидела как раз посредине лба дырку диаметром с ее мизинец. Рана была рваной, отвратительной, из нее прямо ему на переносицу текла струйка крови.

Она позвала на помощь. Подошли Джон Холдер с Калленом и еще несколько мужчин.

Подняв Гораса, мужчины отнесли его в угол и прислонили спиной к стене.

— Пойду за водой. Нужно смыть кровь и перевязать рану, — сказала Китти.

Каллен с тревогой в глазах схватил ее за руку:

— Лучше сбегай за Мэгги и приведи ее сюда!

Пришла шмыгающая носом Мэгги, из глаз ее лились слезы. Она, однако, сразу воспряла духом, увидев, что Горас сидит у стены.

— Я знала, что этим все и кончится! — напустилась она на него. — Благодари Бога, что это осколок камня, а не пуля! Он ведь мог попасть тебе в глаз, и ты бы ослеп!

Горас отталкивал любого, кто пытался обработать его рану. Сидя в своих изорванных в клочья кожаных чулках и поношенном жилете, он все раскачивался из стороны в сторону, а кровь с сукровицей все выливалась из маленькой дырочки во лбу… Мэгги сидела рядом, причитая насчет того, как ему повезло.

Пришел Дэниэл. Каллен отвел его в сторону:

— Кажется, осколок камня проник ему в мозг…

Они послали за бабушкой Хоукинс. Внимательно осмотрев рану и услышав, что произошло, она печально покачала головой:

— Вряд ли я смогу помочь… нужно только молиться.

Горас умер до наступления полуночи, сидя опершись спиной о стену и слегка прижавшись к жене. Но Мэгги не закатила, как все ожидали, истерику. Она ходила от одного к другому с осунувшимся, отчаянным лицом и только твердила, что ведь это был всего лишь маленький осколочек камня. И он убил его…

Элизабет Кэллоувэй удалось уложить ее только перед рассветом. После того как были прочитаны молитвы, Гораса похоронили в форте рядом с молодым парнем из фактории Логана, убитым на стене.

С каждым днем множились испытания поселенцев. На них сказывались постоянное недосыпание, долгие изнурительные часы в дозоре.

Хоть все небо и заволокло тучами, дождя почему-то не было, а запасы воды почти иссякли. Кроме угрозы жажды перед женщинами маячила еще одна беда: полное отсутствие чистого белья. Особенно остро эта проблема встала перед теми, у кого были маленькие дети и грудные младенцы.

Чистые пеленки у Майкла давно кончились, и Китти уже израсходовала почти весь свой запас тряпок, несмотря на то что постоянно укорачивала, разрезала их на все более мелкие кусочки…

К полудню наконец-то полился долгожданный дождь, и поселенцы, высунувшись из окон хижин, благоговейно смотрели на него. Кто-то вдруг вспомнил, что сегодня воскресенье, и если Бог посылает дождь в Свой день — это очень доброе предзнаменование.

— А для индейцев, насколько я их знаю, сегодняшний день — дурное предзнаменование, ниспосланное их богами, — добавил к сказанному Роман. — Теперь они сидят там мокрые как мускусные крысы и не могут даже развести огонь, чтобы обогреться.

Сквайр провел службу в одном из блокгаузов, куда усталые люди набились до отказа.

— Господи, избавь нас от страданий в этот трудный час! — просил он.

И все шепотом исступленно повторяли: «Аминь!»

Весь полдень Дэниэл провел с копателями подземного хода. Вместе с ним Роман и Каллен проползли по мрачному лазу шириной в метр с небольшим. При свете пары масляных ламп едва различались грязные и голые по пояс тела разработчиков.

— Есть неприятности, ребята? — спросил Дэниэл.

— Не знаю, — почти шепотом ответил крупный мускулистый парень из форта Хэррод.

Отбросив в сторону лопату и засунув большие пальцы за пояс бриджей, он повернул свое тяжелое скуластое лицо к Дэниэлу.

— Если немного помолчите, сами услышите, — уточнил сын Уинфреда Бурдетта Оливер.

Уступив место Дэниэлу, Роману и Каллену, они указали на срез подкопа недалеко от того места, где рыли.

Все трое ждали, но ничего не слышали, кроме надоедливого капанья воды. Дэниэл уже хотел было, пожав плечами, повернуть назад, как вдруг до них донесся сквозь толщу земли какой-то звук… Вначале он был похож на шорох, потом чуть усилился, и вдруг они четко разобрали скрежет лопаты и тупые удары. Кто-то рыл землю.

Они обменялись взглядами. Дэниэл, подняв камень, острым краем его отметил место, откуда доносились самые громкие звуки. Потом жестом приказал всем выйти из туннеля.

Наверху на холодном дожде копатели быстро натянули на себя рубахи.

— Ну, ребята, отложите лопаты, — сказал Дэниэл. — Теперь нам потребуются ружья.

Возле подземного хода был выставлен круглосуточный караул. Сменные команды по четыре человека в каждой должны были быть готовыми в любой момент поднять тревогу, как только индейцы вылезут на поверхность.

Ночью дождь прекратился, и перед самым рассветом резкие порывы ветра отнесли к югу облака вместе с туманом. Теперь часовые уже более уверенно ожидали восхода солнца, держа свои ружья на изготовку. Когда над горизонтом за рекой показались похожие на длинные пальцы лучи света, они стали напряженно вглядываться в даль, пытаясь уловить малейший звук, но ничего не видели, кроме безлюдной низины да стены леса за ней; чуть дальше простирались пологие склоны Ежевичного кряжа, порозовевшие от утренней зари.

— Черт подери, где же они? — неуверенно спросил кто-то.

— Кажется, убрались!! — восторженно завопил Изекиэл.

— Не горячитесь, ребята! — предостерег их Дэниэл. — Нельзя позволить им захватить нас со спущенными штанами.

Через минуту раздались радостные возгласы снаружи. Когда Дэниэл, Роман и Каллен выбежали на грязный двор, их встретили отчаянно запыхавшиеся полковник Кэллоувэй и Сквайр.

— Часовые говорят, что весь подземный ход обвалился! — тяжело прохрипел Сквайр, держась за раненое плечо и корчась от боли после быстрого бега.

Роман с Калленом, не дожидаясь доклада часовых, взлетели на смотровую башню.

Подземный ход, который индейцы так усердно рыли, рухнул, и теперь все пространство от берега реки и почти до тыльной стороны частокола форта было покрыто жидкой смесью воды и грязи.

Они с минуту полюбовались этой картиной. Вода в реке стремительно неслась, выйдя из берегов после обильного дождя, — это и сыграло свою роковую роль. Но независимо от столь безрадостного пейзажа повсюду дальше омытая дождем земля мирно сияла под ярким небом.

— Вознесем же хвалу Господу! — умиленно сказал Бен, вышедший с братом Тоддом после дежурства из сырого подземелья туннеля на свет Божий.

— Кажется, они все-таки ушли… — произнес Дэниэл.

Он хорошо понимал, что шоуни наверняка восприняли обвал туннеля как последнее зловещее предзнаменование, как последний ясный знак от своих духов.

— Может, мы с Романом сбегаем посмотрим? — предложил Каллен.

— Ну, — сказал Бун, пожевывая сорванную с куста веточку, — теперь я не удивлюсь, если лейтенант Ликандр раскорешовал с Черной Акулой. — Он широко улыбнулся: — Отправляйтесь, посмотрите, но только будьте осторожнее. Нельзя от радости терять головы, пока во всем не убедимся.

Разведчики ускакали, и весь гарнизон терпеливо ждал их возвращения. Немногие рискнули выйти за ворота, каждую секунду опасаясь услышать вой летящей над головой пули или душераздирающий вопль шоуни. Никто не покинул своего боевого поста. Женщины сидели вместе почти не разговаривая.

Около полудня все увидели Каллена, скачущего во весь опор на черной кобыле вдоль берега реки. Он неистово размахивал своей черной шляпой и сиял ослепительной улыбкой. Мужчины закричали, завопили что было сил, и так орали во всю глотку, пока не охрипли… Едва Клеборн въехал в ворота, они вытащили его из седла, повалили на землю и забарабанили ладонями по его спине с такой силой, что он и слова не мог вымолвить.

— Они отступили! — наконец с трудом выдохнул он.

После девяти дней осады подсчитали потери — двое убитых, четверо раненых. Никто точно не знал, сколько индейцев погибло: верные обычаю, воины забрали с собой тела убитых, чтобы белые не оскальпировали их, покрыв мертвых несмываемым позором.

Через несколько дней из Холстона прибыл отряд колониальной полиции и к своей великой радости увидел, что маленький бастион выдержал осаду. А вскоре после этого поступили сообщения об удивительных подвигах Джорджа Кларка на северо-западе.

Изекиэл взял в руки скрипку, и поселенцы, подкрепившись оленьим мясом и кусками медвежатины, пустились, топая башмаками, в пляс. Китти наблюдала за ними со стороны, а Майкл лежал у нее на руках, убаюканный звуками музыки.

В разгар праздника Мэгги Гамильтон обратилась к капитану отряда полиции с просьбой забрать ее с собой, когда они закончат свою миссию на западе: теперь, после смерти мужа, ей не хотелось оставаться здесь. Да и приезжать сюда в свое время ей тоже совсем не хотелось…

Китти сидела в хижине одна. Она пыталась думать о чем-нибудь другом, но в голову ничего не шло, кроме разлада Дэниэла со старым полковником, и это отзывалось в ней глухой болью.

Воспоминание о скорбном личике Джемины еще больше ее опечалило. Не в лучшем положении оказалась и Элизабет… Китти не знала, что сказать ей, лишь бормотала общие слова о том, что все образуется… Сегодня ей тем более нечего было сказать: на рассвете в сопровождении Романа и Кал-лена Дэниэл выехал из форта — разведчики должны были доставить его в факторию Логан для суда над ним за факт предательства.

Вслед им отправилась большая группа поселенцев — полковник Кэллоувэй с Биллом Хэнкоком, которым предстояло выступить на суде свидетелями, и те, кто просто выразил желание присутствовать на судебном разбирательстве, чтобы первым узнать о решении трибунала…

3

Прошло уже девять месяцев со времени окончания осады форта. Когда до востока дошли сообщения о поражении Черной Акулы и освобождении Винсена разношерстной командой Джорджа Кларка, которому удалось взять в плен самого Скупщика скальпов, начался приток поселенцев. Появились новые окруженные частоколом поселки, а в тех, что были брошены населением под угрозой нападения индейцев, вновь забурлила жизнь. Не проходило ни одной недели без того, чтобы в Бунсборо не появлялись группы новоселов.

Все быстро менялось, и это сильно беспокоило Китти. Оправданный судом Дэниэл вернулся к Ребекке на восток, а сюда с каждым днем прибывало все больше чужаков. Даже Сквайр уехал со своей семьей и несколькими другими поселенцами на северо-запад, где они застолбили участки неподалеку от Чистого ручья, всего в двадцати милях ниже водопадов на Огайо. И старый полковник сильно изменился со времени трибунала…

Вечером, когда наконец угомонился Майкл, была вымыта и убрана посуда после ужина, она попыталась рассказать о своих чувствах Каллену, но муж только пожал плечами:

— Неужели ты, девочка моя, думала, что все навечно останется неизменным?

Он сидел в сгущающихся сумерках на крыльце и покуривал трубку: теперь, когда табак снова стал доступным, он вернулся к старой привычке.

Китти уселась рядом с ним чуть сзади, чтобы удобнее было растирать мышцы его плеч: он, как и все остальные, работал теперь на общем маисовом поле. После того, как между Бунсборо и Огайо возникли новые фактории, ставшие буфером в случае немногочисленных набегов индейцев, отпала необходимость в частых и долгих вылазках разведчиков, и ни Каллена, ни Романа уже не освобождали от работы в поле. Роману, похоже, было все равно, но Каллен откровенно ненавидел сельский труд.

Она чувствовала под пальцами упругие узлы его мускулов, но через несколько минут массажа они начали расслабляться…

— О-о-о… чуть повыше… Как хорошо, Китти, любовь моя…

Издалека до них донеслось пение женщины — у нее был приятный мягкий голос. Возле реки неистовствовал хор лягушек.

— Ты прав, Каллен Клеборн: многое меняется. В последнее время я думала… — она осеклась, но потом, набравшись мужества, продолжила (будь что будет!): — Теперь, когда нет такой острой необходимости в разведке, может, подумаем о переезде в наш собственный дом? Там, на Выдряном ручье… Это будет так здорово для Майкла!.. Ну, и для нас тоже. Ты же знаешь, я никогда не теряла надежды, что мы…

Она почувствовала, как мышцы его снова напряглись под ее пальцами. Прекратив растирать ему шею, она наклонилась, чтобы заглянуть Кал-лену в лицо. Он отвел от нее свои серые глаза.

— Каллен, что с тобой?

Он глубоко вздохнул. Трубка его лежала в стороне, а от него резко пахло табаком. Он повернулся к ней и прикоснулся к ее щеке.

— Нужно было сказать тебе об этом раньше… Но я знал, что тебе будет больно. После осады… Ты ведь знаешь, что часть воинов Черной Акулы откололась — как можно больше напакостить поселенцам перед отходом на север?

Китти кивнула, почувствовав, как в теплой ночи руки ее покрылись холодными мурашками.

— Дом… — тихо сказал он, — …они сожгли его.

Оба долго молчали.

— Дотла? — наконец спросила Китти.

— Да. Прости меня, девочка моя.

— Мы могли бы его снова отстроить…

— Послушай, жена! — донесся до Китти раздраженный голос Каллена, лица которого она не видела. — Разве ты не знаешь, что я никогда не стану обрабатывать землю?

Он резко вскочил и зашагал к главным воротам, которые теперь почти никогда не закрывались. Он мог — она хорошо это знала — оседлать сейчас свою черную кобылу и галопом помчаться вдоль реки. Ведь не зря же она прожила с ним эти годы… Он всегда так поступал, когда ему было не по себе или когда на него кто-то давил…

Прислонившись к косяку двери, Китти закрыла глаза. Выступили слезы. Над ухом прожужжал москит, но она даже не отмахнулась от него, вспоминая густой запах, исходивший от земли участка Джентри по таким вот, как этот, теплым вечерам, нежный вкус родниковой воды, журчание ручья, впадающего в реку… этот мягкий голубоватый туман, поднимавшийся над высокой травой, когда в ней распускались цветы, а ветер пригибал их стебли к земле… Влечение к земле, думала она, сродни влечению на свет младенца в чреве матери, или влечению двух тел… или даже тяге к смерти, когда ты к ней уже готов, когда прожил жизнь так, как хотел…

Ее никогда не покидала уверенность в том, что когда-нибудь она обязательно вернется туда. Конечно, на время ей придется оставить эту мысль… но земля все же лежит там… ее земля, дорогая ее сердцу. И пока она жива, ничто не может отнять у нее эту землю!

Однако сейчас она постоянно думала о другом — в какой-то уголок сознания закралась мысль, не дававшая ей покоя:

«Я хочу организовать в форте школу».

Она высказала эту мысль Роману, и с тех пор мечта превратилась в твердое решение.

Однажды она пошла к роднику за водой, но, заметив вдали Романа, отставила ведра. Он возвращался с маисового поля — весь потный и коричневый от загара как индеец, — подошел и наклонился наполнить сладкой родниковой водой свою дыню-черпачок.

Роман долго раздумывал над ее признанием, задумчиво прищурив проницательные глаза.

Они сели в тени платана. Он улыбнулся:

— Мне кажется, это отличная идея.

— Ах, Роман, я так и думала! Мама до замужества была учительницей, она и всех нас выучила! Может быть, и я сумею… Все ее учебники сохранились.

— Не сомневаюсь, что ты справишься.

— Понимаешь, я подумала, что в один прекрасный день Майкла все равно придется учить — конечно, нескоро, я знаю… Но эта мысль заставила меня подумать и о том, сколько же детей здесь, в форте, не получают вообще никакого образования!

— Китти, тебе нет нужды убеждать меня! Я обеими руками за. Ну а что по этому поводу думает Каллен?

— Я ему еще не сказала, — призналась Китти. — Каллен несколько дней назад отправился в разведку. Хотя индейцы пока ведут себя тихо, некоторые предупреждают, что такой интенсивный приток поселенцев из-за кряжа наверняка расшевелит их… Для открытия школы нужно время. И к тому же помещение. Я знаю, что все хижины переполнены, но я обязательно найду место!

Роман широко улыбнулся:

— Может, поговорим об этом с полковником? — Он поднялся. — Пойдем! — Он протянул ей руку.

— Прямо сейчас? — изумилась Китти, вставая.

— А почему бы и нет?

Она торопливо наполнила водой ведра, Роман взял одно из них, и они зашагали к воротам форта.

Старый полковник сидел в своей хижине.

— Превосходная идея! — сразу же откликнулся он, и глаза его заблестели от энтузиазма. Давно они не видели полковника таким… Но через мгновение морщины на его лбу углубились, а взор помрачнел: — Черт подери, но где же я вас размещу?

— А если в одном из блокгаузов? — умоляюще посмотрела на него Китти.

Он пожевал узловатую костяшку большого пальца.

— Да… — наконец тихо сказал он как бы про себя, — разве что выделить вам место в блокгаузе в дальнем углу двора…

Ко времени возвращения в форт Каллена вопрос был уже решен, но Китти знала, что он согласится со всем на свете, лишь бы она забыла о переезде на Выдряной ручей…

Неожиданный рост населения форта создавал проблемы, с которыми прежде маленьким поселкам не приходилось сталкиваться. Полковник Кэллоувэй, осаждаемый поселенцами с жалобами, принял решение провести собрание, чтобы обсудить все возникшие трудности.

Оно состоялось в один из августовских дней. Едва взошло бронзовое солнце, все мужчины собрались в низине под ветвями громадного раскидистого вяза.

Вел собрание Джосая Лэнгфорд, который приехал со своей семьей в Бунсборо всего три месяца назад. Джосая называл себя землемером, но некоторые поселенцы подозревали, что он был обычным жадным захватчиком земельных участков, и в форте его никто не любил. Такие, как он, заполонили в последнее время всю страну…

— Сейчас наш поселок постепенно превращается в городок, — говорил Генри Портер. — И старожилы, основавшие форт, должны принять решение по этому поводу.

— Ты абсолютно прав, Генри, — сказал Уинфред. — Хэрродтаун — не единственный городок в Кентукки.

— Ну и что вы предлагаете? — крикнул Хоуп Скэггс.

— Пусть себе растет и дальше, что же еще остается делать? — предложил кто-то.

Эти слова мгновенно вызвали яростные возражения со всех сторон. В конце концов после жарких дебатов большинством голосов было решено навести порядок в использовании земель вокруг форта: временно прекратить распределение участков и соответственно строить меньше хижин.

— Ну а что скажет Роман Джентри? — прозвучал голос Лэнгфорда. — Я слышал, что он человек ученый и принимал участие в переговорах, в результате которых Кентукки стал округом Виргинии… Как вы считаете, Роман, что нам нужно сделать прежде всего?

Роман удивленно вскинул на него глаза.

— По-моему, — медленно начал он, — нам нужно учредить городок и назначить доверенных лиц, несущих ответственность за его планирование и управление им. Для этого необходимо направить прошение в законодательный орган штата — легислатуру.

— Вот видите! — воскликнул Лэнгфорд, явно довольный ответом. — Этот человек знает, что говорит! Легислатура начинает работу в октябре.

— Господи, за чем же дело стало?! — заорал Уинфред Бурдетт. — Пусть он и едет!

Идея всем понравилась, и мужчины приступили к голосованию за двух представителей форта, которым будет поручено доставить их просьбу в легислатуру. Полковник Кэллоувэй и Роман получили подавляющее число голосов, и после настойчивых уговоров все же согласились ехать.

Когда собрание закончилось, Лэнгфорд подошел к Роману. Радушная улыбка играла на его свежевыбритом лице с заметными следами синевы от густой бороды.

— Сегодня мы обсудили очень интересные вопросы, — вкрадчиво сказал он. — Приостановка распределения участков поблизости от форта, например… Знаете, мне по душе идея приобретения здесь кое-какой недвижимости. Хорошо бы и построить паром через реку…

Роман молча смотрел на него.

— Я очень честолюбивый человек, мистер Джентри. И я… — Лэнгфорд понизил голос, — намерен отблагодарить любого, кто сможет оказать мне помощь в осуществлении моих грандиозных планов.

— Отблагодарить?! — глаза Романа сузились, но Лэнгфорд, не замечая реакции собеседника, опрометчиво пошел в атаку.

— Да, — продолжал он елейным голоском. — Я весьма щедр к тем, кто оказывает мне услуги.

Роман сделал шаг к нему, и Лэнгфорд, спотыкаясь, отпрянул, заметив наконец, что таится в этих синих ледяных глазах. Он вскинул руки, словно защищаясь, но Роман просто взял его за лацканы камзола и чуть приподнял.

Лэнгфорд побледнел как полотно.

— Прошу вас… вы меня неправильно поняли… Я просто считал, что здесь достаточно земли, чтобы…

Он все еще пытался улыбнуться, но Роман с отвращением оттолкнул его от себя.

— Я хочу оказать вам услугу прямо сейчас, Лэнгфорд, — сказал он. — Я забуду, что между нами состоялся этот разговор.

Отвернувшись, Роман зашагал прочь, а Лэнгфорд смотрел ему вслед, нервно сглатывая слюну и вытирая пот. Он дал себе зарок впредь быть осторожнее. Нельзя делать бизнес с кем попало: кажется, некоторые из этих людей сами превратились в дикарей…

В начале октября в Бунсборо вернулся Дэниэл. Он въехал в ворота форта во главе небольшой партии, состоящей из членов его семьи, нескольких родственников Ребекки и давнишнего соседа и друга семьи по имени Линкольн. Поселенцы восторженно приветствовали его.

В следующий полдень Ребекка зашла в хижину Клеборнов, чтобы обнять Китти и Сару. Она была в восторге от новой встречи.

— Но все равно мы приехали ненадолго… — вздохнула она.

— Ненадолго? — удивилась Китти.

— Дэниэл застолбил участок в пяти милях к северо-западу отсюда. Ему понравилось это место возле небольшого ручья, и он хочет построить там хижину.

— Ну что ж… — улыбнулась Китти, — всего в пяти милях… Соседями будем.

Каллен с Дэниэлом в это время подошли к реке и отправились вдоль кромки леса, где теплый октябрьский ветер ворошил на деревьях роскошное осеннее многоцветье. Еще больше поседевший Дэниэл был по-прежнему подтянут, но в глазах его, как и в глазах Ребекки, навсегда застыли выпавшие на их долю страдания. Ему не терпелось узнать, что произошло в форте в его отсутствие. Каллен, который месяц назад с отрядом поселенцев Бунсборо под командованием полковника Джона Баумэна принимал участие в нападении на индейскую деревню Чиликоте, рассказал ему о бесславном конце этой вылазки.

— Нас разогнали как собак, прибежавших поживиться солониной из бочки! — в сердцах воскликнул Каллен. — Причем, дома оставалась всего-то горсточка индейцев: большинство их отбыло куда-то на совет. Баумэн все испортил — он не справился с командованием. Джим Хэррод так разбушевался, что я думал, он его убьет… В бою был ранен Черная Акула. Ранен тяжело, Дэниэл… Он сам сдался. И… попросил позвать вас.

Глаза Дэниэла вспыхнули, щеки напряглись, скулы заострились. Но он смолчал.

— Вождь умер, — добавил Каллен. — Ему надо было оказать помощь, но в пылу сражения, среди этой неразберихи, о нем как-то забыли…

Дэниэл долго смотрел на реку, потом сказал:

— А я ничего об этом не знал.

И упорно замолчал. Каллен, оставив его одного на берегу, медленно побрел назад, к форту.

Дэниэл долго стоял в одиночестве. Вернулся он только после наступления темноты.

Уже полетели белые мухи, когда Роман со старым полковником вернулись домой и сообщили о том, что легислатура приняла решение удовлетворить их ходатайство. Теперь Бунсборо получил статус городка. Полковнику Кэллоувэю за его беспорочную службу в форте со дня основания было предоставлено право заняться строительством паромной переправы.

Поселенцы внимательно выслушали новый закон о земле штата Виргиния, который требовал регистрации всех застолбленных участков в Ричмонде.

— Но они там в итоге решили, — продолжал старый полковник, — что для большинства наших поселенцев поездка туда и обратно связана с большими трудностями, поэтому к нам направляют четырех уполномоченных, которые будут выдавать сертификаты на признанные законными земельные участки. Первый суд по земельным вопросам состоится в фактории Логан, но в скором времени они приедут и к нам.

Полковник с Романом привезли с собой большой запас свинца, ружейных кремней и немного пороха — зимой груженые караваны уже не смогут доставить сюда необходимые припасы. Развязав один из узлов, привезенных Романом, Китти вскрикнула от изумления.

— Грифельные доски! — Он не верила собственным глазам. — И грифельные карандаши! Ах, Роман, как же мне тебя благодарить! Теперь мы не будем ходить перемазанными золой из камина после урока по письму!

Через несколько дней после своего возвращения Роман поехал навестить семью Бунов. Крепко обняв Ребекку, поборовшись во дворе с их старшим сыном Израилом, посадив к себе на плечи маленького Джесси, он наконец успокоился, и они с Дэниэлом пошли посмотреть новый амбар. Оба влезли на чердак и уселись там на самом краю, скрестив ноги.

— Как хорошо, что вы вернулись. Вас так долго не было… — сказал Роман.

— Да… — ответил Дэниэл, растирая в ладонях пригоршню мелко нарубленного клеверного сена. — Я слышал, тебя избрали в легислатуру.

— Да, верно.

Роман долго и подробно рассказывал ему о своем опыте законодателя и в конце сообщил, что кандидатура Дэниэла названа в качестве одного из доверенных лиц города Бунсборо.

— Это правда? — с удивлением спросил Дэниэл.

Роман кивнул.

— А еще кто?

Роман назвал еще нескольких, включая полковника Ричарда Кэллоувэя. В глазах Дэниэла возникла пустота.

— Я, конечно, благодарен за такую честь… — медленно сказал он. — Но думаю, что откажусь от этого предложения.

— Надеюсь, вы все-таки хорошенько подумаете.

Дэниэл замотал головой, и Роман понял, что говорить на эту тему бесполезно.

Дэниэл поинтересовался, как поживает Сара.

— Прекрасно, — ответил Роман, — хотя, конечно, ей вряд ли понравится, что я принял решение переехать весной в Хэрродтаун.

— В Хэрродтаун?

Роман кивнул.

— Ну да… Это ведь столица округа, а я, должен признаться, начал проявлять интерес к политике.

Они еще немного посидели молча. Дэниэл теребил полу своей поношенной куртки из оленьей кожи.

— Кентукки меняется, — сказал он. — Похоже, в скором времени потребуется гораздо больше политиков, чем разведчиков. Теперь все ринулись в наши края как блохи на жирную собаку. Не успеешь оглянуться, — в голосе его зазвучало скрытое негодование, — как здесь все будет точно так же, как на востоке.

Роман пробормотал:

— Возможно… Но все равно пройдет еще много времени, прежде чем нам покажется, что мы живем в Филадельфии.

Дэниэл согласился, скупо и невесело улыбнувшись. Через минуту к ним подбежал Джесси и сообщил, что обед готов.

Выдался унылый серый день, а порывы ветра несли уже зимнюю стужу. В классной комнате в блокгаузе масляные лампы дымили, их маленькие огоньки плясали на сквозняке, и они давали так мало света, что читать можно было лишь с большим трудом. Китти, только что отправив учеников по домам, торопливо собирала вещи. Майкл был у Сары и сейчас, вероятно, не находит себе места. Роман должен уже вернуться от Дэниэла — его не было два дня, и если он действительно дома, то у Сары куча дел и без Майкла…

Дети оставили дверь чуть приоткрытой, и Китти, подойдя к ней, сразу почувствовала, как кусается задувающий с севера ветер. Она поплотнее завернулась в шаль.

Две женщины шли по тропинке, возвращаясь из нужника. Они не видели Китти за дверью, но до нее ясно доносились их голоса.

— Говорят, до свадьбы он был большим распутником, а теперь вот, кажется, вернулся к прежним привычкам, — говорила одна из них. — Мэйбл Шелтон дважды видела, как он выходил по ночам из хижины Лэнгфордов на прошлой неделе…

— Несчастная госпожа Клеборн… Она производит впечатление весьма добропорядочной леди. Моя прабабушка всегда говорила, что красавчики ничего не дают женам, кроме сердечной боли, и, по-моему, она была права, — вторила ей другая.

Женщины удалились, не подозревая, что Китти их нечаянно подслушала. Она стояла как вкопанная, впившись пальцами в шерстяную шаль, — услышанное перевернуло ей душу. Закрывая двери блокгауза, она чуть не выронила книги. Потом по тропинке пошла к хижине Романа и Сары. «Ну что тут особенного», — убеждала она себя. У Каллена множество причин выходить из хижины Лэнгфордов: Джосая Лэнгфорд уехал из форта, чтобы заняться своими земельными делишками, — об этом говорили все в Бунсборо, и Каллен просто мог принести Салли дрова для камина…

Салли — мать ее ученицы Дотти. У нее шелковистые кудрявые волосы цвета спелого маиса, обрамляющие привлекательное лицо с ямочками на щеках… Дотти на нее очень похожа… Китти попыталась выбросить весь этот вздор из головы.

В хижине Сары Майкл уже спал.

— Он выпил немного молока прямо из чашки! — сообщила ей Сара. — И съел кусочек маисовой лепешки и немного картофельного пюре… Как ты себя чувствуешь? — Сара дотронулась ладонью до ее щеки. — Ты выглядишь так, словно у тебя температура.

Китти отрицательно покачала головой.

— Все в порядке. Роман еще не вернулся?

— Нет. Присядь-ка. Я хочу передать вам немного еды — для тебя и Каллена. Целый день готовила.

— Каллен сказал, что вернется скорее всего ночью.

— Тогда поешь со мной.

Китти, отложив в сторону книги, села за стол рядом с Сарой и вилкой поковыряла кусок жареной свинины, посыпанный зеленью.

— Знаешь, я невольно кое-что услышала, — призналась наконец она. — Я слышала, как две женщины говорили о Каллене и Салли Лэнгфорд.

Сара отставила чашку с густым молоком, воззрившись на Китти:

— И что же они говорили?

Китти все рассказала.

Сара нахмурилась.

— Кто они?

— Ах, да я не знаю… они живут за стенами форта. Фамилия одной из них Колдуэлл… или Кэдуэлл… не знаю.

— Им, наверное, нечем здесь заняться, если они распускают такие сплетни! — Обычно спокойный голос Сары звучал негодующе. — Готова биться об заклад, что Каллен просто помогал Салли в отсутствие ее мужа! Ты же помнишь, как все мужчины заботились о нас с тобой, когда Роман с Калленом уезжали в разведку?

Китти кивнула.

— На твоем месте я бы выбросила все это из головы! — сказала Сара, решительно воткнув кончик ножа в кусок свинины. — Представляешь, как я волновалась из-за Романа, когда жила в Виргинии, а он уехал сюда так надолго! Иногда я даже не знала, где он находится. Но я прекрасно понимала, что ему, вероятно, кто-то нужен… — Голос ее затих, вся уверенность вдруг улетучилась, и она отложила в сторону нож.

Китти, вспомнив о своем пленении, покраснела. Она и думать забыла о той далекой ночи своей юности, которую провела наедине с Романом, спасшим ее от шоуни… А сейчас, вспоминая его благородную сдержанность и свою слабость, крепко сжала руку Сары.

— Тебе вообще никогда не надо волноваться из-за него, я в этом абсолютно уверена! — сказала она так твердо, что Сара улыбнулась:

— А я думала, что это я тебя утешаю…

Но вернувшись к себе, Китти никак не могла отделаться от мысли о Каллене. Она попыталась вспомнить, когда они в последний раз занимались любовью… Дело в том, что ко времени сна она смертельно уставала…

И снова подумала о Салли Лэнгфорд. У нее были красивые волосы… и руки… К ней приходила женщина — убирала, готовила для нее и стирала. Китти печально посмотрела на свои руки… на коричневое пятно на указательном пальце.

Она чуть сдвинулась, чтобы увидеть свое лицо в рябоватом старом зеркале, принадлежавшем матери. Прищурившись, она старалась посмотреть на себя со стороны — как на незнакомку, которую видит впервые. И глаза ее открылись на то, что она видела и в других, даже в Саре, несмотря на всю ее нежность и привлекательность, — неухоженную внешность… далеко не блестящие волосы, огрубевшую кожу, неровно подстриженные ногти… Для всего этого очень трудно выкроить время, когда на тебе весь дом и малыш в придачу… Да еще и учительство… Конечно, это оправдание, но не утешение, подумала она.

В тот вечер, когда заснул Майкл, она нагрела в большом чане воды и вымылась перед камином. Она растирала щеткой кожу до тех пор, пока не почувствовала, как по всему телу разлилось тепло. Потом вымыла голову. Расчесывая волосы, она заметила, что к ним вернулся прежний блеск.

Китти сидела перед огнем в камине в одной прозрачной ночной рубашке, с гребешком в руке, когда в хижину вошел Каллен.

— Эй… привет! — сказал он, воззрившись на нее. В его дымчатых глазах появился сладострастный блеск. — Я думал, ты уже давно в постели.

— Как видишь, нет, — ответила Китти. — Мне хотелось тебя дождаться. Ты голоден?

Он покачал головой.

— Зажарил подружку вот этих на лагерном костре. — Бросив на камин пару убитых белок, он повесил на деревянный колышек ружье, сдернул с плеча ремень пороховницы и отложил ее в сторону вместе с мешком для пуль. При этом он то и дело поглядывал на Китти.

Она очень ждала его, но теперь, когда Каллен стоял перед ней, она думала только о Салли Лэнгфорд, спрашивая себя, спал ли он с ней. Вдруг гнев и резкая боль сдавили ей горло, остановили дыхание. Схватив висевший рядом большой фартук, она запахнулась в него, крепко завязав тесемки, повернулась к нему и сказала:

— Пойду-ка я лучше разделаю тушки.

Не обращая внимания на то, что она только что выкупалась, Китти схватила ведро и вышла из хижины зачерпнуть дождевой воды из бочки возле крыльца. Она вся дрожала на холодном ветру. Звезды на небе были похожи на острые осколки, а весь двор, казалось, купался в лунном свете.

Когда она вернулась, у нее зуб на зуб не попадал — она ведь даже не надела обувь… Китти налила воды в горшок для отмокания тушек после освежевания, потом постояла несколько минут перед камином, чтобы согреться… вооружившись острым ножом, начала свежевать тушки и вычищать внутренности.

Она слышала, как за ее спиной ходит Каллен — вероятно, поглядывая на Майкла: он всегда наклонялся над сыном и клал руку на его теплое тельце… Она слышала мягкую поступь его мокасин. Каллен подошел к ней вплотную, но Китти упрямо отворачивалась от него.

— От тебя так вкусно пахнет… — прошептал он.

Он обнял ее, но Китти, протестуя, напряглась всем телом. Каллен резко развернул ее к себе, в глазах его сквозил немой вопрос. Ей хотелось все выложить ему в это мгновение, спросить, правда ли то, что говорят о нем… но она испугалась ответа.

— Как давно мы не были вместе, девочка моя… — застонал он.

Развязав тесемки фартука, он отбросил его в сторону, поднял ее на руки и отнес на кровать, целуя в губы, в шею, прикасаясь к ее полным грудям… Как только он накрыл ее своим телом, давно затаенное, не находившее выхода желание заставило ее забыть обо всем на свете…

Минуло удовлетворение, и они в поту лежали на кровати… По хижине гуляли сквозняки. Тела их, их ноги переплелись, Каллен гладил ее по голове.

— Господи… — бормотал он, — от одного прикосновения к тебе любой мужик заплачет от восторга!

Китти прижималась лицом к теплой шее мужа, чувствуя, как бьется его сердце.

— Каллен… — помолчав, прошептала она. — В форте говорят о тебе и Салли Лэнгфорд.

Она слышала, как убыстрился ритм его сердца, когда он, отстранясь и приподнявшись на локте, уставился на нее.

— О жене Джосаи Лэнгфорда… и обо мне? — Глаза его расширились от удивления.

Она кивнула.

— Ради Бога, назови идиота, который сказал это!

Она покачала головой.

— Какие-то женщины…

— Ах, женщины… Какой же я дурак! Не мог сразу догадаться! Значит, опять сплетни! — Он приподнялся над ней повыше. — Но ведь ты не поверила… девочка моя… не поверила?

Китти молчала.

— Боже мой, послушай, женщина… — Подождав с минуту, он взорвался: — Разве ты не знаешь, что ты — единственная, кому принадлежит мое сердце?! — В его порывистых словах было столько правды и обиды, на его бритом лице отражались такие нежные чувства, что Китти, не сдержавшись, тихо рассмеялась. Он пальцем вытер набежавшие на ее глаза слезы и поцеловал ее.

Когда же она, свернувшись калачиком рядом с ним, уснула, он все лежал, уставившись в мрачный бревенчатый потолок хижины и изнывая от мучительного чувства вины. Он хранил ей верность всю свою супружескую жизнь, но покачивающиеся бедра Салли Лэнгфорд стали для него непреодолимым соблазном… Поистине, этот член — и высочайшее благословение для мужчины, и его самое большое проклятье! Стоит ему начать подниматься, как он заставляет мужика забыть обо всех данных клятвах…

Каллен слушал глубокое, ровное, спокойное дыхание Китти. Она ему поверила. Слава Богу! Отчасти он говорил правду: она и в самом деле была единственной женщиной, пленившей его сердце… Стоит ли придавать значение всем остальным… Но воспоминания о внутренней боли, отразившейся на ее лице, которую она всячески пыталась скрыть от него, стеснило ему грудь. Он не выносил ее страданий…

Нет, он отстанет от этой жены Лэнгфорда! — поклялся Каллен самому себе. Он будет избегать ее как прокаженную.

И наплевать, покачивает она бедрами или нет…

4

Весна пришла с такой стремительностью, которая показалась всем просто ошеломляющей после тяжких лишений необычайно суровой зимы. Когда солнце своим теплом соблазнило землю, побуждая ее вернуться к рождению новой жизни, когда снова зазеленели деревья, когда в лесах зашевелились ослабевшие за зиму дикие звери и зверьки, Роман с Сарой начали подготовку к переезду в Хэрродтаун.

— Я действительно не хочу туда ехать! — плача, признавалась Сара Китти. — Но Роману обязательно нужно быть там…

— Может, тебе там понравится… — тихо сказала Китти, стараясь приободрить ее, хотя у самой сердце было не на месте. Она вообще не знала, что будет делать без Сары, которая была ей дороже любой сестры. — И у Романа будет больше шансов достичь того, чего он хочет.

— Я знаю, знаю! Но Китти… Я буду так скучать по тебе! — Сара снова задрожала всем телом, а подкативший к горлу комок, казалось, вот-вот задушит ее.

— Я тоже буду скучать по тебе! — выкрикнула Китти.

Подруги обнялись и заплакали: Майкл, глядя на них, тоже завыл, хватаясь за их юбки, требуя, чтобы его взяли на руки. Так они и обнимались втроем, смеясь и плача одновременно, а он стучал по их щекам своими пухлыми ручонками.

— Ты к нам приедешь? — спросила Сара.

— Конечно, приеду! Каллен обещал.

— И привезете Майкла, да?

Китти кивнула.

Отпустив учеников по домам, Китти решила навестить Толливера Скэггса: мальчик, который всегда аккуратно ходил в класс, не появлялся уже более десяти дней.

Впервые было по-настоящему жарко — не так, как прежде. Китти вышла из открытых ворот и отправилась вдоль выстроившихся в ряд на поляне хижин. До нее доносился запах мыла, булькающего в чане на крыльце.

Она миновала хижину Лэнгфордов — теперь в ней все, до последнего метра, было занято многочисленной семьей, прибывшей с востока: Джосая Лэнгфорд решил вернуться, и Салли с дочкой уехали так неожиданно, что никто даже не успел узнать, куда именно… Теперь Китти, проходя мимо этой хижины, всегда испытывала чувство облегчения и раскаяния в том, что посмела сомневаться в честности Каллена, но, однако же, была довольна, что спросила его обо всем напрямик: иначе бы до сих пор подозревала мужа…

Через несколько шагов она увидела Толливера: он рубил дрова за своей хижиной и был настолько поглощен работой, что даже не заметил ее, ловко опуская топор на деревянный кругляш. Вокруг лежала уже куча поленьев.

Солнце жарко палило, и он закатал рукава. Когда он нагнулся за упавшим поленом, чтобы бросить его в общую кучу, она увидела у него на руке возле плеча багровые синяки… Похожие на отметины от кожаного ремня.

— Толливер… — тихо позвала она, и у повернувшегося к ней мальчика от удивления распахнулись глаза.

— Госпожа Китти…

— Я скучаю без тебя на уроках, Толливер. Думала, что ты заболел.

— Нет, мэм. — Он опустил голову. — Просто у меня сейчас много работы.

— Ну, тогда, если ты сможешь прийти ко мне как-нибудь вечерком после ужина, я позанимаюсь с тобой отдельно. Выкрою для этого время.

— Не знаю… — Он посмотрел в сторону леса, и на лице его появилось паническое выражение. Обернувшись, Китти увидела Хоупа Скэггса с сыновьями: они несли на плечах большое бревно. — Вам лучше уйти, госпожа Китти, — сказал мальчик, и в голосе его прозвучало нетерпение.

— Почему, Толливер? Разве мать не говорила с отцом по поводу твоего посещения школы?

— Нет, мэм. — Толливер кусал губы, постукивая носком башмака по чурбану. — Уходите, прошу вас, госпожа Китти! — бормотал он с таким несчастным видом, что Китти могла не выдержать и расплакаться.

Кивнув, она повернулась, чтобы уйти, но сделав всего несколько шагов, остановилась. Она чувствовала, как ее охватывает сильнейший гнев: как смеет Хоуп Скэггс лишать такого способного мальчишку возможности учиться?! Она вернулась и твердо сказала:

— Нет! Я не уйду, пока не поговорю с ним.

— Нет… не надо! Он вам только нагрубит.

Но она решительно подошла к Хоупу Скэггсу, помахивая мешочком с книгами, и остановилась перед ним.

Большой неуклюжий мужчина был ужасно удивлен ее приходом. По его приказу мальчики опустили на землю бревно, он вытер пот рукавом своей засаленной рубашки, и брови его сошлись в одну линию, отчего он приобрел мрачный вид.

— Госпожа Клеборн… — Он слегка поклонился.

— Мистер Скэггс, я пришла узнать, почему ваш сын Толливер перестал ходить в школу.

— В школу?.. — Он уставился на нее, потом на Толливера. — В школу?! — заревел он. — Да хотя бы потому, что никто не разрешал ему туда идти! А я не потерплю, чтобы мои сыновья делали что-то за моей спиной!

— Нет, мне разрешили! Мама сказала, что я могу идти! — вспыхнул Толливер — и у него перехватило дыхание от страха, от того, что проговорился. Его братья переглядывались, засунув руки в карманы. Увидев, как наливается краской лицо отца, они потупили взор.

— Да будь я проклят! — заорал Хоуп Скэггс. — Если она это сделала, то была дурой, а я этого больше не позволю! У нас здесь полно работы и нет времени на чепуху!

— Неужели Толливер перестал выполнять свою работу по дому? — спросила Китти.

Лицо Скэггса стало теперь багровым, он весь кипел от гнева:

— Слушайте… выполняет он свою работу или нет — решать мне, госпожа Клеборн, и будьте любезны поскорее уйти, чтобы нам с вами не портить отношения!

— Я готова пойти на это, мистер Скэггс. И я хочу получить ответ на свой вопрос, потому что если он справляется со своей работой, то вы не имеете права лишать такого способного мальчика возможности учиться!

— Он со всем справляется, Хоуп.

Китти чуть не подскочила на месте. Повернувшись к хижине, она увидела Лавинию Скэггс, которая с решительным видом шла к ним. Она встала рядом с сыном.

— Жена, отправляйся-ка ты в хижину и дай мне самому во всем разобраться! — раздраженно прищурившись, сказал Скэггс.

Мать Толливера была худенькой как тростинка женщиной, высохшей от рождения детей, выкидышей и тяжелой работы, и муж явно не привык к такому ее неповиновению.

— Никуда я не пойду! — резко возразила она. — Я знаю, что ты его отец, хоть ты и крут с ними. И я знаю также, что ты их всех любишь… Но ты не понимаешь, Хоуп, что им нужно, чего они хотят, — особенно в отношении Толливера. Он хочет проявить себя.

— В чем? — рявкнул Скэггс.

— Я хочу стать адвокатом! — выпалил Толливер. — Как Роман.

— Тьфу… — Скэггс с отвращением сплюнул.

— Это ему вполне по плечу, — поспешила вмешаться Китти. — Вот… погодите… — Он принялась рыться в мешочке и наконец вытащила оттуда книжку в потертом переплете — «Странствия пилигрима». — Вы только послушайте, как он читает! И научился этому всего за несколько месяцев.

Она протянула книгу Толливеру; мальчик, поколебавшись с минуту, взял ее, раскрыл где-то на середине и начал уверенно читать.

Лавиния Скэггс была поражена, а ее муж не скрывал подозрения.

— Не удивлюсь, если сначала ты выучил этот отрывок наизусть, — сказал он. Взяв книгу, он отметил страницу в самом конце: — Прочти-ка мне вот здесь.

Толливер прочел указанный отцом отрывок так же уверенно, как и первый. Братья его, подталкивая друг друга, с интересом разглядывали картинку, на которой был изображен щеголь елизаветинской эпохи со шпагой в руках.

— Да будь я проклят! — воскликнул пораженный Скэггс, сузив глаза и уставившись на своего сына. Потом он перевел взгляд с жены на Китти и обратно, словно эти две женщины загнали его в угол. Лицо его по-прежнему было искажено презрительной гримасой, но в глазах появились первые признаки капитуляции.

— Да разрази меня Господь! Если этот вопрос решать будешь ты, Лавиния, то скоро у меня в семье станет четверо ученых пацанов и ни одного, кто пошевелит пальцем помочь отцу в работе… А в наших суровых краях мужчине требуются только сильный хребет и желание работать! — Он выбросил вперед свои натруженные, узловатые в суставах руки. — Можешь идти, — сказал он Толливеру, — но если я замечу, что ты не выполняешь свою работу по дому или ленишься, имей в виду! — Повернувшись, он зашагал прочь, не дав сыну вымолвить ни слова.

Толливер радостно улыбался, а мать на глазах у всех тискала его в объятиях.

— А мне можно будет пойти в школу? — пискнул самый младший из братьев.

— Может быть! — обнадежила его Лавиния, — но вначале нам нужно дать папе немножко времени как следует подумать об этом. — Улыбнувшись Китти, она сказала: — До свидания, госпожа Клеборн, желаю вам всего хорошего!

— Взаимно, госпожа Скэггс. И спасибо вам.

Она повернулась и зашагала к хижине, услышав, как Толливер крикнул:

— Я скоро вернусь, мам! Только немного провожу госпожу Китти… можно?

Мать махнула рукой, и он довольный пошел рядом с Китти, взяв у нее мешок с книжками.

Толливер проводил ее до ворот форта, а дальше она пошла по дорожке одна.

Впереди она увидела свою соседку Эстер Уортингтон, которая вскапывала цветочную клумбу возле хижины. Оставленный на ее попечение Майкл ползал рядом. Она хотела было позвать сына, как вдруг услышала за спиной выстрелы. Оглянувшись, Китти увидела у ворот группу мужчин. Толливер судорожно махал ей рукой.

Она пошла назад и рассмотрела Фландерса с ружьем, Израила Буна — он приехал в форт всего на один день — навестить знакомых и Джона Холдера, прокладывавшего дорогу среди толпы.

— Госпожа Китти! — кричал ей Толливер, — это Большой Джордж! Он говорит…

Голос его затих, и она, пробежав несколько шагов, увидела крупного негра с рассеченной правой щекой и большой шишкой на лбу, который был в центре внимания поселенцев. Из раны его лилась кровь.

У нее на миг остановилось сердце… Большой Джордж был одним из немногих негров-рабов в Бунсборо, и она знала от Каллена, что полковник Кэллоувэй нанял его у владельца раскорчевывать деревья на месте постройки паромной переправы. Она придвинулась поближе — послушать, что он говорит.

— Я бросился в кусты, — он еле переводил дыхание, — и долго полз, пока не понял, что я в безопасности, а потом встал и побежал не разбирая дороги… но я чувствовал, что там, у меня за спиной, происходит что-то страшное…

— Сколько их было? — спросил Джон Холдер.

Китти почувствовала, как кто-то взял ее за руку. Обернувшись, она увидела Элизабет Кэллоувэй — побледневшую, со стиснутыми зубами.

— Что случилось? — с трудом спросила Китти, хватая ртом воздух.

— На них напали индейцы… На том месте, где будет паром.

— Что с Калленом? — Китти почувствовала, как у нее одеревенели губы. — С другими?

— Мы ничего не знаем.

К ним подбежала Джемина. Младенец, которого она прижимала к себе, визжал от тряски на бегу. Фландерс Кэллоувэй наклонился, что-то шепнул на ухо жене и, торопливо погладив по головке ребенка, вскочил в седло. Положив впереди себя ружье, он сделал круг и поехал вслед за другими всадниками к воротам.

Выполняя приказ капитана отряда полиции Джона Холдера, Толливер и другие мальчики помчались предупредить о грозящей опасности поселенцев, живущих за пределами форта на поляне. Через несколько минут к главным воротам потянулись разрозненные группы жителей — одни из них не верили собственным ушам, другие если и верили, то все равно отказывались воспринимать такую весть. Многим из них никогда еще не приходилось сталкиваться с угрозой нападения индейцев, и в глазах женщин сквозил откровенный страх.

Китти сразу же пошла за Майклом, и лишь ощущение того, что она держит его в своих объятиях, успокоило ее.

Несколько стрелков поднялись на стену. Все это было так знакомо, что Китти вдруг почувствовала приступ злости… и еще заползающий в душу страх оттого, что на этот раз может и не повезти. Сколько раз приходилось сражаться с индейцами, а вот Каллен, Майкл, да и она сама пока живы… Крепко прижимая Майкла к себе, она переступила порог блокгауза.

Почти все в нем что-то делали: мужчины занимали места у бойниц, проверяя ружья, мальчишки с женщинами отмеряли порох и отсчитывали пули. Элизабет Кэллоувэй и другие нарезали из полотна лоскуты для пуль и пропитывали их жиром. Несмотря на шум и всеобщее оживление, Майкл заснул у нее на руках, и Джемина, расстелив стеганое одеяло для своего ребенка, поманила ее рукой.

Оставив Майкла на попечение Джемины, Китти присоединилась к группе женщин, режущих лоскуты для пуль.

Время тянулось так медленно, что Китти хотелось завыть, но она, сделав над собой усилие, приняла участие в общей беседе.

Она даже не представляла себе, как напряженно ждала первого сигнала о появлении колониальной полиции, и лишь когда Изекиэл Тернер, повернувшись, что-то крикнул, Китти вышла из оцепенения: вздрогнула и закричала. Женщины сделали вид, что не заметили ее состояния.

Наконец — когда ей уже казалось, что прошла целая вечность, когда она уже не могла больше вдыхать этот противный запах жира, — Хоуп Скэггс громко возгласил: «Едут!»

Китти бросилась к ближайшей амбразуре в надежде получше рассмотреть, но впереди нее толпились возбужденные люди, и она не смогла даже близко подойти к ней.

Вылетев из двери, Китти помчалась к воротам. Заметив возле них Уинфреда Бурдетта, она сразу ощутила прилив сил.

— Они едут! — орал он ей, и она уже слышала мерный бег лошадей, поскрипывание кожаной упряжи… На сей раз они скакали довольно медленно — значит, за ними не гналась орда индейцев. От этой мысли она сразу почувствовала облегчение, ноги ее расслабились.

Первыми через ворота проехали Джон Холдер с Фландерсом с такими мрачными лицами в ярком солнечном свете, что надежда ее рухнула. Фландерс, соскочив с седла, обнял ее за плечи.

— Что с Калленом? — вырвалось у нее.

— Он… жив, Китти.

Все в ней оборвалось, на несколько секунд она утратила дар речи… Если Каллен жив, то почему тогда у Фландерса такое ужасное лицо?

Он сузил глаза до щелок и на мгновение закрыл их. Потом, тяжело сглотнув, подошел к Элизабет Кэллоувэй.

Лицо у той странно задергалось, когда она устремила глаза на лошадь, которую вели под уздцы через ворота. Поперек седла лежало чье-то тело.

Китти едва не стошнило, когда попона, прикрывавшая обнаженный труп Ричарда Кэллоувэя, соскользнула на землю, а лошадь, почувствовав запах крови, остановилась, замотала головой и громко заржала. Кто-то, натянув поводья, осадил ее, изуродованное тело вновь прикрыли, но Китти успела заметить его — это окровавленное, дурно пахнущее месиво с оскальпированной головой, — и ей захотелось завопить во все горло…

Пробираясь к воротам, Китти услышала сдержанные рыдания дочерей старого полковника Фанни и Бетси. Споткнувшись, она оперлась рукой о теплый бок другой лошади, пахнущей кожей, шерстью и прокисшей мочой…

— Осторожнее, госпожа Китти… — предостерег ее чей-то мужской голос. Но ей необходимо было увидеть Каллена!

И она увидела его — он лежал поперек седла, ноги его в бриджах из оленьей кожи покачивались прямо у нее перед глазами.

— Каллен! — крикнула она.

Стоявший впереди человек протянул руку остановить лошадь, а она юркнула под уздечкой на ту сторону, чтобы заглянуть в лицо мужа.

— Каллен… Каллен… — звала она, и из ее сдавленного горла вылетали почти неразличимые слова. Его широко раскрытые глаза смотрели на нее, но, кажется, ничего не видели. Он тяжело дышал, даже хрипел. Из-за движения лошади голова Каллена медленно повернулась, и она увидела пучок черных волос, слипшихся от крови, проступающую белую кость… Боже… нет, нет!… Боже… Все внутри ее протестовало, все громко кричало…

Каллена принесли в хижину — через три часа он умер.

Заперев на задвижку дверь, она осталась с ним наедине… Он весь бурлил жизнью, он был сама жизнь, и в этом с ним никто не мог сравниться. Каллен просто не мог умереть!

Она сидела неподвижно, словно окаменев, — ушла в себя, пытаясь противостоять острой агонии, не дававшей дышать. Потом заставила себя выйти из оцепенения, достать чистое белье, чтобы обмыть тело и насухо его вытереть; взяла из корзины новый кусок мыла, разбавила горячую воду холодной — она не хотела его обжечь. Поставила ведро с водой возле кровати.

Откинув одеяло, она долго смотрела на него — на это вытянувшееся во весь рост прекрасное мускулистое тело. На груди его зияли две раны, их рваные багровые края контрастировали с островком черных мягких волос, переходивших в узкую полоску на животе. Но, насколько она понимала, жизни его лишил сокрушительный удар по голове. Не отрывая глаз от этого тела, которое так ее любило, она благодарила Бога, что дикари не сотворили с ним того же, что со старым полковником…

Она обмывала его медленно, осторожно, а горючие слезы текли потоком.

— Каллен… Каллен… — шептала она.

Роман, замерев словно статуя, прислушивался, скрываясь в гуще сливовых деревьев. До него донесся стук копыт одинокой лошади, идущей по тропинке к берегу ручья, и самодовольное ворчание седока, который был ужасно рад, что до отказа набил живот и что ему ничто не угрожает вблизи лагеря шоуни. «Может, это он…» — подумал Роман. Тот, кого он выслеживает почти две недели.

Слегка пригнувшись, чтобы лучше видеть и слышать, Роман попятился в густой подлесок. Вскоре показался индеец: он медленно ехал к воде с беспечностью человека, уверенного в полной безопасности. Роман видел и других — за последние два дня они приезжали сюда напоить лошадей или, раздевшись догола, искупаться. Обычно их было пять-шесть человек, но среди них не попадался тот, кого он искал.

Воин, ехавший верхом на каурой лошади с белой звездой во лбу, оказался крупным, крепко сбитым индейцем. Ковыряя в зубах, он снова что-то замурлыкал или забормотал, направляя лошадь к берегу ручья всего в нескольких метрах от укрытия Романа.

Роман осторожно пополз, тесно прижимаясь к земле и стараясь не шелестеть толстыми ветками, чтобы разглядеть оставленные в мягкой земле следы от копыт. Кровь застучала у него в висках, когда он увидел то, что искал, — ту же отметину в виде звездочки на внешней поверхности копыта правой задней ноги, которую он засек на месте будущей паромной переправы: следы эти вели в самую сердцевину территории шоуни. Это была всего лишь небольшая щербина, но сомнений у него уже не оставалось.

Воин, соскочив с лошади, отошел от воды в кусты — облегчиться. Не упуская такой счастливой возможности, Роман тихо выскользнул из своего укрытия в зарослях, крепко сжимая рукоятку ножа на поясе.

Поглощенный своим занятием индеец не обращал внимания на нервные взбрыкивания каурой лошади: громко рыгая, он созерцал струю, изливавшуюся из его члена. Он снова что-то довольно пробурчал, но в это мгновение нож Романа глубоко, до самого сердца, проник в его грудную клетку. При этом Роман вогнал свой длинный крепкий палец ему в глотку, чтобы индеец не издал ни единого звука.

Шоуни весь затрясся и задергался, но Роман не выпускал его, пока большое тело не осело безжизненно. Убедившись, что индеец мертв, Роман взвалил его на плечи и отнес в чащу: тащить тело волоком, оставляя на земле следы, было нельзя. А следы от его мокасин наверняка затеряются во множестве других, оставленных на дорожке и на берегу ручья.

Он бросил короткий взгляд на лицо мертвеца: рот у того перекосился, а в глазах замерло легкое удивление ни в чем не повинного человека.

Впервые в жизни ему пришлось побороть в себе ужасное желание резануть острым ножом вокруг черепа шоуни и снять с него скальп. Почувствовав приступ тошноты, он быстро отвернулся, вытер кровь с лезвия ножа о траву и вложил его в ножны. Эта смерть, конечно, не воскресит ни Каллена, ни старого полковника…

Аккуратно забросав тело валежником, он вернулся к индейской лошади. Выкатив глаза, она сделала несколько резких шагов в сторону, но Роман, замедлив ход, осторожно протянул к ней руку. Она ни в коем случае не должна вернуться в лагерь шоуни без седока!

— Хоа, мальчик… — тихо говорил он, надеясь, что сейчас на Тропе никого нет и никто его не слышит. Успокоив животное, он подошел поближе и схватил его за поводья.

Лошадь, изогнув шею, нервно попятилась, но Роман твердо ее держал. Он всегда любил красивых лошадей, и они обычно платили ему тем же, ну а это был настоящий красавец не больше двух лет от роду.

Его собственный гнедой был надежно укрыт среди густых деревьев с милю отсюда к северу: в случае поспешного отхода он всегда мог положиться на него.

Вскоре он нашел надежное, как ему показалось, место вдали от тропинок, ведущих в лагерь индейцев и из лагеря. Стреножив коня, Роман отпустил его пастись, и тот стал срывать нежные листочки с ближайших кустов.

Солнце стремительно клонилось к горизонту, тени под деревьями удлинялись. Роман приближался к лагерю. Он уже различал неясные звуки… смех индеанок, крики играющих детей; время от времени чувствовал запах горящего костра и жареного мяса. Он еще не подъехал вплотную — это казалось ему неоправданным риском. Теперь, когда возмездие свершилось, когда он взял то, что ему было нужно, сохранив собственную жизнь, его неумолимо, против воли, тянуло к индейскому лагерю.

С наступлением темной ночи он осторожно, ползком преодолел последние несколько метров и забрался на небольшой пригорок, с которого весь лагерь был как на ладони, освещенный горящими кострами. Приподняв голову, он увидел прямоугольники вигвамов, которые казались лишь большими темными тенями за языками пламени. Справа от него отдыхала после ужина группа индейцев.

Через мгновение ритмично забил барабан, потом замолк, и запел индеец. Надрывный и ломкий голос старого воина то возвышался, то пропадал — он пел о лучших временах, оплакивая судьбу племени шоуни, — некоторые кланы его уже снялись и ушли на запад от кровавых расправ белых людей. Роман увидел певца: он сидел возле самого большого вигвама, набросив на спину теплое одеяло, — видно, его старые кости постоянно мерзли.

Роман чувствовал, как через шерстяную рубашку впиваются в тело колючки ползучих растений, но лежал не шевелясь. Вдруг им овладела глубокая печаль… Совсем недавно ему пришлось преодолеть соблазн, что не снять скальп с того индейца. Каллен и старый полковник погибли. Черная Акула тоже. И старейшины пели о начале конца гордого народа…

Его внимание привлекли улыбающиеся индеанки с бронзоватой кожей, нянчившие детей. Теперь, когда мужчины поели, они хватали оставшиеся куски, вытаскивали еду из горшков, набивая ею жадные рты… пережевывая пищу для младенцев. Роман заметил стройную молодую индеанку, которая склонилась на своим ребенком и щекотала его толстый животик, звонко смеясь. Как приятен был этот звук в ночном воздухе! И он вдруг подумал о Китти… Мальчик был того же возраста, что и Майкл.

Китти… Боже мой, несчастная Китти! Он не мог забыть ее лица, когда въезжал в Бунсборо, ведя за собой в поводу лошадь Каллена.

…В тот день он выехал из Хэрродтауна в прекрасном настроении: к ним наконец-то приехала сестра Сары с мужем, привезя с собой вещи, которые до сих пор считались большой роскошью на западе, и Сара настояла, чтобы он взял немного шоколада и большой кусок сахара для Китти.

Прибытие родственников, казалось, заставило Сару смириться с переездом в Хэрродтаун, и этим объяснялось его отличное настроение. И еще ему понравилось предложение Джима Хэррода баллотироваться этой осенью кандидатом в легислатуру…

Но в четырех милях от Бунсборо он увидел кобылу Каллена. Ее великолепные черные бока были заляпаны грязью, поводья свободно болтались… и ужас сковал Романа.

Пустив лошадь Каллена вперед, он следовал за ней, осторожно оглядываясь по сторонам, отыскивая взглядом неподкованных индейских пони. Но лишь у будущей паромной переправы он кое-что понял, и если он прав, то двоих здесь убили или тяжело ранили и двоих взяли в плен. Некоторые следы были затоптаны лошадьми из форта, но ему все время попадался на глаза след с примечательной отметиной в форме звездочки на копыте одного из индейских пони.

Роман во весь опор поскакал в Бунсборо, проклиная себя за то, что как и все другие слишком полагался на обманчивую безопасность форта. Он содрогался от мысли, что могло его там ожидать.

Когда он подъехал к воротам, ему показалось, что все хижины на поляне покинуты обитателями. В одном открытом окне сиротливо хлопала на ветру линялая занавеска, а чуть подальше горевший когда-то огонь под чаном с водой давно превратился в холодную золу. В корыте мокло чье-то невыстиранное белье. Вдруг из одной хижины выбежал лохматый мальчишка со стопкой лоскутных одеял и кастрюль. Он пристроился к Роману.

— Мистер Джентри… По-моему, это лошадь Каллена Клеборна, да?

Роман кивнул:

— Что здесь случилось, парень? Беда?

— Погиб Каллен Клеборн. И старый полковник. Их вчера убили индейцы.

Роман натянул поводья. Несмотря на тяжелые предчувствия, он не был готов к такой вести. С минуту он сидел неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. И вдруг его ножом пронзила острая боль понесенных утрат.

— Лучше вам укрыться за стенами, — посоветовал мальчик. — Люди еще опасаются выходить сюда. Мы пока спим на полу в блокгаузе…

А Китти… В ее фиалковых глазах огнем полыхало горе, а бледное молодое лицо светилось новой внутренней силой. Ее не сломить — как плакучую иву, подумал он.

Они всегда слишком хорошо понимали друг друга без слов. Он просто обнял ее, а она ему прошептала:

— Проводи меня до хижины, Роман. Я не хочу расплакаться здесь… на глазах у всех…

Он и сейчас чувствовал полынную горечь этой минуты, и такой она была острой, такой непреодолимой, что он нескоро пришел в себя. Вдруг Роман понял, что в лагере индейцев происходит что-то необычное. Жалобный плач старика вновь сменила дробь барабанов. Они непрерывно гудели, и наконец несколько воинов начали медленный танец. Женщины наблюдали за ними со своих мест.

Танец вел массивный краснокожий, в его ирокезе торчало орлиное перо, до самого пупа свешивалось ожерелье из медвежьих когтей. Он ритмично топтал мокасинами голую утрамбованную землю и высоким голосом выводил жизнеутверждающее песнопение — полную противоположность печальной песне старика. Роман понимал большинство слов.

— Мы прогоним белого человека назад за горный кряж, братья! — пел он. — Мы падем на них как падает мой тотем Орел на свою жертву и раздирает ее клювом и когтями… как мы пали на Кэл-э-вэя и Черную Шляпу…

Роман непроизвольно вскинул голову, сердце его учащенно застучало. Кэл-э-вэй — так они называли старого полковника, а Черная Шляпа, выходит, это Каллен…

Воин, закинув голову, напряженно воздел руки к небу, мышцы на его груди и спине, казалось, вот-вот лопнут, и свирепый вопль вырвался из его глотки. Лицо шоуни исказилось, он бросился к закрытому длинному тенями шесту и, сорвав с него что-то, прыжками вернулся в круг танцоров, яростно размахивая этим предметом над головой. Когда Роман увидел знакомые серебристые локоны — скальп, растянутый на обруче для сушки, — все в нем перевернулось…

Пение становилось все громче, в него вступало все больше голосов, все больше индейцев входило в ритуальный круг… И Роман, отбросив раскаяние из-за охватившего его прежде чувства кровавой мести, поднял ружье и прицелился. Он видел, как голова шоуни дергается в ритме танца, он ждал того единственного момента, когда на мушку попадет точно центр этого блестящего от сала лба… дождавшись, спустил курок.

Роман не видел, как краснокожий упал, — он знал об этом, едва прогремел выстрел. Вскочив на ноги, он понесся прочь, удивляясь минутной полной тишине. Но вот ее разорвали гортанные крики индейцев, пронзительные вопли индеанок, подхватывающих на руки детей…

Роман стремительно мчался, не обращая внимания на хлеставшие ветви, до него доносились громкие причитания по убитому вперемешку с гневными криками, громкий топот сотен мокасин, который становился все ближе и ближе, и от этого ему было не по себе. Он шумно втягивал в легкие воздух, пытаясь на ходу определить свое местонахождение в темноте. Пуля просвистела возле уха… потом вторая, и радостный вопль индейца возвестил, что его засекли.

Метнувшись в сторону, Роман вдруг понял, что скатывается с крутого склона, опасно скатывается на самое дно, задевая на пути острые камни и узловатые корни, больно впивавшиеся в тело. Резкое приземление чуть не вышибло из него дух, но он, превозмогая боль, поднялся на ноги, хватая ртом воздух. Он обрадовался, когда понял, что при падении не выпустил из рук ружье, но даже не успел перезарядить его, как из темноты на него с улюлюканьем набросился индеец, снова сбив с ног.

Они сцепились. Роман, полуоглушенный падением, защищался чисто инстинктивно, пока острая боль от удара ножом в руку возле плеча не привела его в чувство; дернувшись в сторону, он попытался схватить лежавшее на земле ружье. Он уже чувствовал его ногами… дотянулся до него и, описав им полукруг, со страшной силой обрушил приклад на голову индейца над самым его ухом. Тот упал как подрубленное дерево.

А Роман уже несся дальше. Все его чувства были напряжены до предела из-за терпкого вкуса опасности, которую он познал с детства, он даже ликовал внутри. Они, конечно, могут его убить, но он заставит их как следует потрудиться!

Наконец Роман понял, где находится: во многом он должен быть благодарным за это своему падению. Теперь он знал, что возвращается к ручью — на гладкую тропинку, что вела в лагерь. Бегущие вместе с ним по небу облака позволяли ему легче растворяться в тенях. Индейцы уже скакали за ним на лошадях — он слышал их ржание и топот копыт. Если он станет убегать от них на открытом пространстве — ему конец!

Роман, замедляя бег, нырнул в густые заросли. Он знал, что у него остается только один шанс — спрятаться. Разведчик слышал их, слышал, как они прочесывали заросли, как звали друг друга. Однажды его могли настичь, его могло коснуться копыто лошади, когда один особенно храбрый воин проскакал через густые кусты с длинным шестом в руках. Роман неподвижно лежал на земле, не обращая внимания на колючки черной смородины, царапавшие щеки.

Шест дважды прошелся рядом, не задев его, и индеец поскакал дальше.

Роман осторожно полз вперед. Через ветви он видел перед собой ручей. Тело убитого им индейца должно лежать где-то рядом… Он отчетливо слышал преследователей. Если ему удастся добраться до спрятанной лошади — у него появится шанс!

Рана на руке начинала ныть, и он чувствовал, как пропитывается кровью рукав. Роман пошарил вокруг себя, пока не наткнулся на то, что искал, — комок прохладного, сырого словно губка мха. Он крепко прижал его к ране, поморщившись от боли; пот крупными каплями выступил на лбу. Он всегда носил на поясе один-два кожаных ремешка. Отвязав один, он при помощи зубов обвязал его вокруг рукава, чтобы не ерзала эта целебная мшистая масса.

Роман ждал, когда из облаков выйдет луна и когда ее снова закроют тучи, чтобы, выскочив из своего укрытия в густых кустах, перебраться через ручей на другой берег. Но он не успел и пальцем пошевелить: по тропинке со стороны лагеря шоуни вприпрыжку, высунув язык, мчалась гончая сука. Несколько псов бежали за ней.

Почуяв его запах, она бросилась к нему. Собака тяжело дышала, разгребая лапами кусты, и просунула через ветви свою морду так близко от него, что он почувствовал ее зловонное дыхание. Капля собачьей слюны даже упала ему на руку, и он резко отдернул ее. Это движение еще больше раззадорило суку, и она пронзительно, отчаянно залаяла. К ней подбежала свора псов, их громкий лай превратился в кошмар.

— Сюда! — услышал Роман. — Его нашли собаки! Он там! — орал какой-то индеец.

На тропинке появилось четверо или пятеро воинов, и Роман сжал костяную рукоятку ножа у пояса, исполненный решимости перед смертью отправить на тот свет как можно больше индейцев. Собаки лаяли и прыгали, носились по кустам, их лай становился все оглушительнее. Сквозь ветви Роман видел перед собой индейцев с ружьями на изготовку — шоуни были теперь так близко, что он различал блеск их черных глаз.

Один из них выругался, когда сука, проскочив у него между ног, чуть не сбила его. Ударом мокасина он отбросил ее, и она обиженно завыла. Псы, кружа вокруг, неистово лаяли, их сбивали с толку запахи самки и укрывшегося в кустах белого человека. Они не знали, что делать, но природа в конце концов взяла свое, и псы погнались за сукой.

Индейцы рассредоточились и прочесывали густые заросли, а Роман, весь напрягшись, готовился к худшему, сожалея о том, что все так глупо кончится. В голове его мелькали мысли о Саре… о детях, которые могли у них быть. О Боге. Прочь сомнения, сейчас он должен только действовать! Роман решил драться до конца, он никогда не позволит этим дикарям захватить его в плен, где его последние минуты будут куда более мучительными…

Он чувствовал прогорклый запах медвежьего сала, доносившийся от индейца, который стоял всего в метре от него. В висках скаута стучала кровь, но он был спокоен. Он ждал, ждал эти бесконечные секунды, когда дикарь сделает еще один шаг и он, Роман, полоснет его острым лезвием по горлу. Вдруг он услышал справа от себя движение. Кто-то заворчал, потом раздался пронзительный вопль.

Шоуни обнаружили своего мертвого соплеменника.

Индеец, чуть не наступив на руку Романа, кинулся к своим, чтобы помочь им донести тело убитого до лагеря. Роман облегченно вздохнул, вжимаясь лицом в сырую землю, и только теперь ощутил слабость от потери крови.

Убедившись, что шоуни ушли далеко, он вскочил и побежал по берегу ручья, выбирая дорогу среди деревьев. Увидев лошадь убитого индейца, он взлетел на нее, сжал ногами ее теплые бока и тихо дал команду идти вперед.

Роман взобрался на высокий лесистый горный кряж. Когда вышла луна, он застыл на его вершине, глядя вниз, и увидел цепочку индейских всадников, направлявшихся на юг. Их было не менее двадцати.

Подождав, когда индейцы пройдут, Роман натянул поводья, вонзил пятки в бока каурого и поскакал к тому месту, где стоял его гнедой. Бывают моменты, криво усмехнувшись, подумал он, что самый длинный путь к дому — самый лучший.

Когда Роман вернулся в Бунсборо, его там ждала Сара. Узнав о несчастье, она настояла на своем приезде: ей в эту горькую минуту очень хотелось быть с Китти. Джим Хэррод послал с дюжину стрелков охранять ее в пути.

— Мы должны заставить ее уехать с нами! — восклицала она, осматривая рану мужа, которая постепенно затягивалась. — Попытайся переубедить ее!

Роман кивнул. Но когда в разговоре с Китти он затронул эту тему, то натолкнулся на решительный отказ.

— Я очень благодарна Саре… и тебе, Роман, — сказала она, повернув к нему сильно исхудавшее лицо с синими кругами под глазами. — Я, конечно, тоже об этом думала… Но нам с Майклом здесь будет лучше.

Они сидели на крыльце хижины, и мягкие сумерки постепенно окутывали весь двор. До них донесся нежный голос Сары: она укладывала спать Майкла.

— Сара будет очень беспокоиться о тебе, — сказал Роман.

— Не стоит. Ведь у меня есть Майкл… и школа, которая не даст мне скучать.

Они помолчали. Роман, вытянув длинные ноги, свесил их с крыльца.

— И все-таки… смена обстановки иногда просто необходима.

Китти улыбнулась ему и покачала головой. Глаза ее вдруг зажглись сиреневым огнем:

— Нет. Мне нужно быть здесь, где все остается таким, как прежде. — Голос ее задрожал. — Нам с Майклом нужно быть здесь.

5

Весна 1780 года

Харродтаун стал бойким процветающим поселком, в котором имелись земельное управление и окружной суд. Охотники и мастера капканов в неизменных бриджах из оленьей кожи и грубых шерстяных рубахах брели по пыльным улицам размашистой походкой, ведя под уздцы тягловых лошадей, доверху груженных шкурами оленей, шкурками бобров. Свой товар они продавали в большом магазине. Иногда какой-нибудь счастливчик привозил для продажи шкуру буйвола, или даже две. Городок наводнили адвокаты, землемеры, агенты по продаже земли и заимодавцы, поэтому яркие жилеты, шерстяные камзолы и даже пышные парики уже не были здесь редкостью.

Мужественный форт выстоял при всех осадах, и его население, закалившись в сражениях, было уверено в своей способности отразить любую атаку коварных краснокожих. Но такая же самоуверенность, однако, привела в начале года к падению фактории Раддл в южной части вилки у реки Ликинг, за которым тут же последовало поражение находящегося неподалеку форта Мартина.

Небольшие форты явно не могли выстоять перед семью сотнями кровожадных шоуни, к тому же индейцев с Великих озер сопровождал отряд британских регулярных войск с артиллерией.

Тех, кого не убили на месте, взяли в плен и отправили на север. Стариков, детей и немощных, кто практически не мог стоять на ногах, убивали томагавками и, сняв с них скальпы, бросали где попало.

Какой-то мальчишка, которому удалось притвориться мертвым, прибежал в Хэрродтаун и рассказал об этих ужасных расправах. Эти трагедии несколько охладили пыл загордившихся поселенцев, заставив их задуматься о безопасности.

— Всемогущий Господи! — причитал хозяин магазина дрожащим от страха голосом. — Даже здесь, за толстыми стенами, нельзя теперь жить спокойно! Даже эти прочные ворота не устоят под пушечными ядрами проклятых тори!

Мужчины то и дело поглядывали на ближайшие горы и низины, обшаривая взглядом окружающее пространство: эту неприятную привычку они приобрели за последние несколько месяцев. Даже возвращение в Кентукки генерала Джорджа-Роджерса Кларка, который вызвался провести рейд против индейских городков Чиликоте и Пикуа, не вернуло поселенцам прежней беззаботности…

Китти стояла на крыльце своей хижины, наблюдая, как резвятся на залитой ярким весенним солнцем лужайке двора форта Майкл и Джордж Уолтерс. До нее доносился их гортанный смех. Майклу скоро исполнится два года…

Он стал крепким и красивым ребенком, сантиметра на три выше своего приятеля по играм, хотя Джордж Уолтерс на шесть месяцев старше его. Два малыша боролись, то и дело падая, а собачка Майкла, которую он назвал Мишкой, — лохматый рыжевато-коричневый щенок, подаренный Генри Портером, — тыкалась своим мягким носиком в переплетенные руки и ноги, отчаянно виляя хвостом. Китти покачала головой: щенок удивительно много ел. Ей не прокормить песика, но Майкл просто обожает его… Она вернулась в хижину.

Поставив на стол корзину с бобами для масла, Китти машинально заправила выбившуюся прядь из плотного пучка волос, который теперь носила. Она даже не посмотрела в старое материнское зеркало, не желая видеть лицо с заострившимися скулами и печальные глаза. Впрочем, она оставалась здоровой, крепкой женщиной и почти совсем не болела.

Выглянув за дверь, Китти убедилась, что мальчишки никуда не подевались. Майкл вел «под ружьем» Джорджа, а Мишка заливисто лаял, замыкая шествие. Майкл воображал себя разведчиком… как папа. Когда он произносил своим звонким голосом эту фразу, у нее на глаза наворачивались слезы.

Когда отец Джорджа, вдовец с тремя детьми Джонатан Уолтерс сделал ей предложение, она, отмахнувшись от шальной мысли о возвращении с ним когда-нибудь на Выдряной ручей, все-таки отказала этому доброму и веселому человеку. А теперь вот и сестра Фэй со своим Беном давят на нее, чтобы Китти приняла предложение Тодда Тайлера, с которым она с трудом находилась в одной комнате, не говоря уж о постели. Она вообще не желала видеть в своей кровати мужчину!

Все дни ее были заняты работой. Китти загружала себя безмерно, чтобы заглушить боль потери Каллена. Но ночами, несмотря на бесконечную усталость, думала о нем, он снился ей, и Китти, просыпаясь, заливалась слезами и долго лежала с открытыми глазами, уставившись в почерневшие балки потолка. Правда, теперь ей стало немного легче по утрам, но она была по-прежнему уверена, что ей не нужен мужчина — она не хотела ничьих прикосновений к себе… и еще не дошла до такого состояния, чтобы выходить замуж по какой-нибудь иной, бытовой причине. Может, когда-нибудь…

Солнце начало уже по-летнему пригревать, дни удлинялись… Китти и Элизабет Кэллоувэй шли рядом по тропинке. Элизабет заметно постарела после гибели мужа: углубились морщины на лице, из-под белого чепчика выбивались седые пряди… Но она все еще была достаточно сильной и здоровой женщиной, хорошо справлялась со своей многочисленной семьей.

— Ты слышала о Саре? — спросила она. — У нее должен вот-вот подоспеть срок.

Китти кивнула.

— Я со дня на день жду приезда Романа. Она должна была разродиться еще неделю назад.

Но шла за неделей неделя, и Китти, не получая никаких известий, начала беспокоиться.

— Ну, немножко запаздывает, что здесь такого? — утешала ее Эстер Уортингтон.

В один из таких дней напряженного, беспокойного ожидания известий из Хэрродтауна Китти собирала свои книги, заталкивая их в матерчатый мешочек, когда с удивлением заметила, что Кезия Кэллоувэй, которая пять минут назад ушла домой, снова появилась в классе. В такую теплую погоду ученики обычно торопились домой, но девочка, похоже, спешно вернулась назад. Она стремительно вошла в дверь блокгауза, волосы ее развевались.

— Ты что-нибудь забыла, Кезия? — спросила Китти.

— Нет, мэм… — тяжело дышала она. — Мама говорит… Вы не могли бы сейчас прийти к нам, госпожа Китти?

Встревоженная срывающимся голосом Кезии, Китти захватила мешочек и отправилась следом за ней. Снаружи ярко светило солнце, хотя на западе скапливались темные грозовые тучи, а ветер задувал все сильнее.

— Что-нибудь случилось с твоей мамой? — допытывалась у нее Китти.

Но девочка, не слушая ее, неслась вперед как молодой олень.

— Нет, мэм, — и поманила Китти взмахом руки.

Они нашли Элизабет в одном из блокгаузов: она с тяжелым выражением лица разговаривала с невзрачным конопатым юношей.

Увидев приближающихся к ним дочь и Китти, Элизабет осеклась.

— Китти… Господи, Китти… Какие дурные вести… Это Ларкинг Мозер… Когда мне сообщили о его приезде из Хэрродтауна, я захотела выяснить, знает ли он Романа с Сарой…

Адамово яблоко юноши заходило ходуном.

— Кто же в Хэрродтауне не знает Романа Джентри и его миссис?! И мне ужасно не хотелось стать вестником беды…

Вздохнув, Китти повернулась к Элизабет:

— Значит, выкидыш…

Она качала головой, жалея Сару и Романа. Боже праведный, какой удар для Романа!

— Нет, мэм, — сказал Мозер. — С ребенком все в порядке. А вот несчастная госпожа Джентри умерла в родах… Она была такой хорошей женщиной… Настоящей леди.

Подгоняемые порывами ледяного ветра облака закрыли почерневшее небо. Китти, похолодев, беспомощно прислонилась к стене блокгауза.

— Боже мой… — Элизабет с осунувшимся от горя лицом взяла ее за руку. — Он говорит, что это случилось две недели назад…

Огонь в камине погас, осталось лишь мягкое красноватое свечение кучки углей. Китти, лежа в кровати с открытыми, уже сухими глазами, прислушивалась к барабанной дроби дождя о крышу хижины. Почему-то она думала о Майкле, вспоминала ночь, в которую у нее начались роды. Тогда тоже шел дождь. Интересно, шел ли дождь, когда рожала Сара, когда она умирала?

Вновь на глаза выступили слезы. Сара… дорогая, милая, прекрасная Сара…

— Да упокоит Господь твою душу! — прошептала Китти.

Они с Элизабет пошли тогда к Джону Холдеру. Джон сразу же согласился со своим отрядом сопровождать их до Хэрродтауна.

— Мы с Фанни так часто вспоминали этого ангела — Сару Джентри, — тихо произнес он.

Они решили выехать рано утром на следующий день. Майкл останется с Эстер.

Закрыв глаза, Китти постаралась больше ни о чем не думать. Дождь по-прежнему барабанил по крыше, его ритм завораживал ее… Вдруг раздался резкий стук в дверь, и она, вздрогнув, вскочила.

— Кто там? — Она потянулась за шалью. Майкл зашевелился в кроватке, перевернулся на другой бок.

— Роман… — донесся ответ, заглушаемый шумом дождя. Но Китти сразу узнала этот голос, и у нее перехватило дыхание.

Подбежав к двери, она отодвинула засов и широко распахнула ее.

— Роман… ах, Роман, это ты…

Китти узнала его не сразу: изможденное лицо было обтянуто сухой кожей, глаза лихорадочно горели. Из открытой двери на нее заносило капли дождя — холодные и колючие. Схватив Романа за руку, она втащила его за собой в комнату и захлопнула дверь. Скаут промок до нитки, струйки воды текли с полей шляпы прямо ему под ноги.

— Господи, Господи… — суетилась Китти, — иди сюда, поближе к огню!

Взяв кочергу, она разворошила тлеющие угли, и огонь вспыхнул с новой силой. Бросив сверху полено, она вернулась к нему.

— Ты весь промок до костей, сейчас принесу тебе кое-что из одежды Каллена…

— Нет, не нужно, — остановил ее Роман. — Моя скоро высохнет на мне.

Сняв шляпу и куртку из оленьей кожи, он повесил их поближе к камину. Огонь, разгораясь, весело трещал.

— Я все знаю, Роман. — Почувствовав, как слезы снова обожгли глаза, она стиснула зубы.

Он молча кивнул, не в силах говорить, и уставился в камин.

— Я узнала об этом только сегодня. Мы собрались утром в Хэрродтаун… Роман, я не могу в это поверить!

Она тихо заплакала. Роман повернул к Китти такое печальное лицо, что она невольно протянула к нему руки. Но он, казалось, окаменел от обрушившегося на него горя. Китти отстранилась.

— Сейчас приготовлю тебе что-нибудь поесть, — она подбросила еще одно полено в огонь.

— Нет, не нужно, — сказал Роман огрубевшим голосом. — Я не голоден.

— У меня есть немного кофе. Хочешь?

Он равнодушно пожал сгорбленными плечами.

Наливая в железный чайник свежей воды и вешая его на крюк над пламенем, Китти исподтишка бросала на Романа робкие взгляды.

— Что с ребенком? Все в порядке? — наконец спросила она.

Он быстро взглянул на нее и отвел глаза.

— По-моему, она чувствует себя хорошо.

— Значит, девочка… — вздохнула Китти. Сара хотела именно дочку…

Майкл снова зашевелился в кроватке, и Китти встала, чтобы получше укрыть его. Он лежал на боку, подложив ладошку под щечку, дыхание его было нежным и ровным.

Роману так не хватало ребенка в доме, но… Один он, конечно, не смог бы как следует заботиться о нем. Она знала, что если бы с ней самой что-нибудь случилось, Сара обязательно взяла бы к себе Майкла. И она сделает то же самое для ребенка Сары!

Роман допил кофе и сел возле камина, протянув к огню свои длинные ноги. Над его мокасинами курился парок.

— Давай поедем завтра в Хэрродтаун и привезем сюда малышку! — предложила Китти. — И можешь больше о ней не беспокоиться: просто у Майкла появится сестричка.

Он удивленно посмотрел на нее. Посмотрел осмысленно впервые со времени своего появления в хижине.

— Сюда? Ты хочешь взять ее к себе?

— Конечно! Сара на моем месте поступила бы точно так же!

Роман, медленно покачав головой, снова уставился на огонь в камине.

— Нет, — устало возразил он. — Спасибо тебе, но все уже решено. Я приехал, чтобы сообщить тебе о Саре… и попрощаться.

— Попрощаться?!

— Ее сестра Мариэтта с мужем Сэмюэлом уже берут ребенка к себе. Они гостили у нас, а теперь по горло сыты западом и возвращаются домой. Я буду сопровождать их в пути — мало ли что…

Она сделала к нему шаг от стола.

— Мариэтта… Никогда бы не подумала…

— У них нет детей… Они захотели взять девочку, и мне тоже кажется, что это лучший выход.

— Но… Но ведь если они увезут ее на восток, Роман, ты ее больше не увидишь!

Он обхватил руками грудь, словно не желая выпускать оттуда разрывавшего ее горя.

— Вряд ли, Китти, я скоро вернусь… Может, и не вернусь вообще… никогда.

Китти бессильно опустилась на стул: она остается совсем одна… Дождь в том же равнодушном ритме стучал по крыше, и только этот стук нарушал напряженную тишину в хижине.

— Когда умер Каллен, — сказала она, — мне казалось, что это убьет меня. Но, как видишь, ничего не произошло.

— У тебя все по-другому, — сказал он.

— Почему?

Роман молча отвернулся.

— Ну поговори же со мной, Роман! — молила его Китти, но он упорно глядел в сторону.

Все эти годы они всегда могли поговорить — даже тогда, когда не понимали друг друга, — и теперь его молчание было для нее невыносимым. Она опустилась на колени перед его стулом.

— Ради Бога, Роман! Нет — ради себя самого… ради меня… — слезы полились из ее фиалковых глаз, лицо исказили боль и подступающий к сердцу гнев, — поговори со мной!

— Оставь это, Китти! — взорвался он; глаза его, иссиня-черные от горя, засверкали.

— Нет, не оставлю! Разве я не любила ее?

Он, скорчив болезненную гримасу, процедил сквозь зубы:

— Да… Господи, да, я знаю! Но ведь не ты привезла ее в эти края на верную смерть!

Китти тяжело задышала: вот оно в чем дело…

Она обеими руками обхватила его широкое крепкое запястье:

— Ты всегда казнил себя и клял, Роман Джентри, но сейчас, по-моему, настал час покончить с этой привычкой! Сара сама всегда хотела быть рядом с тобой, где бы ты ни находился!

— Но она ненавидела Кентукки! Она была такой хрупкой, нежной, такой слабой… она не могла здесь выжить и надорвалась… А меня… так влекла эта земля — чудная земля, таящая в себе надежду… Я никогда и не помышлял уезжать отсюда. — Он тихо выругался, пытаясь освободить руку, но Китти еще сильнее сжала ее.

— Я не могу выносить, когда ты так убиваешься, изводишь себя… но за что? Роман, за что? Когда я с Майклом навещала ее в Хэрродтауне, Сара говорила мне, что ей там очень нравится… Ее отец всегда повторял, что Бог лучше других понимает ложь во спасение… Ее признания вполне достаточно, чтобы пережить эту утрату и не казнить себя!

Глаза его сузились, и он снова отвернулся.

— Она и правда сказала тебе об этом?

— Да, я не вру!

Роман молчал. На его лице отражались печаль, чувство вины и изнеможение; глаза глубоко запали. Откинувшись на спинку стула, он сжал руку Китти.

Одно из поленьев в камине сдвинулось с места, посылая целый сноп искр вверх.

— Ты помнишь, после смерти Каллена… я просил тебя переехать к нам в Хэрродтаун?

Китти кивнула.

— И ты ответила, что остаешься здесь.

Она снова кивнула.

— Значит, тогда у тебя была потребность в этом, да? А теперь точно такая же потребность возникла у меня, Китти. Я должен уехать из Кентукки.

Она, ответно сжав его руку, поняла, что никакие слова больше не нужны. Подойдя к ящику возле кровати, она вытащила оттуда несколько лоскутных одеял.

— Можешь лечь прямо здесь, на полу возле камина.

Он отмахнулся.

— Нет, я пойду спать в блокгауз.

— Не стоит: там не топят на ночь камин. Да ты еще и не высох… Оставайся у меня!

Она подошла к Майклу, сбросила шаль и снова легла. Пока она засыпала, Роман неподвижно сидел на стуле.

Когда Китти проснулась, дождь все еще барабанил по крыше, но Романа уже не было, а одеяла лежали нетронутыми на том же месте, где она их оставила.

Расправив плечи и недоверчиво покачивая головой, Ребекка Бун устроилась поудобнее на стуле-качалке и уставилась на Китти.

— Никто не убедит меня, что Роман Джентри навсегда покинул Кентукки! — безапелляционно заявила она. — Он выдержит на востоке не дольше Дэниэла.

Она приехала в Бунсборо вместе с Израилом и Дэниэлом-Морганом, которому исполнилось уже двенадцать лет, — погостить у Джемины. И зашла к Китти.

— Вы его не видели, — грустно ответила Китти, наливая две чашки густого молока. Передавая одну из них Ребекке, добавила: — Он так подавлен… Винит себя в смерти Сары.

В глазах Ребекки мелькнула глубокая печаль-понимание:

— Да поможет Господь этому несчастному… — Она обхватила ладонями чашку с молоком, словно озябла. — Он всегда был таким, ты же знаешь… Еще мальчишкой всегда все брал на себя.

Китти молчала.

— И все же… — вздохнула Ребекка. — Мне кажется, он вернется, когда развеется его печаль. Вот увидишь!

В каштановых волосах Ребекки Китти заметила несколько седых прядей, и ей показалось, что жена Буна немного отяжелела со времени их последней встречи, вокруг глаз появилось больше морщинок, но лицо не очень изменилось с той поры, как Китти шесть лет назад впервые увидела ее. И это несмотря на все жизненные передряги! Китти вспомнила о ее первенце — несчастном мальчике, которого замучили индейцы… о тех печальных днях безысходности, когда даже Ребекка поверила, что Дэниэл мертв…

— Я слышала, — сказала она, — что Дэниэл назначен управляющим округа Лафайет.

— Да. И очень этим доволен, готова поклясться! И еще он ужасно рад, что его повысили в полицейском чине: теперь он подполковник, хотя никому об этом не говорит. — Она улыбнулась: — Дэниэл не любит быть на виду… Сейчас он уехал в Ричмонд как представитель округа в Ассамблее. Мне бы хотелось, чтобы он узнал о Саре до своего отъезда — по крайней мере, мог бы навестить Романа, если тот объявится там. — Выпив молоко, она отставила чашку.

Китти долго смотрела на Ребекку.

— Ребекка… да вы что, снова беременны?!

Ребекка кивнула.

— Теперь это меня наверняка доконает… или Дэниэла. Хотя мужики вообще-то выносливые…

— Ах, Ребекка… как же это здорово! — Китти порывисто обняла ее.

— Вот и Джемина говорит то же самое. Но, по-моему, внучка, когда подрастет, будет шокирована тем, что ее дядя или тетка младше ее.

Она отвернулась, словно смущаясь тем, что сказала, и Китти вдруг с особой ясностью вспомнила, как они с Калленом во время осады отказались от надежной безопасности в стенах блокгауза и отправились в свою хижину, хотя индейские снайперы простреливали форт. Они лежали рядом, самые счастливые люди на земле, и в те минуты им казалось, что смерть над ними не властна.

Китти выпрямилась, чтобы растереть натруженные мышцы поясницы и вытереть заливающий глаза пот. Она глядела на грядку бобов, подсчитывая, сколько еще сорняков ей предстоит прополоть. Заниматься этим в полдень, на самом солнцепеке — полное безумие! Ну кто в такое время обрабатывает огород! Но ей нужно многое успеть до начала уроков в школе…

Китти упрямо рубила острой тяпкой особенно неподатливый и толстый корень сорняка, когда услышала топот скачущего к форту всадника. «Кажется, это Израил Бун… — подняв голову, всмотрелась она. — Да, точно…»

Лошадь шла быстрым галопом. Израил не заметил Китти и промчался в открытые ворота.

«Что-то стряслось», — встревожилась она.

И поспешила к хижине Джемины и Фландерса Кэллоувэев. На крыльце стояла Элизабет Кэллоувэй, готовая немедленно уйти: все знали, что она никогда не оставалась в хижине, если к Джемине приезжали ее родственники.

— Израил приехал, — сообщила она Китти. — Говорит, что Ребекка рожает, но возникли трудности.

Китти проскользнула мимо Элизабет в комнату. Израил настаивал, чтобы больная Джемина снова легла в постель.

— Нет! — упрямо возражала она, и глаза ее блестели от лихорадки.

— Ты никуда не поедешь! — сердился Израил. — В таком виде ты ей ничем не поможешь!

— Что случилось, Израил?

— Мама уже давно пытается разродиться, Китти… со вчерашнего дня. — На его широком добродушном лице отразилась тревога, на подбородке была заметна небольшая светлая щетина. — Девочки — ни Лавиния, ни Бекки — не знают, что делать.

Китти вспомнила, что девочкам сейчас должно быть не больше четырнадцати-пятнадцати.

Джемина, скрипнув зубами, со слезами на глазах снова попыталась подняться.

— Лежи-ка на месте! — приказала ей Китти. — Я сама поеду с Израилом.

— И я тоже.

Голос прозвучал от двери. Обернувшись, они к своему изумлению увидели Элизабет Кэллоувэй.

Под их вопросительными взглядами она сцепила на животе руки с длинными пальцами и безразлично пожала плечами.

— Я принесла в этот мир немало младенцев и знаю, что говорю.

— Ах, как мне благодарить вас за все, Элизабет! — срывающимся голосом воскликнула Джемина и расплакалась.

— Успокойся, успокойся, — Элизабет подошла к ней ближе. — Сейчас соберу все необходимое, — бросила она Израилу.

Когда они приехали в маленький форт, уже почти наступила ночь. Дэниэл-Морган, только что вернувшийся с охоты, открыл перед ними ворота и едва они въехали, задвинул большой засов: семья теперь не могла позволить себе беспечности — Дэниэл-старший был слишком лакомой добычей для шоуни.

Китти первой вошла в тускло освещенную хижину. Когда глаза привыкли к темноте, возле камина она различила двух девочек, Лавинию и Бекки, наливавших из кастрюли горячую воду. На их лицах застыло смятение. Измученная Ребекка лежала под одеялом на широкой кровати в углу, подтянув к себе колени. Ее запавшие глаза были обведены темными полукружьями. Роженица, увидев Китти, слабо улыбнулась.

— Китти… как я рада, что ты приехала… — и, заметив Элизабет, осеклась. Помолчав немного, Ребекка протянула навстречу ей руку, и Элизабет, быстро подойдя к кровати, пожала ее. Женщины обнялись и долго не выпускали друг друга из объятий.

Нос Ребекки покраснел, она часто моргала, а Элизабет долго откашливалась, не в состоянии говорить.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — наконец осведомилась она.

— Не очень хорошо. — Ребекка перевела взгляд с Элизабет на Китти. — Кажется, он выходит не в том положении.

— Посмотрим, — сказала Элизабет, тряхнув ее за руку. — Если понадобится — перевернем его: мне приходилось это делать и раньше. — Подняв голову, она оглядела комнату. — Принесите сюда лампу.

Девочки Бун бросились выполнять ее распоряжение. Ребекка, почувствовав, как сокращается живот, подняла колени еще выше и уперлась головой в шершавое бревно стены дома. Стараясь не дышать, чтобы вытерпеть жуткую боль, она лишь хрипло стонала.

В комнату вошел Израил. Подождав, когда пройдут схватки, он измерил глазом расстояние до камина и бросил на его полку пять толстых белок. Подойдя к матери, он взял ее за руку.

— Дэниэл-Морган обеспечил нас мясом на ужин! — гордо сообщил он.

— Могу поклясться, — Ребекка вымученно улыбнулась Израилу, — что он такой же отличный стрелок, как ты, или даже отец. — Лицо ее покрылось потом. Израил кивнул, так же старательно улыбаясь матери.

— Мы будем стоять возле хижины, мам. Если что будет нужно…

— Хорошо.

Он ушел, а Китти заставила девочек потрошить белок.

— Зажарьте четыре штуки! — распорядилась она. — У нас голодный мужчина и куча мальчишек. А последнюю потушите для матери — ей нужно набрать как можно больше сил.

Лавиния кивнула. Свет от масляной лампы освещал ее широкоскулое волевое лицо с темными материнскими глазами.

— Я сделаю мясо с турнепсом и луком, — приободрилась она.

Элизабет тихо разговаривала с Ребеккой. Когда к ним подошла Китти, начались очередные схватки. Изгибаясь от боли, не отрывая рук от раздутого живота, Ребекка крепко сцепила зубы и двигалась взад-вперед всем телом. Она тужилась, что-то бурчала, и ее гортанные звуки вдруг перешли в ужасный вой.

— Господи, — тяжело дыша, с отчаянием пролепетала она, — Да он же совсем не движется! Он на том же месте, что и вчера… Я же знаю… Не одного произвела…

— Сейчас посмотрю, как лежит младенец, — сказала Элизабет. И, обращаясь к Лавинии и Бекки: — Мне нужно немного сала или жира опоссума.

Обильно смазав салом пальцы и почти все руки, Элизабет подошла к кровати. Кивнув на одеяло, сказала:

— Снимите это!

Китти приподняла одеяло. Кто-то подстелил под Ребекку кусок оленьей кожи, и теперь он весь испачкался кровью и отходящими водами.

Ребекка напряглась, когда Элизабет ощупывала ей промежность между тонкими, покрытыми венами ногами.

— Почему не приехала Джемина? — спросила она, стараясь отвлечься.

— Немного простудилась, — пробормотала Китти. — Ничего страшного! Мы с Элизабет решили, что и сами справимся.

Ребекка откинула назад голову — начался новый приступ.

— Он лезет ягодицами вперед… — процедила вспотевшая Элизабет. Она все еще ощупывала плод. Ребекка вскрикивала, извиваясь и напрягаясь от страшной боли.

— Не дергайся! — упрашивала ее Элизабет. — Лежи спокойно. Так ему все равно оттуда не выбраться, ты только себя изматываешь!

— Я… попы… попытаюсь… но… — тяжело дышала Ребекка, — очень… трудно… больно…

Пока Элизабет по миллиметрам поворачивала во чреве ребенка, Китти молча благодарила судьбу за то, что здесь сейчас рядом с ней опытная женщина постарше. Она уже слышала о такой операции, но сама никогда этого не делала…

— Ну вот… — перевела дыхание Элизабет. — Кажется, сдвинулся с места… Господи, ему там ужасно тесно!

— Ему? — воззрилась на нее Ребекка, и глаза ее вспыхнули.

— Конечно, а кому же? Минуту назад я почувствовала его мужские прелести.

Когда начался очередной приступ, Ребекка закричала, но в этом крике уже звучала скрытая радость. Элизабет все так же умоляла ее не дергаться.

— Ну вот, почти все, — приговаривала она. — Почти все…

Девочки Бунов, бросив стряпню, подошли к кровати, чтобы видеть все своими глазами. Бекки, опасливо держась за руку старшей Лавинии, затаила дыхание. Обе смотрели на мать и ждали. Китти держала Ребекку за руку.

— Он вылезает… вылезает как нужно! — закричала наконец Элизабет. — Я чувствую его плечико… Слава Богу, пошел головкой вперед!

Ребекка засмеялась, пытаясь приподняться.

— Теперь-то уж я помогу! — воскликнула она.

Она изо всех сил натужилась, и в глазах ее отразилась адская боль. Закусив до крови губу, она снова напряглась, лицо ее густо покраснело.

— Уже видна головка! — радостно крикнула Элизабет, посмотрев на Китти.

И вдруг рассмеялась, а по лицу ее заструились слезы, смешиваясь с обильным потом. В этот момент Ребекка издала отчаянный радостный вопль, и младенец выскользнул из нее прямо в подставленные руки Элизабет.

Когда обмыли младенца и Ребекку, ожидавшие снаружи мужчины толпой ввалились в хижину, чтобы увидеть новорожденного, на которого совсем не повлияли трудные роды. Мальчишки, смущенно толкаясь, старались подойти поближе к кровати.

— Как он похож на папу! — воскликнул Дэниэл-Морган.

— Нет, он похож на меня! — возразил маленький Джесси.

— Да ты-то сам похож на отца! — в один голос заявили Израил с Дэниэлом, похлопывая Джесси по спине.

Но тут же притихли, как только Лавиния призвала их к тишине.

После ужина взрослые с детьми разместились на ночь в амбаре, а Китти с Элизабет улеглись вместе с девочками.

На следующий день, убедившись еще и еще раз, что Ребекка с младенцем чувствуют себя хорошо, Израил проводил их до Бунсборо.

Вернувшись через три недели с востока, Дэниэл увидел своего новорожденного сына.

6

Большая капля дождя ударила Китти по носу. Подняв вверх глаза, она получила еще два удара — по щеке и по лбу — и улыбнулась.

Для Китти наступили лучшие времена. Ее худоба постепенно исчезала; она получала большое удовольствие от обучения детишек, и вокруг было много друзей… Ее самой настоящей «семьей» стали Эстер с Плизом: часы, которые она с Майклом проводила у них, наполняли ее покоем и чувством полной безопасности. Она по-прежнему тосковала по Каллену, но время научило Китти жить без него… Она слышала, что когда умирают любимые, иногда бывает трудно спустя какое-то время даже вспомнить их лица. Но ей это не грозило: перед ней всегда стояло личико Майкла. Каллену не нужно было оставлять ей свой живописный портрет.

Дождь скоро превратился в ливень. И вдруг Китти заметила у ворот высокую мужскую фигуру. Она встряхнула головой, не веря глазам… Не может быть…

— Роман… — шепнула она. И во все горло закричала: — Боже мой! Да ведь это же Роман!

Подобрав юбки, ничего не видя перед собой за плотными струями дождя, Китти полетела к нему, оттолкнув на бегу Уинфреда и Фанни Холдер, которые устремились вслед за Элизабет Кэллоувэй… Наконец она увидела его лицо, его лукавую улыбку и, сделав еще несколько крупных шагов, бросилась на него с такой силой, что наверняка сбила бы с ног мужчину помельче.

Он оторвал Китти от земли и закружился с ней, не замечая хлеставшего по их лицам дождя.

— Боже мой, Роман… — все лепетала она. Откинув голову, она старалась разглядеть такое знакомое ястребиное лицо, убедиться, что это он, что с ним ничего плохого не произошло… И только сейчас понимала, как она скучала по нему.

Поставив ее на землю, он улыбнулся.

К ним подбежал Майкл. Он остановился перед Романом, смущенно оглядывая его. Прошло уже так много времени, и четырехлетнему карапузу трудно было сохранить воспоминания о нем…

— Неужели это Майкл? Даже не верится! — воскликнул Роман и когда мальчик утвердительно кивнул, забросил за спину узел и высоко подкинул его на руках. — Да ты уже совсем взрослый, дружище!

Они пошли к хижине Китти. Роман, не обращая внимания на ливень, то и дело останавливался, чтобы поздороваться со старыми друзьями.

Наконец все трое шумно ввалились в дом, постукивая мокрыми башмаками об пол; с них стекали ручьи дождевой воды. За ними в открытую дверь прокрался Мишка, фыркнул и отряхнулся, образовав вокруг себя фейерверк воды.

Все трое переоделись в сухое, Майкл устроился поудобнее в углу рядом с Мишкой.

Роман долго молчал, сидя по своему обыкновению в кресле-качалке и протянув к огню длинные ноги. Китти у стола резала картошку. Дождь равномерно барабанил по крыше, пропитывая давно желанной влагой плодородную почву.

— Я слышал, здесь неспокойно, — наконец сказал Роман.

— Да, ты прав, — сказала Китти, открывая немного окно для свежего воздуха; порывы влажного ветра обдували ей лицо. — Осенью прошлого года, когда пришло сообщение о конце войны, мы все здесь были уверены, что индейцы больше не сунутся, — ведь англичан прогнали и некому теперь науськивать на нас этих дикарей. Но, как видишь, все обернулось иначе.

Роман медленно потягивал из кружки вино.

— Разумеется. Дело в том, что англичане удвоили свои усилия: они продолжают поставлять им оружие, порох… новые ножи.

Китти положила на стол картофелину.

— Но зачем?! Ведь они проиграли войну!

— Затем, что если им удастся сесть за стол переговоров в Париже, уже держа под контролем запад, у них появится весомый шанс заявить о своих правах на него… либо на весь, либо на часть.

— Боже, никогда об этом не думала!

— Они пойдут на любую подлость.

— И поэтому у нас все время возникают неприятности с делаверами, виандотами, шоуни?

Роман недовольно проворчал:

— Они намерены использовать против нас любое племя.

Китти отметила, что он сказал «против нас». Ребекка оказалась права: Роман не смог долго находиться вдали от Кентукки.

— Ты возвращаешься в Хэрродтаун? — спросила она.

Роман склонил голову набок. Солнечный свет, отраженный от гор и низины, играл на его огненно-рыжих волосах.

— Мне показалось, что теперь, когда здесь снова объявились индейцы, Бунсборо может понадобиться опытный разведчик.

Нож замер в руках Китти, а вместе с ним и сердце — от удивления и радости.

— Значит, ты остаешься здесь, в форте?!

— Пока да… — ответил он.

После того как они поели, а Китти убрала посуду, она осмелилась спросить его о дочери.

Роман посмотрел в камин, где с тихим шипением тлели угольки.

— Она уже настоящая красотка, — ответил он. Глаза его были печальны, хоть в них и засветилась гордость. — И очень похожа на мать.

— Как же ты назвал ее?

Он помолчал.

— Я поручил это Мариэтте, а ей понравилось имя Хелли.

Выражение его лица не изменилось, но Китти сразу почувствовала, что воспоминания о прошлом не дают ему покоя. Сейчас, после приезда в Бунсборо, боль, вероятно, только усилилась. Она испытывала ту же боль, стоя над могилой Каллена…

— Ну а как ты? — неожиданно спросил он, словно разгадав ее мысли. — Сейчас лучше, чем раньше?

Она улыбнулась:

— Да, сейчас становится полегче.

Роман шел по темному двору форта, вдыхая мягкую свежесть вечернего ветра. В большинстве хижин было тихо и свет уже не горел — он задержался у Китти дольше, чем рассчитывал. Но Роман чувствовал себя таким свободным рядом с ней… С Китти ему никогда не нужно было притворяться, что-то таить от нее… Китти всегда понимала все правильно.

Во время их разговора до него вдруг дошло, что и она понесла такую же тяжелую потерю, но эта крошечная представительница рода Джентри мужественно боролась и не сдавалась. А он, показав спину, трусливо бежал от своего горя…

К нему подбежала гончая, лизнула руку. Он шел, а его просто распирало чувство свободы и облегчения оттого, что он снова дома. Роман жадно вдыхал свежий воздух и поглядывал на бескрайнее черное небо — он знал, что скоро снова пойдет дождь. Он чувствовал эту землю, ощущая ее под ногами, слышал, даже закрыв глаза, шорох реки о берег. Забравшись на чердак в блокгаузе, Роман расстелил на полу одеяло. Утром он обязательно поговорит с Джоном Холдером — узнает, не нужен ли ему еще разведчик.

Оказалось — нужен, более того — Джон был вне себя от радости! Роман сразу же приступил к своим старым обязанностям, и вскоре все пошло своим чередом, словно Роман никуда и не уезжал. Обычно он отправлялся в разведку на несколько дней, а по возвращении докладывал обстановку Джону, как когда-то Дэниэлу.

При первой же возможности он посетил факторию Бунов. Все члены этой многочисленной семьи были живы-здоровы, а новорожденный крошка Натан стал толстеньким как медвежонок. Отец его гордился тем, что в сорок семь лет у него появился еще один сын.

— Не удивлюсь, если у нас с ней будет с полдюжины! — поддразнивал он смущенно улыбавшуюся Ребекку.

Когда Роман возвращался в Бунсборо после разведки, он как правило привозил с собой свежего мяса — подстреленную индейку или опоссума, двух-трех белок или связку кроликов. Добычу получала Китти, которая постоянно уговаривала его питаться у них.

— Нет, я не стану вас стеснять, — отнекивался Роман, когда она бранила его за упрямство.

— Роман Джентри, побойся Бога! Как ты можешь нас стеснять?! Ну-ка немедленно за стол и дай мне накормить тебя, пока ты еще окончательно не усох!

На этот раз он привез молодого оленя. Китти сбегала за Плизом и Эстер. Мужчины освежевали животное и вычистили внутренности, Китти с соседкой помогла разрубить тушу.

— Половина ваша, — сказала Китти Эстер и Плизу. — Все, что сегодня не съедим, засолим.

В тот вечер все четверо вместе с Майклом вволю поели свежей оленины с маисовой кашей и свежей зеленью с огорода. Китти думала, что в конце такой обильной трапезы просто лопнет. Она даже выставила на стол сладкий сбитый крем на яйцах, которыми снабжала ее Эстер: те несколько худосочных цыплят, которых Эстер сохранила в трудную зиму, размножились с такой быстротой, что теперь она раздавала яйца и даже кур любому желающему. Этот сладкий крем обожал Майкл. По окончании обеда попировал и Мишка, жадно набросившись на объедки.

Когда женщины убрали посуду, Плиз вытащил губную гармошку и заиграл, притопывая ногой и шумно вдыхая воздух. Роман улыбался, а Майкл весело хлопал в ладоши.

Огонь в масляных лампах вдруг задрожал от сквозняка: кто-то открыл дверь. На пороге возник силуэт Толливера Скэггса.

— Да здесь веселье в полном разгаре! — воскликнул он.

— Толливер! Входи, входи… — засуетилась Китти, вытирая руки о фартук. — Присоединяйся к нам! Еще осталось немного сладкого крема Эстер.

Его не пришлось долго упрашивать: он с удовольствием доел сладкое. Плиз снова заиграл, и Толливер вместе со всеми хлопал и подпевал.

Все они давно привыкли к неразговорчивости Романа, поэтому страшно удивились, когда он заговорил:

— Китти, может, сыграешь нам на цимбалах?

— Цимбалы?! Неужели ты умеешь на них играть? — воскликнула Эстер. — Я видела их: вон висят в углу. Почему же ты никогда не снимала их с колышка?

— Да уж столько лет прошло… Я, наверное, совсем разучилась…

— Не принимаем никаких отговорок! — вмешался Плиз. — Сними-ка инструмент, Толливер!

— Вы обязательно должны нам сыграть, госпожа Китти! — обрадованный Толливер вскочил с места.

— Ну пожалуйста, мама! — протянул Майкл.

И Китти согласилась. Настроив цимбалы, она ударила по струнам, и ее мягкий звучный голос наполнил маленькую хижину. Она почувствовала, как кровь ударила ей в лицо — то ли от волнения, то ли от смущения.

Майкл глядел на нее широко раскрытыми серыми глазами Каллена — он и понятия не имел, что его мама способна на такое чудо. Потом и сам что-то замурлыкал, вступая через правильные интервалы, покачивая в такт головой, и вот уже дуэтом с матерью зазвенел его мальчишеский фальцет. Когда они закончили, Плиз, весь подавшись вперед на стуле, блаженно закрыл глаза.

— Ну-ка давайте еще что-нибудь… — сказал он. — Вы должны спеть нам еще. Китти, спой!

Китти отказывалась, но все так настаивали, что она спела старинную народную балладу о любви и тоске по дому. Закончив, решительно отложила инструмент в сторону.

— Все. Довольно. Я уже стара для таких песен.

— Тьфу… Что за чушь! — вознегодовала Эстер.

Но Китти молчала. Переведя взгляд на Романа, она поймала в его глазах странное выражение: словно на него снизошло какое-то откровение.

— Ну, молодой человек, — она повернулась к растроганному ее игрой Майклу и погладила его по черным вихрам. — Думаю, тебе с Мишкой пора баиньки.

— Спой еще, мама… — умолял ее малыш. — Еще разик…

Китти улыбнулась, но решительно замотала головой.

— Если ты сейчас уляжешься, — вмешался Плиз, — я сыграю тебе колыбельную, чтобы ты сладко спал. А то мы скоро уйдем: солнце теперь встает рано. — Он заговорщицки подмигнул Майклу, и тот с серьезным видом кивнул в ответ.

Мальчик вытащил свою кроватку на колесиках из-под большой семейной кровати, и Китти с Эстер поцеловали его на ночь. Мишка устроился на ночлег рядом с ним. Прислушиваясь к звукам губной гармоники Плиза, Майкл очень скоро заснул.

— Да не обойдет его Бог своей любовью… — прошептала Эстер.

Толливер, попрощавшись со всеми, ушел, за ним поднялись и Эстер с Плизом.

— Какая отличная шкура у этого молодого оленя… — заметил Плиз, обращаясь к Роману.

— Возьмите ее! — не задумываясь предложил Роман. — Вам она куда нужнее, чем мне.

Маленький кривоногий человечек довольно кивнул:

— Премного благодарен. Я сделаю вам прекрасную кожаную шляпу.

— Вот и отлично! — сказал Роман.

Когда они ушли, Роман посмотрел на Китти, которая убирала чашки со стола.

— Не хочешь ли еще вина? — спросила она.

Роман покачал головой.

— Я так рада, что к нам сегодня пришел Толливер! Он такой славный мальчик!

— Это сразу видно, — отсутствующим голосом отозвался Роман, словно был в эту минуту поглощен чем-то другим.

— Поговори с ним, Роман, пожалуйста! Он такой способный… Жаль, что не может продолжать образование… Я уже научила его всему, что знаю сама…

Она повернулась к нему спиной и дотянулась до последней полки. Услышав мягкие шаги его мокасин, она замерла и вдруг почувствовала, как он взял ее за руку и развернул лицом к себе. Ей показалось, что она уже давно знала, что так и будет, что это должно произойти… Ей показалось, что такое между ними уже когда-то было… а может, и не было?

Китти глядела ему прямо в глаза, в которых сквозило искреннее удивление. Она послушно стояла, не двигаясь, позволяя ему вытащить шпильки из ее волос, свободным потоком упавших на лицо и плечи.

— Ты слишком… слишком красива, — с трудом проговорил он. — И не стоит завязывать их в узелок на затылке.

У него было темное лицо индейца, а глаза отличались невероятной голубизной. Она долго смотрела на него как околдованная. Вдруг он резко повернулся и вышел из хижины. Оставшись одна, Китти задрожала, словно чего-то сильно испугалась.

Она подбежала к двери — запереть ее на засов, потом принялась за домашние дела, будто ничего особенного не произошло: поворошила угли кочергой, чтобы они не потухли, проверила, как спит Майкл, сама приготовилась ко сну… Но сон не шел к ней.

Она встала рано — вместе с первыми розоватыми проблесками зари. Боже, сколько же нужно успеть до начала уроков!

Китти расчесывала волосы черепаховым гребнем, заглаживая их назад, как делала по утрам последние два года, но пальцы ее увязли в длинных прядях, и она подошла к зеркалу — разобраться в них.

Собрав волосы в нетугую косу, она сразу заметила, что ее щеки зарделись, когда она увидела, как красиво черные пряди обрамляют ее лицо. Ничего не случится, если она немного распустит волосы: кто-то даже говорил ей, что от очень тугой прически можно облысеть…

В Бунсборо прискакал весь в мыле курьер. Когда его заметили часовые, курьер замахал изорванной шляпой и хрипло закричал. Он примчался из фактории Хой сообщить о нападении индейцев на этот маленький форт. Шоуни увели с собой в плен двух поселенцев: мальчишки не успели вовремя скрыться за воротами. Сообщение об этом сразу же распространилось по всей округе.

— Они кружили перед нами, эти краснож… дикари… на расстоянии, недоступном для выстрела… схватили несчастных Лэма и Сквайра Лофтусов… — Он осекся, чтобы схватить глоток воздуха. — Набросили на них кожаный аркан. Лэм сразу упал… но потом поднялся…

— Где они сейчас? — спросил Джон Холдер.

— Отправились на север, когда я в последний раз видел их. Я долго сидел в камышах, в любом попутном укрытии и сразу поскакал сюда… Все же лучше, чем возвращаться к детям без скальпа.

— Сколько их? — продолжал допрашивать его Джон.

— Черт его знает… Много… Около шестидесяти, может, даже семьдесят. Мне так показалось.

Поселенцы Бунсборо сразу стали серьезными и принялись обсуждать обстановку. Джон Холдер сказал, что не сможет послать из форта много стрелков и оставить его таким образом без должной защиты. Роман уехал пять дней назад, и о нем с тех пор ничего не слышно.

— Черт подери, как мне нужно сейчас поговорить с ним! — в отчаянии сказал Джон, устремляя взгляд на зеленый Ежевичный кряж, ярко освещенный солнцем. — Индейцы могут вернуться и напасть на нас! Но… — Было видно, что решение давалось ему нелегко. — …я-то могу послать небольшой отряд вместе с ребятами с фактории Маккги и Строда. Так будет лучше. Если повезет, мы отобьем у них мальчишек. Шестьдесят… семьдесят! Боже всемогущий! — Он покачал головой. — Мы сделаем все, что в наших силах.

— Я поеду с вами! — вызвался Фландерс.

Началась подготовка к отражению возможной атаки. Принесли порох, мешочки с промасленными лоскутами для пуль, новые кремни. Женщины разливали расплавленный свинец по опокам для пуль. Фэй, Эстер и Китти пошли помогать им…

Набившись в тесное и душное помещение, все целый день ожидали нападения, почти никто не спал и ночью. Но с рассветом все население форта высыпало во двор. Кто-то крикнул, что к форту подъезжает подполковник Бун в сопровождении небольшого отряда своих людей.

— Дэниэл! — разразилась восторженными воплями толпа, когда ветеран въехал в ворота. Израил следовал за ним.

— Нам сообщили, что факторию Хой осадили индейцы, — сказал Дэниэл. — Мы были бы очень благодарны вам за любое количество выделенных бойцов. Приезжают и из Лексингтона, фактории Брайан и Хэрродтауна. Бену Логану мы тоже послали сообщение.

Уинфред рассказал ему все, и Дэниэл внимательно слушал его, машинально подергивая мочку уха.

— Значит, вам неизвестно, где сейчас Джон Холдер? — спросил он после того, как кузнец закончил.

— Нет. Мы только знаем со слов парня из фактории Хой, что индейцы убрались оттуда. Потянулись домой, на север.

— Если они и в самом деле отправились на север, а Джон их преследует, то силы их явно не равны.

— А что делать нам, Дэниэл? — крикнули из толпы.

Но Дэниэл не успел ответить: раздался крик часового, сообщившего, что он видит еще одного всадника.

Китти повернулась к воротам и, вытянув шею, попыталась рассмотреть, кто скачет в форт. Она разглядела высокую худую фигуру, прильнувшую всем телом к каурой лошади. Дыхание застряло у нее в горле, и она почувствовала, как страшная тяжесть сваливается с ее плеч.

— Роман… — выдохнула она, только сейчас осознавая, как беспокоилась о нем.

— Это Роман! — заорали в толпе. — Роман, и в самом деле!

Роман въехал в ворота и ловко спрыгнул с потного, загнанного коня. Китти бесцеремонно оттолкнули к стене форта. Поставив на землю ведро с молоком, она старалась успокоиться, не отрывая от разведчика светло-сиреневого взгляда.

Вдруг Китти ощутила на плече чью-то руку и, вздрогнув, обернулась: перед ней стояла Эстер, переводившая взгляд с нее на Романа и обратно.

— Интересно, долго ли это будет продолжаться… — Она лукаво оборвала фразу.

Китти непонимающе воззрилась на нее, укоризненно качая головой:

— Что за вздор, Эстер Уортингтон! Что ты еще выдумала! Он мой троюродный кузен!

Но несмотря на всю решительность сказанных слов, она чувствовала себя воском, тающим в свете огня, чувствовала, что и Роман ее заметил: видела, как он вскинул голову, как заблестели, поймав утреннее солнце, его глаза, как он встретил ее взгляд, — и вдруг то, что ей казалось давным-давно умершим, обратившимся в пепел, вдруг вспыхнуло снова. Эстер была права… Нет, но такое же просто невозможно! Она уже не та глупая девчонка, да и прежних чувств не осталось: весь жар души и тела отдан Каллену…

— Каллен умер, — послышался из-за спины Китти мягкий голос Эстер. — И Сара тоже… Да упокоит их Господь.

Рассердившись на нее, Китти плотно сжала губы и уперла руки в боки. Конечно, она любила Романа, она всегда любила его… но не так, как Кал-лена! Эстер просто не понимает, насколько они всегда были близки!

Роман подошел к Дэниэлу, и толпа сразу притихла. Те, кто стоял сзади, напирали на передних, чтобы лучше слышать его слова.

— Мы чуть не попались на их удочку, Дэниэл, — сказал он. — Нападение на факторию Хой было лишь уловкой — индейцы просто хотели сбить нас с толку, не дать разузнать, где их главные силы… А они сейчас сосредоточены возле фактории Брайан.

Песочная бровь Дэниэла полезла вверх:

— Люди из Брайана должны уже выехать к фактории Хой…

— Я их не видел… Но если это действительно так, то форт Брайан, наверное, уже пал.

В толпе раздались сочные ругательства, и Дэниэл, стиснув зубы, покачал головой.

— Сколько их там, как ты думаешь?

— Трудно сказать… — ответил Роман. — Возле форта маисовые поля… Да и деревья закрывают тропу. Высокая трава, густые кусты… Можно запросто укрыться где угодно. Но мне кажется, их там засело много… Я тут же поскакал в Лексингтон, но Тодд со своими людьми уже выступил к фактории Хой. Они послали гонца ему вдогонку… и еще одного, чтобы предупредить отряд из Хэррод-тауна.

— Та-ак… — поправил ружье Дэниэл. — Думаю, им сейчас нужна наша помощь. Нужно предупредить Бена Логана. Поскольку он скоро появится здесь, прошу всех здоровых мужчин немедленно приготовиться к выступлению на Брайан.

Толпа зашумела, задвигалась. Распрямляя плечи, поселенцы выходили вперед, громко называя свои имена.

— И Плиз тоже собрался, — пожаловалась Эстер Китти, — и наверняка вернется уже без ноги: мизинца на ступне ему явно мало. Да он и сам себе ее отстрелит, как пить дать! — Она бранила мужа, пытаясь за вспышкой гнева скрыть беспокойство.

— Тебе же сказали — все здоровые мужчины, Эстер! — терпеливо возражал он. — Если я останусь, то отныне мне придется носить твою юбку!

— Значит, ты твердо решил?

— Абсолютно!

— Ну… тогда… — У нее покраснел нос. Эстер опустила глаза, потом снова подняла их на него. — Но пожалуйста, побереги себя! Будь осторожней!

Плиз усмехнулся.

— Я буду осторожен, Эстер. — Отведя взгляд, он неуклюже похлопал ее рукой. — Ты и сама побереги себя, жена! — Нахлобучив глубже шляпу и озорно подмигнув Китти, он зашагал по пыльной тропинке.

Подошедший Роман хлопнул его рукой по спине. Увидев разведчика, Китти почувствовала, как у нее учащенно забилось сердце, а теплый ток крови раскалил щеки. Это все из-за глупого трепливого языка Эстер, подумала она. Ей всегда было так легко и просто с Романом!

Она бросила суровый взгляд на свою массивную соседку, которая с самым невинным видом отвернулась. Роман же, поравнявшись с Китти, остановился. Лицо его стало серьезным.

— Перед отъездом мне хотелось бы поговорить с тобой.

Китти попыталась улыбнуться, исполненная решимости покончить с глупыми домыслами Эстер.

— Как ты считаешь, нам в форте угрожает серьезная опасность?

Роман, не отвечая, взял ее за руку и повел к хижине. Ее сердце, которое только что бешено билось, теперь равномерно, ритмично стучало, свидетельствуя о том, что она утратила контроль над своими чувствами.

Китти посмотрела на Романа, но его синие-синие глаза прожигали ее насквозь, она была не в силах вынести его взгляда. Китти хотела отвернуться, но он ей этого не позволил: обхватив ее лицо ладонями, он приблизил его к своему.

— Нам нужно кое о чем поговорить…

— Неужели это так важно, что нужно непременно сейчас? — Она слышала свои слова, но ей казалось, что говорит за нее кто-то другой.

— Да, важно.

Она уставилась на него, подумав вдруг о Каллене, о днях и неделях, прошедших после его гибели, когда она позабыла о самой интимной принадлежности своего женского тела, храня в душе горе, чтобы защитить себя от непрошеных нежных чувств… Она не хотела идти на риск, но все барьеры рушились против ее воли, и это приводило ее в ужас.

— Пожалуйста, прошу тебя! — сказала она, не зная толком, что под этим подразумевала: уйти ему или остаться.

Но он заставил ее смотреть прямо в его охваченные голубым пламенем глаза.

— Я люблю тебя, Китти Джентри, — сказал он. — Люблю всей душой, всем телом, и не мог уехать, не признавшись тебе в этом.

Он долго смотрел на нее, потом кивнул, словно сделал именно то, что хотел, повернулся и направился к двери… Он уже взялся за ручку, когда она закричала:

— Роман! — теперь внутри нее словно прорвало прочную дамбу, и ручеек от этого стремительного потока заструился из ее глаз.

— Роман, подожди!

Он обернулся.

Они стояли, глядя друг на друга и зная, как это уже бывало не раз, о чем сейчас думает каждый из них. Он медленно подошел и прикоснулся к ее волосам.

— Ты изменила прическу, — сказал он.

Китти кивнула. Она хотела дотронуться до него, но вдруг оробела. Когда Роман нежно погладил пальцами ее щеки, она задрожала всем телом. Его пальцы остановились возле ее рта и замерли… не двигались… а в его глазах она вновь прочла это изумленное, как перед чудом, выражение.

И вот последняя преграда между ними рухнула, он обнял ее своими крепкими, уверенными руками, приподнял, прижал к своему мускулистому телу… У нее пресеклось дыхание, когда она ощутила, как самая интимная часть ее тела, которой она так долго отказывала в праве на чувство, напряглась, налилась новой жизнью… Он прильнул к ней губами — это был нежный, сладостный поцелуй. Она пьянела от его мужского мускусного запаха, от него веяло той же дикостью и первозданностью, какая была разлита в здешней природе…

Когда они наконец прервали долгий поцелуй, восстанавливая дыхание, он опустил ее на ноги и снова обнял. Закинув голову, Роман громко, раскатисто рассмеялся.

— Не знаю, когда и как все это случилось… — тяжело дыша, сказала она. На глазах ее выступили слезы.

— Я тоже, — признался он. — Каким же дураком я был, ничего не видел вокруг — как слепец! — пока ты не спела. — Вытерев ей слезы, он снова поцеловал ее. Язык его, глубоко проникнув в ее рот, требовал все повторить, и от этого желания внутри у обоих разгоралось такое пламя, которое они нескоро смогли бы загасить…

— Роман Джентри!..

Низкий как мычание голос Уинфреда Бурдетта громким эхом разнесся по двору и заставил их вздрогнуть. Роман нехотя выпустил ее из объятий. Подойдя к двери, он широко распахнул ее:

— Я здесь!

— Дэниэл говорит, что пора.

Он на мгновение повернулся к Китти:

— Пойду оседлаю коня.

— Ах, Роман… — Китти хотела сказать ему «Побереги себя!», но спохватилась: Роман лучше знает, что ему делать.

— Я вернусь через несколько дней, — сказал он, и Китти кивнула, сдерживая поток нежных слов, которые так хотела сказать ему перед отъездом. Но у них впереди еще много времени…

Роман подошел к ней, взял ее за руку, и они вышли из хижины. Он отправился седлать лошадь, а Китти с Эстер ждали, когда подойдет Элизабет. Среди провожавших был и мистер Скэггс, который прощался со своим сыном Толливером. Юноша весь горел нетерпением поскорее выступить, его лицо пылало от возбуждения: наконец-то все признали, что он уже вырос и может сражаться наравне со взрослыми!

Скоро вернулся Роман, ведя под уздцы своего рыжего мерина. Бросив поводья, он присел на корточки перед Майклом.

— Теперь заботиться о матери придется тебе, — серьезно сказал он.

Майкл кивнул. Он явно волновался, глаза его расширились от сознания возложенной на него ответственности.

Оставшиеся в форте женщины, старики и дети смотрели вслед всадникам, пока те скрылись из виду. Вдруг тишину разорвал громкий голос Элизабет Кэллоувэй:

— А сейчас нужно запереть ворота и задвинуть засов. И круглосуточно не отходить от своих постов.

— Да, — согласилась с ней Эстер. — Но если краснорожие осмелятся все-таки напасть на нас, мы им докажем, что наши женщины стреляют не хуже мужчин!

7

— Гореть им всем в аду! — горестно воскликнул один из поселенцев Бунсборо, пораженный увиденной картиной.

Поселенцы, остановив лошадей, мрачно глядели на учиненный индейцами погром: маисовые поля вытоптаны, овощи вырыты из грядок… То, что прежде было аккуратным стожком пеньки, превратилось в груду углей и пепла. Повсюду валялись трупы убитых домашних животных, над их вздутыми животами и перерезанными глотками роились тучи мух. У некоторых животных индейцы отрубили задние ноги, но в основном убивали их только ради самого процесса убийства.

Дэниэл бросил на Романа спокойный взгляд:

— Будем надеяться, что картина внутри форта не такая зловещая.

— Давай я разведаю, — предложил Роман.

Дэниэл кивнул. Роман чуть натянул поводья и осторожно направил своего натренированного коня меж перепутанных, вырванных с корнем картофельных кустов. Сжав колени, он перевел коня в галоп, и его великолепная лошадь в мгновение ока набрала нужную скорость.

Он вжался в седло, низко опустив голову к шее встревоженного животного. Если у бойниц в форте стоят индейцы, думал Роман, они долго не выдержат и наверняка откроют огонь по такой соблазнительной мишени. При этом его утешало лишь одно: на такой скорости никто из них не сможет попасть в него. В случае чего он просто развернется и во весь опор поскачет назад к лесу, где его ожидает Дэниэл с отрядом…

Он уже одолел половину пути, когда со стен форта раздались громкие крики.

— Давай, давай, Роман! — кричал ему капитан Джон Крейг. — Если глаза меня не обманывают, то вдали я вижу и Дэниэла Буна!

Ворота широко распахнулись, и сразу за Романом на территорию Брайана въехали остальные во главе с Дэниэлом. Их шумно приветствовали, тискали со всех сторон, собаки подняли отчаянный лай.

Тут же находились и люди из форта Лексингтон во главе с Льюисом Тоддом, который, растолкав всех, обнял Романа:

— Мы вовремя получили сообщение о вероломстве индейцев, а все благодаря тебе и еще двум отчаянным парням, которые сумели прошмыгнуть мимо индейцев и прийти нам на помощь! Уилл Эллис со своим отрядом прибыл сюда первым, а мы сразу вслед за ним.

Несмотря на утреннюю рань, женщины вынесли из домов еду, и бойцы, подкрепляясь, обменивались свежими новостями.

— Мы уж хотели выступать к форту Хой, — рассказывал капитан Крейг, — когда какой-то мальчишка сообщил, что видел «четырех индейских дикарей». Он прятался в камышах, пока они проезжали мимо. Тогда наши стрелки без лишнего шума заняли боевые позиции и сразу заподозрили, что за стенами форта засело гораздо больше индейцев, чем четверо, но сделали вид, что им это неизвестно, и мы начали играть с индейцами в «кто кого переждет». А наши женщины, — в голосе Крейга зазвучали нотки нескрываемого восхищения и гордости, — оказались храбрее всех нас! В форте не осталось воды, но если бы мужчины вышли за стены, вся наша идея пошла бы насмарку, так вот, милые леди с завидным хладнокровием сами отправились к роднику! Словно никакой опасности и не существует — обычный день! Игра продолжалась до тех пор, пока на помощь нам не подоспел капитан Уильям Эллис с семнадцатью всадниками. Им удалось прорваться к воротам через ураганный огонь индейцев и не потерять ни одного человека! Но мы все-таки выдали свое присутствие, и меднорожие ушли, — завершил Крейг.

Из-за стен снова закричали, и в ворота въехал еще один отряд. Командиры без улыбок поприветствовали друг друга — теперь им предстояло вместе решать, что делать. Джон Тодд — брат Льюиса и Стефан Тригг по чину были подполковниками, как и Дэниэл.

— Похоже, они направляются к Голубым ручьям, — сказал Дэниэл.

Джон Тодд кивнул:

— Думаю, нужно погнать за ними и хорошенько вдарить сзади.

Майор Хью Макгэри, командир полиции округа Линкольн, сообщил, что Бен Логан, по его сведениям, собрал в южных поселках около четырехсот человек, если не больше, и они скоро будут здесь.

— Думаю, нам лучше подождать их, — резюмировал он.

Джон Тодд бросил на Макгэри недовольный взгляд:

— А зачем ждать? Еще один упущенный день — и они переправятся через Огайо и скроются в своих деревнях!

— Точно! — заревели окружившие их стрелки.

— У нас достаточно смелых людей, чтобы задать им хорошую трепку! — воскликнул капитан Крейг. — Нужно выступать немедленно!

Крейг произнес слово «смелых» без особого нажима, но по тому, как сразу помрачнело лицо Макгэри, Роман понял, что он обиделся.

— Вы хотите сказать, сэр, что я трус? — Макгэри схватился за рукоятку пистолета на поясе.

Друзья Макгэри поспешили его успокоить, а Крейг с удивлением поднял на него глаза.

— Клянусь честью, я ничего такого не имел в виду! — выпалил он, и все согласно закивали.

Произвели подсчет голосов. Сто восемьдесят два человека выразили готовность выступить немедленно: сил, по всеобщему мнению, было вполне достаточно. Как только в форт приедут люди Логана, они тут же последуют за ними.

Отряд с непоколебимой уверенностью в себе продвигался вперед умеренным аллюром, щадя и лошадей, и всадников, впереди у которых еще десятки миль.

Попадавшиеся им на пути различные признаки и следы ясно указывали направление отступления индейцев. Роман, Толифер и еще два разведчика из форта разделились, чтобы защитить отряд спереди и сзади от возможной засады противника. Через несколько часов Роман, совершив большой круг, вернулся к главному отряду, остановившемуся возле мелкого ручья, чтобы напоить лошадей. Соскочив с седла, он подвел к воде лошадь. Рядом Дэниэл поил свою.

— По-моему, они ничего не имеют против нашего преследования… — задумчиво сказал Роман и совсем не удивился, когда Дэниэл, прищурившись, согласно кивнул.

— Да я и сам что-то тревожусь… Очень часто, когда все так легко удается, жди индейской западни.

Дэниэл и Роман поделились своими дурными предчувствиями с другими офицерами.

— Нужно вести себя как можно осторожнее! — встревожился Джон Тодд.

— Может, они просто торопятся и не успевают ликвидировать свои следы? — предположил подполковник Тригг. — Нужно выслать вперед разведчиков — так мы обезопасим себя от любого вероломства.

Снова сев на лошадей, они поехали дальше по слишком заметным следам индейцев, насторожившим теперь уже всех.

Река Ликинг разделялась на три рукава, и к вечеру отряд перебрался через ее вилку около Каменного ручья. Когда уже садилось солнце, они дали лошадям отдых, а сами решили разработать план нападения.

Роман опустился на траву подальше от всех. Глядя на последние лучи солнца, освещавшие ребристые холмы и долины на западе, которые все время меняли оттенки от красного до пурпурного, он думал о Китти… Его любовь к ней стала частью его самого, чем-то слишком глубоким и сокровенным, чтобы выразить это пышными словами. Сколько же лет прошло после той памятной ночи, когда он держал ее в своих объятиях! Теперь он снова воспрянул к жизни и не будет больше сомневаться в своих чувствах. Он был абсолютно уверен, что любовь к Китти сильнее всего, что ему когда-нибудь приходилось испытывать к женщине.

— Роман…

Вздрогнув от неожиданности, он посмотрел вверх. Это пришел Израил — сообщить, что пора снова отправляться в путь. Роман вскочил, прислушиваясь к стонам и кряхтению поселенцев, расправлявших ноющие мышцы для нового испытания.

Роман с Толифером лежали рядом на животах на вершине горы и обшаривали взглядом реку, горные отроги на противоположном берегу. Главный рукав реки Ликинг, похожий на большую подкову, замысловато изгибался, сверкая под лучами утреннего солнца. Река была глубокой, а течение — быстрым, за исключением мелкого брода. Вокруг стояла тишина.

— Я пока не заметил ничего живого, — сказал Толифер.

Роман пробурчал что-то, не отрывая глаз от местности впереди себя, внимательно рассматривая каждый участок земли возле соляных источников. Он взглянул повыше, на пригорок, потом снова вниз. Склоны были покрыты густым кустарником, растущим среди корявых кедров.

— Если бы там кто-то был, на таком открытом месте, мы бы сразу его заметили, — продолжал Толифер.

Роман покачал головой:

— Вон за той грядой — овраги, все сплошь в подлеске и кустарнике. Они выходят к реке на самом ее изгибе.

— Думаешь, там засада?

— А почему бы и нет… — пожал плечами Роман.

Через несколько секунд он прищурил глаза и, взглянув повыше цепочки деревьев, заметил индейца, потом второго. Они остановились и о чем-то говорили, бурно жестикулируя и бросая взгляды через реку.

— Шоуни… — сквозь зубы процедил Роман.

Разведчики наблюдали за индейцами. Те ехали легкой рысью по следам буйвола и вскоре исчезли за горой.

Заржала лошадь — к разведчикам приближался отряд полиции. Роман с Толифером съехали на пятой точке с крутого склона и сообщили всадникам, кого обнаружили.

— Сдается мне, подполковник, — обратился Толифер к Джону Тодду, — они движутся к Огайо. Наверно, эта парочка отстала от главного отряда и теперь нагоняет его.

— Не уверен, — с сомнением возразил Роман, заметив в глазах Дэниэла согласие.

— Они хотят напасть на нас, Джон, — сказал Дэниэл.

Майор Хью Макгэри презрительно пожал плечами, но подполковник Тригг бросил тревожный взгляд в сторону реки:

— Почему ты так думаешь?

— Потому что какое-то время, — задумчиво пояснил Дэниэл, — они шли точно по следам друг друга, чтобы скрыть от нас численность своих воинов, убедить нас, что их значительно меньше.

Несколько человек разглядывали хорошо утрамбованную землю под ногами, но как ни напрягали зрение, не могли отличить своих следов от следов индейцев.

— В таком случае, — заносчиво вскинул голову Макгэри, — мы можем встретить их здесь, как и в любом другом месте!

— Нет! — резко возразил Роман. — Сзади овраги, в которых очень легко устроить засаду.

Дэниэл, сняв с плеча ружье, кивнул.

— Будет гораздо безопаснее перебраться через реку немного выше, а там снова пойти по их следам по плоскогорью к северу — так нам удастся обойти засаду, если они ее все-таки устроили.

— И потерять кучу драгоценного времени, — мрачно изрек один из офицеров, майор Сайлас Хэрлан.

— Он прав! — сразу же согласился с ним Макгэри, добавив: — И позволить им бежать через Огайо безнаказанными. А потом, почему бы нам не подойти поближе к броду и не оценить ситуацию на месте? Если они задержались, то мы наверняка обнаружим там какие-нибудь следы. Разве я не прав?

Отдохнув несколько часов, поселенцы вновь были готовы вершить возмездие.

— Бог свидетель, — говорили они, — и вправду, что нам мешает самим посмотреть и во всем убедиться?

— Не вижу в этом никакой беды! — настаивал Тодд, и брат Льюис поддержал его:

— Мы можем воссоединиться возле брода и все обсудить. Если они все еще там, то при виде нашего отряда немедленно смоются.

Лошади медленно шли по тропинке, фыркая от предчувствия водопоя впереди. Отряд подошел к соляному источнику. В воде отражалось синее небо, река была спокойной и манила прохладой.

— Здесь, ребята, нужно проявить максимум благоразумия, — предостерег Дэниэл, когда командиры собрались снова. — Для переправы выше по реке потребуется больше времени, но, по-моему, это безопаснее.

Макгэри, вспыхнув, презрительно посмотрел на Дэниэла:

— Безопаснее всего лежать в собственной постели! Может, это ваш возраст, Бун, заставляет вас принимать чрезвычайные меры предосторожности? — съязвил он.

Роман, стараясь сдержаться, увидел, как сверкнули глаза Дэниэла, но ветеран спокойно ответил:

— Мы здесь делаем важное дело, а не соревнуемся в храбрости. Не забывайте, что вот-вот должен подоспеть Логан с подкреплением.

— А для чего, скажите на милость, — крикнули из толпы, — если к тому времени кровожадные дикари сбегут?

— Мне кажется, у нас значительно меньше сил, чем у них, — убеждал бойцов Дэниэл, — и мы находимся на местности, которая плохо приспособлена для нападения. Если уж перебираться через реку, нужно выбрать другое место.

— Дэниэл совершенно прав! — поддержал его Роман. — Надо подняться вверх по реке и обойти их.

Все посмотрели в сторону реки, разглядывая мирные на первый взгляд высоты. Некоторые недовольно заворчали, что зашли уже чересчур далеко для того, чтобы делать крюк.

— И я готов поклясться, — твердо сказал Джон, — что Дэниэл прав. Он провел в этих краях слишком много лет, чтобы мы могли не считаться с его мнением!

— Да, правильно! — поддержал его Тригг вместе с несколькими офицерами.

— О Господи, да зачем мы вообще явились сюда?! — закричал Макгэри.

— Чтобы сражаться с индейцами! — завопил в ответ кто-то из толпы.

— Так почему бегаем от них? — Макгэри вскочил в седло. Размахивая над головой ружьем, он гаркнул: — Все, кто не считает себя подлыми трусами, — за мной, и я покажу вам, где прячутся индейцы! — Пришпорив лошадь, он поскакал к обмелевшему броду.

Это был вызов, и никто из гордых, свободолюбивых людей не осмелился бы ответить на него отказом. Большинство всадников бросились за ним, подбадривая друг друга воинственными кличами и размахивая шляпами.

— Черт бы его побрал! — выругался Дэниэл, глядя на пооткрывавших от изумления рты офицеров, и укоризненно покачал головой.

— Взбалмошный идиот! — сквозь зубы процедил Джон Тодд, подводя к себе лошадь и готовый вскочить в седло. Он махнул рукой, призывая остальных следовать за ним. — Если впереди нас ждет засада, мы об этом очень скоро узнаем. Но нельзя же оставлять этих восторженных дураков одних… Как же они организуют там атаку?

Остальные всадники поскакали за Макгэри и его людьми к броду, чтобы перейти на другой берег. Тригг с Тоддом кричали им вдогонку, чтобы они там остановились.

— По крайней мере, постройтесь в цепи и продвигайтесь в боевом порядке! — кричал Тодд майору Макгэри.

Растревоженные лошади ходили кругами, били копытами, бестолково тыкались друг в друга. Три командира, надрываясь, отдавали приказы, побуждая свои отряды выстроиться в три колонны: Тодд — посредине, Тригг — с правого фланга, Дэниэл — с левого. Раскрасневшиеся майоры Макгэри и Сайлас Хэрлан, исполненные воинственного пыла, предложили сформировать продвинутый далеко вперед авангард из двадцати пяти добровольцев, которые тут же нашлись.

Роман подъехал к Дэниэлу. Оглянувшись, он увидел за спиной Израила и Толливера Скэггса. У Толливера был испуганный вид.

— Безнадежная затея… — тихо сказал Роман, повернувшись к Дэниэлу, и тот мрачно кивнул.

Преодолев болотистую низину реки, они набросили поводья на шеи лошадей и спешились. Проверили еще раз ружья. В полной боевой готовности отряд двинулся дальше пешком, пересекая усыпанную гравием полоску, ведущую к открытому концу излучины реки. Они шли к горной гряде.

Макгэри с Хэрланом впереди командовали авангардом. Роман все еще ругал их на все корки, называя высокомерными ослами и укоряя себя за то, что подчиняется им. Да он такой же дурак, если не хуже! Но с ними шло много хороших людей, которые могут погибнуть, увлеченные тщеславным позером, и Роман не в состоянии был их покинуть.

Поднимаясь по склону горной гряды, все молчали. Тишину нарушала лишь мягкая поступь множества мокасин и башмаков по редкой траве. Перевалив через хребет с авангардом, Макгэри победно вскинул руку, давая понять, что все вокруг спокойно.

Поднявшись за ними на вершину, Роман увидел впереди, метрах в шестидесяти, овраги. Они казались такими тихими, такими подозрительно спокойными под лучами жаркого солнца; верхушки молодых деревьев и ветки кустов мирно раскачивались под порывами утреннего ветерка. «Может, — подумал Роман, — я ошибся…» В таком случае он готов был проглотить обиду даже от такого гнусного человека, как Хью Макгэри.

Авангард уже подошел к краю оврага. Макгэри оглянулся и с надменной улыбкой подал условный сигнал, что путь свободен. Бойцы тоже расцвели улыбками, послышался облегченный смех… И вдруг над их головами прозвучал ружейный залп. Улыбки застыли на лицах поселенцев, а смех, казалось, застрял в горле. Двое, упав на землю, поползли назад.

У них не было времени оглядеться, чтобы увидеть, кто из них жив, а кто уже мертв, потому что через мгновение из оврагов и дальней низины тучей высыпали индейцы. Паля из ружей, они бросились в атаку.

— Господи, твоя воля… Нам конец! — обреченно крикнул кто-то, но в ту же минуту прогремел спокойный, размеренный голос Дэниэла:

— Спокойнее, ребята! Всем спешиться! Ведите огонь… прикрывайте друг друга!

Отовсюду неслись пронзительные боевые кличи, раскрашенные охрой и киноварью лица индейцев множились, сверкали в утреннем солнце… Пули безжалостно настигали поселенцев, и они изрыгали страшные ругательства, но, не теряя присутствия духа, уверенно отвечали, опустившись на одно колено и тщательно прицеливаясь. Многие из них были отличными стрелками: они не только сдержали первую атаку, но и, казалось, оттеснили индейцев назад.

Однако индейцы быстро окружили справа колонну Стефана Тригга, и его первого сразила индейская пуля. Пошатываясь, он сделал несколько шагов вперед, кровь со свистом вырывалась из груди и спины. Лицо его перекосилось, и он рухнул на землю с широко раскрытым ртом. Прозвучал отчаянный вопль:

— Убит подполковник Тригг! — и сразу утратившие боевой дух поселенцы растерянно стали отступать, но индейцы теперь уже были и у них за спиной, отряд попал под смертельный перекрестный обстрел. Охваченные паникой бойцы, видя, как падают мертвыми их товарищи, бросились назад, к реке, где оставили своих лошадей.

Но слева индейцы не выдерживали их напора: Дэниэл не знал, что происходит на правом фланге, и бросал своих людей вперед, ловко орудуя своим длинноствольным охотничьим ружьем, несшим врагу верную смерть. Роман, оглянувшись, сквозь пороховой дым увидел, что отряд Тригга рассыпался, и дикари теперь наносят удары по средней линии, занятой отрядом Джона Тодда, атакуя его и спереди, и сзади.

— Дэниэл! — заорал он, быстро выстрелив в устремившегося к нему индейца.

— Да поможет нам Бог… — прошептал Дэниэл, увидев, как беспомощно рассеялись люди Тодда.

В это мгновение перед ними возник Хью Макгэри. На нем не было ни царапины, лишь лицо почернело от пороха.

— Бун! Ради Христа, почему вы не отходите? Нас окружили индейцы!

Роман и без него все отлично видел: индейцы впереди, оценив свое преимущество, вновь бросились в атаку, с флангов и с тыла им помогали другие. Побросав ружья, они преследовали бегущих белых с каменными и стальными томагавками и ножами.

— Нужно добраться до лошадей! — крикнул Бун. — Если удастся…

Теперь каждый человек на поле боя дрался за свою жизнь. Стреляя на ходу, поселенцы прокладывали себе путь к реке прикладами. Воздух был пропитан запахом пороха и крови, его пронзали вопли и предсмертный шепот умирающих.

Роман, услышав страшный рев, обернулся: Уинфред Бурдетт, схватив индейца из племени виандотов, мощнейшим ударом перебил ему шейные позвонки и отбросил в сторону как мешок с маисом. Оливер с мертвенно-бледным лицом в ужасе уставился на отца. Когда громадный кузнец повернулся к нему, Роман понял, что вызвало такой ужас в глазах мальчика: половина нижней челюсти была начисто снесена каменным топором.

Уинфред, выкатив глаза, смотрел на своего сына и пытался что-то сказать через эту кровавую массу: Роману показалось, что у него двигается язык… Кузнец издал какой-то жуткий гортанный вопль, и в это мгновение пуля сразила его, и он плашмя упал на землю, протягивая руку к Оливеру.

Мальчик склонился над отцом. У него текло из носа, изо рта, из глаз…

— Господи… Господи… — причитал он над мертвым телом.

— Мы отрезаны! — крикнул Дэниэл. — Пробирайтесь за деревьями на запад, ребята! У Индейского ручья есть брод, бегите туда, если сможете!..

Роман посмотрел вниз с холма и увидел мешанину из людей и лошадей, предсмертная агония которых была ошеломляюще одинаковой. И он нигде не видел своего коня…

Роман поднял Оливера на ноги, вложил в руки юноши брошенное им ружье.

— Дуй на запад, малыш. Со всех ног, — сказал он.

Серая в яблоках перепуганная лошадь с дико вытаращенными глазами галопом неслась мимо них, волоча по земле поводья. Дэниэл, изловчившись, схватил их и резко остановил ее. Израил стоял в нескольких шагах от него. Он подвел к нему лошадь.

— Возьми, сынок… и скачи прочь!

Израил покачал головой. Опустившись на колено, он прицелился, выстрелил и заявил:

— Никуда без тебя не поеду!

— Я последую за тобой. Садись, тебе говорят!

Но Израил, снова покачав головой, отсыпал меру пороха и быстро перезарядил ружье.

— Отдай ее Роману. Мы уйдем отсюда только вместе.

Заметив все еще потрясенно застывшего на месте Оливера, Роман всунул ему поводья, которые насильно вложил в его руки Дэниэл. Подсаживая Оливера в седло, он приговаривал:

— Скачи отсюда немедленно, если тебе дорога жизнь! — Затем хлопнул ладонью по крупу лошади и направил ее к лесу.

Махнув отцу, чтобы тот скорее отошел, Израил снова опустился на колено, прикрывая отход Дэниэла, — и вдруг вскрикнул, отшатнулся: пуля ужалила его в грудь.

— Израил! — бросился назад Дэниэл.

Израил пытался подняться на колени, протягивая вперед руку, словно защищаясь от устремившегося к нему дико орущего шоуни, который уже поднял над головой новенький, поблескивающий сталью английский томагавк. Пока Дэниэл выбирал позицию получше, Роман, оказавшись ближе, выстрелил в индейца в упор, оглянулся и увидел, что Дэниэл поднимает на руках сына с земли. Израил смотрел на него широко раскрытыми глазами, кровь хлестала из его рта алым ручьем.

— Израил… Израил… — голос Дэниэла срывался и дрожал.

— Господи… Господи!.. — вырвался из самой глубины души Израила печальный шепот, похожий и на молитву, и на проклятие.

Дэниэл держал на руках умирающего юношу, но Израил, угасающим взором глядя, как кровавый поток уносит из него жизнь, слабым жестом дал отцу понять, чтобы тот спасался.

— Все будет в порядке, сынок! — дрожащим голосом лгал и себе, и ему Дэниэл, — ты…

Роман стал ему помогать.

Вместе они направились к лесной чаще, неся за руки и за ноги Израила. От трудно вырывающегося дыхания у юноши булькало в горле. Роман, заметив впереди индейцев, закричал, но вдруг вспомнил, что не успел перезарядить ружье. Он упал ничком, прикрывая своим телом Израила, а Дэниэл сдернул с плеча ружье и прицелился. Индеец, словно споткнувшись, пластом рухнул на землю. Оба быстро перезарядили ружья и склонились над Израилом, но уже не услышали булькающих звуков… Дэниэл встал над сыном на колени и весь подался вперед, слезы потекли по его задубевшим щекам.

— Он не хотел оставлять меня одного… и я его не оставлю, — наконец сказал он твердым голосом, проглотив рыдание.

Глаза Романа увлажнились. Подняв на руки безжизненное тело Израила Буна, Дэниэл и Роман упрямо зашагали с ним вперед.

В лесу они слышали вокруг воинственные кличи, но им удалось избежать встречи с индейцами, хоронясь в укрытиях. Вскоре они остановились отдохнуть. Забравшись в неглубокую яму, оба забросали себя валежником.

Роману было трудно дышать от овладевших им печали, гнева и усталости. Прислонившись затылком к сырой земле, он задыхался от пропитанного пороховым дымом воздуха, в его ушах все еще звучали проклятия и предсмертные вопли товарищей. Боже милосердный, помоги отогнать видения их страшных лиц, стоящие перед глазами…

Острая боль пронзила его, когда он подумал о Дэниэле… и Ребекке. Как же они сообщат об этом Ребекке?

Дэниэл зашевелился, и Роман, открыв глаза, попытался разглядеть в темноте его лицо, но не смог из-за прикрывшего их валежника.

— Сейчас не получится донести его домой, — сказал Дэниэл.

— Тогда оставим его здесь, забросаем валежником… Потом вернемся за ним…

— Нет. Они могут его обнаружить, а я этого не вынесу. Здесь неподалеку есть пещера. Давай спрячем его там…

Когда все успокоилось, они снова тронулись в путь, неся Израила…

Весть о сражении у Голубых ручьев оказалась слишком горькой для обитателей Бунсборо: шатаясь, через ворота проходили оставшиеся в живых поселенцы с изможденными лицами, со стертыми от долгого перехода ногами, похожие на призраков. Лишь немногие сидели на лошадях. Они рассказывали, что произошло, а женщины внимательно и со страхом вглядывались в толпу, ища своих близких, и если не находили, теребили добровольцев, требуя от них сведений о пропавших.

Трагедия не обошла стороной ни одной семьи… Но Китти вздохнула с облегчением, когда Оливер Бурдетт сообщил ей, что в последнюю минуту видел Романа живым и здоровым.

— Он-то и дал мне лошадь, на которой я добрался сюда.

— В последний раз, когда я видел Романа, он стоял рядом с Дэниэлом, — подтвердил Изекиэл Скэггс.

И Китти с радостью ухватилась за надежду. Долгими ночами, когда женщины, заменив мужчин, стояли возле бойниц в ожидании атаки индейцев, она размышляла, как, оказывается, сильно его любит… всей душой, всем телом, всем разумом… Почему же она так поздно об этом догадалась?

Их родственная связь была сильнее и горячее текущей по жилам Романа крови, сильнее потребности, которую они почувствовали друг в друге в ту давнюю ночь в лесу. Их всегда связывали крепнущие с годами узы, и часть Китти неизменно принадлежала Роману — теперь она это знала точно!

Проходили часы, оставшиеся в живых все возвращались в Бунсборо, но становилось все больше женщин, которым уже не на что было надеяться. Хоуп Скэггс сообщил жене о смерти их сына Толливера: его зарубили прямо возле брода, когда они были уже почти в безопасности. Один из Хоукинсов принес печальную весть Эстер о том, что и Плиз тоже убит.

— Он был рядом со мной, когда это случилось… Но он сразу умер, не мучился… если только вам от этого станет легче. Примите мои соболезнования, госпожа Уортингтон.

Китти узнала об этом, когда относила бульон Оливеру, который, возвратившись с поля боя, тут же слег с лихорадкой. Она поспешила к хижине Эстер. Женщина стояла одна, перебирая инструменты мужа, нежно прикасаясь пальцами к незаконченным заготовкам, разложенным на его рабочей лавке. Ее широкое круглое лицо съежилось.

Когда Китти обняла ее, она разрыдалась, и Китти молчала, давая ей возможность выплакаться. Наконец она вытерла слезы, задышала ровно и сказала:

— Он ведь никому не был нужен… никому, кроме меня. Он ничего не умел делать, — она печально засмеялась, — разве только кожу обрабатывать… Но в этом, правда, с ним никто не мог сравниться.

— Я знаю… — тихо ответила Китти.

В эту ночь Китти осталась у Эстер, которая настояла, чтобы она привела к ней и Майкла.

К концу недели, когда Китти, отпустив учеников, собирала вещи, на пороге появилась запыхавшаяся Эстер с высоко выгнутыми бровями и торчащим возле уха вихром.

— Он здесь! — крикнула она Китти. — Роман приехал! Я только что видела его на тропинке!

Все внутри Китти от неожиданности оборвалось, дыхание ее зашлось… Невольно вскрикнув, она стремительно повернулась к Эстер. Сколько дней она ждала, сходила с ума от беспокойства, а теперь только открыла рот, повторяя как заведенная его имя:

— Роман? Роман?

Стремительно сбежав по ступенькам крыльца, Китти увидела, что Роман идет по тропинке ей навстречу. Сделав еще несколько шагов, она остановилась. Гаснущий закат золотил его рыжие волосы и отросшую за неделю бородку, на нем были грязные, разорванные во многих местах бриджи, но в его решительной походке она уловила что-то очень похожее на то, что заметила, когда он впервые приехал к ним — в дом Джентри на реке Ватауга… Господи, как давно это было! Семь лет прошло…

Сделав несколько крупных, размашистых шагов, он остановился почти рядом с ней, напряженно и вопросительно вглядываясь в нее, и Китти заметила на его лице несколько морщин, которых прежде не было.

— Роман… — шепнула она, медленно вытирая мокрые щеки.

— Не плачь! — улыбнулся он.

— Почему? — улыбнулась она в ответ дрожащими губами.

— Потому что я не выношу твоих слез.

Он протянул к ней руки, не отрывая от нее своих чудесных синих глаз, крепко обнял, привлек к груди — и сразу вся печаль, все слезы, весь ужас ожидания и смерти последних дней отошли в прошлое.

Во дворе собралось много народу, и они даже не поцеловались по-настоящему: Роман только слегка мазнул своими губами по ее губам. Подбежавший к ним Майкл схватил его за ногу.

— Роман… ты вернулся! — закричал он, мячиком прыгая на месте. Мишка, высунув большой розовый язык, вовсю вертел хвостом, разделяя радость своего друга. — Ты возьмешь меня с собой на охоту? Возьмешь?

— Послушай, Майкл Клеборн, — на полном серьезе сказала Эстер, — ты не знаешь никого поблизости, кто помог бы мне съесть пудинг с хурмой, который прохлаждается в моей хижине?

— Я сам! — тут же выкрикнул мальчик, и Эстер Уортингтон, взяв его за руку, повела малыша к себе, а Китти с Романом пошли в хижину. Роман сел на стул перед камином, и она принесла две масляные лампы — уже смеркалось.

— Ну вот, — сказала она, — по крайней мере сейчас я вижу твое лицо.

Повернувшись к нему, Китти почувствовала, как всю ее заливает поток благодарности судьбе за то, что он жив. С минуту она просто не могла говорить. Боясь, что не сдержится и заплачет, она принялась помешивать в горшке тушеное мясо белки с овощами.

— Мне сказали, что… после сражения ты вернулся на Голубые ручьи…

Наступило долгое молчание, было слышно лишь поскребывание ее ложки о дно горшка. Китти снова посмотрела на Романа, отметив про себя, какое у него измученное лицо. Когда он наконец заговорил, Китти услышала, как охрип его голос.

— Да, с Беном Логаном и его людьми. Мы похоронили тех, кого нашли там, в братской могиле. И набросали на нее кучу больших камней.

Но он утаил от нее подробности… Он ничего не сказал ей об этих разложившихся за пять жарких августовских дней трупах, обглоданных дикими зверями до неузнаваемости… Пусть Китти обо всем этом узнает от других переживших тот кошмар, но не от Романа.

Китти опустилась перед ним на колени.

— Ну а ты как? Хорошо? Все хорошо? — Подняв на него глаза, она прикоснулась к его огненно-рыжей бороде.

— Сейчас да, — ответил он.

Обняв ее, он приподнял ее с пола и подтащил к себе на колени. Губами он нашел ее губы, и от этого поцелуя по всему ее телу разлилось нестерпимо сладостное тепло, потому что в нем было все — и нежность, и любовь, и твердое обещание… Слезы, подрожав на ее ресницах, все-таки сорвались вниз.

— Нет, не надо плакать! — Роман прильнул к ее лицу щекой, его бородка мягко щекотала ее. — Я закрывал глаза и видел тебя перед собой… до сражения… и потом, когда мы с Дэниэлом прятались в укрытии.

— Боже, как я боялась за тебя…

Роман улыбнулся своей обычной полуулыбкой:

— Я был решительно настроен на возвращение, Китти Джентри. И вообще нам давно пора пожениться! — Обхватив ладонями ее лицо, он заглянул ей в глаза: — Что скажешь?.. Ты хочешь этого? Может, тебе нужно время подумать?

Она прижалась губами к его губам, чтобы он больше ничего не говорил, сердце ее замерло.

— У меня была уйма времени, чтобы подумать. Да, да… да, Роман! Я согласна!

Китти настояла на том, чтобы до свадьбы прошло две недели.

— Мне нужно кое-что сделать, Роман… Не могу же я стоять перед священником в таком виде. — Она грустно оглядела свое темное платье.

Роман, хоть и неохотно, был вынужден с ней согласиться. К тому же большинство священнослужителей были заняты оплакиванием погибших, заботились об их вдовах, разыскивали ближайших родственников, чтобы передать им осиротевших детей.

Китти удалось сэкономить немного денег из своего скудного дохода, и теперь она истратила их на несколько отрезов в лавке Чарли Бейлора. Для подвенечного платья она выбрала легкую бледно-голубую ткань. Эстер предложила Китти помощь, и обе принялись лихорадочно кроить, шить, подгонять…

Ей становится все труднее сдерживать себя, признавалась себе Китти. Оставшаяся до свадьбы неделя казалась ей вечностью. Каждый вечер после ужина Роман целовал ее на ночь с щемящей тоской в глазах и отправлялся спать в блокгауз — присутствие Майкла, его сонные пожелания Роману перед уходом помогали им соблюдать приличия.

Но в этот вечер Эстер спросила Майкла, не хочет ли он поужинать у нее и остаться на ночь.

— Можешь взять с собой и Мишку, — сказала она, самым невинным образом выгнув брови и делая вид, что не замечает упрека в глазах Китти.

Майкл вопросительно поглядел на мать, а когда она кивнула, с радостью принял предложение соседки.

— Какой он славный мальчик! — сказал Роман, когда Майкл с Эстер вышли за дверь.

— Да, — согласилась Китти, раскладывая на столе деревянные тарелки, ножи и вилки. — Думаю, ему очень не хватает сестрички.

Роман, подняв голову, долго смотрел на нее, догадываясь, что она имеет в виду.

— Да. Она должна быть вместе с нами.

Он улыбнулся и кивнул:

— Ладно. Я привезу ее. Еще до зимы.

Китти зажарила цыпленка, приготовила маисовую кашу и зеленые бобы, но они лишь слегка прикоснулись к еде.

— Разве ты сегодня не голоден? — спросила она, убирая со стола.

— Мне вполне достаточно, — ответил Роман.

Он сидел рядом с Китти, покуривая трубку и нежно наблюдая за ней. Вытерев посуду, Китти поставила ее на полку. Чувствуя, что он здесь, рядом с ней, она почему-то не могла даже ровно дышать.

Закончив уборку, Китти взяла одежду для починки, села за стол напротив, но через минуту была вынуждена отложить работу: нитка путалась, завязывалась в узелки. «Господи, что делается», — подумала она, ощущая на себе его взгляд. Заглянув Роману в глаза, она заметила в них все то же голубое пламя желания.

— Я лучше пойду, — сказал вдруг Роман. — А то…

Но не двинулся с места. Их взгляды встретились.

— Не уходи… — тихо попросила Китти.

— Клянусь кровью Христа! — взорвался он, всеми силами стараясь соблюсти мужское достоинство. — Ты способна подчинить себе любого мужчину, Китти Джентри! — Не выдержав, он подошел к ней и обнял.

— Китти, моя дорогая… — Он прильнул губами к ее рту и, приподняв, прижал к своему твердому, напрягшемуся мужскому естеству.

Ей показалось, что она сейчас умрет от охватившего ее жаркого желания.

— Роман… Роман… — тяжело задышала она, стараясь не терять рассудка. — Погоди, погоди, любовь мол…

Он опустил ее на пол; Китти метнулась к двери, заперла ее на засов и вернулась.

Он медленно подошел к ней, протянул руку и развязал белый шарф, стягивавший ее талию. Костяные пуговицы ее лифа тоже не смогли устоять перед его проворными пальцами, и через мгновение ее обнаженные груди выскочили из своего заточения.

Он прикоснулся к ним с удивлением, словно любуясь чудом, и она, чувствуя мягкие подушечки пальцев на своей коже, громко застонала. Они миновали ее родимое пятно и замерли на сосках.

— Я дал себе зарок не умирать на поле сражения, Китти, пока не обниму тебя. — Подняв ее на руки и ища губами ее губы, шею, он положил ее на кровать. Несколько минут они открывали для себя друг друга нежными прикосновениями. Китти старалась охватить взглядом всю его высокую сухопарую фигуру, огненно-рыжий пушок на груди, животе, ногах… Она теперь без робости и застенчивости разглядывала его мощное набухшее мужское естество, а Роман изучал каждый дюйм ее тела, нежно касаясь изящного изгиба бедер, ягодиц, снова возвращаясь к упругим полным грудям с их острыми сосками.

— Я люблю тебя, Роман… — шептала Китти, чувствуя, что он раздвигает ей ноги.

В следующее мгновение, когда их тела слились, она услышала, как он выдохнул свой ответ, и тут же отдалась свирепому, дикому, мучительному наслаждению. Будто и не было семи долгих лет, отделявших их от ночи в лесу… Рухнули все преграды, исчезло чувство вины, и теперь ничто не сдерживало их, ничто не мешало им целиком принадлежать друг другу…

Потом они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и по щекам Китти текли счастливые слезы.

— Даже если я доживу до ста лет, я никогда этого не забуду… — прошептал Роман, нежно поглаживая ее по лицу.

Роман торжественно стоял перед алтарем. Обычные для него бриджи из оленьей кожи исчезли, их сменили черный смокинг и голубой жилет почти такого же оттенка, как платье Китти.

— Джонни Кэллоувэй говорит, что ты теперь мой папа! — прощебетал Майкл, подойдя к Роману после церемонии.

Он был явно смущен этим обстоятельством, и все его чувства отражались на ошеломленном детском личике. Он долго смотрел на Романа и вдруг обнял его за шею, крепко сжав ручонками.

Через две недели после свадьбы Роман привез Китти на Выдряной ручей. Она расплакалась, увидев сожженную дотла хижину — густая трава почти закрыла пепелище. Но сад уцелел и буйно разросся, ветви деревьев прогибались под тяжестью созревающих плодов.

Они занялись любовью под их густой листвой — мягкий мох и трава служили им и подушками, и одеялом.

Они долго ласкали друг друга, пока Китти не попросила его проникнуть в нее. Но даже тогда Роман не торопился, доводя обоих до такого высокого наслаждения, когда они в последний, взрывающий их тела изнутри момент одновременно вскрикивали от восторга. Потом они тихо лежали, и слившиеся тела были влажными от пота.

Через несколько минут они наконец расслабились и нехотя оторвались друг от друга.

Роман рассказал ей о своих планах построить для них свой дом в устье ручья — конечно, если к тому времени здесь станет безопасно жить… Она была настолько поражена его словами, что не могла вымолвить ни слова. Потом, придя в себя, взвизгнула от счастья и упала на него, покрывая его лицо поцелуями. Он только радостно смеялся в ответ.

— Ах, Роман, — сказала Китти, немного успокоившись. — Никогда не думала, что я когда-нибудь смогла бы… — И осеклась, так как голос предательски задрожал от волнения. Он ближе привлек ее к себе.

— Я тоже, моя дорогая, любовь моя… — сказал он.

Счастливые и умиротворенные, они лежали под деревом. Китти украдкой пощупала живот и незаметно улыбнулась: она знала, что сегодня это произошло… она чувствовала это… она была абсолютно в этом уверена! Сейчас в ней зарождался ребенок Романа.

Все жители на границе впали в кромешное отчаянье после страшных потерь на Голубых ручьях и по-прежнему оплакивали погибших.

— Клянусь Всевышним! — гремел голос Джорджа-Роджерса Кларка — шефа колониальной полиции. — Мы заставим их заплатить за все сполна!

Китти, зная, что Роман непременно отправится с генералом-мстителем, уже собирала в дорогу все необходимое.

В Кентукки был сформирован большой отряд в тысяча человек для проведения ответного рейда мести. Романа выбрали заместителем Дэниэла — командира отряда.

Они уже обратили в пепел деревни Чиликоте и Пикуа на реке Майами, уничтожили на своем пути урожай…

Многие индейцы разбежались по лесам, чтобы не попасть на мушку разящих насмерть длинноствольных ружей кентуккийцев. Теперь им нужно было думать о собственном выживании, тем более что зима была уже не за горами.

Когда Роман вернулся домой, все небо обложили тяжелые свинцовые тучи и весь день шел снег, но Китти казалось, что наступила весна. После того как они остались наедине и насладились друг другом, Китти, положив руку Романа на свой припухший живот, открыла ему секрет.

8

Лето 1785 года

Двухэтажная хижина, окруженная клумбами наперстянки, петушиных гребешков и чернушки, стояла на высоком пригорке, откуда открывался чудесный вид на реку и впадавший в нее Выдряной ручей. Из ее окон можно было полюбоваться чистой голубеющей водной гладью реки, уходящими до горизонта волнистыми лесами. Хижина была построена из хорошо отесанных прямоугольных бревен и имела две большие комнаты, разделенные сквозным коридором через все сооружение, над которым был возведен второй этаж: тут было приятно посидеть летом, слушая, как шелестят свежие ветры с реки. Подвал и амбар с закромами для хранения зерна находились метрах в ста от дома.

Китти вышла из амбара с ведром, до краев наполненным парным молоком. Слева на большом поле созревал урожай маиса, за ним почти до границы леса простирались пышные зеленые заросли табака, облитые утренним солнечным светом. Огород находился чуть поближе к дому.

Около ручья виднелись две хижины Латтремов: в одной семье с одиннадцатью отпрысками было тесно, и они построили новую хижину для четырех старших сыновей. Латтремы, как и многие другие, утратили законное право на земельный участок — то ли из-за ошибки землемера, то ли из-за неправильного оформления документов, — и Том Латтрем с удовольствием работал на Романа за ежегодное вознаграждение и часть урожая. Это был хороший, честный мужик, привыкший к тяжелому труду, и сыновья его, по словам Романа, были сделаны из того же теста.

Китти думала в эту минуту о Дэниэле и Ребекке, которые тоже утратили право на владение застолбленным участком в фактории Бун. «Я так надеялась остаться здесь навсегда», — плача, сокрушалась Ребекка.

Дэниэл перевез всю семью на Мраморный ручей, покинув могилу Израила; там и получил новый земельный участок.

Сегодня Буны должны были навестить их, и Китти заранее радовалась случаю снова повидаться с ними. Дэниэл подумывал о переезде в Лайм-стоун в верховьях Огайо. Если задуманное получится, то они с Ребеккой долго не увидятся…

— Честер говорит, что сегодня после полудня к нам нагрянет куча народа. Целая сотня. Это правда, госпожа Китти?

Обернувшись, Китти увидела Селию Латтрем, которая в свои двенадцать вымахала уже выше ее, раскрасневшуюся, с усыпанным веснушками круглым лицом и соломенными волосами, которые девочка заплела в тугую косу. Она тоже вышла из амбара с двумя полнехонькими ведрами молока. Честер, ее брат на два года старше ее, был любимчиком Селии, и она постоянно ссылалась на него.

Китти рассмеялась.

— Надеюсь, не сотня, Селия! — успокоила она девочку. — У нас для такой оравы еды не хватит, не говоря уж о месте для ночлега.

Она посмотрела туда, где Роман с Томом Латтремом и его сыновьями следили за горящими углями в яме, над которой на вертелах медленно жарились три больших поросенка, два бока коровы и олень. Индейки и прочая мелкая дичь, принесенная мальчиками, дожидались своей очереди. Китти видела Романа, стоявшего с высоко поднятой головой и широко расправленными плечами, — все в его облике говорило о том, что он очень доволен сегодняшним днем.

Это Роману пришла в голову идея организовать своеобразную вечеринку, а заодно и отпраздновать дни рождения мальчиков — Майкла и Трейса. К тому же он хотел пригласить на праздник несколько своих товарищей по службе и тех, с кем ему приходилось часто встречаться в Данвилле в мае прошлого года, когда его избрали делегатом на проходивший там съезд…

— Я сейчас унесу молоко на кухню, Селия, — сказала Китти, которой уже стало не по себе от мысли, сколько и в самом деле гостей пригласил ее муж, — а ты поставь свои ведра в подвал — может, среди гостей найдутся любители густого молочка.

На кухне Эстер кормила маленького Трейса-Эйбла Джентри, которому завтра исполнялось два года. Этот пухленький карапуз с иссиня-голубыми глазами во всем был копией отца и унаследовал от Китти лишь копну черных, как у Майкла, волос. Иногда Китти удивлялась, как это ей удалось родить двух сыновей, столь похожих на своих отцов, и благодарила Бога за это.

Мальчуган улыбнулся матери, обнажив зубки, сполз со стула и, протянув ручки, заковылял к Китти. Как и Роман, он был очень неразговорчив: мог произнести только «папа», «мама» да «Мишка». Поставив ведро с молоком, Китти крепко обняла малыша и. высоко подняла его на руках. Сейчас она думала о Майкле, бегущем вприпрыжку к стоявшему у костра Роману, о Мишке, который с лаем бросился за ним вдогонку, об этой чудесной земле, о реке и о своем новом доме.

— Господи, Эстер, — вырвалось у нее, — как мне хорошо здесь!

Эстер, смахивая крошки со стола, выпрямилась и улыбнулась.

— Мне тоже, — сказала она непривычно мягким голосом.

Уже поздно вечером мужчины собрались за круглым столом в столовой и по приглашению Романа живо разобрали стоявшие на полке оловянные кружки. По кругу пошел кувшин с виски.

— Клянусь Вечным Отцом, — начал Исаак Шелби, — нам не дают покоя как домашние дела, так и все остальные! Индейцы на севере присмирели — ждут своего часа, — но теперь эти проклятые испанцы закрыли нам доступ к Миссисипи и лишили права отправлять на плотах товары в Новый Орлеан на выгодные рынки… Джентльмены, мне кажется, что единственный выход из такой ситуации — провозгласить Кентукки штатом, ибо у нашей матери, штата Виргиния, так много дел, что ей некогда заниматься нашими проблемами.

— Вы тоже придерживаетесь этого мнения? — спросил Романа генерал Уилкинсон.

— Да, и об этом всем хорошо известно. Этот вопрос встанет во главу угла на выборах в следующем месяце, на которых будут названы делегаты августовского конвента.

— Насколько я понимаю, именно вы выставляете свою кандидатуру на выборах в вашем округе? — спросил Уилкинсон.

Роман кивнул.

— А вы, генерал? Вы прожили здесь около года. Вероятно, у вас сложилось и собственное мнение по этому вопросу.

— Ну… — Уилкинсон подался вперед, положив локти на вишневую скатерть, и одарил присутствующих своей чарующей улыбкой. — Никто из нас не сомневается, что Кентукки ожидает блестящее будущее. Тот курс, которому ваш край должен следовать и впредь, выработают люди значительно опытнее и старше меня. Но несомненно одно: первым шагом должно стать отделение от Виргинии, и с этим я целиком согласен.

— Но многие придерживаются другого мнения, — возразил ему кто-то из делегатов майского конвента, — и считают, что выход из-под эгиды Виргинии означает гибель округа.

— Джентльмены! — Уилкинсон не спеша попыхивал своей трубочкой, украшенной резьбой и длинным мундштуком. — Мне кажется, что проблема индейской угрозы разрешится сама собой: растущее численное превосходство белых отныне не позволит дикарям действовать безнаказанно.

— А ты, Дэниэл, почему до сих пор молчишь? — с расстановкой произнес с дальнего конца стола Генри Портер. — Что скажешь по поводу идеи сделать наш край штатом?

Дэниэл небрежно покачал головой:

— Я не обладаю талантом политика, да у меня и нет к ней вкуса, Генри. Все эти дела я переадресовываю Роману.

Роман, взглянув на Дэниэла, которому было уже за пятьдесят, вдруг почувствовал щемящую глубинную боль: последние годы круто обошлись с ним, но Дэниэл не собирался сдаваться. По крайней мере, внешне…

Недавно Роман хотел одолжить своему старому другу денег, но Дэниэл наотрез отказался.

Наверху над кухней все затихло.

— Майкл пошел спать с мужчинами и со старшими мальчиками? — спросила Ребекка.

Китти с улыбкой кивнула:

— Он упросил Романа позволить ему ночевать в амбаре. Иначе ему пришлось бы спать в одной кровати с Трейсом, а тот наверняка обмочил бы его ночью.

Ребекка засмеялась:

— И Роман уступил.

— Да. Он балует и того и другого.

— Кажется, он совсем не делает между ними различия…

— Абсолютно! Глядя на них, можно подумать, что Майкл его родной сын. Но это понятно: Каллен ведь был его другом…

— Ну а что с дочерью Романа Хелли? — спросила Ребекка. — Ты что-нибудь знаешь о ней?

Китти вспомнила о полученном месяц назад письме, хранящемся в ящике письменного стола Романа.

— Мариэтта сообщает нам о ней один, а иногда два раза в год. — Она тяжело вздохнула. — Мы очень хотим взять ее к себе, ты же знаешь…

Ребекка кивнула.

— Но мы и понятия не имели, как глубоко ранит наше предложение Мариэтту с Сэмюэлом… и даже саму Хелли: она считает их своими настоящими родителями, других не знает. Я была так разочарована, даже обижена, когда он вернулся без девочки. Я так рассчитывала, что она будет жить с нами… Мне всегда хотелось сделать это ради нашей любимой Сары… Но… — оживилась Китти, — я обещала Роману родить дюжину и намерена сдержать свое обещание!

Ребекка засмеялась.

— Он так счастлив! — сказала она. — Это сразу видно по его умиротворенному лицу.

— Потому что занимается тем, чем хочет.

Ребекка задумалась. Она смотрела в темные окна, словно могла пронзить взглядом стены и черноту ночи и увидеть переходящие один в другой холмы, долины, гигантские деревья, родники, ручейки и реки — все то, что так манило сюда Дэниэла.

— Никогда не думала, что Роман с такой легкостью откажется от разведки… не захочет все время быть там, в этих диких зарослях.

Китти покачала головой:

— Нет, он все равно любит эту глушь! Он всегда мечтал о Кентукки — всегда, с самого начала, и я это прекрасно знала.

Помолчав немного, они прислушались к звонкому стрекоту кузнечиков, кваканью лягушек, доносимым теплым ветром с реки.

— Тебе очень повезло, Китти, — наконец сказала Ребекка, чуть наклоняясь к ней. Лицо ее скрылось в тени. — Для него это поистине благословенно, и для тебя тоже… Все здесь так изменилось, и Роман умеет меняться вместе со всем. А Дэниэлу… — Она глубоко вздохнула. — Дэниэлу очень трудно приспособиться к этим переменам.

— Он все еще хочет переехать в Лаймстоун? — спросила Китти.

— Да. Теперь, когда на Огайо началась навигация, он хочет открыть там таверну. Можешь себе представить? Дэниэл — хозяин корчмы! — Она вздернула свои сильные широкие плечи. — Может, это и к лучшему… Все эти годы я повсюду хвостом таскалась за ним вместе с детьми. Надеюсь, сумею выдержать еще один переезд… если только Дэниэл обретет там счастье и успокоится.

Китти принесла Роману в гостиную кофе, источающий аромат добавленного в него бренди: ему нравилась эта смесь, и Роман всегда выпивал по кружке даже в самую жаркую погоду. С бренди или ромом. Такая процедура стала в их доме чем-то вроде ритуала: Роман сидел на своем виндзорском стуле перед чашкой кофе с трубкой в руке, а Китти рядом с ним принималась либо за починку белья, либо за вязание. Сегодня ей было вдвойне хорошо: Роман только что вернулся из Данвилла после конвента — как раз к ужину.

Мальчики крепко спали, да и незаменимая Эстер улеглась несколько минут назад… Китти, устроившись поудобнее в одном из стульев-качалок, пододвинула к себе корзинку с рваными носками.

— Ну а теперь, — сказала она, заглянув мужу в глаза, — расскажи-ка мне поподробнее о том, что происходило в Данвилле.

Роман фыркнул, вынимая изо рта мундштук:

— Любимая, наконец-то я дома, и ужасно этому рад! Неужели нам не о чем больше поговорить, кроме как о политике? Судя по всему, мальчики чувствуют себя отлично. Чем они здесь занимались в мое отсутствие?

— У Трейса прорезались зубки. Кажется, он так обрадовался твоему приезду, что забыл сообщить тебе об этом, а Полли Латтрем через несколько дней после вечеринки родила еще одного мальчика и после восемнадцатичасовых родов призналась нам с Эстер, что больше никогда не будет заниматься с Томом любовью!

Роман несколько оживился, но Китти видела, что две морщинки у него на переносице так и не разгладились — значит, что-то по-прежнему беспокоило его. И она отважилась спросить его напрямую:

— Что с тобой, Роман? Что тебя тревожит?

— Ничего, — неохотно буркнул он.

— Роман…

Он криво усмехнулся:

— Боже мой, Китти Джентри, тебе крупно повезло, что я из породы верных мужей! Ты, наверное, прогнала бы меня, если бы я был другим.

— Несомненно! — с притворной суровостью воскликнула она.

Пожав плечами, он все рассказал ей.

— Меня выбрали делегатом и поручили вместе с Джорджом Матером представить петицию легислатуре. Но теперь я жалею, что не отказался. — Трубка его потухла, и Роман напрасно нетерпеливо прижимал ее большим пальцем.

— Роман, я ничего не понимаю, — сказала Китти, поднеся ему горящую свечу.

Он прикурил трубку, и облачко дыма поднялось у него над головой. Роман откинулся на спинку стула.

— Ты мне так и не ответил, — напомнила она мужу.

Он громко рассмеялся и перетащил ее со стула к себе на колени.

— Роман! — взвизгнула она, стараясь держать подальше пламя свечи.

Улыбаясь, он взял у Китти свечку и воткнул ее в подсвечник.

— Никогда не думал, что моя жена превратится в зануду… но если тебе непременно хочется докопаться до всех моих мыслей… — Он замолчал, не зная, как ей получше объяснить. — Я хочу отказаться от этой миссии, потому что понимаю, как сильно буду по тебе тосковать… и по мальчикам тоже. Эти двенадцать дней вдали от вас показались мне вечностью… И если теперь еще новая разлука…

Китти вздохнула, заглядывая в его глаза. Она испытывала к нему такую нежность, что готова была разреветься… или закричать. Разве можно быть такой счастливой?! Она провела пальцем по его щеке.

— Тебе нужно ехать, — серьезно сказала она. — Кроме того, лучше тебя с этим никто не справится.

Роман поморщился, на лоб его набежали морщины, рыжие брови сошлись на переносице.

— Нужно строить мукомольную мельницу в устье ручья — лучшего места не найти: можно будет молоть не только наше зерно, но и зерно других фермеров за небольшое вознаграждение или за часть урожая. И еще этой осенью я хотел соорудить канал со шлюзом на реке, пока вода в ней не поднялась, — задумчиво произнес он.

— Ну и что же? Можешь заняться и этим! — не возражала Китти. — У тебя до отъезда еще куча времени! И потом, во всем можно положиться на Тома Латтрема: он со своими парнями продолжит работы, когда ты уедешь.

Отложив трубку, Роман привлек Китти к себе. Поцеловав ее, он запустил руку под ее тонкую блузку.

— Может, поговорим об этом завтра?

— А вдруг Эстер еще не уснула? — прошептала Китти, почувствовав знакомое теплое набухание, которое росло с каждой секундой. Двенадцать дней они не виделись — слишком долгая разлука.

— Ну, тогда…

Глаза его заблестели, он улыбнулся, поставил Китти на ноги и, взяв ее за руку, потянул к двери. Они выбежали из дома. Оказавшись во дворе под необъятным ночным небом, они добежали до родника и, сдерживая смех, устремились в лес. Остановившись возле высоких густых кустов бузины, они, запыхавшиеся, наконец громко рассмеялись.

— Господи, Господи… как же я тебя люблю, родная моя… — сказал Роман, опускаясь с ней на мягкую, сладко пахнущую траву и прижимая ее к себе.

— Роман! — полусерьезно упрекнула она его. — Нельзя же здесь заниматься этим!

— Почему?!

Он лег на нее, и снова в ее горле забулькал смех, ставший вдруг совершенно другим из-за охватившего ее острого желания.

— Нас могут увидеть… — тревожно прошептала Китти, невольно выгибаясь под ним, когда он начал расстегивать пуговицы на ее платье. Его руки жадно гладили ее столь желанное тело.

— Кто же… скажи, кто услышит? — он нашел губами ее губы и крепко прильнул к ним.

— К-кто-нибудь, — пыталась выдохнуть она между поцелуями. — Может… кто-нибудь из Латтремов… или…

— Все уже давно спят.

И она, отбросив стыдливость, крепче прижалась к нему всем телом.

Роман вернулся с востока с хорошими новостями: легислатура с одобрением отнеслась к представленной кентуккийцами петиции, хотя и с некоторыми оговорками. В принятом законодателями билле говорилось, что вопрос об отделении должен быть ратифицирован Континентальным конгрессом не позднее первого июня следующего года, и в соответствии с этим Кентукки «в надлежащее время» мог быть принят в Федеральный союз. Законодатели постановили, что необходимо созвать новую ассамблею делегатов в Данвилле на которой они от имени всех добропорядочных людей округа заявят, что народ действительно требует превращения Кентукки в отдельный, независимый штат.

Роман был доволен результатами как своей поездки, так и возвращения домой: Том Латтрем с сыновьями поддерживал полный порядок в доме, работы по строительству мельницы не останавливались, и все с нетерпением ожидали доставки больших каменных жерновов, заказанных Романом на востоке.

Весна пролетела незаметно, наступило лето, и дни рождения их мальчиков снова были отмечены вечеринкой, но на сей раз без участия Дэниэла и Ребекки, которые теперь жили в Лаймстоуне. Китти никак не могла поверить, что целый год прошел с того момента, когда они сидели с Ребеккой на кухне, разговаривая всю ночь. Она так скучала по ней!

Когда Трейсу исполнилось три годика, Китти начала удивляться тому, что не забеременела снова, и поведала свое разочарование Эстер и Полли. Это происходило явно не от их с Романом плохого старания…

— Одна старая врачиха, с которой я была знакома долгие годы, сказала мне, что если мы будем заниматься этим с Плизом в полнолуние, — сообщила Эстер, — то я точно попадусь. Но, как видишь, ее предсказания не сбылись.

А Полли сказала:

— Это все потому, что Бог любит тебя и бережет! Он хочет, чтобы ты немного отдохнула перед очередными родами. Ты только посмотри на меня! — запричитала она, указывая на свой округлившийся живот.

И они втроем пошли в глубь двора, чтобы полюбоваться клумбой Эстер, на которой она посадила наперстянку…

После того как колесо, приводящее в движение жернова мельницы, было поставлено на место, Роман приступил к проведению своей избирательной кампании по выборам в конвент. Он раздавал написанные от руки листовки, в которых разъяснял свою позицию в отношении будущего округа.

Фландерс Кэллоувэй по пути в Крэб-Орчард, где он собирался купить лошадь, остановился у них переночевать и за кружкой бренди сказал, что Роман выиграет, стоит ему лишь пошевелить пальцем.

— Ни одному человеку люди в округе Мэдисон так не доверяют! — заверил он женщин.

Фландерс сообщил Роману, что получил письмо от Дэниэла. Вся семья Бунов жила хорошо, открытая ими таверна процветала, но в тех местах с каждым днем росла угроза нападения индейцев: они крали у поселенцев лошадей, унесли даже одного мальчика, который безрассудно далеко отошел от своей хижины, а мужчине, работавшему на участке, проломили череп и сняли скальп. Не проходило и недели, чтобы не пропал кто-нибудь из поселенцев, плывущих по Огайо к Лаймстоуну: индейцы нападали на них в пути. Дэниэл утверждал, что шоуни все больше наглеют, и, по его мнению, нужно было что-то предпринимать, иначе снова наступит время, когда никто не сможет чувствовать себя в безопасности.

В тот день Роман получил известие о своем избрании делегатом на созываемый в сентябре конвент, но в это время прибыли жернова, и о предстоящем конвенте на время забыли.

Жернова были установлены за сутки, и впервые воду направили по каналу к шлюзу. Русло канала все время сужалось, сдавливая поток с обеих сторон, и наконец он со свистом стремительно вырвался на свободу. Большое колесо, вздрогнув, начало медленно, со скрипом вращаться, поднимая фонтаны брызг.

Весть о том, что мельница семьи Джентри заработала, быстро разнеслась по всему округу. Сбор нового урожая был не за горами, и многие поселенцы приезжали к Роману домой или останавливали его на улицах города, чтобы договориться о помоле зерна и о приемлемой для обеих сторон цене. Бунсборо стал теперь открытым городом — частокол вместе с воротами давно снесли.

Один парень, сухопарый и такой же изношенный, как лемеха от плуга, которые он привез поточить, подошел к нему в кузнице Оливера Бурдетта.

— Но у меня мало денег! — предупредил он, выдвинув вперед тяжелую челюсть, словно ожидая, что придется дать бой и за то, что еще осталось в кармане.

Роман вспомнил, что уже видел его: он приехал в Бунсборо около года назад, может и раньше, как и многие подобные ему, которые, прослышав о плодородных землях Кентукки, перевалили через горный хребет с одним только выводком детишек да превратившейся в старуху женой — без сельхозорудий и без гроша в кармане — в надежде приобрести все на месте, решительно настроенные поймать удачу за хвост.

— Неважно… — тихо сказал Роман. — Будем молоть на паях.

Собеседник, засунув руки в карманы бриджей, подозрительно изучал Романа.

— И каким же будет этот пай, мистер Джентри?

— Таким, какой ты сочтешь справедливым! — резко бросил Роман.

Его сузившиеся глаза сразу расширились, а кадык заходил ходуном. Кивнув, парень подошел со своими мехами к Оливеру, который старательно прятал улыбку.

Роман привел подковать Заката. Загнав его в донник с грязным полом, покрытым соломой, он снял седло. Это была та самая лошадь с отметиной на копыте, за которой он шел по следам до лагеря шоуни, где увидел скальп старого полковника… и едва не погиб. Он ласково поглаживал стройное животное по холке.

В кузнице пахло сеном, дымом от горна и свежим конским навозом. Роман хлопотал возле лошади, когда услышал, как парень, с которым он только что разговаривал, позвал его.

— Меня зовут Морган, — представился он. — Енох Морган. И у меня пока нет ничего, кроме честности, мистер Джентри, а потому хочу признаться, что не голосовал за вас на последних выборах. Но в следующий раз проголосую.

С этими словами он подошел к видавшему виды фургону. Его старая кляча гуляла под жарким бронзовым послеполуденным солнцем.

— Судя по всему, вы приобрели еще одного избирателя, Роман, — улыбнулся Оливер.

Роман, сдвинув на затылок кожаную шляпу, глядел вслед фургону, пылившему по дороге. «Нет, — думал он, — я не хочу завоевывать голоса таким способом… Но все равно сделаю все, что смогу, чтобы помочь таким людям, как Морган, прочно встать на ноги».

И в этом большую помощь может оказать свободное передвижение товаров по Миссисипи, если удастся переубедить Континентальный конгресс не идти на сделку с испанцами, передавая им все права западных поселенцев на этот водный путь…

Вернувшись домой, он приказал Тому Латтрему разрешить Еноху Моргану самому установить приемлемый для него размер пая, когда тот привезет для помола свое зерно.

Стремительно приближался день, когда ему предстояло отправиться в Данвилл, и Китти спешила привести его одежду в порядок. Просто неприлично, убеждала она его, делегату конвента являться на заседание в чем-нибудь ином, кроме черного шерстяного камзола и новомодной жилетки.

— Я бы явился туда и в этих грязных бриджах, — ухмыльнулся Роман, но было ясно, что он, конечно же, уступит ей, как это бывало и прежде.

Однако накануне его отъезда прискакал курьер с коротким, нацарапанным на клочке бумаги посланием от Бена Логана, который требовал, чтобы Роман немедленно явился в Лаймстоун. Записка была подписана Логаном с перечислением всего состава его командования. Роман сразу понял, о чем идет речь: независимо от того, получат или не получат они разрешение из Ричмонда, административного центра Виргинии, они собираются выступить против индейцев.

Гонец, наскоро опустошив тарелку с едой, поскакал дальше. Выезжая со двора, он чопорно приподнял свою грязную потную шляпу перед Китти и Эстер. Роман еще раз прочитал послание и протянул его Китти.

Пробежав его глазами, она тревожно взглянула на мужа:

— Значит, ты едешь?

— Конечно. Полицейский скаут обязан подчиняться своему генералу, как и любой другой боец.

— Но ведь конвент, Роман…

— Подождет.

О камзоле, жилетке и лучших полотняных рубашках Романа сразу было забыто. Китти положила в седельную сумку холодную маисовую лепешку с ветчиной; схватив два больших яблока с вазочки на столе, отправила их туда же.

Роман сообщил Тому Латтрему о том, что произошло, и отдал ему распоряжения по хозяйству в свое отсутствие. Потом подошел к дому, ведя под уздцы Заката.

Он поднял на руки Трейса.

— Ну, ты будешь послушным, малыш? Будешь делать все так, как велит мама?

— Буду! — важно пообещал Трейс, крепко обнимая его за шею.

Его личико исказилось от смутной тревоги: он чувствовал, что сегодня отец, уезжая, настроен не так, как всегда. Роман тоже стиснул его в объятиях и, крепко поцеловав, спустил на землю.

— Ну а на тебя, сынок, — повернулся он к Майклу, — я могу целиком положиться.

— Да, сэр, — ответил Майкл и, спохватившись, поправился: — …папа.

Роман крепко обнял его. С улыбкой обернувшись к Китти, он воскликнул:

— Ну вот видишь — еду все-таки в грязных бриджах!

Оба испытывали какое-то странное чувство, словно вернулись в давно ушедшее прошлое. С кухни до них донесся металлический лязг дверцы плиты — это уже попрощавшаяся с Романом Эстер ставила в печь кастрюлю с яблоками. Возле хижины Латтремов Селия с одной из сестер поливала кусты смородины… Коровы паслись возле кромки леса.

Ветер ворошил пряди волос Китти, и Роман видел давний тревожный испуг в ее глазах, хотя она изо всех сил бодро улыбалась.

— Я скоро вернусь! — твердо пообещал он. Помолчав немного, добавил: — Как только смогу. — Он наклонился поцеловать ее, и она порывисто прильнула к нему.

— Побереги себя, Роман Джентри… — прошептала Китти давнее заклинание.

Вскочив в седло, он с места пустил жеребца рысью. Доехав до стоявших вдалеке деревьев, он обернулся и прощально махнул рукой. Им овладело какое-то непонятное возбуждение. Прошло уже четыре года после их похода под предводительством Кларка на север, к реке Огайо; четыре года он был фермером и политиком. Ему уже тридцать пять. Сохранились ли у него сейчас тот же острый глаз, та же уверенная, твердая рука?

— Конечно, черт подери! — вдруг громко воскликнул он, почувствовав одушевление от возможности еще раз испытать себя.

Роман легко постукивал пятками по красно-коричневым бокам лошади, постоянно наклоняя голову, чтобы избежать ударов хлестких веток. Он улыбался. Он сделал выбор и был им вполне доволен.

Общий зал в таверне Дэниэла был просторным и радовал глаз, несмотря на простые, немудреные столы и стулья. Полы из белого дуба, выскобленные речным песком, тускло блестели. Оловянные кружки выстроились на полке, а железные кастрюли теснились на громадном камине. Дэниэл явно процветал.

Роман разглядывал старого друга, сидя за столом напротив. Ему показалось, что он никогда еще не видел такого… домашнего Дэниэла. Он сильно располнел с тех пор, как Роман видел его в последний раз.

— Я получаю намного больше заказов на обмер участков, чем могу справиться. К тому же мне удалось кое-что застолбить для себя и детей, — сказал Дэниэл. — Пару участков.

— Ничего себе пару! — фыркнул сидевший слева от Романа Саймон Кентон. — Ты, Роман, разговариваешь с мужиком, который очень быстро сколачивает себе состояние… по крайней мере, занимаясь землей.

Дэниэл ухмыльнулся, а Бен Логан, сидевший напротив Кентона, утвердительно кивнул:

— Он прав, и я не знаю человека, который достоин этого больше, чем Дэниэл.

Было уже поздно, но за столиком возле камина все еще сидели посетители — два речных лоцмана, направлявшихся в Луисвилл. К ним подошла Ребекка — узнать, не принести ли еще отличного тушеного мяса или пару кружек пунша. Но они, позевывая, отказались, после чего Ребекка подошла к столику мужа.

— Не хотите еще пунша? — Она улыбалась, но по лицу было видно, как устала она за день.

— Мы и сами можем принести. Почему ты не ложишься спать? — спросил Дэниэл.

— А майор Макгэри? Разве он не должен поесть, когда вернется?

— Неужели Макгэри здесь? — удивился Роман и услышал, как тихо выругался Саймон Кентон.

Майор не пользовался уважением среди офицеров, особенно после его роковой роли в разгроме у Голубых ручьев.

— Да, — ответил Дэниэл. — Он вчера приехал. — И обратился к Ребекке: — Можно оставить для него тарелку с едой у камина. Он, скорее всего, сейчас играет: говорят, у него страсть к азартным играм.

Ребекка кивнула.

Мужчины потягивали из кружек крепкий напиток, и когда в зале никого кроме них не осталось, перешли к обсуждению поставленной перед ними задачи.

— Мы располагаем сведениями, — начал Логан, — что племена вобаш, майами, пианкешо и веа ведут переговоры с племенем шоуни о создании конфедерации.

— Да, — откликнулся Кентон. — И если сейчас им не помешать, то потом придется заплатить дорогую цену.

Брови Логана почти сошлись на переносице.

— Детройт до сих пор занят этими проклятыми англичанами, несмотря на то, что по Парижскому договору это американская территория. Похоже, британцы опять взялись за старое: недавно недалеко отсюда были захвачены несколько их воинов-индейцев с новенькими, с иголочки, британскими ружьями.

— О небо! — поморщился Логан. — Хорошо им на востоке говорить о «законе, не допускающем вторжения», который запрещает нам переправляться на тот берег Огайо ради собственной защиты! Ведь вырежут не их жен и детей!

Роман кивнул.

— Джордж Кларк уже выступил?

— Да, — ответил Дэниэл. — Две недели назад. Они отправились к лагерям индейцев вобаш. Он нанесет удар там, а мы выступим против шоуни.

— Переправим под покровом темноты наших людей через реку, — предложил Логан, — и попытаемся застать их врасплох. Захватим в плен как можно больше индейцев, чтобы потом обменять их на белых пленников.

— Сколько всего бойцов? — спросил Роман.

— Около семи-восьми сотен. Нам пришлось хорошо потрудиться, чтобы собрать отряд Джорджа, а мне не нужно было даже повторять приказ: кентуккийцы сразу же выступили против шоуни.

Не сговариваясь, мужчины дружно подняли кружки.

9

Переправа через широкую и глубокую Огайо заняла всю ночь и большую часть следующего дня, поэтому когда всадники доехали до Орлиного ручья, где начиналось ущелье между прибрежными горами, уже стемнело, и пришлось разбить лагерь.

Роман с Кентоном готовились к немедленному объезду, а поселенцы тем временем начали ворчать по поводу ограничений в пище. Шлепнув на щеке комара, Роман улыбнулся носатому разведчику.

— С каким бы удовольствием я отведал сейчас что-нибудь приготовленное Эстер… — печально заметил он, разглядывая полупустую миску с остатками маисовой каши.

Кентон что-то пробормотал в ответ, опорожнил свою кружку и засунул ее снова за пазуху охотничьей рубашки.

— Все это, конечно, не жареная свинина и сладкие лепешки, — сказал он, — но все равно благодаря этому мы сможем продержаться.

Перебросившись парой слов с Логаном, они подошли к лошадям. Закат спокойно рвал зубами сочную траву. Увидев Романа, он сделал ему навстречу несколько шагов.

— Какая красивая лошадь, — сказал Кентон. — Может устроим гонки?

— У тебя нет никаких шансов! — гордо произнес Роман.

Вскочив в седло, они разъехались в разные стороны, помахав друг другу на прощанье: хоть они и выставили сторожевые посты, но решили использовать еще и старый способ охраны — конную разведку.

Эти несколько дней их армии приходилось отбиваться только от досаждавших всем москитов и выдерживать невыносимую жару, заставлявшую усталых людей вытирать пот с лица полами рубашки и отчаянно ругаться. Однажды после полудня Дэниэл вспомнил, что недалеко к востоку находится маленький лагерь шоуни, и откололся со своими людьми от основного отряда, чтобы заглянуть туда.

По всем признакам индейцы покинули лагерь: скорее всего, он был охотничьим, в нем не жили постоянно. Роман, разгребая палкой землю и угли на месте лагерного костра, тревожно взглянул в глаза Дэниэлу:

— Угли еще теплые…

— Они знают, что мы поблизости, — ответил Дэниэл.

Всадники рассыпались по территории лагеря, проверяя каждый вигвам, чтобы убедиться, что там не скрываются индейцы. Роман, привстав на стременах, разглядывал окружающую местность: к востоку возвышались горы, а к северу от лагеря через заросли камышей протекал извилистый ручей.

Услышав на берегу ручья лай собаки, Роман вскинул голову, посмотрел на Дэниэла, и их взгляды встретились. Старый лесник поднял руку, подавая сигнал своим людям:

— Ребята, по коням!

Все мгновенно собрались вокруг него, лошади в возбуждении били копытами землю. Ждали приказа Дэниэла. До них снова донесся пронзительный лай собаки, к ней присоединились еще несколько.

— Если лают собаки — значит, там индейцы, — сказал Дэниэл. — Помните, что нам нужно взять в плен как можно больше шоуни! Но и сами не теряйте бдительности.

По приказу Дэниэла все бесшумно рассредоточились и осторожно двинулись вперед. Когда они увидели собак, то заметили и четырех или пятерых индейцев, спасавшихся от отряда бегством в чащу. Еще один — высокий, широкогрудый — выскочил из-за громадного валуна и встал во весь рост, глядя прямо в глаза Дэниэлу: по горящему взгляду было видно, что индеец узнал его. И вдруг шоуни кинулся к густым камышам.

— Не спускайте глаз с этого парня! — крикнул Дэниэл враз охрипшим голосом.

Убегая на своих длинных быстрых мускулистых ногах, индеец сдернул с плеча ружье и выстрелил.

Роман услышал, как между ним и Дэниэлом просвистела пуля и кто-то застонал у них за спиной. Повернувшись, оба увидели, как один из молодых добровольцев, схватившись за живот, склонился над седлом.

Другая пуля звонко вонзилась в ближайшее дерево, расщепив кору. Роман, живо соскочив с коня, помчался за индейцем. Он мучительно пытался вспомнить, где его видел… А-а, это Большой Джим! С тех пор прошло много времени, но это несомненно он — тот воин, который называл Дэниэла другом, который бывал гостем в его хижине на реке Ядкин и который более тридцати лет назад замучил Джеймса, первенца Дэниэла…

Повскакивав с лошадей и выбирая укрытия понадежнее, кентуккийцы отвечали на выстрелы, гремевшие уже с разных сторон. Роман кинулся в густые камыши как раз в том месте, куда только что нырнул индеец. Высокие стебли, качавшиеся у него над головой, мешали идти, но он молча продирался сквозь чащу, обшаривая глазами мягкую почву под ногами и стараясь обнаружить почти незаметный след. Воздух был так плотен и горяч, что стало трудно дышать, но если он раскроет рот, его тяжкое дыхание наверняка услышат… Вдруг до него донесся еле различимый звук — треснул под чьей-то ногой корень. Он весь напрягся — и в это мгновение увидел, как индеец устремился к нему, вскинув над головой каменный топор.

Испытывая удовлетворение, Роман вскинул ружье, нажал на курок и отскочил в сторону. В эту минуту он вспомнил лицо Джеймса Буна — милого мальчика с глазами Ребекки и пронзительным взглядом Дэниэла.

Шоуни тяжело задышал, схватившись руками за залитую кровью голую грудь, — и вдруг закинул голову и завопил, вознося молитву своему Великому Духу, и эта молитва была похожа на триумфальный крик победителя, на песнь, которая звучала то громче, то тише в спрессованном душном воздухе. Он упал, подминая под себя захрустевшие стебли камыша.

Роман почувствовал, что к нему сзади подбежал Дэниэл. Лицо Буна еще больше посерело, кожа на нем натянулась.

— Спасибо за Джеймса, — сказал Дэниэл, глядя на человека, отнявшего жизнь у его сына. Он заморгал и вытер глаза. — Ну вот, за одного рассчитались. Я расскажу Ребекке… Хотя, конечно, сейчас это слабое утешение.

Кентуккийцы впали в уныние, когда после ряда проведенных рейдов им удалось захватить в плен всего с десяток индейцев, сжечь несколько деревень и уничтожить урожай краснокожих. Но Логан принял решение выслать авангард к индейскому поселку Макачак. Ранним утром, сразу после рассвета, отряд бросился в атаку.

Кучу разбежавшихся в высокой траве индейцев вскоре окружили и снова привели к женам, детям и старикам, собравшимся посреди главной площади — такая картина наблюдалась повсюду, где они появлялись. Роман с удивлением увидел старого вождя Молунту, который, шаркая, вышел из толпы — с беззубой улыбкой, с поднятой в приветствии рукой. На нем была широкая, свободно спадающая до пят белая мантия, а на голове нахлобучена шляпа.

— Молунта! — воскликнул Кентон. Повернувшись к своим двум спутникам, он добавил: — Думаю, этот в пленники не годится.

— Да, — подтвердил Логан, — и тому есть веские причины: он не раз приезжал в Лаймстоун для переговоров об обмене пленниками. Но некоторые воины помоложе в племенных советах не очень хорошо с ним уживаются. И все же старик старается.

Хотя индеец и поприветствовал их по-английски, он плохо понимал этот язык. Логан позвал переводчика.

— Приведите Бридлава! — приказал он.

Начались поиски человека, который вместе с Дэниэлом попал в плен к индейцам на соляных разработках в 1778 году: он около четырех лет провел в плену и хорошо выучил за это время язык шоуни.

— Где ваши воины? — спросил Логан.

— Ушли, — ответил Молунта на своем языке, жестами указывая на запад. — Много дней назад.

— Куда?

— Драться вместе с Майами, веа и пианкешо против Длинного Ножа.

— Длинный Нож, — пояснил Роман, — это генерал Джордж Кларк, инициатор знаменитого «рейда мести».

— Клааак, Клаа…рк, — закивал Молунта. Его маленькие глазки совсем затерялись в морщинах на задубевшем лице цвета красного дерева.

— Спроси у него, сколько их воинов присоединилось к племени вобаш, — попросил Логан.

Молунта загибал пальцы на руках.

— Из поселков Майкуйа… из всех поселков Уапатомика… многие воины ушли. К вождю племени вобаш Маленькой Черепахе пришло четыре раза по сто индейцев.

Во время допроса возле них кружила старуха индеанка, не спуская с Молунты тревожных глаз и нервно разглаживая шишковатыми пальцами бусы на своей тунике.

— Кеева? — спросил Роман у старого вождя, вспомнив, что именно так на языке шоуни называется жена.

Молунта, широко улыбнувшись, усердно закивал головой, своим ласковым ворчанием давая Роману понять, что ему очень нравится его жена. И Роман на своем далеко не совершенном языке шоуни попытался объяснить индеанке, что ей нечего бояться. Его попытки отчасти удались, хотя она по-прежнему бросала беспокойные взгляды на своего мужа.

Логан, отдав строгие приказы в отношении пленников, выделил дюжину рядовых и поручил им позаботиться о безопасности старого вождя: они с Кентоном готовились в обратный путь к главному лагерю, где остался Дэниэл, чтобы сообщить ему о захвате в плен Молунты — это, несомненно, придаст поселенцам уверенности при ведении переговоров об обмене пленниками.

Все еще привлекательный мужчина, лишь слегка раздавшийся в талии и с поседевшими висками, Логан влетел в седло с той же легкостью, что и любой молодой полицейский под его командованием.

— Ну, ты возвращаешься с нами? — спросил он Романа.

— Если я вам не нужен, то лучше останусь.

Логан, кивнув, направил лошадь к воротам, и все, за исключением тех, кому он приказал остаться, потянулись за ним. Кентон махнул рукой Роману и послал лошадь в галоп.

Солнце уже стояло высоко, а Роман еще ничего не ел. Порывшись в седельной сумке, он вытащил оттуда немного сухого мяса и жареных зерен маиса. Усевшись в тени большого дерева, он принялся пережевывать эту малоаппетитную пищу, наблюдая, как Молунта спокойно размельчил ножом лист табака и медленно набил им свою глиняную трубку. Молунта, подумал Роман, никогда не был таким свирепым вождем, как Черная Акула.

Закончив скудный обед, Роман бросил остатки сухого мяса кружащей вокруг него собаке. Вскочив на ноги, он пошел к роднику у расщелины скалы. Вода в нем была холодной и чистой, и Роман вдоволь напился. Вытирая ладонью рот, он услышал стук копыт и поднял голову: одинокий всадник мчался к лагерю приличным аллюром с южной стороны. Роман чертыхнулся сквозь зубы, узнав в нем Макгэри.

В то же мгновение до него донесся резкий повелительный голос:

— Вы, рядовой, подвергаете сомнению мой авторитет?

— Нет, сэр, — ответил молодой полицейский так тихо, что Роман с трудом разобрал его слова.

— Тогда в сторону! — рявкнул Макгэри. И раздраженно: — Черт бы тебя побрал, отвечай!

Роман увидел, что майор стоит перед Молунтой. Чувствуя недоброе, он зашагал быстрее к старому вождю и окружившим его молодым полицейским. Они смущенно переглядывались, удивляясь высокомерным манерам Макгэри.

Жена Молунты снова забеспокоилась.

— Повторяю, ты был у Голубых ручьев? — спросил Макгэри, со зловещим видом приближаясь к старому вождю. — Отвечай!

Роман почувствовал, как в висках его застучала кровь, и крикнул:

— Макгэри… стой!

Ему оставалось пройти еще метров семь-восемь, но старик, стараясь ублажить офицера, закивал головой и дружески заулыбался, протягивая ему свою трубку мира…

— Будь ты проклят!! — заорал взбешенный Макгэри. — Сейчас я покажу тебе Кровавые ручьи!!

С багровым лицом схватив маленький каменный топорик, которым индеанки обычно режут мясо, он к ужасу Романа широко размахнулся и обрушил его на голову Молунты. Старик упал. Все вдруг затихло под ярким полуденным солнцем, и воцарилась мертвая тишина.

Роман словно окаменел. Он был так поражен увиденным, что не мог сделать ни шага вперед… только удары крови в висках отмеряли сейчас время. Наконец жена Молунты, издав пронзительный вопль, повалилась на труп мужа.

Разъяренный Макгэри взметнул топорик и ударил снова. Лезвие блеснуло возле ее простертых тонких старческих рук, и из индеанки вырвался гортанный вопль пронзившей ее острой боли.

Дико взревев, Роман бросился вперед и сбил Макгэри с ног. Тот от неожиданности выпустил из рук топор, отлетевший в траву. Сцепившись, они катались по земле. Макгэри отбивался, молотил руками и ногами, пытаясь ослабить хватку скаута, сдавившего ему руками шею, но в ярости Роман не чувствовал ударов, и только после того, как услышал крики ужаса молодых охранников, как заметил посинелое лицо майора и его вылезающие из орбит глаза, разжал руки.

Макгэри судорожно глотнул воздух, пуская слюни. Грудь его бешено вздымалась, лицо побагровело и сплошь покрылось белыми пятнами.

— Я… я покажу тебе… Ты предстанешь перед военно-полевым судом… Джентри! — прерывисто дыша, хрипел майор. — За оскорбление офицера действием!

Роман, поднявшись на ноги, с ненавистью глядел на него сверху вниз.

— С-с-сука… — просвистел он. У него у самого был теперь чин майора, хотя он об этом часто забывал. — Сомневаюсь, ублюдок!

Взятые в плен индейцы, которых загнали за вигвамы, не видели этой дикой сцены, но каким-то образом обо всем узнали, и тут же по лагерю разнеслось оплакивающее песнопение. Индеанки подхватили скорбный мотив, не спуская глаз с жены Молунты, у которой на руке теперь не хватало трех пальцев. Две молодые женщины тут же принесли кору плакучей ивы, чтобы остановить кровь, и крепкого чая, чтобы облегчить боль.

Роман стоял, глядя на распростертого Молунту, на его старое, изборожденное морщинами лицо. Мозги его, смешанные с пылью, были похожи на внутренности забитой свиньи…

Макгэри поднялся на ноги, но Роман с содроганием отвернулся, жалея, что не задушил его.

— Будь ты проклят! — не выдержал Роман и нанес ему сокрушительный удар в челюсть, от которого майор снова покатился по земле.

Октябрьская жара сменилась холодными ночами и приятными солнечными днями, а деревья после легких заморозков изменили свою окраску. Наступало бабье лето.

Роман направлял своего Заката через подлесок и густой кустарник. Даже тем поселенцам, что жили на берегах Огайо, нечего было опасаться нападения индейцев в этом году: войска Логана сожгли множество деревень шоуни, уничтожили их урожай и привели с собой семьдесят пять пленников на обмен. Но от всего этого на сердце Романа не становилось легче. Он и на этот раз убивал индейцев, сражаясь с ними храбро, как и всегда, но набеги на безоружных индеанок и стариков не приносили ему удовлетворения. Убийство Молунты оставило в душе неприятный осадок.

Логан был вне себя от гнева, узнав об этой бессмысленной кровавой расправе. Он метался взад-вперед, обещая обвинить Макгэри в невыполнении отданных им строгих приказов не причинять пленникам вреда. Однако Роман сомневался, что Макгэри в конце концов ответит за все: белых совсем не волновала смерть какого-то старого индейца.

Роман вывел лошадь на утрамбованную тропинку вдоль реки. На ней он заметил хвост большой змеи, поспешно уползающей в нору. Река Кентукки показалась ему просто сказочно красивой. Очень скоро он подъедет к дому и мельнице… Роман никогда еще не был так счастлив оттого, что возвращается домой!

Его ожидали Данвилл и конвент, но перед отъездом он проведет несколько дней с семьей, обнимет Китти и своих мальчиков, поест вкусной еды, приготовленной Эстер…

Так как часть делегатов еще до конца не убрала с полей урожай, а другая часть все еще не возвратилась после похода Кларка, на сессии в Данвилле так и не удалось получить кворума до Рождества. Когда же наконец все собрались, делегаты очень быстро справились со своей задачей: они составили и приняли билль, в котором утверждалось, что «отделение Кентукки от штата Виргиния и превращение его в независимый штат целесообразно и отвечает волеизъявлению населения округа».

Но едва завершилась работа конвента, как с востока поступило сообщение о том, что Ассамблея штата приняла закон о необходимости проведения еще одних выборов и созыва нового конвента осенью, и эти решения должны быть одобрены Континентальным конгрессом до лета следующего года.

Роман, выйдя из-за стола, ходил взад-вперед по комнате возле камина.

— Ну что ж, парни, — повернулся он к Исааку Шелби, Бену Логану и Гарри Иннесу, которые приехали к нему на Выдряной ручей обсудить это важное дело, — выходит, нужно начинать все с начала!

Несмотря на мрачное разочарование из-за такой неудачи, Роман по крайней мере был отчасти доволен состоявшимся над Макгэри военным трибуналом, на котором он давал показания. Макгэри, правда, удалось отделаться легким наказанием за самоуправство, но он все-таки был понижен в чине.

— При сложившихся обстоятельствах мы и не могли рассчитывать на большее, — признался Роман Бену Логану.

Днем прошел дождь, прибив пыль на улицах Лексингтона, и вскоре сквозь облака прорвалось августовское солнце. Китти, стоя с Романом на углу Мейн- и Кросс-стрит, поправила шляпку и взяла его под руку. Они ждали вместе со всеми в толпе, собравшейся перед двухэтажным зданием суда. И хоть она довольно часто посещала Бунсборо, ей всегда доставляла большое удовольствие поездка в Лексингтон — Китти снова и снова хотелось посмотреть на этот город, растущий невероятными темпами. Стоявший рядом с ними Льюис Тодд вытащил часы и разглядывал эмалевый циферблат.

— Население округа достигло уже семидесяти пяти тысяч, и нам давно нужна газета. — Он коротко рассмеялся. — А Джон Брадфорд, видно, решил потомить нас здесь как следует в ожидании первого выпуска.

Этот симпатичный майор колониальной милиции с круглым лицом и живыми глазами, один из приятелей Романа, оставшийся в живых после памятной битвы у Голубых ручьев, настоял, чтобы они остановились всей семьей в его доме на время пребывания в Лексингтоне.

Вдруг раздались восторженные крики стоявших ближе к зданию мужчин.

— Наконец-то! Идет! — прогремел чей-то голос.

— Раздавай здесь, Джон Брадфорд!

— Первый экземпляр! Вот он, у меня в руке! — заливался кто-то в восторге.

— Давайте послушаем его! — заорал третий.

Все толкались, оттесняя друг друга. Роман упрямо протискивался в первый ряд, где Брадфорд, крепко сбитый мужчина с широкой спиной и решительно выступающей вперед нижней губой, раздавал первым подписчикам экземпляры «Кентуккской газеты».

— Какой знаменательный день для Кентукки, Джон… — тихо сказал Роман.

— И не говори… — На лбу редактора и издателя первой и единственной газеты в округе выступили крупные капли пота. Брадфорд, широко улыбнувшись, протянул Роману сразу несколько экземпляров. — Увидимся у Тоддов сегодня вечером…

Вечером в доме Тоддов, когда гости еще сидели за столом после обильного угощения, Джейн Тодд, миловидная пухленькая женщина, извинившись, ушла укладывать детей спать.

Тодды пригласили к себе и Шелби, и Китти очень обрадовалась встрече с Сюзанной.

— Как превосходно ты выглядишь! — воскликнула она в искреннем восхищении.

— Ты не хуже, дорогая Китти, — вернула комплимент Сюзанна, белокурая женщина с весело смеющимися глазами.

Они расспрашивали друг друга о детях, а мужчины, как всегда, говорили о политике.

Разомлев под конец от изысканной еды и рома, Китти заметила на себе взгляд Романа и улыбнулась ему в ответ. Оглядевшись, она только сейчас до конца поняла, какой у Тоддов просторный и уютный дом — с мягкими коврами на полу, с застекленным шкафчиком с фарфоровой посудой и выставленным напоказ столовым серебром.

Вдруг она вспомнила о Бунсборо, но не о постоянно растущем городе, а о том маленьком форте, который когда-то увидела впервые в этой первозданной глуши. Хижины, куда проводила Ребекка вновь прибывших женщин, были неуютными, малопригодными для жилья, хотя тогда они доставили большую радость измученным дорогой первопоселенцам: они были так довольны, что у них теперь есть свой дом… Она вновь увидела, как мать, засучив рукава, скребет грубый дощатый пол…

— Китти…

Она вздрогнула, услышав голос Романа, подняла голову и увидела, что муж кивнул ей в сторону Джона Брадфорда, который стоял с бокалом в руке и выжидательно смотрел на нее.

— Я не хотел, чтобы вы пропустили мой тост, госпожа Джентри, — с улыбкой сказал он.

Пробормотав извинения, она поспешила занять место рядом с Сюзанной Шелби и подняла свой бокал, в котором еще оставалось немного рома.

— Я уже произнес тост за нашего хозяина, — начал Брадфорд, отодвигая стул и поднимаясь, — а теперь хочу выпить за здоровье двух других джентльменов. — Склонив голову в сторону Романа с Исааком, он высоко поднял бокал с ромом. — Джентльмены! Позвольте мне сделать одно предсказание: когда Кентукки станет действительно независимым штатом, один из вас будет его первым губернатором. — Поднеся к губам бокал, он одним глотком осушил его.

10

Август 1787 года

Разложив детские перины на солнце и замочив в железном корыте шторы, Китти принялась дергать рычаг на кровати младшего сына — деревянное приспособление, натягивающее веревки в раме.

— Господи, — вздохнула она, когда в комнату стремительно ворвалась Эстер с ведром в руках. — Да Трейс начинает прыгать на этой кровати, стоит мне только закрыть за собой дверь! Посмотри, как провисли веревки.

Проворчав что-то, Эстер поставила ведро с горячей водой на пол. Ее кулинарное искусство сказывалось даже на ней самой: лицо ее еще больше округлилось, талия раздалась, и она уже давно выбросила все прежние пояса.

Китти изо всех сил дергала рычаг. Подойдя к кровати, Эстер оттолкнула ее.

— Давай я попробую, а ты посиди, отдохни, и так суетишься с самого утра без отдыха.

— И ты тоже, — ответила Китти, но тем не менее уселась на стул.

Воздух, проникающий в спальню на верхнем этаже, приятно освежал ее кожу. Достав из кармана фартука носовой платок, Китти вытирала выступившие на нижней губе капельки пота. Эстер все вертела головой, не спуская с нее внимательных глаз.

— Ты, наверное, устала за день, — сказала она. — Вчера ты даже не ужинала.

— Я себя хорошо чувствую! — возразила Китти. — Все дело в жаркой погоде.

Эстер поглядела ей прямо в глаза и спросила, поднимая брови:

— У тебя были месячные?

Не вынеся взгляда ее проницательных глаз, Китти начала пальцем вытирать оставленное кем-то из мальчишек грязное пятно на подлокотнике орехового дерева.

— Эстер, если я устала или у меня нет аппетита из-за жары, то это вовсе не значит, что я беременна!

— Нет, конечно, — согласилась Эстер, — но были?

— Что были? — Китти невольно улыбнулась, и глаза Эстер радостно вспыхнули:

— Значит, не были! — Женщина выпустила из рук рычаг и в восторге поднесла к губам руку, чтобы скрыть улыбку.

Китти, позабыв о пятне, вскочила со стула:

— Ах, как я была бы счастлива… и Роман тоже, я уверена! Но может, ничего еще и нет… Сколько раз у меня бывали задержки.

Эстер, склонив голову набок, оглядывала ее с головы до ног.

— А судя по твоему виду, ты попалась.

— Перестань! — потребовала Китти, еще шире расплываясь в улыбке. — И ни слова не говори Роману: не хочу, чтобы он волновался из-за меня на конвенте в Данвилле. Он теперь не должен думать ни о чем, кроме будущего Кентукки.

— А на днях я видела колыбельку… — с самым невинным видом заметила Эстер. — На чердаке в дальнем углу.

— Хватит! — оборвала ее Китти.

Через три недели ее надежда переросла в уверенность, а когда однажды утром она, посмотрев за столом на маисовые лепешки, похлебку и жареную свинину, выскочила из кухни, чтобы ее там не стошнило, у нее не осталось никаких сомнений.

— Теперь-то ты скажешь об этом Роману, когда он вернется? — спросила Эстер, протягивая Китти мокрую тряпку.

— Наверное, скажу… — Китти попыталась улыбнуться, прижав тряпку к побледневшему лицу, и обе рассмеялись, а на глазах у Китти неожиданно выступили слезы. Она быстро смахнула их.

— Господи, я думала, что больше никогда не забеременею…

Когда приехал Роман, шел страшный ливень. Он промок до нитки, с полей его шляпы стекали ручьи воды, но в глазах его Китти уловила знакомый радостный блеск.

— Мы не получили из Данвилла ни одного известия! — с упреком сказала она. — Расскажи нам о работе конвента.

— Не все сразу, любовь моя! — рассмеялся Роман. — Я умираю от голода!

Дождь прекратился, облака на небе разорвались в клочья. Когда со стола убрали, Роман подошел к Китти, чтобы помочь ей поставить чистые тарелки на место. Взяв у нее из рук последнюю, он предложил:

— Пойдем немного погуляем.

Китти посмотрела на Эстер, соскребающую остатки картошки со сковороды.

— Я скоро вернусь, — сказала она.

Эстер бросила на нее понимающий взгляд.

Они пошли по тропинке вдоль ручья, который теперь стал намного шире, чем раньше. На месте их старого дома Роман посадил табак, и время от времени сюда приезжал на фургоне Том Латтрем с сыновьями — посмотреть, как обстоят дела. Дождь охладил жаркий воздух, и от воды шел запах свежей влаги. Мокрая листва поблескивала хрусталиками дождевых капель.

— Кажется, ты в хорошем настроении, Роман Джентри, — хитро заметила Китти.

— Да, ты права, — отозвался он. — Просто счастлив, что снова дома, со своей милой женой и сыновьями.

— После трех недель отсутствия мне казалось, ты так одичаешь, что начнешь мять кусты, — подшутила она над ним.

И, как выяснилось, небезопасно, потому что Роман схватил ее в охапку и увлек к густым зарослям.

— Ты ведь хочешь этого? — улыбнулся он.

— Роман, — смущенно хихикнула она как девочка. — Немедленно отпусти меня! Ради Бога! Нас увидят!

Он крепко поцеловал ее в губы и поставил на ноги.

— Вообще-то я готов любить тебя и в кустах, и в постели, и вообще в любом более или менее приспособленном для этого месте. Но сначала нам нужно поговорить.

Склонив голову набок, Китти внимательно изучала его ястребиное лицо. Как он изменился с тех пор, когда юношей впервые подъехал к их хижине! Как она его любила в эту минуту… Вот сейчас, прямо на этом вымытом дождем берегу ручья, она готова была умереть от любви!

— Конвент поручил мне отстаивать наше дело перед Конгрессом, и мне придется на этой неделе уехать в Филадельфию, где будет проходить Конгресс. Ты с детьми поедешь со мной.

Китти споткнулась от неожиданности.

— Поеду с тобой? — заикаясь, произнесла она. — В Филадельфию?

Он кивнул.

— На носу зима, и вряд ли я вернусь раньше весны, — кисло сказал он. — Придется обивать много порогов.

Его предложение застало ее врасплох, и Китти не знала, что ответить.

Они шли к тому месту, где когда-то стояла их старая хижина. Китти пыталась осмыслить неожиданный поворот событий, а Роман на ходу делился с ней своими планами.

— Мы перевалим через Ежевичный кряж, а там, на востоке, наймем экипаж до Филадельфии, где я намерен снять для вас дом. Когда я закончу дела, можно будет съездить в Питтсбург и прокатиться до низовьев Огайо. — Он широко улыбнулся: ему очень нравилась такая идея.

Солнце вышло из облаков, и воздух накалился. Китти почувствовала, как набухают, причиняя ей боль, груди от желания ощутить его тело.

— А кусты еще мокрые… — лукаво сказала она, улыбаясь и не сводя с него глаз.

— Да… Но сено в том сарае сухое. — Он прикоснулся пальцами к ее соскам, и у нее перехватило дыхание. — Кажется, там сохранился стожок, который можно… помять за неимением кустов… — Он рассмеялся и, взяв ее за руку, повел вперед. Китти не сопротивлялась.

Роман, размеренно и глубоко дыша, тихо спал, прижавшись к ней, она же долго лежала в кровати с открытыми глазами, вспоминая, как они занимались любовью. Может, из-за новой жизни у нее во чреве ей это было необычайно сладостно. Она слышала от многих женщин, что и они чувствовали то же самое.

Она провела рукой по пока еще гладкому животу. Она еще ничего не сказала Роману. Китти не боялась совершить это путешествие на восток, но она не поедет с ним… Он же теперь должен уделять все свое внимание Кентукки, а не ей. Зачем же доставлять ему лишние хлопоты и беспокойство…

11

Май 1788 года

Эстер все время суетилась возле нее, но Китти прекрасно себя чувствовала. Правда, она теперь больше уставала, чем тогда, когда носила двух своих мальчиков, но ведь она уже постарела, напоминала она себе: в апреле ей исполнилось двадцать девять… А мама всегда говорила, что к тридцати годам рожать труднее. И потом, ребенок этот был слишком крупным. Сестра Фэй, которая вместе с детьми гостила у нее две недели назад, уверяла ее, что она просто ошиблась в подсчетах…

Эстер с Полли были обеспокоены предстоящими родами такого крупного малыша, но Китти, к счастью, ничего не знала об их дурных предчувствиях: прежде она не испытывала при родах никаких трудностей и теперь тоже надеялась, что все обойдется.

Прошло уже несколько недель с того времени, как она получила от Романа последнее письмо, но он отправил его еще за месяц до этого. Он сообщил ей, что с каждым днем все больше отчаивается из-за тающих перспектив принятия Конгрессом решения по поводу нового статуса Кентукки в рамках установленного виргинской легислатурой окончательного срока — 1 января 1789 года…

Полуденное солнце пробивалось сквозь еще задернутое облаками, словно туманом, небо, бросая повсюду радужные отблески. Какой замечательный день, думала Китти. Интересно, что он сейчас там делает? Закрыв глаза, она увидела перед собой лицо мужа и впервые почувствовала легкое сомнение в том, что верно поступила, скрыв от него свое положение. Ей показалось несправедливым, что он ничего не знает об ожидаемом событии. Но он так далеко! Все это заставило бы его очень волноваться… Нет, все-таки она приняла правильное решение! И Китти отбросила все колебания.

Она почувствовала боль и откинула голову, стараясь стерпеть ее и не вскрикнуть. Скоро все кончится… Иногда она мечтала не только о рождении живого и здорового ребенка, но и о тонкой талии.

Боль отпустила, Китти встала со стула и прошла в комнату, чтобы лишний раз убедиться, хватит ли у нее чистых тряпок, пеленок и детских вещичек. Они с Эстер собрали все необходимое еще несколько недель назад и сложили в сундучке у Китти в спальне.

Вдруг она почувствовала, что проголодалась, словно ее организм знал, что ожидает его впереди. Она пошла на кухню и взяла маисовую лепешку, оставшуюся с обеда. Можно, конечно, запить ее стаканом холодного сладкого молока, подумала она, но до погреба далеко, а ведь нужно еще и возвращаться… И она решила обойтись простоквашей.

Китти прошлась по двору, но от этого боли только усилились, и она вернулась в дом.

Она не хотела ложиться в постель до последнего момента — все расхаживала взад-вперед по комнате, заходила в гостиную, возвращалась, пока не почувствовала новый приступ.

Наступил вечер, отбрасываемые от окна тени удлинились… Эстер готовила ужин, Полли отправилась доить коров, Селия присматривала за малышами Латтремов…

Китти попробовала перекусить, но боли вернулись, и она отодвинула от себя тарелку. Сидя в кровати и раскачиваясь из стороны в сторону, она приходила в отчаяние от этого несчастного огромного, раздутого живота. На лбу ее выступили крупные капли пота.

— По-моему, пора, — улыбнулась вошедшая Полли.

Эстер согласно кивнула. Накормив всех и убрав посуду, они отправили домочадцев к Латтремам.

— Моя прабабушка говорила, что положенные под матрасом ножницы или острый нож успокаивают боли, — сказала Китти. — Я, правда, не проверяла, так ли это… Давайте что-нибудь положим, вреда ведь не будет…

Эстер положила ножницы под матрас, убедившись, что они как следует прижаты к веревкам и не выпадут на пол.

Несколько часов Китти лежала тяжело дыша, стонала и исходила потом, который Эстер постоянно вытирала с ее лица.

— Сейчас гораздо тяжелее, чем прежде… А может, я просто забыла, как это бывает? — спросила она.

— Господи, да все забывается! — воскликнула Полли.

Китти вспоминала ночь, в которую Ребекка рожала Натана… Когда начался очередной приступ, она стала инстинктивно тужиться, хоть Полли с Эстер и не велели этого делать. О Боже… как больно! И она впервые закричала. Эстер подошла к ней, качая головой:

— Ну, кажется, началось.

Ближе к полуночи Китти, бледная как полотно, упершись спиной в подушки и пятками в перину, начала тужиться. Она побагровела от напряжения, из ее горла вырывались дикие вопли.

— Давай… давай… еще немного! — подбадривала ее Эстер.

Через мгновение Китти истошно завопила, делая последнее усилие, — и младенец выскочил из нее прямо в подставленные руки Эстер.

— Девочка!.. Господи, у тебя девочка! — радостно воскликнула Полли.

Китти улыбалась, пытаясь приподнять голову, чтобы увидеть ребенка.

— Нет, ты только посмотри на нее! — причитала Эстер, поднимая испачканного в крови младенца над животом Китти и очищая его носик и ротик от слизи.

Китти сквозь пелену счастливых слез смотрела на девочку как на чудо, и ей казалось, что никогда еще она не испытывала таких растопляющих душу чувств. Девочка дергала ручками, морщила свое крохотное личико — и вдруг раздался резкий сердитый крик — такой мощный звук от такого крохотного существа! Полли с Эстер рассмеялись, а Китти, улыбаясь, гладила дочку по влажным волосикам на голове, которые были почти такими же рыжими, как у Романа.

Вдруг она тяжело задышала и вся сжалась от очередного приступа — такого же невыносимого, как и прежние, потом изогнулась всем телом, стараясь посильнее напрячься.

— Второй лезет, — спокойно сказала Эстер, отрезая малышке пуповину и передавая ее Полли.

— Боже мой! — только и произнесла Китти.

— Не волнуйся! — успокаивала ее Полли. — Я же выкормила своего Джонни, а он был куда крупнее. У меня полно молока, могу и тебе одолжить.

— Одно плохо, — нахмурилась Эстер. — Придется праздновать их дни рождения в разные дни.

Китти непонимающе посмотрела на нее.

— Я заглянула в гостиную, чтобы определить по часам, когда родилась первая, — объяснила Эстер. — Без двух минут двенадцать.

— Выходит, вторая..! — Китти захохотала.

Эстер кивнула:

— После полуночи.

Девочки-близнецы очень скоро стали любимицами в доме, Эстер постоянно хлопотала над ними, а Трейс с Майклом все время спорили, кто из них лучше качает колыбельки (Том Латтрем тут же смастерил вторую).

Младенцы были и в самом деле обворожительными девочками, но их невозможно было различить — только по родимому пятнышку в форме полумесяца на плечике одной из них. У них оказались личики Китти — сердечком — и рыжие волосы отца, шелковистые и кудрявые.

Им исполнился уже месяц, а Роман все не возвращался, и Китти решила, что пора дать им имена. Она сделала соответствующие записи об их рождении в старой семейной Библии Джентри и оставила немного места на случай, если Роман захочет дать им еще по одному имени. Со дня их рождения она не получила от мужа ни одного письма, но младенцы не давали ей ни минуты покоя, и даже несмотря на постоянную помощь Эстер, у Китти не было свободного времени, чтобы слишком беспокоиться.

Но когда прошел второй месяц, а она так и не получила от него ни строчки, даже заботы о близнецах не могли уже рассеять ее тревоги. Она знала, что Роман никогда еще так долго не молчал. Может письмо затерялось в пути? Но нет, скорее всего, там что-то случилось. Путь Романа домой был связан с рекой Огайо, и его лодку могли перехватить дикари… От этой мысли Китти сходила с ума.

Однажды в полдень она вынесла из дома близнецов в тень от двух больших вязов в дальнем углу двора и уложила их на матрас, чтобы они подышали свежим воздухом, пригоняемым со стороны реки порывами ветра. Пододвинув к себе корзину с прохудившейся одеждой, она принялась за штопку. К ней подошла Селия, чтобы полюбоваться младенцами.

— Я оставила зелень на кухне. Госпожи Эстер там не было, — сказала она.

— Она пошла на реку — посмотреть, принесла ли ее старая гусыня потомство.

Поблагодарив девочку за зелень, она вдруг услышала, как возле реки залаял Мишка, и до нее донеслось слабое ржание лошади со стороны амбара.

— Кажется, возвращаются папа с Эрлом и Джеймсом, — вздохнула Селия. — Они ездили сегодня утром к старому дому — расчищают там еще одно поле под маис.

Китти кивнула и снова вернулась к своему занятию. Вдруг она вскинула голову, прищурилась: ей послышался голос Романа.

— Китти!.. — снова донеслось до нее, теперь уже громче и яснее.

Вскрикнув, она вскочила на ноги и отбросила в сторону корзину. Ноги ее задрожали.

— Ах, Селия… — прошептала она, бросая быстрый взгляд на девочек, — присмотри за ними, прошу тебя! Я сейчас.

— Куда все подевались? — снова раздался голос Романа.

Китти, подобрав юбки, стремглав побежала к дому, прямо к нему. Он стоял в своих старых грязных бриджах из оленьей кожи, словно никуда и не уезжал, не встречался в Филадельфии и Нью-Йорке с самыми влиятельными людьми — руководителями нового молодого союза штатов.

— Роман! Роман! — Она весело смеялась, когда он приподнял ее и закружил, осыпая поцелуями. Он целовал ее снова и снова… и сердце ее так сильно стучало, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди от счастья.

— Китти… Китти… — только и повторял он, — ты даже себе представить не можешь, любовь моя…

Китти не в силах была оторвать взгляд от его бронзового лица, от белоснежных зубов.

— Могу, могу… — шептала она. — Боже мой, как же я по тебе скучала…

Он поставил ее на ноги и, обнимая, не сводил с нее глаз.

— Ты похудела, — встревожился он.

— В самом деле?

— По-моему. — Он засмеялся, и в глазах его вспыхнули озорные искорки: — Кроме них… — Он ткнул пальцем в ее полные, налитые молоком груди. — У тебя, правда, они всегда были большими для такой крохи, как ты.

Китти улыбалась, пытаясь предугадать, что он скажет, когда узнает, почему они у нее так округлились.

— Ты получила мое письмо, в котором я сообщал о своем приезде? — спросил он.

— Нет, Я не получила от тебя ни одной весточки за два… почти три месяца! Я вся извелась, Роман!

Он лукаво улыбнулся.

— Прискорбно, любовь моя. Может, оно теперь лежит, размокшее, на дне Огайо… а может, еще и придет — через неделю… или через месяц, — добавил он, улыбаясь во всю ширь.

Озираясь, он посмотрел на реку, на густой лес возле нее.

— А где же мальчики? Я никого не видел по дороге.

— Они пошли на ручей удить рыбу: там неглубоко и безопасно для маленького Трейса, — сказала она. — А Том со своими сыновьями сейчас на нашем старом пепелище… — она осеклась. — Ты знаешь, мне нужно о многом рассказать тебе…

— Мне тоже. Пошли в дом.

Он обнял ее за талию и сделал шаг к хижине, но Китти, услышав, как заплакала одна из девочек, замерла… Плач становился все сильнее, и она знала, что сейчас он перейдет в громкое вытье: подошло время кормления.

Роман, склонив голову набок, вопросительно глядел на нее.

— По-моему, я слышу плач ребенка.

Китти кивнула. Они завернули за угол дома и увидели Селию с двумя близнецами в тени вязов.

— Сразу двое? — прошептал он, удивленно улыбаясь. — Кажется, на сей раз Полли перестаралась. Почему ты не написала мне об этом ни слова?

Прижав ее к себе покрепче, он громко поздоровался с Селией. Ему всегда нравились младенцы, и он, присев на корточки, старался получше их разглядеть. Китти с волнением наблюдала за ним: нужно все рассказать ему, но не при Селии.

Саманта с покрасневшим личиком сучила ножками и тихонько выла — она всегда требовала, чтобы ее накормили первую. Роман поглаживал ее рукой.

— Ну тише, тише… — уговаривал он ее, расцветая улыбкой.

Девочка заикала, но плакать перестала. Мэри просто дергала кулачками и складывала похожие на розанчик губки, с серьезным видом разглядывая их обоих.

— Что это… — сказал он, и у Китти оборвалось сердце — так резко муж изменился в лице: оно сначала нахмурилось, а затем просветлело немым удивлением, когда Роман внимательно рассмотрел их ярко-рыжие волосики… потом похожие на сердечко личики… потом темно-голубые глаза, уже приобретающие сиреневый оттенок…

— Боже мой… — пробормотал Роман.

Повернувшись, он посмотрел на Китти, и в его взоре она прочла непоколебимую уверенность.

Селия скосила глаза на Романа и Китти и опустила голову.

— Я п-пойду… — заикаясь, выговорила она и, не дожидаясь ответа Китти, побежала прочь.

Роман снова повернулся к младенцам.

— Клянусь кровью Христа… это наши дети… — пробормотал он голосом потрясенного до основания человека. — Вот это сюрприз!

Китти кивнула, и он громко расхохотался:

— Да ты посмотри на них! Как же я не догадался с первого взгляда? Почему ты молчала об этом?! — Он с укоризной качал головой. — Ладно. Все объяснишь потом, а сейчас я хочу подержать на руках своих…

— Дочерей, — мягко сказала Китти.

— Дочерей, — повторил он, и что-то в его глубоком рокочущем баритоне ее успокоило.

— Сейчас ты держишь на руках Саманту, — объяснила Китти. — У мамы есть сестра, которую так зовут. А вот Мэри. — Она подняла с матраса второго близнеца.

У него загорелись глаза:

— Так зовут мою мать… Значит, в ее честь?

Он протянул руки, и Китти передала ему ребенка.

— Какие красотки… — он зачарованно переводил взгляд с одной девочки на другую. — Где ты найдешь другого такого счастливого мужчину? Господи, да когда они вырастут, половина молодых людей округа будет обивать наши пороги!

— Может быть, штата? — осторожно спросила Китти.

Он улыбнулся:

— Да, штата!

Когда все в доме стихло, Роман с Китти снова оказались одни в своей спальне. Он вытащил из кармана маленький кожаный мешочек и протянул его ей.

Она открыла рот от изумления, увидев поблескивавшую в мерцании свечи нитку жемчуга.

— Ах, Роман… — на глазах ее выступили слезы. — Не нужно было… ведь она, наверное, кучу денег стоит!

Он приложил палец к губам и настоял, чтобы Китти сейчас же примерила ожерелье.

— Когда-нибудь, — сказал он, — я построю для тебя кирпичный дом… может, даже в Лексингтоне. Он ведь тебе понравился?

— Роман… Роман… — шептала Китти. — Ничто не сможет сделать меня счастливее, чем я сейчас…

Они обнялись, и Роман, подняв ее на руки, понес к кровати.

Эпилог

Тодды уговорили Китти с Романом погостить у них несколько дней.

— Вы обязательно должны остаться! — настаивала Джейн Тодд. — Вам там так редко приходится бывать на людях… К тому же вашим детям здесь очень хорошо!

Китти ответила, что с радостью останется…

Они стояли в своей спальне на втором этаже, любуясь в окно подросшими дочерьми, которые сильно раскачивались на сдвоенных качелях. Саманта громко смеялась, хлопая в ладоши и восторгаясь собственной смелостью, а Мэри крепко держалась за веревки и слегка испуганно улыбалась. У обеих над головами флагами развевались по ветру огненно-рыжие волосы.

Кто-то постучал в дверь. Открыв ее, Роман увидел улыбающуюся хозяйку.

— Губернатор ждет вас внизу, — сообщила она.

— Исаак?! — Роман был явно озадачен его визитом.

— Да. Он попросил спуститься вас и Китти.

— Как мило, что к нам заехал этот прекрасный человек! — воскликнула Китти. — Он, вероятно, думает, что мы завтра уезжаем.

Они спустились вниз, и когда вошли в гостиную, Шелби встал, приветствуя их.

— Дорогая Китти, — сказал он, целуя ее в щеку, — мне бы хотелось, чтобы ты присутствовала при нашем разговоре. — Весь сияя от счастья, Исаак долго тряс руку Романа. — Я приехал сюда в качестве официального лица, то есть губернатора штата, Роман: я сам себя назначил гонцом, настолько это приятная для меня обязанность.

— В чем дело?

Старый друг смотрел на Романа, а в глазах его вспыхивали лукавые огоньки:

— После подсчета голосов двух палат легислатуры… выяснилось, что ты избран представителем штата Кентукки в сенате Соединенных Штатов Америки.

Роман лишился дара речи, Китти поспешила присесть на стоявший рядом стул, а Исаак Шелби крепко сжал плечо Роману.

— За тебя проголосовало подавляющее большинство, и я очень этому рад, сенатор Джентри!

Эстер, открыв рот от изумления, смотрела на Китти. Наконец подошла к ней ближе и спросила:

— Сенатор, говоришь? Значит, мы уедем на восток?

— Да, ты права.

— Ну и когда? Прямо сейчас? — спросила Эстер, все еще не в силах прийти в себя.

— Исаак выделяет отряд колониальной полиции для сопровождения нас через территорию Северной Каролины, а там мы сможем продолжить путь на экипажах. Уезжаем через две недели.

— А как же я? Неужели мне придется трястись через эти горы?! — всплеснула она руками. — Нет, я слишком стара для этого! Лучше уж останусь здесь и буду охранять ваш дом.

— Нет, ты не останешься здесь! — твердо сказала Китти. — За домом присмотрят и Латтремы, а ты, Эстер Уортингтон, поедешь с нами, потому что я не могу без тебя жить! И никто из нас не может.

В день отъезда встали рано. Все уже были готовы, когда прибыл отряд сопровождения.

— Ах, Роман, — вдруг воскликнула Китти, — подожди… Я кое-что забыла!

Она опрометью бросилась назад в дом и вошла в гостиную, где хранила старую Библию матери. Она погладила изношенный кожаный переплет книги, в которую были вписаны даты рождения и смерти всех членов семьи Джентри: мать привезла ее сюда из Виргинии, с далеких берегов реки Ватауги, Китти перевезла ее из своей старой хижины на Выдряной ручей, потом в форт Бунсборо и наконец в этот родной для нее дом, который она так любила… Нет, она не оставит здесь Библию!

Выбежав во двор, она на мгновение остановилась, в последний раз вдохнув пряный аромат расцветающих возле дома ноготков. Китти обвела взглядом горы, лес вдали, маисовые поля, реку с ее многооттеночной сине-зеленой водой, сверкавшей под лучами утреннего солнца…

Она обязательно вернется сюда! Это место стало частицей ее существа и останется таким для нее навсегда. Оно будет ждать ее возвращения.

Китти повернулась и с Библией в руках решительно зашагала к Роману.

* * *

Бетти Лаймен-Рисивер, жительница Кентукки в седьмом поколении, всю жизнь прожила в Луисвилле. Она выросла у своих бабушки и дедушки, слывших удивительными рассказчиками; они-то и поведали ей множество историй из судеб шести поколений ее семьи.

О главной героине романа «Рай милостью Божией» писательница говорит, что это собирательный образ всех ее предков по женской линии. А если вы захотите узнать о полной приключений, насыщенной драматическими и трагическими событиями юности главных героев этой книги, — прочтите бестселлер «Изгнание».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Бетти Лаймен-Рисивер
Обретение

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог