Стрелки Аустерлица

Пролог

В красивой синей трофейной шинели, доставшейся мне от убитого французского полковника, я гарцевал на своем черном коне впереди отряда. Вдоль извилистой дороги, которая постепенно поднималась в гору, стоял заснеженный лес. С утра морозная погода сменилась оттепелью, отчего снег сделался липким и тяжелым, насыщенным влагой. Иногда ветви деревьев качались под порывами ветра, налетающими со стороны долины, стряхивая с себя снежный покров, комья которого падали в подлесок с шумом, распугивая ворон. И большие черные птицы взлетали, кружась в воздухе и противно каркая.

Кроме ветра и подтаявшего снега, падающего с деревьев, тишину леса нарушали топот сотни наших лошадей, идущих шагом под вооруженными всадниками, и скрип деревянных колес обоза. Но все эти звуки время от времени перекрывали крики унтер-офицеров, передающих приказы вдоль каравана. Иногда какое-нибудь из тележных колес наскакивало на камень или попадало в дорожную рытвину. И солдатам приходилось спешиваться, чтобы выталкивать телегу вручную.

От этого скорость движения отряда превышала пешеходную совсем ненамного. За час удавалось преодолеть только 5 или 6 верст, не больше. И нам еще повезло, что дорогу не сильно завалило ночным снегопадом. Иначе было бы и вовсе не пройти. К нашему счастью, слой снега на дороге оказался небольшим, по щиколотку. И сейчас он таял, превращаясь в кашу. Но, каменистую дорогу все-таки сильно не развезло.

Ветер из долины, дующий нам в спины, пах сыростью. И этот запах напомнил мне что-то, пробудив воспоминания из того моего собственного прошлого, которое здесь пока далекое будущее. Мне почему-то снова отчетливо вспомнился тот роковой для меня день на Донбассе. Тогда намечалось наступление, и тоже дул сырой ветер. Накануне нам приказали выдвинуть наши тяжелые огнеметные системы на точку и ждать, но огонь не открывать до следующего распоряжения.

И мы выдвинулись. И мы ждали. Но приказа все не было, время начала наступления откладывалось, а технику рота уже развернула. Сделали мы, конечно, укрытия, как полагается: капониры и маскировку для «Тосочек». Да толку было мало. Промедление с ожиданием приказа привело к тому, что наши позиции противник обнаружил своими дронами и накрыл «Хаймерсами», отчего мое сознание отлетело и попало сюда, в 1805 год.

И вот теперь мне предстоит исследовать все аспекты этого удивительного переселения души на своей шкуре, то есть, на шкуре князя Андрея, которым я тут внезапно сделался. К счастью, багаж знаний из моего сознания не потерялся в процессе переселения в другое тело. Хоть и нет у меня ни ноутбука, ни смартфона, ни других полезных электронных устройств, но я многое умею и знаю сам по себе. К тому же, мне помогают и княжеские воспоминания, как и мышечная память княжеского тела, которые никуда не делись.

Для этого времени моих знаний и умений в сочетании с возможностями аристократа вполне достаточно, чтобы сильно подстегнуть научно-технический прогресс. Надо только создать определенные условия, например, открыть свое собственное промышленное предприятие, чтобы начать производить очень интересные вещи, совершенно невероятные для этого времени. И я обязательно создам их. Винтовки, револьверы, пулеметы, огнеметы, паровые машины и аэростаты — все это на очереди в моих грандиозных планах преобразования Отечества. Вот только, сначала нужно мне в Россию добраться. А путь впереди лежит длинный, непростой и опасный. Ведь по тылам неприятеля идем…

Глава 1

Я не слишком доверял сведениям, полученным от пленного капитана Годэна. Например, он ничего не сказал о присутствии команды французских заготовителей дров в паре десятков верст от замка Гельф. Да и оперативная карта, найденная в бумагах погибшего французского полковника Ришара, не отражала текущего положения. На ней были отмечены лишь перемещения наполеоновских войск в момент сражения при Аустерлице.

А это означало, что карта покойного полковника безнадежно устарела. Ведь после той битвы прошло уже больше двух недель. И французские войска все это время продолжали движение. Следовательно, нас вполне могли подстерегать в дороге и другие неприятные сюрпризы. А сталкиваться нос к носу со значительными силами неприятеля мне совсем не хотелось. Не те у нас имелись ресурсы, чтобы вести бои с превосходящими силами противника.

Наша сводная рота наполовину состояла из стрелков Семеновского полка, которых поручик Дорохов вывел из-под разгрома возле плотины Аугеста. Еще четверть роты составили моравские добровольцы, дезертиры из армии Австрии, которые присоединились к отряду Дорохова еще до взятия Гельфа. А вчера на вырубках мы освободили из плена и присоединили к отряду остатки эскадрона Санкт-Петербургского драгунского полка.

Несмотря на такую «разношерстность», вчерашний бой с элитными французскими гусарами за лагерь лесозаготовителей показал, что эффективное взаимодействие столь разных подразделений очень даже возможно. Когда гусары наскочили на нас, каждый боец сводной роты делал все возможное, чтобы отразить неприятеля. А драгуны, только что освобожденные из плена, и вовсе показали настоящий героизм, храбро атаковав неприятеля. Именно благодаря слаженным действиям мы и победили.

В результате победы мы захватили много трофейных лошадей. И весь отряд теперь перемещался верхом. Но, какие из пехотинцев кавалеристы? Ехать на лошадях неторопливым шагом они, конечно, способны. А вот вести бой верхом совсем не обучены. И потому только взвод драгун, которым командовал вахмистр Кирилл Ширяев, да отделение Степана Коротаева из Конного полка лейб-гвардии можно было назвать настоящей кавалерией, особенно теперь, когда они обзавелись отличными боевыми конями, захваченными у французских гусар.

Впрочем, отделение наших разведчиков во главе с поручиком Дороховым тоже вполне можно причислить к кавалеристам. Что они и подтвердили в недавнем сражении с французскими гусарами. И все равно, настоящей конницы у нас слишком мало. Даже половины эскадрона не набирается. Пехоты, посаженной на лошадей, немного побольше, но все равно наших сил явно недостаточно для противодействия какому-нибудь французскому полку.

Если такой на нашем пути попадется, то мы обречены на разгром. Ведь мы не располагаем артиллерией. А в любом неприятельском полку артиллерия, разумеется, есть. Хотя пушек на каждый полк, если только он не специализированный артиллерийский, имеется у французов и немного. Обычно, пехотным полкам в армии Наполеона придают всего пару средних 6-фунтовых и несколько легких 4-фунтовых орудий.

Разумеется, это всего лишь примитивные пушки, отлитые из бронзы и заряжаемые со стороны дула, закрепленные на деревянных лафетах с деревянными колесами. Тем не менее, это вполне грозное оружие, которое способно бить чугунными ядрами на пару верст. А прицельно такие пушечки стрелять могут, примерно, на одну версту. Картечь же летит из них на половину версты, сметая и кавалерию, и пехотинцев. Не даром говорят, что артиллеристы — это боги войны. И противостоять богам, разумеется, очень трудно.

Чтобы не ввязываться в стычки с неприятелем, мы и выбрали этот маршрут сквозь мало населенную местность, стараясь обходить сколько-нибудь крупные населенные пункты, если это было возможно. Выбирать безопасный путь нам хорошо помогали проводники из местных жителей, моравы по национальности, присоединившиеся к нашему отряду добровольно. Они знали все дороги, существующие на этой гористой территории. Да и виконт Леопольд Моравский, который обещал предоставить свой замок в наше распоряжение, тоже был местным уроженцем. И потому он иногда спорил с проводниками на их же языке, где следует свернуть и куда мы потом выйдем. Леопольд быстро взял на себя роль главы землячества моравов в нашем отряде. И моравы охотно признавали в этом толстяке своего вожака, учитывая наличие общего языка и обычаев.

Задумавшись, я не заметил, как мой быстрый конь сильно опередил отряд. И мне пришлось его останавливать. А остановившись, чтобы подождать остальных, я развернул карту, еще раз разглядывая по ней наш путь. Благодаря продуманному маршруту, мы обогнули небольшие чешские городки Валашск и Быштрицу, пройдя по другой дороге в южном направлении на примерно равном удалении между ними. И наш путь до сих пор пролегал лишь через маленькие деревушки. Но, та деревня, которая, если смотреть по карте, находилась впереди, была значительно крупнее и располагалась на перекрестке дорог. Оттуда нам предстояло сначала свернуть к востоку в направлении речки Вестинка, вдоль которой предполагалось достичь небольшого городка с названием Вестин, а уже из этого населенного пункта открывался последний отрезок пути к Здешову.

Разглядывание карты неожиданно прервал всадник на гнедом коне, показавшийся впереди из-за поворота. Впрочем, я сразу узнал в нем Федора Дорохова. Поручик в пути снова возглавил нашу разведку. И он, разумеется, возвращался не просто так, а с какими-то новостями. Ведь его разведчики на быстрых лошадях успевали обследовать путь на несколько верст вперед, пока весь отряд медленно тащился по дороге, подстраиваясь под скорость обоза.

— Впереди в деревне французы! — выпалил Дорохов, едва увидев меня.

— И сколько верст осталось отсюда до этого места, поручик? — задал я вопрос, когда конь Федора поравнялся с моим.

— Пять верст, ротмистр, — доложил офицер.

— Сколько там французов? — поинтересовался я.

— Мы насчитали восемь всадников, — ответил Федор.

Я спросил еще:

— Надеюсь, что они не заметили вас?

Поручик отрицательно покачал головой, сказав:

— Нет. Мы находились на краю леса, а они — на открытом месте. И достаточно далеко. Я разглядел французов в подзорную трубу возле деревенской окраины. Они поили лошадей у ручья.

— Интересно, чем они занимаются в этой глуши? — удивился я, снова вспомнив, что пленный капитан Годэн не сообщил мне ничего о присутствии французских гарнизонов в этом направлении.

Дорохов пожал плечами:

— Не знаю, ротмистр. Возможно, что это их разведка. А, быть может, просто конный патруль. Я видел в подзорную трубу их форму. Нам снова встретились гусары. Только на этот раз не в медвежьих шапках, а в киверах.

— Как вы думаете, поручик, может быть, их послали для того, чтобы искать нас? — предположил я.

— Не могу знать. Я вернулся, чтобы доложить вам, князь, что они там есть, — сказал Дорохов.

И Федор был вполне искренен. Действительно, откуда ему знать намерения французов? Издалека этого не понять. Или же необходимо наблюдать долго и тщательно. И я подумал: «А если устроить на них засаду, чтобы взять 'языка»? Это вполне могло сработать.

Неожиданное наличие французов на нашем маршруте нервировало меня, путая планы. Ведь здравый смысл подсказывал, что быть их здесь не должно. Неясно, что же они забыли на второстепенной дороге в какой-то убогой деревеньке, от которой до самого захудалого городка десяток верст, а до крупных городов и вовсе десятки? Я пока не понимал этого, как и Дорохов. Французов не должно было встретиться здесь. Но, они нам встретились. И с этим предстояло что-то решать.

Если верить Годэну, то в этом направлении французы войска не выдвигали. Вот только, я, конечно же, относился с недоверием ко всем сведениям, полученным от Годэна. Пленный капитан легко мог утаить от меня многое, да и намеренно исказить французскую дислокацию, чтобы ввести меня в заблуждение. Да и те сведения, которые он озвучил на допросе, тоже не являлись особенно ценными. Что французский гарнизон после Аустерлицкого сражения стоял в Ольмюце, так это было мне очевидно и без Годэна.

Как, впрочем, и то, что основная часть наполеоновской армии продолжала преследовать наши отступающие войска после сражения. Зная Кутузова, я мог предположить с очень большой долей вероятности, что Михаил Илларионович посчитает вопиющей глупостью отступление к границам Российской Империи через горные перевалы Карпат, когда можно обойти эти горы с севера или с юга. Потому мы и стали уходить в горы, пробираясь на восток, что именно на этом пути вероятность быть обнаруженными французами стремилась к нулю. Ведь наполеоновские вояки погнались за русской армией гораздо севернее, если верить показаниям капитана Годэна, а там никаких гор не имелось.

Это нашему небольшому отряду приходилось идти по горным дорогам, проявляя осторожность, если не хотим разгрома, а любое отступление Кутузова всегда прикрывает достаточно сильный арьергард. Недавний пример Шенграбенского сражения, когда Багратион во главе арьергарда остановил кавалерию Мюрата, был еще совсем свежим в памяти князя Андрея. Так что за основные русские войска можно быть спокойным. Тем более, что я своей памятью попаданца хорошо помнил, что никакого дополнительного поражения сразу после Аустерлица наша армия не понесла, а благополучно отступила к своим границам, вот только маршрут отступления запамятовал. Французы преследовали русскую армию, но в новое большое сражение обе стороны так и не вступили. К тому же, дипломаты во всю готовили прямо сейчас сепаратный мирный договор между Францией и Австрией, которая, фактически, капитулировала после Аустерлицкого поражения, предав союзников по Третьей Антинаполеоновской коалиции.

И все это означало, что никаких значительных французских сил в этой местности находиться не должно. Да и после недавней нашей стычки с неприятельскими гусарами на вырубках французы нам больше нигде до сих пор не встречались. Повсюду в деревнях, через которые мы проходили, к нам жители относились вполне нейтрально, разглядывая с опаской и, одновременно, с любопытством наш военный отряд с рядами пехотных ружейных штыков, торчащих над всадниками, без флагов и в непонятной форме одежды. Нашу принадлежность точно установить крестьяне не могли, поскольку одеты многие солдаты были в трофейные шинели, сапоги и головные уборы, больше напоминая французских солдат, чем русских. Но, тем не менее, никто к нам не проявлял агрессию. Местные крестьяне оставались индифферентными. Никакого партизанского движения против оккупантов в этих краях не наблюдалось. Большинству жителей была безразлична принадлежность военных отрядов, которые маршировали мимо них. Не трогают их солдаты, и ладно. Моя хата с краю, — ничего не знаю, как говорится.

Впрочем, на маскировку и делался наш с Дороховым расчет во время этого марша. А еще дополнительно, когда мы проходили деревеньки насквозь, я приказывал не останавливаться, не разговаривать и походных песен не петь. Встречных проезжих и прохожих приказано было не обижать. Если кто-нибудь на пути и встречался, то моравы приказывали им на местном языке просто переждать на обочине, пока наш отряд пройдет мимо.

Никаких инцидентов с мирным населением не возникало еще и потому, что мы, имея все необходимое в своем обозе, не нуждались в пополнении каких-либо запасов. Лишь иногда, раз в два-три часа, делали короткие привалы возле ручьев, которые пока не замерзли, чтобы напоить лошадей и дать им, а заодно и всадникам, небольшой отдых. И я очень надеялся благополучно и мирно добраться до Вестина, а потом уже и до Здешова. Но тут, как назло, снова на пути обнаружились французы!

— Значит, вы видели восемь французов? Так, поручик? — наконец-то переспросил я после паузы, приняв решение.

— Точно так, ротмистр, — кивнул Дорохов.

— Но, возможно, что в деревне стоят и другие. А потому возьмите для усиления отделение Коротаева и проведите более тщательную разведку. Если французов там всего лишь восемь, то постарайтесь перехватить и уничтожить. Если же их там много, то действуйте осторожно. В бой не вступайте. Но, в любом случае, постарайтесь взять хотя бы одного в плен для допроса. Необходимо полностью выяснить дислокацию противника прежде, чем отряд продолжит движение, — распорядился я. И тут же выкрикнул команду вахмистру Ширяеву, возглавляющему драгун, приказав всему отряду встать на привал. А унтер-офицеры продублировали мое распоряжение вдоль всего каравана.

Глава 2

Повинуясь командам унтеров, военный отряд остановился. И обоз, который тащился по дороге за ним, тоже встал. Я же проехал на коне назад, вдоль всей походной колонны, осматривая бойцов и принимая рапорты от унтер-офицеров о том, все ли в порядке. Убедившись, что никаких проблем, действительно, не возникло, я объявил привал возле ручейка, текущего под небольшим старинным каменным мостиком. Надо было дожидаться, когда Федор Дорохов, который ускакал вперед, прихватив с собой ради усиления еще и Степана Коротаева с его отделением всадников, пришлет гонца с докладом о новых результатах разведки.

И я не знал, сколько это займет времени. Но, продолжать движение вперед, если деревня впереди занята большими силами неприятеля, было нецелесообразно. До выяснения обстановки нам оставалось лишь терпеливо ждать. По-прежнему сидя в седле, я наблюдал за тем, как унтер-офицеры выставляют караулы. А те бойцы, которым командиры объявили отдых, слезали с коней и вели их к ручью на водопой.

Из брички, ехавшей позади всадников, но впереди всей обозной процессии, быстро выбрались две молодые женщины в шубах. Первой из экипажа вышла служанка, молоденькая брюнетка приятной наружности в шубке попроще, видавшей виды и местами облезлой. Она протянула руку, помогая спуститься девушке постарше, блондинке с золотистыми локонами длинных волос, одетой в роскошную шубу из черного меха.

Голубые глаза этой красавицы с правильными и утонченными чертами аристократического лица смотрели на мир свысока. А вздернутый носик и гордо приподнятый подбородок придавали женщине такой надменный вид, словно все вокруг задолжали ей немало денег. Эту чванливую молодую даму звали Иржина Краваржи. И носила она титул баронессы фон Шварценберг, доставшийся ей от покойного мужа.

Но, в сущности, сейчас Иржина со своей служанкой, как и знатные родственницы баронессы, устроившиеся внутри наших обозных фургонов и сопровождаемые слугами, были простыми беженками. Тем не менее, это обстоятельство никак не мешало баронессе проявлять высокомерие. Ведь она считала себя в отряде полноправной хозяйкой. И это право давала ей близость с командиром отряда. То есть, она ловко устроила все так, что мы с ней стали близки. Тридцатилетняя вдова имела достаточный жизненный опыт, чтобы суметь, что называется, взять быка за рога. Нагнув, при этом, этого быка так, как ей хотелось. И этим глупым быком оказался я, поддавшись соблазну.

Я вполне осознавал, что попался в ласковую ловушку, расставленную мне этой голубоглазой блондинкой. Причем, я не испытывал к Иржине сильной любви, лишь плотское влечение. Ее же страсть к себе я объяснял скукой, свалившейся на эту молодую и богатую женщину после смерти ее престарелого мужа. Впрочем, отношения с ней я разрывать не собирался, поскольку никакой другой женщины у меня тут не имелось. Тем более, что она потащилась за мной по своей воле, словно самоотверженная декабристка.

Князя Андрея ждала дома жена Лиза, но я, как попаданец, оказавшийся на его месте, не чувствовал с ней никакой эмоциональной связи. А вот с Иржиной чувствовал, хотя и понимал, что стал жертвой ее интриги. Ведь это баронесса первой пришла ко мне, когда я лежал и болел после тяжелого ранения. И она сама пригласила меня в свой замок, имея уже определенные планы, чтобы заполучить мое внимание.

Если верить ее словам, сказанным ею мне в постели, влюбилась она в меня с первого взгляда. Но, я сомневался, было ли это правдой? Разумеется, я не желал обидеть эту женщину, понимая, что во время войны она чувствовала себя одинокой и беззащитной. Поэтому и искала защиту у того, кто показался ей для этой цели перспективным. И то, что она увидела именно во мне героя своего романа, льстило, конечно, моему самолюбию.

Вот только, я боялся, что из подобных ей «королев» легко получаются этакие беспринципные «Серсеи Ланнистер», которые пройдут по трупам друзей и врагов, предав кого угодно, если сочтут предательство выгодным. А мне совсем не хотелось попасть еще и в «Игру Престолов». Так что мои чувства по отношению к Иржине были весьма противоречивыми. «Возможно, я несправедлив к ней? Может быть, она не такая? Но, лишь время покажет, прав я или нет», — так рассуждал я, глядя на эту девушку.

Поймав на себе мой взгляд, блондинка улыбнулась мне весьма мило, поинтересовавшись:

— Вы не подскажите, любезный князь, надолго ли мы остановились?

Я ответил ей честно:

— Впереди замечены французы, баронесса. И сколько продлится эта остановка, я пока сказать не могу. Возможно, что нам придется развернуться, чтобы поискать другую дорогу.

— Надеюсь вы позволите нам расположиться у ручья? — спросила она.

— Разумеется, пани Иржина, — кивнул я, не тревожась за нее, зная, что покой беженок будут надежно охранять мои бойцы, расставленные на постах по периметру нашей вынужденной стоянки.

Я же, раскланявшись с баронессой, направился к фургонам с лежачими ранеными, количество которых после вчерашнего столкновения с французскими гусарами увеличилось до двух десятков. В дороге на тряских телегах где раненые лежали вплотную друг к другу, обеспечить им приемлемый уровень комфорта не представлялось возможным. Хотя Влад, недоучившийся студент-медик, назначенный ротным фельдшером, старался делать все возможное для облегчения их участи. При этом, ему активно помогали те солдаты, которые получили легкие ранения, оставшись на ногах.

К несчастью для раненых, уровень здешней медицины был настолько примитивным, что, несмотря на все усилия, состояние тех, кто получил тяжелые ранения, лишь ухудшалось. И, в таких случаях, старания Влада и его помощников были тщетны. Даже я, хоть и проучился два года в своей прошлой жизни в медицинском колледже до того, как пойти в военное училище, ничем помочь не мог. Не имелось здесь никаких эффективных лекарств. И потому уповать в плане выздоровления приходилось только на жизнестойкость человеческого организма. В 1805 году люди все-таки покрепче от природы, чем наше поколение «зумеров».

— Как дела, Влад? Моя помощь не нужна? — поинтересовался я, подъехав на коне к головному медицинскому фургону, в котором вместе с ранеными ехал фельдшер.

Вчера парень под конец дня, насмотревшись всякого во время операций, которые проводили мы вместе с ним в полевых спартанских условиях, здорово перебрал с выпивкой. Отчего сегодня выглядел неважно. Вокруг его глаз залегли глубокие тени. Да и виски он себе массировал, поскольку болела у него голова. Но, на мое предложение помощи ответил он отрицательно:

— Нет, князь, сейчас ваша помощь не требуется. Двое самых тяжелых из тех, которых мы вчера оперировали, умерли за ночь. Еще двое находятся при смерти. И помочь им невозможно. Господь либо заберет их, либо позволит выжить.

— А я думал, что вы неверующий, — заметил я.

Он ответил достаточно честно:

— Как последователь научной медицины, я больше придерживаюсь атеистических воззрений, прочитав труды Гольбаха, Дидро, Гельвеция и других ученых. Но, к религии все-таки отношусь, как к явлению не бесполезному. Она необходима, чтобы держать общество в рамках морали. Бог имеет право на существование, хотя бы в головах людей в качестве ограничителя от неблаговидных поступков. Почему бы и нет, если обратное не доказано?

— Хм, интересные у вас взгляды, — проговорил я, тронув коня в направлении следующих фургонов обоза.

Мне хотелось перекинуться парой слов с Леопольдом Моравским. Когда я подъехал к его фургону, толстяк как раз выбирался из повозки при помощи своего слуги. А вокруг сгрудились моравские добровольцы, отпущенные унтер-офицерами отдыхать на привале, спешившиеся и глядевшие в рот своему вожаку, ожидая, что он скажет землякам что-нибудь умное. Грузный и достаточно знаменитый соотечественник, который какое-то время прослужил при дворе императора Австрии, внушал им уважение уже одним своим солидным видом.

— Как вам поездка, виконт? — окликнул я его по-французски.

Этот местный аристократ, как и все просвещенные дворяне Европы этого времени, прекрасно знал язык французов. Дворянство Австрийской Империи, в состав которой сейчас входили все чешские земли, по которым мы проезжали, тоже не отставало от этой моды. Ведь именно французский считался в эти времена языком международного общения. Россия в этом отношении не была исключением. Вся русская элита с детства обучалась владеть языком Наполеона, хоть и воевала с ним. Князь Андрей тоже знал французский прекрасно, потому никакого языкового барьера между мной и представителями здешней аристократии не существовало.

— В этой повозке очень сильно трясет. Возможно, князь, у вас найдется для меня какая-нибудь лошадь? Верхом ехать и то приятнее, чем здесь, — пожаловался Леопольд.

— Подумаю, что можно сделать, — произнес я, окидывая взглядом пузатую тушу моравского предводителя и прикидывая, что весит он слишком много, чтобы его смогла достаточно долго выдерживать любая из наших лошадей.

Потом я спросил его о том, о чем собирался:

— Подскажите, виконт, а есть ли дорога из вашего замка дальше на восток? Я что-то не вижу ее на карте. Да и карта покойного Ришара обрывается как раз на ваших владениях.

Толстяк сначала замялся, потом ответил как-то неуверенно:

— Дорога есть. Но, она плохая, через горы.

— Иными словами, у вас там тупик? — уточнил я.

— Нет, не совсем. Но, место уединенное. Это так, — сказал Леопольд.

Мне это не слишком нравилось. Я опасался, что местный аристократический «Сусанин», предложивший гостеприимство в качестве компенсации за свое преступление, совершенное им, когда по пьяному делу выпустил наших французских пленников, заведет нас куда-нибудь не туда. Но, другого выхода, как только идти в замок Леопольда Моравского, сейчас не имелось. Назад после стычек с французами у нас пути не было.

И потому отряду надлежало двигаться только вперед, поверив в добрые намерения виконта. Как и в то, что он не врет относительно состояния своего замка. И, конечно, мне совсем не хотелось обнаружить в пункте назначения какие-нибудь убогие руины вместо настоящей крепости, где можно переждать опасность и расположить на отдых отряд. Если же замок окажется подходящим, то там под защитой стен мы сможем, хотя бы, переждать еще около двух недель до заключения мирного договора между Францией и Австрией.

Про этот договор, капитулянтский по своей сути для австрийцев, подписанный в самом конце 1805 года в Пресбурге, который когда-то потом переименовали в Братиславу, я помнил из прочитанной истории Наполеоновских войн. По условиям мира Австрия обязалась выплачивать Франции очень большую сумму, исчисляемую в десятках миллионов, в качестве контрибуции. К тому же, за Францией признавались существенные территориальные приобретения за счет земель Австрийской Империи. А в сторону Парижа из Австрии отправлялись многие тонны военной добычи: больше сотни тысяч одних только ружей и почти две тысячи пушек.

Этот мирный договор стал для Австрии весьма унизительным. Впрочем, австрияков, конечно, мне жалко не было. Ведь это их генералы предложили нашему государю Александру тот самый негодный план битвы, который и привел наши союзнические силы к разгрому. И именно они после Аустерлица нагло предали союзников по Третьей коалиции государств, ведущих войну против Франции, когда австрийский император Франц побежал на поклон к Наполеону уже через день после сражения. И всю тяжесть предательства Австрии испытала на себе Россия. Ведь, после решения австрийского императора заключить сепаратный мир с Наполеоном, Третья антинаполеоновская коалиция развалилась, а Франция значительно усилилась. Вот только не помнил я точно, что там по Пресбургскому мирному договору надлежало сделать с русскими, оказавшимися на территории Австрии?

Насколько я знал, только в одном Аустерлицком сражении французы захватили в плен тысячи наших солдат, но, кажется, их всех вернули России в качестве военнопленных. Или нет? Эти вопросы меня, естественно, сильно волновали. И я не мог предвидеть, что, на самом деле, будет с нами дальше, если мы останемся в границах Австрии с оружием? Разоружат нас насильно? Пленят, чтобы отправить в Россию? Или же нас просто убьют? От вчерашних союзников, переметнувшихся на сторону врага, можно ожидать чего угодно.

Глава 3

Получив указания от князя Андрея, поручик Федор Дорохов мчался на своем поджаром трофейном коне по кличке Гарсон, сопровождаемый всадниками Степана Коротаева. Тучи разошлись, и зимнее солнце, приближаясь к зениту, висело в небе, ярко освещая вокруг горный пейзаж, припорошенный снегом, но почти не грея. Хотя с утра и наблюдалась оттепель, отчего снег, лежащий в лесу предгорий на деревьях и в подлеске, все больше превращался в кашу.

И это, разумеется, затрудняло маневрирование. В такую хлябь на лесные тропинки лучше было и не соваться. А если сунешься туда на лошади, то быстро продвигаться не сможешь. Придется спешиваться и идти пешком по размокшей снежной каше. И потому Федор приказывал всадникам пока придерживаться дороги. Она была каменистой, и небольшой слой талого снега, который с каждым часом становился все тоньше, превращаясь в воду, почти не мешал лошадям скакать по ней. Ведь дорогу строили с умом, так, чтобы талая вода, или же вода дождевая, стекала с нее, не застаиваясь на поверхности.

Умели в Европе строить. Но, умение это имело свои причины. Ведь климат европейцам достался гораздо мягче, чем россиянам, вот и могли они позволить себе тратить значительно больше денег на строительство, экономя их на обогреве. Во всяком случае, в предгорьях Карпат, где сейчас находился отряд, в середине декабря все еще не было настоящей зимы, к которой Дорохов привык в России.

Федор наконец-то выспался, чувствуя себя бодрым и снова полным сил. Ему повезло во вчерашнем бою не получить ран. Причем, на его теле не появилось даже ни одного нового пореза после боя на саблях с французскими гусарами. А они считались противниками очень опасными. И Федор прекрасно понимал, что ему сильно повезло. Ни одной царапины после сшибки с противником лицом к лицу! Редкая удача! Тем более, что он сам вчера убил троих французов. Одного пристрелил из пистолета, а еще двоих зарубил в конной свалке.

Так что настроение у Федора было хорошим. Хотя и не все шло гладко. Ведь впереди снова замечены проклятые французы! А Дорохов ненавидел французов за то, что те считали себя умнее других, навязывая всем остальным свои взгляды: так называемую демократию, народную власть, которую, якобы, принесла их Французская революция. И теперь они искренне считали, что освобождают другие страны Европы от угнетения монархий.

Вот только, как-то забывали французы, что сам их любимый Наполеон Бонапарт объявил себя год назад, в декабре 1804-го, не кем-нибудь, а императором! Почему же он себя монархом провозгласил, если французы борются с другими монархиями за равенство всех людей? Этот вопрос Дорохов, отлично зная французский язык, часто задавал самим французам, если представлялась такая возможность, как, например, перед Шенграбенской битвой. Но, не имелось у французов ясного ответа на этот вопрос. Потому что самозванец у них, а не император!

А в России император настоящий, потомственный. Но, Дорохов не питал иллюзий и в отношении императора Александра. Знал Федор, что получил Александр власть по той причине, что его отец император Павел стал жертвой заговора. И ходили слухи, что сын причастен к этому убийству, что Александр — отцеубийца. И пусть доказательств тому не имелось, но известно же всем, что дыма без огня не бывает. И потому Дорохов Александра уважал не слишком сильно. Разумеется, избрав стезю военного, Федор был готов отдать жизнь за царя и Отечество. Но больше все-таки именно за Отечество, чем за царя.

Дорохов вообще мало кого уважал. Кумиров для него не существовало. Федор хоть и был дворянином из старого аристократического рода, но небогатым. Его мама когда-то в молодости служила фрейлиной при Екатерине Великой. Но, те времена остались в прошлом. Связи матери при дворе исчезли вместе со сменой монархов. А отец давно умер, оставив долги. Потому сейчас жила их семья в небольшой квартирке всего с парой слуг, да еще и сестру Дорохова злая судьба «наградила» уродством, горбом на спине. И когда Федор вспоминал о своих родных, ему всегда делалось грустно.

Ради попытки завести влиятельных друзей, Дорохов и подружился с богатым Анатолем Карягиным, который жил, что называется, на широкую ногу, разбрасываясь деньгами. Тем не менее, Федору удалось поставить себя в отношениях с этим княжеским сынком и баловнем судьбы так, что Анатоль зауважал Дорохова. Более того, люди из того круга молодежи высшего общества, в котором вращался Анатоль, узнавая Дорохова поближе, начинали уважать его больше, чем самого Карягина. Никто не догадывался, что, на самом деле, для Дорохова все это общение с «золотой молодежью» было игрой и позерством. Оттого он научился так виртуозно играть с ними во все их игры, почти всегда обыгрывая этих туповатых увальней. А сколько бы Федор ни выпил в их компании, он никогда не утрачивал ясности рассудка.

Постепенно он сделался вместе с Анатолем Карягиным главным героем светских сплетен и знаменитым столичным повесой. И все равно, Дорохов чувствовал себя в этом обществе молодых кутил неким лазутчиком, которому необходимо втереться в доверие к неприятелю, чтобы добраться до чего-то заветного. В его случае до какой-нибудь высокой должности с приличным «кормлением», которая позволит выбраться ему самому из нищеты и обеспечить семью. Но, путь к этой цели был тернистым. Ведь то, что сходило с рук богатому Анатолю, чья семья пользовалась самыми высокими связями, отнюдь не сходило с рук Федору. Вот его и разжаловали в рядовые после очередной глупой выходки, в которой он участвовал только ради того, чтобы в очередной раз самоутвердиться перед тем же Карягиным.

Хорошо еще, что за Федора похлопотал князь Андрей. И Дорохов очень ценил этот факт. Ведь князь выхлопотал возвращение ему чина поручика совершенно бескорыстно, да еще и по своей собственной воле. И такое отношение со стороны этого малознакомого человека дорого стоило. Ведь этот князь имел репутацию справедливого офицера и талантливого военачальника. Не зря же его приблизил к себе сам Кутузов.

И сейчас, гоня своего коня по дороге впереди всадников Степана Коротаева, Федор со стыдом вспоминал о том, что поначалу, обнаружив в замке Гельф, который его стрелки-семеновцы взяли с наскока, князя Андрея, он не желал сразу подчиняться ему. И это, конечно, было ошибкой. Дорохов признавал, что поступил тогда скверно, желая не допустить князя до командования отрядом, боясь потерять собственную власть. Впрочем, князь Андрей оказался настолько великодушным человеком, что все простил и не злился на Дорохова.

И теперь Федор старался, как мог, чтобы оправдать доверие Андрея. Оттого и вызвался поручик возглавить разведку. Если раньше он пытался завоевывать авторитет в глазах Анатоля Карягина, то теперь с не меньшим рвением прилагал усилия, чтобы завоевать авторитет в глазах князя Андрея, видя в своей новой службе вместе с ним для себя отличный шанс продвинуться в дальнейшем. «Надо только до России добраться, а там, глядишь, князь Андрей подсобит занять хорошую должность, которая навсегда избавит от бедности и от унижений», — так рассуждал поручик, ведя за собой небольшой отряд конников, выданный ему в усиление князем Андреем.

А еще князь Андрей не был похож на всех других военачальников, которых довелось до этого лицезреть Дорохову за все время военной службы. Волконский отличался тем, что не старался казаться героем для окружающих, как это обыкновенно изображали из себя другие офицеры его звания и положения. Этот знатный и богатый князь не надувал щек, не выпячивал грудь колесом, не старался говорить нарочитым басом, не смотрел свысока и не повышал голос на подчиненных. Напротив, он нес бремя своего звания ротмистра скромно и молча. Не бросая на ветер лишних слов, князь Андрей всегда говорил по делу и отдавал команды тоже дельные. А пустословие он, наоборот, не любил. И все это нравилось Федору.

Сейчас за спиной у Дорохова скакали десять всадников. То были драгуны во главе со Степаном Коротаевым. Сам он, повышенный по службе, из денщика князя уже успел сделаться младшим унтер-офицером. В битве при Аустерлице убитый конь придавил ему правую ногу, отчего Степан все еще хромал. Но, за последние дни Коротаев оклемался настолько, что снова мог управлять боевым конем. Этот боец из Конного полка лейб-гвардии показал себя во вчерашнем бою с французскими гусарами отчаянным рубакой. Он владел саблей не хуже самого Дорохова. И поручик знал, что надежный тыл ему обеспечен, раз за спиной скачет на трофейном коне такой надежный боевой товарищ.

Впереди небольшая долина расходилась между гор на четыре направления. И сплошной густой лес, стоящий по обе стороны от дороги, постепенно редел, переходя в отдельные перелески за версту до деревни, расположенной на перекрестке дорог. А на половину версты перед деревней раскинулись поля. Там дальше место шло совсем открытое. И спрятаться на таком открытом пространстве всадникам было невозможно.

Потому разведчики Дорохова и заметили первыми французов издалека, из-за деревьев, когда те спешились возле колодца на деревенской окраине перед полем. Но, сами разведчики на открытое место не выходили. Спешившись в перелеске, спрятавшись на фоне леса и укрываясь за елками, они наблюдали за местностью, терпеливо дожидаясь возвращения своего командира. И, разумеется, все они обрадовались появлению своих. Как только Дорохов привел подкрепление, со стороны разведчиков послышались радостные возгласы.

— Тише, братцы! Где французы? — первым делом проговорил поручик.

— Ваше благородие, нетути их. Уехали-с, — ответил подпрапорщик Василий Вересаев, которого Дорохов оставил с разведкой за главного.

— Как уехали? — не поверил поручик.

— Сели на коней и ускакали вон по той дороге, — показал подпрапорщик пальцем направление.

— И давно французы ускакали? — спросил поручик.

— Скрылись с глаз через четверть часа, примерно-с, как вы поехали назад, ваше благородие. Точнее не скажу, у меня часов нету-с, по солнцу время определяю-с, — доложил Вересаев.

Достав из кармашка трофейной французской офицерской шинели дорогой «Брегет» на золотой цепочке, которым Дорохов вчера разжился от одного из убитых им гусаров, поручик взглянул на циферблат часов, убедившись, что отлучался на сорок пять минут. «Значит, тех французских всадников пытаться догонять уже бесполезно. Слишком они уже далеко ускакали. И это означает, что теперь я не выполню приказ князя взять пленного для допроса. Вот черт!», — подумал поручик. Затем, вспомнив, что оставил Вересаеву для наблюдения свою подзорную трубу, тоже трофейную, спросил:

— А что заметили в деревне?

— Там все тихо, ваше благородие. Французов не видно. Крестьяне ходють, — сообщил подпрапорщик.

Забрав подзорную трубу у Вересаева и наведя ее на крестьянские дома, Дорохов внимательно рассматривал заснеженные крыши и дым, струящийся в зимнее небо из труб. Выделялась только небольшая каменная церковь с католическим крестом наверху и еще одно из строений, которое было гораздо крупнее других. Этот двухэтажный длинный дом явно имел какое-то особое значение. Похоже, там размещалось что-то вроде гостиницы. Кроме этого ничего интересного высмотреть не удалось. Всюду глаз упирался в невысокие заборчики, узкие улочки, амбары и загоны для скота. И нигде не виднелось ни малейших намеков на присутствие неприятеля.

— Тогда сейчас поедем туда и все разведаем на месте, — решился поручик. И тут же распорядился:

— Коротаев, оставайся здесь в засаде со своими. Если выстрелы услышите, тогда спешите ко мне на помощь. А так сидите здесь тихо. Остальные, за мной!

Дорохов собирался лично убедиться, свободен ли путь через деревню после того, как французы оттуда ускакали. Поручик не хотел подвести князя Андрея и весь отряд.

Глава 4

Как только Дорохов вновь ускакал в сторону деревни вместе с подкреплением, проехавшись вдоль всего нашего каравана и убедившись, что все в отряде нормально, я слез с лошади возле лесного ручейка. Поскольку своего денщика я произвел в унтеры, а нового еще не назначил, то никто и не спешил помочь мне. И все приходилось делать самому. Хорошо еще, что коня чистить не пришлось. В отряде для этого имелись конюхи, которые на привале и занимались тем, что чистили лошадей, стреноживали их, чтобы не разбежались, и кормили из тех запасов овса, которые мы везли с собой в обозе. Были среди солдат и походные кузнецы, которые ловко управлялись со сменой лошадиных подков, если таковая процедура требовалась. Как выяснилось, у драгун даже имелся свой коновал, лошадиный лекарь, сродни ветеринару, который поднаторел в лечении животных.

Пока конюхи занялись своими обязанностями, остальные бойцы из тех, что не были назначены унтерами в караулы, разжигали костры и таскали к ним дрова от фургонов. Ведь мы прихватили те фургоны с дровами, которые имелись у французов на вырубке. Зато не нужно было терять время, собирая для костров валежник, чтобы согреться и подкрепиться горячей едой. Да и валежник в оттепель всюду попадался лишь сырой, в отличие от заготовленных дров, которые ехали в телеге под парусиновым навесом.

Среди солдат-семеновцев выискался даже отличный повар. И на привале он сразу же начал готовить суп в большом медном походном котле, имеющем раскладную железную подставку-треножник, благодаря которой котел возвышался над костром. Этот полезный дорожный прибор был прихвачен нами из трофеев, взятых у французских фуражиров в замке Гельф, как и многое другое, что сейчас очень пригождалось в дороге.

Например, очень пригодились фуражирские палатки, которые были теперь расставлены для беженок, то есть, для баронессы Иржины фон Шварценберг и ее родственниц. Женщины расположились подальше от дороги в распадке, свободном от леса. Там слуги быстро разожгли для благородных дам костер между берегом ручья и стеной деревьев, которая в этом месте расступалась на несколько десятков шагов. Русло ручья промыло здесь за долгие годы нечто вроде маленькой и вполне уютной долинки.

В отсутствие Степана Коротаева, которого я назначил главным телохранителем беженок, мне самому пришлось взять на себя подобную роль, распорядившись расставить с этой стороны лагеря дополнительные караулы на случай, если неприятель внезапно покажется из леса. Хотя такая вероятность и стремилась к нулю. Но, кроме каких-нибудь разбойников или французов, отставших, допустим, от своих войск, в лесу могли водиться хищные звери: волки или медведи. Впрочем, если таковые и водились, то выходили на охоту ближе к ночи. Сейчас же время еще не подобралось даже к полудню.

Тем не менее, дополнительные посты лишними не будут. На всякий случай. Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорила моя бабушка. И я старался следовать этому нехитрому правилу. Закончив давать распоряжения по поводу обустройства временного лагеря, я поймал себя на том, что меня снова тянуло к Иржине, словно магнитом. Впрочем, я не собирался сейчас встревать в женские разговоры. Но и отходить далеко от женщин не собирался, оставаясь на не слишком большом расстоянии от их костра.

Соблюдая приличия, я стоял поодаль и, глядя на быструю воду, бегущую в ручье, достаточно полноводном в эту оттепель от таяния снега, слушал обрывки разговоров, доносящихся от импровизированного женского становища. Насколько я мог понять, тетя Радомила, сидя у костра на деревянной скамейке, принесенной слугами из фургона, высказывала Иржине озабоченность по поводу состояния своей поясницы, которая у нее начала ныть из-за постоянной тряски в фургоне. И Эльшбета с дочками поддерживали пожилую женщину. Поскольку разговаривали они между собой на французском, как истинные аристократки, я различал каждое слово.

— Что же я могу поделать? Не идти же вам пешком в таком случае, дорогая тетя? — донесся до меня приятный голос Иржины.

— Так распорядись, чтобы солдаты сделали носилки и понесли меня! — воскликнула тетя Радомила старческим надтреснутым фальцетом.

— Разве я имею какое-то право распоряжаться этими солдатами? — проговорила Иржина.

— Я думаю, что ты вполне можешь попросить об этом князя Андрея. Он тебе не откажет, — сказала Эльшбета.

К моему удивлению, Иржина не стала препираться. Она решительно поднялась от костра и грациозной походкой дикой кошки быстро свела на нет расстояние, разделяющее нас.

— Любезный князь, можно вас на пару слов? — спросила она своим томным обволакивающим тоном, одновременно многообещающе стрельнув в мою сторону глазами.

— Разумеется, баронесса, — кивнул я.

Капюшон ее шубки был откинут с головы, и блики от лучей зимнего солнца играли на роскошных золотистых локонах. Иржина улыбалась мне своей загадочной улыбкой, такой манящей… Молодая вдова была в этот момент так прекрасна, что мне хотелось немедленно обнять ее и целовать, забыв обо всем… Но, я хорошо понимал, что нахожусь на виду у своих бойцов, да и у ее родственниц. И потому я держал себя в руках, не позволяя себе ничего лишнего. Она, впрочем, тоже оставалась в рамках приличий, лишь едва коснувшись моей руки своими нежными пальчиками и проговорив:

— Не могли бы вы помочь моей тете? Ей очень тяжело ехать в фургоне. От этого у нее сильно разболелась поясница. Она просит соорудить для нее носилки.

— В этом нет необходимости, пани Иржина. В пяти верстах отсюда находится большая деревня. И я все-таки надеюсь, что скоро мы прибудем туда. Пока, как видите, мы никуда и не движемся, потому что ждем донесений разведки. Так пусть же ваша тетя воспользуется отдыхом. А за это время пускай ваши слуги подложат ей в фургон побольше перин и подушек, которые мы везем в обозе от самого вашего замка вместе с прочим вашим имуществом. Отдайте своим слугам соответствующие распоряжения и передайте своей тете мое почтение, — сказал я, мягко отказав вдове в ее просьбе.

Не хватало еще допустить в походе, чтобы женщины мной командовали! Глядя, как Иржина, поджав губки с досады, удаляется обратно к своим родственницам, я думал о том, что не собираюсь заставлять солдат нести избалованную старушенцию. Бойцы и без того уставшие. И неизвестно, что же там с французами в деревне? Кстати, где Дорохов? Должен бы уже поручик прислать кого-то с докладом о результатах разведки, но почему-то не шлет. Я уже начинал беспокоиться.

А, как выяснилось потом, Дорохов в это время все еще проводил разведку, пытаясь выполнить приказ.

Одетый в добротную трофейную шинель парижского покроя, принадлежавшую до этого молодому французскому лейтенанту, заместителю капитана Годэна, убитому при штурме Гельфа, Федор решил въехать в деревню, не таясь. На всех его разведчиках ради маскировки тоже были надеты трофейные шинели из темно-синего сукна, двубортные и застегивающиеся на латунные пуговицы. К тому же, из тех же маскировочных соображений и вооружение взяли с собой только французское. Да и все лошади имели французские сбруи. А, самое главное, каждый из бойцов, которых отобрал к себе в разведку поручик, неплохо владел французским языком.

Вообще-то, переодеваться в форму неприятеля запрещалось армейским Уставом, да и осуждалось правилами чести дворянина. Но, почему бы не сделать исключение из правил, если небольшой русский отряд попал в такое сложное положение, оказавшись отрезанным от своих в глубоком тылу неприятеля? Предложив фокус с переодеванием еще в Гельфе, Дорохов поначалу опасался, что князь Андрей станет возражать. Но, к удивлению Федора, ротмистр, наоборот, охотно поддержал предложение замаскироваться.

Более того, ротмистр распространил маскировку на весь отряд, а еще запретил петь песни в пути и даже поднимать знамя, которое семеновцы во главе с Дороховым спасли с поля боя под Аустерлицем. Тут уже и Федор удивился подобным усиленным маскировочным мерам. И он не мог не признать, что князь Андрей действует очень смело наперекор всем правилам, руководствуясь целесообразностью, а не показухой, в то время, как любой другой офицер, под началом кого служил до этого Дорохов, начал бы орать благим матом от подобной инициативы и ни за что не согласился бы двигаться маршем в чужой форме.

И теперь, внешним видом соответствуя французскому офицеру, въезжавшему в моравскую деревню с небольшим эскортом, Дорохов не опасался за свою жизнь. Ведь было уже проверено, что местные в сторону французов не стреляют и не проявляют вообще никакой агрессии. Тому примером служили те несколько наполеоновских гусар, которые совсем недавно благополучно проскакали через деревню на глазах у разведчиков. «Жаль, что они ускакали, и теперь непонятно, где же взять пленного чтобы допросить. А надо бы обязательно выяснить, есть ли французы в направлении на Вестин», — думал Дорохов в этот момент, рассматривая дома-мазанки с соломенными крышами, стоящие вдоль дороги, переходящей прямо от края поля в деревенскую улицу.

Под влиянием оттепели снег, лежавший на крышах, уже почти весь растаял, и вода, скатившись с них, превратила узенькие улочки между ними в грязное месиво, по которому перемещались редкие прохожие: крестьяне в старых шляпах, давно утративших былой вид, и крестьянки в полинялых головных платках. И только на главной деревенской улице, которая представляла собой продолжение проезжей дороги, грязи почти на было. Поскольку когда-то строители вымостили эту дорогу камнями. И она до сих пор держала форму, несмотря на колдобины, возникшие на ней кое-где за многие годы.

Когда Дорохов направил своего коня к самому большому деревенскому дому, который он приметил еще издалека в подзорную трубу, то сразу понял, что перед ним нечто, вроде постоялого двора. То оказалась местная гостиница с харчевней на первом этаже, с комнатами для постояльцев на втором и с длинной конюшней, пристроенной сбоку перед двором, огороженным низким заборчиком-плетнем. В сущности, в наличии подобного заведения в этом месте ничего необычного не было, потому что деревня стояла на перекрестке дорог, и проезжих через нее проезжало немало. Дорога, ведущая к ближайшему городку Вестину, оказалась гораздо более оживленной, чем та, по которой ехал отряд из Гельфа. Во всяком случае, под навесом конюшни постоялого двора обнаружились несколько лошадей и даже несколько телег, груженных какими-то мешками, которые, видимо, местные купцы везли в сторону городка, даже несмотря на зимнюю пору.

Когда разведчики спешились во дворе, навстречу им из конюшни сразу выбежал конюх, желая принять лошадей. Но, Федор не был склонен доверять местным жителям, а потому приказал троим из разведчиков остаться и присматривать за конями. А заодно наблюдать, чтобы, в случае появления французов, немедленно сообщить. Разумеется, все бойцы были предупреждены, что общаться с деревенскими нужно только на французском. Но, не все владели вражеским языком так прекрасно, как сам Дорохов и, чтобы нечаянно бойцы не выдали себя, например, акцентом, поручик приказал на все расспросы отвечать односложно, что, мол, приказано не разговаривать. Этот хитрый способ Дорохов применил еще в Гельфе, удачно заманив в ловушку французских фуражиров. И потому Федор надеялся, что все сработает и на этот раз.

Да и почему не должно сработать с деревенскими увальнями, раз даже французский офицер в прошлый раз распознал подлог лишь в последний момент, уже когда мышеловка, которой стал внутренний двор замка Гельф, захлопнулась? Правда, сейчас перед Дороховым задача стояла другая, разведывательная. Но, что может быть лучше, чем разведка обстановки с помощью расспросов посетителей харчевни, стоящей на перекрестке дорог? И, спешившись, Дорохов решительно направился внутрь заведения вместе с несколькими своими бойцами.

Глава 5

Внутри харчевня приятно удивила Дорохова аккуратным интерьером. Обеденный зал оказался совсем немаленьким. Стены, выкрашенные в белый цвет, выглядели ровно оштукатуренными. А дубовые балки под потолком, на которые опирался пол второго этажа, смотрелись опрятными и крепкими, нетронутыми временем и плесенью. К тому же, в каждом из двух концов зала находились камины. Пусть и не такие большие, как в замке Гельф, но вполне достаточные, чтобы обеспечить помещение теплом.

Тут даже играла музыка. Седой шарманщик крутил в углу ручку своего музыкального ящика, извлекая из него мотив старой австрийской песенки «Ах, мой милый Августин». И его слушали с десяток посетителей, расположившихся поодиночке и небольшими компаниями по два-три человека за дубовыми столами, усевшись на длинные дубовые скамьи. Судя по всему, проезжие торговцы решили перекусить. И служанки, деревенские девушки в белых передниках, надетых поверх невзрачных шерстяных кофт и длинных юбок, топая деревянными башмаками, разносили им еду из кухни, находящейся позади прилавка, за которым стоял усатый и лысоватый дядька лет пятидесяти и пялился на вошедших крупными черными глазами.

Вероятно, то был хозяин заведения. И, разумеется, он сразу обратил внимание на синие шинели вошедших. Но, не удивился, а произнес на ломаном французском:

— Чего изволите, господа?

Уже одно это свидетельствовало о том, что французы в харчевню заглядывают и не являются здесь диковинкой.

— Я и мои люди устали с дороги и не прочь подкрепиться, — сказал Дорохов усатому по-французски.

Усатый жестом указал на длинный стол возле окна и тут же крикнул куда-то в сторону кухни:

— Тереза!

Пока ждали эту служанку, которая, видимо, должна была принести еду, Дорохов приказал парням садиться. Подобрав сабли, висящие у каждого из них в ножнах на левом боку и со стуком задевающие столы и лавки, русские разведчики, одетые как французы, уселись за стол. Пока усаживались, подошла и служанка, стройная сероглазая девушка с черными волосами и с довольно объемной грудью. Дорохов к женскому полу всегда был неравнодушен, и подобные девицы ему нравились, как, впрочем, и разные другие, а потому, жадно скользнув глазами по тонкой талии служанки, он сразу сказал ей на французском языке пошлый комплимент:

— Мадемуазель, вы настолько очаровательны, что я не могу устоять перед вами, поэтому я и сижу.

Конечно, Федор думал, что девушка не поймет всей фразы, кроме, возможно, первого слова. Но, она поняла, ответив с достоинством, причем, на хорошем французском:

— Я совсем не очаровательная, господин офицер. Я простая служанка, которую позвал хозяин, чтобы спросить вас, что вы будете есть и пить?

— О! Вы говорите по-французски! Признаться, я не ожидал. Простите мне мою глупую шутку, — проговорил поручик, разыгрывая из себя галантного француза.

— Так что будете есть и пить? — невозмутимо повторила сероглазая брюнетка свой вопрос.

— А что у вас есть? — поинтересовался Дорохов.

Девушка ответила:

— У нас много вкусного. Есть запеченная свиная рулька, кнедлики и утопенцы…

— Утопенцы? Что это такое? — перебил Дорохов.

— Это маринованные сосиски, — ответила девушка, улыбнувшись. И добавила:

— А еще у нас есть вареная и жареная картошка, и тушеная капуста.

— Хм, неплохо для деревни. А что у вас здесь есть выпить? — спросил поручик.

— Есть пиво, моравское белое вино и травяной ликер, — сообщила Тереза.

— Лучше бы хорошего рома выпить, чем ликер из травы, — проворчал Дорохов. Но, тут же вспомнив, что находится в разведке, и потому слишком крепких напитков употреблять не следует, заказал белое вино и рульки для себя и своих бойцов. Не забыл он и поинтересоваться, откуда девушка так хорошо знает французский. На это она сказала:

— Моя матушка была из Франции, но, она умерла.

После этого Тереза резко развернулась и ушла в сторону кухни. А Дорохов смотрел ей в след, отмечая, что сложена она превосходно. Вот только, из-за длинной юбки не видно, какой формы у Терезы ноги. Но, судя по всему, они достаточно длинные. И Дорохов уже хотел познакомиться с этой девушкой поближе. Но, разведка, конечно, прежде всего. И поэтому, пока готовили кушанья, поручик внимательно рассматривал посетителей заведения.

Свет падал внутрь этого деревенского трапезного зала из нескольких не очень больших окон, отчего внутри стоял полумрак, хотя снаружи холодное декабрьское солнце светило с ясного неба. Дополнительное освещением исходило от огня, горящего в каминах, подсвечивая лица людей, сидящих за грубо сколоченными столами. Разговаривали они все между собой достаточно тихо, да еще и на местном языке. Отчего Дорохов не мог понять смысл застольных бесед и сильно пожалел, что не взял с собой в разведку никого из моравских добровольцев.

Среди сидящих в зале поручик сразу выделил несколько крепких молодых мужчин с хмурыми лицами и широкими плечами. Такие вполне подошли бы для военной службы, но их почему-то не призвали в армию Австрии. Причина, скорее всего, состояла в том, что эти парни служили телохранителями и слугами при купцах, рядом с которыми сейчас сидели. Ну и купцы, разумеется, откупили их от призыва.

Причем, эти люди, служившие купцам, вовсе не были холопами. Скорее, наемниками. Дорохов знал, что крепостное право в этих землях отменил еще император Австрийской империи Иосиф II Габсбург больше двадцати лет назад. Он сначала запретил местным помещикам продавать крестьян без земли, закрепленной за ними, а потом и вовсе объявил, что все имперские подданные равны в своих правах. Но, на деле, крестьяне по-прежнему подчинялись местному помещичьему самоуправлению и суду, который тоже состоял из помещиков. Правда, крестьяне побогаче могли теперь выкупать землю в свою собственность, становясь формально свободными.

Вообще-то Федор Дорохов вырос вольнодумцем. Еще недорослем он прочитал в оригиналах на французском языке немало книжек эпохи Просвещения, впитав идеи Вольтера, Руссо и других мыслителей XVIII века, которые считали крепостное право пережитком прошлого. И потому в освобождении крестьян, свершившимся в Европе, он не видел ничего необычного. Наоборот, Федор недоумевал, почему подобное не делается и в России. Правда, когда он заговаривал с тем же Анатолем Карягиным на эту тему, Анатоль упрекал его, говоря: «Тебе, Федя, легко рассуждать о свободе крепостных крестьян, потому что у тебя их нету, а вот я, например, получаю с них доход. И что, по-твоему, я должен из-за какого-то там человеколюбия дохода лишиться?»

Здесь же, на землях Австрии, Дорохов видел плоды освобождения крестьян от крепостничества. Даже вот этот постоялый двор был примером того, что крестьяне, сделавшись из крепостных людей наемными работниками, могут, оказывается, поддерживать порядок не хуже господ. И, вместе с тем, освобожденные от крепостной зависимости крестьяне приобрели такое самомнение, словно сразу сделались дворянами. Дорохов обратил внимание, что все присутствующие зло косились в их сторону. Похоже, что французская форма все-таки раздражала местное население. Никто пока не кидался на них, но смотрели все недобро. Крепостные себе такое вряд ли позволили бы без одобрения собственных помещиков. А эти совсем обнаглели, пялясь и не опуская глаза, как всегда делали крепостные. Никакого уважения к офицерскому чину!

Разумеется, Дорохов помнил, что на нем французская форма. И оккупантов, конечно, нигде не любят. Если бы он находился здесь один, без своих бойцов, то чувствовал бы себя при таком маскараде весьма неуютно внутри харчевни. Но, с ним рядом сидели надежные парни, вооруженные пистолетами и саблями, а потому никакой настоящей опасности не имелось. Никто тут с вооруженным конвоем не станет связываться. «А что смотрят нагло, так и наплевать. Посмотрят, съедят свою еду, да и поедут своей дорогой», — подумал Дорохов.

Прочувствовав настроения присутствующих, поручик собирался побыстрее выяснить дислокацию наполеоновских войск в окрестностях деревни, да убраться отсюда. Заодно съев, конечно же, заказанную рульку. Вот только, как узнать про перемещения французов через деревню, если мужчины, сидящие в зале, явно настроены непримиримо? Да и общаются они на своем языке и вряд ли знают французский?

Впрочем, присутствовали здесь еще и женщины, обслуживающие трапезный зал. И эти женщины вполне могли знать не меньше проезжих мужчин. Ведь они, наверняка, прислушиваются к разговорам и впитывают все местные сплетни. Так почему бы не попробовать разговорить хотя бы одну из них? И выбор Дорохова, разумеется, пал на Терезу, поскольку она не только понравилась поручику внешне, но и знала французский. Эта девушка была удачной находкой для разведчика!

Приняв решение воспользоваться ситуацией, Дорохов повернул голову в сторону кухни, выглядывая Терезу. И через несколько минут она появилась с той стороны, неся перед собой большой поднос с угощением. И поручик подумал, близко рассматривая девушку, когда та, наклонившись вперед, расставляла перед ним на столе посуду: «Хороша, чертовка!» И он решил разговорить ее, сразу сказав:

— Мадемуазель, вы позволите угостить вас? Выпейте со мной вино, я хочу загладить свою неудачную шутку.

Тереза выпрямилась и, окинув поручика взглядом своих красивых серых глаз, в которых блестели лукавые искорки, сказала:

— Я думаю, что такое не понравится хозяину. Клаус не любит, когда посетители заигрывают со мной. И я даже не знаю, как вас зовут.

— Лейтенант Гастон де Труа, к вашим услугам, — назвался Дорохов вымышленным именем.

— О, так вы за этим столом командуете, оказывается! — усмехнулась девушка.

— Да, я командир, но можно и без церемоний. Зовите меня просто Гастон, — сказал поручик. И, подвинувшись от края стола, освобождая девушке место, он вкрадчиво предложил Терезе:

— Присаживайтесь рядом. Угощайтесь вином. И я расскажу вам о Франции. А недовольство вашего хозяина я компенсирую двойной оплатой.

Дорохов, действительно, мог кое-что рассказать девушке о родине ее матери из собственных впечатлений. Он побывал во Франции недорослем вместе с отцом, когда родитель его еще находился в добром здравии и служил дипломатом, а между Францией и Россией был мир. Отец хотел, чтобы Федор унаследовал его занятие, потому и взял тогда его с собой в очередную поездку. Вот только, все сложилось по-другому: отец умер, а Дорохов сделался военным.

— Что ж, с меня не убудет, если присяду на пару минут и попробую вино вместе с вами, — проговорила Тереза, не устояв перед обаянием молодого человека, который ей казался вполне симпатичным, хоть на щеках его и были заметны шрамы, а лоб пересекал наискось возле кромки волос свежий порез, покрасневший и грубо зашитый черными нитками.

Когда Тереза присела на скамью возле Дорохова, его разведчики похотливо уставились на красотку, но поручик сразу пнул под столом сначала ногу одного, потом другого. И они, поняв, в чем дело, отвернулись, уставившись в свои тарелки, где перед каждым из них лежало по аппетитной рульке, от которой исходил приятный аромат пряностей. И проголодавшиеся бойцы занялись едой, больше стараясь не коситься на девушку, чтобы не вызвать гнев своего командира.

Девушка, между тем, аккуратно взяла пальцами, слишком тонкими для крестьянки, бокал с вином.

— Ваше здоровье, мадемуазель! — провозгласил тост Дорохов, легонько щелкнув своим бокалом ее бокал и отпив вино одновременно с ней. После чего Тереза немного повеселела и даже слегка обнаглела, поинтересовавшись:

— Гастон, а что это у вас на лбу?

— Получил саблей в бою, — честно ответил поручик.

Девчонка была и вправду хорошенькая. От нее немного пахло потом. Но, совсем чуть-чуть. В то время, как от самого Дорохова несло не только немытым телом, но и конем. Ведь запах конского пота всегда сопровождает всадника, который только что проскакал верхом несколько верст. Впрочем, все эти запахи заглушал аппетитный аромат свежей еды, преобладающий в помещении. Но, запах женщины, сидящей рядом, все равно возбуждал поручика. И Федор в этот момент решил, что с Терезой стоит познакомиться еще поближе.

Глава 6

— Наверное, вам очень больно? — спросила Тереза с сочувствием в голосе, отхлебнув еще вина из бокала.

— Ерунда, заживет, — отмахнулся Дорохов. И тут же спросил:

— Не изволите ли потанцевать со мной, мадемуазель?

Девушка захлопала ресницами от неожиданности, а поручик, не дожидаясь ее ответа, начал вставать со скамейки, взяв ее под локоток и поднимая вместе с собой. И она уже не решилась ему отказать, пробормотав только:

— Я очень плохо танцую, Гастон.

Дорохов же кинул крупную серебряную монету в шляпу шарманщика, лежащую перед стариком на скамейке, крикнув ему:

— Крути, старина, свою ручку поживее!

Увидев серебро, шарманщик прибавил обороты, заставив свой музыкальный ящик зазвучать веселее. И через мгновение поручик закружился с девушкой, танцуя с ней в свободном от мебели углу трапезного зала под простенькую австрийскую мелодию, записанную в хитром механизме шарманки и бесконечно повторяющуюся. В этот момент Федор вспоминал балы в Петербурге и в Москве, на которых бывал в мирное время. И там он тоже танцевал с красивыми девушками. Но, Тереза не уступила бы красотой тем роскошным бальным кокеткам, если бы ее только одеть и причесать соответствующим образом.

А поручик толк в женской красоте знал, снискав себе в столичном свете сомнительную славу ловеласа. И потому он считал, что встретить столь прелестную девушку в такой глуши на задворках Австрийской империи — большая удача. И не беда, что танцевать эта девушка почти не умела. Зато сам Дорохов ловко выписывал круги, танцуя вокруг партнерши и кружа ее в танце, отчего она улыбалась, потому что ей это нравилось.

И все же, улучив момент, Федор спросил ее о том, о чем собирался:

— Скажите, мадемуазель, а случайно не проезжали тут незадолго до нас еще какие-нибудь французы?

— Проезжали, — кивнула девушка. И добавила:

— Они всех расспрашивали про какой-то русский отряд. Желали знать, не видел ли кто-нибудь в нашей деревне русских. Но, откуда же им здесь взяться?

Следуя тактам музыки, Федор вел Терезу в танце. А она даже не догадывалась, что перед ней совсем не француз, а один из тех самых русских, кого французы искали.

Внезапно входная дверь распахнулась, и один из разведчиков Дорохова, из тех, что все это время оставались снаружи, крикнул по-французски:

— Командир, есть донесение!

Эта фраза, о которой условились заранее, означала, что стряслось нечто важное, что замечен неприятель. И Дорохов немедленно остановил танец, сказав Терезе:

— Простите меня, мадемуазель, я на службе.

Удивление обозначилось на лице девушки. Она раскраснелась от танца, ее волосы растрепались, а лукавый взгляд говорил, что она хотела бы продолжения. Но, время оказалось неподходящим для развития отношений. И потому Дорохов, уходя, вынул из кармана и вложил ей в ладошки несколько увесистых серебряных талеров с портретом императрицы Марии Терезии 1780 года чеканки. Они достались Федору из кошельков убитых французов. Эти крупные монеты из серебра 833-й пробы считались самым обычным платежным средством не только в Австрии, но и по всей Европе.

Выскочив наружу, Дорохов увидел, что один из разведчиков, который залез на крышу гостиницы для наблюдения за местностью, делает руками условные знаки, показывая, что к постоялому двору приближаются вражеские всадники.

— Сколько их? — спросил поручик.

— Восемь, — доложил наблюдатель.

А Дорохов сопоставил факты: «Тех французских гусар, которые проехали не так давно в сторону соседней деревушки, тоже было столько же. Если они рыщут по окрестностям в поисках нас, то, понятное дело, не найдя наших следов в том направлении, возвращаются обратно на перекресток, чтобы продолжить поиски в другом направлении». Федор даже обрадовался, что теперь неприятеля не придется искать, поскольку гусары сами скачут в ловушку, подготовленную разведчиками. Осталось лишь захлопнуть эту очередную «мышеловку» для противника. И поручик дал своим людям последние указания.

Сам он вскочил на коня и, подъехав к телегам проезжих купцов, набитых какими-то мешками, прокричал:

— Именем Наполеона Бонапарта, императора Франции, этот товар реквизируется в пользу французской армии!

Из тех нескольких человек, которые в тот момент находились во дворе, лишь двое стали протестовать, поскольку они и были купеческими наемными работниками, приставленными охранять товар, пока хозяева обедали в харчевне при гостинице. Остальные свидетели относились к обслуге самого постоялого двора, а потому лишь наблюдали за происходящим с удивлением на лицах, но ничего не предпринимали. Да и те двое сторожей, тоже все-таки являлись людьми гражданскими, а потому они только громко кричали, но не смели достать оружие из своего обоза, чтобы противиться военным, понимая, что, в таком случае, долго не проживут.

— Молчать! — выкрикнул Дорохов и, достав пистолет, выстрелил в воздух, что являлось сигналом выступить для засадного отряда Степана Коротаева.

Услышав выстрел и убедившись, что молодой офицер настроен решительно, протестующие сразу заткнулись, а шум привлек внимание тех мужчин, которые сидели внутри харчевни, отчего купцы со своими телохранителями повыскакивали наружу из заведения один за другим. Но и эти не решались поднять оружие на военных, хотя оно у них имелось. Впрочем, они сразу заметили солдат в форме наполеоновской армии, которые взяли купцов на прицел, едва те сгрудились на крыльце. И дергаться, чтобы схлопотать пулю, никто не собирался.

— Выводи возы на перекресток! Да поживее! — командовал, между тем, Дорохов, желая запереть французских гусар, не давая им возможности беспрепятственно проехать через деревню и снова удрать.

И это сработало. В поднявшейся кутерьме нагруженные телеги с запряженными в них лошадьми, управляемые двумя разведчиками, взявшими на себя обязанности кучеров, налетели друг на друга и сцепились так плотно, что вся дорога оказалась перегороженной. В это время французские гусары продолжали приближаться. Они, конечно, слышали выстрел и могли встревожиться, но, этого не произошло, поскольку они слышали и команды на французском языке, а, приблизившись еще ближе, увидели и французскую военную форму. Потому гусарский командир, молодой усатый лейтенант, не заподозрил засаду.

Наоборот, он отдал своим гусарам приказ помочь французам в пехотной форме, противостоявшим толпе и, судя по крикам и суматохе возле постоялого двора, занимающихся реквизициями в пользу французской армии у местного населения. Гусарский лейтенант был самоуверен. Он привык, что появление французов вызывало у местных жителей страх. Ведь армия Франции покорила половину Европы!

И потому лейтенант лишь ухмылялся, видя, как какой-то французский пехотный командир отбирает у местных купцов их товары. А те только что-то причитают, ноют и жалко квохчут на своем языке, словно беспомощные наседки. Впрочем, это всегда так и выглядело, потому что здешние гражданские не рисковали сопротивляться военным, тем более французам, которых они боялись еще сильнее, чем собственной власти, которую тоже побаивались, поскольку изъятия во время войны проводились и для нужд армии Австрии. И, разумеется, гусарский командир даже не подумал о том, чтобы приготовить оружие. Вместо этого он подъехал поближе к Дорохову и окликнул его:

— Эй! Помощь не нужна?

— Я лейтенант пехоты Гастон де Труа. Мы фуражиры. Производим реквизицию в пользу нашей армии, — крикнул ему Дорохов.

Окончательно потеряв бдительность, гусарский лейтенант подъехал совсем вплотную и тоже представился:

— Этьен Дюпуа. Лейтенант кавалерии.

— Отлично! — воскликнул Дорохов, внезапно вскинув пистолет и выстрелив гусарскому командиру прямо в сердце.

Остальные разведчики тоже произвели залпы, сразу уполовинив гусарский патруль. Оставшиеся гусары в панике попытались отстреливаться на скаку, но, неудачно. Потому что их пули не попали по целям. Вырваться с постоялого двора им тоже никак не удавалось, поскольку выезд надежно перекрыли купеческие возы. И оттого гусары скакали по кругу. Они пытались сопротивляться, выхватив клинки. Но, Дорохов не давал им передышки. Подняв над собой саблю, он атаковал неприятеля. И его атаку поддержали еще двое разведчиков, успевших вскочить в седла. Они сшиблись втроем против четверых. Но, на помощь с противоположной стороны деревни уже неслись всадники Степана Коротаева. И скоротечная схватка закончилась полной победой русского оружия. Двое оставшихся в живых гусаров попали в плен, а шестеро обрели вечный покой.

Так Дорохов выполнил мой приказ. Но, когда я въехал в деревню во главе отряда, подъехав к тому самому постоялому двору, где совсем недавно произошла стычка с французами, поручик выглядел мрачнее некуда. Я спросил его, что же случилось? На что он сказал мне:

— Пойдемте, князь. И я покажу вам причину.

Когда я спешился возле крыльца деревенской гостиницы, он провел меня внутрь первого этажа, где размещалась харчевня. А там, посередине трапезного зала на полу из дубовых досок лежала, раскинув руки, стройная темноволосая девушка, и кровавое пятно растеклось из-под ее головы. Несколько женщин в одеждах служанок рыдали вокруг нее. И даже пожилой лысоватый мужчина с большими усами склонился над ней и плакал, стоя на коленях.

— Будь проклята эта война! Шальная пуля влетела в окно и попала в висок бедняжке Терезе. Этого не должно было случиться! Лучше бы эта чертова пуля угодила в меня! — с грустью проговорил поручик.

И он рассказал мне со всеми подробностями о том, как все произошло. Получалось, что Дорохов снова совершил подвиг. И ему опять посчастливилось остаться невредимым. Удача сопутствовала поручику, как и раньше. Но вот девушке, с которой он познакомился и танцевал, наоборот, не повезло. Она погибла глупой нечаянной смертью. И теперь вся деревня скорбела о ней, поскольку ее все знали и любили. Ведь Тереза, как выяснилось, была дочерью хозяина постоялого двора.

Оказалось, что наш Леопольд Моравский хорошо знал этого человека. И он утешал его и плакал вместе с ним о гибели дочери. Земля, на которой стояла деревня, когда-то принадлежала семье виконта. Но, за долги он был вынужден продать эти угодья. И Томаш, отец Терезы, когда-то служил семье Леопольда Моравского в качестве управляющего. А его покойная жена, мать Терезы, действительно была француженкой и служила гувернанткой у младшей сестры Леопольда. Мир тесен, как говорится.

Но, несмотря на несчастье, случившееся с молодой девушкой, деревенские жители сильно приободрились, едва узнали, что мы никакие не французы, а тот самый русский отряд, который французы ищут. И, разумеется, по моему приказу никто больше не покушался ни на товары местных купцов, ни на имущество деревенских жителей. И всем пострадавшим, конечно, объяснили, что все произошедшее было исключительно военной хитростью.

Что же касалось пленных гусаров, то я их допросил лично. Один из них, бригадир с нашивкой на рукаве за десять лет службы, поведал кое-что интересное. Оказывается, между городами Австрии успешно действовала голубиная почта. Чем и воспользовались французские оккупанты, быстро наладив связь между своими гарнизонами, стоящими в этих городах. И из тылового штаба в Ольмюце с помощью почтовых птиц разослали сообщения о том, что русский отряд пробивается по тылам в восточном, предположительно, направлении. И, вполне возможно, что из Ольмюца уже организовали за нами новую погоню.

Правда, об этом пленный гусарский бригадир ничего не знал, поскольку он и его товарищи прискакали из Вестина, где в качестве гарнизона стоял их гусарский эскадрон. Накануне туда прилетел голубь с приказом. Оттого и высланы были гусары в эту сторону к перекрестку для разведки на возможных путях нашего движения. А еще пленный поведал, что, если они не вернутся до заката, это будет означать, что разведчики напоролись на неприятеля. То есть, на нас. Впрочем, так оно и было. Следовательно, нам нужно поторопиться.

Глава 7

Жители деревни радовались русскому отряду по той причине, что они по-прежнему считали нас союзниками Австрийской империи. Конечно, даже сюда дошли уже слухи о том, что армии России и Австрии потерпели сокрушительное поражение в битве при Аустерлице, но местные еще не знали, что их страна сразу после этого события предала наш союз. Ведь об этом пока нигде не объявляли, да и предательский Пресбургский мир еще только готовился для подписания дипломатами Австрии и Франции. Элиты тихой сапой готовили мутный договорнячок, как сказали бы у нас в двадцать первом веке. И подготовка сепаратного мирного договора, разумеется, держалась в секрете и заранее не афишировалась.

Поэтому простым людям, проживающим на землях императорской Австрии, было невдомек, что их император Франц уже предал Россию и Антинаполеоновскую коалицию. И жители деревенской глубинки, находясь в блаженном неведении о реальном положении дел, встречали нас, как союзников и дорогих гостей, искренне радуясь нашему прибытию и разгрому нами патруля французских гусар. Деревенские даже пока не думали о том, что последствия этого могут быть для них самыми неприятными. Когда оккупанты узнают, что тут произошло с их гусарами, то вполне могут отомстить, выместив свою злобу на мирных жителях.

Впрочем, сейчас об этом никто и не думал. Несмотря на смерть бедняжки Терезы, для большинства деревенских жителей наше неожиданное появление превратилось в настоящий праздник. Ведь они никогда прежде не видели такого большого, как им казалось, военного отряда, да еще и с солидным обозом. И наши драгуны с радостью гарцевали на лошадях перед жителями, а их трубачи дудели в трубы, устроив на главной деревенской улице настоящий маленький парад, за которым со всем вниманием наблюдали крестьяне от мала до велика, высыпав из своих домов на обочины. Бедно одетые моравские крестьяне улыбались русским воинам и приветственно махали руками. А матери, пугавшие до этого своих детишек страшным Наполеоном и жестокими французами, с удовольствием показывали детям русский военный караван. И ватаги ребятишек бежали за нашими всадниками, что-то весело крича вслед и смеясь.

Я же, глядя на все это, думал о том, насколько же здесь еще наивны люди. Они пока не ведают ничего о грядущей эпохе беспощадных машин и чудовищных социальных экспериментов, которую готовят миру два предстоящих столетия. Они еще даже не догадываются, какие страшные мировые войны переживет человечество. И какой передел мира последует за этими ужасными войнами.

Эти люди не забивают себе голову ничем лишним, кроме, может быть, религии и суеверий. И потому им, конечно, живется намного легче и веселее, чем нашему поколению «зумеров». Ведь размеренное течение их жизни наполнено всего лишь обыкновенными повседневными заботами крестьянского быта без ежедневных стрессов и бесконечной гонки за успехом, свойственных моему поколению. Впрочем, для меня все те заботы двадцать первого века остались навсегда где-то там, в далеком будущем. Но, черт возьми, успеха я хотел добиться и здесь!

Похоже, во мне и в 1805 году проявлялась природа поколения Z. И я желал достигнуть большего, хотя уже по воле судьбы сделался князем. Но, одного этого статуса мне казалось мало. И я мечтал о великих преобразованиях, которые возглавлю. Вот только, пока нужно, для начала, добраться в Россию, где можно будет, пользуясь своим новым статусом влиятельного аристократа, запустить процессы развития в сторону прогрессивных преобразований. А в дороге по тылам неприятеля не очень-то попреобразовываешь что-либо.

Русские воины казались деревенским жителям воплощением силы, а то, что в отряде у нас обнаружились и добровольцы из Моравии, пусть и не совсем ближайшие земляки здешних, а уроженцы других деревень, но все-таки говорящие с местными на одном языке, только прибавляло изъявлений почтения и знаков уважения, которые демонстрировали местные нашему отряду. Особенно тепло они встретили Леопольда Моравского, которого знали, как правителя весьма неплохого. Старшее поколение крестьян хорошо помнило те времена, когда вся деревня вместе с окрестными землями принадлежала семье виконта. И те годы вспоминались ими, как благополучные и беззаботные.

Ведь старые времена часто кажутся людям более добрыми. Да и не было тогда никакой войны. Хотя теперь крестьяне уже перестали считаться крепостными, получив, вроде бы, равные права с остальными жителями Австрийской империи, но, от этого их жизнь не сделалась легче, поскольку, если раньше все их проблемы решал барин, то теперь решения любых вопросов приходилось искать самим. Потому неожиданное появление бывшего барина вызвало у них ностальгию. Женщины кланялись ему, а мужчины снимали шляпы не потому, что положено кланяться барину, а просто в знак уважения. Ведь теперь, формально, для граждан Австрии объявили равенство. И ничто не мешало крестьянам искренне выказывать почтение бывшему хозяину, если они считали его хорошим человеком.

И меня это немного удивляло, потому что я уже имел случай наблюдать недостатки виконта. Он представлялся мне слабовольным типом, подверженным алкогольной зависимости и плохо контролирующим собственные поступки. А его несдержанность и своеволие обернулись и просто преступлением. Тем не менее, люди его уважали. И он прочно утвердился в моих глазах в качестве лидера местного землячества. А это, в сущности, совсем неплохо, поскольку обеспечит нам поддержку местного населения, пока наш отряд находится в этих моравских землях.

Конечно, при других обстоятельствах можно было бы использовать влияние Леопольда Моравского, например, для организации партизанского движения в крае, либо для набора в наш отряд еще пары взводов рекрутов. Но, сейчас надо поспешать. А потому я приказал продолжать движение, не разрешив никому из бойцов даже перекусить в местной харчевне. До темноты нам предстояло выйти к Вестину. А там еще неизвестно, что будет. Ведь о том, что в городке стоит французский гарнизон, состоящий из гусарского эскадрона, я уже знал от пленных гусаров, которых мы, разоружив, оставили на попечение местных жителей, покидая деревню, промаршировав через нее, словно на параде.

Отстал от колонны только Леопольд Моравский. И я был вынужден приказать уменьшить скорость движения, чтобы подождать его. Оказалось, что он не только пообщался на постоялом дворе с Томашом, а и купил у одного из купцов крупную пегую лошадь, которая была способна нести на себе толстяка. Вот только, эта лошадка до того, похоже, больше привыкла тянуть телеги, чем возить на спине всадника, тем более, такого крупного мужчину. И Леопольду приходилось приноравливаться управлять своей живой обновкой, которой не слишком нравился подобный груз, отчего она поначалу упиралась, не желая идти, словно упрямая ослица.

Но, когда я остановился на обочине и подождал виконта, пропустив вперед весь отряд, виконт Моравский все же взял над кобылой верх и выглядел весьма довольным.

— И как вам новая лошадь? Она у вас, кажется, необъезженная, раз так плохо слушается? — спросил я.

— Нет-нет. Она вполне смирная. Это просто я немного все-таки тяжеловат для нее. Но, ничего. Она привыкнет, ее порода вполне способна носить подобных седоков. Во всяком случае, на ней сидеть мне получше, чем трястись в этом чертовом фургоне, — ответил Леопольд, уже вполне справившись с управлением своей новой большой лошадью и проезжая мимо меня, чтобы догнать наш обоз.

— И как же вы назвали свое приобретение? — поинтересовался я.

— Прежний хозяин сказал, что кобылу зовут Забава. Пусть так и будет, — проговорил виконт, присоединившись к нашей походной колонне в качестве замыкающего.

А за ним на маленькой и тощей гнедой лошаденке поспешал его слуга. Словно Санчо Панса за Доном Кихотом. Только в нашем случае Дон Кихот был толстым. А долговязый «оруженосец», наоборот, имел внешнее сходство со знаменитым идальго Ламанчским. Я же подъехал к виконту вплотную и сказал:

— Вы позволите задать вам вопрос, как человеку, которому хорошо знакомы здешние земли?

— Разумеется, князь. Я к вашим услугам, — кивнул Леопольд.

И я продолжил:

— В Вестине, куда ведет эта дорога, стоит французский гарнизон. И нам лучше бы обогнуть город, чтобы избежать стычки. Но, на карте, которая досталась мне от покойного полковника Ришара, объездные пути не обозначены. Не просветите ли меня, виконт, существуют ли они?

Трофейная карта, надо сказать, оказалась достаточно примитивной. Совсем не такой точной и подробной, как я привык в своей прошлой жизни в будущем. Впрочем, в 1805 году по-другому карты рисовать еще не умели. К тому же, картографы французского штаба не потрудились выяснить все особенности на местности, а, похоже, просто перерисовали эту карту откуда-то еще. Потому неточностей на ней попадалось очень много. И тем больше, чем дальше мы отходили от крупных городов. Так что без услуг проводников обойтись никак не получалось. Вот только, те моравские добровольцы, которые уверенно вели нас от Гельфа много верст, этих мест уже не знали. И потому мне пришлось обратиться напрямую к виконту Моравскому.

А он задумался, что-то вспоминая, прежде, чем проговорил:

— Есть дорога, которая огибает Вестин с юга. Но, она плохая, старая и разбитая. Ведет она к заброшенному руднику, где раньше добывали железную руду. Но, этим рудником перестали пользоваться около века назад. Внутри случился обвал. Да и руды там к тому времени осталось уже очень мало. Так что мои предки, которые тогда правили всеми этими землями, решили, что разгребать завал не имеет смысла. С тех пор мало кто пользуется этой дорогой. У нее дурная слава. Говорят, что там бродят призраки шахтеров, которых завалило на руднике. А еще там одно время скрывались разбойники, они прятались в развалинах монастыря, в котором все монахи перемерли в чуму. И с тех пор он считается проклятым местом. Конечно, время от времени разбойников выгоняли и банду их истребляли. Но, через какое-то время всегда в тех краях появлялись новые. Разный сброд, сбежавший из тюрем или с каторги прятался там. И я не знаю, как сейчас обстоят дела в том месте. Так что, князь, я не решусь предложить вам туда сворачивать. Это путь нелегкий, опасный и длинный. Если идти через Вестин, то мы, даже двигаясь со скоростью обоза, достигли бы города до темноты. И, переночевав там, завтра проделали бы еще один дневной переход, придя уже в Здешов, к воротам моего замка. А обходной путь мимо старого рудника и развалин монастыря потребует гораздо больше времени. Возможно, он займет еще один лишний дневной переход.

В голосе Леопольда чувствовались сомнения. Но, я сказал ему:

— Не беспокойтесь, виконт. У нас отряд достаточно сильный, чтобы отбиться от любой разбойничьей банды. Лучше скажите мне, можно ли проехать от этого рудника дальше к Здешову?

Он кивнул, сказав:

— Добравшись до рудника, можно оттуда мимо монастыря выехать южнее, к речке Ракитной. Но, там нет мостов, так что придется перебираться вброд. Впрочем, брод я знаю. Потому, наверное, сможем переправиться.

— А что, есть вероятность, что не сможем? — спросил я.

Он объяснил:

— Видите ли, князь, сейчас оттепель. Снег повсюду тает, и вода наполняет реки. Потому даже маленькие ручейки становятся быстрыми и полноводными. Летом Ракитная — речка узенькая и неглубокая. А вот что там сейчас делается, сказать заранее невозможно. Но, я уверен, что люди и лошади тем бродом пройти смогут. Вот только, у меня есть сомнения, сможем ли мы перетащить на другой берег груженные телеги.

— А если сумеем преодолеть брод, то куда дальше мы попадем? — поинтересовался я.

— Дальше перед нами встанет гора. И, чтобы выйти к моему замку, эту гору придется либо обходить, либо карабкаться через нее, что весьма затруднительно, особенно зимой, — сказал Леопольд Моравский.

Все-таки приняв решение идти в обход города, я приказал сворачивать на развилке.

Глава 8

Свернув вместе с отрядом с большой дороги направо, на дорогу поуже, я снова пустил вперед разведку, возглавляемую Дороховым. Но, когда наш караван проехал несколько верст, а вестей от разведчиков все не поступало, я и сам опередил отряд, повернул своего быстрого Черныша в сторону небольшой горки и проскакал вверх по ее склону, пока не добрался до плоской вершины, остановившись почти на кромке обрыва. Обзор с этого места открывался великолепный. Потому я достал из седельной сумки подзорную трубу, настроил ее и оглядел окрестности. Повезло, что в этот час, когда солнце уже начало постепенно клониться к закату, холодный декабрьский воздух в предгорьях был прозрачным, без всякой дымки. И потому ничего не мешало мне вглядываться даль.

Тот холм, где я стоял, разглядывая местность сверху, оказался одним из пологих предгорных отрогов горной системы Западных Карпат. И с вершины этого холма видна была вся небольшая долина, по которой продвигался наш отряд, обходя по широкой дуге городок Вестин, оставшийся севернее. Посередине долины вдоль русла маленького ручейка вилась старая дорога, теряясь в направлении движения нашей колонны. И наш путь вперед пролегал между холмов предгорий, покрытых заснеженным лесом.

А дальше на востоке, куда мы стремились попасть, вставали уже настоящие горы. Не такие высокие, конечно, как, например, горные хребты Кавказа, но достаточно все-таки большие, чтобы служить очень серьезным препятствием для любого путника, которому придется пробираться сквозь этот горный край. И где-то там впереди, где покатые предгорные холмы переходили уже непосредственно в высокие склоны гор, находился маленький городок Здешов и замок Здешов-Козел возле него. Но, эта цель нашего путешествия все еще не просматривалась.

Несмотря на отменную видимость на много верст вокруг, замок виконта Леопольда Моравского пока увидеть я не имел возможности. Его скрывала довольно большая гора, встающая на нашем пути, за которой и располагалась родовая крепость виконта. И до самой этой горы путь все еще оставался неблизким. А признаков каких-либо деревенек или даже маленьких хуторов вокруг не имелось. Ни дыма из печных труб, ни полей, ни пастбищ, ни вырубок.

Казалось, что передо мной лежит какой-то заповедный край. Лишь дикая природа простиралась в этом месте во все стороны без каких бы то ни было признаков человеческой деятельности, кроме самой дороги. Старая и узкая, вся в колдобинах, но она все еще оставалась проходимой. И наши тяжелые обозные телеги даже почти не застревали. Может быть, еще и потому, что к концу дня сделалось значительно холоднее, оттепель сменилась легким морозцем, и дорожная грязь снова начала подмерзать.

Единственным интересным объектом, который я заметил в подзорную трубу, стали руины старинного монастыря, стоящие на холме дальше по ходу нашего движения на фоне гор. И идти до этих развалин оставалось еще, примерно, если судить о расстоянии «на глазок», версты три или немного больше. Подзорная труба позволяла разглядеть, что лес подступал к монастырским развалинам почти вплотную, но каменные башни древней обители до сих пор возвышались выше деревьев. А массивные стены, разрушенные местами, все еще могли дать вполне надежное убежище на ночь, защитив наш отряд от ветра, который дул все сильнее с севера.

И этот усиливающийся ветер предвещал перемену погоды совсем не в лучшую сторону. К тому же, с северной стороны горизонта четко просматривалась серая полоска туч, которая постепенно разрасталась, явно двигаясь в нашем направлении. Потому я все-таки надеялся добраться до руин монастыря засветло. И то, что когда-то там, как поведал мне виконт Леопольд, свирепствовала чума, выкосившая монахов, меня совсем не пугало.

С тех пор прошло больше столетия, а за такой долгий срок вся инфекция, несомненно, уже давно выветрилась. Я точно знал, что чумной микроб-возбудитель просто не способен представлять опасность через столь длительное время. Ведь он сохраняется в костных останках умерших от чумы не больше пары лет. В отличие от возбудителя Сибирской язвы, который может образовывать споры и сохранять активность в костях скелетов столетиями.

Задержавшись на вершине холмика, я наблюдал сверху, как мимо склонов, поросших хвойным лесом, вьется по дороге колонна нашей сводной роты. Ощетинившаяся штыками, она немного напоминала издалека исполинскую многоножку. А сзади нее по-прежнему медленно тащились обозные телеги и крытые фургоны. Авангард вел вахмистр драгун Кирилл Ширяев, а арьергардом командовал Степан Коротаев. Оба надежные ветераны, показавшие себя самым лучшим образом в боевой обстановке.

Пейзаж вокруг раскинулся красивый. Солнце, все больше клонящееся к закату, золотило вершины гор и руины монастыря на востоке. А дремучий лес, окружающий холм, уходил вдаль темно-зеленым ковром хвойных крон сосен и елей, запорошенных снегом. Неприятеля и иных опасностей я пока нигде не увидел. И все выглядело, вроде бы, совсем неплохо.

Но, на сердце у меня лежала какая-то неприятная тяжесть дурного предчувствия. Я нервничал, поскольку от Дорохова, который ускакал вперед со своими разведчиками, донесений не было. А ведь он уже, наверняка, добрался до заброшенного рудника, который, если верить виконту Моравскому, находился за половину версты перед покинутым монастырем. Поручик должен послать обратно гонца с результатами разведки. Но, ни один из разведчиков пока не вернулся к нашему каравану. Только я хотел уже тронуть коня, чтобы съехать вниз с импровизированного наблюдательного пункта, как вдалеке послышались выстрелы.

Эхо повторяло резкие звуки, отчего казалось, что там вдалеке настоящая канонада, серьезная перестрелка. Чтобы поскорее вернуться к отряду и дать распоряжения, пришлось мне съезжать с холма настолько быстро, насколько это позволяла крутизна склона. К счастью, та сторона возвышенности, с которой я въезжал наверх, была довольно пологой. Потому я спустился тем же путем без особого риска для себя и для Черныша. Едва оказавшись внизу и проехав в голову колонны, я сразу же приказал вахмистру Ширяеву выслать вперед на помощь нашим разведчикам отделение драгун.

Но, пока кавалеристы проверяли оружие и подтягивали подпруги коней, готовясь к лихой скачке и схватке с неприятелем, выстрелы вдали уже смолкли. А вскоре прискакал обратно к каравану и сам Федор Дорохов, доложив, что у входа в заброшенный рудник у его разведчиков состоялась серьезная перестрелка с разбойниками, засевшими там. И разведчикам пришлось прикончить четверых. Еще двое бандитов скрылись в темноте выработки, но преследовать их пока не стали. Выставив своих бойцов охранять у входа, Дорохов прискакал обратно.

— Почему же вы позволили им уйти, поручик? — спросил я.

— Тут такое дело обнаружилось, ротмистр. Помимо этих двоих, которые убежали внутрь рудника, там внутри скрываются еще несколько разбойников. И они открыли оттуда шквальный огонь в нашу сторону. Просто чудо, что никого из моих разведчиков не задело, убили только одну из лошадей, а еще одну ранили, и мы ее пристрелили сами, — объяснил Федор.

— Так сколько же разбойников там всего прячется? — попытался уточнить я.

— Не могу знать. Но их много. Не два и не три, а гораздо больше. Может быть, человек десять. Целая банда. Я думаю, ротмистр, что нам заходить внутрь этой узкой штольни весьма опрометчиво. Это опасно, потому что те негодяи, кто засел там, могут без риска для себя перестрелять по одному всех тех, кто последует туда за ними. Потому что разбойники скрываются в темноте, а те, кто станет их преследовать, окажутся на виду у входа, подсвеченные со спины светом дня, — сбивчиво проговорил поручик, но его слова прозвучали вполне логично.

— В таком случае, возьмите несколько бочонков с порохом из нашего обоза и взорвите вход в эту проклятую штольню к чертовой матери! — приказал я.

Выполняя мой приказ, Дорохов скоро опять отправился вперед, но уже прихватив бочонки с порохом, навешенные с двух сторон на запасных лошадей, и с подкреплением из отделения драгун. А я думал о том, что здешний дымный порох — это, конечно, взрывчатка слабенькая. Совсем не гексоген, не тротил и даже не пироксилин, но, чтобы завалить вход в рудник, хватит и этого при правильной закладке.

«Впрочем, откуда же Дорохов знает, как правильно взрывать? Он же не сапер и даже не артиллерист, чтобы уметь верно расположить заряды взрывчатого вещества и произвести направленные взрывы», — подумав так в последний момент, я пришпорил своего коня. Ведь если и можно на кого-то положиться в этом непростом деле подрывника, так только на себя самого. Когда я догнал поручика и драгун за поворотом дороги, они, конечно, удивились.

— Признаться, не ожидал, ротмистр, что вы захотите составить мне компанию, — произнес Федор, когда мой конь поравнялся с его конем на узкой дороге.

— Мне необходимо все проверить на месте, чтобы убедиться в том, что опасность нейтрализована, — сказал я.

— Иными словами, вы мне не совсем доверяете, князь? — прямо спросил Дорохов.

И я ответил ему:

— Поймите, поручик, тут дело не в доверии к вам или к кому-то еще, а в моем собственном чувстве ответственности и долга. Я, как командир отряда, не могу допустить, чтобы какие-то там разбойники оставались у нас в тылу. Следовательно, я лично должен убедиться в их ликвидации.

— Что ж, давайте тогда убедимся вместе, — улыбнулся Федор.

И вскоре наши кони выскочили на открытое место, почти лишенное растительности и каменистое, с каменными остовами каких-то длинных строений, напоминающих ни то остатки амбаров, ни то конюшен, мимо которых от дороги вправо отходила еще одна дорога, упираясь в скалистое основание ближайшего холма. И там неприятным черным зрачком зиял вход в рудник, по обеим сторонам которого дежурили наши разведчики, а прямо напротив проема, ведущего внутрь скалы, лежали в нелепых позах застреленные разбойники.

Подъехав поближе, я сразу же обратил внимание, что покойники одеты совсем не как разбойники, а в военную форму. На убитых были серые мундиры с красными отворотами, с погонами и с воротниками того же цвета. На головах у них сидели черные шлемы с желтыми вензелями императора Франца и с гребнями из щетины поверху. На ногах у всех имелись одинаковые сапоги. А рядом с каждым валялось стандартное австрийской ружье. И все это говорило о том, что внутри рудника скрываются солдаты австрийской армии.

— Почему же вы не сказали мне, поручик, что напоролись здесь на австрийских стрелков, а не на обычных разбойников? — спросил я Дорохова.

Он ответил:

— И как прикажете их называть, ротмистр, если они сразу же, едва увидев нас, начали палить из ружей? Это самая настоящая разбойничья ватага, состоящая из австрийских дезертиров. Кто же еще будет прятаться зимой в заброшенном руднике и стрелять в проезжих без предупреждения, к тому же, еще и неважно стрелять, больше по лошадям, чем по всадникам? Да и повели они себя, как последние трусы, спрятавшись в эту нору под холмом, словно крысы, вместо того, чтобы атаковать нас на открытом месте по правилам, которым обучают в армии.

Я возразил:

— А вам не пришло в голову, что они начали стрелять по той причине, что на всех наших разведчиках сейчас надета французская военная форма?

— Так вы полагаете, князь, что эти австрийцы все еще на войне и могли принять нас за врагов? Я как-то не подумал о подобной возможности, — удивленно проговорил Федор.

— Но, согласитесь, поручик, что такая вероятность имеется, — сказал я. И добавил:

— Потому прежде, чем взрывать вход на рудник порохом, мы попробуем провести с ними переговоры. Отправьте гонца к отряду. И передайте мой приказ: пусть колонна пока остановится за поворотом, не доходя до рудника, а сюда пусть приедет Леопольд Моравский со своими моравскими добровольцами. И нам нужно, чтобы они сняли маскировку, то есть, чтобы скинули с себя трофейные французские шинели.

Глава 9

Гонец, проинструктированный поручиком, тут же отправился. И пока мы с Федором Дороховым ждали прибытия виконта во главе моравских добровольцев, наши разведчики продолжали держать выход из рудника под прицелом, а я рассматривал мертвых лошадей. В одну из них попали три пули, первая вошла в бок, еще одна — в шею, а та, которая стала смертельной, ударила животное в голову. Отчего эта лошадь и умерла. А вторая сначала получила пули в грудь и в переднюю ногу. И она еще была жива, когда Дорохов приказал пристрелить кобылу, чтобы не мучилась.

— И как только всадники не пострадали? — удивился я.

А Федор объяснил:

— Все мои разведчики весьма ловкие ребята. Потому Тимошка и Антошка успели выпрыгнуть из седел так, чтобы ничего себе не повредить. Прыгучие они. Не хуже скоморохов умеют всякие выкрутасы проделывать.

— Да, молодцы, конечно. А лошадей мы им заменим. После разгрома эскадрона французских гусар у нас же появились и запасные кони, — сказал я.

Впрочем, меня немного коробило, что Дорохов отзывается о своих бравых разведчиках, о боевых товарищах, словно о каких-то малых детях, с пренебрежением и свысока, сравнивая их со скоморохами. С другой стороны, воспоминания князя Андрея подсказывали мне, что здесь так принято офицерам говорить о своих солдатах. Даже если эти солдаты настоящие герои, которые выручают своего командира постоянно. Просто воинский Устав этого времени и Табель о рангах определяли, например, что офицеры не имеют права пожимать руки нижним чинам и должны называть солдат и даже унтеров только на «ты». Причем те, в свою очередь, обязаны именовать офицеров «благородиями», и не иначе.

Исключение из этого правила делалось только для вольноопределяющихся из дворянских семей, которые собирались в дальнейшем получить звание офицера, а поначалу служили рядовыми, чтобы «познать службу» и потом сдать экзамены для присвоения младшего офицерского звания. Таким парням офицеры могли подавать руку, отзываясь о них не так пренебрежительно, как о других солдатах, набранных из простолюдинов. Но, среди солдат и унтеров нашего отряда подобных недорослей, желающих сделаться офицерами, не имелось. А потому руку никому из нижних чинов Дорохов никогда не подавал, относясь ко всем солдатам ровно, то есть, с одинаковым пренебрежением.

И этот дворянский снобизм Федора коробил мою натуру попаданца. Армейская субординация, конечно, имелась и у нас в двадцать первом веке, но совсем не до такой степени. Здесь же дистанция между нижними чинами и офицерским составом была просто поразительной. Но, воспоминания князя Андрея подсказывали мне, что так уж тут заведено. Унижение нижних чинов считалось вполне обыденным и, как бы, само собой разумеющимся. Любой офицер мог избить солдата или унтера, придравшись к чему угодно и не опасаясь никакого служебного разбирательства за рукоприкладство и мордобой. Ведь телесные наказания в этой реальности практиковались повсеместно.

К моему сожалению, с этим неблаговидным явлением пока ничего не поделать, поскольку здешнее российское общество к 1805 году давно официально поделено на сословия, между которыми нет никакого товарищества, а есть лишь узаконенная чванливость тех, кто стоит на социальной лестнице выше. В связи с этим я понимал, что и сам должен быть не менее чванливым с простолюдинами, если я князь. Иначе и из князей, наверное, выгнать могут. Но, мне такой обычай узаконенного унижения подчиненных и нижестоящих вышестоящими совсем не нравился. Социальной справедливостью в этом времени и не пахло. А несправедливость я не любил с детства. И всегда за справедливость дрался. Но, может быть, я еще все-таки привыкну к местным реалиям? Иначе жить в такой несправедливой общественной среде будет для меня морально очень уж тяжело…

Мои размышления прервало появление виконта Моравского. На этот раз толстяк ехал на своей пегой лошади во главе целого взвода моравских добровольцев. Сбросив французские шинели, они были одеты все по-разному. Многие — в гражданские камзолы. Но, некоторые все-таки сохранили австрийскую военную форму, хоть первоначально они и дезертировали из армии Австрии, когда их где-то по пути к Гельфу подобрал Дорохов, присоединив этих австрийцев к своему отряду стрелков Семеновского полка.

Те же, кого Дорохов назвал разбойниками, пока сидели, в основном, тихо в глубине рудника. Но, как только кто-нибудь пробовал приблизиться к входу в штольню, оттуда сразу раздавались выстрелы. И хорошо еще, что пока ни в кого не попали, поскольку мы с Дороховым, как и разведчики, ушли с линии огня, находясь сбоку, за развалинами амбара. Драгуны, прибывшие ради подкрепления, тоже сразу последовали нашему примеру. А лучшие наши стрелки по-прежнему держали вход под прицелом и отвечали на каждый подозрительный звук изнутри, стреляя в темный проем.

Потому Леопольд Моравский, которого уже предупредил наш гонец, обрисовав ситуацию, остановил свою большую лошадь подальше, не желая, чтобы какая-нибудь шальная пуля задела Забаву. Моравские добровольцы тут же помогли своему тучному предводителю слезть с седла на землю, поддержав его неуклюжую тушу с разных сторон. А он, отдышавшись, дал им какие-то распоряжения на местном языке. После чего несколько из них, видимо самые храбрые, двинулись в сторону рудника, заходя к входному проему сбоку по тропинке, идущей по краю леса. Осторожно добравшись ко входу в штольню, моравы внезапно разом начали что-то кричать в проем на своем языке. А сам виконт, подойдя к нам с Дороховым, объяснил, что они пытаются растолковать тем австрийским стрелкам, которые засели внутри, что они приняли за французов русских разведчиков.

Довольно долго никакого ответа изнутри штольни не было. Но и стрелять оттуда прекратили. А потом наконец-то донесся голос. Причем, он явно принадлежал русскому человеку и достаточно молодому.

— Если вы русские, так извольте и говорить по-русски! — выкрикнул неизвестный из темноты.

— Вы кто такой будете? — крикнул Дорохов.

— Я гусарский корнет Василий Жирков. А вы кто? — прокричал человек из штольни.

Федор выглядел остолбеневшим, тихо пробормотав:

— Не может такого быть… Неужели там внутри Васька? Вроде голос его…

И тут же поручик, взяв себя в руки, прокричал:

— Васька? Ты что ли? Здесь я, Федор Дорохов. Помнишь меня? Выходи, черт бы тебя побрал!

— Не могу. Я ранен в ногу. Со мной австрийцы. Они решили, что вы французы, потому стрелять начали! — прокричал Жирков из тоннеля.

— Да не французы мы никакие! Это недоразумение! Такой у нас маскарад ради разведки и маскировки. Выходите скорее наружу. Что вы там спрятались, черти? Мы уже взрывать вход собирались! — прокричал и Дорохов.

— Сейчас! Только объясню австрийцам! — крикнул Жирков.

И вскоре из тоннеля послышались звуки шагов, а затем четверо солдат в мундирах австрийской легкой пехоты вынесли на растянутом плаще молодого парня в форме русского гусара, у которого левая нога была перевязана окровавленной тряпкой, опустив его на каменистую почву возле скального основания холма, чтобы он мог привалиться спиной к камню.

— И правда Васька! Вот чертяка! — воскликнул Дорохов и, подбежав к нему, обнял парня, как старого приятеля.

Я же в этот момент вспомнил памятью князя Андрея, что при штабе Кутузова этот паренек ошивался на посылках в качестве вестового. И он, кажется, был протеже толстого, высокого и красномордого князя Несвицкого, вечно улыбающегося своим большим губастым ртом, и с влажными от смеха глазами, который тоже служил при штабе адъютантом Кутузова, как и сам Андрей, то есть, я. Но, я, то есть тот прежний князь Андрей, который жил в этом теле до момента моего «попадания», хорошо помнил, как Несвицкий и Жирков вместе потешались в штабе над тем, что французы разгромили австрийскую армию Мака. Когда союзная нам армия была разгромлена, они смеялись. Странные люди, мягко говоря. И как только этот Жирков сюда попал?

— Вот так встреча, Васька! — не переставал удивляться Дорохов.

А я, глядя на раненого черноволосого и черноглазого гусара, вспомнил еще и о том, что слышал о нем, как он запутался и заблудился во время Шенграбенского сражения, не передав вовремя распоряжений на левый фланг, когда его временно назначили одним из адъютантов князя Багратиона. И эта преступная халатность тогда привела к дезорганизации на нашем левом фланге, отчего Азовский и Подольский пехотные полки попали под удар превосходящих сил французов. И, понеся немалые потери, наша пехота вынуждена была бежать в лес. А кавалерии стоило немалых усилий, чтобы как-то исправить положение и предотвратить разгром решительной атакой. При других обстоятельствах за такое Жиркова, в лучшем случае, разжаловали бы в рядовые. Но, его покровитель князь Несвицкий как-то замял дело.

А Дорохов все тормошил своего знакомца, расспрашивая его:

— Ну давай, Васька, рассказывай, как здесь оказался?

— Во время Аустерлицкого сражения мой конь испугался, и я потерял направление, заблудился и оказался в расположении австрийцев. А потом вместе с ними уже и отступал, — признался раненый корнет.

— А где тебя подстрелили? — спросил Дорохов.

— При отступлении и подстрелили. Сначала моего коня проклятые французы убили. Потом и в меня попали, — ответил Жирков. И добавил:

— Хорошо еще, что австрийцы меня не бросили. Везли на телеге со своими ранеными. А как сюда пришли, так последнюю лошадь они пристрелили и пустили на мясо. Припасов-то нету, а кушать хочется. Да и большинство раненых за время пути перемерло.

— И давно вы здесь сидите внутри этой дыры? — поинтересовался Дорохов.

— Почти неделю уже. Сначала австрийцы хотели в каком-то здешнем монастыре укрепиться на зимовку. Отправили туда двоих стрелков на разведку. Но, те разведчики не вернулись. Потом отправили два дня назад еще троих. Но и от тех до сих пор нет вестей. И австрийцы уже между собой судачат, что не зря этот монастырь пользуется у местных жителей недоброй славой. Рассказывают солдаты друг другу страшные небылицы, что там, мол, призраки людей губят. Вот и решили пока здесь оставаться. Тут вход только узкий, а внутри подземелье рудника широкое. Можно пересидеть хоть всю зиму. Чистая вода там есть. Целый водопад по стене стекает в одном месте. К тому же, дров вокруг в лесу много, да и немного конины заготовили и подкоптили.

Дорохов, выслушав Жиркова, воскликнул:

— Надо же! Столько приключений ты пережил, дружище! А помнишь наши веселые кутежи в Петербурге? Помнишь, что мы вытворяли вместе с Анатолем и с Пьером? Помнишь, как куражились?

— Как же не помнить! Времена замечательные были. Мирные и веселые. Эх, если бы их вернуть! — проговорил гусарский корнет, мечтательно закатив глаза к небу.

А поручик сказал ему:

— Не знаю, вернутся ли подобные беспечные деньки когда-нибудь. Ну, ничего, друг мой Василий, пробьемся к своим. А там видно будет.

— Да как пробиться? Французы уже все вокруг заняли и все пути перерезали. Не уйти нам от них. Рано или поздно найдут они нас и прикончат, — мрачно проговорил раненый корнет.

— Не раскисай, Вася! Нами командует сам князь Андрей Волконский из штаба Кутузова. Он выведет. Я в него верю, — сказал другу Дорохов.

— А по мне, так он какой-то слишком напыщенный выскочка, твой князь Андрей, — высказал свое мнение Василий Жирков. И добавил:

— Помню я прекрасно, как этот любимчик Кутузова нам с князем Несвицким в штабе выговор делал, что мы, мол, над поражением Мака потешаемся. А нам просто смешно стало, что так глупо продули австрияки французам. Ты же знаешь Несвицкого. Он всегда мастак подшутить над кем-нибудь. А тогда он для насмешек выбрал этого несчастного Мака…

Но, Дорохов перебил корнета:

— Не в том дело сейчас, что князь Андрей в любимцах у Кутузова, а в том, что он, как оказалось, толковый офицер, командир настоящий, боевой. Он сильно изменился после ранения при Аустерлице. В нем нет теперь ни притворства, ни лени, ни самодовольства, ни высокомерия. Он не думает о том, какое впечатление произведет на других, а просто делает свое ратное ремесло по всем правилам военной науки. А еще он и лечить, оказывается, умеет не хуже полковых лекарей. Он твою ногу вылечит обязательно.

— Признаться, если все так, как ты говоришь, Федя, то я немало удивлен подобной перемене в этом князе, — пробормотал корнет.

Глава 10

Дорохов и Жирков, обрадовавшись неожиданной встрече, беседовали так громко, переполняемые дружескими чувствами, что не подумали о том, что я могу услышать их разговор. Жирков пока еще и не увидел меня, по-прежнему стоящего рядом с Леопольдом Моравским за каменной стенкой, оставшейся от старинного амбара. И потому говорил корнет своим звонким голосом, давая князю Андрею не слишком лестные оценки. Но, я все, конечно, слышал. Впрочем, меня порадовало другое. Что Дорохов отзывался обо мне вполне положительно.

Пока эти друзья-приятели по питерским кутежам разговаривали, австрийцы тоже вышли из штольни наружу. И их оказалось гораздо больше, чем мы с Леопольдом поначалу предполагали. Нашим взорам предстал почти целый пехотный взвод из двух десятков стрелков, а последним вышел достаточно моложавый высокий офицер, майор с большими рыжими усами, сопровождаемый двумя унтер-офицерами. Поняв, что произошла ужасная ошибка, из-за которой они вступили в перестрелку с союзниками, все австрийские стрелки смотрели на нас как-то виновато.

А усатый майор сказал по-немецки:

— Перед вами третий батальон фузилеров пятого пехотного Моравского полка. Все, кто остались. Мы отступали сюда от самого Аустерлица. Последнее сражение мы дали французам возле города Злина. Потом пытались уйти в горы.

К моему счастью, память князя Андрея отлично сохранила и знание немецкого языка. Потому я все понял. Даже отметил про себя, что майор, судя по его произношению, был австрийцем из Вены. А еще я памятью князя помнил, что полки в армии Австрийской империи комплектовались личным составом по территориальному признаку, каждый — в районе своего расположения. То есть, комплектование производилось из местных жителей, проживающих в окрестностях того населенного пункта, где полк располагался. И в военное время штат полка набирался достаточно быстро, поскольку на службу призывали рекрутов. Тогда как в мирное время австрийские полки пополнялись, в основном, добровольцами.

Мы с виконтом представились. Представился и австрийский майор, которого звали Вильгельм фон Бройнер. Он оказался бароном, младшим отпрыском благородного семейства, довольно известного в кругах австрийской аристократии, но обедневшего. Внимательно оглядев своими крупными холодными серыми глазами стального оттенка меня, одетого по-прежнему в трофейную форму полковника французской армии, он высказался весьма неодобрительно, даже оскорбительно:

— Никогда бы не подумал, что встречу русского князя переодетым в форму неприятеля. Я считаю, что вы не только уронили, тем самым, собственное достоинство дворянина, но и совершили воинское преступление! И это именно по вашей вине, а не по моей, произошла вся вот эта перестрелка, в результате которой мои солдаты подстрелили ваших лошадей, а ваши солдаты убили четырех моих солдат и еще двоих ранили! И это отвратительно и несправедливо, потому что мы, между прочим, прикрывали отступление ваших русских войск, когда ваш хваленый Кутузов убегал от французского маршала Даву!

— Можно подумать, что сами вы не сбежали от французов, оказавшись здесь, — подначил я рыжего австрийца.

На что он зло сверкнул глазами и продолжил обвинять:

— Не скрою, что и наш полк тоже бежал вместе с другими. После Аустерлица все мы, и наши, и ваши, попали в ужасное положение на левом фланге. На узкой дамбе под огнем французских пушек, которые простреливали всю местность с захваченных неприятелем высот, творился какой-то кошмар. Там собралось тогда так много наших и ваших войск, что будь у кого-нибудь из генералов воля собрать их в кулак, можно было бы остановить французов возле прудов и плотины. Но, вместо того, чтобы выстроиться в боевые порядки и дать бой неприятелю, войска бежали. Никакой осмысленной обороны генералы не наладили и даже не пытались. Вот и создалась ужасная давка у плотины Аугеста.

Там наша союзная армия превратилась в паникующую толпу, в которую ударяли ядра, посылаемые французскими артиллеристами, выкашивая множество людей. И все это происходило на моих глазах. Наш полк переправился с ужасными потерями, потеряв всю артиллерию. Несмотря на это, возле прудов мы все же попробовали организовать оборону. Разумеется, все было тщетно, французы давили массой. И мы вынужденно отходили под их натиском. Но, наш потрепанный полк все-таки выбрался из той мясорубки, не сдавшись в плен, как многие другие.

Потом начался дождь и быстро стемнело. А солдаты обеих наших армий продолжали бегство. Нас же генерал Михаэль фон Кинмайер оставил прикрывать отход. И с нами вместе отход прикрывали ваши кавалеристы Багратиона. Это были единственные союзнические силы, которые на тот момент сохранили боеспособность. В это время конница маршала Мюрата преследовала и громила русский обоз, который от Аустерлица отходил на Ольмюц и дальше на северо-восток. И нам еще повезло, что Мюрат, увлеченный этим занятием, не обрушился на нас. Мы же прикрывали отступление основных сил Кутузова, которые отходили в направлении на юго-восток к городку Гединг.

Перейдя реку Мораву по мосту между Гедингом и Голичем, русские двинулись дальше в направлении Венгрии. Мы же остались для прикрытия, а потом, выдержав сражение с передовыми силами Даву возле этой переправы, мы сожгли мост, и остатки нашего полка отошли на Злин. Но, французы продолжали преследовать наш полк. Настигнув нас своей кавалерией возле этого городка, они сходу разгромили все наши оставшиеся батальоны возле Злина. А те немногие, кто спасся из наших, рассеялись и бежали через леса и горы.

И вот мы добрались с таким трудом сюда, надеясь отсидеться в горах, а тут появились вы и прикончили героических австрийских солдат, которые прикрывали отход вашей русской армии! Кстати, последнее, что мне о вашей армии сообщили перед тем, как я потерял всякую связь со своим командованием, так это то, что ваши генералы совсем предали нас, австрийцев, заключив перемирие с Наполеоном ради того, чтобы французы не мешали русским отступать к своим границам через Венгрию. Так что очень плохие из вас получились союзники!

— Можно подумать, что вы, австрийцы, лучше! Да вы побежали от французов и все пролюбили еще раньше нашего. Ваш замечательный фельдмаршал Мак, помнится, бесславно капитулировал в Ульме, имея армию в сорок тысяч штыков, а потом ваш славный князь Ауэршперг сдал неприятелю вашу столицу Вену без единого выстрела, позволив французским батальонам беспрепятственно пересечь мосты через Дунай, — вставил я.

После моих слов австрийский барон выглядел еще более разъяренным. Брызгая слюной, он снова бросил мне в лицо обвинение:

— И, тем не менее, я настаиваю, что вы, князь, совершили преступление! Вы создали всю эту ужасную ситуацию с перестрелкой между нашими отрядами, введя меня в заблуждение своим переодеванием в форму французов, в результате чего погибли мои солдаты! И я требую от вас сатисфакции.

Тут неожиданно вмешался виконт Моравский, стоявший рядом со мной. Он сказал:

— Остыньте, барон! Мы пробираемся по местам, которые захватили французы. Они враги и вам, уроженцам Вены, и нам, моравам, и русским в равной степени. И князь Андрей действует хитростью единственно по той причине, чтобы сохранить наши жизни. По дороге сюда наш отряд выдержал серьезное сражение с эскадроном французских гусар. Вражеские всадники рыщут повсюду. И никакого перемирия пока незаметно. Мы же стараемся пройти мимо французов, прикрывшись их шинелями, захваченными в бою, потому что для сражения с сильным противником на открытом месте у нашего отряда просто не хватит сил…

Я же не собирался уступать заносчивому усатому австрийцу, а потому сказал ему, глядя прямо в глаза:

— Вы оскорбили меня, майор. Я же считаю все произошедшее недоразумением, в котором моей вины нет. Да, это несчастный случай, повлекший перестрелку и смерти солдат. Но, на войне бывает всякое, в том числе и дружественный огонь, приводящий к жертвам. А мы, позвольте напомнить, на войне. И потому, если вы не извинитесь немедленно, то я, как оскорбленная сторона, приму ваш вызов и имею право выбрать оружие, которое решит наш спор кровью одного из нас.

Он хищно усмехнулся, явно уверенный в себе, сказав:

— Что ж, выбирайте. Хоть дуэли и запрещены у нас в Австрии, но я готов скрестить с вами сабли хоть сейчас. Или будем стрелять друг в друга из пистолетов?

Я сделал вид, что задумался. Потом сказал:

— Ну, раз дуэли запрещены, то тогда можно и без сабель и пистолетов обойтись. Не обязательно убивать друг друга. Предлагаю выяснить наши отношения в кулачном бою до первой крови.

Барон удивленно дернул бровями, проговорив:

— Хм, да вы не слишком торопитесь умирать, князь. Шкуру свою бережете? Боитесь, что продырявлю? Но, я и на кулачный бой согласен, лишь бы доказать, что вы неправы!

Австрийские фузилеры и наши разведчики с драгунами с интересом наблюдали за препирательством старших офицеров, предвкушая драку. Не каждый же день солдатам удается увидеть, как старшие офицеры бьют друг другу морды. А Дорохов, который и сам любил подраться, зная толк в подобных поединках по правилам и без правил, даже отошел от раненого в ногу Жиркова и подошел поближе. Встав рядом с виконтом Моравским, он внимательно следил за каждым нашим движением, и кровожадная улыбка играла у него на губах.

Я же ответил майору на немецком:

— Я не свою шкуру берегу, как вы изволили выразиться, а вашу. Вы же командир для своих солдат. И что с ними будет, если я убью вас? Они же без командира останутся!

Он усмехнулся, проговорив с сарказмом:

— Ах, вот оно что! А я было подумал, что если я убью вас, то без командира останутся ваши солдаты, и я возьму их под свое командование.

Я же парировал:

— Не возьмете, потому что у меня в отряде есть заместитель, поручик Дорохов. И он возьмет командование на себя, если что-то случится со мной. У вас же командовать некому. Унтер-офицеры не в счет, а настоящих офицеров австрийской армии, кроме вас, я не вижу.

— Вы такой предусмотрительный, князь, что даже противно. Но, я принимаю к сведению ваши доводы. Они не совсем глупы. Мы, боевые офицеры, обязаны заботиться о солдатах. Потому я и согласился с тем, что между нами будет не дуэль по всем правилам, а простая драка. Только предупреждаю, что я часто бью морды крестьянам и слугам, да и солдатам от меня достается, — ухмыльнулся Вильгельм.

— Что ж, тогда давайте начнем прямо сейчас. Нет смысла откладывать, — сказал я, сняв шинель и разоружившись, отдав свое оружие Дорохову.

А австриец, сняв свою и отдав саблю в ножнах, портупею и пистолеты в кобурах своим унтер-офицерам, проговорил зло:

— Да, мне наплевать, что между нами будет драка, как у простолюдинов, но я с удовольствием выбью вам зубы, князь. Я сделаю это на глазах у моих солдат, чтобы они видели, что виновник гибели их четырех товарищей наказан.

— Тогда уж виновник — это вы. Ведь вы же первым отдали приказ открыть огонь по моим всадникам, а они стреляли уже в ответ. Просто оказалось, что мои бойцы стреляют значительно лучше ваших, — сказал я, вставая в боксерскую стойку.

Австриец был выше меня на полголовы, шире в плечах и тяжелее килограммов на пятнадцать, что придавало ему уверенности. Вот только, двигался он медленнее. И, самое главное, он никогда не был кандидатом в мастера спорта по боксу, а я был им в прошлой жизни. Потому, когда майор бросился на меня и ударил наотмашь, словно хотел отвесить мне оплеуху, как какому-нибудь нерадивому слуге, я сразу уклонился и провел удар Вильгельму в печень.

Он охнул и отлетел назад. Разъярившись еще больше от боли, майор накинулся на меня, словно хищный зверь, желая разодрать в клочья. Эти эмоции вполне читались на его потном лице. А его рыжие усища топорщились, словно у таракана. Но, бил австрийский барон по-прежнему кулаками наотмашь, как привык лупцевать своих слуг. Я же провел серию прямых в корпус, снова отбросив его назад.

А когда он ринулся на меня еще раз, я снова легко уклонился, проведя прямой удар левой ему в лицо, отчего из носа у майора потекла кровь. Он пошатнулся, но не упал, лишь отступил назад и остановился, поплыв. И мне пришлось довершить дело ударом правой в челюсть. После чего австриец рухнул и лежал несколько секунд без движения, растянувшись во весь рост.

Глава 11

Оба австрийских унтера кинулись к своему командиру, желая поднять его и оказать помощь. Но майор и сам уже пришел в себя. Сначала Вильгельм поднял голову, а потом сел. Проведя рукой по своему разбитому лицу, он долго рассматривал кровь на ладони, плохо еще соображая, будучи в ауте после нокаута и не имея сил подняться. Я же сказал ему:

— Вы проиграли этот поединок, барон. А посему будем считать инцидент между нами исчерпанным, а недоразумение между нашими отрядами с перестрелкой и гибелью солдат — несчастным случаем.

— Хм, не подумал бы по вашему виду, князь, что вы так виртуозно владеете приемами английского бокса. И где только научились? — пробормотал австриец, поднимаясь на ноги с помощью своих унтер-офицеров.

Его нос и разбитые губы кровоточили. Тем не менее, судя по выражению его окровавленного лица, злость у Вильгельма прошла, уступив место растерянности. Слишком самоуверенный, он точно не ожидал, что я его побью. А я побил. И тому имелись свидетели благородного происхождения: виконт Моравский и Дорохов, да еще и раненый Жирков, который тоже происходил из весьма почтенного дворянского семейства, родственного князю Несвицкому. Сестра Несвицкого была замужем за отцом молодого человека. По этой причине и оказывал этот князь покровительство гусарскому корнету, который приходился ему родным племянником.

Мне надлежало заняться простреленной ногой Жиркова и другими ранеными, но сперва я распорядился передать в отряд, чтобы они подходили к руднику. Солнце уже садилось, небо заволакивали облака, а ветер усиливался. И предстояло думать о том, как устраиваться на ночь. А я слышал, как Жирков сказал Дорохову, что внутри рудника достаточно просторно. Значит, можно переночевать здесь, а уже завтра будем разбираться с заброшенным монастырем. Посылать разведку в темное время туда, где накануне пропали без вести австрийские разведчики, я не рисковал.

Вскоре наша колонна показалась из-за поворота, и я обратился к Вильгельму, сказав ему:

— Майор, у меня в отряде больше сотни человек. И нам нужно разместиться на ночь. Меня интересует, хватит ли места внутри рудника? Не будете ли вы любезны сопроводить меня туда внутрь?

Австриец, утирая кровь с побитого лица большим шелковым платком и глядя на нашу сводную роту, пробормотал:

— Учтите, князь, что я смирился с этим поражением от вас в драке только ради того, чтобы мы все тут друг друга не перестреляли окончательно. Признаться, я не думал, что у вас полная рота. Пойдемте, я покажу вам рудник, а, заодно, переговорим.

Похоже, этот австрийский барон уважал силу. Оттого сразу сделался любезнее. Вильгельм приказал, и австрийские солдаты через полминуты принесли нам зажженные факелы. После чего мы с ним вошли в штольню. И, когда мы остались один на один в темноте, разбавляемой лишь неверным светом от двух наших факелов, майор сказал мне:

— Пусть мы и неважные союзники, князь, но все-таки мы союзники, а не враги. И потому я склонен пока замять этот инцидент. Но учтите, Андрей, как только я доберусь до своего командования, я буду вынужден доложить о случившемся, кроме нашей драки, разумеется. Будем считать, что ее не было, но гибель четырех солдат — это слишком серьезное происшествие. А там уж пусть о том, кто виноват, решают в штабе.

— Разумеется, это ваше право, — согласился я.

— Да, это мой долг, — кивнул он. И начал рассказывать мне о руднике, размахивая факелом, словно указкой, и тыча им под самый потолок, который находился значительно выше человеческого роста:

— Смотрите, князь, как здесь просторно. А знаете, почему? Тут сначала была каменоломня, где добывали камень для строительства того большого монастыря, который стоит недалеко отсюда. А уже потом в глубине каменоломни наткнулись на рудную жилу. Так что простора здесь хватит, чтобы разместить не только сто человек, но и тысячу. Смотрите, здесь же настоящие подземные залы!

И действительно, подземное сооружение выглядело настолько объемным, что по нему можно было бродить весьма долго. Свет факелов даже не высвечивал противоположные стены. Мне же необходимо было возвращаться, чтобы позаботиться о размещении отряда и осмотреть раненых.

Пока мы с бароном ходили по подземелью, весь наш отряд уже подтянулся к широкой каменистой площадке, находящейся перед входом в рудник. И унтеры командовали привал. А Дорохов давал распоряжения о том, где необходимо выставить сторожевые посты вокруг лагеря на ночь, чтобы не прозевать внезапное появление неприятеля, если таковое случится. Поручик приказал обозными телегами на ночь перегородить дорогу в обе стороны, создав импровизированное походное укрепление перед лагерем. И это было правильно.

Место с самого начала показалось мне достаточно неплохим для обороны. Узкая дорога к руднику поднималась сюда с запада и дальше к востоку опускалась в небольшую котловину, лежащую между этим холмом, в котором находился рудник, и следующим. Так что площадка перед рудником была приподнята над местностью. К тому же, с противоположной руднику стороны дороги начинался скальный обрыв, уходящий вниз почти на высоту верхушек самых высоких сосен. И с этого места открывался обзор поверх древесных крон на соседнюю возвышенность, торчащую дальше к северу.

А это означало, что с севера неприятель не подберется. Отвесная скала, нависающая над лесом, создавала там почти непреодолимое препятствие. Забраться по ней смогут, разве что, профессиональные альпинисты. И, если учесть, что дорога была перекрыта нашими обозными фургонами и караульными постами как в сторону востока, так и в сторону запада, то можно быть уверенным, что и с этих направлений противник так просто к нашему новому временному лагерю не пройдет. Что же касалось направления на юг, то его защищал сам холм, под которым находился рудник. И наверху, на вершине, разумеется, тоже всю ночь будут дежурить наши дозорные.

Убедившись, что опасности внезапного нападения французов нету, я дал приказ солдатам устраиваться на ночлег. Среди древних и давно мертвых развалин амбаров и прочих построек, когда-то предназначенных для обслуживания рудника, на закате дня вновь закипела жизнь. На широкой скальной площадке конюхи расседлывали лошадей, стреноживали их, чтобы не разбежались, кормили и чистили. Солдаты зажигали костры и начинали готовить ужин. А наш фельдшер баронет Влад уже вовсю командовал выздоравливающими легкоранеными бойцами, в то время, как они сгружали лежачих с санитарных телег. К санитарной телеге подтащили и Жиркова. И Влад сразу начал осматривать его ногу.

Я только направился в их сторону, закончив разговаривать с австрийским майором, как меня окликнул женский голосок:

— Любезный Князь, сделайте милость, сопроводите меня внутрь этого темного помещения, где нам предстоит разместиться на ночь. Среди всей этой вашей походной суеты нам, беженкам, необходимо найти себе местечко внутри поуютнее и подальше от мужских глаз. Моим родственницам необходим отдых.

Отвлеченный последними событиями: перестрелкой в деревне, происшествием с австрийцами, размещением отряда и мыслями о раненых, я совсем забыл о девушке и потому удивился, когда Иржина сама подошла ко мне и попросила. Ведь на прошлой стоянке я, помнится, вежливо послал ее подальше вместе с причитаниями ее тетки. С того момента мы не общались, и я думал, что вдова обиделась, но ошибся. Похоже, мне от ее внимания никак не избавиться.

— А что, разве ваш телохранитель Степан Коротаев отказался сопроводить вас? — поерничал я.

— Вовсе нет, но мне бы хотелось, чтобы это сделали вы, Андрэ, — сказала баронесса, проигнорировав мое ехидство и дотронувшись до моей руки, словно бы снова намекая на нашу близость.

— Хорошо, пойдемте, — согласился я, не в силах в этот момент отказать красотке.

А она, понимая, что ее женские чары на меня все-таки действуют, произнесла тихо, но томно:

— Ах, князь, я так скучаю без вашего общества…

И мы с баронессой вошли в темный проем, пробитый в скале сотни лет назад. Некоторые наши солдаты уже были внутри. Осваиваясь на новом месте, они запалили пару костров, сложенных здесь еще австрийцами и потушенных принудительно во время перестрелки с нашими разведчиками ради маскировки. Теперь пламя в кострах снова горело, но, к моему удивлению, дым от них, поднимаясь наверх, к потолку, тут же улетал куда-то, не застаиваясь, словно бы где-то рядом имелась вытяжная труба. Впрочем, что-то вроде дымохода я вскоре обнаружил. Это оказалась достаточно широкая вертикальная природная трещина в потолочном камне, в которую и втягивался дым, поднимаясь по ней куда-то выше между слоями породы и выходя наружу уже возле вершины холма.

Огонь, пляшущий в кострах, отбрасывал на стены причудливые тени, освещая внутренность стариной каменоломни призрачными багровыми отсветами. Повсюду виднелись последствия работ каменотесов. Когда-то эти трудяги вгрызались здесь в известняк, применяя разнообразные инструменты: кирки, ломы, клинья и тяжелые молоты. И следы этой борьбы людей с природным камнем ради его добычи, не стерло даже долгое время. А кое-где возле стен все еще лежали большие каменные глыбы, уже отделенные от своего природного основания, но так и не подвергнутые дальнейшей обработке.

Где-то дальше из темноты слышался плеск воды. И я, запалив от ближайшего костра один из факелов, которые понаделали австрийцы за время своего пребывания здесь из каких-то тряпок, насаженных на палки и пропитанных чем-то вроде горючего масла, применяемого для масляных ламп, двинулся в том направлении. Баронесса храбро шла за мной, придерживая свою длинную темную юбку, надетую под шубу из чернобурки. Впереди первый зал каменоломни раздваивался на два. Массивная стена из нетронутой породы разделяла эти помещения глухой перегородкой. Мы же повернули направо, где оказался небольшой водопад, стекающий по дальней стене в длинный желоб, откуда вода уходила в черный зев трещины в полу, скатываясь вниз сквозь холм и вытекая наружу ручейком уже возле его подножия.

«Неплохой природный бункер. Имеются природная вентиляция и источник воды. Отличное сочетание для выживания», — подумал я. А Иржина, глядя на маленький водопад, струйки которого текли по камню стены, переливаясь в отблесках пламени факела, проговорила:

— Признаться, князь, я никак не ожидала увидеть здесь нечто подобное. Тут очень красиво! И, если позволите, я бы хотела разместиться возле источника…

Договорить я ей не дал, ее запах вскружил мне голову. И, прижав к себе, я поцеловав ее в губы. А она страстно ответила на мой поцелуй, обвив мою шею руками. Но, наши объятия прервали шаги и голоса солдат, несущих от обоза ведра, чтобы набирать воду, отчего мы тут же оторвались друг от друга, делая вид, что ничего не было. Но, бойцы все равно посматривали на нас косо в свете факелов, которые каждый из них нес в руке, другой сжимая железную ручку деревянного ведра, напоминающего бочонок без крышки.

Увидев среди солдат одного из унтеров, я приказал ему организовать костры возле источника для прогрева помещения. А сам двинулся в сопровождении баронессы обратно. Возвратившись к развилке перед скальной перегородкой, мы повернули в этот раз налево, оказавшись в подземном зале, где еще не были. Эта выработка больше напоминала длинный и достаточно широкий подземный коридор, чем зал. А в его дальнем торце начиналась совсем другая скальная порода. Вовсе уже не известняк, а более крепкая и темная. И потому штольня, пробитая в этой скале, выглядела узкой в сравнении с широкими выработками каменоломни.

А где-тот там впереди случился когда-то тот самый обвал, похоронивший шахтеров, о котором рассказывал мне Леопольд Моравский. Но, как выяснилось, рассказывал виконт эту историю не только мне. Успел он рассказать ее по дороге и Иржине. И потому баронесса сказала:

— Если верить виконту Моравскому, то перед нами тот самый рудник, в котором давным-давно завалило людей. Наверное, там до сих пор бродят их души. Я не пойду дальше. Мне так страшно, Андрэ… Обними меня…

Глава 12

Мое интимное общение с баронессой снова прервали на самом интересном месте, когда в длинный подземный зал, больше похожий на просторный коридор, где мы находились, неожиданно ввалились австрийские солдаты во главе с майором фон Бройнером. Правда, в темноте никто из них, конечно, не разглядел, чем это мы там с Иржиной занимаемся в дальнем углу. Тусклый свет факелов, к нашему счастью, не распространялся достаточно далеко, уверенно разгоняя тьму только на пару метров вокруг того, кто держал факел в руке.

А наш факел погас, пока мы придавались любви. К тому же, мы в тот момент находились за высоким прямоугольным каменным блоком, отделенным от стены древними каменотесами, но не вытащенным ими наружу по какой-то причине. Так что будь у австрийцев даже более сильные источники света, чем сделанные на скорую руку факелы, они не сразу заметили бы нас. Поэтому у Иржины имелось достаточно времени, чтобы опустить юбку и кое как поправить наощупь прическу.

Не дожидаясь, когда на нас наткнутся, мы сами вышли к свету. И я нос к носу столкнулся с австрийским майором, освещающим себе путь факелом, сказав ему по-немецки:

— Хорошо, что вы пришли сюда, барон, а то мой факел потух как раз тогда, когда я собирался показать даме заброшенный рудник. И нам пришлось бы пробираться к выходу наощупь.

Вильгельм окинул нас взглядом своих холодных глаз, блестящих в отсвете огня красноватой сталью и сказал, ухмыльнувшись:

— Хм, не знал, князь, что вы с собой еще и маркитанток в обозе возите.

— Я не маркитантка, а беженка от французов, — обиженно проговорила женщина, которая тоже прекрасно знала немецкий язык, поскольку в Австрийской империи он был государственным.

— Разрешите представить вам баронессу Иржину Краваржи фон Шварценберг, — сказал я.

— Признаться, никогда раньше не встречал столь благородных маркитанток, — все-таки гнул свое Вильгельм, словно бы и не услышав опровержение от самой Иржины.

Видимо, слово женщины не значило для него ничего. Майор, разумеется, догадался о том, что мы делали в темноте, потому и ухмылялся. От зависти, наверное. Впрочем, австрийский барон не стал развивать скользкую тему моих личных отношений с девушкой, чреватую новой дуэлью при следующем неудачном словесном обороте, сказав совсем про другое:

— Там ваши солдаты, князь, нагло заняли те места, которые мы подготовили для себя, когда разбили здесь лагерь. И потому мне приходится устраивать своих солдат на ночлег в этом дальнем зале. Но тут, черт возьми, холодно и сыро, а в потолке я не вижу никаких щелей, куда выходил бы дым от костра. А без этого, боюсь, мы можем угореть насмерть, если разведем огонь. И как прикажете сидеть тут всю ночь без согрева?

— Сейчас разберемся, — пообещал я, двинувшись вместе с бароном и баронессой к выходу из этого неуютного подземного помещения мимо австрийских солдат, которые пришли следом за своим командиром.

Выяснилось, что Вильгельм фон Бройнер прав. Наши стрелки Семеновского полка, действительно, уже заняли все места возле огня в первом зале каменоломни, где имелась самая лучшая естественная вентиляция. Некоторые из солдат разлеглись на шинелях вокруг костров, которые приготовили для себя австрийцы, натаскав изрядный запас дров. Другие солдаты кипятили что-то в походных котелках, подвешенных над огнем. Третьи, уже наевшись солдатской каши, чистили оружие при свете костров и приводили в порядок мундиры после очередного дневного перехода.

— Ну-ка, братцы, всем быстро подвинуться! Потеснитесь от второго костра к первому! Дайте место союзникам! — прокричал я командирским голосом.

И один из наших унтеров, который оказался здесь же, сразу повторил мою команду еще громче:

— А ну встать, олухи! Его высокоблагородие приказал потесниться! Вы слышали?

При этом, в качестве стимула унтер-офицер легонько пинал разлегшихся солдат под бока своими сапогами. И усталые стрелки неохотно, чертыхаясь себе под нос, выполняли команды.

— Пошевеливайтесь! Если кому не нравится, так я и посильнее сапогом двинуть могу! — продолжал кричать унтер до тех пор, пока последние семеновцы не перешли к костру напротив, расположившись в противоположном углу зала всей своей полуротой.

А я сказал австрийскому майору:

— Место освободилось. Можете располагаться. В тесноте, да не в обиде, как говорят у нас в России.

Оставив майора организовывать отдых своим бойцам, я вместе с Иржиной вышел наружу. Уже совсем стемнело, но на скальной площадке у входа в подземелье суета продолжалась не меньшая, чем внутри. В развалинах старинных построек разместили расседланных и стреноженных лошадей. И вокруг них суетились конюхи, задавая корм. Здесь же под открытым небом, быстро сложив костры из сухих дров, которые мы до сих пор везли с собой в обозе от вырубки, грелись возле огня драгуны.

Ближе всего к скале, в которой находился вход в каменоломню и на рудник, расположились с одной стороны от проема беженки, охраняемые Степаном Коротаевым и бойцами из его отделения. А напротив них, с противоположной стороны от входного проема, разместился наш походный лазарет с ранеными. Пожелав Иржине спокойной ночи, я дал Коротаеву указания разместить на ночь беженок внутри каменоломни возле источника, как и просила меня баронесса. И только после этого сам наконец-то поспешил к раненым.

Впрочем, у Влада в двух санитарных фургонах был уже полный порядок. За то время пока я любезничал с вдовой и бродил по катакомбам, студент-недоучка самостоятельно вынул пули и зашил раны австрийцам, пострадавшим во время последней перестрелки с нашими разведчиками. К счастью, ранения у австрийцев оказались не слишком тяжелыми. Тем не менее, выглядел молодой фельдшер весьма озабоченным.

— А я уже заждался вас, князь. Хотел даже послать кого-нибудь из выздоравливающих, чтобы позвали. У парня с ногой совсем плохо. И нужно посоветоваться, ампутировать или нет? — сказал Влад, указав на Василия Жиркова, которого санитары положили возле костра, отчего парень пригрелся и заснул, несмотря на боль, которую причиняла ему простреленная конечность. Фельдшер не поскупился ради обезболивания напоить его бренди из наших медицинских запасов.

— Давайте взглянем вместе, — предложил я.

А Влад кивнул и, наклонившись, аккуратно стянул с левой ноги гусарского корнета одеяло, в роли которого использовалась трофейная французская шинель из синего сукна.

От чистой повязки, наложенной фельдшером совсем недавно, уже пахло неприятно, а вся она выглядела снова намокшей, пропитанной не столько даже кровью, сколько гноем. Сама же конечность в этом месте сильно распухла. И я совсем уже не удивился, когда сняли повязку, и под ней обнаружились зловещие признаки гангрены. Вражеская пуля прострелила ногу насквозь, раздробив кость и вырвав на выходе довольно большой фрагмент икроножной мышцы. Но, самое печальное, что в рану попала инфекция. И нога в месте ранения загноилась, а вокруг раны и вниз в сторону стопы распространился некроз тканей.

Рассматривая распухшую и почерневшую ногу Василия, я понимал, что сделать что-либо для спасения конечности молодого человека в наших условиях просто невозможно. При подобных непростых огнестрельных ранениях, если пуля дробит кость, то и в двадцать первом веке требуется весьма серьезное и длительное лечение. И, чтобы попытаться спасти конечность, необходимо скорейшее вмешательство опытных специалистов травматологов и хирургов со всем арсеналом медикаментозных средств и сложного медицинского оборудования стационарного госпиталя. У нас же ничего из этого не имелось. Да и что могут сделать два недоучившихся медика, имея лишь набор медицинских инструментов 1805 года? Только ампутировать. И альтернативы ампутации просто нет. Вернее, альтернативой будет скорая смерть Жиркова, если на ампутацию мы все-таки не решимся.

Надо было принимать трудное решение. И я сказал Владу:

— Готовьте его к операции. Прокипятите инструменты и перевязочный материал. Будем ампутировать.

Я же начал переодеваться в наряд мясника, сняв мундир и напялив на себя длинный кожаный фартук и кожаные нарукавники, а волосы на голове завязав платком на манер банданы. Потом я тщательно вымыл руки с мылом, прикидывая в уме, что дело предстоит весьма непростое. Пока нам с Владом, можно сказать, везло, что подобные операции во время похода делать приходилось всего пару раз. Могли мы с фельдшером, понятно, совсем немногое.

В основном, наша медпомощь раненым до сих пор сводилась к тому, что мы извлекали пули, застрявшие в тканях организма, чистили и зашивали раны. Но, те несколько тяжелых, которые получили ранения в грудь и в живот, умерли у нас по дороге. Сложные полостные операции мы с Владом банально не умели делать. Потому даже и не пытались, чтобы не навредить раненым еще больше.

Ведь любая операция представляет собой тоже травмирующее действие, фактически нанесение организму новой раны. И, в случае полостной операции, раны весьма серьезной. Впрочем, насколько я знал, здесь и многие именитые хирурги еще не практиковали подобные сложные методы вмешательства в организм. Даже аппендицит решались удалять лишь считанные единицы, хотя метод был известен с 1735 года. Да и вообще, здесь большинство военных хирургов пока что учились и набирались практического опыта не у профессоров в мединститутах, а у полковых цирюльников, как тот же Ларрей, который оперировал меня после ранения.

Но, такие самородки, вроде Ларрея или того хирурга Массо, который оперировал Кутузова, здесь пока исключение. В целом же, к 1805 году положение с медициной оставалось на весьма примитивном уровне. Хотя во время сражений ампутации приходилось делать постоянно, все равно любая подобная операция в здешних условиях была для хирургов задачей всегда очень ответственной и серьезной, на пределе медицинских умений эпохи. А уж тем более для нас с Владом, поскольку надо действовать очень четко, стараясь выполнить все манипуляции таким образом, чтобы пациент не умер от кровопотери и болевого шока. И, конечно, необходимо не допустить заражения. А еще и культю нужно сформировать правильно, чтобы не возникло осложнений, и человек мог потом носить протез. И я каждый раз перед подобным действом лихорадочно вспоминал все, что слышал по теме в медицинском колледже и читал в специальной литературе.

Здесь не было даже элементарной хлопковой ваты. Вместо этого кровоостанавливающие тампоны делались из корпии, то есть из обычной ткани старых тряпок, распущенной на нитки вручную и скатанной в комки. И я заставлял Влада кипятить эти комки ради стерилизации, прекрасно представляя себе, сколько микробов живет на них. Хорошо еще, что у Влада имелись необходимые инструменты. И сейчас, прокипятив весь набор, он аккуратно раскладывал их на прокипяченной стерильной холстине.

Когда Жиркова наши санитары перекладывали на походный операционный стол, представлявший собой обычные козлы, накрытые широкой доской и сверху застеленные влажной прокипяченной простыней, Василий проснулся. Приподняв голову и посмотрев на свою ногу, а также на нас с Владом в наряде мясников и на наши инструменты, подготовленные к операции, среди которых выделялась грозным видом пила для костей, он забеспокоился, пробормотав пьяным голосом:

— Это что же получается? Вы что, мясники, ногу мне хотите отпилить? И как я буду дальше жить без ноги?

Чтобы облегчить страдания молодого корнета, я приказал поднести ему еще бренди, после чего его уложили и зафиксировали ремнями к доске санитары, всунув толстый кожаный ремень и между зубов, чтобы от боли Василий не раскрошил их себе и не откусил язык. Темноту и холод зимнего вечера разгонял костер, пылающий в нескольких шагах от нашей импровизированной операционной под открытым небом. К тому же, наши санитары из выздоравливающих бойцов держали с двух сторон масляные лампы, подсвечивая операционное поле. И мы приступили. В отличие от здешних хирургов, у нас все было стерильным, насколько это возможно в полевых условиях, а потому предстоящая ампутация должна была пройти хорошо. Во всяком случае, мы с Владом делали для этого все, что могли.

Глава 13

Пока командир отряда возился с ногой корнета Жиркова, поручик Федор Дорохов проверял посты. По приказу командира отряда костры снаружи каменоломни были зажжены только внутри развалин старинных построек, стоящих возле входа под холм, где достаточно высокие стены каменных амбаров, в которых, наверное, когда-то хранили руду, добытую из рудника, перед транспортировкой к местам переработки, надежно скрывали пламя от посторонних глаз. А дым в темное время суток был и вовсе невидим. Солдатам же, стоящим в караулах, строго запрещалось разводить огонь, чтобы враги издалека не заметили. Конечно, вечером сделалось ветрено и промозгло, но караулы установили короткие, со сменой каждый час. К тому же, каждому бойцу выдали по дополнительной шинели, в которую можно было закутаться поверх основной.

Ротмистр очень беспокоился, чтобы солдаты не простудились. Внизу возле телег, перегородивших на ночь дорогу к западу и к востоку от лагеря, никаких нарушений поручик Дорохов не обнаружил. Солдаты несли караульную службу, следуя приказаниям ротмистра. Они стояли в дозоре, не зажигая огня, лишь всматриваясь в темноту и прислушиваясь. В лагере соблюдалась «светомаскировка», как назвал ее ротмистр князь Андрей.

Вообще-то, как заметил Дорохов, князь Андрей любил всякие такие словечки, вроде этой «светомаскировки», не слишком понятные, но обозначающие, при этом, самую суть вещей и явлений. Впрочем, чему тут удивляться? При главных штабах всегда ошивается какое-то число умников, придумывающих разные термины, непонятные большинству. Ведь на то они и главные штабы, чтобы вырабатывать хитрые планы разгрома противника. И умники там, конечно, необходимы. Вот и князь Андрей, определенно, один из таких умников. Дорохов вполне верил словам князя Андрея о том, что перед битвой у Аустерлица в штабе Кутузова выработали совсем иной план генерального сражения с французами, который принес бы победу русскому оружию, но государь Александр почему-то предпочел следовать плану, подсунутому штабом австрийцев. И это стало причиной поражения.

Как бы там ни было, а более умного и предусмотрительного штабного офицера, чем Андрей Волконский, наделенного, к тому же, практической боевой смекалкой, Дорохов до этого не встречал. Такую ловушку, которую подготовил ротмистр для французских гусар на вырубках, далеко не каждый офицер мог бы придумать. Другой бы просто приказал бесстрашно выйти навстречу кавалерии в чистое поле и держать строй каре в надежде на то, что вражеские лошади напорются, атакуя, на выставленные штыки пехотинцев. Вот только, подобное построение отнюдь не гарантировало пехоту от разгрома.

Дорохов хорошо знал, видел в сражениях своими глазами, что лошади, разогнанные в галоп, просто не были способны быстро отворачивать в стороны, а потому летели всей массой на пехотинцев, не взирая на выставленные штыки. Даже будучи уже смертельно ранеными пулями на скаку, многие вражеские лошади не останавливались сразу, а продолжали движение вперед еще какое-то время, пробивая своими большими тяжелыми телами бреши в рядах пехотного каре. К тому же, французские кавалеристы наловчились кидать на скаку на штыки пехотинцев плащи, чтобы заставить пехоту в каре замешкаться. А если еще учесть, что вражеских кавалеристов тогда у вырубок было больше, то, скорее всего, проиграла бы пехота. И князь Андрей, предвидя подобное развитие событий, пошел на хитрость.

В отличие от тех офицеров, с кем довелось служить Дорохову до этого, ротмистр не гнушался военных хитростей, говоря, что еще генералиссимус Александр Суворов придумал принцип: «кто удивил, тот победил». Да и вообще, как понял Дорохов, любимым полководцем князя Андрея был именно Суворов, и ротмистр при любом удобном случае повторял его изречение, что побеждать нужно не числом, а умением. Впрочем, Федор разделял такие взгляды ротмистра, потому что и сам уважал Суворова, как очень успешного полководца.

Князь Андрей разительно отличался от других штабных офицеров, кого знавал Федор. Правда, он никогда раньше со штабными бок о бок не служил. Но, Дорохов был знаком с некоторыми из них достаточно близко, пообщавшись с ними вдоволь в компании Анатоля Карягина. И там большинство из штабистов проявляли себя совсем не какими-то особенными умными людьми, а такими же, как и все остальные в том обществе: напыщенными индюками, любящими грубые развлечения, картежные игры, постоянные кутежи, пошлые шутки и падших женщин. Например, таков был Василий Жирков, который тоже служил при штабе Кутузова, хоть и на третьих ролях, но дистанция между беззаботным гусарским корнетом и вдумчивым князем Андреем была огромная.

Дорохову казалось просто удивительным, что ротмистр владеет еще и медицинской наукой, постоянно заботясь о раненых и лично взявшись делать операцию Жиркову. Ни один штабной офицер, насколько знал Дорохов, такими лекарскими талантами не обладал. А большинство дворян и вовсе считало, что лечить людей — занятие недостойное и плебейское. Но, сам Дорохов так отнюдь не считал, прекрасно понимая, насколько важно оказывать раненым быструю помощь. Ведь он и сам истекал кровью от сабельных порезов после штурма Гельфа, когда князь лично зашил ему раны. И потому Волконский для Дорохова являлся приятным исключением из всех правил. «Эх, да если бы все наши штабные офицеры хоть немного походили на нашего ротмистра, то давно, наверняка, победили мы уже Наполеона!», — рассуждал Федор, проверяя караулы вместе с вахмистром Кириллом Ширяевым.

Однако, когда они с вахмистром поднялись на вершину холма, Федор сразу заметил нарушение. Два молодых солдата, поставленных там в дозор, решили согреться. И поэтому они, думая, что начальство не заметит, разожгли небольшой костерок. Разумеется, поручик сразу пресек безобразие. Но, вполне возможно, что кто-нибудь костер уже увидел издалека. И если пламя на вершине холма заметили французы, которые преследуют отряд, то последствия не заставят себя ждать. А Дорохов чувствовал, что в покое французы их не оставили. Как и сам он не спустил бы с рук неприятелю рейд по тылам, если бы командовал каким-нибудь тыловым гарнизоном.

У каждого стрелка Семеновского полка, как и у пехотинцев других полков, с собой обязательно имелся достаточно удобный кожаный ранец. Потому у любого солдата за спиной, помимо пуль и пороха, всегда лежало достаточно различных мелочей, необходимых в походе. В солдатском ранце обязательно содержались: неприкосновенный запас сухарей и жестяная фляжка-манерка, запасное белье, пуговицы и нитки с иголками, щетки для приведения в порядок мундира и сапог, а также принадлежности для чистки оружия. Находились в солдатском ранце и необходимые инструменты: шило, нож, ножницы и даже отвертка для закручивания винта крепления кремня в замке ружья. Запасные кремни в ранце тоже обязательно имелись. А еще, конечно же, там находилось огниво и трут для разведения огня. И этим обстоятельством воспользовались солдаты, стоявшие в карауле на вершине холма и запалившие там костер.

Конечно, небольшой костерок Дорохов с Ширяевым, взбежав на холм, сходу затоптали. Дорохов шикнул на солдат:

— Вы что же делаете, мать вашу три раза! Хотите, чтобы французы нас увидали!

А вахмистр Ширяев порывался сразу устроить мордобой нарушителям дисциплины, отвесив каждому из солдат по внушительной оплеухе, но поручик остановил его. Раньше и сам Федор настучал бы нерадивым бойцам по ушам за такое дело, но в последнее время Дорохову хотелось походить во всем на князя Андрея, а ротмистр не считал битье солдат рациональным. Более того, князь ни разу еще не ударил при поручике ни одного солдата. Потому Дорохов ограничился ругательствами и отправил нарушителей дисциплины в штрафники, приказав им поступить в распоряжение фельдшера для ухода за ранеными. Поручик распорядился:

— Ширяев, отведи их к нашему фельдшеру. Пусть ему помогают, как санитары, а дальше посмотрим на их поведение. Да приведи сюда на пост двух других стрелков вместо этих.

Когда вахмистр, подталкивая солдат в спины, двинулся выполнять приказание, Дорохов сам остался в дозоре на вершине холма. Нехорошее предчувствие сдавило его грудь, словно бы в самом воздухе невидимо разлилось нечто тревожное. А от растоптанного костра все еще поднимался под порывами ветра едкий дым и летели красные искры. Потоптавшись на углях как следует до полного прекращения горения, поручик растянул телескопические сочленения своей трофейной подзорной трубы и направил зрительный прибор в темноту леса. С каменистой площадки, на которой поставили дозорный пост, открывался хороший вид. Вот только темнота мешала разглядывать даль.

Впрочем, что-то разглядеть было все-таки возможно, поскольку облачность, налетевшая к вечеру при северном ветре, все еще оставалась рваной и рыхлой, потому луна, уже показавшаяся на небе, время от времени выглядывала из-за облаков, подсвечивая зимний пейзаж своим мертвенным бледным светом. И этот свет отражался от снега, покрывшего лес предгорий, который так и не успел полностью растаять за время недавней короткой оттепели. Теперь же легкий морозец прекратил таяние, а промозглый северный ветер намекал на то, что вскоре вполне может начаться новый снегопад.

Когда Дорохов внимательно вгляделся в темноту леса, то внезапно увидел между деревьями силуэты, крадущиеся от подножия холма к вершине с того направления, в котором располагался заброшенный чумной монастырь. В подзорную трубу он насчитал пять фигур, но в игре теней поручик не мог рассмотреть детали. «Вот черт! Должно быть, это вражеские лазутчики! Надо поднимать тревогу!» — подумал Дорохов. И в этот момент еще трое, которых Федор не заметил сразу, выскочили из-за ближайших елок с другой стороны на скальную площадку вершины возвышенности, успев подняться раньше других.

Причем, все супостаты кинулись к поручику не с ружьями, а с обыкновенными кинжалами в руках, желая, видимо, прикончить его без лишнего шума, приняв в темноте за обычного караульного. Но, застать врасплох офицера им не удалось, поскольку Федор среагировал вовремя, развернувшись и точно разрядив оба своих пистолета в двух противников, отчего те упали, а против третьего, отступив назад, поручик выхватил саблю из ножен. И с кинжалом противостоять длинному клинку у нападавшего не было никаких шансов, когда Дорохов провел быструю и умелую атаку, рубанув саблей по шее врага.

С тремя противниками Дорохову удалось покончить, но снизу по склону поднимались остальные лазутчики. Их оказалось больше, чем первоначально насчитал поручик. Похоже, первые выстрелы их не испугали. И они с завидным упорством собирались овладеть вершиной холма. В темноте было не ясно, кто они такие, из какого полка, но то, что это французы, Дорохов даже не сомневался. К тому же, как только грохнули пистолетные выстрелы, лазутчики пустили в дело свои ружья. И эхо от выстрелов, распространившееся в предгорьях, быстро превратило стрельбу в канонаду.

Поручик знал, что стрельба, наверняка, уже услышана в лагере отряда. И снизу с той стороны холма уже бегут на помощь ему вверх по склону стрелки-семеновцы. Потому Дорохову необходимо было продержаться в одиночестве совсем недолго. Вот только, пули не ждали. Одна из них свистнула рядом с ухом, и поручику не оставалось ничего иного, как попытаться скрыться за стволом ближайшей толстой елки и попробовать успеть перезарядить пистолеты до того момента, как враги ворвутся на верхнюю площадку возвышенности.

Глава 14

Пока русский поручик, укрывшись за вековой елью, перезаряжал свои пистолеты, все остальные участники событий тоже не дремали. Те французы, которые еще не произвели выстрелы из ружей, продолжали подъем на холм. А их товарищи, уже истратившие пули на выстрелы в сторону одинокого караульного, пытающегося героически оборонять вершину холма вместо того, чтобы сдаться французам, остановились ради перезарядки оружия. То были конные егеря маршала Мюрата, брошенные на перехват вражеского отряда, неожиданно заявившего о себе сначала разгромом гарнизона в замке Гельф, потом роты фуражиров, а потом и эскадрона гусар, посланных вдогонку из Ольмюца.

И все это, разумеется, выглядело оскорбительным для французов. Ведь русские и австрийцы после Аустерлица уже признали свое поражение. Остатки русской армии сбежали вместе с русским императором Александром, а австрийский император Франц умолял Наполеона о мире. Тем не менее, какой-то достаточно сильный отряд, отбившийся от основных сил, все-таки продолжал военные действия против французов, двигаясь по дорогам Моравии в безуспешной попытке соединиться со своими. И это требовалось немедленно пресечь.

После Аустерлицкой битвы, приняв решение прекратить преследование отступающих через Венгрию русских войск, сам Бонапарт с маршалом Сультом и вместе с гвардией двинулся на Вену для соединения там с корпусом Мортье. Маршалу Даву было приказано отправиться со своими войсками в Пресбург, где начинались переговоры о мире с австрийцами. А корпусам Мюрата, Бернадота и Ланна Наполеон приказал оставаться в Моравии. И потому в Ольмюце, как и в окрестных городках к востоку до самых предгорий Карпат, почти весь декабрь находились значительные силы французской армии, рассредоточенные по гарнизонам. Так что силы для пресечения любых безобразий в оккупированной Моравии у французов имелись в достатке.

Освобожденный из заточения в башне замка Гельф, куда его заперли русские, капитан пехоты Жак Робэр Годэн дал показания военной следственной комиссии при штабе в Ольмюце, что отряд этот сводный, состоящий на две трети из русских гвардейцев-стрелков Семеновского полка, а на одну треть — из австрийских поданных. И командуют этим отрядом два офицера русской армии. Некий князь Андрей, ротмистр кавалергардов, и некий поручик по имени Федор. Указал Годэн и численность отряда, которая, по его мнению, составляла не более двух третей от обычной численности роты. Прочие пленные, которых русские, взяв замок, посадили в камеры подземной тюрьмы, подтвердили слова Годэна. Потому в штабе Ольмюца и решили поначалу, что выделение эскадрона опытных гусар для преследования и разгрома столь незначительного отряда будет вполне достаточно.

Когда же гусары не только не разгромили блуждающий отряд противника, но и потерпели сокрушительное поражение, за дело в штабе взялись уже всерьез. И маршал Мюрат распорядился откомандировать к предгорьям Карпат целый полк конных егерей. Они должны были найти отряд под командованием князя Андрея и уничтожить его. А гусарскому эскадрону, стоящему в Вестине, предписывалось оказывать егерям всяческое содействие, производя разведку на дорогах и информируя командование егерского полка о передвижении вражеского отряда.

Поскольку никто точно не знал, куда направились эти опасные русские после столкновения с французскими гусарами у лесных вырубок, поиск предстояло производить в разных направлениях. И полку конных егерей пришлось распылить свои силы, отправив эскадроны в разные стороны для гарантированного перехвата противника на перекрестках дорог по периметру полукруга с радиусом в пару десятков километров от Вестина, где разместился штаб полка. Но, его командир, полковник Анри Верьен, не собирался упускать врагов и позориться перед командованием.

Наиболее вероятным французскому полковнику, командовавшему егерским полком, представлялось направление движения русских на юго-восток в сторону Венгрии. Ведь именно этим путем ушли остатки русской армии после поражения при Аустерлице. Потому два эскадрона сразу были посланы туда, чтобы перекрыть направления на юго-восток и на юг. Еще имелась вероятность, что русские повернут на северо-восток, чтобы попытаться пройти вдоль северных предгорий Карпат в сторону русской границы. И туда тоже на перехват полковник выдвинул еще один свой эскадрон.

А вот предположение о том, что заблудившиеся русские гвардейцы могут попытаться уйти в горы, двигаясь прямо на восток к горным хребтам Карпат, представлялось полковнику почти невероятным. «Какой же пехотный командир в здравом уме поведет своих солдат зимой через горы?» — задавался вопросом Анри Верьен. Тем не менее, четвертый эскадрон конных егерей был отправлен им для патрулирования предгорий. На всякий случай.

Таким образом, заплутавших русских надежно обложили полукольцом, заняв перекрестки дорог на всех возможных направлениях их движения егерскими пикетами. К тому же, в распоряжение полковника поступили гусары, расквартированные в Вестине, где разместился и штаб егерского полка. И полковник использовал гусар для патрулирования мелких дорог между перекрестками, чтобы найти, наконец, этих русских отщепенцев, отставших от своей армии и теперь вымещающих злобу, пробираясь по тылам.

Необходимо было точно знать, в каком месте предстоит сконцентрировать силы для разгрома отряда. Но, территория, которую полку следовало контролировать, оказалась слишком обширной. Потому установить, где находится русский отряд и куда он направляется, стало возможным лишь после того, когда внутри широкого полукруга постов, на одном из перекрестков второстепенных деревенских дорог, произошло нападение на гусарский патруль. Вскоре поступили подробные донесения о происшествии в деревне, и обстановка прояснилась. Это точно были те, кого полковник искал, хоть их командир князь Андрей, судя по показанию свидетелей, применял военную хитрость, нацепив на своих солдат трофейные шинели. Сопоставив донесения с картой и поняв, что прямиком в Вестин русские вряд ли пойдут, поскольку узнали от пленных гусаров, что там находятся французы, полковник по карте смог определить, куда примерно движутся русские. А направлялись они, судя по всему, к заброшенному монастырю. И, пока донесения поступили в штаб с гусарским гонцом, они могли уже приблизиться к цели.

«И чего их всех туда тянет? Сначала оттуда доложили о присутствии каких-то недобитых австрийцев, а теперь и русские туда же идут! Там что, для них медом намазано?» — не понимал Анри Верьен. До этого, едва штаб егерского полка прибыл в Вестин, командир гусарского эскадрона, размещенного в городке, доложил полковнику, что патруль, посланный на разведку в заброшенный после чумы монастырь, стоящий на отшибе ближе к горам, устроил там привал в развалинах и случайно захватил в плен двоих австрийских стрелков, которые утверждали, что пришли с отрядом. Вот только, это оказался не тот отряд, который искал полковник, а другой, представляющий собой остатки одного из пехотных полков австрийцев, отступившие к горам после разгрома возле Злина. Во всяком случае, такие показания давали пленные.

А еще пленные австрийцы говорили, что их командир майор Вильгельм фон Бройнер настроен решительно и не собирается сдаваться без боя, хотя у него под командованием осталось меньше трех десятков фузилеров. Тем не менее, полковник Верьен сразу выслал туда тот эскадрон своих конных егерей, который прикрывал восточное направление в предгорьях Карпат. И не зря, поскольку удалось захватить еще трех австрийских лазутчиков. И эти трое сообщили, что австрийский майор приказал пока укрепиться на заброшенном руднике, а в монастырь не лезть до результатов разведки. Еще они сообщили, что положение у них в отряде тяжелое. Боеприпасов мало, а в качестве провизии используется конина.

Было ясно, что эти австрийцы долго не продержатся. Когда же Анри Верьен получил сведения, что на помощь к австрийцам майора фон Бройнера движутся русские из того самого заплутавшего отряда князя Андрея, он приказал стягивать все остальные силы своего полка к заброшенному монастырю, переместив туда и собственный штаб. Он собирался лично командовать на месте разгромом русского отряда, предвкушая легкую победу и трофеи. Ведь ему доложили, что эти русские везут с собой значительный обоз. Вероятно, в нем находились богатства, вывезенные из Гельфа.

Анри Верьен привык полагаться на своих конных егерей. И они никогда еще не разочаровывали полковника, хоть и повидали уже вместе с ним немало сражений, как и дорог в далеких краях. Полковник гордился принадлежностью к этому роду войск, в котором он сделал неплохую карьеру. И дальнейшие перспективы вырисовывались для него хорошие. Он мечтал получить звание генерала.

И это казалось полковнику вполне достижимым. Ведь даже маршал Иоахим Мюрат начинал военную службу в Арденнском конно-егерском полку. И Верьен вполне разделял мнение Мюрата, что конным егерям по плечу на войне многие задачи: тщательная разведка местности, стремительные рейды в тыл неприятеля, налеты на посты и обозы, прикрытие флангов собственных войск, охрана и зачистка тыла с патрулированием занятых территорий. Вместе с тем, могли конные егеря использоваться и в атаке, проявляя себя, если надо, не сильно хуже тех же гренадеров. Во всяком случае, вражеские пехотные каре они рассеивали неоднократно.

Егеря в полку Анри Верьена носили зеленые гусарские доломаны, а отличившиеся в сражениях получали медвежьи шапки вместо киверов. Впрочем, кроме этих заметных предметов обмундирования, егерям не полагалось излишних роскошеств, поскольку от них требовалось уметь маскироваться. Внешне они напоминали гусар, только менее ярких, в мундирах попроще, имеющих сочетание зеленого и черного цветов, позволяющее становиться незаметными в лесу. Ведь само понятие «егерь» подразумевало охотника, стрелка и следопыта, умеющего выслеживать и поражать «дичь», даже если в качестве этой дичи выступали солдаты противника. На первый взгляд, эти всадники выполняли задачи, сходные с гусарами, поскольку тоже принадлежали к легкой кавалерии, однако, в отличие от гусар, конные егеря были хорошо обучены не только конному бою, но и пешему.

А еще они прекрасно ориентировались на пересеченной местности, умея преодолевать лесные массивы, находить броды в реках и даже карабкаться по крутым горным тропинкам, ведя лошадей в поводу. Помимо пистолетов и сабель, они вооружались еще и карабинами образца 1801 года AN-IX со штыками, необходимыми в пешем сражении, а у офицеров имелись «тромблоны», представляющие собой короткие дробовики с раструбами, заряжаемые картечью. Такое оружие считалось в ближнем бою очень опасным для противника, поскольку картечь, разлетаясь при выстреле из раструба широким веером, находила цель, даже если обладатель тромблона почти не целился, стреляя по противнику навскидку от седла своей лошади, летящей в галопе.

Прибыв на место, полковник Анри Верьен с удовлетворением отметил, что его конные егеря, разместившись в заброшенном и полуразрушенном монастыре, тщательно соблюдают маскировку, разжигая огонь, чтобы согреться и приготовить пищу, лишь ночью, да и то таким образом, чтобы остатки монастырских стен, башен и прочих построек надежно защищали все костры лагеря от посторонних взглядов. А на подходах к монастырю со всех сторон, не только на дорогах, но и на лесных тропинках, были устроены не просто охранные посты, а самые настоящие охотничьи засады. Благодаря этому и удалось поймать австрийских лазутчиков без лишнего шума.

Разведчики, отобранные из самых лучших егерей-следопытов, которые постоянно наблюдали за обстановкой, сразу сообщили полковнику, что незадолго до его прибытия к австрийцам присоединились русские с большим обозом. И вместе с австрийцами они встали лагерем на заброшенном руднике, перегородив своими обозными телегами оба подхода к руднику по дороге с востока и с запада, выставив с этих направлений усиленные посты. Так что атака с этих направлений обещала французам слишком большие потери. А отвесная скала, нависающая над лесом, мешала атаковать неприятельский лагерь с северной стороны. И потому для начала активных действий полковнику оставалось только южное направление через вершину холма, если, конечно, он хотел ошеломить неприятеля внезапностью. А он, разумеется, хотел именно этого, потому и приказал для начала тихо нейтрализовать неприятельский караул на вершине возвышенности.

Глава 15

Французы, а Дорохов не сомневался, что это были они, хотя и не видел четко их знаки отличия в темноте, продолжали упорно подниматься к вершине холма. Несмотря на то, что большая разлапистая ель с толстым стволом скрыла силуэт поручика, снизу кто-то упорно продолжал стрелять. И пули свистели близко, не давая ему высунуться из-за дерева, а одна из них даже выбила щепу из древесного ствола у Федора над головой, заставляя думать, что кто-то из противников стреляет весьма неплохо. Сам же Дорохов пытался поскорее перезарядить пистолет. Хотя бы один из двух, имеющихся у него.

Всадив саблю в землю рядом с собой, отработанным движением он зажал пистолет в левой руке, а правой выхватил заряд из своей сумки-лядунки, в которой лежали пули и бумажные патроны с порохом, отмерянным для каждого выстрела. Раскусив патрон, поручик высыпал порох в дуло, оставив совсем чуть-чуть для затравки. Потом он забил пулю в ствол пистолетным шомполом, не забыв и сыпануть остатки пороха из патрона на затравочную полку. Федор выполнил перезарядку в темноте, скорее, по наитию. Тем не менее, взведя курок, Дорохов был готов произвести следующий выстрел из пистолета быстрее, чем через полминуты, готовясь дорого продать свою жизнь.

Луна снова вылезла из-за тучи желтым боком, осветив каменистую площадку вершины. И как раз в этот момент Дорохов увидел, как еще два силуэта выскочили из-за края площадки. Подняться сюда с той стороны холма, откуда атаковал неприятель, было возможно лишь по узкой звериной тропке, круто поднимающейся по склону, заросшему лесом. А перед самой верхней каменистой площадкой, где располагался караул, склон больше напоминал обрыв, вздымаясь в этом месте еще круче. И потому одновременно наверх не могло вылезти с той стороны слишком много солдат. Это обстоятельство и спасло поручика. Прицелившись из-за елки, он выстрелил в одного из французов, и тот, всплеснув руками и выронив оружие, завалился назад за край, упав вниз вдоль крутого подъема и, судя по воплям и ругательствам на французском языке, сбив по дороге своим телом кого-то из поднимавшихся за ним следом товарищей.

Второй французский солдат, добравшийся до вершины холма, успел сделать пару шагов вперед от края площадки, оказавшись подле затушенного костра. Вот только, ружье его, когда карабкался на холм, висело на ремне за спиной. И он не успел его сразу снять с плеча, в отличие от товарища. Впрочем, тому ружье тоже никак не помогло. А этому и подавно, поскольку, стремительно выскочив из-за елки и набросившись на противника со своей саблей, Дорохов разрубил шею французу.

И тут позади Федор услышал громкий голос Кирилла Ширяева, который кричал:

— Быстрее, братцы! Защищайте вершину!

Вахмистр с двумя солдатами, предназначенными на замену проштрафившегося караула, подоспел как раз вовремя.

— Не подходите к краю обрыва! Оставайтесь за деревьями! Супостаты хорошо стреляют! — выкрикнул поручик.

Но, было уже поздно, потому что одна из пуль сразила наповал молодого солдата, который неосторожно заглянул за край площадки. Отчего через мгновение боец откинулся назад с простреленным лбом. И унтер Ширяев с оставшимся при нем солдатом тут же укрылись за деревьями, выставив вперед стволы заряженных ружей, оснащенные штыками. Внизу в лагере выстрелы на вершине холма, разумеется, были услышаны. Там уже вовсю трубачи играли тревогу, и солдаты, посланные на усиление обороны высоты, уже поднимались по склону. Но, Дорохов понимал, что, несмотря на всю возможную скорость реакции, подкрепление прибудет только через сколько-то минут, необходимых бойцам для того, чтобы подняться наверх. И эти минуты нужно суметь продержаться на вершине. Поэтому он снова перезарядил свой пистолет.

Между тем, французы предприняли еще одну попытку вылезти на караульную площадку. На этот раз они пошли на хитрость, зайдя с той стороны, откуда кинулись в сторону Дорохова в начале атаки трое с кинжалами. Но, Ширяев и его боец среагировали вовремя, сразив двумя меткими выстрелами двоих противников. А еще одного вахмистр пронзил штыком быстрее, чем тот сумел навести ружье на цель. Потому выстрел, произведенный французом, не принес ему результата. Проколотый штыком, француз упал, скатившись с площадки еще живым, и, вопя от боли, полетел вниз, ударившись о камни склона. После чего его вопль оборвался.

На небе рваные облака, гонимые северным ветром, то закрывали луну, то открывали ее снова. Отчего Дорохову казалось, что бледное ночное светило зловеще подмигивает желтым глазом, то освещая каменистую площадку, за которую шел бой, то снова погружая в темноту. В те моменты, когда становилось чуть светлее от лунного света, из темноты высвечивались бледные лица покойников, перекошенные предсмертными судорогами. Караульная площадка наполнялась трупами. Но, Дорохов обратил внимание на иное. Его взгляд привлекали ружья мертвых французов. Они были короче обычных пехотных. «Черт, если у них карабины, то против нас, похоже, егеря!» — догадался поручик. И это его совсем не порадовало, поскольку становилось понятным не только завидное упорство с каким французы лезли наверх, но и то, что среди тех, кто стрелял снизу по караульной площадке, находились меткие стрелки.

Отчасти это объясняло и то, что французы решились на вылазку в темное время суток. Ни обычная кавалерия, ни линейная пехота не рискнули бы произвести подобную атаку. И лишь егеря могли попытаться осуществить захват возвышенности в темноте, с немалым риском для себя поднимаясь наверх по достаточно крутому склону, где, к тому же, местами на камнях намерз лед после оттепели. Тем не менее, они умудрились подняться почти бесшумно. Впрочем, все легкие шорохи скрывал в этот вечер шум северного ветра, гудящего в кронах деревьев. И это хитрые французы тоже, наверное, учли, когда замышляли свою вылазку. Вот только, даже у егерей не получилось взять высоту с наскока. Но, теперь время уже было упущено ими.

— Это французские конные егеря, ваше благородие, — подтвердил вахмистр, внимательно осмотрев мертвецов и их амуницию, насколько это позволял лунный свет.

— Ну и черт с ними! Ничего у них не вышло, Кирюха, потому что мы им помешали! — сказал Дорохов Ширяеву, глядя при луне на то, как поднимается наверх целый взвод семеновцев, посланный на помощь из лагеря.

Видимо, потери все-таки отрезвили врагов. Стрельба снизу прекратилась. Французские егеря не то отступили, не то затаились, притихнув и наблюдая, насколько это возможно в темноте наступающей декабрьской ночи. А облака вскоре скрыли последние отблески лунного света. Больше на караульную площадку никто пока не вылезал. И, оставив наверху стрелков под командованием вахмистра Ширяева, Федор Дорохов поспешил вниз, а уже через четверть часа докладывал князю Андрею:

— Похоже, что эти французы рассчитывали тихо прирезать наш караул на вершине холма. А затем, накопив наверху силы, они собирались атаковать нас сверху-вниз по более пологому противоположному склону, который выходит сюда, прямо к нашему лагерю. Вот что они придумали, как мне кажется.

Рассказал поручик и все другие подробности стычки с французами.

— По-моему, не слишком мудрый замысел, — проговорил австрийский майор, тоже присутствовавший на военном совете в импровизированном штабе, отгороженном необработанными глыбами известняка от остальной части каменоломен и освещаемом масляными лампами. Развивая свою мысль, Вильгельм добавил:

— А если бы часовой начал стрелять? Неужели французы не понимали, что имеется большой риск для них?

Но, князь Андрей возразил:

— На войне всегда присутствует риск, барон. Что же касается наших противников, то следует признать, что они действуют дерзко. К тому же, за время, пока на вершине холма горел костер, зажженный нашими нерадивыми солдатами, французы разглядели, что караульных там всего двое. И тот, кто командует у французов, надеялся, что мастерство в обращении с кинжалами тех егерей, которых он послал первыми на холм, не оставит нашим караульным шансов поднять тревогу.

По-видимому, егеря с кинжалами были большими мастерами резать караульных и делали это не один раз, если им доверили такое дело. И командир французов рассчитывал, что даже если егеря с кинжалами допустят ошибку, и все-таки последует выстрел, то мы не сразу поднимем тревогу. А пока тревогу объявим, да пока вышлем подкрепление караулу, французские егеря уже закрепятся на высоте на выгодной позиции и залпами оттуда не дадут нашему подкреплению подняться наверх. Они же, накопив на вершине достаточно своих, смогли бы атаковать нас так, как об этом сказал поручик.

Напади французы одновременно с вершины холма и на дороге, и дела наши стали бы хуже некуда. Только благодаря тому, что егеря с кинжалами напоролись не на простого солдата, а на офицера, прекрасно обученного бою, катастрофы для нас не случилось. Поручик Дорохов спас нас всех от разгрома. Тем не менее, господа, положение наше весьма неопределенное.

Сейчас мы ответили на вызов, не допустив захват высоты и укрепив ее оборону. Но, мы по-прежнему не ведаем, сколько штыков у неприятеля, и где он расположен. А это нужно знать, чтобы распланировать противодействие противнику. Потому нам очень нужна разведка. Конечно, ночью разведывать вражеские позиции мы не будем. В этом нет смысла, поскольку егеря, наверняка, всюду расставили засады. Но вот попытаться выкрасть кого-нибудь из французов с одной из этих засад, чтобы допросить, нам просто необходимо. И как можно скорее.

Австрийский майор засомневался:

— И кто же, по-вашему, способен в темноте незаметно подобраться к засаде егерей? Они же все набраны из охотников. И лес они слушать умеют, словно сами звери. Да и чутье у них звериное. У меня, например, таких людей нету, чтобы с егерями могли справиться в ночном лесу. Скорее всего, мои солдаты сами в ловушку их попадутся в подобном случае. Потому, уж увольте, но я своих стрелков на это дело порекомендовать никак не могу.

Тут вмешался Дорохов:

— Ваших людей никто и не посылает, майор. Этого вовсе не требуется. Разведку возьму на себя я. И мне помогут в этом деле мои разведчики.

Ни майор, ни ротмистр возражать не стали. И вскоре поручик объявил среди своих разведчиков, с которыми до этого уже проводил конную разведку, что набирает теперь охотников на трудное пешее дело. Храбрецов вызвалось мало. Впрочем, троих добровольцев Дорохову было достаточно. Рискованная разведка с целью похитить одного из французских егерей ради допроса не требовала множества бойцов. Ведь каждый лишний человек издает лишние звуки своим движением. А действовать разведчикам предстояло очень тихо.

Разумеется, перед тем, как четверо храбрецов отправились в заснеженный лес, князь Андрей и Федор Дорохов обговорили все детали и определили по карте возможные пути маленького отряда, согласовав пароли и сверив часы. А еще князь приказал позаботиться о маскировке. Пока готовили разведку, небо окончательно заволокло, и снова начался снегопад. Повалил снег, отчего лес быстро белел. Даже в ночи это было хорошо заметно. Потому все четверо завернулись поверх шинелей в белые простыни, даже ружья завернули в белое белье, подвязав по всей длине. И под белыми покрывалами за стеной падающего снега Дорохова и его людей издалека видно не было.

Снег повалил густой и рыхлый, словно внезапно высыпавшись из небесного рога изобилия, скрадывая все звуки. Но, он пока не был глубоким, поскольку в оттепель прежний снежный покров в лесу сильно подтаял, снова замерзнув к вечеру. И никаких больших сугробов поверху еще не намело. Это позволяло идти по лесу без риска провалиться в какую-нибудь грязь, поскольку мороз уже сковал ее, превратив в твердь.

Проводником вызвался идти слуга Леопольда Моравского Ян, который, родившись и проведя много лет в Здешове, прекрасно знал все эти места в его окрестностях. Он и показал тропу, которая шла от рудника в обход по широкой дуге, прячась в распадке и выныривая в непосредственной близости к чумному монастырю. И все равно разведчики продвигались медленно и осторожно, чтобы не попасть в засаду французских егерей. Небо, затянутое тучами, давало мало света, но свежий белый снег все-таки давал возможность видеть и ориентироваться, отражая тусклый свет небесной сферы, что позволяло перемещаться в ночи без фонарей.

Глава 16

Я очень устал за день. Хоть и дало мне попаданство усиленную регенерацию, которая позволила в короткий срок залечить серьезную рану, но я все-таки чувствовал себя вымотанным. Событий за прошедшие сутки случилось вокруг меня множество. Да и вечер выдался очень суетным. Распределив места на заброшенном руднике для постоя беженцам и бойцам, ампутировав ногу Василию Жиркову, объявив боевую тревогу, усилив оборону периметра и отправив группу Дорохова в разведку, я выслушал донесения от унтеров и остался наедине с бароном Вильгельмом фон Бройнером в штабном помещении, отгороженном для штаба солдатами справа от входа внутри каменоломни.

В качестве фундамента стены, отделяющей нас от всех остальных, солдаты использовали большие необработанные блоки известняка, лежащие прямо здесь. На них навалили сверху камни, принесенные снаружи, из развалин старинных амбаров. Внутри бойцы положили на козлы импровизированную столешницу из досок, поставили две деревянные скамьи и подвесили масляные лампы, вытащив всю эту примитивную меблировку из обозных фургонов. Получилась настоящая штабная комната. Только без окон, как в бункере. Впрочем, эти обширные подземные помещения бункером и выглядели. В таком убежище под холмом даже авиабомбы нас не возьмут, если только не спецбоеприпасы… Но, о чем это я? Вообще никаких авиабомб в этой реальности 1805 года не существует, как и самолетов.

Снаружи погода совсем испортилась, начался снегопад, а мы с союзным майором сидели напротив друг друга с большими керамическими кружками в руках, вывезенными из Гельфа, как и вся еда, которую мы поглощали с аппетитом. Очаг, наскоро сложенный в углу из камней, давал достаточно тепла. А дым от него уходил в немаленькую расщелину на потолке. Естественная вентиляция работала исправно. Потому в помещении было тепло и дышалось легко.

К вечерней трапезе солдаты, выполнявшие обязанности денщиков, подали нам нарезанные хлеб, сыр и колбасу вместе с вкусными соленьями и с горячим глинтвейном. В походе это выглядело роскошеством. И обстановка располагала к тому, чтобы переговорить за трапезой достаточно откровенно. Причем, начал разговор австриец, у которого под глазом расплылся большой синяк, а нос и губы распухли после нашего боксерского поединка. Но, кажется, он не замечал этого, заговорив со мной весьма любезно:

— Знаете, князь, очень приятно откушать нормальную еду после нескольких дней одной лишь конины. Мы оказались в очень скверном положении перед вашим приходом. И вы, разумеется, чрезвычайно усилили остатки моего батальона своим отрядом.

— Ну что вы, барон, я думаю, что это, наоборот, вы усилили своими стрелками нашу сводную роту, — ответил я любезностью на любезность.

— И все-таки наше положение пока очень сложное, если принять во внимание, что нами занялись французские егеря. Вы, как я вижу, достаточно опытный офицер, чтобы понимать, что наши солдаты вряд ли смогут противостоять в лесу этим французским охотникам. Особенно, если при них имеются толковые командиры, — проговорил Вильгельм.

Я же сказал ему:

— Со своей стороны я тоже вполне верю в ваш серьезный боевой опыт, майор. Но, ваш опыт касается ваших австрийцев. И потому вы не знаете, на что способен простой русский солдат, когда дело идет о выживании. Уверяю вас, мои солдаты справятся и с вражескими егерями, если нужно. Я верю в своих солдат.

Австриец ухмыльнулся разбитыми губами и, почесав свою рыжую бороду, проговорил:

— Что вы доверяете своим солдатам, Андрей, то это, разумеется, хорошо. Но, насколько я понял на нашем маленьком военном совете, куда вы меня столь любезно пригласили, хотя не так давно мы с вами били друг другу морды, у вас нет четкого плана. Вы просто стараетесь вести отряд на восток, чтобы, в конце концов, выйти к границам своей страны. Вот только путь вы избрали неверный. Вам надо было сворачивать к юго-западу на Будапешт и уходить тем же путем, которым ушла основная часть вашей армии после битвы при Аустерлице. Или, хотя бы, идти на северо-восток к Кракову и дальше. Вы же движетесь прямо к горам вместо того, чтобы пытаться обходить их. Например, я бы зимой через горы ни за что не пошел.

Я попытался объяснить:

— У Кутузова имелись планы отхода и на Будапешт, и на Краков. Это так. Но, дело в том, Вильгельм, что я, получив контузию, провалялся без сознания целую неделю, не зная, куда точно двинулись наши войска по окончании сражения. Контуженным я оказался в окрестностях замка Гельф, куда меня перевезли в бессознательном состоянии. У меня не имелось точных сведений о движении нашей армии после битвы, да и время было упущено. Решив, что французы станут преследовать наших независимо от того, какое из двух направлений для отхода предпочтет Кутузов, я, чтобы не нарваться на французов, начал движение посередине между этими двумя направлениями, понимая, что прямо к горам Кутузов русские войска уводить точно не станет.

— Вы что же, собрались повторить Швейцарский переход вашего Суворова через Альпы? Но, он, помнится, переходил горы не в декабре, — удивился барон.

— Но и Карпаты пониже Альп, — заметил я.

— Рисковый вы человек, — сказал Вильгельм, отхлебнув глинтвейн из кружки.

— Можно подумать, что вы сами, барон, не ведете своих солдат в том же направлении, — улыбнулся я.

Майор покачал головой, сказав:

— Нет, в горы вести своих людей сквозь снег и холод я не собирался. Цель моего похода гораздо ближе — это заброшенный монастырь. Я не дошел туда совсем немного, остановившись здесь. И то лишь потому, что мои разведчики пропали. Но сейчас понятно, что французские егеря успели к монастырю раньше, устроив охоту на моих разведчиков, которые, наверняка, попались в их ловушки.

— И что же вы собирались делать в этих мертвых руинах? — спросил я.

Он взглянул хитро, проговорив:

— Это моя военная тайна. Но вам, князь, я ее открою. Туда должен мне на выручку из Лузны подойти резервный полк моего родного дяди графа Йозефа Бройнера-Энкровта. Он полковник, уполномоченный собирать ландштурм из резервистов.

— И как же вы дали ему знать о своем прибытии? — заинтересовался я.

— Я отправил почтовых голубей из голубятни Злина, — объяснил он.

— И вы уверены, что это сработает? — удивился я.

Он пожал плечами:

— Почему бы и нет? Раньше срабатывало. Я часто пользуюсь голубиной почтой там, где есть голубятни.

А я вспомнил, что в эти времена такой способ пересылки сообщений, действительно, распространился по Европе. Потому спросил:

— Нельзя ли и мне послать какого-нибудь почтового голубя в Россию, чтобы дать знать моей семье о том, что я жив?

Но, Вильгельм фон Бройнер, взглянув на меня с сочувствием, объяснил:

— Это весьма затруднительно, князь. Понимаете ли, вся подобная передача корреспонденции строится на том факте, что голуби умеют от природы возвращаться к родному гнезду даже из дальних стран. Потому те люди, которые занимаются голубями, налаживая голубиную почту, сначала перевозят голубей между городами в клетках. И потом, когда какого-то голубя выпускают, привязав к его лапке записку, он, возвращаясь в свое гнездо, приносит сообщение издалека в то место, откуда его вывезли. Но, для этого нужно заранее перевезти голубей от их гнезд в те места, откуда сообщения предполагается отправлять. И там должны иметься голубятни с людьми, которые умеют различать птиц определенных пород и работать с ними. Все это совсем не так просто, как кажется. Например, чтобы отправить голубя к вам в Россию, надо сначала привезти сюда голубя из России. Здесь же, в Моравии, пока кое-как налажена только местная голубиная почта. Кстати, мой дядя ее и учредил для военных нужд. Он большой любитель этого дела. Обожает возиться с птицами. Потому я уверен, что мое послание, переданное с голубями, дошло до него.

Пока мы с австрийцем беседовали, доедая ужин, снаружи послышался какой-то шум, и прямо в штаб ввалился запыхавшийся и раскрасневшийся от мороза Дорохов, завернутый в простыню, запорошенную снегом, использованную в качестве маскировки. А вместе с поручиком пожаловали и его разведчики в подобном же наряде. Они все вместе несли на растянутой шинели какого-то незнакомого человека, связанного по рукам и ногам ремнями. Увидев недоумение на наших лицах, Федор сказал мне и майору:

— Вот. Притащили одного французского егеря на допрос. Взяли без шума и без потерь. Оглушили только немного по голове. Ну, ничего. Кляп надо вынуть, да влить ему в глотку что-нибудь погорячее, так сразу и очухается лягушатник.

Дорохову опять здорово повезло. Глядя на него с восхищением, я снова подумал: «Вот бывают же люди с такой завидной военной удачей, как у этого поручика! Заговоренный он, что ли? Хорошо, конечно, что такой человек помогает мне, а не врагам. И что бы я без него делал? Впрочем, неизвестно, дело тут все-таки больше в удаче или же в смекалке самого Федора в сочетании с его талантом к военному делу и личной отвагой?»

Я тут же позвал денщиков, приказав накрыть прямо в штабе стол для наших героев. И четверо разведчиков присоединились к ужину. Пленника развязали, вынули из его рта кляп, подождали, пока он прокашлялся и дали выпить глинтвейна. А потом, когда пленник уже вполне пришел в себя, начали допрашивать. Француз почти не пострадал, если не считать крупной набухшей гематомы на лбу, куда пришелся удар, оглушивший его.

— Как зовут? Сколько лет? Откуда? Какая военная часть? — задал я для начала стандартные вопросы черноглазому усатому парню с всклокоченными кучерявыми волосами, немного похожему на нашего беднягу корнета Жиркова, которому я собственноручно отпилил ногу.

— Шарль Дюмарье, 22 года. Из Дижона. Служу солдатом в полку конных егерей, — ответил он. Потом зачем-то эмоционально добавил, хотя никто не просил:

— В армию я вступил добровольцем, потому что верю в нашего императора Наполеона. Он завоюет весь мир! И вы, русские и австрийцы, проиграете эту войну. Да вы уже ее проиграли!

— Мы проиграли сражение возле Аустерлица, но не войну, — вставил Дорохов.

Но, француза пробило на разговор, наверное, от пережитого шока, когда его выкрали с поста наши разведчики, и он очнулся уже здесь, в нашем штабе. Во-всяком случае, говорил он громко и с явным призрением к нам:

— Вы даже можете победить в какой-нибудь битве. Но, Бонапарт неумолим! Его не остановить! Он сметет все на своем пути, словно молот Христов! И мы, французы, пройдем по вашим трупам дальше. Потому что нами и нашим императором движет жажда справедливости!

«Он просто какой-то фанатик», — подумал я, сказав:

— И что же вы называете справедливостью, молодой человек? Захват чужих земель? Или то, что ваш, так называемый, «император» Наполеон узурпировал власть в вашей стране?

— Я называю справедливостью нашу демократию, которую Франция несет миру! А вы все живете в монархиях! — выпалил он.

«Еще один фанатик демократии, больной на всю голову, вот кто это! Демократ чокнутый, готовый нести другим свою демократию на штыках! Вот только, он не понимает, что слова „демократия“ и „император“ плохо сочетаются», — сделал я вывод. И все же, желая получить от него полезные нам сведения, я переменил тему, поинтересовавшись более прагматическими вопросами. Меня больше всего интересовала численность егерей, расположение их позиций и постов. Впрочем, как раз на эти вопросы пленный егерь отвечать совсем не хотел. И мне пришлось приказать солдатам:

— Отведите этого француза в темноту рудника и привяжите там.

Когда его уводили, я сказал вслед по-французски:

— Когда вас в кромешной тьме начнут кусать крысы, вы сами запроситесь сюда, чтобы рассказать нам, о чем просим. А если все-таки вам не захочется отвечать на мои вопросы, то на рассвете вас придется расстрелять.

Глава 17

— Мне кажется, что напрасно вы отпустили этого француза, князь. Я понимаю, что вы руководствуетесь идеалами благородства, но, в этом случае, рыцарское отношение к противнику лишь сковывает нас. Надо было его пытать, пока не заговорит. А так получается, что ваши разведчики зря его тащили сюда, — посетовал австрийский майор.

На это я возразил:

— Все равно, к утру француз заговорит, вот увидите. Кому охота просидеть в темноте и холоде связанным, осознавая, что потом еще и расстреляют, если ничего не скажет? Да и прямо сейчас не слишком нам важны сведения от него. Расположение противника хорошо бы знать перед атакой. А ночью атаковать мы не собираемся. Оборону же мы усилили, насколько возможно. А где их командир собирается нанести нам удар, этот парень все равно не знает. Он же не из штаба.

Тут и Дорохов, отхлебнув глинтвейн из кружки, высказался неожиданным образом:

— Простите мне мою дерзость, ротмистр, но я не согласен насчет ночной атаки. Как раз ночную атаку французы и не ожидают. Я даже уверен, что мы можем успешно атаковать. Более того, нам предоставляется хороший шанс застать противника врасплох.

— На чем же основана ваша уверенность, поручик? — спросил я.

И Дорохов объяснил:

— Проводник по имени Ян показал нам одну тропу, которая ведет отсюда через распадок в обход монастыря. Эта тропа уходит от нашего лагеря по дуге, если смотреть по карте. Чтобы попасть на нее, мы сначала прошли по дороге не в сторону монастыря, а в противоположную, свернув на юг. Тропа огибает соседний холм и выходит в скалах к берегу речки, которая протекает за монастырем. Выход с тропы скрывает обрыв, потому французы ее еще не заметили. В той стороне их пока нет. Егеря, похоже, еще не успели тщательно изучить всю прилегающую местность. Именно по этой тропинке мы без труда вышли к французам в тыл, где и взяли пленника. С той стороны у них мало караулов. И, если бы со мной пошло достаточно стрелков, мы могли неожиданно обрушиться на штаб французов. Их штабные палатки мы видели посередине монастырского двора. Там горят костры. И потому в ночи видно хорошо. Они стоят почти что на открытом месте, поскольку стены монастыря с той стороны почти полностью разобраны. Ян сказал, что местные крестьяне много лет воровали камень оттуда для своих построек и даже продавали его в соседний Здешов. Этот монастырь еще более легкая цель для штурма, чем замок Гельф. Получается, что в монастыре не осталось защитных стен, нет ни ворот, ни дверей. Все разворовано за столетия. Как сказал мне Ян, большинство здешних крестьян до сих пор считают место проклятым, но выносить оттуда строительные материалы некоторые из местных жителей все-таки не гнушаются.

— Хм, а я собирался держать там оборону, — пробормотал майор.

— Говорю вам совершенно точно, что для круговой обороны развалины монастыря непригодны. Оттуда можно только контролировать перекресток на дороге, который находится напротив уцелевшего фасада монастыря. Но, никакой серьезный штурм выдержать в подобной крепости, лишенной задней стены, просто невозможно. Там и боковые стены в плохом состоянии, а задняя сторона и вовсе разобрана. И, если мы прямо сейчас решимся атаковать, воспользовавшись обходной тропой, которая выходит из распадка за монастырем, то сможем добиться успеха. Этот вывод напрашивается, как результат моей разведки. Потому я считаю, что нужно решиться нанести удар первыми, — настаивал Федор.

И, здравый смысл в его словах, определенно, имелся. Но, чтобы принять решение об атаке неприятеля, мне необходимо было знать, хотя бы, численность неприятеля.

— Пленный все же сказал нам кое-что интересное. Например, что служит в полку конных егерей. А вы не заметили, поручик, сколько в монастыре французов? Неужели целый полк? — спросил я.

— Не знаю, весь полк стоит в монастыре, или только часть, во всяком случае, если судить по числу лошадей, которых мы видели стреноженными возле монастырских стен, то у французов там не больше двух эскадронов, — ответил Дорохов.

— Вы провели разведку весьма результативно, молодой человек, — похвалил поручика австрийский майор. И добавил:

— Но, ваше предложение с ночной атакой слишком дерзкое. Такая атака очень рискованная.

— А что вы предлагаете? Сидеть в обороне и ждать, когда французские егеря изучат местность, подберутся вплотную с разных сторон и перещелкают наши посты снаружи рудника, как куропаток, а потом запрут нас наглухо в этом подземелье? — спросил поручик, добавив:

— Некоторые из их егерей, между прочим, вооружены новенькими штуцерами, которые бьют точнее наших ружей и дальше в два раза. Мы, когда пленного брали, двух других на их посту взяли в ножи. Так вот, у одного из них, который был унтером, вместо обычного егерского карабина, укороченного ружья AN-IX, оказался новенький швейцарский штуцер. Если таких стрелков у них достаточно, то лишь внезапность может спасти нас.

— Надеюсь, что этот штуцер вы прихватили с собой? — поинтересовался я.

Дорохов кивнул, проговорив:

— Точно так, ротмистр. Зачем же добру пропадать? Я отдал штуцер своему Тимохе. Он заслужил трофей, потому что стреляет прекрасно. Лесничим его дед был, вот и научил внука всем премудростям охоты с малолетства. Он у меня ни одному французскому егерю в навыках не уступит. Хороший солдат, совсем не дурак, хоть и в деревне вырос.

Тут вмешался майор:

— Поздравляю! Вы убили застрельщика. Только самым метким стрелкам во французской армии выдают Stutzen. Говорят, что Наполеон не любит подобное оружие из-за слишком долгого заряжания. У него терпения не хватает аккуратно заколачивать пулю в ствол с винтовой нарезкой. Да и пуля там легче обычной. Между прочим, у нас, в армии Австрии, этих «штуценов» используется даже побольше, чем у французов. У моих унтеров они тоже есть.

Я же, обдумав предложение Дорохова, решился его поддержать, сказав:

— Тогда готовьтесь к атаке, поручик.

Федор как раз доел ужин. Услышав от меня одобрение своего плана, он обрадовался и приободрился, сразу же вскочив, чтобы побыстрее начать подготовку к атаке. Но, я остановил его:

— Постойте, поручик. Нужно уточнить некоторые детали. Насколько широка та тропа, по которой вы подобрались к монастырю?

Он ответил:

— Пройдут до трех человек в ряд плечом к плечу.

— А лошади пройдут? — спросил я.

Он кивнул:

— Да, но только по одной друг за другом.

— А скажите-ка еще вот что. Нет ли рва или какого-нибудь иного препятствия перед монастырем? — уточнил я.

Федор, поняв к чему я клоню, сказал:

— Нет, там сзади монастыря открытое и ровное каменистое место. Если вы, ротмистр, изволите атаковать кавалерией, то сейчас это еще вполне можно сделать. Монастырь и пространство, прилегающее к нему, достаточно освещены кострами вражеского бивака. Путь для удара нашей кавалерии с тыла свободен, а тот караул, который мы с разведчиками уничтожили, сменил предыдущий за несколько минут перед этим. Мы это наблюдали из засады. Потому караульных этого направления французы не успеют хватиться и поднять тревогу, если мы прямо сейчас станем действовать быстро. Они не ожидают нападения. Потому я и говорю, что наш успех кроется в быстроте. Нельзя мешкать.

Я проговорил:

— Вот только, нужно сначала лошадей провести так, чтобы французы их не заметили на подходе, и мы смогли бы накопить силы перед ударом. Сможете, поручик?

— Постараюсь. Там тропа заканчивается достаточно широкой каменной площадкой, прикрытой скалой от взглядов со стороны монастыря, — сказал Дорохов, тыкнув пальцем в достаточно подробную карту, оказавшуюся у австрийского майора и разложенную на нашем импровизированном штабном столе.

Я подвел итог:

— Тогда предлагаю атаковать лагерь французов в ночи всей нашей кавалерией. Возьмите под свое командование взвод драгун и усильте конным отделением Степана Коротаева, а также своими конными разведчиками. Все вместе вы почти полуэскадрон. А это немалая сила, должно вполне хватить для разгрома французского бивуака, тем более, если учитывать, что на нашей стороне будет внезапность. Главное, — эту внезапность не растерять. Надеюсь, что справитесь. Идите, выполняйте, поручик.

Затем я повернулся к австрийцу, приказав и ему:

— А вы, майор, займитесь укреплением обороны. Расставьте ваших застрельщиков со штуцерами таким образом, чтобы они простреливали подходы к нашему лагерю. Если наш кавалерийский наскок потерпит неудачу, то, уверяю вас, французы очень скоро предпримут контратаку. И тогда придется встречать их, отбиваясь всеми силами нашей пехоты. Потому позиции должны быть тщательно подготовлены заранее.

Когда австриец ушел следом за поручиком выполнять мои распоряжения, я, оставшись в штабе один, про себя подумал: «Делай, что должно, и будь, что будет». Вполне осознавая при этом, что пошел на поводу у лихого человека и ввязываюсь в очень рискованную авантюру. Таких людей, любящих рисковать, как Федор Дорохов, у нас в двадцать первом веке называли «безбашенными». И меня мучила мысль, не делаю ли я роковую ошибку, согласившись с его предложением о ночной атаке на лагерь противника?

С другой стороны, выбора особенно и не имелось. Глухая оборона против превосходящих сил противника, да еще и егерей со штуцерами, могла закончиться для нас очень печально. Точным огнем своих примитивных винтовок издали они «перещелкают» наших стрелков, вооруженных гладкоствольными ружьями, с безопасного расстояния. И нам придется укрыться в подземелье.

Конечно, кое-какие припасы, вывезенные из Гельфа, имелись в обозе, но, их хватит лишь на несколько дней осады. Если растянуть, то, возможно, недели на полторы. Потом кончится вся нормальная еда и придется питаться одной кониной. Но, главное, у нас не было необходимых запасов пуль и пороха, чтобы сопротивляться достаточно долго в надежде на то, что досидим внутри каменоломни до подписания Пресбургского мирного договора между австрийцами и французами, после чего войска Наполеона, по идее, должны прекратить военные действия и убраться к себе во Францию. При этом, я чувствовал на себе ответственность не только за жизни солдат, но и за жизни беженцев, которые доверились мне. И это бремя дополнительно тяготило меня.

Еще я волновался за судьбу Иржины. Все-таки молодая вдова добровольно доверилась мне. А подобное доверие женщины дорого стоит. Более того, помимо страсти, вспыхнувшей между нами, она утверждала, что любит меня. Я же пока не замечал за собой, что теряю голову от любви, но, черт возьми, какое-то чувство по отношению к баронессе все-таки зародилось в моем сердце. И оно уже переросло обычный животный инстинкт здорового самца, которого тянет на самку. Я уже ощущал Иржину не просто, как приятное развлечение, ни с того, ни с сего свалившееся на меня по воле случая, но как близкого человека, за которого переживаю по-настоящему.

Девушка, разумеется, мне была приятна внешне и наощупь, мне нравились ее запах, фигура и цвет волос, но я ничего почти не знал о ней, как о человеке. Впрочем, я судил людей по делам их. И было достаточно того, что она мне, тяжело раненному, помогла выбраться из дома мельника, где французы оставили меня умирать. Тем самым, именно Иржина, можно сказать, вернула меня к активной жизни, сделавшись моим первым проводником в реальность 1805 года, в которой я неожиданно очутился.

Уже один этот поступок говорил о доброте Иржины, пусть даже в основе его и лежало ее желание от скуки поближе познакомиться с русским князем. Еще я обратил внимание и на то, что она держит себя с родственницами и со слугами таким образом, словно остро чувствует свою ответственность за них, подобно тому, как я чувствую ответственность за своих бойцов и за ближних. И то, что чувство ответственности присуще Иржине, приближало для меня понимание ее внутреннего мира, ставя между нами, существами из разных эпох, некий условный знак равенства в плане моральных обязательств перед окружающими.

Возможно, она рассказала бы мне много всего интересного про эту реальность, где я стал попаданцем, но мы в нашем путешествии почти не общались. Недавно нашему близкому общению помешал австрийский майор со своими солдатами. И с той минуты, попрощавшись с Иржиной, я ее больше не видел. Я понимал, что уделяю ей слишком мало внимания, что девушка скучает и чувствует себя неловко в походной обстановке среди солдат.

И, чем более рискованным становилось положение нашего отряда, тем больше я чувствовал себя в ответе за Иржину. Ведь я всегда считал себя в ответе за тех, кого приручил. Потерпи мы поражение или случись что со мной, и ей грозила бы смертельная опасность. Но, девушка сама себе выбрала этот трудный и опасный путь, решив сопровождать меня. И к такому ее выбору мне, как джентльмену, следовало отнестись со всем уважением, даже если по-настоящему глубоких чувств у меня к ней не было.

Глава 18

Развалины монастыря оказались в худшем состоянии, чем рассчитывал французский полковник. Сразу занять для постоя внутренние помещения пока нечего было и думать, поскольку деревянные полы в них давно сгнили, а крыши — провалились. И даже лестниц, ведущих на стены и на дозорные площадки башен, не сохранилось. Потому, прибыв на место, командир полка конных егерей распорядился поставить палатки во внутреннем дворе монастыря, где три уцелевшие стены хотя бы защищали от зимнего ветра.

Для обогрева солдат и лошадей разожгли костры вдоль внутренней стороны стен, а в штабной палатке, расположившейся посередине, возле развалин монастырской часовни, имелась походная печка. Денщики топили ее исправно, не забывая вовремя подбрасывать дрова. И потому внутри палатки тепло сохранялось, несмотря на то, что снаружи в монастырских развалинах свистел северный ветер. На походном раскладном столе была разложена карта, на которую падал круг света от масляной лампы. Полковник Анри Верьен внимательно разглядывал ее, сидя на раскладном стуле и думая о том, что второй и третий эскадроны полка, посланные патрулировать в южном направлении, задерживаются по неизвестной причине.

Гусары, снующие на быстрых конях по окрестностям, которых полковник использовал в качестве разведчиков, докладывали, что там, южнее, австрийцы, вроде бы, собирают ландштурм, ополчение из тех резервистов, которых еще по каким-то причинам до сих пор не забрали в армию Австрии. Полковник понимал, что после разгромов под Ульмом и под Аустерлицем, а также после сдачи своей столицы, австрийцы вынужденно выгребают по всей своей империи последние резервы, из которых можно сформировать новые полки. И Верьену совсем не хотелось думать о том, что задержка двух его эскадронов в пути может быть вызвана столкновением с австрийским ландштурмом. Но, вестей от этих эскадронов, которые составляли половину полка конных егерей, все еще не поступало.

Ни один гонец до сих пор не принес известий с южного и юго-восточного направлений. И полковник начинал нервничать. Ведь он собирался соединиться со всеми четырьмя своими эскадронами в этом полуразрушенном монастыре еще до заката. Первый и четвертый уже были здесь. Но, второй и третий не подоспели к назначенному времени, хотя курьеры с приказами были отправлены из штаба заранее. И это портило полковнику все планы.

Теперь, когда вражеские отряды австрийцев и русских соединились возле заброшенной горной выработки, а два французских эскадрона, наоборот, вовремя не пришли на место сбора, численное преимущество французов уменьшилось. И это раздражало полковника тем, что не гарантировало ему легкой победы. Ведь победа с минимумом потерь может быть обеспечена над обороняющимся противником только тогда, когда численное преимущество составит три раза. Так считал Анри Верьен, будучи убежденным сторонником теории о том, что атакующие всегда несут больше потерь.

Даже если конница атакует пехоту, то это, само по себе, не гарантирует победу. Ведь грамотно составленное из дисциплинированных и хорошо обученных солдат пехотное каре вполне способно успешно противостоять кавалерии, нанося ей большой урон не только пулями, но и ружейными штыками. Тем более, когда местность совсем не располагает для конных атак. И здесь имелся именно такой случай. Полковник знал, что его полку противостояли остатки Семеновского полка русской гвардии. А этот полк считался одним из лучших во всей русской армии. И даже его полурота с примкнувшими австрийцами могла устроить весьма серьезное кровопускание французам, чего полковнику допускать совсем не хотелось.

Еще, как назло, дорога к заброшенному руднику, где закрепились враги французов, была очень узкой. И в ряд по ней смогут атаковать не более четырех всадников, которых, разумеется, встретят плотные ружейные залпы, обозные телеги, поставленные поперек дороги, и стальные «ежи» каре, составленные из штыков. Потому кавалерийский наскок тут не сработает. Да еще и скальный балкон будет сильно мешать. Из-за него с севера к вражескому лагерю просто не подобраться. Вся надежда оставалась на взятие вершины возвышенности, где можно будет накопить силы, чтобы ударить потом сверху-вниз, прорвавшись ко входу в рудник. Но, когда полковнику Анри Верьену доложили о том, что ночная атака на высоту захлебнулась, и его самые лучшие егеря не смогли взять вершину холма, он пришел в ярость.

— Никогда не подумал бы, что целый взвод лучших стрелков нашего полка не сможет справиться с какими-то двумя-тремя русскими караульными! Да это же просто немыслимо! — вскипел полковник, когда штабной капитан Франсуа Гонзак сообщил ему о неудаче.

— Но, позвольте заметить, к русским на вершину вовремя подошло подкрепление, — вставил капитан, пытаясь оправдать досадный тактический провал.

— И вы хотите мне сказать, что наши егеря не смогли перестрелять врагов и вынужденно отступили? Они по-вашему утратили способность к меткой стрельбе? Как такое могло произойти, я вас спрашиваю? — накричал Верьен на капитана.

И штабной офицер пытался оправдываться:

— Русские словно что-то почуяли. В последний момент перед нашей атакой они быстро затушили свой костер и устроили в темноте засаду на вершине. Да и склон этого холма оказался более крутым, чем казалось снизу. К тому же, подморозило, и камни сделались скользкими. А еще и луна ушла за тучи. Потому так получилось.

Полковник промокнул вспотевший лоб шелковым платком, взял себя в руки, немного смягчился и спросил уже тоном чуть пониже:

— И каковы потери, капитан?

Офицер ответил:

— Русские убили шестерых наших. Еще троих ранили. Один из раненых сорвался с обрыва и сломал обе ноги. Но, я надеюсь, что и у русских потери не меньшие…

Полковник перебил, выкрикнув:

— Надеетесь? Или точно так?

— Точно так, — соврал Франсуа Гонзак, чтобы смягчить полковничий гнев.

Капитан знал, что егеря подстрелили в темноте не больше двух или трех русских солдат. Но, он не хотел расстраивать своего командира еще сильнее. Да и как доказать точное количество подстреленных солдат противника, если их тела русские тут же уволокли с вершины холма к себе в тыл, чтобы похоронить или оказать помощь тем, кто еще жив? Значит, пусть будет побольше убитых солдат противника для отчета. И чего их жалеть?

— Можете идти, — наконец сказал капитану полковник.

Снова оставшись один в штабной палатке, Анри Верьен задумался. Теперь, чтобы попытаться победить, полковник планировал применить смешанную тактику. Еще раз внимательно рассмотрев на карте пометку, обозначающую вход в заброшенную выработку, где закрепился противник, он пробормотал себе под нос: «Атаковать колоннами в центре по дороге и одновременно ударить рассыпным строем по лесу и по склонам холма с флангов, — вот рецепт победы!»

Когда денщик внес в палатку новую порцию дров для походной печки и поддал жару, полковник приказал ему:

— Позовите капитана Гонзака!

Капитан в это время отправился проверять посты. Ловкие егеря, несмотря на отсутствие лестниц, сумели все-таки забраться на стены, используя для подъема стволы деревьев с многочисленными ветками, которые солдаты приволокли из леса. Ветки срубили, оставив от них только обрубки, вполне достаточные, чтобы ставить на каждый ногу. Таким образом, егеря быстро соорудили подходящие приспособления, позволившие залезать наверх. Взойдя по ним, стрелки разместились по периметру стен на четырех постах. Два из них выставили на самой толстой фасадной стене монастыря, обращенной к перекрестку дорог, и еще по одному — на боковых, которые были потоньше и частично разрушены.

А вот на задней монастырской стене, обращенной к реке, не было даже подходящего места, где можно было бы выставить пост: настолько эта стена подверглась разрушению. И оно было совсем не природным. Заднюю стену заброшенного монастыря за столетия разобрали люди. Именно ту, которая находилась ближе всего к реке. Ведь по реке на лодках отсюда удобно вывозить камни, тем более, что спуск к воде с этой стороны был пологим и ровным, в виде обширной каменистой площадки, от которой на юг уходила тропинка к соседнему холму, заканчивающемуся в четверти километра возле реки скалистым мысом.

Забравшись на стену, капитан Гонзак вглядывался в морозную ночь, подняв ворот шинели. Снегопад прекратился также неожиданно, как и начался. Похолодало. И ледяной ветер начинал разгонять облака, от чего тучи на небе уже иногда расходились, позволяя лунному свету пробиваться сквозь облачные просветы, освещая пейзаж. Только что выпавший белый пушистый и еще не слежавшийся снег хорошо отражал мертвенный свет ночного светила. И в этом свете капитан видел с монастырской стены достаточно далеко.

Если судить по карте, дальше за мысом никакой тропинки не было, поскольку скалы слишком близко примыкали к реке. А дорога в ту сторону, на юг, шла по противоположной стороне речушки. Местность за мысом исследовать пока не успели, но пост перед скалой выставили для того, чтобы и это направление перекрыть на всякий случай. Взглянув в том направлении, капитан Гонзак не увидел на посту никого, лишь свежий снег лежал там, где в зарослях ивняка у реки должны были нести караул трое егерей. Впрочем, офицера это не взволновало, поскольку он знал, что его егеря такие мастера маскировки, что заметить их можно лишь приблизившись вплотную. Наверняка они зарылись в снег. И это смертельно опасно для врагов, которые рискуют получить пулей между глаз раньше, чем приблизятся к егерскому караулу.

Помимо узкой тропинки, протоптанной к речному мысу, от перекрестка перед монастырем отходили три достаточно широких дороги. Одна из них вела на север к Вестину, вторая уходила к разрушенному мосту и за ним соединялась с дорогой, проложенной по берегу речки. По ней можно было дойти на юг к Лузне, или же проследовать в другую сторону: обойдя вокруг соседней горы, выйти на восток к городку Здешову, лежащему в небольшой долине за горой. Если бы мост уцелел. Вот только, от старинного каменного моста, построенного когда-то рядом с перекрестком, остались лишь две каменные опоры с остатками мостовой арки, торчащими над рекой, словно обломанные бивни какого-то исполинского чудовища. Местные говорили, что мост взорвали еще во время Тридцатилетней войны в первой половине XVII века. С тех пор никто ни мост, ни монастырь не чинил, поскольку за войной пришла чума, и земли, принадлежавшие монастырю, считались с тех пор проклятыми, потому что все здешние монастырские монахи в ту чуму перемерли.

Третья дорога от перекрестка уходила на запад к заброшенным выработкам, где закрепились русские и австрийцы. Французские разведчики докладывали оттуда, что аванпосты у врагов выставлены по всем правилам военной науки. Потому капитан Гонзак, оглядывая окрестности и глядя в сторону соседнего холма, под которым и притаился старый рудник, думал о том, что оборону противник наладил там вполне неплохо. И предстоящий штурм рудника, похоже, дорого обойдется конным егерям. А то, что штурмовать предстоит завтра — это уже дело решенное.

Франсуа Гонзак знал, что, несмотря на провал попытки вечерней атаки вершины холма и на то, что два эскадрона полка все еще не прибыли на место сбора, полковник не отступится от собственного плана быстро разгромить неприятельский отряд. Анри Верьен был очень упрямым человеком. Едва лишь Гонзак подумал о своем командире, как тут же от него прибежал вестовой и снова позвал Гонзака в штабную палатку. И, прервав инспекцию постов на стене, Гонзак спустился вниз. Как только капитан снова явился в штаб, полковник сказал ему, показывая на карту, где карандашом он сам только что нарисовал стрелки планируемых направлений атаки:

— Взгляните сюда, мсье. Вот что мы сделаем. Ударим сразу по центру и по флангам.

— Великолепный план! — воскликнул капитан, хотя в душе не считал так.

Атака по склонам холма без закрепления на вершине возвышенности и в обход нее сулила серьезные потери от огня противника с вершины. Если, конечно, противник не дурак и выставит там хороших стрелков в достаточном количестве. А, судя по безуспешной попытке взять эту вершину, предпринятой недавно французскими егерями, противник дураком отнюдь не был. Но, сомневаться в полководческом таланте своего командира капитан Гонзак не рисковал. В конце концов, Верьен считался весьма опытным и заслуженным офицером. Потому Гонзак и высказал одобрение.

— Ну, раз возражений у вас нет, капитан, то соберите офицеров в штаб на совещание. Нам нужно проработать все детали прямо сейчас, чтобы подготовить атаку на рассвете, — сказал полковник.

Глава 19

Убедив князя Андрея, что внезапная кавалерийская атака обеспечит победу, Дорохов делал ставку на то, что драгуны, составляющие костяк кавалерии отряда, смогут ударить стремительно и смертельно. Поскольку французы будут застигнуты врасплох в своем лагере. Одно дело, когда кавалерии противостоит пехота, построенная в плотное каре, или вражеская кавалерия, готовая к бою. Но, совсем другое дело, если большинство вражеских егерей, которые могут сражаться и в пехотном каре, и верхом, отдыхает возле костров, ничего не подозревая.

И, при таком раскладе, если обеспечить внезапность, то драгуны смогут нанести противнику ужасный урон, выметнувшись с тыла и врубившись прямо в центр французского бивака. Даже если враги сумеют оказать какое-то сопротивление, то оно будет разрозненным. И остановить атаку французы не смогут. На это поручик и рассчитывал, когда вел за собой конный отряд по узкой тропе, идущей в обход соседнего холма и выходящей к реке за монастырем.

Тропинка в распадке была не только узкой, но и скользкой. И, хотя Федор строго приказал драгунам не разговаривать и не шуметь, но, они все равно иногда ругались, чертыхаясь, когда скользили на мерзлых камнях. Лошади, которых вели в поводу друг за другом, тоже иногда ржали. Раздавались и иные звуки, вроде стука железных подков по камням, позвякивания недостаточно хорошо закрепленного оружия или скрипа кожаных ремней и сапог, задубевших на морозе. Конный полуэскадрон не мог двигаться совсем бесшумно.

К счастью, все звуки сносил в сторону ветер, дующий со стороны монастыря, занятого противником. И потому опасность, что враги услышат приближение конного отряда заранее, почти отсутствовала. А Федор Дорохов думал в тот момент о том, что при внезапной атаке на лагерь даже численное преимущество противника роли не сыграет. Просто потому, что французы не успеют задействовать в обороне все свои возможности. Если все пройдет хорошо, то многие егеря, которые сейчас спят, даже оружие схватить не успеют, как будут затоптаны лошадьми драгун.

Наконец, первые кони сводного полуэскадрона вышли на небольшую каменистую природную площадку за речным мысом. Но, она все-таки оказалась недостаточно большой, чтобы вместить больше сорока всадников. Ведь, помимо драгун, сюда двигались и рубаки Степана Коротаева, которые прикрывали арьергард, и разведчики Дорохова, которые прибыли сюда самыми первыми, опередив отряд, поскольку являлись его авангардом. В задачу разведчиков входило проверить, все ли тихо на предполагаемом направлении атаки. И они проверили, доложив поручику, что в лагере французов по-прежнему все спокойно. Там все еще горят костры, разожженные возле внутренней стороны монастырских стен, егеря спят возле них, а того караула возле мыса, который устранили разведчики вместе с самим Дороховым больше часа назад, французы до сих пор не хватились.

Почти все было готово для начала атаки. Вот только, на месте сбора оказалось слишком тесно. Одновременно на каменистой площадке в месте, куда выходил к реке между скал распадок, бывший руслом маленького ручейка, скованного льдом, нормально помещались не более пятнадцати всадников. Потому начиналась сутолока. И, чтобы предотвратить ее, поручик приказал вахмистру Ширяеву остановить пока караван на тропе. Тем же пятнадцати всадникам, которые все-таки поместились на том рубеже атаки, который определил Дорохов, он скомандовал готовиться к бою.

Поручик понимал, что ошибся в размерах площадки, первоначально решив, что всадников на ней поместится гораздо больше. Но, теперь отступать было уже нельзя. Двинуться назад они не могли, поскольку на узкой тропе, зажатой с двух сторон скалами, лошади едва ли имели возможность развернуться. Да и нельзя упускать благоприятный момент для атаки. И потому поручик распорядился атаковать тремя группами по 15 всадников, которые должны были вылетать из-за скалы речного мыса друг за другом по мере выдвижения с тропы на площадку возле речки.

Мороз сковал воду в реке, но лед, подтаявший в недавнюю оттепель, все еще оставался опасно тонким. И потому Дорохов не рискнул пустить лошадей по нему. Из-за этого решения поручика кавалеристам ради того, чтобы вырваться на простор и понестись в атаку, приходилось сперва просачиваться сквозь узость между скалой мыса и рекой, где могли проехать в ряд не более трех всадников. Ветер снова разогнал тучи, и при луне Федор еще раз внимательно осмотрел свое воинство, не забыв взглянуть и на трофейные карманные часы. Время начала атаки было согласовано с князем Андреем. И в этот момент возле заброшенного рудника солдаты должны были устроить стрельбу для отвлечения внимания неприятеля. Как только подошло время, поручик вскочил в седло своего коня по кличке Гарсон, скомандовав негромко, но четко:

— По коням! В колонну по два становись! Рысью марш!

И полтора десятка всадников, возглавляемых самим Дороховым, выскочили из-за скалы по двое в ряд. Семь рядов первой атакующей группы последовали за командиром. И, как только они выметнулись из-за мыса, проехав мимо места, где, припорошенные свежим снежком, лежали в замерзшем ивняке двое егерей французского караула, убитых разведчиками с помощью ножей, со стороны рудника послышались первые выстрелы. И Дорохов, отметив про себя, что правильно рассчитал время, крикнул драгунам:

— Стройся во фронт!

Отчего всадники, почти не снижая скорости аллюра, развернулись из колонны в шеренгу, быстро перестраиваясь в линию на скаку и снова ускоряясь уже галопом, повинуясь новой команде офицера. Какую-то четверть версты, отделяющую скалистый мыс у реки от французского бивака в монастыре, лошади проскакали буквально за пару минут. Гарсон под Федором словно бы летел по каменистой площадке, припорошенной снегом. Конь мощно выбрасывал свои длинные жилистые задние ноги вперед под собственное тело, а потом, отталкиваясь ими от земли, делал стремительный рывок, вытягиваясь всем телом и ударяя в землю передними копытами. Снова и снова повторяя эти движения, Гарсон вынес своего седока прямо в центр вражеского лагеря.

В результате бешеной скачки Дорохов оказался возле центрального круга костров, разожженных вокруг развалин монастырской церквушки. Здесь французские егеря не спали, а стояли с оружием в караулах. Их было человек десять, целое отделение. И они охраняли большую палатку, солидный парусиновый шатер, над которым торчала труба походной печки. Но, когда отряд Дорохова поскакал в атаку, эти егеря смотрели в другую сторону, туда, где начали греметь вдали выстрелы возле каменоломни.

Там поднялась настоящая канонада. Но, Дорохов не обращал на это обстоятельство никакого внимания. Он знал, что князь Андрей придумал новую военную хитрость. Вытащив из обоза все трофейные ружья, которых набралось там достаточно много, ротмистр приказал зарядить их и раздать каждому солдату по три ствола, чтобы произвести гораздо больше выстрелов, и чтобы неприятелю показалось, словно весь отряд выдвинулся среди ночи атаковать в сторону монастыря.

Хитрость удалась. Плотная стрельба отвлекла внимание, заглушила другие звуки. И все французы вытянули шеи в ту сторону. Лишь в последний момент, когда первая волна драгун уже подлетела с противоположной стороны почти вплотную, заставляя своих коней перескакивать через неровную бугристую линию высотой в пару вершков, оставшуюся от разобранной монастырской стены, караульные на постах в центре наконец-то развернулись и стали стрелять.

Расстояние между всадниками и объектами их атаки к этому моменту сократилось настолько, что промазать для опытного стрелка, какими французские егеря, несомненно, являлись, представлялось маловероятным. Они уже не успевали хорошо прицеливаться, но их пули все равно разили всадников и их лошадей. Слева и справа от Дорохова две лошади, получив попадания, на всем скаку кувырнулись вперед, с хрустом ломая кости, роняя седоков и сбивая своими телами нескольких стрелков. А в остальных егерей, сгрудившихся по центру, драгуны, оставшиеся в седлах, разрядили пистолеты почти в упор, не оставив французским стрелкам шансов для сопротивления с помощью штыков, примкнутых к их карабинам.

Убитые лошади, падая прямо в костры на всем скаку, вышибли и выметнули из огня большие снопы искр вместе с горящими головнями, красными от жара, которые, разлетевшись, быстро подожгли большой походный шатер в нескольких местах. И из него, словно крысы с тонущего корабля, тут же повыскакивали французские офицеры. Звуки выстрелов, предсмертное ржание подстреленных лошадей и крики раненых людей в самом центре бивуака застали их врасплох. Во всяком случае, офицеры растерянно озирались. Кто-то из них держал в руке карандаш, кто-то — деревянную линейку, кто-то — гусиное перо, измазанное в чернилах, кто-то — циркуль, а один, лысоватый и полноватый субъект в погонах полковника, удивленно глазел сквозь пенсне прямо на Дорохова. И рука его даже не дернулась к сабле, висящей на боку в ножнах.

«Черт возьми! Да мы, похоже, прорвались прямо к их штабу!» — подумал поручик. И он немедленно воспользовался создавшейся ситуацией, остановив коня. Направив свой второй еще неразряженный пистолет на полковника, Федор громко прокричал по-французски:

— Прикажите сдаваться! Или мы перебьем всех вас на месте!

Дорохов был не один, с разных сторон к нему подскакали его разведчики, вооруженные до зубов и готовые порвать любого врага за своего командира. В этот момент вторая волна кавалерийской атаки, состоящая еще из пятнадцати всадников, влетела на территорию монастыря. Там командовал вахмистр Кирилл Ширяев. И его драгуны накинулись на уже проснувшихся от выстрелов, но все еще полусонных егерей возле костров, горящих по внутреннему периметру трех уцелевших стен, истребляя их пистолетными выстрелами, давя конями и рубая саблями. А за второй волной атакующих летела и третья, которой командовал Степан Коротаев, сходу атакуя на противоположном фланге.

Кони ржали, раненые орали от боли, драгуны ругались матом, повсюду внутри полуразрушенного монастыря сабли звенели о штыки, а сверху со стен щелкали выстрелы. К счастью, стрелков, засевших там, оказалось немного. Да и стрелять в сторону собственных офицеров в неверном свете костров они не рисковали. Потому Дорохов пленил без труда весь штаб французского полка почти в полном составе. Все те пятеро офицеров, которые к этому моменту собрались на совещание у полковника в штабной палатке, попали в плен. И командиру полка конных егерей под дулом пистолета не оставалось ничего иного, как только прокричать своим воинам:

— Не стреляйте, мы сдаемся! Приказываю всем сдаться!

Анри Верьен в этот момент, увидев дуло пистолета прямо перед собой, а также яростные глаза человека, державшего оружие, в которых отражался огонь костров, почему-то очень сильно захотел жить, понимая, что человек этот выстрелит. И рука у него не дрогнет, потому что такие страшные глаза могли быть только у убийцы, который причинял смерть много раз. Хотя полковник никогда прежде не считал себя трусом, но, очутившись в подобной ситуации, застигнутый врасплох противником, неожиданно ворвавшимся в центр лагеря, он испытал самый настоящий страх. И липкий холодный пот заструился у него по спине.

Верьен совсем не ожидал от противника подобных дерзких действий. Ему никто не докладывал, что у русского блуждающего отряда есть еще и настоящая кавалерия. Разведчиками сообщалось в штаб лишь о стрелках русского гвардейского Семеновского полка и об остатках австрийского пехотного Моравского полка, которые примкнули к этим русским. Но, правда оказалась значительно хуже. На внезапную кавалерийскую атаку русских драгун со стороны тыла, да еще и ночью, полковник Верьен никак не рассчитывал.

Глава 20

Как только поручик и майор отправились выполнять мои приказы, я тоже не стал терять времени. Отогнав от себя навязчивые мысли о баронессе фон Шварценберг, я прошел к кострам нашего бивака, приказав стрелкам Семеновского полка прервать отдых и вооружаться. Они уже отдохнули несколько часов после дневного марша. И наступило время задействовать их в предстоящем деле.

Все солдаты-гвардейцы были хорошо вымуштрованными пехотинцами русской армии, очень уважающими воинскую дисциплину. Среди них не имелось ни одного новобранца, лишь опытные старослужащие, тянувшие служебную лямку более пяти лет. Каждый из них гордился, что стал гвардейцем. Ведь после службы в гвардии перед любым из семеновцев открывались перспективы сделать карьеру. Для них работали те самые «социальные лифты», про которые столько говорилось у нас в двадцать первом веке. И человек с низов, пройдя гвардейскую службу, имел возможность вознестись достаточно высоко по карьерной лестнице, потому что из ветеранов подобных полков с большой охотой набирали полицмейстеров, пограничников, таможенников, станционных смотрителей и прочих ответственных служивых людей гражданских, но полувоенных по своей сути, государевых служб.

Мне же, как офицеру, руководить подобным личным составом, дисциплинированным и беспрекословно выполняющим любые команды начальства без всякого брюзжания, было значительно проще, чем старослужащими бойцами-контрактниками двадцать первого века, каждый из которых, прежде всего, считал себя личностью, имея по всем темам свое собственное мнение и глядя на командиров с некоторой иронией. Здесь же, в 1805 году, личность солдата безжалостно подавлялась жесткой системой муштры, а потому приоритеты у каждого из гвардейцев были очень простыми: за веру, царя и Отечество они готовились умереть в бою достойно. По этой причине они относились ко всем вопросам воинской подготовки очень серьезно, отлично понимая, что от правильности действий зависели их жизни и достижение победы в бою.

Когда я поднял их в ночи, приказав вооружиться дополнительными ружьями, никто из семеновцев даже не показал вида, что удивлен. Расхватав трофейное оружие из обоза, отобранное у французских вольтижеров, у фуражиров и у гусар, каждый из стрелков-семеновцев вооружился дополнительно парой стволов. Почистив и зарядив лишние ружья, солдаты по моему приказу выдвинулись на позиции. На дороге, ведущей к чумному монастырю, они затаились возле телег, приготовившись к стрельбе.

Я же находился рядом, при свете луны глядя на круглый белый циферблат трофейного «Брегета» с черными стрелками, указывавшими на крупные римские цифры. В условленное время, согласованное с Дороховым для начала атаки, я отдал приказ открыть огонь. Предстояло произвести впечатление на противника, отвлекая его внимание от выдвижения нашей кавалерии. Но, это не было пустой имитацией и тратой боеприпасов в воздух. Семеновцы давали залпы, выполняя конкретную боевую задачу уничтожить передовые посты вражеских егерей, слишком сильно выдвинувшиеся в нашу сторону под покровом темноты. И огонь наших стрелков позволил решить ее.

При свете луны, которая вновь появилась на небе, как только ветер проредил облака, французские егеря, попав под плотный огонь семеновцев, частично полегли, а остальные бежали подальше, отстреливаясь из своих штуцеров с безопасного расстояния, как им казалось. Вот только, застрельщики майора Вильгельма фон Бройнера не давали им возможности спокойно отсидеться. Метко стреляя из австрийских «штуценов», которые не уступали французским примитивным винтовкам ни в дальности стрельбы, ни в разбросе при попаданиях, австрийские стрелки отогнали оставшихся егерей еще дальше, вынудив их отступить почти к самому монастырю.

Тем временем, атака нашей кавалерии на центр вражеского лагеря стремительно развивалась. Из полуразрушенного монастыря слышалась беспорядочная стрельба. А французские егеря, уже полностью бросив свои передовые позиции, бежали к самому монастырю. И я приказал семеновцам их преследовать, чтобы связывать боем и дальше, не давая егерям передового отряда прийти на помощь тем французам, которые дрались с полуэскадроном Дорохова, ворвавшимся внутрь монастырских развалин.

Оставив австрийского майора с его стрелками защищать подходы к нашему биваку, усилив остатки батальона австрийцев моравскими добровольцами, я сам пошел вместе с гвардейцами атаковать в пешем строю. Ехать на лошади в этом случае было очень опасно, поскольку верхом я, как одинокий всадник, выделялся бы при лунном свете слишком сильно. А я не собирался подставляться и представлять собой заметную и очень желаемую цель для вражеских метких стрелков. Не дождутся.

Я прекрасно знал и всегда помнил, что офицеров противника старались выбивать в первую очередь. Так было во всех войнах и в любые времена. Ведь именно офицеры обеспечивают руководство военными действиями. А победы или поражения во многом зависят от степени их компетентности и решительности, а не только от удачных или неудачных обстоятельств. Конечно, есть и иные факторы, способствующие или препятствующие победам и поражениям на поле боя, например, наличие вооружения, выучка солдат, снабжение боеприпасами, численность личного состава, задействованного в войсковой операции, и тому подобное, но, устрани офицеров, и боевое управление рухнет. Принимая во внимание все эти доводы моего собственного разума, я шел по дороге в сторону монастыря, затерявшись в колонне своих солдат.

Никакой радиосвязи тут, разумеется, не имелось и в помине. Да и какая радиосвязь может быть в 1805 году, если изобретут ее только через многие десятки лет? И потому приказы отдавать в боевой обстановке я мог лишь голосом, стараясь перекрикивать звуки выстрелов. А до каждого солдата мои распоряжения доводились через унтер-офицеров, которые повторяли их во взводы и в отделения нашей семеновской полуроты. Находясь среди бойцов, обозревать все поле боя мне было затруднительно, поскольку обзор мой ограничивали солдаты высокого роста, марширующие впереди и по сторонам от меня.

В Семеновский полк низеньких не набирали, а определяли на службу в нем лишь видных и сильных парней мощного телосложения. Широкоплечие чудо-богатыри окружали меня со всех сторон, обдавая сочным запахом солдатского пота и немытых тел. К тому же, их высокие и пышные головные уборы очень мешали мне смотреть по сторонам. Ведь семеновцы позаимствовали огромные меховые медвежьи шапки у гусар элитного французского эскадрона, разгромленного нами на вырубках. Я сам позволил им это, как победителям. И потому, маршируя вместе с ними по дороге к монастырю под неприятельским ружейным огнем, обозревать происходящее я мог с некоторым трудом, вытягивая шею и крутя головой во все стороны.

Выдвинувшись от обозных телег, перегородивших по моему приказу дорогу к руднику в качестве импровизированной баррикады, наша колонна, стреляя на ходу, продвигалась вперед по узкому участку скального балкона. Справа, с южной стороны, над нами нависала скала, торчащая из склона холма, наверху которой засели австрийские стрелки, прикрывающие огнем наше выдвижение. А слева находился обрыв, высотой почти с самые высокие сосны обширного соснового бора, распростершегося внизу к северу. Дорога, идущая на восток, постепенно понижалась, сходя с обрыва и выводя нас на открытое место в низину, расположенную перед монастырем и поросшую по обеим сторонам дороги не лесом, а лишь редким и невысоким кустарником, к тому же, лишившимся зимой листьев. И спрятаться на этой пустоши, которая представляла собой замерзшее болото с дорожной насыпью посередине, было затруднительно.

Монастырь стоял над болотом на гораздо более пологом холмике, чем холм, оставшийся за нашей спиной, внутри которого располагались каменоломня и рудник. Вот только, сторона монастырской возвышенности, обращенная к болоту, выглядела более крутой, чем противоположная, тыльная, которая плавно спускалась к реке своим длинным пологим каменистым склоном, почти лишенным деревьев. Потому наши кавалеристы атаковали с той стороны, воспользовавшись отсутствием естественных препятствий. В то время, как мы, пехотинцы, вынуждены были переходить открытую низину между двух холмов под огнем противника, засевшего на невысоком, но достаточно крутом склоне, примыкающем к болоту.

В тот момент я не знал, сопутствовал ли успех нашей кавалерии, преисполнившись решимости до конца отвлекать неприятеля на себя. А французские егеря к этому времени организованно отступили со своих передовых постов возле подножья нашего холма на удобную позицию невысокого, но довольно крутого склона холма соседнего, монастырского. Оттуда французы и вели по нам прицельный огонь. Но нам, казалось, помогала сама природа, скрывая время от времени луну за облаками. А без лунного света точно целиться в нас из своих штуцеров егеря не имели возможности, что и позволило миновать открытое место без существенных потерь.

Вспышки выстрелов прорезали темноту, хотя, большинство вражеских пуль лишь свистели над головами русских гвардейцев, редко находя цели. Тем не менее, в нашей колонне уже двоих в первом ряду убило наповал, а нескольких бойцов ранило. И я приказал эвакуировать раненых обратно к руднику. Наши стрелки, конечно, тоже отвечали, стараясь стрелять по вспышкам ружейного огня противника. Но, результаты стрельбы на марше оценить было сложно.

Расстреляв заряды из лишних ружей, солдаты по моему приказу оставляли их прямо на дороге, чтобы не обременять себя дополнительной ношей. Поскольку эти ружья, висящие на ремнях за спиной, излишне отягощая каждого бойца, обязательно помешают, если дело дойдет до рукопашного боя. Когда придется орудовать штыками, каждый солдат обязан действовать ловко, и его движения не должны быть скованны лишними длинномерными предметами. Ведь любое здешнее ружье, выстрелив, становится до следующей перезарядки, по сути, холодным оружием, наподобие увесистого копья, где в роли острого наконечника выступает штык, а противника можно бить еще и массивным деревянным прикладом.

Впрочем, штыковому бою семеновцы обучены прекрасно, как обучены они и атаковать колонной, несмотря на то, что здесь это практикуется не столь давно, лишь со второй половины прошлого XVIII века. Я помнил, что именно знаменитый Александр Васильевич Суворов официально утвердил в русской армии новые тактические приемы: колонны и рассыпной строй. А заветы Суворова я усвоил хорошо, поскольку с детства интересовался жизнью и деятельностью этого замечательного русского полководца, много про него прочитав. И сейчас мне очень пригодились все наставления мудрого генералиссимуса.

Сделавшись попаданцем и офицером русской армии образца 1805 года, я получил уникальную возможность опробовать суворовские методы ведения боевых действий на практике, разумеется, добавляя к суворовской методике все лучшее из наставлений Клаузевица и военной науки более позднего времени. С Клаузевицем я был согласен, например, в том, что любая война представляет собой инструмент достижения политических целей. Вспомнив о Суворове, я с сожалением подумал, что гений нашей военной науки умер несколько лет назад. Но, Карл Филипп фон Клаузевиц был еще молод и находился в добром здравии.

И я предположил, что надо бы мне познакомиться с этим талантливым офицером. Ведь он, насколько я помнил, только в прошлом 1804 году закончил обучение в военном институте Шарнхорста и служил в Пруссии адьютантом принца Августа. Впрочем, я, получается, заранее знал все, что этот человек сделает и напишет за свою жизнь. А, если я подружусь с Клаузевицем и как-то повлияю на него, например, привлеку его на русскую службу прямо сейчас, не дожидаясь 1812 года, когда он и сам к нам переметнется, то он может и не написать свои труды по военной теории! «Хм, интересный вопрос, конечно, влияние попаданца на отдельных исторических личностей», — подумал я.

Глава 21

Задумавшись, я не сразу заметил перемену боевой обстановки. Когда наша атакующая колонна уже почти преодолела открытую низину, приблизившись к огневому рубежу противника, французские егеря неожиданно контратаковали нас с флангов. Внезапно открыв огонь из небольших перелесков, стоящих поодаль справа и слева от дороги, они, разрядив свои карабины, вдруг бросились на нас в штыковую с двух сторон, побежав прямо через замерзшее болото. А с обрыва перед нами в нас все также стреляли егеря центральной позиции, которых наш ответный огонь, похоже, проредил весьма незначительно.

Хорошо еще, что все эти вражеские егеря были без своих лошадей, оставленных ими возле монастыря. Перед нами находился лишь передовой егерский отряд, занимавшийся разведкой наших позиций и организацией передовых постов. И они, разумеется, старались действовать скрытно, желая блокировать нас своими засадами. Потому и не поехали верхом, а пошли пешком. Впрочем, непрочный еще лед на болоте между холмами едва ли выдержал бы лошадей.

Оценив ситуацию, я прикинул, что она чем-то напоминает ту, которая сложилась в бою за Праценские высоты в Аустерлицком сражении, когда наши пошли в атаку на флангах, а французы победили, ударив в центре. И я решился повторить эту схему. Увидев при свете луны, вылезшей в очередной раз из-за облака, что склон впереди не такой уж высокий и крутой, как сначала мне показалось, и что с разбегу на него можно довольно легко взбежать, я приказал, не мешкая, штурмовать центр.

В сущности, никакого другого разумного маневра нам и не оставалось в сложившейся ситуации. Засадные группы вражеских егерей атаковали нас одновременно с двух сторон, надеясь, что мы развернемся для отражения их атак, остановившись посередине и став легкими мишенями для стрелков, засевших перед нами по фронту. Но, они не учли нашей прыти. Не собираясь ждать, когда французские егеря, перебежав от перелесков через болота справа и слева от нас, подвергнут штыковым ударам наши фланги, наша полурота побежала вперед со всех ног.

Суворов, кажется, говорил: «Там, где пройдет олень, там пройдет и русский солдат. Там, где не пройдет олень, все равно пройдет русский солдат». И, подтверждая это правило, гвардейцы-семеновцы с разбегу одолели скользкий глинистый склон высотой в полтора человеческих роста на краю замерзшего болота. Стремительным рывком мы вырвались из ловушки, подготовленной нам хитрыми егерями. И, оказавшись наверху, мои бойцы тут же вступили в рукопашную схватку с французскими стрелками, поскольку все ружья, и наши, и противника, к этому моменту оказались разряженными друг в друга, а перезаряжать их времени уже не имелось.

В лунном свете засверкали штыки. Кровь, брызгая из ран, задымилась в морозном воздухе. В ночи слышались звоны ударяющихся штыков, глухие удары ружейными прикладами, крики боли и ругательства. Уже через полминуты мне стало понятно, что наши здоровенные семеновцы быстро берут верх над щуплыми французами в рукопашной схватке. Восторг и ярость боя наполнили меня. В моих руках тоже было пехотное ружье со штыком. И я орудовал им не хуже других бойцов, протыкая тела противников и ударяя с размаху прикладом по их головам.

А когда штык моего ружья слишком сильно застрял у кого-то из французов между ребер, я разрядил во врагов оба своих пистолета, которые всегда держал при себе про запас, а потом выхватил из ножен саблю. Впрочем, на этом участке схватка уже закончилась. Егеря, похоже, не ожидали от нас подобного натиска. Мы удивили их своим дерзким стремительным штурмом. И они умирали один за другим, не в силах организовать серьезное противодействие русским гвардейцам в ближнем бою. Впрочем, егерей на центральной позиции находилось не так много. Потом мы насчитали там всего лишь два десятка трупов.

Со стрелками на берегу болота мы разобрались быстро. Но, еще оставались те две вражеские засадные группы, которые попытались атаковать нас с флангов. Впрочем, они не учли, что нам гораздо ближе до берега болота, чем им до нас. Потому они только и успели, что добежать до того места, откуда мы побежали на штурм, когда мы, разделавшись уже с противником на склоне болотного берега, развернулись и приготовились их встретить достойно, перезаряжая ружья.

Позиция у нас теперь была значительно лучше. Да и численного преимущества у егерей не осталось. В обеих их атакующих группах, которые соединились на дороге посреди болота, навскидку, осталось человек тридцать. Оказавшись при лунном свете отличными мишенями посреди замерзшей болотной пустоши, припорошенной свежим снегом, егеря попытались рассыпаться цепью, чтобы рассредоточиться, понимая, что повторить наш наскок на мерзлый склон болотного берега у них не выйдет, потому что, готовые к этому, мы легко сбросим их вниз. У них уже не осталось шансов победить.

К тому же, получалось, что мы отрезали егерям отступление к монастырю. Ведь наша позиция теперь находилась между монастырем и болотом. И я переживал, как бы в этих условиях не пропустить удар с тыла от монастыря. Но, в стороне древней монашеской обители, торчащей позади за нашими спинами за молодым невысоким лесочком, в который превратилось заброшенное монастырское кладбище, все было спокойно. Более того, со стороны монастыря прекратились и выстрелы, которые грохотали там, пока мы вели бой с егерями. И это могло означать одно из двух: либо наша кавалерия захватила монастырь, либо потерпела поражение.

Но, тут на дороге, которая шла от монастыря, огибая кладбище и выходя к болоту, показались силуэты всадников. Это оказались наши драгуны, которых вел вахмистр Кирилл Ширяев. Спешившись возле меня, он сразу доложил обстановку. И я закричал французам:

— Сдавайтесь в плен! Так приказал ваш полковник! Весь штаб вашего полка уже сдался, а ваш лагерь в монастыре разгромлен нашей кавалерией!

И вражеские егеря, услышав такое и увидев на нашей стороне подмогу из драгун, прибывшую именно со стороны французского бивака, начали складывать оружие. Погибать, когда командование уже сдалось, они не видели смысла. Наша победа была полной. И вскоре я уже въезжал на коне, которого уступил мне вахмистр Ширяев, в старинный монастырь.

С высоты седла при свете луны и костров, зажженных внутри и снаружи древней обители, я рассматривал сохранившиеся три монастырских стены, две мрачные башни по углам на фасадной стороне, въездную арку, лишенную ворот, остатки монастырской церквушки и еще каких-то сооружений в просторном дворе. Повсюду лежали трупы французов, бродили лошади, валялось оружие, а в воздухе пахло порохом, кровью, дымом от костров, лошадьми и дерьмом. Тем не менее, меня наполняла радость, что, несмотря на все трудности, нам удалось победить неприятеля, значительно превосходящего нас числом. Не даром Суворов говорил, что побеждать нужно не числом, а умением. И мы на этот раз сумели сделать именно так.

Конечно, сыграла роль внезапность нападения наших кавалеристов на вражеский лагерь с тыла. Как и то, что семеновцы не дали возможности французским егерям передового отряда прийти на помощь своему штабу, связав их боем. Впрочем, чего там скромничать? Заслуга в победе была, в первую очередь, офицеров, спланировавших операцию. Дорохов предложил дерзкий план ночной атаки неприятеля с неожиданной стороны, а я поддержал его предложение, организовав удар пехотной полуроты с противоположного направления.

Завидев меня, поручик сразу поехал навстречу, доложив о своей победе. Не получив ни единой царапины в бою, Федор выглядел очень довольным и все еще не слезал с седла, объезжая захваченный монастырь на своем Гарсоне и всюду давая указания по праву командира-победителя. Нашим воинам он сразу же поручил конвоировать пленных французов. И теперь под вооруженным конвоем пленные французские солдаты убирали трупы своих товарищей, павших в бою, с монастырского двора. Живые относили мертвецов к монашескому кладбищу, чтобы похоронить утром. Недалеко от покойников, раздетых и сложенных в длинный ряд, пленные французские егеря зажигали костры, чтобы прогреть мерзлую землю, в которой на рассвете им предстояло вырыть могилы. А другая команда, состоящая из трех десятков егерей, которых мы пленили на болоте, занялась заготовкой дров под конвоем семеновцев.

Федор Дорохов сообщил мне, что наши кавалеристы, напав на вражеский бивак, поубивали, застав врасплох, почти полсотни французов. Еще почти три десятка французских егерей были ранены. Их вместе с другими пленными, с офицерами, которые, конечно, не участвовали в уборке трупов, наши загнали в монастырские башни с провалившимися перекрытиями, устроив внутри них костры, чтобы пленники не замерзли. Обе башни по распоряжению поручика хорошо охранялись, так что угроза, что пленные сбегут, практически отсутствовала.

Меня удивило, что среди всего этого разгрома, учиненного нами французскому полку, между костров совершенно свободно разгуливает полноватый и лысоватый французский полковник. Впрочем, этот человек выглядел растерянным и не опасным. К тому же, его повсюду сопровождали двое наших конвойных с ружьями. Оказалось, что Дорохов проявил великодушие, оставив командира вражеского полка на свободе, лишь разоружив и приставив к нему охрану.

— Полюбуйтесь, ротмистр, это полковник Анри Верьен, командир полка конных егерей, который мы только что разгромили, захватив старших офицеров и даже их полковой штандарт, — с гордостью похвастался Дорохов своим трофеем, указывая на обгорелое знамя французского полка с древком, увенчанным бронзовым имперским орлом, спасенное из огня, поглотившего французскую штабную палатку, которое держал в руках один из наших часовых.

Похоже, француз не находил себе места от позора, постигшего его, как командующего. Он то прикладывал пенсне к своим близоруким глазам, то снимал. Свою большую черную полковничью шляпу с углами он в суматохе оставил в горящей штабной палатке, и его непокрытая лоснящаяся лысина блестела в свете костров. Промакивая платком испарину, выступающую на лбу, несмотря на мороз, французский офицер смотрел на нас с видом затравленного зверя.

— Я вам обещаю, поручик, что, как только вернусь в штаб Кутузова, сразу же напишу представление на повышение вашего звания и на орден для вас. Вы это заслужили, — сказал я вполне искренне, считая, что Федор честно заработал своим геройством поощрение и продвижение по службе.

В это время наши бойцы, не занятые в конвоировании пленных и сборе трофеев, разбивали лагерь в монастыре. Хоть он и был полуразрушенным, но все-таки три уцелевших высоких стены вполне неплохо защищали от ветра. Все русские солдаты, даже раненые, находились в приподнятом настроении, поскольку, во-первых, они победили, а во-вторых, они понимали, что теперь до городка Здешов, куда направляется отряд, осталось добираться совсем немного. Не более одного дневного перехода.

Хотя никто не доводил до сведения рядовых маршрут нашего движения, но моравские добровольцы почти сразу узнали цель похода от виконта Леопольда. И они, конечно, разболтали нашим солдатам. Языкового барьера почти не существовало, поскольку и некоторые семеновцы, и некоторые моравы вполне сносно изъяснялись по-французски, который давно уже, задолго до 1805 года, стал языком международного общения. И теперь солдаты надеялись, что там, в городке, офицеры, быть может, дадут увольнительную хоть на полдня, чтобы после тяжелого похода пройтись по кабакам и поиметь женщин.

Глядя на суету обустройства на новом месте, я приказал Дорохову:

— Поручик, отправьте гонца в наш прежний лагерь возле рудника с вестью о полной победе. И пусть с рассветом майор фон Бройнер выдвигается сюда, к монастырю, вместе со всем нашим обозом.

На что Федор кивнул, сказав мне:

— Будет сделано сию минуту, ротмистр.

Глава 22

Чтобы понаблюдать за ночным наступлением русских гвардейцев, майор Вильгельм фон Бройнер поднялся на вершину холма. Настроив свою подзорную трубу должным образом, он вглядывался при лунном свете в сторону монастыря. Он видел, как французские егеря отступили под натиском семеновцев, покинув свои передовые посты. И стрельба переместилась подальше от рудника. Но, ракурс обзора из-за деревьев, покрывающих склон возвышенности, был таким, что ничего толком понять майор не мог, наблюдая вдали лишь вспышки от выстрелов. А через какое-то время и они прекратились. И майор, не желая оставаться в неведении, спустившись со своего наблюдательного пункта, послал на разведку одного из своих унтеров с парой солдат, предоставив им хороших лошадей из запасных, оставленных при обозе.

Желая лично поинтересоваться, что же там в крытых фургонах, майор подошел к телегам и заглянул в них. А обоз у русского отряда, который князь Андрей поручил охранять моравским добровольцам, оказался набит буквально всем необходимым в походе. Там имелись продовольственные запасы, трофейное оружие и амуниция, корм для лошадей, одеяла и другие постельные принадлежности, посуда и кое-какая небольшая мебель вроде лавок, раскладных походных стульев и столиков, поставленных в крытые телеги. Возле обоза Вильгельм встретил толстого виконта Леопольда Моравского, одетого в шубу и меховую шапку. И они разговорились.

— Что-то вам не хочется спать, как я погляжу. Между тем, виконт, время позднее, — заметил майор.

— Как же возможно спать, барон, когда такие события вокруг происходят? Когда вокруг стреляют, и мы все подвергаемся опасности? К тому же, князь Андрей попросил меня проследить за сохранностью обоза, — проговорил Леопольд.

— Этот русский, вероятно, не полностью доверяет нам, австрийцам, раз предполагает, что мои солдаты могут растащить его обоз. Этого не случится. Мои люди вполне дисциплинированные, — сказал Вильгельм.

— Дело в том, что я дал слово следить за обозом не только русскому князю, но и баронессе Иржине фон Шварценберг. В этих телегах ее имущество, вывезенное из замка Гельф. Она воспользовалась моим предложением переехать оттуда в мой замок Здешов-Козел. И, поскольку именно я предложил этот маршрут, то и за сохранность ее имущества в дороге я отвечаю. Такие уж обязательства я добровольно взял на себя, как друг баронессы. И мои земляки моравские добровольцы помогают мне в этом, — объяснил виконт.

— Иными словами, вы возложили на себя обязанности начальника службы тыла? — вставил Вильгельм.

— Именно так, барон. И эту должность за мной утвердил сам князь Андрей, — кивнул Леопольд, гордо приподняв подбородок.

— Хм, а что, эта пани Иржина и вправду настоящая баронесса? Я, признаться, сначала подумал, что она маркитантка, когда сегодня обнаружил ее вместе с князем Андреем в дальней стороне каменоломни, около входа в заброшенный рудник. Она была с распущенными волосами, что не пристало благородной даме, — проговорил майор.

— Она из старинного моравского рода, — сообщил виконт.

— Вот как! А я было решил, что эта молодая особа просто выдает себя за аристократку, чтобы набить себе цену, втереться в доверие к князю и соблазнить его, — пробормотал Вильгельм.

— Вы сильно заблуждаетесь, барон. Пани Иржина принадлежит к знаменитой фамилии Краваржи. Она вдова барона Шварценберга и потому может позволить себе некоторые вольности. Но, цену себе она знает, будьте уверены. Я много лет дружил с ее покойным мужем. И, когда он умер, я, признаться, сам сватался к Иржине. Вот только, она отвергла мои ухаживания, что, впрочем, не мешает нам с ней оставаться друзьями, — сказал Леопольд Моравский.

Пока майор и виконт разговаривали, выстрелы стихли, стих и ветер. При свете луны, которая снова выкатилась из-за облаков, со скального балкона перед рудником открывался красивый ночной вид. Вокруг простирался зимний лес, окутанный мягким покрывалом снега, снова погрузившийся в тишину ночи. Лунное свечение, словно серебристая вуаль, нежно касалось свежего белого пушистого снежка, покрывшего ветви деревьев после недавнего снегопада, создавая какую-то нереальную атмосферу красивой зимней сказки.

И это располагало к умиротворению. Особенно потому, что вскоре обратно прискакали разведчики, посланные на разведку майором. Они вернулись не одни, а с гонцом, отправленным от русских из монастыря. И этот гонец принес радостное известие, что достигнута победа, и штаб французского полка конных егерей захвачен вместе с полковым штандартом.

— Прекрасные известия, виконт! Русские разгромили французов и заняли чумной монастырь! — поспешил обрадовать виконта Леопольда Моравского барон Вильгельм фон Бройнер.

— Значит, теперь путь к моему замку свободен! И завтра мы уже будем там! — обрадовался Леопольд.

А майор тут же добавил:

— Так давайте же, черт возьми, отпразднуем это событие!

— Я ничего не имею против! — воскликнул Леопольд Моравский.

Вильгельм фон Бройнер за время тяжелого похода очень устал, желая расслабиться. Постоянное напряжение ожидания боя утомило его больше, чем долгий марш и скоротечные стычки с французами. И сейчас, ощутив радость победы, он впервые за много дней отпустил свои внутренние вожжи собственной воли, которыми сам себя держал в узде все это время. Ему даже пришла в голову игривая мысль привлечь к предстоящему маленькому празднику женское общество, раз оно здесь присутствует. И он сказал Леопольду Моравскому:

— Ну так я прикажу своим денщикам накрыть стол в помещении нашего штаба. Надеюсь, у вас в обозе найдутся и выпивка, и закуска. И, если вы не против, то можно заодно и неплохо подкрепиться. Кстати, я думаю, что хорошо бы и женщин позвать. Надеюсь, вы пригласите эту вашу пани Иржину поужинать с нами и выпить за победу? И других позовите. Там же не одна Иржина. С ней и еще какие-то женщины. И они тоже, наверное, захотят присоединиться к нашему обществу. Не так ли?

— Да, пойду скажу баронессе и ее родственницам о победе над французским полком. Думаю, что они не откажутся отметить вместе с нами это славное событие небольшим ужином, — согласился виконт, улыбаясь во весь рот.

Леопольд сразу уцепился за предложение барона, поскольку очень желал наконец-то выпить. Он и без того продержался уже весь поход, не позволяя себе ничего лишнего, не прикасаясь к алкоголю, понимая, что каждый раз теряет от выпивки голову, что приводит к неожиданным и весьма печальным последствиям. После инцидента в замке Гельф, когда виконта в пьяном виде в очередной раз потянуло на подвиги, он дал себе слово больше не прикасаться к пойлу. Вот только, сейчас он осознавал, что не может уже сдерживаться. Желание выпить снова брало власть над его натурой, поглощая всю его сущность и парализуя волю.

Имелась, конечно, небольшая загвоздка. Виконт знал, что все запасы выпивки князь Андрей передал из обоза под наблюдение баронета Влада Берковского, который, заняв в отряде должность фельдшера, распределял алкоголь исключительно для нужд раненых и больше никому его не выдавал. Впрочем, Леопольд знал, что этот молодой человек, студент медицины, отец которого был каким-то мутным типом, авантюристом, купившим титул баронета в Англии, не особенно щепетилен. Да и сам он выпить не дурак. А потому виконт нашел его возле раненых и, растолкав спящего, огорошил радостной новостью. Правда, реакция баронета оказалась не столь восторженной, как ожидал Леопольд. Продрав глаза, Влад пробормотал с пессимизмом в голосе:

— И что же? Ну победили русские один французский полк. А что дальше? Или это последний полк у Наполеона? Боюсь, что французы все равно найдут и раздавят нас. И праздновать пока нечего.

Виконт сказал ему, желая подбодрить:

— Не раздавят. Уже завтра мы будем под защитой стен моего замка. Чумной монастырь — это последнее препятствие на пути нашего отряда. А Здешов-Козел — это добротная и надежная крепость, которую так и не смогли взять враги во время всех прошлых войн. Так что не вижу причин, чтобы нам не отпраздновать победу прямо сейчас. Тем более, что у вас тут припрятаны пара бочонков с хорошим бренди.

— Так это же для раненых! — воскликнул молодой фельдшер.

— Я думаю, что и для здоровых сгодится, — подмигнул Владу виконт.

— Ну, если только немножко отольем… — протянул баронет.

А в это время мысли о выпивке заметались и в его сознании. С одной стороны, он прекрасно понимал, что князь Андрей не одобрит подобного. Но, с другой стороны, Влад ничего не мог с собой поделать. Соблазн оказался слишком велик. А виконт Леопольд выступал в роли искусителя. Конечно, Влад помнил, что в прошлый раз, когда они вместе напились в замке у пани Иржины, ничем хорошим это не закончилось. Воспоминание о преступлении, совершенном в пьяном виде совместно с виконтом, жгло душу, словно раскаленный уголь, но сделать с собой Влад ничего не мог, замечая, как слабеет воля, стоит только подумать о том, чтобы снова приложиться к выпивке.

Как только баронет сдался, выделив для предстоящего празднования половину бочонка бренди, предназначенного на нужды раненых, виконт Леопольд пошел звать на ужин баронессу и ее родственниц. Беженки расположились в глубине каменоломни. Солдаты расставили палатки для них в дальнем зале за водопадом. Перед палатками горели костры, возле которых все время дежурили по очереди служанки и слуги, вывезенные из Гельфа, постоянно поддерживая пламя, согревающее обширное подземное помещение, и охраняя покой своей госпожи. Пожилой Януш, несмотря на позднее время, не спал, сидя у костра и внимательно за всем приглядывая. И Леопольд Моравский попросил его передать хозяйке, что состоялась победа, и по этому поводу все аристократы, то есть барон, баронет и виконт, решили устроить небольшой праздник, на который и приглашают дам.

Эта женщина отвергла его, не оставив ему шансов на близость. Они решили остаться просто друзьями. Но, в сердце виконта до сих пор жила любовь к ней. И в нем бушевала настоящая буря чувств, когда он думал о баронессе — о ее грации, о том, как свет ее улыбки способен осветить даже самые темные уголки его собственной души. Каждый взгляд на нее наполнял сердце Леопольда теплом, но одновременно и невыносимой тоской. Он понимал, что Иржина — воплощение утонченности и величия, а он — всего лишь некрасивый усатый толстяк, чье существование и прагматичный взгляд на вещи не имеют ничего общего с ее возвышенным внутренним миром.

Каждое мгновение, проведенное рядом с баронессой, становилось для виконта настоящей пыткой, но пыткой сладостной. Он видел, как Иржина окружена восхищением князя Андрея, как русский князь оказывает ей знаки внимания. Он даже подозревал, что между ними установились уже самые близкие отношения. Хотя ни князь, ни баронесса этого не афишировали, но, Леопольд чувствовал, что Иржина уже окончательно выбрала другого мужчину. Вот только виконт не находил в себе сил сопротивляться подобному сопернику, решив для себя, что, если Иржина остановила свой выбор на князе Андрее, значит, он более достойный кандидат в ее глазах, чем он сам.

Леопольд ничего не мог поделать с выбором молодой вдовы, которую продолжал любить. И оттого ему хотелось напиться еще больше. И он, конечно, не знал, согласится ли баронесса составить ему компанию в этот вечер. Но, он по-прежнему надеялся, что Иржина все-таки присоединится к их мужскому обществу и празднованию победы, которую, опять же, сделал возможной именно князь Андрей и его русские солдаты. Потому Леопольд Моравский сказал Янушу:

— Передайте баронессе, что князь Андрей одержал славную победу. И мы ждем ее вместе с родственницами к праздничному ужину в нашем штабе.

Глава 23

Ветер очистил небо от облаков, и далекие огоньки звезд засверкали в вышине, а луна медленно, но верно уходила за горизонт. Если смотреть наверх, то казалось, что время остановилось, что я никогда и не проваливался никуда сквозь века своим сознанием, а нахожусь в привычных окрестностях дачи моего деда в Токсово под Питером, где часто проходили мои зимние каникулы. Но тут, вокруг руин чумного монастыря, разумеется, царила совсем иная атмосфера. Заснеженный зимний лес и монастырские развалины создавали уникальное сочетание, в котором, казалось, переплелись дикая природа и человеческая история, создавая ощущение нереальности происходящего. Тем не менее, наш новый бивак среди руин был совершенно реален.

Усталые и измотанные после трудного дня, долгого перехода и недавнего сражения, наши кавалеристы располагались на ночлег возле костров. Старые каменные стены, покрытые инеем, все еще надежно защищали от ветра. А костры, зажженные под стенами, создавали тепловую завесу, достаточную для того, чтобы драгуны могли устраиваться для сна между стеной и кострами. Руины чумного монастыря, считающегося проклятым местом, в котором когда-то умерли все монахи обители, сделались на эту ночь временным домом для нас, одержавших победу над двумя французскими эскадронами конных егерей.

Трофейные лошади, которых мы захватили еще около двух сотен, стояли стреноженными вдоль стен снаружи. Кони шумно дышали, выпуская пар из ноздрей, а их мускулистые тела дрожали от холода на морозе, который усилился, как только после снегопада снова установилась ясная погода. Я приказал дежурным наблюдать за животными, чувствуя, что они не только замерзли, но и очень хотят есть. Я отдал распоряжения и о том, чтобы о лошадях позаботились должным образом. И французские пленные, приданные в помощь нашим дежурным унтерам и конвойным командам, не спали. Под конвоем они по-прежнему носили из леса дрова и разжигали костры для обогрева коней, а также доставляли деревянными ведрами воду от реки, чтобы напоить лошадок. А вот корма для животных уже почти не имелось, потому что свой фуражный обоз французы оставили в Вестине. И скромные запасы овса, взятые конными егерями с собой в поход, исчерпались. По словам полковника Анри Верьена, обоз должен был прибыть из ближайшего городка к монастырю лишь к десяти часам утра.

Закончив обход лагеря и выдав все необходимые указания, мы с Дороховым сидели около костра внутри одного из разрушенных зданий монастыря, где крыша давно обрушилась, и потому вместо кровли над нами было звездное небо. А всполохи пламени костра отбрасывали длинные тени, которые плясали по старым стенам причудливыми узорами, напоминающими танцы призраков, живущих в развалинах со времен чумы, если, конечно, верить местным моравским преданиям. Возле небольшого костра мы с Дороховым допрашивали пленных офицеров, пытаясь выяснить дислокацию противника и вражеские планы по поводу нас.

Французские офицеры сидели у костров под охраной внутри башен. И конвоиры приводили их к нам по одному. Лица пленных французов выражали смесь страха и недоумения. И мы с Дороховым не чувствовали к ним ненависти. Ведь, в сущности, они были такими же солдатами своего императора, как и мы — своего. Они выполняли приказы, чтобы победить нас, а мы старались победить их. На войне, как на войне. Если не побеждаешь ты, значит, побеждают тебя. И каждый из нас, служивых людей, знал, что на кону стоит не только жизнь, но и честь.

— Что будем делать с ними? — спросил меня Дорохов, указывая на пленников, когда наши солдаты увели очередного французского офицера обратно в башню после допроса, а следующего еще не привели.

Взгляд у поручика был жестким и полным решимости, как всегда, но я видел в его глазах, как в его душе все же борются сомнения. Федор колебался, не понимая, какую же кару применить к пленникам, которых насчитали почти полторы сотни? Мы победили, но пока не знали, что дальше делать с таким количеством сдавшихся французов. Чем их, например, кормить?

Я ответил поручику:

— Для начала закончим допрос офицеров. Необходимо использовать их всех, чтобы узнать побольше о силах и планах противника. А утром наших пленных я предлагаю отпустить. Пока они дойдут пешком до Вестина, мы уже доберемся до Здешова.

Дорохов не слишком обрадовался моему предложению, проговорив угрюмо:

— Была бы моя воля, ротмистр, я умертвил бы всех проклятых лягушатников. Даже пули не стал бы на них тратить. Приказал бы своим солдатам переколоть французов штыками. Вот отпустим мы их безоружных, а им опять выдадут ружья. И они снова пойдут на нас. Так что, надо бы по здравомыслию уничтожить пленных супостатов. Но, я же понимаю, что тогда непоправимо пострадает наша офицерская честь. Нас сочтут преступниками, убившими безоружных. Потому соглашусь с вашим решением беспрекословно. Оно единственно правильное, если учитывать наличие у нас чести. А честь у нас, разумеется, есть.

Выслушав мнение храброго поручика, я невольно вспомнил о том, как быстро меняется судьба на войне. Мы с Дороховым, как русские офицеры, являлись лишь маленькими винтиками огромного и страшного военного механизма. И в нынешнем положении, отколовшиеся от своей армии и лишенные указаний из штаба, именно мы решали, кому жить, а кому умереть. В этом конкретном месте мы имели возможность распоряжаться судьбами людей, словно боги. И каждое наше решение могло изменить ход событий. В тот момент среди руин монастыря я ощутил всю тяжесть ответственности офицера за судьбы людей. И не только своих солдат, но и солдат противника, оказавшихся у нас в плену.

Я испытывал противоречивые чувства, по-прежнему был полон идеалов патриотизма, гордился нашей победой над французскими егерями, мечтал о скорейшем возвращении в Россию, о славе и прогрессорстве во имя развития Отечества и его превосходства над другими державами. Но, сейчас все эти благие помыслы смешивались с горечью и состраданием. До того, как приступить к допросам, я сам оказывал первую помощь раненым, перевязывая их. И, задумавшись о судьбах пленных французов, которых я видел в лагере, я почему-то, первым делом, вспоминал именно раненых, страдающих от ран, чьи лица выражали лишь боль и страх. А ведь и я сам не так давно был в подобном же положении, получив серьезную рану при Аустерлице и оказавшись в плену. И все это напоминало мне о том, что война — это не только сражения, победы, честь и слава, но, прежде всего, человеческие трагедии.

Я отчетливо понимал, что за каждым солдатом и офицером стоит своя собственная история — его семья, дом, детство, юношеская любовь, надежды и мечты. Я видел, как в глазах раненых отражалась не только ненависть к врагу, но и тоска по родным, по мирной жизни, которую они оставили. От боли многие, что наши, что французы, звали маму. От этого в моем сердце возникало чувство жалости, и, глядя в огонь костра, я начал размышлять о том, как легко судьба человека может повернуться в другую сторону. Потому что война забирает не только жизни, но и надежды, превращая многих солдат в блеклые отражения себя прежних. Почти все они, по сути, попаданцы, попавшие на войну из мирной жизни не по своей воле.

Но, костяк любой армии все же состоит из таких людей, как мы с Дороховым, воинов по собственному осознанному внутреннему выбору. А воинский долг требовал от нас быть беспощадными к врагам Отечества. И мы с поручиком старались всегда следовать этому правилу. Но, даже Дорохов хорошо понимал, что иногда необходимо все-таки сделать исключение, проявив великодушие и милосердие. Иначе можно легко перейти тонкую грань, отделяющую военную необходимость от военного преступления.

Завершив допросы французских офицеров далеко за полночь, мы с Дороховым устраивались ко сну. Я отошел, чтобы отлить, заодно любуясь пейзажем. Если пофантазировать, то заброшенная монашеская обитель, с ее обветшалыми стенами и с пустыми провалами окон в двух башнях зловещего вида, казалась хранилищем древних и страшных тайн этого места. Зимний лес вокруг руин чумного монастыря, расположенного на берегу замерзшей речки, создавал необычное ощущение уединения. Словно бы и не было вокруг никаких городов, а от человеческой цивилизации остались одни лишь эти развалины. Впечатление цивилизационного краха усиливал и разрушенный арочный мост, находящийся неподалеку. А игру теней можно, при желании, принять за пляски призраков. И, созерцая руины, мне было вполне понятно, почему моравы выдумали себе историю с неуспокоенными душами умерших, танцующими в этих развалинах до сих пор.

Идя обратно, я подумал о том, что, впрочем, все это ерунда. Чума давно из монастырских руин выветрилась. И никакие призраки в них, разумеется, не водились. Просто люди склонны сами выдумывать себе всякие страшные россказни. Средневековые суеверия еще очень сильны в этих краях. Но, цивилизация никуда и не делась. Ее представители, солдаты, грелись прямо сейчас возле костров. И снег, покрывающий землю и деревья, искрился в отсветах пламени вокруг нашего временного лагеря. А морозный ветерок приносил легкий шепот леса.

Проверив в последний раз караулы перед сном, мы с поручиком устроили себе лежанки возле костра, сложив их из свежих еловых лап, только что срубленных и принесенных денщиками из леса. Я и поручик были из тех людей, которых никогда не пугали трудности походной жизни, отсутствие удобств и холод. Костер обеспечивал нас теплом, а еловые лапы служили не только ложем, но и дополнительными одеялами. Караульные и их начальники унтер-офицеры, которые ночью менялись каждые два часа, постоянно устраивали обходы и следили за тем, чтобы костры не гасли и, в то же время, не расползались от ветра углями слишком близко к спящим.

Засыпая под ночным морозным небом, усыпанным далекими звездами, я слушал треск дров в костре и шорох ветра в руинах, погружаясь в темные глубины размышлений. В моем сознании разными потоками, подобно разным ручьям, сливающимся в единую реку, смешивались чувство долга и неуверенность в своих силах. Я вновь и вновь размышлял о предназначении своего попадания. Чаще всего думая о том, что, раз я попал именно сюда, значит, это для чего-то понадобилось Вселенной. И вряд ли мое попаданство в тело князя Андрея обусловлено простой случайностью.

Но, мысли мои в этот момент перед сном были полны противоречий. «Что значит добиться здесь успеха на службе? — задавал я себе вопрос, — служить ли ради славы, ради признания в высшем обществе, или же истинно, от всей души, отдавая себя полностью именно ради величия Родины, даже если это мое служение войдет в противоречие с правилами высшего света и понятиями самого императора?» В моем внутреннем мире разгоралась борьба между мыслями и чувствами: с одной стороны, я чувствовал, что мое попадание сюда — это некий призыв, шанс стать частью чего-то большего, чем я сам, может даже, мне выпала уникальная возможность изменить историю кардинально. А с другой стороны, в моей душе росло сомнение, не является ли это попадание простым совпадением, выработанным неким вселенским генератором случайных чисел?

Что, если Вселенная не разумна по-настоящему, а лишь представляет собой огромный бездушный компьютер, в котором человеческие души значат не более, чем все иные биты информации? И, если так, то не станут ли все мои попытки изменить этот мир к лучшему лишь самообманом, бесплодными попытками заполнить пустоту моей новой жизни? И какова тогда цена человеческой души в этой бесконечной игре Вселенной с людскими сознаниями, которые Вселенная столь легко перемещает между временами и пространствами? И работает ли этот Вселенский Компьютер в интересах абстрактного Господа Бога? Или же он работает в интересах не менее абстрактного Сатаны? Или, быть может, ни того, ни другого не существует? Что же тогда движет Вселенной, если не борьба добра со злом? Или все-таки Вселенная представляет собой бездушный механизм движения различных форм материи и больше ничего? Но, если все дело лишь в материальном бездушном компьютере космических масштабов, лишенном всякой духовной составляющей, то как же мое сознание переместилось сюда? И зачем мой разум воплотился именно здесь? У меня не имелось ответов на все эти вопросы. Так я и заснул. А проснулся неожиданно от звуков выстрелов.

Глава 24

Снаружи старого рудника уже наступила ночь, таящая в себе опасности по причине военного времени. Но, виконт Леопольд Моравский, баронет Влад Берковский и барон Вельгельм фон Бройнер, собравшись в помещении штаба, решили нарушить строгий запрет князя Андрея на употребление спиртного, чтобы отпраздновать его же победу над французами. Вот только, они собирались сделать это без него самого. В условиях военного времени, когда каждая минута могла принести новые тревоги и опасности, они мечтали о празднике, о выпивке и о женщинах, которые могли бы отвлечь их от суровой действительности войны.

Влад Берковский понимал, что он всего лишь бедный студент. А титул баронета его дед, промышляющий не совсем законной перепродажей дорогих ювелирных украшений, имеющих очень мутное и не всегда законное происхождение, купил в далекой Англии. И потому Влад не был ровней аристократам древних кровей, всегда ощущая себя в их обществе скованно. Хотя наличие титула, пусть даже такого, купленного, давало ему формальную возможность быть принятым в знатных семьях, в его сторону дворяне с длинной родословной частенько отпускали шуточки и смотрели с усмешкой. Но, он давно уже притерпелся к этому.

С некоторых пор сердце Влада было захвачено прекрасной, нежной, но недоступной Брониславой из старинного рода Краваржи, с которой он познакомился еще в детстве, потому что его отец служил в армии вместе с отцом этой девушки. Но, военная служба не принесла отцу Влада ни славы, ни богатства. Напротив, он пристрастился в армии к азартным играм, набрал долгов и разорился. Потому Влад выбрал себе иное занятие, решив изучать медицину.

Когда отец его умер, Влад возвратился из Вены в Моравию полный надежд и мечтаний. Надеясь добиться благосклонности Брониславы, он втерся в доверие к ее матушке в качестве лекаря. Лечение оказалось успешным, и потому молодой человек сделался вхожим в эту семью. И каждый раз, когда он видел Брониславу на семейных приемах, устраиваемых, обычно, ее тетей баронессой Иржиной фон Шварценберг в замке Гельф, его душа наполнялась смесью восхищения и отчаяния. Восхищался он, конечно, красотой Брониславы, которая ему очень нравилась. А вот отчаяние охватывало его всякий раз, когда думал о том, что девушке вряд ли позволят выйти замуж за столь бедного молодого человека, каким Влад являлся, распродав почти все имущество, доставшееся в наследство, лишь бы выплатить долги за отца.

Размышляя наедине с самим собой о том, как Бронислава, словно путеводная звезда, освещала его серые будни, Влад представлял, как бы они гуляли вдвоем по парку, обсуждая медицину, философию и искусство, и как ее чудесный звонкий смех, подобно божественной музыке, наполнял бы пространство вокруг. Но, реальность была жестокой: баронесса принадлежала к высшему обществу, а он — к миру, где каждую копейку приходилось считать. Вечерами он даже писал стихи, в которых пытался выразить свою любовь, страдания, тоску и нежность. Хотя, в глубине души он понимал, что его чувства, скорее всего, обречены на несбыточность.

Влад мечтал о том, что однажды наберется все-таки смелости и сделает предложение Брониславе. А ее матушка не откажет. Ведь у Брониславы осталась только матушка, а отец умер, как и у него самого. И это обстоятельство тоже сближало их. Но, страх перед отказом сковывал его, несмотря на то обстоятельство, что сама Бронислава относилась к Владу совсем неплохо, даже симпатизировала ему. Вот только, ее мать явно была препятствием к развитию их отношений. Как бы там ни было, а Влад очень обрадовался возможности снова увидеть любимую девушку на празднике, придуманном виконтом Леопольдом Моравским. За последние дни, проведенные в походе в качестве фельдшера с постоянной заботой о раненых, Влад очень устал и жаждал расслабиться в компании Брониславы.

Что же касалось Леопольда Моравского, то он надеялся, что баронесса Иржина фон Шварценберг не откажет ему и придет на праздник, идею которого предложил майор фон Бройнер. Все еще продолжая безнадежно любить баронессу, виконт чувствовал себя одиноким. Он наблюдал с тоской, как князь Андрей флиртует с баронессой, и завидовал ему. Но, в то же время, Леопольд испытывал глубокое уважение к независимости и внутренней силе Иржины. Виконт понимал, что она не была для него просто красивой женщиной — она стала для него символом всего возвышенного и недостижимого. И каждый раз, когда он думал о баронессе, в его немолодом сердце раздавался глухой стук, и пульс учащался.

Виконт задавался вопросами: «Что, если бы я был другим, сильным и жестоким? Что, если бы я был гордым и непримиримым? Что, если бы я был храбр и решился бросить вызов князю Андрею?» Но, спрашивая себя каждый раз, Леопольд осознавал, что в глубине души он слишком мягок и не способен бороться за свою любовь. И потому он продолжал любить пани Иржину издалека, оставаясь для нее другом и мечтая о том, что, быть может, когда-то однажды она разочаруется в князе Андрее, и его чувства будут оценены ею. Но, пока все это оставалось лишь в собственном воображении Леопольда Моравского.

Если виконт и баронет желали поскорее увидеть женщин за праздничным столом по причине собственных влюбленностей, то у барона Вильгельма фон Бройнера имелись совсем иные мотивы. Еще раньше, заметив особ женского пола в воинском обозе русского отряда, майор почувствовал, как в его груди вспыхнуло легкое волнение. Он был уставшим от долгих маршей и однообразной рутины ратных дней, и эти женщины, показавшиеся ему вполне доступными маркитантками, внезапно вдохнули в суровые будни майора надежду на мирные развлечения, уже позабытые и казавшиеся далекими за длинной чередой военных действий. Смех дам и их разговоры, словно музыка, звучали в ушах барона, и он не мог устоять перед искушением немного пофлиртовать.

Именно с намерением развлечься он и предложил Леопольду Моравскому устроить небольшой праздник. В голове у Вильгельма крутились легкомысленные мысли о том, как можно пошутить, втереться в доверие к дамам и, возможно, даже завести с одной из них непринужденный разговор с пикантным продолжением. Барон представлял, как его остроумие и харизма могут привлечь внимание какой-нибудь из этих женщин, что позволит дойти до близости. И он чувствовал, как уверенность наполняет его.

Однако, в глубине души, барон все-таки осознавал, что намерения его были весьма легкомысленными и даже немного эгоистичными. Он не хотел причинить никому из этих женщин страданий, тем более после того, как узнал об их благородном происхождении. Вильгельм просто искал подходящий момент, чтобы отвлечься от суровой реальности войны. В его глазах блеск игривости сочетался с тенью сомнения: сможет ли он сохранить легкость общения, не нарушив границы приличий, и не ранив чувств этих благородных особ? Обуреваемый всеми этими мыслями, с легкой ухмылкой на лице, австрийский барон и встретил женщин в своем штабе, где его денщики уже накрыли стол с разнообразными угощениями, взятыми из обоза, а также расставили запасные раскладные стулья, вытащенные из обозных фургонов.

Мужчины пригласили баронессу и ее родственниц, надеясь, что присутствие женщин добавит их празднованию атмосферу веселья и романтики. Вот только, когда бокалы наполнились бренди и вином, а веселье разгорелось, мужчины стали терять голову. Под звуки собственного смеха они начали приставать к женщинам, забывая о приличиях, о хороших манерах и о дворянской чести. Женщины, недовольные и возмущенные, пытались оттолкнуть настойчивых поклонников, но их слова терялись в хохоте пьяных мужчин.

Одна только баронесса с гордостью и достоинством, присущими ей, пыталась навести порядок, но, казалось, что мужчины стали слепы и глухи от выпивки и безудержного веселья. Внезапно, в разгаре этого безобразия, снаружи раздались выстрелы. Громкие звуки разорвали атмосферу праздника, и дежурный унтер-офицер, вбежавший в штаб, доложил майору, что в лагерь неожиданно с западного направления ворвались французские кавалеристы. В этот момент празднование, которое должно было стать отдушиной в тяжелые времена, обернулось хаосом и страхом. При звуках выстрелов и криков, раздавшихся снаружи, виконт, баронет и барон поняли, что за их легкомысленное поведение и утраченную бдительность придется теперь заплатить высокую цену.

Ситуация быстро вышла из-под контроля. Сходу смяв караулы и отодвинув телеги с дороги, французы прорвались ко входу в рудник. Стрельба уже раздавалась повсюду, и виконт с баронетом, забыв о своих притязаниях и о всяких приличиях, со всех ног бросились прятаться в глубине каменоломни вместе с женщинами, натерпевшимися унижений и преисполненными страхом за свою жизнь. Они искали укрытие внутри, в то время, как снаружи обозные повозки, наполненные запасами, были разгромлены и опустошены французами, нахлынувшими внезапно, словно страшная и неумолимая стихия.

Французские конные егеря из двух отставших эскадронов соединились между собой еще на южных рубежах своего патрулирования и, получив приказ, доставленный курьером, двигались на соединение со штабом собственного полка, расположившимся в заброшенном монастыре. И они решительно атаковали вражеский пикет, перегородивший дорогу, ведущую в том направлении. Воспользовавшись неразберихой в лагере противника и неумением быстро организовать сопротивление, егеря, не теряя времени, решительным натиском продавили оборону, состоящую из моравских добровольцев и стрелков майора фон Бройнера. Некоторые из егерей куражились, беспощадно громя обоз, а другие, тем временем, ворвались внутрь вражеского лагеря.

Французы были злыми, поскольку не успели к месту сбора в назначенное время. А задержаться в пути им пришлось из-за серьезного столкновения с пехотинцами австрийского ландштурма. Сражение получилось жарким и кровопролитным. Но конные егеря все-таки разгромили австрийское пехотное каре, пытавшееся преградить им путь на дорожном перекрестке. Правда, они и сами понесли серьезные потери, отчего от двух эскадронов остался, фактически, только один.

После стычки с австрийской пехотой, состоявшей из резервистов, конные егеря вынужденно останавливались, чтобы вытребовать в деревнях по пути телеги для размещения своих раненых, которых после боя оказалось несколько десятков, не меньше, чем убитых. Майор Жерар Жоспен, взявший на себя командование остатками двух эскадронов, не хотел бросать раненых французов на милость австрийцев. И оттого скорость движения снизилась еще больше. Потому, чтобы окончательно не подвести своего командира полка полковника Анри Верьена и успеть хотя бы к рассвету, они спешили, насколько могли, проскакав половину ночи с риском потерять лошадей, которых в темноте подстерегала опасность сломать ноги в дорожных колдобинах.

Разумеется, майор фон Бройнер, протрезвев от случившегося, сразу же попытался организовать сопротивление. Но все, что ему удалось — это не допустить прорыва французов внутрь каменоломни. Все австрийские солдаты, отдыхающие у костров во внутренних помещениях, были подняты по тревоге. Под руководством майора они сумели быстро завалить вход изнутри блоками известняка, соорудив надежную каменную баррикаду, которую французы преодолеть не могли, каждый раз отбрасываемые назад меткими ружейными залпами изнутри выработок.

Но, большего успеха добиться майор не мог. Поскольку в его распоряжении осталось слишком мало солдат. После того, как почти половину личного состава, всех австрийских стрелков и моравских добровольцев, находящихся снаружи каменоломни, перестреляли и зарубили конные французы, о том, чтобы попробовать вырваться наружу не могло быть и речи. И все, что оставалось Вильгельму фон Бройнеру, а заодно и всем остальным, запертым французами внутри старого рудника под холмом, так это попытаться продержаться до того момента, как князь Андрей придет на помощь. Вся надежда у австрийского майора в этой ситуации была исключительно на русских. Майор надеялся, что, услышав выстрелы, князь обязательно пошлет своих солдат на выручку союзникам.

Глава 25

Я проснулся в тот момент, когда звуки выстрелов внезапно прорезали тишину. Они пронзительно и резко разнеслись над лесом в предрассветном морозном воздухе. Спал я одетым. Потому, быстро вскочив со своего ложа из еловых лап, первым делам схватил оружие. Оба моих пистолета лежали рядом со мной в кобурах и были еще с вечера почищены и заряжены денщиком. Наш костер, зажженный среди руин, все еще горел. Дежурные всю ночь поддерживали огонь. А Дорохов, который спал по другую сторону костра, тоже просыпался, зевая и протирая глаза пальцами.

Прислушавшись к звукам выстрелов, я понял, что стреляют возле заброшенного рудника. И, судя по тому, что выстрелов звучало много, там случилась какая-то серьезная заварушка. Я ощутил, как мое сердце сжалось от тревоги. Мрачные предчувствия охватили меня, поскольку я понимал, что причиной стрельбы с той стороны вполне могло стать внезапное нападение французов. Но, вроде бы, майор Вильгельм фон Бройнер — вояка опытный. Он не должен был прозевать приближение неприятеля.

Пленные французские офицеры из штаба полка конных егерей сообщили во время допросов мне и Дорохову, что еще два эскадрона этого полка находятся в патрулировании значительно южнее. Вот только, полковник Анри Верьен и его штабной капитан Франсуа Гонзак, похоже, соврали. Они утверждали, что связь с этими двумя эскадронами потеряна, что они не явились на место сбора, а, следовательно, должны вернуться с патрулирования прямиком в Вестин, откуда отправлялись на боевое задание. Но, французские офицеры обманули меня. И я не усилил этой ночью посты возле рудника дополнительно, понадеявшись на бдительность австрийского майора.

Окончательно сбросив с себя сон, я приказал трубить боевую тревогу и немедленно выслать разведчиков в сторону старых выработок. Мои мысли метались, словно птицы в клетке. Я волновался из-за тех, кто остался в лагере на руднике. И больше всего меня, разумеется, волновало положение баронессы и других беженок, которые являлись самыми беззащитными в этой опасной ситуации.

Я вспоминал свою близость с баронессой. Мы с ней еще не обсуждали никакие совместные планы, не строили вместе мечты о будущем. Но, Иржина уже доверилась мне. Отправившись вместе с моим отрядом, она, безусловно, питала надежды и определенные ожидания в отношении меня, признавшись даже, что хочет сделаться моей постоянной любовницей. Теперь же, в свете этой внезапной угрозы, я вспомнил ее милый образ, представив, что она сейчас находится там, где идет бой.

И я невольно думал о том, как же она там, посередине подземных залов, окруженная хаосом и страхом? Я представлял, как Иржина могла бы испугаться, когда вокруг нее внезапно раздались выстрелы. А мысли о том, что она, возможно, окажется в плену, попав в руки врагов, заставляли мое сердце колотиться с такой силой, что казалось, оно может вырваться из груди. И мне в эту минуту приходилось признавать, что молодая вдова мне совсем даже не безразлична.

Воображение разыгралось. В моем мозгу возникали картины, полные страха и отчаяния. Мне представлялись Иржина и ее родственницы, оставшиеся без защиты, испуганные и кричащие, метавшиеся по подземелью с лицами, искаженными ужасом и безысходностью. Я мысленно рисовал себе, как они, в ожидании помощи, прятались от французов в глубине подземных залов. А французы настигали их в свете факелов и хватали, словно голодные хищники. И эти видения разрывали мою душу, наполняя меня горечью и гневом.

Стрельба все не стихала. И я понимал, что долг повелевает мне действовать немедленно. Не дожидаясь результатов разведки, я вскочил на коня и приказал готовиться к бою, решив срочно выступить в сторону рудника всеми силами, оставив в чумном монастыре лишь вооруженный конвой, необходимый для того, чтобы присматривать за пленниками. Дорохов поддержал мое решение. И вскоре мы уже выдвигались на помощь австрийцам.

Быстро составив план предстоящей военной операции, мы с поручиком опять условились нанести удары по противнику с двух сторон. Мне предстояло атаковать во главе нашей пехоты от монастыря вдоль дороги в западном направлении, прямиком в сторону каменоломен. Я должен был связать неприятеля боем. А Дорохов в это время должен был снова обогнуть соседний холм, используя тот же прием, который он недавно применил для атаки монастыря, только теперь в обратную сторону. Обогнув по широкой дуге возвышенность вдоль русла замерзшего ручья, наша кавалерия, возглавляемая Дороховым, намеревалась зайти в тыл противнику, ударив с противоположной стороны.

Пока наши кавалеристы и пехотинцы готовились к предстоящему сражению, экипируясь и проверяя оружие перед выходом, разведчики уже прискакали обратно. Они принесли дурные вести. Наш лагерь возле рудника оказался полностью занят французами, а наш обоз был разгромлен. И австрийцы, отступив внутрь выработок, отстреливались из проема, ведущего в штольни.

Судя по всему, половина защитников лагеря полегла. А те, которые отступили под холм, не предпринимали никаких попыток контратак, ограничившись пассивной обороной. И еще из донесения разведчиков следовало, что на наш лагерь у рудника напали те самые два эскадрона конных егерей, связь с которыми, якобы, была потеряна штабом полка. Получалось, что пленный полковник Анри Верьен меня обманул в том, что связь с двумя эскадронами его полка, будто бы, прервана. На самом деле, все оказалось совсем не так, раз конные егеря двигались не к Вестину, а прямиком на соединение с другими частями своего полка у чумного монастыря.

От всего этого внутри меня разрастался праведный гнев, словно в душе собирались тучи, готовые разразиться грозой ярости, которую я намеревался скоро выплеснуть в бою на противника. Одновременно у меня копилась и обида на австрийцев. Они, эти союзники, оказались не готовыми к неожиданному появлению неприятеля, не сумев организовать должный отпор французам. И я не понимал, как же так могло получиться?

Ведь рудник находился на выгодном с точки зрения обороны участке местности, который защитить было достаточно легко. Неужели же австрийцы заснули на постах, а их командир, майор фон Бройнер, не принял меры для того, чтобы поддерживать бдительность? Неужели же этот самонадеянный австрийский офицер так сплоховал? Впрочем, я вспомнил, что в его глазах читались лишь усталость и безразличие. И я не увидел в них ничего другого, кроме еще, пожалуй, презрения к окружающим и тщеславия. И вот теперь, получается, этот майор подвел всех нас!

В предрассветном сумраке зимнего леса, где снежные шапки покрывали кроны старых деревьев, а холодный ветер снова завывал, словно стая голодных волков, усилившись к концу ночи, вскоре должно было с новой силой разгореться сражение. Дорога, идущая от монастыря через заросшее лесочком кладбище, потом через замерзшее болото, и дальше, поднимаясь на холм, выводя путника к заброшенному руднику, снова сделалась полем боя, ареной столкновения русских и французов не на жизнь, а на смерть.

Гвардейцы-семеновцы двигались хорошо слаженной колонной навстречу опасности, маршируя в ногу. Солдаты накануне плотно поужинали и поспали несколько часов, и это сняло с них усталость в достаточной степени, чтобы с новыми силами опять вступить в битву с неприятелем. Вскоре наши разведчики, выдвинувшиеся вперед, напоролись на французских разведчиков. Словно тени, вражеские егеря возникали из-за деревьев, двигаясь с грацией и ловкостью, присущими только настоящим охотникам. Они хитро использовали природные укрытия, чтобы подобраться к нам поближе. Но и наши разведчики тоже оказались не лыком шиты и вовремя заметили опасность.

Впереди на флангах вспыхнули перестрелки. Это разведчики противоборствующих сторон перестреливались между собой, выдавая собственное местоположение. И семеновцы, повинуясь командам, брали ружья наизготовку. Я же чувствовал, как нарастает напряжение. Ведь моим пехотинцам предстоял бой с превосходящими силами противника, да еще и с кавалерией. А это означало жестокое противостояние, в котором выживут далеко не все.

Огонь из ружей раздавался, как гром, разрывающий тишину зимнего леса, и каждый выстрел звучал, словно вызов. Крики раненых, полные ярости и боли, смешивались с завываниями ветра, создавая новую увертюру войны, которая разносилась по всему зимнему лесу. А следом за вражескими разведчиками, которые пробирались пешком в сторону монастыря, на нас двинулись и основные силы конных егерей, выметнувшись в атаку со стороны старых выработок.

Я отдал приказ, и семеновцы перестроились в каре так четко, словно бы находились на учениях. Они свое солдатское ремесло знали твердо, быстро образовав правильный прямоугольник. Первые шеренги, произведя залп по атакующей кавалерии, упирали приклады в мерзлую землю, вставая на одно колено и направляя штыки под углом в сторону противника, создавая на его пути колючий стальной забор. Остальные шеренги стреляли по моей команде, когда неприятель приближался на расстояние, достаточное для уверенного поражения. А задние шеренги в это время перезаряжали ружья. В центре же всего построения прямоугольного каре находился я сам вместе с резервной командой, предназначенной для того, чтобы ликвидировать прорыв там, где это будет необходимо.

Стоя на своем месте, я ощущал напряжение момента. Я видел, как наши пехотинцы, мужественно сжимающие ружья, готовились встретить натиск врага. В их глазах читались ярость боя и бесстрашие. Каждый из них понимал, что в этот миг они не просто солдаты, воюющие во славу Отечества, но и защитники самих себя, своих собственных жизней. И победа на этом поле боя зависит от каждого. Железная дисциплина, к которой приучились семеновцы, спаяла их так, что ни у одного из них не возникала мысль бросать оружие и бежать от неприятеля даже в самые трудные моменты боя. Их готовили стоять насмерть под вражеским натиском. И они стояли.

В этот момент французы, подобно волнам, накатывающим на берег, обрушились на наше каре. Их крики, полные ярости и уверенности, смешивались со звуками выстрелов, которые егеря производили из своих карабинов на скаку еще издали. Но с седел они, хоть и были конными егерями, все-таки стреляли на скаку не слишком точно. В этот момент я почувствовал, как сердце мое замирает с каждым залпом, ведь любая пуля из тех, что свистели вокруг, могла стать смертельной. Но, пули пронеслись мимо моей головы, а семеновцы не дрогнули. Гвардейцы стояли вокруг меня, словно чудо-богатыри, хотя то один, то другой в шеренгах нашего каре, падали, сраженные пулями.

Я старался рассчитывать залпы таким образом, чтобы пораженные вражеские всадники и их кони, падая, не долетали до нашего строя, в то же время, образуя перед ним завалы из мертвых тел, служившие дополнительным препятствием для кавалерии. Французских конных егерей, пытавшихся атаковать нас, повсюду встречал плотный огонь из ружей и сомкнутые штыки. Но, четко разить неприятеля не всегда получалось. Вскоре в воздухе уже витал запах пороха и крови. Всю низину над замерзшим болотом заволокло едким пороховым дымом, который, к счастью, сносил в сторону усилившийся ветер. А зимний лес, совсем недавно спокойный и мирный, наполнился звуками битвы.

Лошади и их всадники летели на нас, не зная страха. Они сшиблись с нами, когда мы находились на середине замерзшего болота. В тот миг, когда французская кавалерия, словно буря, вылетев со склона холма, и, разогнавшись, обрушилась на наше пехотное каре, воздух наполнился гулом копыт, ружейной канонадой и звоном металла. Боевые кони под бесстрашными всадниками летели на штыки, натыкаясь на них и погибая, но постепенно сминая своими мертвыми телами наше построение. Но, гвардейцы Семеновского полка крепко держались, стоя плечом к плечу. А дыры в нашем построении быстро затыкали солдаты из резерва. И первый наскок французских кавалеристов не смог сокрушить нас.

Глава 26

Я внимательно наблюдал за тем, как мои солдаты, сильно уступающие неприятелю в численности, собрав всю свою волю, отражали вражеский натиск. В каждом гвардейце-семеновце присутствовала непреклонная жажда жизни, спаянная с железной воинской дисциплиной. И потому эти чудо-богатыри не поддавались ни страху, ни панике. Я понимал, что не только физическая сила и выносливость, но и воинский дух, стойкость, и готовность к жертвенности ради победы определят исход этой битвы пехоты с конницей. Мой взгляд скользил по лицам солдат, полным решимости. И я хорошо понимал, что в этот миг все они связаны невидимой нитью воинского долга и чувством боевого братства, которое крепче всего, когда бойцы плечом к плечу противостоят супостатам.

Все семеновцы действовали слаженно, демонстрируя воинские умения, приобретенные за годы тренировок. Их движения были продуманы и осмысленны, а каждый их выстрел, как и каждый убийственный удар штыка навстречу вражеским кавалеристам, когда те пытались ворваться в наше каре, были полны храброго отчаяния на грани безумства и, одновременно, наполнены надеждой победить. В этот момент мне казалось, что время замерло, оставив лишь звуки сражения и стук моего сердца. Отдавая приказы, я с нетерпением ждал начала атаки Дорохова, но, его кавалеристы, по-видимому, все еще не обогнули проклятый холм, чтобы зайти в тыл к французам.

Тем временем, бой продолжался. А каждый куст и каждая кочка посреди замерзшего болота становились свидетелями очередного противостояния русских и французов, где человеческая природа и солдатская судьба переплетались в смертельном танце битвы. Снежные вихри поднимались в воздух под ветром и кружились, смешиваясь с серым пороховым дымом, словно призраки, наблюдающие за этой вооруженной борьбой. И лишь последние одинокие звезды, сверкающие на предрассветном небе, которое уже начинало отчетливо светлеть, готовясь принять очередной восход солнца, оставались безмолвными свидетелями того, как русские гвардейцы писали собственной кровью новую страницу военной истории на холодном белом холсте зимы.

Обтекая наше каре после неудачной атаки, поредевший французский эскадрон разворачивался. И в этот момент рассветное солнце, едва пробившееся своим краешком от горизонта сквозь утреннюю дымку, осветило первыми лучами картину сражения, трупы кавалеристов и их лошадей, павших по периметру нашего пехотного прямоугольника. Но, собравшись в отдалении, рассеянный строй вражеских всадников, перезарядив свое оружие, снова устремился на нашего «стального ежа», ощетинившегося штыками. Конные егеря, поскакавшие на нас в повторную атаку, жаждали по-прежнему лишь одного — крови русских солдат.

И в этот момент в холодном свете раннего зимнего утра, когда морозный туман, подобно полупрозрачной вуали, окутывал болото, хрупкий лед, покрывающий его поверхность, начал тихо трещать. Каждый треск напоминал о том, что природа, казалось бы, мирная и безмятежная, может быть очень коварна. Свежий снег, который покрыл тонкий лед, основательно подтаявший накануне за время оттепели и не успевший за несколько морозных часов после снегопада набрать прежнюю прочность, сделался обманкой, создававшей иллюзию прочного однородного покрова, став предвестником беды. Ведь лед, покрытый снегом, скрывал под собой опасную глубину болотной трясины!

Французские конные егеря, проскакав мимо нашего каре после неудачной атаки, сначала рассеялись, но тут же вновь, повинуясь командам своих офицеров, собирались в кулак на болоте для повторного удара. Они выглядели решительно, перезаряжая свои карабины. С блеском в глазах они пришпорили коней и устремились вперед с желанием сокрушить нас. Французские командиры полагали, и не без оснований, что, понеся потери во время первого натиска конных егерей, наше пехотное каре численностью менее полуроты не выдержит их повторной кавалерийской атаки.

Самоуверенные французы думали, что их численное преимущество и мощь наскока помогут одержать победу. Но в этот момент, когда они, словно стадо быков, разозленных тореадорами, ринулись на нас, болотный лед, не выдержав их тяжести, начал громко трещать. И внезапно я увидел, как, словно в замедленной съемке, несколько французских всадников провалились в ледяную воду. А их крики смешались с ржанием лошадей и с треском ломающегося льда, разносясь по болоту и смешиваясь с трескотней выстрелов.

Я в эту минуту наблюдал за происходящим сосредоточенно и хладнокровно вместе со всеми нашими гвардейцами, которые стояли на своих местах вдоль дороги, пересекающей болото, среди трупов врагов и павших товарищей, не поддаваясь панике и вполне готовые к новому натиску французов. Увидев, что французы проваливаются в ледяную болотную воду, под которой скрывалась убийственная трясина, я испытал лишь холодное злорадство. Я видел, как жизнь и смерть танцуют посередине ледяного поля, скрывшего под собой трясину, и в этом танце не было места ни славе, ни гордости. Лишь суровая реальность войны, где каждый шаг может стать последним. И лучше пусть этот роковой последний шаг в своей жизни сделает неприятель.

В тот момент, когда лед на болоте не выдержал массу французских кавалеристов, собравшихся вместе, и они начали проваливаться, сразу попадая не только в холодную воду, но и в болотную трясину, со стороны заброшенного рудника наконец-то послышались выстрелы. И я с радостью отметил про себя, что всадники поручика Дорохова наконец-то атакуют французов на каменистой площадке возле входа под холм, где находился наш лагерь, захваченный неприятелем. А болотный лед, между тем, продолжал трещать, ломаясь и проваливаясь под тяжестью конницы супостатов. И все усилия конных егерей выбраться из этой природной ловушки были тщетными. Дико завывая и моля о помощи, они погружались в болото вместе со своими боевыми конями, погибая там, затянутыми в трясину.

В это холодное зимнее утро, когда рассветное небо только собиралось озариться первыми лучами восходящего солнца, кавалеристы Федора Дорохова незаметно обогнули холм по узкой тропе, идущей вдоль русла замерзшего ручейка. Их фигуры, закутанные в шинели, ступали тихо, стараясь слиться с окружающей природой. Даже боевые кони, которых каждый из них вел за собой, не ржали, не нарушая тишину леса, стоящего вокруг на склонах холмов, словно бы и животные понимали, какое серьезное дело им предстоит. Так, незаметно, они достигли места сбора, скрытого от неприятеля за скалой, где, проверив оружие, подготовились к стремительному броску. Каждый из них чувствовал напряжение момента, когда на грани между жизнью и смертью решалась судьба сражения. И, выдвинувшись по команде из-за скал, они внезапно атаковали французов.

Дорохов с огнем в глазах и с трофейным длинным кавалерийским палашом в руке, отобранным у пленного французского офицера и сверкающим сталью в первых лучах рассветного солнца, восходящего на ясное зимнее небо, очистившееся от облаков, смело повел наших кавалеристов вперед. По команде поручика всадники выметнулись из-за скалы. Набирая скорость, они помчались к цели, туда, где впереди на широкой скальной площадке за нестройной линией старых деревьев, растущих на склоне возвышенности, раскинулся лагерь, захваченный французами. И в сердце каждого русского всадника горела ненависть к врагам вместе с решимостью покарать супостатов.

Когда они еще не достигли границы лагеря, Дорохов услышал стрельбу на болоте. Потому, как только вышли на место сбора, он заторопился, приказав атаковать сходу, не теряя времени. Лагерь, наполненный дымом костров, оказался защищенным слабо. Устремившись с основными силами к чумному монастырю, где должен был находиться штаб французского полка во главе с полковником Анри Верьеном, майор Жерар Жоспен оставил охранять бивак возле рудника не более взвода своих егерей, которым помогали легко раненые в недавней стычке с австрийским ландштурмом. Этого, по мысли майора, должно было вполне хватить, чтобы блокировать любые попытки австрийцев вырваться наружу из выработок под холмом, куда французы загнали их, словно крыс. Иных же опасностей Жоспен предугадать не смог.

Французского командира и без того слишком взволновало внезапное наличие впереди между холмов на пути к монастырю русской пехоты, непонятно откуда там взявшейся. Впрочем, получив от разведчиков сведения, что пехотинцев противника там не более полуроты, и они, должно быть, представляют собой тот самый блуждающий отряд, состоящий из русских гвардейцев Семеновского полка, на поиски которого французские конные егеря и были отправлены, майор Жоспен, подумав, что эти русские движутся к монастырю, и разгромить их на марше будет для конных егерей достаточно легкой задачей, принял решение немедленно атаковать основными силами, чтобы пробиться к штабу своего полка в монастыре как можно скорее. Майор надеялся предстать перед полковником Верьеном в качестве победителя. Ведь тогда, скорее всего, полковник простит досадные потери в стычке с ландштурмом и опоздание к месту сбора. Потому, когда Дорохов прорвался с тыла к лагерю во главе отряда наших кавалеристов, основных сил французов там уже не было, поскольку их связали к тому времени боем на болоте пехотинцы-семеновцы под моим командованием.

Начав атаку, наши кавалеристы с криками «Ура!» ринулись в бой. Лошади их скакали, поднимая снежную пыль, а сабли сверкали, отражая лучи рассвета. В этот момент все, что было важно для них, — это стремление покарать французов за разгром нашего лагеря, ощущение единства с боевыми товарищами, скачущими рядом, и желание поскорее одержать победу. А французы, похоже, не ожидали подобной дерзости, не выставив с этого направления ни одного усиленного поста и даже не перегородив дорогу телегами, которых, напав на наш лагерь, они захватили много.

Французские егеря, оставленные возле старых выработок, потрясенные внезапностью нападения, заметались в панике возле костров. А их крики смешивались с треском выстрелов и со звоном стали. Дорохов ловко орудовал на скаку трофейным палашом, поражая противников клинком по головам, налетая на своем коне словно смертоносный вихрь. Поручик видел, как падают враги, как их лица искажают страх и боль, и его сердце радостно стучало в унисон с ритмом боя. В этот момент он упивался своим торжеством над противником, думая о том, что каждый удар его палаша — это не просто насилие, а настоящий акт мщения французам за Аустерлиц.

Сражение выдалось скоротечным. Бой за лагерь быстро закончился, и вскоре французов, плененных там, уже охраняли австрийские солдаты, выбравшиеся из заброшенных выработок, едва увидев, что русские победили. А Дорохов повел своих конников дальше по дороге в сторону монастыря, намереваясь прийти на помощь нашей пехоте, отбивающейся от французов посередине замерзшего болота. Да только помогать уже и не пришлось, поскольку большая часть конных егерей провалилась под лед вместе со своими конями, погибнув в болоте, а те, кому все-таки посчастливилось вылезти из смертельной ловушки разверзшегося льда, ледяной воды и болотной жижи, выглядели жалкими, мокрыми и грязными, немедленно сдаваясь в плен. Эти французы полностью утратили боевой дух, мечтая лишь о том, чтобы русские им позволили поскорее согреться возле костров.

Битва с конными егерями завершилась нашей победой, напомнив мне своим итогом Ледовое Побоище, учиненное Александром Невским рыцарям Левонского ордена, когда те тоже проваливались под лед, будучи облаченными в слишком тяжелые доспехи. Мы победили, но эта победа далась нашей пехоте нелегко. Семеновцы потеряли убитыми полное отделение, а раненых набралось с целый взвод. И я знал, что этот бой навсегда останется в моей памяти, как символ мужества и стойкости русских гвардейцев. Потому что такое не забывается.

Глава 27

Разгромив французов возле старого рудника, поручик Федор Дорохов во главе конного отряда устремился с холма в сторону низины. Оставаясь на дороге, он и его кавалеристы с удивлением и ужасом наблюдали, как эта заснеженная пустошь разверзлась проломленным льдом. И множество французских конных егерей начали тонуть в ледяной воде. А ровное место в низине между холмами, поросшее кое-где чахлым кустарником, оказалось болотом с тонким льдом, припорошенным снегом. И французская кавалерия, выскочившая туда после первой атаки, и собравшаяся в кулак для повторного натиска на пехотное каре русских гвардейцев на самой середине, проломила лед своей тяжестью.

Поручик, сжимая поводья, остановил своего коня у основания холма, еще на склоне возвышенности. Удивленные глаза Дорохова были устремлены вперед на низину, где разверзлось болото, подобно огромному и зловещему капкану. Наблюдая, как французские всадники проваливаются в разверзшуюся хлябь один за другим, словно во врата ада, Дорохов испытывал смятение чувств — смесь удивления и ужаса со злорадной радостью и победным торжеством от того, что несчастье постигло неприятеля, превосходящего численно и имеющего все шансы для того, чтобы победить. Но, судьба на этот раз решила иначе. Удача отвернулась от французов, предназначив им участь проигравших.

Слишком увлекшись атакой, французы не учли, что снег, который покрывал пустошь в низине, скрывал такой коварный подвох, как недостаточно прочный лед, под которым скрывалась трясина, готовая поглотить всех, кто имел несчастье попасть в ее объятия. Дорохов понимал, что французские егеря, уже атаковавшие пехотное каре, прочно вставшее на дороге посередине пустоши, были вынуждены делать второй заход, поскольку первым натиском не смогли добиться результата. Пехотинцы понесли потери, но остались на месте. И, проскакав вдоль каре русских гвардейцев, не в силах его опрокинуть с первого раза, тоже теряя своих и вынужденно отворачивая в стороны от дороги, французские всадники снова собрались вместе для следующего удара, когда лед не выдержал их. Они не ведали, что смертельная ловушка таится у них прямо под ногами.

Дорохов и его всадники остолбенело смотрели, как французские кавалеристы начали друг за другом проваливаться в ледяную пучину. Лед, не выдержавший веса многочисленных лошадей с людьми на спинах, раскалывался, издавая зловещие звуки: треск, скрежет и бульканье. Словно сама природа хохотала над глупостью французов. И Федор почувствовал, как его сердце замирает от мысли, что перед его глазами происходили не просто глупые смерти в рядах противника, а настоящая расплата за вражескую самонадеянность. Поручик сделал для себя вывод, что французов, скорее всего, настигла кара небесная за их грехи и излишнюю уверенность в том, что горстка русских пехотинцев будет вскоре легко перебита.

Набожным Дорохов никогда не был, относясь к религии с тем же цинизмом, как относился и ко многому другому в жизни в силу своего бунтарского нрава. Но, такую грандиозную картину внезапной гибели неприятельской кавалерии, которая развернулась перед ним, поручик мог оправдать лишь проявлением некой высшей справедливости. А его боевые товарищи, большинство из которых, хоть и были славными рубаками, служившими в армии уже много лет, вовсе не противопоставляли себя религии, а придерживались традиций православной веры. И они, наблюдая за происходящим, истово крестились и бормотали молитвы.

— Господь покарал французов! — слышалось перешептывание за спиной поручика.

Дорохов обернулся. И взоры его кавалеристов, полные страха и недоумения, встретились с его собственным. Они все понимали, что этот момент — не просто миг военной победы, а настоящая драма, разыгравшаяся на фоне зимнего пейзажа, где вражеские всадники сделались жертвами не столько военных действий, сколько самой природы. Крики французов и предсмертное ржание лошадей, погибающих в пучине болота вместе со своими седоками, смешивались с завываниями ветра и с треском льда, создавая жуткую какофонию смерти, в которой крики человеческой боли и страха смерти звучали особенно пронзительно.

— Надо бы помочь бедолагам, — раздавались шепотки между всадниками за спиной поручика.

Русские драгуны, видя перед собой страшный разгул стихии, поглощающей жизни людей, даже забывали в эти минуты, что перед ними находятся враги. И милосердие, заложенное в душах русских людей матерями с малолетства, прорывалось наружу, заслоняя собой все остальное. Поручик же чувствовал, что его кавалеристы не должны стать частью этой трагедии. И, собравшись с мыслями, Дорохов снова повернулся к своим бойцам, приказывая им прекратить разговоры и не торопиться на помощь. Он знал, что в этом хаосе, который творился на болоте, французам помочь они не сумеют, а вот сами потонуть могут. Потому необходимо было сохранять хладнокровие.

И поручик выдал иные команды:

— В колонну по два становись! По дороге на соединение с нашей пехотой рысью марш! С дороги не съезжать!

И через несколько минут драгуны и стрелки Семеновского полка уже обнимались друг с другом, словно родные братья, радуясь еще одной победе. А французов, которые не потонули в болоте, брали в плен, собирая в колонну на дороге посередине болота, ставшего могилой для многих из их товарищей.

Конвоируя новую партию пленных французов, и неся своих раненых на растянутых шинелях, мы так и вошли в наш бивак при чумном монастыре. А там по-прежнему горели костры, возле которых бродили наши конвойные, оставленные присматривать за теми пленниками, которых мы захватили еще раньше. Я в глубине души опасался, что взятые в плен французы могут попытаться устроить бунт, осознав отсутствие наших основных сил, связанных боем. Но, они не решились на это, мирно греясь возле огня и завтракая кашей из походных котелков.

Вокруг наших солдат царила атмосфера воодушевления. Радостные, что остались живы и одолели супостатов, бойцы весело гоготали, смеясь шуткам друг друга. Они торопились к кострам, которые горели, распространяя тепло в холодном воздухе зимнего утра. А конвойные, оставленные присматривать за пленниками, уже сделали свое дело, не допустив мятежа со стороны пленных французов. И теперь, когда основные силы нашего отряда вернулись в лагерь, конвоиры сдавали посты, устраиваясь возле огня, чтобы согреться и подкрепиться.

Я тоже расслабился, потому что все это время знал, насколько мы были уязвимы, организуй французы сопротивление среди пленных. Ведь надежда на легкую победу над немногочисленными конвоирами всегда может толкнуть пленников на отчаянный шаг. Но, к моему удивлению, они не стали организовывать сопротивление. И их спокойствие было для меня загадкой, поскольку сам я, попав в подобное положение, с самой первой минуты искал возможность поскорее сбежать из плена.

Я окинул взглядом группу новых французских пленников, которые, несмотря на свои приключения в болоте и унижение поражением, тоже казались спокойными и даже довольными, почувствовав тепло, исходящее от огня и запах пищи. Они сидели на бревнах, обсыхая после недавнего купания в ледяной воде, мирно греясь возле огня и завтракая нашей кашей из походных котелков. В их лицах не было ни ярости, ни страха — только усталость и недоумение от того, что все так для них обернулось. Но, они не роптали.

На этой войне в плен сдавались достаточно легко и без особых угрызений совести, полагаясь на то, что наши императоры, ведущие войну друг с другом, обязательно договорятся об обмене пленниками, поскольку, в сущности, кормить чужих людей, которыми являлись военнопленные, никто долго не собирался. Да и войны в 1805 году все еще велись императорами друг с другом по старинным правилам чести. Это простые солдаты противоборствующих армий могли применять друг против друга любые приемы, даже и вовсе бесчестные, придумывая изощренные военные хитрости ради обмана противника, выпуская друг другу кишки штыками и расстреливая врагов в упор. А императоры, они, разумеется, совсем не такие, как обычные люди. Они выше всей этой грязи. И они обязательно позаботятся о судьбах пленных, как и подобает настоящим рыцарям. Во всяком случае, простые солдаты охотно верили в такие добрые сказки, которые давали им надежду на лучшее.

Я подошел к башне, внутри которой располагались пленные французские офицеры. Их поместили туда после допроса, а внутри развели большой костер, согревавший пленников всю ночь. И до сих пор большинство офицеров спали вокруг огня. Время было еще очень раннее, а выстрелы, доносившиеся до этого со стороны болота довольно долго, не послужили весомым поводом для большинства, чтобы просыпаться. За время войны офицеры вполне притерпелись к подобным звукам. И потому они продолжали спать.

Не спал лишь один, высокий и худощавый штабной капитан с резкими чертами лица бывалого вояки, которого звали Франсуа Гонзак. Я внимательно посмотрел на него, и он спокойно встретил мой взгляд. В его глазах не было ненависти — только усталость и печаль. Это был сейчас не столько враг, сколько обыкновенный человек, который переживал свои страдания пленника. Ведь, попадая в плен, каждый из нас, независимо от стороны, становится жертвой этой безжалостной игры сильных мира сего с названием «война».

— Почему вы не воспользовались отличной возможностью для бунта? — спросил я француза прямо.

Гонзак просто пожал плечами, ответив мне тихо, но с каким-то философским подтекстом, проговорив с грустной улыбкой:

— Война — это не только бой, это также время, когда мы учимся смирению, когда мы понимаем, что жизнь может быть жестокой, но и прекрасной в своей простоте. Война учит нас ценить жизнь. И еще она учит нас, офицеров, правилам чести. И, не постигнув этого, легко можно потерять свою собственную человечность в бездне жестокости. Считайте, что мы еще не потеряли человечность и следуем правилам чести. Раз мы сдались, значит, бунтовать не имеем права.

Я вернулся к своим солдатам, размышляя о том, как этот Гонзак ловко выкрутился, сославшись на неписанные правила чести. Легко, конечно, прикрыть ими свою собственную трусость и нерешительность. Но, что-то в словах его все-таки было. Вокруг нас бушевала война, но здесь, у костров в этом чумном монастыре, мы все были все же просто людьми, связанными этой войной, которая столкнула нас друг с другом. И, возможно, именно в этом и заключалась настоящая сила правил чести — в способности видеть во враге такого же человека, поставленного в точно такое же положение воина, вынужденного воевать, только по другую сторону фронта.

Я присел у костра рядом с Дороховым, чувствуя, как тепло проникает в каждую клеточку тела, и как это ощущение обманчиво успокаивает, словно и нет вокруг никакой войны. Впрочем, ощущение уюта было обманчивым. Перекусив кашей, я вспомнил о собственных раненых, о том, как они страдают. И, быстро закончив есть, пошел оказывать им помощь. Едва лишь мы с поручиком осознали, что окончательная победа над остатками полка конных егерей одержана, как я приказал отправить гонцов к старому руднику с приказом австрийцам побыстрее выдвигаться оттуда к монастырю вместе с остатками нашего обоза. И вскоре они начали подтягиваться в наш монастырский лагерь.

А еще через какое-то время я вместе с Владом уже занялся привычным медицинским ремеслом, вынимая пули и зашивая раны. За этими занятиями Влад и рассказал мне во всех подробностях о том, что происходило под холмом в мое отсутствие там. И мое негодование поначалу грозило выплеснуться на голову самого Влада, который, проявив мягкотелость, пошел на поводу у виконта Моравского и у австрийского майора фон Бройнера, выпив вместе с ними половину бочонка отличного бренди, предназначенного для раненых, отчего парень до сих пор выглядел помятым и выдыхал перегар.

Глава 28

Первым моим порывом, как только услышал новости от Влада про ночную попойку, было наказать парня, отправив его в солдаты. Я наорал на него за то, что совершил дисциплинарный проступок в военное время, да еще и разбазарил казенное имущество, ценный крепкий алкоголь, используемый в медицинских целях и дефицитный в походных условиях. Я даже пригрозил расстрелять Влада в следующий раз, если подобное повторится. Но, разум все-таки взял во мне верх над эмоциями. Фельдшер у меня имелся всего один. И, какой бы он ни был дурак и пьяница по жизни, другого взять просто негде. Ну, не самому же мне посвятить все свое время раненым? Кто же тогда отрядом командовать будет?

Я смягчился еще и потому, что под моим руководством Влад явно делал успехи в медицине. Обладая редким даром усидчивости и ювелирной педантичностью настоящего хирурга, парень сумел принять к сведению все мои замечания и превратить свою работу в нечто большее, чем просто выполнение фельдшерских обязанностей сообразно лекарским правилам 1805 года. А главное, Влад без всякого отторжения впитывал знания, получаемые от меня, понимая, что медицина на данном этапе своего развития полна белых пятен неопределенности и противоречий теории с практикой. И мои скромные медицинские познания из двадцать первого века, которыми я делился с Владом, приоткрывали перед ним некоторые тайны успешного врачевания, о которых он раньше не имел ни малейшего понятия.

А еще парень явно имел талант в обхождении с пациентами. Каждый раз, когда он входил в палатку, где стонали раненые, его уверенность и спокойствие мгновенно утихомиривали атмосферу страха и боли. Влад подходил к каждому пациенту с тем же уважением, с каким художник подходит к холсту. Его руки, которыми он осторожно ощупывал пациентов, казалось, были наделены особым даром исцелять. А его глаза, светящиеся умом, успокаивали раненых, внушая им веру в собственное выздоровление.

Наши бойцы, обращаясь к нему с просьбами, искренне ценили его мастерство. Солдаты знали, что Влад не просто фельдшер, а полезнейший человек, который может буквально вытащить их из объятий смерти. И хотя его порой называли мясником, это прозвище не было оскорблением. Напротив, оно подчеркивало его практический подход к делу, его умение оставаться вне эмоций в моменты, когда другие бы потеряли голову от одного вида ужасных ран. Он умел и пошутить, и его смех часто растапливал лед страха, который сковывал раненых.

Еще учась в Вене, он начал изучать русский язык. И теперь, находясь среди русских солдат, он получил отличную языковую практику. А отменная память и хорошие способности молодого человека к обучению уже очень скоро позволили ему заговорить на русском, хотя и с акцентом, но довольно бегло. Например, Влад смеялся над теми солдатами, кто называл его мясником: «Смотри у меня! Вот попадешься ты в мои руки!» И в этом его смехе звучала не только шутка, но и угроза, заставлявшая солдат побаиваться молодого фельдшера. И, поскольку Влад знал, что каждый из солдат может оказаться на его столе, то чувствовал, разумеется, свою власть над ними, заставляя себя уважать.

Вот только, по жизни Влад, конечно же, был разгильдяем, склонным к выпивке. Тем не менее, меня он побаивался, стараясь делать свое медицинское дело наилучшим образом, так, как это внушал ему я. Под моим влиянием он приучился стерилизовать инструменты, тщательно мыть руки и внимательно следить за соблюдением гигиены. В моменты, когда он наклонялся над раненым, его лицо всегда становилось серьезным. Он понимал, что очень важно поставить правильный диагноз, и что каждая операция — это не просто механическое действие хирурга-оператора, но и акт сострадания, помощи ближнему. И цель любой операции в том, чтобы пациент скорее выздоровел, вернувшись в строй.

Я замечал, что парень по-настоящему чувствовал ответственность всякий раз, вполне сознавая, что в его руках находилась человеческая жизнь, которую он стремился сохранить. Для меня же Влад стал не просто отрядным фельдшером, я считал его своим учеником, собираясь сделать из него перспективного специалиста, которому с моей помощью предстоит совершить настоящую революцию в здешней медицине. Влад был важен мне, как один из проводников моего прогрессорства в реальность 1805 года. Как первый из специалистов, способных начать менять в сторону прогресса мир начала девятнадцатого века своими новыми знаниями, приобретенными от меня. И потому я не мог сильно гневаться на парня, ограничившись на этот раз лишь словесным поруганием.

Что же касалось остальных участников «празднования», превратившегося в безобразную ночную попойку, то с ними я собирался поговорить самым серьезным образом, тем более, что вскоре в лагере меня нашла Иржина и, оторвав от очередной операции, излила мне поток жалоб на распоясавшихся мужчин. В основном, она жаловалась как раз не столько на Влада, сколько на барона Вильгельма фон Бройнера и на виконта Леопольда Моравского. Эти двое старых ловеласов, напившись, приставали к женщинам, забыв о всяких приличиях. Барон фон Бройнер полез целоваться к Эльшбете, а виконт Леопольд порывался задрать юбку самой баронессе.

— Это возмутительно! И я надеюсь, что вы, князь Андрей, найдете на них управу! — говорила мне рассерженная баронесса.

Услышав гневный поток слов от Иржины, я почувствовал, как мое сердце сжалось от досады, что меня не было там во время этого их нелепого «празднования», и я не смог постоять за честь дам, чтобы вовремя осадить пьяных смутьянов. Это глупое мероприятие, придуманное бароном и виконтом непонятно зачем, видимо просто ради повода напиться, было невыносимо далеко от идеалов добродетели и благородства, от того кодекса чести, который, вроде бы, соблюдали здешние дворяне.

— Я понимаю вашу озабоченность, баронесса, и собираюсь внимательнейшим образом разобраться с этим недоразумением. Если все так, как вы утверждаете, то барон и виконт рискуют потерять свою честь в моих глазах. Но, я допускаю все-таки мысль, что они творили все эти безобразия не со зла, а лишь по той причине, что слишком подвержены пьянству, — произнес я, стараясь говорить спокойным тоном, чтобы женщина успокоилась.

Мы находились на виду у солдат, которые, конечно же, глазели с любопытством в нашу сторону. И потому нам приходилось соблюдать все внешние приличия. Хотя мне больше всего в этот момент хотелось просто прижать Иржину к своей груди, чтобы успокоить ее страстными поцелуями. Но, в этих монастырских руинах, наполненных нашими солдатами и пленными, уединиться не представлялось возможным. Единственное, что мы смогли себе позволить, так это отойти на некоторое расстояние от палаток с ранеными, стараясь говорить тихо, чтобы наш разговор не услышали. Впрочем, он тонул в звуках жизни военного лагеря, немного напоминающих базарный гвалт, когда одновременно между собой говорило много людей и слышалось ржание коней, а также звяканье стали, поскольку многие бойцы, сидящие возле костров, чистили свои ружья и точили клинки.

Баронесса с недоверием взглянула на меня и продолжила:

— Нет, князь, вы не понимаете! Это не просто пьяные выходки, это — настоящее унижение! Эти мужчины окончательно забыли о том, что такое уважение к женщинам! И я не могу оставаться спокойной, когда такое безобразие происходит на глазах у всех! Потому я ругалась всеми словами и ударила столовым ножом этого толстого недотепу виконта прямо в его жирное брюхо…

— Неужели вы смогли ударить ножом Леопольда Моравского? — спросил я, даже не поверив своим ушам, что хрупкая женщина решилась на подобное.

— Еще как ударила! Чуть кишки ему не выпустила, когда вздумал залезть мне под юбку! Этот пьяный усатый боров хотел меня изнасиловать! — проговорила она, вытирая слезы платком. Сдержать их она не могла.

А я вздохнул, понимая, что придется лечить еще и этого толстяка от ножевого ранения. Разумеется, я понимал, что женщина оборонялась, защищая собственную честь. Гнев Иржины и ее последовавшая реакция на распущенное поведением мужчин были вызваны не только чувством собственного достоинства, но и настоящим страхом перед лицом этой пьяной безнравственности.

— Немедленно поговорю с ними. То, что произошло, — это не просто пьяные забавы, а настоящее преступление! — сказал я решительно.

А Иржина, не отрывая от меня взгляда своих прекрасных глаз, наполненных слезами, произнесла:

— Я надеюсь, что вы сможете наказать их, князь. Я не хочу, чтобы это сошло им с рук.

Я внимательно слушал Иржину. И ее приятный голос, наполненный гневом, отзывался в моем сердце душевной болью. Я понимал, что за жалобами молодой вдовы скрывается не только обида, но и глубокая рана, оставленная на ее душе произошедшим. В ту минуту, когда она описывала, как отважно защищала свою честь с ножом в руках, я увидел в ней не просто баронессу, а храбрую женщину, проявившую в минуту отчаяния настоящую смелость и решительность.

Она вздохнула, и я заметил, как ее плечи слегка дрогнули под шубкой, когда она произнесла:

— Да, я поранила виконта столовым ножом, но, уверяю вас, что эти мужчины, словно дикие звери, не осознавали последствий своих поступков. И их нужно было поставить на место. А боль и вид крови отрезвили виконта. Он отстал от меня и убрался. А вот барон оставил в покое бедную мою младшую сестру Эльшбету лишь тогда, когда снаружи раздались выстрелы, и французы прорвались к руднику. Бедняжка до сих пор не может прийти в себя. От страха она стала заикаться! Потому я требую мщения!

— Я сделаю все, что в моих силах! Я не могу допустить, чтобы такая жестокость осталась безнаказанной! Немедленно вызову их на дуэль! Надо научить негодяев уважать женщин! — воскликнул я, воспылав уже праведным гневом.

Но, баронесса, кажется, испугалась за меня не на шутку. Наплевав на то, что мы находимся на виду у всего лагеря, Иржина порывисто схватила меня за руку, а ее голос дрогнул:

— Я знаю, что вы человек чести, князь. Но разве дуэль решит проблему, если, допустим, они убьют вас? В чем тогда будет справедливость? Пожалуйста, позаботьтесь о себе. Я не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня. Не надо дуэлей. Лучше прикажите арестовать их. Это же в вашей власти. И это будет справедливым, не так ли?

Услышав эти слова, я подумал, что женщина рассуждает здраво. Ну кому будет польза, если я, допустим, убью, майора фон Бройнера? Ведь вскоре к чумному монастырю должен подойти ландштурм, возглавляемый его родственником, полковником. И, таким образом, наш потрепанный в боях отряд соединится с крупными силами союзников. А если я убью виконта Моравского, то мы не попадем в его замок, где сможем переждать опасное время, залечим за надежными стенами крепости раны и дождемся заключения Пресбургского мира.

К тому же, баронесса права, что кто-нибудь из этих двоих может меня ранить или совсем пристрелить на дуэли. Нет, я не боялся умереть, уже сделав это однажды, когда провалился сюда сквозь время, но, если меня убьют, то кто тогда станет заниматься прогрессорством в этой реальности? А я в нее уже хорошо вжился, и попадать куда-то еще после очередной смерти мне совсем не хотелось. Потому я решил, что воспользоваться советом любовницы будет, в данном случае, вполне разумным решением.

Увидев у одного из ближайших костров верного Степана Коротаева, я подозвал его к себе, приказав немедленно обеспечить вооруженный конвой. Вскоре я нашел и барона с виконтом, которые пристроились возле Дорохова. Сидя у костра, они пили чай и обсуждали произошедшее сражение. Виконт держался за свой живот, но отнюдь не выглядел опасно раненым. Видимо, у баронессы все-таки не хватило силенок, чтобы распороть ему живот достаточно серьезно. Они что-то рассказывали и над чем-то смеялись. И голоса виконта и барона в этот момент показались мне глухими и бездушными. Радуясь победе вместе с Дороховым, они явно не осознавали, что их недавние действия оставили глубокие шрамы на сердце баронессы. Я подошел к ним с решимостью, готовый защищать честь своей женщины, пусть и не на дуэли, а с помощью своей власти командира отряда.

— Понимаете ли вы, господа, что совершили насилие в отношении баронессы и ее сестры? — произнес я, стараясь говорить уверенно.

Барон и виконт замерли, повернувшись ко мне. И я увидел, как на их лицах отразилось смущение.

— Ваши действия — это не просто глупая пьяная выходка, это преступление, за которое вы должны ответить. И потому вы оба арестованы, — сказал я.

Глава 29

Степан Коротаев тут же забрал у австрийского майора оружие. Ни он, ни виконт не сопротивлялись. Но, оба они, и виконт Леопольд Моравский, и барон Вильгельм фон Бройнер, в ответ на мои слова запротестовали словесно, не считая себя виновными и пытаясь переложить вину за свое распутство на баронессу и ее сестру, хотя виноваты были, разумеется, сами.

Барон с его привычной самоуверенностью поднял брови и произнес, глядя мне в глаза с презрением:

— Князь, неужели вы считаете, что мы одни виноваты в том, что так произошло? Разве мы не были в тот момент окружены женским обществом, которое лишь подстегивало наши пороки? Баронесса и ее сестра, как истинные искусительницы, сами подлили масла в огонь нашего веселья своими пошлыми шутками и фривольными позами.

Виконт Моравский, поддерживая барона, добавил:

— Не скрою, мы с бароном решили выпить и пригласили дам в наше общество. Но единственно ради того, чтобы отметить вашу, князь, славную победу над французами! И именно женщины с их кокетством и флиртом заставили нас забыть о приличиях. Мы всего лишь жертвы обстоятельств. А наша слабость — это следствие женских уловок и манипуляций. Позвольте заметить, что баронесса чуть не убила меня, воткнув мне нож в живот. Потому настоящий пострадавший здесь именно я!

Оправдания их выглядели недостойно и безобразно. Однако, я оставался непоколебим. Зная, что истинная вина лежит на них, я не собирался позволять им избежать наказания, сказав твердо с силой убеждения, которую сам не ожидал от себя:

— Вы, господа, забываете, что каждый взрослый человек несет ответственность за свои поступки. Нельзя перекладывать вину на других, как если бы вы были беззащитными и глупыми детьми, которых обманули. Ваша свобода выбора — это то, что делает вас мужчинами. И не нужно выдавать себя за жертвы обстоятельств, тем более, за жертвы коварства женщин. Это лишь еще более роняет вашу честь в моих глазах. А честь — это не то, что можно разменять на пустые слова и легкие развлечения. Она требует держать себя с достоинством, и вы оба нарушили это священное правило. Вы оба опозорили не только себя, но и всех тех, кто носит звание дворянина. Вы считаете себя выше других, но именно ваша гордыня и привела к этому позору. И не вам, господа, судить о чести баронессы и ее сестры, которые обманулись, приняв вас за благородных особ и потому согласившись составить вам компанию. Вы же обманули доверие этих достойных женщин и теперь обязаны ответить за свои бессовестные поступки, за пьянство и распутство в военное время. Особенно вы, майор фон Бройнер, поскольку являетесь офицером действующей армии. И нарушение вами воинской дисциплины вместе с проявленной халатностью чуть не привело весь наш гарнизон на руднике к гибели.

— Это не так! Я вовремя поднял тревогу и забаррикадировался со своими солдатами внутри каменоломни. Мы не пропустили туда французов! — воскликнул австрияк, оправдываясь после моей отповеди.

— Ну, разумеется. Только вы забываете, что подняли тревогу уже тогда, когда французы захватили весь наш лагерь снаружи каменоломни и перебили половину ваших людей вместе с моравскими добровольцами, разгромив весь наш обоз. Иными словами, вы, напившись, прозевали нападение неприятеля! Да за одно это вас положено отдать под трибунал, — проговорил я жестко.

Тут меня снова попытался разжалобить виконт:

— Вот вы, князь Андрей, как человек строгих принципов, соблюдающий правила чести, могли бы и войти в наше положение. Мы с бароном так устали, так вымотались за время этого ужасного военного похода, что не устояли перед соблазном. Обстоятельства оказались сильнее нас, и, поверьте, все, что случилось на нашем маленьком празднике, произошло не по злому умыслу. Да, мы перепили и не ведали, что творили. Так неужели же нельзя нас понять и простить? А вы, вместо того, чтобы попытаться понять нас, сразу же выносите суровый приговор.

Слушая их неуклюжие оправдания, я понимал, что суть моих слов дошла до виконта и барона, но они не желали сдаваться. Их гордость и тщеславие не позволяли им полностью признать свою вину и раскаяться. Они продолжали спорить, пытаясь оправдать свои действия, хотя в глубине души оба понимали, что их слова — лишь жалкие попытки укрыться от горькой правды. В этот момент виконт и барон столкнулись не только с последствиями собственных поступков, но и с самими собой, с теми своими недостатками, которые пытались скрывать за масками напускного благородства и внешней благообразности. Вот только, разжалобить меня у них не получилось. К тому же, в этот момент вмешался поручик Дорохов, который до этого молча слушал нашу перепалку. Внезапно он громко проговорил, обратившись к барону и к виконту:

— Хватит причитать, как бабы! Вы слышали приказ князя о вашем аресте? У нас военное положение, черт возьми! Так идите с конвойными и молитесь, чтобы вас не расстреляли!

Слова поручика, казалось, повисли в воздухе, барон и виконт затихли, закрыв рты. И я увидел, как на их понурых лицах отразилось все-таки понимание того, что они действительно перешли черту. Они начали осознавать, что их легкомысленные действия привели к серьезным последствиям, и что за свои поступки теперь придется отвечать.

— Вы арестованы! — повторил я громко, и на этот раз в моем голосе зазвучала сталь. Если какие-то сомнения у меня и оставались, то в эту минуту я окончательно решил использовать власть, которую мне давало мое положение командира отряда и князя. Со всех точек зрения я стоял в иерархии выше. И потому, окончательно обретя уверенность в правомочности собственных действий и ободренный тем, что Федор Дорохов на моей стороне, повернувшись к Степану Коротаеву, я добавил:

— Увести барона и виконта в башню и тщательно охранять, чтобы не сбежали!

Когда барона и виконта увели, и я дал указание Владу заняться раной Леопольда Моравского, мы с поручиком, продолжая сидеть возле костра, еще некоторое время обсуждали недостойное поведение наших попутчиков. Мы оба не могли понять, как можно быть столь легкомысленными в условиях, когда вокруг идет война. Федор, с его привычной ироничной улыбкой, высказал мнение, что такое поведение этих двоих — это всего лишь попытка прикрыть бравадой свой внутренний страх гибели. Я же на этот раз больше слушал Дорохова, чем высказывался сам. Погруженный в размышления, я смотрел на языки пламени, греясь у костра и больше думая в этот момент о баронессе, которая получила душевную травму в результате этого идиотского происшествия.

Но, вскоре разговор наш прервали, и в воздухе повисло напряжение, когда разведчики прислали гонцов. Они явились с вестью, которая, подобно новому грозовому облаку, затмила тему пьяного инцидента. Гонцы, запыхавшиеся и взволнованные, доложили о движении больших масс пехоты с запада и с юга. Пришлось сразу же в помощь разведчикам высылать передовые отряды кавалеристов. В результате выяснилось, что это в нашу сторону маршируют австрийцы. Их ландштурм с разных направлений топал к нашему лагерю. Поскольку место сбора ландштурма было выбрано именно здесь — в этом чумном монастыре, ставшем временным пристанищем для нас.

Я взглянул на поручика, и в его глазах отразилась такая же озабоченность, что и у меня. Ведь мы не могли предугадать, как отнесутся к нам австрийские союзники, узнав, что мы арестовали виконта и барона, которые, разумеется, являлись подданными императора Австрии. Как бы то ни было, а намечались очередные перемены, которые приносит с собой война. Мы поднялись, оставив свой костер в центре лагеря, и направились к солдатам, чтобы предупредить всех бойцов о приближении австрийцев.

В морозном воздухе витало напряжение ожидания, которое усугублялось еще и тем, что вслед за вестями о приближении союзного нам ландштурма, поступили и другие доклады. Нам с поручиком разведчики с северного направления сообщили о том, что со стороны Вестина сюда же к монастырю выдвинулся вражеский полковой обоз разгромленного нами французского полка. Получалось, что в этом нас пленный полковник Анри Верьен, допрошенный накануне, не обманул. Обозники действительно выехали из Вестина, направившись к расположению своего штаба, как им и было заранее приказано полковником.

Не подозревая об участи четырех эскадронов конных егерей, которые мы разгромили, многочисленные французские полковые телеги тащились по дороге в нашу сторону, сопровождаемые эскортом из эскадрона гусар. А вместе с обозом ехала и полковая конная артиллерия. И нам еще очень повезло, что она не прибыла в монастырь заранее, сразу вместе со штабом полка. Иначе, исход состоявшегося сражения, очень вероятно, был бы не в нашу пользу. Но, к нашему счастью, самоуверенный французский полковник опрометчиво понадеялся, что легко разобьет небольшой русский блуждающий отряд и без всяких пушек.

В лагере чувствовалась напряженность — каждый из нас, от рядового до командира, ощущал приближение чего-то важного, возможно, решающего момента, на котором закончится уже наше рискованное блуждание по тылам французов, если мы благополучно присоединимся к крупным австрийским силам. Но, мы с Дороховым хорошо знали, что впереди нас ждет не только новое столкновение с французами, но и испытание на прочность нашего союза с австрийцами, которые проявили себя в этой войне совсем не лучшим образом. Среди них явно имелись предатели. Иначе, например, трудно было объяснить досадную сдачу Вены французам, когда наполеоновские вояки прошли по мостам через Дунай и заняли столицу Австрии без единого выстрела. Потом в штабе Кутузова об этом удивительном по своей глупости событии долго шли споры: обманули ли французы князя Ауершперга, командовавшего столичным гарнизоном, или же он сам обманываться был рад, подкупленный французами, раз с такой легкостью позволил супостатам пройти через мосты? Да и дурацкий план сражения при Аустрелице, который австрийцы навязали нашему императору, вызывал слишком много вопросов: то была обыкновенная некомпетентность австрийских генералов, или они все-таки подсунули императорам негодный план намеренно, уведомив о нем еще и французов? Ведь слишком уж уверенно в то роковое утро двинул Наполеон свои основные силы на штурм Праценских высот, словно бы знал заранее расположение наших позиций и направления выдвижения войск на фланги.

Так что неизвестно, как мы поладим с союзниками. К тому же, пока было непонятно, кто подойдет к чумному монастырю раньше. Австрийцы шли пешком по двум дорогам, одна из которых с юго-западного направления проходила мимо рудника, покинутого нами этим утром, а вторая выводила с юга от Лузны к разрушенному мосту, проходя по противоположному берегу речки. Французы же ехали верхом с севера, приближаясь к нам со стороны Вестина. Но, их обозные телеги, нагруженные провиантом и вооружением, тащились по дороге слишком медленно. И конные артиллеристы, везущие свои пушки, а также гусары, сопровождающие их, вынужденно подстраивались под скорость движения телег.

Несмотря на то, что мы с гордостью отмечали в душе недавнюю победу над четырьмя эскадронами конных егерей, действительность оставалась суровой. Эскадрон гусар при поддержке полковой артиллерии представлял собой немалую силу. Наш же отряд оказался к этому моменту изрядно потрепан. Возле рудников погибли многие наши моравские добровольцы вместе с половиной австрийских солдат майора фон Бройнера. Да и семеновцы сильно пострадали, отбиваясь от конных егерей в пехотном каре.

И, разумеется, мы были заинтересованы в том, чтобы первыми к монастырю успели австрийцы. Разведчики доложили, что их тысячи. Тогда, закрепившись в лагере и имея подавляющее преимущество в живой силе, нам не составит труда захватить французский обоз, несмотря на весь вооруженный эскорт. Если, конечно, у австрийского ландштурма окажется командир, с которым быстро договоримся. Ведь австрийцы вполне способны и заартачиться. Например, они могут даже разоружить нас на том основании, что русская армия уже покинула пределы Австрии. А, если учитывать идущие прямо сейчас переговоры о мире их императора с Наполеоном, могут и выдать нас французам в качестве жеста доброй воли. Исключать пока нельзя и такой оборот.

Внезапно Дорохов предложил:

— Ротмистр, позвольте устроить засаду на дороге. Надо бы атаковать внезапно, чтобы французы не успели развернуть свою полковую батарею.

— Боюсь, что у нас осталось слишком мало сил для этого. Наша пехота понесла значительные потери. Справимся ли с такой рискованной задачей? Или все-таки лучше укрепить оборону нашего лагеря с угрожаемого направления и ждать помощи от австрийцев? — высказал я поручику свои сомнения.

Глава 30

Не вняв моим доводам, поручик Федор Дорохов продолжал настаивать на своем плане:

— Так мне и не понадобится пехота для этой вылазки, ротмистр. Если только вы разрешите, я использую всю нашу кавалерию, чтобы пройти навстречу неприятельскому каравану по лесным тропам, которые мои разведчики обнаружили. И мы попытаемся зайти в тыл супостатам. Выйдя из леса на дорогу позади неприятельского обоза, мы неожиданно ударим сразу по французским конным артиллеристам, которые плетутся в арьергарде, как докладывает наша разведка. Если это получится, то, лишившись пушек и их обслуги, гусары уже не смогут нанести нам поражение.

Поразмыслив, я все-таки кивнул, соглашаясь. Ну, что же поделаешь, если Дорохова снова тянет на подвиги? Впрочем, я прикинул в уме, что шансы на благоприятный результат у новой дерзкой боевой операции, предлагаемой поручиком, имелись. Но и у меня были кое-какие соображения, как повысить шансы на победу в предстоящей стычке. Потому я сказал:

— А давайте, поручик, поступим вот таким образом. Вы нападете на французских конных артиллеристов неожиданно из лесу, но только не на середине их марша, а в момент, когда они окажутся уже близко к монастырю, на расстоянии огня из штуцеров, которых мы захватили у французов достаточно, чтобы наши стрелки со стен и башен могли открыть довольно плотный и точный огонь по неприятелю. Вы ударите по хвосту французской колонны, а наши солдаты станут стрелять по ее голове. И тогда гусары, которые будут посередине, попадут словно между молотом и наковальней.

— Отличный план, ротмистр! Будет исполнено сию же минуту! — воскликнул поручик, и, воодушевившись моим согласием, он побежал отдавать распоряжения, готовясь выступить в сторону неприятеля как можно скорее.

Полный энтузиазма и решимости, Дорохов стремительно покинул наш импровизированный штаб у костра в центре монастырских руин. Его глаза в тот момент горели азартом, и в них читалось предвкушение предстоящего боя. Я же, следя за его удаляющейся фигурой, почувствовал, как в моей душе борются с одной стороны тревога за молодого офицера, а с другой стороны — надежда на то, что удача улыбнется ему и на этот раз. Ведь этот парень, надо признать, до сих пор показывал себя чертовски удачливым. Но, сейчас на кону стояла не только его личная везучесть, а и весь успех удара по врагу наших кавалеристов, которые снова поступали в распоряжение поручика.

Морозное солнце уже поднялось высоко в ясное небо, ветер тоже затих, и заснеженный лес искрился благостным спокойствием зимней сказки. Это ощущение портили только вороны. Перелетающие с ветки на ветку в верхней части крон самых высоких сосен и елей, они стряхивали снег с ветвей, нарушая благолепие пейзажа. Поднявшись на монастырскую стену вместе со своими солдатами, я наблюдал за суетящимися черными птицами. Громко и мерзко каркая, вороны словно бы предвещали новую кровавую битву.

Тем временем, Дорохов собрал всех наших всадников, и, когда он объявил о предстоящем деле, их лица отражали решительность и возбуждение. Поручик быстро объяснил свой план разгрома обозной колонны противника на марше, и его слова, полные уверенности, зажигали в сердцах воинов новую жажду боя. После того, как нашим кавалеристам удалось разбить конных егерей, они испытывали самый настоящий боевой задор, желая еще раз проучить проклятых лягушатников. Вот только, потери проредили не только пехотинцев, но и ряды наших храбрых конных рубак, а потому в строю всадников осталось уже не половина эскадрона, а всего лишь чуть больше одного кавалерийского взвода.

— Мы атакуем лишь тогда, когда французы приблизятся к монастырю. Торопиться не стоит. Сейчас нужно найти в лесу возле дороги хорошую засадную позицию, замаскироваться там и дать подойти французам поближе, чтобы они оказались на дистанции огня, и наши стрелки с высоты стен смогли поразить врагов, не оставляя супостатам шансов сбежать с поля боя. В этот момент, как только грянут первые выстрелы, и стрельба впереди отвлечет гусар эскорта, мы и нанесем неожиданный удар по арьергарду неприятельского обоза, — произнес Дорохов, обращаясь к своим унтер-офицерам, которые, собравшись вокруг поручика, внимательно слушали его указания. Потом добавил:

— И еще, братцы, когда ударим на французов из леса, мы должны быть быстрыми, как ветер, чтобы сразу ошеломить супостатов, не давая им подготовить орудия к стрельбе. Наша главная цель — это с наскока уничтожить вражеских артиллеристов, которые со своими пушками плетутся позади обозных телег. А уже потом, покончив с артиллеристами, мы вступим в бой с французскими гусарами. На узкой дороге их преимущество в числе вряд ли сильно поможет им. К тому же, со стороны монастыря нас поддержат стрелки.

Когда Дорохов со своими кавалеристами выдвинулся из чумного монастыря, погода все еще не испортилась. День оставался ясным и морозным, а снег хрустел под копытами лошадей. Но, зимнюю тишину по-прежнему нарушали крики ворон. И поручик, ведя за собой свою кавалерию, думал о том, что, быть может, это и к лучшему. Ведь за вороньим гвалтом вероятность того, что неприятель услышит засаду, делалась меньше.

Внимательно осматриваясь вокруг и следуя за разведчиками, едущими впереди и показывавшими путь, который они обнаружили накануне, Дорохов достаточно быстро добрался по лесной звериной тропинке до того места в лесу, которое разведчики приметили и где предлагали устроить засаду. Густые разлапистые вековые ели, стоящие плотной кучкой на небольшом лесном холмике, могли вполне надежно укрыть здесь всадников густой тенью от глаз неприятеля, который пойдет по дороге. Но, если выглянуть из-за еловых лап, то сама эта дорога отсюда, с пригорка, просматривалась совсем неплохо от ближайшего поворота и до самого монастыря. Спуск с холмика был пологим, да и расстояние до дороги от холмика представлялось небольшим, как раз подходящим, чтобы всадники неожиданно обрушились из-за елок на вражескую колонну до того, как французы успеют подготовиться к отражению атаки. А относительно ровное место без всяких буреломов и канав не таило опасности того, что лошади атакующих в галопе сломают ноги. Определившись с диспозицией, Дорохов остановил коня, приказав своим всадникам затаиться за деревьями и ждать подхода неприятеля.

В это же время, мои солдаты, соорудив настоящие длинные лестницы из стволов молодых стройных березок, скрепленных перекладинами, помогли мне забраться на самый верх одной из двух монастырских башен. Деревянные перекрытия дозорной площадки давно сгнили и провалились, как и части шатровой крыши, расположенной над ней. Но толстые башенные стены из камня, а также достаточно широкий каменный балкон, примыкающий к ним снаружи, сохранились вполне неплохо. И в качестве наблюдательного пункта сооружение вполне годилось, поскольку с высоты открывался отличный вид, несмотря на то, что внутри пустотелой башенной конструкции с давно обрушившимися перекрытиями дым от большого костра, разложенного внизу, закручивался в спираль, поднимаясь к небу столбом, словно из какой-нибудь широкой заводской градирни.

Тем не менее, аккуратно балансируя на уцелевшем узком полуразрушенном балконе башни и стараясь не сверзиться вниз, поскольку заледенелые камни оказались скользкими, а ограждение отсутствовало, рассыпавшись от времени, я в свой нехитрый телескопический оптический прибор видел вокруг достаточно далеко во все стороны. И это позволяло мне в ясный день через окуляр подзорной трубы рассмотреть всех, кто к монастырю приближался. Неспешно, но неотвратимо наползая из-за холмов, людские массы австрийского ландштурма накатывались издалека, словно селевой поток, постепенно заполонявший долину тысячами солдат в серых шинелях. А с другой стороны по дороге между деревьев тянулась длинная лента французского обоза. И эти обозники пока не ведали, что двигаются прямо навстречу австрийскому ополчению, многократно превосходящему их численностью. Ведь они пребывали в уверенности, что идут на соединение с основными силами своего полка, штаб которого разместился накануне в заброшенном монастыре. И разубеждать их в этом раньше времени, конечно же, не стоило.

Стоя на башне древнего монастыря, я ощущал внутри себя нарастающее напряжение, понимая, что предстоящий бой будет трудным. Распределив стрелков на стенах, я выслал вперед и засадную группу, которая, спрятавшись на заброшенном монастырском кладбище, поросшем лесом, должна будет открыть фланговый огонь, когда вражеская обозная колонна застрянет перед монастырем, остановленная залпами стрелков, засевших поверху стен. Кроме этого, я распорядился с помощью пленных французов завалить арку ворот поваленными деревьями, создав баррикаду, непроходимую для конницы, за которой тоже засели наши стрелки.

А еще раньше, до появления вражеской колонны на горизонте, пленные французы по моему распоряжению, не покладая рук с самого рассвета, навалили срубленные деревья с той стороны, где в стенах монастыря зияла огромная брешь, через которую кавалеристы Дорохова накануне прорвались прямиком к французскому штабу. Пленники работали с неохотой, но под бдительными взглядами наших солдат, которые иногда подбадривали особенно ленивых прикладами ружей, они довольно быстро притащили из леса и навалили деревья друг на друга, создав препятствие для конницы и с этого направления. После такой тяжелой работы выглядели французы жалко, их руки были покрыты смолой и еловыми иголками, а лица отражали усталость и ненависть к нам.

Несмотря на все принятые оборонительные меры и уверения пленных французских офицеров в своем смирении, я опасался, что недовольные и усталые от работ, навязанных нами, плененные егеря, которых набралось больше двух сотен, все-таки могут поднять бунт внутри монастыря, увидев поблизости своих гусар. Потому я распорядился срочно построить всех пленников в большую колонну и отвести их в наш прежний лагерь, в заброшенную каменоломню с рудником внутри. Пленные, разумеется, не знали, что отправляю я их прямиком навстречу австрийцам. И те, наверняка, удивятся подобному «подарку». Впрочем, то, как решат поступить австрийцы с этими пленными французами, меня мало волновало в этот момент, поскольку я готовился к бою, имея гораздо меньше личного состава, чем противник, и вовсе не имея артиллерии, в то время, как у неприятеля она была. А удастся ли Дорохову сходу нейтрализовать французских артиллеристов, оставалось пока вопросом открытым.

Прежде, чем распределять своих стрелков по позициям, я обратил внимание на их лица — они были полны решимости, но, в то же время, на них читалась усталость не меньшая, чем у пленных французских солдат. Ведь семеновцы уже выдержали много испытаний в этом походе, а любой человек сделан не из железа. Да и железо тоже устает, ржавеет и ломается. Что уж требовать от обычных людей? В сложившейся ситуации меня немного радовало лишь то, что солдаты после тяжелого боя на рассвете в пехотном каре все-таки успели за несколько часов поесть, согреться возле костров и даже немного поспать. И сейчас, когда их опять подняли по тревоге, каждый из русских гвардейцев понимал, что его жизнь снова зависит от точности и слаженности действий в бою. Построив солдат, я обратился к ним с небольшой речью, рассказав о новом приближении неприятеля и изложив план противодействия. И бойцы смотрели на меня с пониманием того, что необходимо набраться терпения и хладнокровия, чтобы подпустить неприятеля поближе, а ударить только тогда, когда враг появится возле самых монастырских стен.

В пехотную засадную группу, задачей которой было спрятаться на заброшенном кладбище, я отобрал самых сильных физически. Этим ребятам предстояло не только открыть фланговый огонь, когда вражеская колонна встанет перед монастырем и заметается под обстрелом наших стрелков со стен, но и организовать противодействие вражеским гусарам, которые, наверняка, кинутся в их сторону, понеся потери от выстрелов. Позиция на кладбище среди разросшихся деревьев и кустов, остатков оград вокруг провалившихся старых могил и солидных могильных камней, многие из которых все еще торчали вертикально, как раз прекрасно подходила для того, чтобы лошади вражеских всадников сломали там себе ноги, если только туда сунутся. И тогда наши чудо-богатыри из Семеновского полка, затаившиеся там, покончат с французскими гусарами с помощью штыков. Во всяком случае, я надеялся, что гвардейцы не подведут меня и на этот раз.

Глава 31

Дорохов и его всадники замерли в засаде, когда с лесной дороги послышались звуки: топот множества лошадей по снегу, звяканье упряжи и оружия, скрип тележных колес и громыхание тяжелых повозок на неровностях старой дороги, которую снег и лед сгладили, но не избавили от ухабов. В засадном отряде все напряглись, затаив дыхание и прячась за елками, когда наконец-то из-за поворота показались вражеские кавалеристы на резвых конях, одетые в яркие ментики, отороченные мехом и расшитые золочеными шнурами, которые гусары в холодное время года носили поверх своих доломанов. Французские кавалеристы ехали неспешно. Их лошади двигались шагом, а сами всадники, гордо держа головы, внимательно осматривались по сторонам с высоты своих седел. И высокие гусарские кивера, украшенные красными кисточками, едва ли не задевали за нижние ветки деревьев.

Древесные ветви сильно разрослись, нависая с обеих сторон над дорогой, которой местные жители пользовались нечасто из-за своих суеверий. Ведь вела она прямо к проклятому чумному монастырю. А там среди руин, как поговаривали моравы, до сих пор в полнолуние плясали в ночи призраки монахов. Предание гласило, что когда-то все они умерли там от страшной болезни, настигшей их прямо в стенах обители, словно кара небесная за слишком тяжкие грехи. И с тех пор их неуспокоенные души, якобы, водили хороводы, заставляя неосторожных путников сходить с ума, забираясь на высокие стены и башни, чтобы упасть с них и разбиться насмерть. Но, французы, уже пережившие все ужасы революции и череду войн, не верили подобным басням, направляясь на соединение с основной частью своего полка.

Следом за авангардом, насчитывавшим до четверти гусарского эскадрона, на достаточно большом расстоянии позади авангарда, двигались колонной по два кавалеристы основного состава. А уже за ними катились тележные фургоны, крытые парусиной, в которых везли провиант, палатки, запасной порох и пули, а также бочонки с уксусом, необходимым для охлаждения пушек. Уксус, в отличие от воды, испарялся с горячих стволов почти мгновенно. И любой артиллерист знал, что если охлаждать и чистить стволы орудий, применяя воду, то внутри пушка сделается влажной, а порох, конечно же, нельзя намочить. А еще артиллеристы считали, что применение уксуса снижает риск разрыва орудий. К тому же, уксусная кислота хорошо очищала пороховой нагар после выстрелов.

Сама конная артиллерия, приданная полку, ехала за телегами обоза. Полковая батарея состояла из шести старых четырехфунтовых пушек, произведенных во Франции еще во времена монархии. Трофейные шестифунтовки, захваченные французами во время битвы при Аустерлице, этой батарее почему-то не достались. Впрочем, перемещать 4-фунтовые пушки по плохой заснеженной дороге было полегче, поскольку весили они, разумеется, меньше 6-фунтовых. Тем не менее, каждое из орудий везли 4 лошади, запряженные попарно. А на деревянных лафетах каждой из пушек, укрепленных металлическими полосами, громоздились еще и зарядные ящики. Помимо зарядов, сложенных в них и предназначенных для быстрого открытия огня и первых залпов по неприятелю, за орудиями ехали телеги с дополнительным боезапасом.

Правили артиллерийским обозом сами же артиллеристы. Одетые в мундиры синего цвета с красными обшлагами и с черными киверами на головах, конные канониры держали себя не менее гордо, чем гусары, понимая свое привилегированное положение «богов войны», которые легко могут, быстро развернув свою батарею, нанести неприятельской пехоте и кавалерии чудовищные потери. Они считали себя самым главным родом войск, поскольку даже сам Наполеон получил военное образование артиллериста. И они не ведали страха, даже когда приходилось противостоять вражеской артиллерии больших калибров, будучи обученными дерзко маневрировать, используя особенности местности, и вести огонь с большей скорострельностью, чем противник. То была самая настоящая мобильная артиллерия, предназначенная для быстрого перемещения и концентрации огня на нужном участке сражения. Уверенные в себе, французские артиллеристы в тот день даже не подозревали, что возле самого монастыря их поджидает смертельная ловушка.

Поскольку наличие какой-либо серьезной опасности на дороге до своего штаба французы не предполагали, к разведке они отнеслись халатно. Тем более, они не думали о том, что вместо штаба своего полка, обнаружат в чумном монастыре вражеский гарнизон. Потому первые выстрелы, прозвучавшие со старых стен в сторону их колонны, оказались для французов полной неожиданностью. И гусары авангарда заметались под точным огнем наших гвардейцев, стрелков Аустерлица, которые намеревались еще раз отомстить французам за поражение русской армии в том сражении.

Первый залп от монастыря являлся сигналом к бою. И, едва он прозвучал, как из своей лесной засады выскочили на врагов кавалеристы поручика Дорохова, ударив сходу в хвост колонны, где ехали конные канониры. А в заметавшихся под огнем гусар в это время стреляли еще и семеновцы, засевшие на заброшенном кладбище. Получив три удара по своей колонне с разных сторон почти одновременно, французские гусары не сразу организовали сопротивление. А многие артиллеристы, ошеломленные наскоком всадников Дорохова, полегли от первых же выстрелов, сделанных русскими драгунами почти в упор из пистолетов, когда они поравнялись с пушками и повозками канониров.

Всего артиллеристов оказалось чуть больше шестидесяти — на каждую пушку, примерно, по десять человек обслуги. И отважные рубаки Дорохова быстро уполовинили их количество, успев до того, как гусары развернулись из центра обозной колонны, пытаясь контратаковать по обочинам узкой дороги, двигаясь в обратном направлении мимо вставших телег. Устраивая засаду, поручик не случайно выбрал место таким образом, чтобы хвост колонны был бы на открытой местности, в то время, как ее голова оказалась зажатой между двумя участками старого кладбища, рассеченного пополам узкой дорогой. Густой ельник, разросшийся между могильных оград, создавал по обеим сторонам препятствия, практически непреодолимые для лошадей. Потому гусарам, чтобы объехать собственные обозные телеги и прийти на помощь артиллеристам, оставалось слишком мало места. И они были вынуждены протискиваться по одному, попадая под фланговый огонь, который вели семеновцы из засад среди могил. А в это время, когда гусарский эскадрон, попавший под огонь с двух сторон на узком дорожном участке, сбился в кучу, не имея возможности рассредоточиться и попав под град пуль, летящих и с монастырских стен, и с кладбища, наши драгуны накинулись на оставшихся артиллеристов с саблями, быстро порубив многих из них.

Стремительное нападение на хвост колонны французских канониров было не только храбрым маневром, но и продуманной тактической уловкой. Дорохов заранее предвидел, что именно здесь, в этом узком проходе между могилами, гусары не смогут развернуться, и потому его собственные кавалеристы сумеют нанести неприятелю сокрушительный урон. Отдавая приказы и одновременно трофейным палашом поражая вражеских артиллеристов, Федор ощущал, что настал момент, когда судьба сражения может повернуться в любую сторону. Но, его глаза горели решимостью. Поручик надеялся, что каждый из всадников его отряда, лихо выскочивших из засады и набросившихся на французов с остервенением, понимал, насколько сейчас важно действовать беспощадно, чтобы не дать врагам шансов опомниться и привести хоть одну пушку из походного положения в положение для стрельбы.

Французские гусары, ошеломленные внезапностью нападения, не успевали толком организовать защиту. Их лица, искаженные ужасом, были полны недоумения — как же так произошло? Они, привыкшие к победам, не могли поверить, что в этот холодный зимний день их колонна окажется в ловушке возле того самого места, где должен находится штаб полка. Я наблюдал за метанием неприятеля, зажатого на дороге и попавшего под наш огонь, с холодным спокойствием. С высоты монастырской башни я хорошо видел, как семеновцы, скрывшиеся среди могил, наносили урон супостатам, метко стреляя. И стрельба их была более частой, чем обычно, поскольку, ради достижения скорострельности в первые же минуты боя, когда противник еще не опомнился, я снова выдал всем нашим стрелкам по три заряженных ружья, повторив свою же уловку, которую уже применил раньше в бою возле рудника. И это возымело действие. Пули семеновцев, словно злые смертоносные пчелы, жалили французских гусар в то время, как они, застряв на дороге, не имели никакой возможности добраться до наших стрелков, засевших за укрытиями из могильных камней и ельника.

Поскольку гусары, зажатые сзади своими собственными обозными телегами, а спереди упершиеся в нашу предвратную баррикаду из поваленных деревьев, в своих тщетных попытках развернуться сбивались в кучу, то почти каждый выстрел получался метким, нанося урон всаднику или коню. Погибая в узостях, расстреливаемые и с кладбища, и со стен монастыря, и из-за баррикады возле ворот, гусары, пытаясь вырваться из ловушки, давили конями друг друга. Воздух наполнился диким ржанием погибающих лошадей, воплями раненых людей и французскими ругательствами.

Но, исход боя все же висел на волоске. Ведь, если бы французы смогли задействовать хоть одну из своих пушек, то победа могла достаться им. И в тот момент все зависело от русских драгун, которые делали все возможное, чтобы не позволить этого противнику. Их сабли сверкали сталью под холодными лучами морозного солнца, и горячая кровь, брызгавшая из ран, парила, смешиваясь с морозным воздухом. А тела павших создавали на фоне белоснежного снега зловещую картину побоища.

Сражение продолжалось, и каждый его момент был наполнен болью и смертью. Я видел сверху, как погибают и наши. Под древними стенами развернулась битва, где каждое движение, каждый выстрел и каждый удар саблей становились частью какой-то новой военной истории, написанной кровью, мужеством и жертвенностью русских солдат. Но, несмотря на весь ужас и хаос боя, в моем сердце горела искра надежды, что мы все-таки сможем одержать победу в этой неравной битве, что понесенные потери не будут напрасными. Вскоре мне стало ясно, что арьергард вражеской колонны, который составляли конные канониры, разгромлен. Французская артиллерия лишилась своей прислуги и была захвачена.

Более того, бойцы Дорохова умудрились самостоятельно задействовать одну из пушек. Развернув орудие и зарядив его, они произвели выстрел картечью по гусарам, сразу выкосив многих. И это был момент нашего торжества. Дорохов снова побеждал! «Вот же удачливый чертяка!» — подумал я, ощущая, как моя душа наполняется гордостью за боевого товарища и за всех остальных бойцов, благодаря которым новая победа была уже так близка! И в этот момент я услышал с противоположной стороны крики австрийцев.

Они входили на территорию монастыря огромной колонной оттуда, где стена была разобрана. Оттаскивая со своего пути срубленные деревья, наваленные там в качестве препятствия для вражеской конницы, поток австрийских пехотинцев вливался во двор. А я, поглощенный боем, даже не заметил их приближения. Ведь мне казалось, что они находились еще достаточно далеко, когда оборачивался и смотрел в их сторону в последний раз. Но, как оказалось, они ускорились, услышав выстрелы. И, поспешив, наши союзники успели вовремя, чтобы помочь нам завершить разгром французов.

Глава 32

Увидев возбужденных австрийцев, быстро заполоняющих монастырский двор, я заторопился вниз с башни. Хотя бой еще не закончился, я мигом вспомнил про Иржину, о которой снова, из-за начавшегося сражения, позабыл после нашего разговора, когда она жаловалась мне на виконта Леопольда Моравского и на барона Вильгельма фон Бройнера. Отправившись арестовывать этих двоих мерзавцев, я даже не поинтересовался, находится ли баронесса под надежной защитой. Но, это вряд ли, поскольку Степан Коротаев, назначенный ответственным за охрану беженок, в этот момент рубился с французами в самой гуще битвы, рядом с Федором Дороховым. И женщинам, еще не оправившимся от пьяного инцидента, случившегося накануне, вполне могла угрожать новая серьезная опасность со стороны многочисленных австрийских солдат, ворвавшихся на территорию монастыря.

Едва спустившись вниз, я заметил, как усатый рыжеволосый человек средних лет, сидящий на породистом гнедом скакуне, выехав в центр двора, отдает команды австрийцам и спорит с моими солдатами из легкораненых, которым я поручил охранять монастырский периметр во время боя. Сбросив с себя трофейную шинель на теплой подкладке, чтобы австрийцы не приняли меня за француза, и оставшись на морозе в своем потрепанном мундире ротмистра кавалергардов, я поспешил в ту сторону.

— А, так вы, должно быть, командир этих русских? — заметив меня, громко спросил австриец по-немецки.

Я тут же представился и задал вопрос на том же языке:

— С кем имею честь говорить?

— Граф Йозеф Бройнер-Энкровт к вашим услугам, союзник, — прозвучало в ответ.

Услышав имя, я сразу вспомнил, что это и есть тот самый родственник Вильгельма фон Бройнера, о котором он мне рассказывал. Со слов барона я уже знал о графе, что он полковник ландштурма, что он занимается развитием голубиной почты в Австрии, и что он должен прийти на место сбора в этом самом монастыре со своим полком, набранным из резервистов. Вот он и подошел сюда вместе с тысячами солдат. И я не понимал, как руины монастыря смогут вместить такое большое количество народу.

В этот момент со стороны арки ворот усилились стрельба и крики, сопровождающие сражение. Звуки боя сделались интенсивнее. Это французские гусары, уже хорошо понимая, что попали в ловушку, сделали последнюю попытку избежать разгрома, прорвавшись в монастырь. И передние из них, спешившись и завязав бой на предвратной баррикаде, обороняемой всего одним отделением наших стрелков, быстро подавив сопротивление, начали раздвигать поваленные деревья, чтобы гусарские лошади смогли проехать в арку ворот. Наблюдая это и понимая, что положение критическое, я сразу сказал австрийскому графу:

— Сейчас самый подходящий момент проверить наш боевой союз в деле. Прикажите вашим солдатам немедленно выдвинуться навстречу французским гусарам, с которыми мы ведем бой. Иначе они скоро ворвутся прямо сюда.

Граф не стал пререкаться, лишь внимательно взглянул в сторону ворот, быстро оценив ситуацию. Не прошло и минуты, как я уже понял, что передо мной опытный вояка, не бросающий лишних слов на ветер и грамотно отдающий команды своим офицерам. И они четко выполняли все указания полковника. Сразу же, повинуясь приказам, огромное количество австрийских солдат, одетых в серые шинели, двинулось к арке ворот.

Взяв ружья наизготовку, австрийцы успели построиться напротив широкого арочного проема и достойно встретили прорыв вражеской кавалерии. Сделав залп по передним французским всадникам, первая шеренга австрийцев не стала перезаряжать ружья, а сразу опустилась на одно колено, уперев ружейные приклады в промерзлую землю и выставив длинные штыки навстречу остальным наполеоновским гусарам, ворвавшимися во двор следом за своим авангардом. Несмотря на плотный ружейный огонь, особо прыткие всадники достигли пехотинцев, разрядив в них свои пистолеты и набросившись с саблями. Но, они не смогли прорвать строй, поскольку тут же грянули залпы задних шеренг, и возле въездной арки образовался настоящий завал из лошадиных и людских трупов, создав новую баррикаду, которую французским конникам преодолеть было непросто, потому их первоначальный бешенный наскок в попытке прорваться и смять пехоту, иссяк.

И тут австрийские пехотинцы, в свою очередь, перешли в атаку, двинувшись вперед всей своей огромной массой и беспощадно добивая раненых вражеских лошадей и упавших всадников штыками. У остатков гусарского эскадрона, загнанного в ловушку на узком пространстве, против целого пехотного полка никаких шансов на победу не осталось. И французы, кажется, это поняли. Сбившись в кучу, оставшиеся гусары спешно вытаскивали из седельных сумок белые кальсоны и, размахивая ими вместо белых флагов, начали сдаваться в плен.

Наполеоновские гусары никак не ожидали напороться на такое большое подразделение австрийцев внутри монастыря. И австрийцы, действуя слаженно, быстро заставили остатки эскадрона сдаться. Деваться гусарам было просто некуда, тем более, что русские неожиданно ударили с тыла и захватили пушки. Единственная надежда гусарских командиров на то, что удастся сходу ворваться в монастырь, укрывшись, таким образом, от пушечных залпов за каменными стенами на какое-то время, тоже не реализовалась, а жить им всем хотелось. Потому никакой альтернативы сдаче в плен у французов не имелось. Слишком самоуверенные, гусары попались в ловушку и прекрасно понимали всю безвыходность сложившейся ситуации для себя. Бросая на землю оружие, они покорно слезали коней. И австрийские пехотинцы, следуя приказам своих офицеров, тут же уводили французских лошадей в одну сторону, а их всадников — в другую, уже под конвоем.

Еще недавно эти французы, одержав уверенную победу при Аустерлице, считали себя победителями. Потому, посланные на поиски небольшого русского блуждающего отряда, отставшего от своей армии, они были полны надежд и уверенности, что смогут одержать победу. Вот только, военная удача внезапно изменила им. И теперь они, опустив головы, понуро брели мимо древних камней чумного монастыря, подгоняемые австрийцами, а в их душах поселились уныние и безысходность.

Каждый из гусаров понимал, что сдаться в плен, не будучи сильно раненым, означало не просто потерять свободу, но предать не только Наполеона и его армию, а и собственную честь. Однако, когда позади них пушки, захваченные русскими, начали стрелять картечью, а впереди плотный ружейный огонь австрийского полка предвещал скорую погибель, страх охватил даже зачерствевшие сердца этих свирепых французских рубак, привыкших к сражениям. Они поняли, что другой надежды на спасение, кроме немедленной сдачи в плен, для них больше не существует, потому сразу же цинично наплевали на все такие условности, как своя честь, верность Наполеону и Франции.

Я приказал привести своего коня и, сидя на нем, поравнявшись с австрийским полковником, смотрел с высоты седла на то, как вражеские гусары один за другим бросали оружие. И звуки, с которыми оно падало на мерзлую землю, казались мне финальными аккордами этого боя, подчеркивающими нашу победу. Гусарские боевые кони, холеные и сильные, теперь тоже стали частью трофеев. И австрийские пехотинцы, следуя приказам своих офицеров, уводили их к другим лошадям, захваченным нами ранее, множество которых стояло вдоль монастырских стен. Впрочем, я был не против, чтобы коней пленных гусар забрали себе австрийцы, которые все, кроме старших офицеров, пришли пешком. Конечно, всем в полку не хватит, но можно обеспечить приличной лошадью каждого унтера.

Как только французы сдались, я отдал приказ, и наши стрелки на стенах начали подавать условные знаки кавалеристам Дорохова. Ведь нужно было срочно предупредить, чтобы пушки не вздумали больше стрелять. Иначе получился бы дружественный огонь по австрийцам. И я, разумеется, этого совсем не желал. Ведь австрийцы все-таки здорово помогли нам. Они прибыли в монастырь и вступили в бой как раз вовремя, чтобы завершить схватку с французами без дальнейших потерь в нашем отряде.

А потеряли мы и без того немало своих бойцов. Эти наполеоновские гусары все-таки оказались отчаянными рубаками, не хуже тех, одетых в медвежьи шапки, с которыми мы сразились раньше на лесных вырубках. И в схватке в узком пространстве между кладбищенскими оградами и обозными телегами французы положили немало наших кавалеристов. И, если бы они вырвались на простор, то, наверняка, перебили бы их всех. Ведь наших было значительно меньше. Вот только, Дорохов не позволил французам этого, вовремя захватив вражеские орудия и начав бить по противнику из его же пушек.

Теперь Федор въезжал под арку ворот уже в качестве победителя. И он снова не получил в жестоком сражении никаких серьезных ранений, если не считать пары неопасных порезов, нанесенных вражескими саблями. Подъехав к нему, я поздравил поручика с очередной славной победой. А она и вправду получилась очень славной, поскольку Дорохову удалось захватить не только весь неприятельский полковой обоз, но и всю полковую артиллерию. И теперь в нашем распоряжении оказалась батарея из шести бронзовых четырехфунтовок с полным комплектом боеприпасов. Конечно, в двадцать первом веке подобные пушки на лафетах из дерева, оборудованные большими деревянными колесами, сочли бы просто смешными, но в реальности 1805 года они представляли собой вполне грозное оружие, способное причинить супостатам немало проблем.

Разглядывая пушки и все остальные трофеи, я снова поймал себя на мысли, что опять совсем позабыл об Иржине. А вспомнить о ней на этот раз меня заставил звук ее голоса. И, когда я обернулся, то оказалось, что она разговаривает с австрийским графом, который даже слез с коня. Причем, разговор между баронессой и графом шел достаточно эмоционально. Судя по всему, эти двое были хорошо знакомы друг с другом. А вокруг них суетились австрийцы. Словно трудолюбивые муравьи, они обустраивали в монастыре свой лагерь. И выкрики австрийских офицеров и унтеров, смешанные с гулом голосов солдат, создавали атмосферу хаоса. Двор старого монастыря, недавно наполненный лесной тишиной и кладбищенским покоем, теперь больше напоминал какой-то базар, где вместо товаров раскладывали и делили боевые трофеи.

Сердце мое забилось быстрее, и я ощутил, как оно наполняется тревогой, а в голове завертелись мысли об Иржине. Она была моей любовницей, но я не мог сказать, что хорошо знаю ее. И, несмотря на нашу близость, вполне объяснимую между одиноким мужчиной и одинокой женщиной, сама молодая вдова по-прежнему оставалась для меня загадкой. Я достаточно хорошо изучил ее тело, но какие тайны скрывал ее внутренний мир, я пока не имел ни малейшего понятия. Я лишь заметил, что в ней сочетались такие мало совместимые качества, как женственная нежность и сила характера, которые в подобном сочетании я никогда до этого не встречал в других женщинах. И я понимал, что взял на себя ответственность за безопасность баронессы вполне добровольно.

Но, я совсем не понимал, что же она задумала, любезничая с этим австрийским графом. И, подумать только! Она улыбалась ему! В этот момент, почувствовав внутри себя самую настоящую ревность, я решительно подошел к ним поближе и услышал, как баронесса с горечью рассказывала графу о пьяной выходке виконта Леопольда Моравского и барона Вильгельма фон Бройнера. А улыбка на ее лице была всего лишь дежурной улыбкой вежливости. И я разобрал слова Иржины:

— … Я очень давно знаю вас, граф, как доброго друга моего покойного супруга. И потому настоятельно прошу поговорить со своим племянником. Иначе, если он будет вести себя подобным образом, как он позволил вести себя с моей сестрой, то потеряет не только честь, но и жизнь. Да будет вам известно, что я с большим трудом отговорила князя Андрея от того, чтобы вызвать вашего племянника на дуэль. Что же касается виконта Моравского, так он и вовсе повел себя омерзительно…

Когда оба заметили меня, то сразу обернулись в мою сторону, прервав разговор. Я же сделал вид, что ничего не услышал. Впрочем, граф тут же сам спросил меня, где находятся эти двое. И мы с ним пошли к башне, в которой виконт и барон до сих пор содержались под стражей.

Глава 33

Я проводил графа к башне, и он беседовал со мной по дороге весьма откровенно:

— Мы старые знакомые с баронессой фон Шварценберг. Я много лет прослужил вместе с ее покойным мужем. И я, разумеется, эту даму весьма уважаю, а потому верю всему, что только что от нее услышал. И не подумайте, князь, что я собираюсь оправдывать бесчестный поступок моего племянника. Я знаю, что выпивка — это слабость Вильгельма. Но, все же, стоит учесть, что, в конце концов, он не изнасиловал сестру Иржины, а всего лишь обнимал ее и целовал. Возможно, что он делал это против воли женщины. Но, раз до изнасилования не дошло, то, согласитесь, весь этот пьяный флирт не является тяжким преступлением.

— Кроме этого, ваш племянник, перебрав бренди, прозевал нападение французов на лагерь у старого рудника, что стоило жизней почти двух десятков австрийских солдат, — вставил я.

— Напившись, он не помнит себя и способен вытворять разные глупости. Несомненно, что он сделал большую ошибку, расслабившись во время боевых действий. Но, надо иметь в виду то обстоятельство, что Вильгельм — боевой офицер с хорошим практическим опытом. А то, что вражеская атака принесла противнику успех в тот момент, так это обычное совпадение. Согласитесь, князь, что враг мог атаковать с тем же успехом в тех обстоятельствах, даже если бы Вильгельм сам простоял на передовом посту всю ночь. Когда неприятель располагает подавляющим преимуществом и нападает внезапно, как в этом случае, то потери неизбежны. Офицеров у меня в полку не хватает, потому я хочу все-таки попросить вас отпустить Вильгельма из-под ареста под мое личное поручительство, — сказал граф.

Мог ли я в тот момент возражать графу, под командованием у которого находился целый полк? Наверное, мог. Но, не стал, принимая во внимание его своевременные и грамотные действия против французов. Он помог моему отряду одержать быструю победу. Так почему же и мне не пойти навстречу его пожеланиям? Тем более, что он заберет к себе в полк пьяницу Вильгельма, и у меня больше не возникнет проблем с этим майором? Потому я проговорил:

— Ну, если вы, как родной дядя, пользуетесь в глазах Вильгельма достаточным авторитетом, чтобы сделать ему внушение, еще раз указав на всю вопиющую пагубность произошедшего, чтобы он почувствовал себя достаточно виноватым и принял меры для предотвращения впредь подобного поведения, недостойного дворянина, то забирайте его.

Судя по благожелательному выражению лица графа Йозефа, мои слова ему понравились. И, как только мы вошли в башню, внутри которой на остатках полусгнивших и провалившихся вниз деревянных балок перекрытий возле костра сидели оба арестованных, он произнес:

— Ну что, племянничек? Снова ты меня подвел. Уже не в первый раз приходится тебя из-под ареста вытаскивать. Помнится, в прошлый раз тебя приказал арестовать за пьянку герцог Фердинанд Австрийский. И когда ты уже бросишь пить?

Увидев графа, Вильгельм тут же вскочил. Не скрывая радости, он обнял дядю и облобызал его, приговаривая на ухо что-то ласковое, словно этот майор был ребенком, а полковник — его родителем, суровым, но любимым, по которому великовозрастный мальчик давно соскучился и теперь искренне радовался его появлению. Впрочем, оба родственника походили друг на друга словно отец и сын. Оба рыжие и усатые с широкими скулами и волевыми подбородками. Да и их разница в возрасте позволяла мне сделать именно такое сравнение.

— Скажи спасибо великодушному князю Андрею, что позволил мне взять тебя на поруки, — проговорил граф, когда родственные объятия разжались.

Но, майор ничего не сказал мне, даже не посмотрел в мою сторону, удалившись вместе с графом из башни. Вильгельм в отношении меня по-прежнему делал обиженный вид, хотя и понимал, наверняка, что напортачил. Впрочем, я надеялся, что граф все-таки серьезно поговорит со своим племянником. Я убедился, что граф был боевым командиром, а, следовательно, разгильдяйство среди своих офицеров он не потерпит, пусть даже этот майор его родной племянник. И это обстоятельство меня несколько обнадеживало. Задумавшись, я даже забыл о втором арестованном. Между тем, виконт Леопольд Моравский, продолжавший греться у костра, наблюдая, как я отпустил барона, подал голос:

— А как же я?

В голосе виконта я отчетливо уловил жалостливые нотки. Взглянув на его жирную, усатую, помятую и потную физиономию, на которой играли отсветы костра, я обратил внимание, что и выражение лица у него соответствующее. Весь его вид словно бы взывал к моей жалости. Вот только, если я и отпустил майора под поручительство графа, как дефицитного военного специалиста, то отпускать этого толстяка Леопольда не собирался. Решив, что если он посидит под арестом на хлебе и воде несколько дней, то это лишь пойдет ему на пользу. Ведь он даже похудеет немного.

Собираясь уже выйти из башни, я отвернулся от виконта, не сказав ему ничего. Но, вдруг на выходе, возле караульного солдата, охраняющего арестованных, послышался знакомый женский голос. Я поспешил на звук и нос к носу столкнулся с Иржиной, которая буквально влетела внутрь и сразу проговорила:

— Я видела, что вы отпустили барона. Он только что вышел отсюда вместе с графом. И я поспешила к вам, князь, чтобы узнать, почему вы сделали это? Зачем вы освободили этого негодяя, оскорбившего мою сестру?

— За него поручился граф. В конце концов, это его родной племянник. Так пусть граф сам с ним и разбирается. Он осуждает выходку Вильгельма. И я надеюсь, что он вправит ему мозги, — честно высказал я, что думал.

— А я? Как же я? Я тоже не хочу сидеть под арестом. Простите меня, милая Иржина! Простите меня, князь Андрей! — жалобно проблеял от костра виконт, услышав наш разговор.

Я обернулся к виконту, его слова звучали как последняя надежда, но я не собирался поддаваться на манипуляции толстяка. Взгляд Иржины был полон страсти и решимости, она не собиралась прощать мужчину, который посмел залезть к ней под юбку без ее согласия. И я понимал, что она не успокоится, пока не добьется справедливости. Не обращая внимания на жалобы и извинения виконта, баронесса продолжала:

— Вы не понимаете, Андрэ! Я не хотела вам говорить поначалу, но, это не просто вопрос чести нашей семьи! Вильгельм не только мужлан и придурковатый пьяница. Слышали бы вы пьяную беседу этих двоих между собой! Барон и виконт оба — опасные заговорщики, подготавливающие мятеж против императора! И их действия могут привести к очень серьезным последствиям для всей Австрии! Отпустив барона, вы поступили опрометчиво! А если вы отпустите еще и виконта, то лишь усугубите положение!

Тут и сам виконт подал голос:

— Простите мне недостойное поведение, дорогая баронесса, я был пьян! Что же касается разговоров о политике, которые вы слышали, то они были не более, чем пьяным бредом двух подвыпивших мужчин. Потому не стоит придавать значения тому, о чем мы беседовали с бароном. Еще раз прошу простить меня! Его голос был полон отчаяния, и я заметил, как он нервно теребил края своего теплого пальто с меховым подбоем.

Иржина, не обращая внимания на его слова, смотрела на меня с такой настойчивостью, что я почувствовал, как напряжение в воздухе нарастает. У нее в этот момент был вид женщины, способной на очень решительные поступки. И она произнесла, сжав свои маленькие кулачки:

— Андрэ, ну неужели же вы не понимаете, что эти люди опасны для государства! Я слышала слишком многое, чтобы понять это!

— Почему же вы, в таком случае, не сказали мне раньше, что речь идет не только об оскорблении вас и вашей сестры, а о политическом заговоре? — спросил я.

Она вспыхнула румянцем и проговорила:

— Я собиралась все обстоятельно рассказать вам в спокойной обстановке, князь. Но, ее не было, вокруг стреляли. А тем, что вы выпустили барона, вы вынудили меня сказать все прямо сейчас! И, если вы отпустите еще и виконта, то заговорщики, которых, исходя из тех слов, которые я слышала, уже немало по всей стране, будут только рады вашей глупой добродетели!

— Но, баронесса, неужели же поручительства графа вам недостаточно? Я думаю, что он не допустит участия своего племянника ни в каком заговоре, — произнес я.

— Боюсь, что граф не сможет его сдержать. Более того, я не уверена, что и граф тоже не участвует в этом заговоре, — сказала Иржина.

— Не слушайте ее, князь. Баронесса неверно истолковала наш пьяный бред. У красивых женщин часто встречается буйное воображение. Это все домыслы, уверяю вас. Нету никакого заговора. Имели место лишь глупые пьяные разговоры. И весь наш заговор с бароном состоял только в том, чтобы хорошенько напиться. Но, это я признаю и каюсь, — снова подал голос виконт.

Я задумался, вспомнив о том, что пьяные люди способны легко выбалтывать секреты, и о запутанных политических интригах, которые всегда окружали аристократию, хоть в Европе, хоть в России. И я подумал, что исключать ничего нельзя. Раз Иржина так нервничает из-за какого-то заговора, значит, в разговорах подвыпивших барона и виконта прозвучало нечто такое, что задело ее патриотические чувства до глубины души. А граф, конечно, как и любой другой аристократ, мог быть подвержен влиянию неких политических сил. Мне же совсем не хотелось влезать во все это.

— Но, что же вы предлагаете, баронесса? — спросил я, стараясь сохранить спокойствие. И тут же добавил:

— Как я понимаю, вы желаете, чтобы я снова закрыл барона под стражу в компании виконта? Вот только, это может вызвать серьезный гнев графа. Боюсь, я не смогу изменить решение…

— Я хочу, чтобы вы нашли способ остановить начинающийся мятеж! — перебила меня женщина, и в ее голосе по-прежнему звучала решительность.

Я же не собирался форсировать ситуацию, поэтому проговорил примирительным тоном:

— Милая баронесса, я знаю, что у вас есть связи при императорском дворе. И, если вам что-то показалось подозрительным, вы можете предупредить письмом кого-то из своих влиятельных родственников, например, фельдмаршала Карла Шварценберга.

Но, вдова оставалась непреклонной, громко выкрикнув:

— Нет, князь, вы не должны позволить этим заговорщикам уйти безнаказанными! Иначе вы упадете в моих глазах!

В этот момент я заметил, как виконт, все еще сидящий у костра, сжимал зубы, словно готовясь к чему-то. Внезапно его жалость и раскаяние сменились на лице гримасой гнева. А глаза Леопольда словно бы зарделись огнем, который отражался в них. В этот момент со своими топорщившимися усами виконт напомнил мне разозлившегося толстого кота, изготовившегося к прыжку. И он громко воскликнул, держась одной рукой за свой слегка порезанный живот, а другой указывая на Иржину пухлым пальцем:

— Вы не можете позволить этой истеричной женщине с больным воображением, ударившей меня ножом, управлять вами, князь! Вы же боевой офицер, а не марионетка! И я требую, чтобы вы освободили меня немедленно!

Я посмотрел на него с презрением. Этот человек, который вел себя с баронессой, как подлец, теперь пытался выставить ее же в невыгодном свете. Внутри меня нарастало раздражение, но я знал, что должен оставаться хладнокровным.

— Вы не в праве требовать ничего, виконт, — произнес я с холодной решимостью.

Но, он уже перешел в наступление. Поднявшись со своего места возле костра, Леопольд выпалил:

— Вы заблуждаетесь, князь! Я нахожусь в своей стране, в отличие от вас. И здесь, в Австрии, позвольте напомнить, распоряжаются местные власти. Вы же могли отдавать приказы лишь когда мы находились в походе через земли, занятые французами. Но теперь, когда сюда снова вернулась наша австрийская власть вместе с графом и с его войском, будьте любезны прекратить самоуправство и позовите графа. Пусть он вынесет справедливое решение, раз вам это не под силу.

— Хорошо, виконт, я прямо сейчас передам ваше дело графу. И пускай он теперь решает вашу судьбу. Только, смею заметить, граф сначала выслушает баронессу. А вы пока останетесь под арестом. До решения графа или еще дольше. Это уже определит сам граф, — сказав так, я вышел на воздух из прокопченной костром старинной башни.

Глава 34

Иржина тут же выбежала следом за мной. Я повернул голову к ней, и в ее глазах я увидел страх, который раньше не замечал. Мне хотелось обнять ее, прижать к себе, поцеловать и успокоить, но, мы снова находились у всех на виду, весь монастырский двор кипел от суеты австрийцев, заполонивших все пространство, а рядом с нами стояли солдаты из нашего караула, охраняющего башню. Я вздохнул, пытаясь найти слова, чтобы успокоить даму. А Иржина замерла, явно чего-то от меня ожидая. И я проговорил:

— Баронесса, я не собираюсь оставлять вас без защиты. Но, чтобы я смог защитить вас, постарайтесь держаться рядом со мной. И я советую вам немедленно распорядиться о переезде ваших родственниц вот в эти руины, во вторую башню, где тоже находятся мои солдаты. Я распоряжусь, и вы будете в безопасности. Я не позволю этим австрийцам обидеть вас, что бы там они не затевали.

— Да, вы правы, Андрэ, отныне я постараюсь находиться к вам как можно ближе, — Иржина, поняв, что я все-таки на ее стороне, улыбнулась, хотя глаза ее оставались полными тревоги.

Снова получив от меня в свое распоряжение вооруженный эскорт, возглавляемый Степаном Коротаевым, баронесса пошла организовывать переезд своих родственниц в более надежное место с окраины лагеря, где они остановились. Степан получил в недавнем бою легкое ранение саблей в плечо, но остался в строю после того, как наш фельдшер Влад наложил шов. За время похода Коротаев показал себя не менее героическим бойцом, чем Дорохов. И я подумывал о том, что за его храбрость обязательно буду хлопотать о присвоении Степану офицерского звания, как только встречусь с Кутузовым. Пока же я приказал солдатам убраться во второй башне, насколько это возможно, чтобы женщины могли разместиться там более или менее комфортно. И еще я отдал распоряжение найти графа Йозефа Бройнера-Энкровта, чтобы переговорить с ним.

И вскоре граф Бройнер-Энкровт явился, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Прогуливаясь мимо наших солдат, мы вышли с ним за пределы монастыря. И, оказавшись в уединении среди могил старого кладбища, я сразу передал просьбу виконта Леопольда Моравского о том, чтобы окончательное решение по его делу о конфликте с баронессой принял уже сам граф.

Йозеф согласился, но сразу же перевел разговор на другую тему, сказав мне:

— Князь, я от Вильгельма услышал уже обо всем, что происходило с момента его встречи с вами. И я знаю, что ваше знакомство началось с перестрелки, в которой погибли австрийские солдаты, а потом вы с моим племянником подрались, словно простолюдины. Но, я склонен замять этот инцидент и больше не вспоминать о нем, если только и вы более не станете вспоминать об этой недостойной попойке, в результате которой мой племянник нарушил воинскую дисциплину. Надеюсь, что вы согласны?

— Я принимаю ваши условия, граф, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие. Но, тут же добавил:

— Вот только, я хотел бы услышать от вас объяснения о том, почему баронесса фон Шварценберг обвиняет вашего племянника в подготовке мятежа, как, впрочем, и виконта Моравского? Она утверждает, что ясно услышала в разговоре виконта и барона о подготовке заговора с целями убийства императора Франца, организации мятежа баронов и переворота в стране. А у меня нет оснований не верить этой женщине.

— Вы меня удивляете, князь. Неужели вы действительно полагаете, что мой племянник Вильгельм способен на что-то большее, чем лишь повторение своих пьяных выходок? — произнес граф, но я заметил, что тон его изменился, сделался холодным, как морозный ветер, а на лице отразилась озабоченность.

— Даже не знаю, что и думать. Я только что говорил с виконтом, и он тоже уверял меня, что просто нес пьяный бред. Но, баронесса фон Шварценберг настаивает, что эти двое говорили именно об убийстве императора и о мятеже, — проговорил я.

И тут граф произнес со скрытой угрозой:

— Я не собираюсь вести с вами споры о деталях пьяных бесед. Но, мой долг предупредить вас, о том, что в политической жизни нашей страны не все так гладко, как кажется. Потому, князь, просто держитесь от этого подальше. Уверяю вас, что вы мало что поймете в здешних политических интригах, рискуя легко стать жертвой интриганов по причине незнания внутренней расстановки сил в Австрии.

— Что вы имеете в виду? Неужели на самом деле все так серьезно? — спросил я, чувствуя напряжение.

Граф взглянул на меня недобро, и его глаза сверкнули сталью, словно лезвие клинка, когда он сказал:

— Похоже, князь, вы не осознаете всей серьезности ситуации. У нас здесь есть политические силы, которые движутся в тени. И если вы не будете осторожны, то можете потерять не только честь, запутавшись в интригах, но и жизнь.

Эти слова несли уже достаточно прямой намек. Граф явно угрожал мне последствиями, если только я попробую разобраться, права ли Иржина. И я почувствовал, как холодок пробежал по спине, осознав в этот момент, что та опасная игра, в которую я оказался втянут, только начинается. Вокруг меня и Иржины сгущались тучи, и предстоящая буря могла стать гибельной для нас. Ведь баронесса сделалась нежелательной свидетельницей. И, раз я поверил ей, то, следовательно, тоже представлял теперь опасность для заговорщиков. А после слов графа я не сомневался уже в том, что Иржина права. И заговор с целью убийства императора Франца отнюдь не плод женского воображения. Более того, я почувствовал, что и сам граф причастен к подготовке мятежа.

Видя, что его слова заставили меня задуматься, граф кивнул и пошел прочь в сторону монастыря. Я же остался стоять среди могил, переваривая услышанное. Я понимал, что этот разговор лишь самое начало опасных интриг, которые могут вскоре развернуться вокруг меня и Иржины. Ведь от нежелательных свидетелей во все времена пытались избавиться. Предчувствие надвигающегося конфликта охватывало меня. И я тоже поспешил обратно, чтобы побыстрее вновь оказаться рядом со своими храбрыми солдатами, которые обеспечат защиту.

Как только граф исчез в арке ворот, я почувствовал себя очень уязвимым перед всеми этими интригами и угрозами, которые неожиданно свалились на мою голову. Я шел среди могил, и снег под ногами хрустнул, как будто протестуя против моего присутствия здесь. В этот момент я ощущал, что эти чужие могилы хранят в себе историю абсолютно чужой мне страны. И что я, разумеется, чужак здесь. А чужаков, понятное дело, нигде не любят. Особенно, если они начинают совать свой нос в дела местных жителей.

«Как же поступить?» — мелькнула мысль. И быстрого ответа на этот вопрос у меня не имелось. Я понимал, что, если граф действительно замешан в заговоре, то мне нужно действовать очень осторожно. Я тревожился даже не столько за себя, сколько за Иржину. Ведь это именно она оказалась непосредственной свидетельницей. И тут внутри меня закралась новая тревога, и я задал себе очередные вопросы: «А можно ли доверять самой Иржине? Вдруг баронесса просто использует меня в качестве фигуры в своей собственной опасной игре?»

Я спешил к своей части лагеря. Мы с графом поделили территорию монастыря, но обе башни, арка ворот и фронтальная стена по-прежнему оставались в распоряжении моего отряда. Повсюду горели костры, а мои солдаты, не догадываясь ни о каком заговоре против императора Австрии, продолжали делать свои обычные дела после боя: демонстрировали друг другу трофеи, готовили пищу на огне, чистили свою одежду и оружие. В их глазах я видел искреннюю преданность, но, в то же время, понимал, что их жизни теперь зависели не только от моих решений, но и от австрийцев. Ведь наших осталось слишком мало, чтобы пытаться противостоять союзникам, если они внезапно решат стать врагами.

Я подошел к нашему штабному костру, стараясь скрыть свое волнение от Дорохова. Поручик, облаченный в потрепанный мундир, запятнанный кровью врагов, в это время рассматривал сундук средних размеров, обитый металлическими пластинами. Двое наших денщиков как раз вскрыли его с помощью штыков, и откинутая крышка явила свету зимнего дня внутреннее пространство сундука, доверху заполненное золотыми и серебряными монетами. Усевшись на бревно напротив, я внимательно смотрел и на это великолепное богатство, и на героического поручика, сумевшего добыть его. Но, в глазах у Федора отражалась не столько гордость за ценный трофей, сколько глубокая печаль.

— Этот сундук с полковой казной мы отбили у французов вместе с их обозом и пушками. Но, что толку в золоте, серебре и прочем богатстве, если сердце разрывается от боли? — произнес Дорохов, откидывая с лица прядь волос, прилипшую к глубокой окровавленной царапине, оставленной возле его левого виска вражеской саблей в недавнем бою.

Я кивнул, проговорив:

— Да, за каждым боевым трофеем стоит не только слава победы, но и горечь потерь.

В этот момент я увидел в руке у Федора большую бутыль зеленого стекла с дорогим трофейным французским бренди, из горлышка которой он сделал очередной большой глоток, сказав мне:

— А знаете, ротмистр, иногда мне кажется, что ветер, налетая порывами и завывая в этих старинных камнях, уносит с собой шепот воспоминаний о потерянных жизнях и о несчастной любви.

— Внутри вас пропадает поэт, — заметил я.

— Нет, князь. Дело совсем не в том. Просто я все еще тоскую по Терезе, — ответил Дорохов, глядя в огонь, как будто там, среди языков пламени, он мог увидеть лицо этой бедняжки, которой не повезло поймать шальную пулю и умереть молодой. А Дорохов продолжал говорить:

— Почему-то каждый раз, когда я влюбляюсь, судьба оборачивается ко мне самой жестокой своей стороной. Тереза была такой красивой, такой светлой, такой живой… И мы с ней танцевали… И вот теперь ее нет… А во всем виновата эта проклятая война!

Я тоже вздохнул, вспомнив о собственных утратах. Но, что мог знать поручик, переживавший недавно потерю девушки, с которой у него даже не успели развиться близкие отношения, о том, что я вообще потерял весь свой привычный мир двадцать первого века? Потому я просто сказал ему:

— Война забирает не только жизни, но и меняет все вокруг.

— Наверное, я не умею приносить счастье, — продолжал Федор говорить о своем. Голос его стал тише, когда он добавил:

— А знаете, ротмистр, Тереза такая не первая, кому знакомство со мной принесло смерть. Возможно, что я проклят. И для меня каждая битва — это моя попытка забыть любовь. Я нахожу успокоение лишь среди звуков выстрелов и звона клинков.

— Вы не одиноки в своих страданиях, поручик, — сказал я, не зная, как начать с ним сейчас разговор об интригах австрийцев, которые теперь волновали меня в первую очередь. И я добавил:

— Мы все потеряли на войне что-то важное, но именно память о тех, кого мы любим, делает нас сильнее.

Дорохов поднял взгляд, его глаза блестели в свете огня, когда он проговорил, отхлебнув еще из своей трофейной бутылки:

— Может быть, однажды, когда все это закончится, я снова смогу найти счастье. Но сейчас сердце мое очерствело. Потому я способен лишь воевать и ненавидеть врагов. И я сражаюсь не только ради живых, но и за тех, кто ушел навсегда. За память о них.

Поручик протянул мне еще одну трофейную бутылку, и я отхлебнул обжигающий напиток вместе с ним. Но, расслабляться сейчас было нельзя. Отставив бутылку в сторону, я все-таки решился сказать, как есть:

— Вот что, поручик, я только что говорил с австрийским графом. И не хочу скрывать, что мы попали в скверное положение. Граф намекнул мне, что среди австрийцев есть силы, которые могут захотеть нас уничтожить. Здесь зреет какой-то заговор. И, возможно, что к нему причастен сам граф вместе с виконтом и бароном.

Я увидел в глазах Дорохова смесь беспокойства и решимости. И он проговорил вполне уверенно:

— Пусть только попробуют! Солдат осталось мало, но теперь у нас есть пушки, а у австрийцев их не видно.

И я кивнул, соглашаясь, что у нас имеется весомый аргумент в виде трофейной артиллерии.

Эпилог

Следом за австрийским ополчением к руинам чумного монастыря постепенно стягивались обозы. Они везли не только еду, порох и палатки, но и клетки с птицами. То были почтовые голуби, которых граф Йозеф Бройнер-Энкровт насобирал из разных мест. И у него теперь подобралась солидная коллекция пернатых, которых он предполагал использовать в качестве летающих курьеров в самое ближайшее время. Ведь ему предстояло отправить голубей с вестями в те города и замки, из которых птицы были вывезены, поскольку по всей стране планировался сбор новых полков ландштурма.

Внутри старинного монастыря австрийцам пришлось поделить территорию с русским отрядом князя Андрея, но, это не сильно смущало графа, потому что этих русских оказалось немного. Выдержав несколько кровавых стычек с французами, они понесли значительные потери. И у князя осталось чуть больше половины роты. В то время, как под командованием у самого графа находился полнокровный пехотный полк, собранный из опытных резервистов, ветеранов прошлых сражений, которые только что продемонстрировали свою выучку, покончив с французскими гусарами буквально в два счета. Австрийцы вовремя пришли на помощь русским. Потому граф не ожидал со стороны князя Андрея никакого подвоха, отлично зная, что русские — народ благодарный, а русский князь — человек благородный, соблюдающий правила чести и верность союзническому долгу.

Вот только, граф пока не решил, как сам поступит с князем. То, что этот князь услышал о заговоре от баронессы фон Шварценберг, конечно, нервировало Йозефа. И потому он, освободив виконта Леопольда Моравского из-под ареста, немедленно позвал его в свой полковничий шатер, чтобы посоветоваться. Выглядел виконт после всего произошедшего с ним неважно, отеки и тени вокруг его глаз вместе с землистым цветом лица красноречиво свидетельствовали о том, что накануне он перебрал горячительного. Впрочем, сам виконт и не скрывал этого.

— Спасибо, что вытащили меня из этой передряги, — проговорил усатый толстяк, грузно опустившись на раскладной походный стул, обтянутый прочной парусиной. Леопольд Моравский явно чувствовал себя неловко, опустив глаза и разглядывая в свете походного очага свой большой перстень с эмблемой козла.

Стул скрипнул, но выдержал, а граф, посмотрев на свой собственный перстень, точно такой же, как у виконта, смерив Леопольда презрительным взглядом, проговорил:

— Вы очень подвели всех нас. Не нужно было ни в коем случае заводить разговор о заговоре с моим племянником. Тем более, не стоило говорить об этом при баронессе фон Шварценберг. Теперь из-за того, что вы проболтались, тайные планы нашего братства находятся под угрозой. И нам необходимо решить прямо сейчас, что делать, чтобы предотвратить нежелательные последствия.

Виконт Моравский, чувствуя на себе тяжелый взгляд графа, попытался выпрямиться и с гордостью поднять голову. Но, это выглядело жалко. Виконт понимал, что его слова, произнесенные в пьяном угаре, могли повлечь за собой катастрофические последствия, но сейчас, в полковничьем шатре, где пахло дымом и тревогой, ему не оставалось ничего иного, кроме как оправдываться.

— Я не хотел, — начал он, но граф прервал его резким движением руки.

— Не хотел? — повторил граф с презрением. Он бросил злой взгляд в сторону виконта и продолжил:

— Это не оправдание. Мы находимся в таком положении, когда каждое слово может стать оружием в руках врагов. Вы, как один из Свидетелей Великой Моравии, должны понимать, что в нашем деле нет места легкомыслию. Вы хоть помните, что точно сказали?

— Нет. Ничего не помню. Перебрав бренди, я лишился памяти, — промямлил виконт, потирая виски, словно пытаясь прогнать остатки похмелья. Он поднял взгляд на графа. В глазах Леопольда читалось смятение, но в то же время — искра упрямства. Он пробормотал:

— Я не знал, что баронесса так близка к тем, кто поддерживает императора Франца. Я даже не предполагал, что она настолько интересуется политикой… Впрочем, Иржина всегда была слишком любопытна. И вы сами знаете, как женщины умеют манипулировать мужчинами… Но, я не подумал, что мои пьяные слова могут обернуться против нашего общего дела.

Граф, скрестив руки на груди, подошел ближе, его лицо стало жестким, как камень. И он сказал столь же жестко:

— Ваши слова, Леопольд, теперь могут стоить нам не только свободы, но и жизни. Если баронесса и князь объединят усилия, чтобы использовать эту информацию против нас, то мы окажемся в ловушке, из которой нет выхода. Вы понимаете, что на кону стоит не только наша судьба, но и судьба всей нашей тайной организации?

Виконт, ощутив тяжесть этих слов, опустил голову. Он вспомнил о своих амбициях, о том, как мечтал о власти и влиянии, сделавшись одним из Свидетелей, но теперь, после утраты собственного авторитета в глазах графа, эти мечты о величии казались ему такими далекими, как звезды на небесах.

— Что вы предлагаете? — спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Граф обдумал ответ, его ум работал, как хорошо отлаженный механизм.

— Первое — это убедить князя в том, что баронесса ошибается. Мы должны продолжить убедительно создавать видимость, что заговор — это всего лишь глупые слухи, которые вы слышали от кого-то и озвучили по пьяному делу, выдав за свои мысли. Второе — нам нужно найти способ дискредитировать баронессу фон Шварценберг в глазах ее влиятельной родни. Например, я могу послать своих птичек, почтовых голубей, которые разнесут вести, что она — шлюха и отдалась русскому князю, у которого есть жена в России.

Леопольд, прищурившись, начал осознавать, что граф не просто зол, а предлагает хитрый план.

— Хм, неплохие мысли, — кивнул он.

Слушая графа, Леопольд почувствовал, как холодный пот выступает на лбу. Он вспомнил, как баронесса смотрела на него своими красивыми проницательными глазами, полными хитрости и коварства. Похоже, она была не просто восхитительной женщиной, а ловким игроком на этом опасном шахматном поле политических интриг, и теперь, когда она узнала о заговоре, не только сам виконт, но и граф могли стать ее жертвами, стоит ей только связаться с такими же монархистами, как она сама, слепо преданными императору Францу.

— Я… я поговорю с ней, снова попытаюсь убедить ее, что она ошиблась, что это всего лишь мои пьяные фантазии, — промямлил виконт.

Граф скептически усмехнулся, и его губы сжались в тонкую линию, когда он сказал:

— Вы действительно верите, что баронесса поверит вам после всего и оставит нас в покое? Она уже поняла, что может использовать эту информацию против вас. Что касается меня, то она пока не имеет никаких доказательств моего участия. Но, это лишь вопрос времени. К тому же, на ее стороне русский князь. И это усугубляет положение.

— Вопрос в том, до какой степени князь Андрей поверит ей. Он может и не поверить женщине, если мы попытаемся убедить его в обратном, — пробормотал виконт.

Граф резко обернулся, и в его глазах промелькнуло что-то зловещее. Он проговорил:

— Нам нужно подготовиться к худшему. Возможно, в пустые слова женщины князь и не поверит. Но, если только он получит доказательства о заговоре, то, боюсь, что он станет слишком опасным врагом. У него, как я слышал, есть связи в верхах русской армии и даже при дворе императора Александра.

Леопольд, понимая, что его легкомысленность привела к этой ситуации, и что Иржина фон Шварценберг, скорее всего, больше никогда не поверит ни единому его слову, как ее ни уговаривай, начал осознавать всю серьезность момента. Он поднял взгляд на графа, в глазах которого читалась решимость и холодная ярость.

— Что же нам делать? — спросил он.

Граф наклонился вперед, его лицо стало серьезным и сосредоточенным. Он проговорил:

— Нам нужно действовать быстро и тихо. Я лично попытаюсь поговорить с баронессой, чтобы выяснить, что именно она услышала, поскольку ни вы, ни Вильгельм, оба точно ничего не помните, что наболтали тогда по пьяному делу. Я постараюсь выяснить и то, что она намеревается делать. А вы… вам нужно будет снова поговорить с князем. Извинитесь еще раз перед ним, попытайтесь убедить его, что вы верны императору, и что заговор — это лишь плод воображения пьяного человека, каким вы были в тот момент, когда сболтнули об этом.

— Но, как же я смогу его убедить? Боюсь, что он не поверит мне, — пробормотал Леопольд, чувствуя, как страх сжимает его сердце.

— Так постарайтесь сделать так, чтобы он поверил! Убедите князя, что вы готовы отдать жизнь за императора Франца. И помните, если князь окончательно поверит баронессе, открыто встав на ее сторону, то, либо нам с вами не жить, либо им! Разумеется, мы способны прибегнуть и к другим методам. Например, устроить «несчастный случай» для баронессы, как и гибель князя. Но, я не хотел бы делать это прямо сейчас. Это уже крайние меры. К тому же, князь имеет в своем распоряжении пушки. И потому я надеюсь, все же, что все разрешится без лишения кого-то жизни. Но, чтобы этого не потребовалось, вы должны будете убедить князя, что он может доверять нам, — сказал граф.

Виконт Моравский почувствовал, как холодок пробегает по спине. Он оказался в ловушке, в которую загнал себя сам, и где единственный выход — это играть в эту опасную игру, сотканную из лжи, предлагаемую графом, в которой ставки слишком высоки, а шансы на успех — минимальны. Понимание этого факта заставило его сердце замереть от страха и решимости одновременно. И он выпалил то, о чем подумал:

— А почему бы нам не попытаться перетащить князя Андрея на нашу сторону? Почему бы не посвятить его в наши планы возрождения Великой Моравии? Ведь, граф, посудите сами, нам очень понадобится подобный человек, который обеспечит нам поддержку со стороны российского императора!

Граф удивленно посмотрел на виконта и сказал заинтересованным тоном:

— А это интересное предложение, виконт! Нам, действительно, хорошо бы заручиться поддержкой России. Можете намекнуть князю и посмотреть на реакцию с его стороны. Но помните, Леопольд, если вы снова подведете, то на этот раз у вас не останется шанса на спасение. Вы же знаете, что бывает с теми, кто предал наше братство, не так ли?

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Стрелки Аустерлица

Content

Стрелки Аустерлица

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Nota bene