Олегархат им. тов. Сталина

Глава 1

В жизни иногда случаются вещи исключительно удивительные, и свое попадание в тело Светы Федоровой я с полным основанием считала одной из таких вещей. Но удивительных вещей в моей жизни было уже немало, и самое удивительной «открытие» я сделала в начале двухтысячных, когда дед после похорон своего лучшего друга рассказал мне о том, чего ему сделать не удалось — и вот этот рассказ удивил меня куда как больше, чем вульгарный перенос во времени. Не тем, что дед-то у меня был таким крутым, а тем, что мои представления об Иосифе Виссарионовиче Сталине были, мягко говоря, неполными: товарищ Сталин на самом деле был мудрее, чем можно было себе представить по рассказам даже самых преданных ему сторонников.

В самом конце сороковых Павел Анатольевич по его просьбе собрал небольшую группу специалистов специфического профиля, и даже не одну группу, а сразу пять: группы собрались небольшими и раньше они даже друг с другом большей частью знакомы не были. Например, в группе деда было три человека, и никого из членов других таких групп он раньше вроде и не встречал никогда. А руководителем всех групп товарищ Сталин назначил какого-то своего старого соратника — на которого вообще никто бы подумать не мог просто потому, что был этот товарищ Никаноров инвалидом, ногу и один глаз он еще в Гражданскую потерял. Но вот соображать он после этого не перестал и потихоньку трудился, разрабатывая всякие тайные операции для людей товарища Судоплатова. В основном заграничные операции, но и сугубо внутренние он тоже разрабатывал так подробно и качественно, что об их проведении почти никто и не догадывался.

И вот этот товарищ Никаноров членам собранных групп рассказал, чем они будут заниматься и как. А со Сталиным лично вроде никто из членов групп вообще не контактировал, только один раз и встретились с ним, когда Павел Анатольевич их руководству представлял. А после этого все члены групп продолжили свою обычную работу, правда, иногда отвлекаясь на разрабатываемые лично для каждого члена группы «операции прикрытия». И тогда дед стал (периодически становился) Архиповым, а позже — как я уже «в этой жизни» узнала, и Соболевым. И все в группах заполучили по несколько личин, а дедова группа (и еще одна) выросли в размерах: у Николая Рябикова появилась жена, которая тоже работала у Павла Анатольевича и ее было решено тоже в группу включить. О последнем даже товарищ Судоплатов не знал, по указанию Никанорова каждая группа получила определенную (и очень широкую) самостоятельность и там сами могли решать в том числе и кого из новичков включать в коллектив. Потому что задача перед всеми группами ставилась одна: когда поступит команда, всеми силами приступить к сохранению сталинского социалистического государства — и планы на операции по сохранению были заранее составлены.

Товарищем Никаноровым составлены, хотя он и говорил, что Иосиф Виссарионович о них знает и одобряет. Точнее, вроде товарищ Сталин знал о пяти планах — впрочем, четырнадцатый отличался от двадцатого лишь одним: к описанию плана было добавлено всего два слова: «любыми способами». За три года Никаноровым была разработана не очень сложная, но очень надежная система быстрой связи между членами каждой группы и между разными группами, организованы тайные склады со всем необходимым для выполнения работ (в том числе и «любыми средствами»), и пару раз в год группы выезжали «на тренировки». К сожалению, тренироваться много где было возможно и даже необходимо, но к основной работе никто даже и не думал приступать: все планы составлялись на случай, если уже после смерти товарища Сталина «что-то пойдет не так», и к тому же определять, что что-то действительно пойдет в неверном направлении, должны были какие-то другие люди. Кто именно — группы об этом не информировались, а уточнить «в последний момент» уже не вышло: товарищ Никаноров умер поздней осенью пятьдесят второго. И дед (как, вероятно, и все остальные участники команды) знали лишь одно, о чем их руководитель предупредил незадолго до собственной смерти:

— Приказ на реализацию какого-то из планов вы можете получить от совершенно неожиданного человека, так что удивляться и тратить время вам запрещается, и при получении приказа исполнение его должно начаться незамедлительно.

Лично я думала, что Сталин (или этот Никаноров) считали, что приказ должен будет отдать товарищ Берия — но я была уверена, что Берия об этих группах и не знал ничего, ведь имей он в руках настолько мощное оружие, он бы не преминул им воспользоваться для захвата власти. Самое забавное во всем этом было то, что у Судоплатова была своя группа, но ей приказ должен был поступить уже от Булганина или от Пономаренко — но, похоже, оба тоже не знали, что Сталин разработал меры против госпереворота и, естественно, ничего Павлу Анатольевичу не приказали. И тут появилась я…

Появилась, зная лишь о том, что «план четырнадцать» дед считал самым эффективным и в текущей ситуации «единственно приемлемым», и ничего большего о содержании плана не знавшая. Но приказ ушел — и группы приступили к выполнению приказа. Этой осенью, после обстоятельного разговора с дедом по поводу того, как нужно будет организовывать управление специальными районами и какие средства для этого использовать, он — под моим давлением и после того, как я ему сказала, что «мне так действовать дед посоветовал» — поделился и информацией о том, что они силами четырнадцати человек смогли в стране натворить. Четырнадцати, так как еще в одной группе товарищ жену в нее кооптировал.

Конкретно группа деда работала в Петрозаводске, и понесла потери: товарищ Куусинен решил, что он бессмертный и когда ему Коля Рябиков сообщил об аресте, он Николая застрелил. А Валентина Рябикова Отто Вильгельмовича тут же отправила вслед за мужем… Всего группа деда зачистила «любыми средствами» пятерых «товарищей». Потратив на это всего три дня, а вся команда, по непроверенным сведениям (деда же никто во все детали не посвящал) сократили население страны душ на тридцать, из которых больше всего пришлось на Прибалтику и на Украину. А еще примерно двум десяткам «душ» просто словами объяснили, кто теперь в доме хозяин — и тут же властью в стране стал триумвират из Булганина, Патоличева и Пономаренко. Оказывается, товарищ Сталин хорошо представлял, кто на что способен и свои обязанности распределил среди этих троих неплохо. По крайней мере до шестьдесят четвертого страна под из руководством быстро развивала и промышленность, и оборону, и науку. И быстро улучшала жизнь собственных граждан.

Еще я узнала, что небезызвестного Никиту Сергеевича перевоспитала другая, не дедова, группа — и товарищ Хрущев добровольно и с песнями отправился руководить отдаленным районом в Сибири. Но он-то думал, что там он сможет что угодно творить, а оказалось, что за всеми, кто попал еще в списки, составленными при Сталине (или им самим лично) полагался еще и очень придирчивый пригляд — так что Кукурузник покинул юдоль земную в начале зимы пятьдесят четвертого. Но это — уже по прямому приказу товарища Пономаренко: все же Пантелеймон Кондратьевич был по-настоящему верным сталинцем и «покушения на устои» не потерпел. А сами члены групп по собственному решению (утвержденному Павлом Анатольевичем) «не потерпели нарушения социалистической законности» и все участники убийства Берии отправились вслед за ним в течение пятьдесят четвертого. И все, кто это убийство покрывал — тоже, но тут уже команда товарища Судоплатова отработала.

Так что уже к осени пятьдесят четвертого страна стала уже совершенно другой — а Павел Анатольевич узнал, что «приказ отдала какая-то семнадцатилетняя дура», но вот на кого эта «дура» работала, ему не удалось установить и за четыре последующих года. И он — а вслед за ним и дед (хотя, возможно, последовательность была и противоположной), решили, что мне было доверено «самой выбирать долженствующий случаю план». Выбирать самой, но с чьей-то все же помощью, причем от человека явно не простого: ведь откуда-то я буквально «на следующий день» знала, что Берию убили. Однако — что доказывало величайшую степень преданности всех их «делу Сталина» и Иосифу Виссарионовичу лично — никто даже задумываться не стал, почему столь ответственное дело было поручено непонятной девице: товарищ Сталин лучше знал, кому доверять. А после феерической защиты моего диплома все с темой знакомые пришли к «единственно верному выводу» о том, что товарищ Сталин в своем выборе не ошибся…

А все дальнейшее стало абсолютно понятно: раз девочка доказала, что товарищ Сталин в ней не ошибся, то пусть они и дальше правоту Сталина на практике демонстрирует. И, так как я об этом уже узнала, меня предложение товарища Патоличева не особенно удивило, а уж к предложению товарища Пономаренко я была готова и морально, и в чем-то даже «материально»: проведенные в условиях «сталинского социализма» небольшие преобразования в «специальных районах» обеспечили мне требуемую материальную базу. Не в том смысле, что началось массовое производство очень нужных мне станков и приборов (хотя и оно началось), а в том, что я теперь могла пальцем показать на уже достигнутое и сказать: я делала так и получила вот что. Поэтому — делай как делала я!

А еще я могла уже показать и на изменения в «девятке»: за два последующих месяца там немало изменений к лучшему произошло. В том числе и вследствие внедрения автоматизированных систем учета производства: так как я очень хорошо знала по своему прежнему опыту, в каких местах чаще всего возникают проколы с выполнением планов, я обратила на них особое внимание — и очень быстро обнаружила, куда денежки утекают совершенно бездарно. Особой популярности в определенных кругах мне это, безусловно, не прибавило, но работа в министерствах точно пошла веселее — а сэкономленные таким образом очень немаленькие средства предприятия с энтузиазмом бросились тратить на «соцкультбыт».

И на «местную энергетику», ведь наличие большого количества «дармовой энергии» «соц» заметно улучшает, да и «культ» прилично при этом поднимается. Закопавшись в бумажки, я с приличным удивлением выяснила, что, допустим, резкое увеличения производства холодильников и стиральных машин специально не планировалось — потому что, кроме всего прочего, в городах (в большинстве городов) просто электричества бы не хватило на поголовную «холодильникизацию». На дворе уже шестьдесят четвертый год — а норма отпуска электричества населению устанавливалась в размере трехсот ватт на семью в вечернее время и менее ста двадцати в дневное. С пуском ГЭС на Волге и нескольких крупных ТЭЦ вокруг Москвы ситуация немного улучшилась — но лишь немного, Окская ГЭС все еще оставалась единственным источником электричества в трех районах Рязанщины. Один мегаватт на три района! Понятно, почему колхозы строили свои электростанции на пятьдесят киловатт: на колхозную ГЭС лимиты не распространялись и хоть сколько-то на освещение в деревне получить можно с такого гиганта сельской энергетики…

К моему большому удивлению, у меня отношения со Средмашем уже начиная с середины февраля наладились настолько, что их можно было даже назвать «дружескими». Не «дружественными», а именно дружескими, и не только с новым министром. Оказывается, Первухина на предприятиях Средмаша уважали куда как больше, чем Славского, да и разбирался он в проблематике министерства получше прежнего начальника — а потому он очень хорошо понимал, чего делать просто не нужно. Насчет токамаков ему вполне хватило примерно получасовой беседы со мной — и вопрос о безумном финансировании этой программы был закрыт окончательно. Зато он серьезно поддержал мою идею по строительству новых атомных электростанций, а в этой струе он согласился с моим предложение существенно расширить сразу пять управлений собственного министерства. То есть с управлением капитального строительства и планово-экономическим (да и с жилищным отделом, который в министерстве был сам по себе) ни у кого даже вопросов не возникло, а вот по управлению энергетического оборудования и управлению рабочего снабжения у «сторонних организаций» вопросов возникло много. Но на эти вопросы никто даже отвечать не собирался: со времени создания еще Спецкомитета структура подчинения Средмаша была исключительно простой: все министерство подчинялось непосредственно министру, который по своей деятельности отвечал исключительно перед Предсовмина лично. То есть передо мной Михаил Георгиевич не то что отчитываться не был обязан, он даже информировать меня о своей работе должен не был — но «исторически сложилась» немного иная практика. Николай Александрович, сам мало в атомной промышленности понимающий, делегировал свои полномочия в этой части на Николая Семеновича — и все как-то привыкли, что отчитываться нужно перед «Первым зампредом», а вовсе не перед товарищем Патоличевым. И когда у нас с Николаем Семеновичем кресла под седалищами руководство страны поменяло, «ответственность» застряла в должностях, а не последовала за персоналией. Николай Семенович по этому поводу лишь с облегчением вздохнул (все же образования ему для руководства такой отраслью не хватало и он это прекрасно понимал), а я — я вздохнула, и тоже с облегчением, по иному поводу: у меня в «девятке» появился единомышленник, причем единомышленник «богатенький»…

С Михаилом Георгиевичем я быстро договорилась о создании в рамках Средмаша нового управления, уже по атомной энергетике, и еще одного, занимающегося производством оборудования энергетического:

— Такое управление, Михаил Георгиевич, вам абсолютно необходимо. Потому что то, чем занимается Минэнергомаш, вам просто не подходит: там стараются делать турбины под сверхкрический пар высокого давления, а у вас с атомного ректора что идет? Полсотни атмосфер и меньше двухсот пятидесяти градусов — и все, что у них сейчас из готовых проектов имеется, для атомных станций просто не подходит. В Воронеже-то воткнули турбину, которая в принципе способна и четыреста мегаватт выдать, но на таком паре она едва вполсилы крутиться может — а это напрасно выкинутые деньги. То есть не то, чтобы совсем уж напрасно, но я тут поговорила с грамотными энергетиками из своего Комитета, и они считают, что под атомный пар турбину на двести мегаватт можно было бы сделать раза в полтора дешевле.

— А эти ваши грамотные энергетики, они сами-то такую турбину разработать могут или просто языком впустую мелят, воздух сотрясают?

— А я как раз об этом и говорю: мне, то есть комитету, этих энергетиков просто занять нечем, мы же у себя занимаемся разработкой очень передовых электростанций, дровяных и соломенных — а вот вам такие специалисты весьма бы пригодились. Но сразу хочу предупредить: у меня специалисты привередливые, им и жилье сразу подавай приличное, и прочие блага жизни… по-хорошему, лучше где-нибудь от Москвы подальше.

— А почему подальше? Они вам чем-то насолили?

— Нет, но они, хотя и сами прекрасно головой работать умеют, каждую мелочь приходят ко мне согласовывать. А это, знаете ли, утомляет, особенно учитывая, что я сама в этой энергетике понимаю лишь то, что в квартиру нужно подавать минимум двадцать киловатт мощности. В небольшую квартиру, у меня дома провода на пятьдесят киловатт рассчитаны.

— А зачем вам столько?

— У меня семья большая, и квартира немаленькая. В доме три холодильника, электрочайники, микроволновые печки, точно не знаю сколько, три компьютера… вычислительных машины, в смысле. Кондиционеры в комнатах стоят… тоже три… на первом этаже, стиральные машины — в общем, потребителей электричества много. И скоро будет еще больше: у мужа семь сестер, племянниц вроде человек пятнадцать, и почти все хотят в Москве учиться.

— Хм, и как же вы там размещаться-то думаете?

— Я же сказала: квартира у меня большая. Но я не об этом, а о том, что по-хорошему, на семью из пяти человек нам нужно иметь пиковую мощность киловатт на двенадцать и базовую минимум в два киловатта. А на угле и дровах столько не вытянуть, потому потребуется атомных станций много — и на каждой если сэкономить хотя бы по десятку миллионов, но уже мало не покажется.

— Вероятно, вы правы. Я тогда подготовлю… постараюсь буквально за несколько дней подготовить приказ о создании Управления, вы его мне завизируете и ваших специалистов передадите. То есть мы с ними о переводе договоримся, а с вашей стороны, как я понял, возражений не будет.

— Только у меня в Комитете специалистов маловато будет. Но весна уже на носу, скоро студент свежий из гнезд повалится, наберете еще людей. Но наберете именно новых: я все же грабить тот же Энергомаш просто не дам!

— С вами удивительно приятно иметь дело, — улыбнулся Михаил Георгиевич, — вы вроде и угрожаете, но получается, что исключительно по делу замечания делаете до того, как проблема возникнуть может. Тогда последний на сегодня вопрос: вы имеете в виду постройку еще одной станции на базе ВВЭР-365? В смысле, нам уже заказывать новый корпус реактора в Ленинграде?

Я вспомнила кое-что, прочитанное (или увиденное на ютубе) «в прошлой жизни»:

— Корпуса заказывайте, причем можете сразу несколько заказывать. Есть обоснованное мнение, что если несколько повысить энергонапряженность, то в том же корпусе получится снимать с ректора энергии достаточно, чтобы к нему турбоагрегат на пятьсот мегаватт присобачить. Но при этом выскажу свое личное мнение: если какой-то козел предложит при этом вместо восьми петель водоснабжения поставить только шесть, то вы его свяжите и привезите ко мне: я ему в морду плюну. Хобби у меня, знаете ли, с детства: козлам в морду плевать.

— Извините, что у вас?

— Хобби. Это британцы так называют дурацкие увлечения: марки там собирать или крышки от пивных бутылок. Но мы опять отвлеклись: управление, как я понимаю, будет в самом министерстве работать, и проектный институт и заводы по выпуску готовой продукции…

— Мы обдумаем эти вопросы и в ближайшее время вам результаты наших раздумий предоставим. Но вы точно уверены, что строить все нужно в глубинке?

— Абсолютно. Простой пример: новый, по сути в нуля выстроенный Ряжск на двадцать пять тысяч жителей обошелся Комитету меньше, чем один московский квартал на девять тысяч жителей. Инфраструктура в глубинке получается настолько дешевле…

Василий Степанович Соболев сидел с Александром Петровичем Буровым и обсуждал «новые постановления Совмина» — то есть новые поручения Светланы Владимировны. Вместе с ними сидела и Валентина, жена Игната и вдова Коли: она по образованию все же врачом была и могла многое непонятное пояснить. Так что пока мужчины внимательно слушали, что говорит эта много повидавшая и перенесшая женщина:

— За такие деньги можно выстроить не то что больницу, тут на целый город хватит. Но эта Федорова ведь не просто вам деньги выделила, она наверняка считала, что вы и сами сообразите, как их потратить.

— Вот мы и соображаем, — невесело усмехнулся Василий Степанович. — Но пока досоображались до одного: такие деньжищи мы и в Приозерном потратить с толком не сможем, и даже если еще такую больницу в Благовещенске выстроить, все равно максимум процентов двадцать на все уйдет.

— Это-то верно, но у тебя уже сколько в одном Приозерном женщин в очередь записалось?

— Да почитай все. То есть все, кого я по федоровской программе привлечения одиноких женщин в город завез.

— Вот именно! Потому что, если бабы по всей стране об этом узнают, то у тебя в Приозерном очередь аж до Свердловска выстроится! Поэтому я предлагаю сделать проще: у себя ты выстроишь только учебный центр, в котором гинекологов обучать будешь: это же времени недолго займет? Я про обучение говорю.

— Мои врачи говорят, что месяца три, может и меньше.

— Вот-вот. Значит, строй обучающий центр, гостиницу при нем, человек на пятьсот наверное. И на оставшиеся деньги строй… как там у Федоровй написано, центры материнства и женского здоровья? Вот их и строй, в Благовещенске строй, в Уфе, в Свердловске, в Перми. Везде строй, докуда дотянешься и на сколько этих денег хватит. И я думаю, что если с местным руководством правильно поговорить, то и на местах власти в стройках таких поучаствуют.

— Как же! А то они не знают, куда деньги девать и тут мы выскакиваем: вот сюда все их тратьте!

— Все на Эстеллу обижаешься… А другие мужики понимают, что сейчас половина баб полжизни бы отдали, чтобы ребенком обзавестись — и, раз уж у этих, в Симферополе, получилось сделать так, что баба и в сорок пять родит ребенка здорового, очень многого не пожалеют, чтобы женщинам этим героическим помочь. Раньше бы побоялись, а теперь, когда Светлана Владимировна эту программу от всяких… ну, от всяких прикрывает и защищает, не побоятся. А некоторые даже специально помогут только чтобы Федоровой понравиться: от нее нынче сильно зависит, насколько области и республики будут всяким обеспечиваться. Я слышала — не от вас, а когда на повышение в Казань ездила — что в районах, где Федорова свои предприятия ставит, отбоя нет от желающих туда переехать: у нее все же и работа высокооплачиваемая, и жилье прекрасное, и прочее все. Да вы и сами знаете, ведь перебираете, кого на работу брать — и это пока она только своим Комитетом управляла. А сейчас-то она кто? Так что садитесь и прикидывайте, где эти центры материнства в первую очередь обустраивать будете.

— А с местным руководством кто…

— Могу и я, но только если мне командировки Федорова выпишет: Саша-то не может жене их выписывать, райздрав ему вообще не подчиняется. Так что, Васенька, одевайся и езжай в Москву: почему-то из всех нас она только тебя серьезно слушает. Вот интересно: ее даже Павел Анатольевич теребить опасается, а тебя она слушается, как будто твоими устами сам Иосиф Виссарионович говорит.

— Скажешь тоже!

— Верно-верно, — с усмешкой подтвердил Александр Петрович. А затем, повернувшись у жене, все же ее поправил: — Она говорила как-то, что Вася не просто книги Сталина прочитал, а понял, как товарищ Сталин строить счастливую жизнь планировал. И понимание это и воплощает, а раз уж Иосиф Виссарионович ей такое дело доверил, то выходит, и у нее с Васей мысли в одну сторону работают. Так чего бы ей его и не послушать, ведь он просто говорит то, чего она сама проговорить не успела…

— Может быть и так. А может и иначе — но вот Васе с ней договорится куда как проще будет. А по-сталински мы все жить и работать стараемся. Да и не мы одни, а если у Васи все получится, то в СССР скоро еще миллионов на пять больше верных сталинцев появится! И у нас, — Валентина с лукавинкой поглядела на мужа, — я надеюсь, тоже…

Глава 2

Система управления в СССР была выстроена еще при товарище Сталине и работала она (по крайней на уровне министерств) очень просто: высший руководитель (например министр) занимался стратегией развития отрасли, а управление конкретными проектами возлагалось на его заместителей. Причем перекладыванием «маловажных» проектов занимался уже непосредственно первый зам, и именно он определял, какие проекты считать важнейшими, а какие — второстепенными. Или какие проекты другие заместители в силу опыта и образования следующие замы смогут вести наилучшим образом. То есть важнейшие проекты вел чаще всего первый заместитель, те, которые он уже не успевал вести, перекладывались на второго зама и так далее. Простая иерархическая система, но формально за все проекты министерства отвечал все же именно первый зам — и отвечал он за них исключительно перед непосредственным начальником, и такая система работала прекрасно. То есть прекрасно работала в случаях, когда все люди, работающие в этой системе, соответствовали требуемому уровню компетентности, что, к сожалению, получалось далеко не всегда. Причем не получалось по причинам, по моему мнению, к объективным которые отнести было крайне сложно, часто люди на руководящие посты подбирались совсем не по профессиональным качествам. И если на высшем уровне (то есть на уровне министерств' все же товарищ Пономаренко вел довольно жесткий отбор, то уже на уровне замов часто люди появлялись лишь потому, что у них были какие-то сугубо личные связи с министрами или с членами Политбюро партии: дружеские или, что хуже, семейные. Или, что было уже совсем паршиво, связи, которые я бы назвала «клановыми». Просто потому только я бы так назвала, что сам термин еще в массы еще не проник…

Хотя… если разобраться, то и у меня в Комитете именно «клановый» подход использовался: тот же дед, или Игнат… то есть товарищ Буров Александр Петрович — они-то получили свои нынешние должности исключительно потому, что «я их хорошо знала», а дед вообще для меня шел за «ближайшего родственника». Так что катить бочку на министров за то, что они расставляли на посты в своем министерстве людей, хорошо им знакомых, было бы в корне неверно — но вот то, что после такой расстановки некоторые министры за «своих» людей явно отвечать не собирались… Даже не так: с таких «друзей и знакомых» министры работу все же стребовали в полном объеме, но вот то, что они этим своим ставленникам позволяли различные вольности, причем зачастую выходящие уже за рамки законов, было, мягко говоря, неверным. Но и «поймать на горячем» таких товарищей было не очень просто, так как отчетность тут шла строго по внутренней вертикали системы управления, и со стороны чаще всего было просто не видно, что творилось в министерской «глубинке». Но если правильным образом изменить систему управления…

Саму иерархичность системы я, конечно, менять не собиралась, так что правильнее было бы сказать, что я решила изменить «систему управления и контроля», причем с некоторым упором на контроль. Однако, чтобы этот контроль осуществлять, требовалось и многие «управляющие процедуры» серьезно так поменять, иными словами, «наполнить старую схему управления новым содержанием», причем полностью. И я занялась — внешне неторопливо, но, по сути, очень быстро — изменением системы «внутриотраслевого документооборота». Под очень благовидным предлогом снижения вероятности ошибок в отчетной документации. И для внедрения такой системы у меня было уже практически все готово. То есть в СССР было почти все готово, потому что в одиночку Комитет с такой задачей точно бы не справился. Но имея за спиной поддержку (технологическую) всего Советского Союза…

А также поддержку со стороны мужа: Сережин институт очень неплохо потрудился, создавая крайне нужные системные программы. И со стороны настоящего монстра советского (да и мирового) программирования заведующего кафедрой кибернетики в МИФИ товарища Кузина. У меня когда-то работал выпускник этой кафедры, и он рассказывал, что еще в шестидесятых под руководством Льва Тимофеевича была разработана настоящая система ИИ: эта системы, обрабатывая диагностические данные по раковым пациентам, выдавала рекомендации для врачей по выбору оптимальных схем лечения. Однако тогда систему в работе применять не стали: у Кузина отец попал в Онкоцентр и его система сообщила, что выбранный врачами способ неминуемо приведет к смерти пациента и предложила альтернативу, которая могла пациента все же вылечить. Однако врачи решили проигнорировать выводы «бездушной железяки» — и отец Кузина умер именно в предсказанный системой день — и руководство Онкоцентра навсегда прекратило сотрудничество с МИФИ. Но это произошло (если мне не наврали, но я ее проверила и вроде бы информация была достаточно достоверной) «в другой истории» — а сейчас команда Кузина разработала систему управления документооборотом (по составленному лично мною техзаданию) — и вот эту систему (написанную на разработанном Сережей языке, кстати) я и начала «постепенно внедрять».

И тут «постепенность» означало лишь то, что устанавливаемые на всех предприятиях компы пока еще не объединялись в одной сети — но вот передача копий всей документации в вышестоящие учреждения на тех же дискетах сразу подразумевалась, так что теперь и в Совмине доступ (хоть и «отложенный») к любому документу любого предприятия должен был появиться, причем очень скоро. Но в любом случае все это было делом хотя и скорого, но все же будущего — но суровое настоящее тоже требовало внимания. Причем не только по части предприятий оборонного комплекса: даже самым крутым атомным инженерам или компьютерным гениям всех времен и народов для того, чтобы работать, нужно было сытно и питательно есть разную еду, и желательно три-четыре раза в сутки. И поэтому я занялась и руководством сельским хозяйством. То есть, конечно, подменять собой Минсельхоз я не стала, но протолкнула примерно за месяц до посевной через Совмин постановление о проведении очередного «эксперимента», причем сразу в трех областях. Точнее в двух областях и одной совершенно автономной республике: в областях Брянской и Рязанской, а в республике, понятное дело, Башкирской.

Руководство (в лице товарищей Патоличева и Пономаренко) к моему предложению отнеслись с большим интересом, ведь в «специальных районах» сельское хозяйство уже показывало выдающиеся, по их мнению, результаты: в Ряжском районе урожаи той же пшеницы в прошлом году были выше, чем в Ставрополье, а в Почепском районе на Брянщине в некоторых хозяйствах урожаи заметно превысили достижения лучших колхозов, расположенных в прославленных черноземных районах Украины — а ведь в Почепском районе почвы-то были в основном лесными подзолами, ранее урожайностью никого не поражающими. И превышение это было лишь в хозяйствах, которыми управлял КПТ, что лишь подчеркивало контраст по сравнению с соседними колхозами, ведущими хозяйство «по старинке». Ну да, в Брянщине в основном все же рожь сеялась, а не пшеница — но почти сорок центнеров с гектара чего угодно вызывало лишь безмерное уважение к тем, кто такое смог продемонстрировать. Конечно, еще и год хороший был в смысле погоды, но если на двух соседних полях урожайность отличается в два раза, то возникает повод задуматься.

«Эксперимент» был рассчитан на три года (или на пять — в зависимости от того, как народ откликнется, я такой вариант тоже предусмотрела), так что посевная шестьдесят четвертого довольно много где началась уже «по новым правилам». В смысле, правила-то были «старыми»: в поля вышли трактора МТС, колозники «оказывали механизатовам всемерную помощь» — вот только колхозников стало гораздо меньше. Потому что многим колхозам было сделано предложение, от которого, по моему мнению, отказаться могли лишь законченные идиоты: я предложила (не я, а представители Комитета все же) колхоз преобразовать в совхоз (причем большей частью несколько колхозов преобразовать в один совхоз), бывшим колхозникам все же всерьез заняться трудолюбием и вместо валяния на завалинке в то время, пока в полях трудятся механизаторы с МТС, приступить к строительству много чего полезного для страны и для их собственного кармана. А каким образом все это должно привести к повышению урожаев, уже (по опыту прежних «комитетских» хозяйств) было в принципе известно…

К моему глубочайшему сожалению, урожаи должны были вырасти все же не сразу, а как раз года через три — но эти три года были, по большому счету, «неизбежностью», так что чем раньше «все начнется», тем быстрее результат проявится. Хотя первые результаты — если все делать «по уму» — должны были и уже в следующем году стать заметными для любого мужика. Вот только для этого нужно было очень серьезно сельский труд интенсифицировать — но не путем перехода от работы по двенадцать часов в сутки к работе уже круглосуточной, а путем «всемерной механизации» этой работы.

И суть эксперимента, которую я в деталях прояснила для руководства, заключалась в простом тезисе: колхоз (даже самый что ни на есть «колхоз-миллионер») на нужную механизацию за свой счет не способен. И вообще, если считать результаты сельхозработ в рублях и копейках, то может показаться, что сельское хозяйство убыточно по определению, ведь сейчас в СССР хлеб в магазинах продавался дешевле закупочных цен на зерно, да и большая часть остальных продуктов даже в планах рассматривалось как «дотационная». Точнее, «дотационными» рассматривались как раз сами колхозы, которым даже расценки на услуги МТС выставлялсь меньше, чем стоило сожженное тракторами топливо, а уж о том, что топливо в деревню поставлялось разве что не бесплатно, и говорить не приходилось.

Однако у меня было несколько иное мнение, и в первую очередь это касалось топлива. Не для электростанций каких, а вообще. Потому что Советский Союз — страна огромная, однако без отопления в ней живется плохо: людям нужно «простое человеческое тепло», а без него прожить зимой можно разве что в Ленкорани или в Аджарии — да и там плохо и очень недолго. А вот с отоплением можно было неплохо жить где угодно, вот только в «пересчете на солому» на отопление сорока метров жилья требовалось этой соломы сжигать (в хорошем котле) килограмм в час (на Ставрополье, конечно, и семисот грамм хватит, а вот на Вологодчине уже ближе к полутора потребуется). С другой стороны, для отопления среднего деревенского дома хватит соломы, собранной с пары гектаров — если ее правильно приготовить, конечно. А в той же Башкирии солому-то выращивают на четырех с половиной миллионах гектаров! Заодно там, конечно, и всякое другое выращивают — но вот пройти в тепле зимний стойловый период республика способна буквально «на подножном корму». Причем я не просто так упомянула «стойловый»: коровники с птичниками ведь тоже отапливать нужно, причем даже посильнее, чем жильё: это в доме можно форточку прикрыть и нормально в закрытой комнате жить (ну, если в рационе гороховым супом и тушеной капустой не злоупотреблять), а помещения для скота даже в морозы проветривать необходимо постоянно.

И вот в «отопительных целях» сразу несколько предприятий «девятки» начали массовое производство (в кооперации друг с другом, поскольку тут требовалось оборудование именно разных министерств) машин для переработки соломы в пеллеты и пеллетных котлов для установки в жилые дома крестьян и на животноводческие фермы. Но это я сочла всего лишь «промежуточным вариантом», поскольку из той же соломы качественное топливо можно было и иначе получить. Например, в метановых танках: в них килограмм соломы превращался (причем довольно быстро, всего за месяц) в треть куба чистого метана. По теплотворной способности — практически то же самое, по удобству использования — на порядок лучше. А еще из метановых танков выхолило очень неплохое органическое удобрение, даже лучше навоза. Но для его получения все же требовалось эти танки выстроить — и вот как раз этим «свободные от работы мужики» и занялись. Но — исключительно в новых совхозах: дело это было не самым дешевым и большинство колхозов такое строительство потянуть точно не смогло бы. Да им никто бы те же детандеры и не продал бы: их и на строящиеся уже «метановые минизаводы» не хватало. Пока не хватало…

А «простой пеллетный микрозаводик», который предполагался к установке в каждом новом совхозе, был не очень-то и простым. То есть на заводике имелась машина, превращающая мелкорубленную солому (причем предварительно нагретую аж до восьмидесяти градусов) в собственно пеллеты. А эта солома грелась (и предварительно еще и сушилась) горячим газом, вылетавшим из трубы небольшой пеллетной электростанции, энергией с которой все моторы на этом заводике и запитывались. Еще в комплект заводика входила машина, которая готовую продукцию расфасовывала по мешкам (так как пеллеты просто на воздухе, впитывая влагу, со временем в труху превращались) — и все это стоило более чем прилично. Но все же оно того стоило: и селам на зиму отопление гарантировалось, и избытка продукции хватало как котельным в окрестных городах (небольших, конечно), так и местным электростанциям. Так что хотя как топливо солома с тем же углем конкуренции не выдерживала, за счет экономии на завозе угля она — при кажущейся дороговизне производства — оказывалась заметно выгоднее. Вдали от угольных шахт и карьеров выгоднее. Пока выгоднее — пока метановые танки не поднялись на окраине каждой деревни в стране, но до этого нужно было еще дожить.

Насчет «дожить» мысли меня начали посещать уже во второй половине апреля, но я их отбрасывала и вкалывала, не разгибая… в общем, того не разгибая, что обычно люди все же стараются разогнуть. И в мае я на «неразгибательный» режим перешла уже окончательно: работала «на удаленке», несколько раз в день преодолевая дистанцию от спальни до кухни и до своего кабинета. А первого июня с чувством глубокого удовлетворения от выполненной к этому времени работы увеличила население нашей квартиры еще на одного человека. Сережа хотел сына Александром назвать, но я всего лишь поинтересовалась, как, по его мнениию, в школе будут дразнить Александра Сергеевича (причем сообщила, что уж точно не «Грибоедовым»), и сын стал Володей.

От Николая Семеновича и Пантелеймона Кондратьевича я получила два втыка за то, что до последнего дня работала, а попутно еще и орден Ленина (и Николай Семенович ехидно сказал, что орден я не за работу обрела, а за рождение нового гражданина страны), но насчет работы я была относительно спокойна: все желаемые процессы я уже запустила, а пару месяцев специалисты и без меня с текучкой справятся. А если не справятся, то комп у меня у серверам Совмина и серверам Комитета уже подключен, номер телефона люди знают (и даже уже перестали пугаться, когда Ника или Вика, бравшие трубку, объясняли звонившим, где они видели все их проблемы).

А от инженеров из Ряжска я получила подарочек совсем уж высокотехнологичный: они смогли изготовить, причем по КМОП-технологии, оптический сенсор. И не просто сенсор, а матрицу на полтора мегапикселя, вполне пристойно передающую куда надо полноцветную картинку размером шестьсот на восемьсот точек на частоте до шестидесяти кадров в секунду — то есть вполне годную для изготовления видеоаппаратуры. Вообще-то о том, что КМОП-схемы к свету чувствительны, они заметили еще давно, однако чувствительность была, мягко говоря, не очень — так они придумали, как изготовить схему трехслойную, и собственно сенсоры почти всю наружную поверхность и заняли — а это, по моему мнению, было уже на грани технологического чуда. Или за гранью: тут мое мнение и мнение Лены немного разошлись. Сразу после того разошлись, как я наладила было группу инженеров «срочно придумывать управляемый по телевизору самолет-снаряд».

Причем последнее я попросила проделать в качестве «вспомогательной задачки», а основную я сформулировала попроще: научиться передавать телевизионный сигнал по линиям связи с пропускной способностью в пределах мегабайта в секунду. Потому что таких линий было уже довольно много, и даже между Москвой и Ленинградом была десятимегабайтная линия, а от Москвы до Горького и дальше до Куйбышева имелась линия, пропускающая свыше двадцати мегабайт. Правда, стоили такие кабели ну очень уж дорого, но до оптических было еще очень далеко. Или не очень, все же народ на эту тему думал очень серьезно и даже успел какие-то результаты вроде получить. Насколько я помнила, впервые в мире передачу сигнала по оптике осуществили в СССР, в Зеленограде, правда, еще не скоро, в конце семидесятых — но если разработчиков существенно поощрить и дать им побольше возможностей…

Когда сына кормишь, то много всякой ерунды в голову лезет. Но все же далеко не все, что в таких случаях туда лезет, является ерундой. Бывает, что и вполне дельные мысли возникают — а если есть люди, которые могут эти мысли еще раз подумать и в случае признания их не ерундой воплотить, то становится очень интересно. И интересно становится уже не одной мне…

Александр Петрович Буров от свалившейся на голову ответственности несколько обалдел, но он давно уже привык распоряжения руководства исполнять быстро и качественно, так что обалдение не помешало ему заниматься, причем довольно неплохо, порученным делом. А дело было довольно интересным, ведь в Башкирии черноземы-то были уникальными. Некоторые говорили, что, мол, по плодородию они уступают украинским, ну так это они от зависти говорили: на Украине черноземов-то было в самом «жирном» месте под два метра, а здесь и восемь метров чернозема немало где встречалось, ну а два и даже три метра — так это и удивления ни у кого из местных не вызывало. Правда, с урожаями было несколько похуже, но ведь это дело временное — однако тут совсем другая засада появлялась. Как дожди — так сельские дороги превращались в непролазную грязь, и от того довольно много урожая просто терялось, так как вывезти его с полей вовремя не успевали. Но если дороги проложить нормальные…

Нормальные дороги в черноземах прокладывать было очень непросто. Потому что тут нужно было с полосы дороги сначала чернозем все же убрать. То есть крайне желательно было убрать, ведь если случатся настоящие дожди (явление в черноземной зоне все же довольно редкое), то вся дорога утонуть может. А может и не утонуть, но рисковать не хотелось. Тем более, что снятый с трассы чернозем было нетрудно в другое место перевезти, ведь имелась в республике и куча мест, где почва была, мягко говоря, не из лучших. Например, тот же Благовещенский район, полностью покрытый сильно выщелоченными серыми подзолами, на которых богатый урожай даже ожидать было бы смешно. Ну, если ничего с этой почвой не делать…

Но в районе — делали, и делали немало, поэтому и стал район примером для всей республики. А если сделать еще больше — например, подсыпать на поля черноземчику, убираемого со строящихся на черноземах дорог, то хорошо будет всем: и тем, у кого дороги нормальные появятся, и тем, у кого урожаи на полях вырастут. Одна беда: вывозить сотни тысяч кубометров грунта грузовиками выходило довольно накладно — как и завозить еще большие сотни тысяч уже песка и глины, и поэтому первой работой, начатой сразу по завершении посевной, стала прокладка временных узкоколейных дорог, по которым все и возилось. И пока чернозем вываливался на поля, стоящие под черным паром — а в следующем году с них уже можно будет очень хороший урожай снять. И народ в деревнях это прекрасно понимал, как понимал и то, что хорошие дороги, по которым можно в любую погоду в село доехать, лишними точно не станут. Тем более, что про дороги в новые совхозы рассказывать приезжал уже не Александр Петрович, а его жена Валентина Ильинична, и рассказывала она о пользе этих дорог сугубо со своей, то есть с медицинской стороны:

— В прошлом году на вызовы в деревни вовремя не успела «Скорая помощь» приехать чуть больше двухсот раз, то есть больше двухсот раз она приехала, когда помогать скоро было уже некому. И если бы были нормальные дороги, то — и я это могу ответственно заявить — в республике сейчас проживало бы минимум на сто восемьдесят человек больше. Или даже на двести с лишним, ведь еще ко скольким пациентам эта «Скорая помощь» приехала не то чтобы совсем поздно, но с изрядным опозданием…

И вот такая агитация позволяла не только успешно дороги строить, но и прочее всё. Например, на базе Дюртюлинской МТС в поселке началось ускоренное возведение «экскаваторного завода»: ковровцы, изготавливающие небольшие навесные экскаваторы для строительных машинок, могли их поставлять хорошо если по десятку в месяц, а нужно было (в том числе и для сельских строек) минимум полсотни в этот самый месяц. А всего на базе МТС начали строить уже семь небольших заводиков: много чего в стране нужно было еще всякого понаделать.

Но все же Александр Петрович заманивал колхозников превратиться в рабочих совхозов не дорогами и не улучшением медобслуживания: основным стимулом он выбрал строительство нового жилья. Новых, кирпичных домов «со всеми удобствами» — и это было для страны выгодно. Во-первых, проекты новых домов разрабатывались хорошими специалистами с учетом «климатических требований», и в таких домах зимой для отопления дров (или любой их замены) требовалось почти вдвое меньше, чем для отопления простой избы. А во-вторых, такое строительство помогало «сократить» деревни уж совершенно «неперспективные», что прилично сокращало расходы и на снабжение сел всем необходимым. Ведь электричество-то при нынешнем уровне жизни уже стало вещью необходимой, а тянуть десятки километров линий электропередач и ставить множество трансформаторов, которые еще и обслуживать требовалось, было бы очень дорогим удовольствием для страны.

Так что с работой все было понятно — и одно лишь расстраивало Александра Петровича: Василий Степанович свой, Большеустьинский район, тоже «передал» в подчинение товарища Бурова — а сам куда-то уехал, и ведь даже не сказал, зараза старая, куда! Впрочем, уехал он по распоряжению Светланы Владимировны, и при необходимости и у нее можно будет спросить, как со старым другом связаться. Но — только при острой необходимости: ясно же, что Зампредсовмина людей просто так никуда не посылает и у Васьки тоже сейчас дел невпроворот. Но это сейчас, ведь ближе к Новому году большая часть работ уже завершится и можно будет вздохнуть свободно. И со старым другом встретиться, чтобы обсудить то, как быстро стала меняться жизнь в стране. Которую они же, собственно, так быстро и меняли…

У меня лето прошло под знаком «заботы о своем драгоценном здоровье». То есть я как бы одним глазом поглядывала на то, что творилось в стране и как воплощались «мои заветы», и даже периодически учиняла разборки по поводу срыва некоторых планов — но срывов было немного, да и почти все они сами по себе были «плановыми»: некоторые мои идеи воплотить было можно, но как именно — лично я себе представляла с большим трудом. Поэтому и к обещаниям «реализаторов» изначально относилась скептически: то есть если они планы выполнят, то и хорошо, а не выполнят — «ну я же говорил!»

Так что и «разносы» мои в основном сводились к «А я вас предупреждала! Так что собрались и принесли мне планы, хотя бы издали на правду похожие», а большую часть свободного времени я посвящала все же детям и себе, любимой. Вовка мне добавил почти двенадцать килограммов веса и я теперь старалась как можно скорее вернуться в норму. Что было сделать не очень-то и просто, потому что добрые врачи, которые меня окружили (я подозреваю, что по приказу Николая Семеновича и при явном попустительстве со стороны Лены) «диету» мне прописали такую, что нормальная-то баба еще с полпуда набрала бы. Но я-то не совеем нормальная, уже через месяц после родов вернулась к своим тренировкам. И в расчете на «будущую фигуру» стала придумывать новую «начальственную одежду». Сейчас как раз в моду начали входить женские брюки, так что где мне уже было развернуться. А чтобы «разворачиваться» было проще, я еще плотно пообщалась с товарищами из Минлегпрома. Наверное, им тоже про меня всякого рассказали, так что уже в начале сентября легпромовцы приволокли мне «для оценки» последние достижения советской текстильной промышленности. Домой приволокли, и очень, я бы сказала, передовые — что заставило меня сильно задуматься. Но задуматься все же «в положительном смысле»…

Глава 3

Почти все лето я провела в заботе о семье — а потом вдруг и совершенно внезапно наступила осень и уборочная страда. То есть все же сначала началась уборочная, а к осени стали ясны ее последствия — но как раз в начале сентября я смогла получить и даже немного проанализировать текущее состояние дел в сельском хозяйстве. И, откровенно говоря, очень удивилась тому, что узнала. И больше всего меня удивила советская сельхозтехника.

В СССР каждый год производилось свыше четырехсот тысяч тракторов, и трактора эти работали лет по десять минимум, а то и больше: например, в Ряжском районе на МТС были вполне работающие трактора аж сорок седьмого года выпуска. И трактора эти были надежными как трактора — собственно, и поговорка эта появилась вследствие высочайшей надежности советских машин. И в сельском хозяйстве (то есть на МТС) тракторов числилось два с половиной миллиона, причем — и я была полностью уверена в этом — все они были в рабочем состоянии.

А еще в СССР ежегодно выпускалось по сорок тысяч с небольшим зерноуборочных комбайнов — и вот они надежностью тракторов отнюдь не отличались. А отличались они совершенно противоположным своим свойством: средний срок жизни комбайна до поломки составлял менее чем три года. То есть не до такой поломки, что его требовалось ремонтировать, а до такой, после которой комбайн мог использоваться лишь в качестве металлолома. И вот что было интересно: конструктивно советские трактора были все же, по мировым меркам, довольно отсталыми — но вот сломать трактор было крайне трудно. А комбайны конструктивно были вполне современными — однако качество их изготовления просто вызывало восхищение героизмом механиков с МТС, которые заставляли эти груды металла хоть как-то работать.

А к комбайнам еще изготавливались соломоизмельчители: они должны были превращать солому в мелкую труху, подлежащую быстрому и простому запахиванию, чтобы она там в земле перегнивала. Но вот с ними было уже совсем грустно: я уж не знаю, кто «изобретал» эти чудища, но думал он точно не головой, а строго противоположной частью туловища: среднее время, требуемое для того, чтобы этот агрегат окончательно заклинило соломой во время уборки, составляло — по словам опрошенных комбайнеров — примерно полчаса. Поэтому эти агрегаты вообще старались к комбайнам не цеплять, а остающуюся после жатвы солому (если ее не собирали копнители) сгребали пресс-подборщиками. Но и это было не особенно страшно, интереснее было другое.

При комбайнировании потери зерна даже «по паспорту» составляли «до пяти процентов», а по факту часто и за десять выходили — потому в тех колхозах, где работать все же старались, большую часть зерновых просто скашивали, затем пускали на поля сноповязалки (или сразу сноповязалками убирали, если на ней имелась и косилка), а затем снопы эти перевозили на тока для обмолота. И таким образом в стране собиралось до двух третей зерна!

Правда, и от этого была некоторая польза, те же соломенные грануляторы прямо на токах и устанавливали, а заодно от генераторов запитывали и молотилки с электромоторами, однако простенькие подсчеты показывали, что трудозатраты от такой «эффективной механизации» втрое превышали необходимые. А если трудится народу больше, а выхлоп тот же самый, то, понятное дело, сельский пролетарий пролетает на две трети зарплаты. Соответственно, мужикам было глубоко плевать на свой «колхозный труд» и большинство старалось на жизнь себе заработать личным приусадебным хозяйством.

Меня больше всего смущало то, что и тракторные, и комбайновые заводы подчинялись одному и тому же министерству: Минсельхозмашу, и было совершенно непонятно, отчего такая разница в качестве продукции. Ну ладно, допустим гусеничные трактора делались на заводах, которые изначально строились как танковые, но Минский тракторный, Владимирский, даже Днепропетровский машиностроительный… хотя последний можно было бы и исключить, он входил в Общемаш — но точно такие же трактора, изготавливаемые в Минске, были даже лучше днепропетровских!

Много лучше: я в молодости записалась в небольшой стройотряд поварихой и раз в неделю ездила в соседнюю деревню «воровать яблоки». Это только так называлось «воровать»: у соседней деревни был огромный (и почти что полностью заброшенный) сад, и правление колхоза, в котором мы работали, разрешало нам там яблок рвать сколько захотим. А чтобы удобнее было этим заниматься, раз в неделю нам предоставляли трактор (Беларусь), на котором я туда за яблоками ездила и потом привозила несколько мешков фрукта для варки компотов. Трактористом был забавный мужичок под полтинник, а трактор был грязью покрыт сверху донизу. И я не удержалась, спросила у мужичка, моет ли он этот трактор хоть иногда? Мужичок страшно обиделся и сообщил, что моет, причем два раза в год. Весной, когда рядом речка разливается, он на тракторе по какому-то заливному лугу проезжает пару раз — причем так, чтобы и мотор «вымылся», а осенью, в межень, он несколько раз эту речку переезжает — и трактору этого вполне хватает: он-де уже двенадцать лет на нем так ездит и — ни одной поломки. Да, надежный трактор… а вот с комбайнами-то что?

С расспросами я пристала к товарищу Степанову, работавшему министром этого самого сельхозмаша. И узнала много нового и интересного и от него: оказывается, что про трактора он все знает (все же генерал-майор танковой службы) и готов отчитаться за каждую гаечку на любом тракторе. А вот с комбайнами дело было иначе: во-первых, комбайн — машина очень сложная, а оборудование на двух основных заводах (в Ростове и Таганроге) довольно сильно изношено. Но основной причиной того, что комбайны получаются полным… такими паршивыми, лично он считал то, что заводам этим и материалы поставляют… аналогичного качества:

— Светлана Владимировна, хоть вы помощь заводам окажите! А то поставляют-то… вот, судите сами: в Ростов идет горячекатаный лист в полтора миллиметра. То есть какой есть, такой на завод и отправляют — а по проекту нужен холоднокатаный и толщиной в миллиметр! Комбайн мало что на центнер сразу тяжелеет, так еще и металл ржавеет с такой скоростью, будто его в кислоту опускают, а не дождиком поливают.

— То есть дело исключительно в качестве металла?

— И в этом тоже. Но еще очень существенную роль играет то, что комбайн еще и очень большой. Трактора-то большей частью зимой по ангарам и гаражам стоят, а комбайны круглый год под открытым небом, потому что нет на МТС таких ангаров, куда комбайн закатить можно. Но это, как вы понимаете, уже нашего министерства не касается…

— Думаю, что касается, все же и при проектировании машин следовало бы подумать об условиях хранения. Однако после драки кулаками махать… буду думать, как с металлом помочь.

— Тогда сразу уж и вот о чем подумайте: в Ростов и в Таганрог нам поставляют для окраски машин простую охру. Это, конечно, лучше, чем ничего — но я вам прямо скажу: красить машину охрой — это вообще вредительство, под охрой сталь только быстрее ржаветь начинает. Вот если бы туда еще эмали правильные поставлять…

— Сергей Александрович, давайте так договоримся: вы мне где-то за неделю подготовьте список мероприятий по решению проблемы с комбайнами, и все нужные материалы перечислите, а, скажем, двадцать первого сентября я соберу коллегию и мы вместе обсудим, кто и как вам с этим делом поможет.

— Но вы же…

— Селекторное совещание соберу, мое личное присутствие не потребуется: все же я в первый раз с министрами драться не буду. Да и потом у меня найдется кому подзатылины нерадивым товарищам раздавать. А если мы до весны… то есть до конца февраля проблему не решим, то вы уж не обессудьте: драться я умею и бью очень больно.

— И вы будете бить генерал-майора? — рассмеялся министр.

— А что? У меня секретарем генерал-майор трудится, и ее я луплю минимум раз в неделю. Она, конечно, меня тоже лупит… но вы же танкист, а не сотрудник Госбезопасности, вас можно побить без риска получить сдачу. В общем, план решения проблем я жду в следующий понедельник, и пусть его занесут в секретариат КПТ.

Товарищ Первухин к концу сентября подготовил проект постановления о начале работ по проектированию нового энергетического реактора ВВЭР-500. Предварительные расчеты показали, что Светлана Владимировна, давая свои странные советы, в целом была права: практически в том же корпусе, который был изготовлен для ВВЭР-365, можно было и пятисот мегаватт достичь — правда, там предстояло еще очень многое все же доработать. Прежде всего, для такого увеличения мощности требовалось заметно температуру (и давление) в реакторной зоне поднять, а в таком случае использовать прежнюю — то есть плоскую — крышку реактора было несколько проблематично. Как вариант уже рассматривалась крышка полусферическая, но при этом и внутриреакторное оборудование нужно было по сути заново спроектировать, и придумать технологию изготовления такой непростой крышки. Хорошо еще, что финансирование разработки было «практически неограниченным» и имелся вариант заказать две крышки: одну в Ленинграде, а вторую в Подольске. Дороговато, но зато хоть какая-то гарантия появлялась того, что реактор получится вовремя изготовить.

А по срокам Светлана Владимировна была весьма категорична: она постановила начать подготовку к строительству новой АЭС уже в начале шестьдесят пятого. И здесь тоже проблемы возникли неожиданные: подготовкой-то можно хоть завтра начинать заниматься, однако понимания того, где будут строить новую станцию, пока не было. Специалисты министерства (точнее, сотрудники нового управления по энергетике) после обсуждения вопроса с Госпланом подготовили сразу пять вариантов размещения, и тот, который изначально предложила сама Светлана Владимировна, был на последнем месте: с нынешними дорогами туда сам реактор было доставить почти невозможно. Впрочем, и остальные варианты требовали дополнительных и очень немаленьких вложений в, как говорила товарищ Федорова, общую инфраструктуру региона — а брать эти расходы на себя Михаил Георгиевич категорически не хотел. И дело было даже не в деньгах, их-то из бюджета наверняка выделят — но вот с людьми, которые должны будут все это строить, в министерстве было крайне напряженно. Управление капитального строительства и так зашивалось на постройке второго блока Нововоронежской станции, а в энергетическом управлении отдел строительства только формировался и там с кадрами было совсем грустно. Так что в гости к Федоровой товарищ Первухин поехал с глубокими сомнениями относительно возможностей начала строительства в следующем году.

И сомнения эти были тем более обоснованными, что Светлана Владимировна официально находилась в декретном отпуске, но почему-то товарищ Патоличев даже временно исполняющего обязанности Первого зама не назначил, а все заместители Федоровой по всем серьезным вопросам перенаправляли визитеров к ней лично, как бы не замечая того, что человек вообще на работе не появляется. И вот как в такой обстановке решать серьезные вопросы, Михаил Георгиевич не представлял.

Но не представлял ровно до того момента, пока он не вошел в квартиру Светланы Владимировны и она не пригласила его к себе в кабинет. То есть в кабинет в квартире — однако сидя в этом кабинете было невозможно даже заподозрить, что кабинет этот находится не в огромном правительственном здании: там стоял средних размеров Т-образный стол, у «ножки» которого было шесть кресел «для посетителей», причем, как не смог не отметить товарищ Первухин, кресел довольно необычных и весьма удобных. А рядом с креслом самой Светланы Владимировны стояли сразу три вычислительных машины с большими экранами — и она, приглашающе махнув рукой и предлагая занять одно из кресел, заканчивала при этом разговор с кем-то по селектору:

— Нет, Ивченко уже один мотор сделал, «Дружбу» матом не кроют разве что дети грудные, да и то лишь потому, что разговаривать еще не умеют. За мотором отправляйтесь к Климову: он школу прекрасную после себя оставил. Или лучше к Микулину отправляйтесь: кланяйтесь ему в ножки, плачьте-рыдайте, но двигатель должен быть простым, дешевым и качественным. Вы же не боевой самолет проектируете, а сенокосилку, тут мотор должен такое выдерживать, что никакому танку не приснится в ночном кошмаре! И передайте Александру Александровичу, что это моя личная просьба… да, я договор подпишу через полчаса как вы с ним договоритесь. Что? Да хоть небоскреб, но при условии, что мотор будет готов к производству в феврале! Все, идите работайте… Здравствуйте, Михаил Георгиевич, мне сказали, что вы принесли варианты по размещению новых станций? Давайте их посмотрим… сколь тут, пять всего?

Обратно в министерство товарищ Первухин ехал в еще более глубоких раздумьях: Светлана Владимировна, быстро просмотрев предлагаемые варианты, сообщила, что до конца сентября Средмаш получил готовые постановления на начало строительства в следующем году сразу трех новых станций, а еще две нужно готовить уже на шестьдесят шестой год. И почему-то Михаила Георгиевича не оставляло впечатление, что в шестьдесят шестом Средмаш двумя новыми станциями уже не отделается…

Василий Степанович, получивший в распоряжение сразу четыре района Брянской области, за лето успел сделать очень многое. Прежде всего, уже более двух десятков колхозов (то есть почти все оставшиеся там после перевода колхозов в совхозы, случившегося в начале пятидесятых, еще при Сталине) он тоже смог «перевести» — но главным своим достижением он считал не то, что в селах поменяли вывески, а то, что в этих селах начались серьезные преобразования. Прежде всего, удалось (с существенной помощью Совмина, конечно) создать в области очень приличную базу для будущего массового строительства: только кирпичных заводов было запущено полтора десятка. Причем четыре завода выпускали кирпич силикатный (и для него все оборудование было изготовлено, причем сверх всяких планов, на Брянском машиностроительном). Ну а в качестве «оплаты за героический труд» в городе силами Строительного управления КПТ было выстроено четыре шестидесятиквартирных дома. И такая форма оплаты заводчанам так понравилась, что у Василия Степановича даже сомнений не осталось в том, что к весне на заводе и новую цементную печь изготовят.

Но больше всего его теперь заботило другое: в области геологи нашли очень интересное месторождение песка. Да не простого, а такого, в котором только фосфора было свыше шести процентов, а еще в нем имелось очень много циркона и рутила. Но и одного фосфора в месторождении можно было накопать свыше трехсот миллионов тонн — а это ведь может дать стране такой прирост сельхозпродукции! Вот только чтобы этот фосфор и металлы добыть, нужны были не только экскаваторы и грузовики, для перерабатывающего завода еще и электричества нужно чуть ли не больше, чем в области его сейчас вырабатывалось. И раньше у него даже никаких идей относительно того, где это электричество можно будет взять, не имелось — но когда он про открытие геологов рассказал Светлане Владимировне, идеи появились. Не у него, идеи возникли вроде бы в Госплане — однако реализовывать эти идеи предстояло в том числе и ему, инженеру Соболеву. Не потому что он был, в сущности, довольно неплохим инженером, а потому что товарищ Федорова сделала его уже хорошим руководителем района –даже нескольких районов. А теперь, судя по всему, ему нужно было и целой областью поруководить.

То есть в области имелось и свое руководство, но оно отвечало больше за «обычную жизнь местного населения», а ему предстояло руководить тем, что эту жизнь сделает более хорошей. Заметно более хорошей, по крайней мере в областном центре женского здоровья уже записалось в очередь на определенную операцию больше восьми тысяч женщин. Немало для одного центра, но для области все же не особо и много. Если не учитывать, что уже через год, а то и раньше, этим женщинам предстоит дать новое жилье, подобрать подходящую работу, а чуть позже — и детей обеспечить яслями, детскими садами, школами…

И основу такого обеспечения ему заложить все же удалось: уже выстроенные и только проектирующиеся заводы стройматериалов рабочими укомплектовать получится. А вот стройки хотя бы теми же каменщиками… Впрочем, был один вариант, причем однажды уже опробованный на практике. И Василий Степанович был уверен, что начальница этот вариант полностью одобрит и поддержит.

Страна уверенно катилась к полной победе коммунизма в интертрепации товарища Ленина: советская власть уже имелась и теперь оставалась электрификация всей страны. На московском заводе «Газоаппарат» начался выпуск суперкрутого абсорбционного холодильника «Север-2» с уже десятилитровой морозилкой (надеюсь, последнего такой конструкции), который мог холодить-морозить, потребляя из сети от двадцати пяти до ста ватт. В непрерывном, понятное дело, режиме. А на селе массовым спросом запользовались электрические духовки: все же ее воткнуть в розетку проще, чем печь растопить. И лично я в магазинах видела духовки двух производителей: горьковскую на шестьсот ватт и харьковскую на восемьсот. И почему-то народ рвался за изделиями харьковских умельцев. Вероятно, думая, что «восемьсот-то точно лучше шестисот»! Вот только у горьковчан не хватило ума свою духовку красить молотковой эмалью и снаружи, и изнутри, а харьковчане умищем пораскинули… и, похоже раскидали его вообще весь: я не знаю, сколько нужно было проявить фантазии, чтобы камеру духовки изнутри покрасить обычной масляной краской.

По поводу харьковской духовки даже состоялось специальное заседание Совмина: периодически в квартирах, где ее включали жадные до новинок граждане, случались пожары, и иногда эти граждане, вкусив свежей выпечки, отправлялись прямиком в отделения скорой помощи с тяжелыми отравлениями. И если бы я не решила все же подышать свежим воздухом и не приперлась на это заседание, то главному инженеру завода объявили бы выговор, причем даже строгий! Но я — приперлась, и товарища было решено «на время расследования дела отправить под арест», а статью ему вменили «за умышленное нанесение тяжелого вреда здоровью более чем двум пострадавшим». А мое предложение использовать статью «за умышленное убийство по предварительному сговору» руководство страны все же отвергло — впрочем, Лена мне потом сказала, что зато не одного его посадят, а там все руководство завода отправится в Магадан лес валить. Насчет руководства я даже не ожидала, но на заседании был и министр Минприбора, в чьем ведении находился завод, и как раз министр и возмущался громче всех. Я бы тоже на его месте возмущалась: о таком «товаре народного потребления», который завод уже больше шести лет выпускал, в министерство руководство завода даже не доложило. Просто потому, что духовки делались из «отходов основного производства», а от реализации ТНП половина выручки прямиком в кассу завода и поступала. И вот как эти сверхплановые денежки потратить… харьковчане просто решили, что с министерством они делиться выручкой не хотят. Тут, конечно, и по финансовой части открывались довольно интересные перспективы, но уже комитетские «бухгалтера в штатском» мне сказали, что они и этим вопросом займутся. Не потому, что в Харькове люди какие-то особо плохие попались, а потому что подобные случаи много где могли незаметненько так случиться, а чтобы эффективно чем угодно управлять, нужно точно знать и каким образом это управление может быть проигнорировано. Все же, как сказал один из них, «законы в Советской стране сделаны для честных людей», а лазейки в них для нечестных еще оставались слишком уж широкие…

Однако меня заинтересовал сам факт того, что эти, причем весьма убогие, духовки народ столь активно закупал — и я в Комитете поставила задачу разработать настоящие электроплиты. А у началу октября мне такую плиту изобретатели и принесли. Все, как я просила: четыре конфорки, одна на шестьсот ватт, две по киловатту и одна на полтора. С тиристорным управлением нагревом (все же должна быть от полупроводников и для дома польза!), и даже с таймером. Правда, пока сенсорное управление у них сделать не получилось: плиту-то энергетики делали и они просто взяли «все готовое». А Сережа, посмотрев на эту плиту, сделал мне предложение, от которого невозможно отказаться:

— Свет, запускай плиту в серию на каком-нибудь заводе, все твои придумки ребята уже к следующей модели приспособят. Потому что сейчас такие плиты, по крайней мере в Москве, уже нужны сильно: домов-то высоких понаставили, и чтобы газ на верхнем этаже в плите горел, снизу такое давление в трубе делать приходится, что струя газа чайник с плиты сбросить может. То есть я с газовым мастером говорил, когда он нам плиту регулировал: по-хорошему конфорку нужно регулировать под давление в трубе, но если кто вдруг решит эту конфорку поменять… Ты же не просто так в домах мощную электропроводку ставишь?

— Уговорил. Но я о другом думаю: Василий Степанович сообщил, что на Брянщине мужик скотину заводить особо не хочет, ему кормить ее нечем.

— А там что, покосов свободных нет?

— Шумит тревожно брянский лес… покосов много, но мелких и далеко друг от друга. Да и косой в лесу особо не размахнешься.

— Так насчет далеко — у тебя в Ряжске специальная машина для крестьян делается. А с косой… я тут в журнале видел, немецком: небольшая косилка с моторчиком…

— А сено газонокосилкой не накосишь!

— А там не для газонов была, а для фермеров. Хочешь, завтра его с работы принесу? Я думаю, что глядя на картинку третьекурсник из МВТУ такую же спроектирует, если не лучше.

— Ты лучше ее этому третьекурснику сразу покажи, знаешь же где СНТО собирается, вот им и покажи. А когда они ее спроектируют, пусть мне позвонят, я подумаю, где и как их в производство запустить.

— Хм, так они тебе уже завтра и позвонят!

— Я не против, все равно дома сижу и ничего не делаю.

— Ты не делаешь? Да если бы в СССР хотя бы каждый десятый так же ничего не делал, как ты, то у нас давно бы уже коммунизм наступил!

— Не надо нам, Сереженька, коммунизма. А нужен нам социализм, такой, про который товарищ Сталин говорил. И вот когда мы его построим, то никто про коммунизм и думать уже не будет. Но тут есть одна проблема: очень многие все же хотят этот коммунизм построить. Но только для себя — а нам такие люди точно не нужны. И вот я и думаю: а куда бы их деть? Пока не придумала, но, надеюсь, скоро придумаю.…

Глава 4

Итоги моего разбирательства итогов уборочной страды меня настигли уже в начале октября. И заставили меня сильно задуматься, так что я даже не утерпела и пригласила в гости Николая Семеновича. Но он-то — человек сильно занятой, по первому зову, конечно, в гости не побежал, а я — пока его ждала — другими делами занималась. Причем не только кормлением Вовки и наблюдением за кормлением всех остальных, главным образом я занималась подсчетом денежек.

Вот если взять пятьдесят семь рубликов, то два процента от этой суммы составят уже несколько больше рубля, а если это умножить на тридцать тысяч, то будет уже побольше тридцати четырех тысяч. Заметная сумма, хотя и воображение не поражающая, однако в чьем-нибудь личном бюджете очень приятная. То есть если официально «изобрести» замену глифталевой эмали на дешевую охру при покраске одного комбайна, то за три положенных по закону года выплат авторских гонораров изобретателю уже набежит больше сотни тысяч. И я это успела подсчитать уже через полчаса после того, как министр химпрома, которому я возжелала устроить головомойку, с бумагами на руках показал мне, что так-то глифталевых красок у них завались — вот только ни Ростов, ни Таганрог эти краски в Химпроме уже почти три года вообще не заказывал, предпочитая приобретать ту самую «охру на сиккативе» у разных предприятий местпрома. А так как товарищ Тихомиров вообще-то с химией был неплохо знаком, я у него тут же и поинтересовалась:

— Сергей Михайлович, а если, допустим, такой охрой покрасить, скажем, трактор…

— Да что вы! Сейчас в качестве сиккатива в основном используется медный купорос, и любая сталь, окрашенная такой краской, начинает коррозировать в несколько раз быстрее. К тому же адгезия любых масляных красок к металлу невысока… нет… то есть, как я понимаю, в Ростове ее использовали вообще без грунтовки⁈ Честно говоря, пока вы вопрос свой не задали, я и внимания на это не обращал…

Ну да, какие дело министру Химпрома до того, какой краской пользуются на каком-то заводе: его дело — обеспечить ту, которую завод заказывает…

С Таганрогом ситуация оказалась еще проще: туда перешел из Ростова заместитель главного инженера и решил, что если здесь внедрить такое же «изобретение», то пользу для собственного кармана он почувствует сразу, поскольку такие «изобретения» локального применения оформлялись вообще через отделы БРИЗ заводов. Но так как в Таганроге комбайнов производилось меньше, чем в Ростове, то он решил «изобретение» еще и усугубить — чтобы экономия на одной машине побольше оказалась. И исключил их техпроцесса одну не очень дешевую операцию, а именно очистку поступающего на завод стального листа от ржавчины. Причем исключил, подведя под это «технологическую базу», поскольку охра прекрасно на слегка ржавое железо ложится, при этом адгезия даже увеличивается. И в принципе не наврал, просто «забыл упомянуть», что это верно при покраске поверхностей кистью красками, замешанными на олифах высших сортов…

Так что проблема с краской решилась практически мгновенно, и я удивилась лишь тому, что на нее без меня никто внимания не обращал. Или обращал, но не имел возможности министров при этом попинать? А делом в целом — несмотря на «малость финансового ущерба» — занялась Лена Суворина: у нее нужнее специалисты имелись (чаще всего «прикомандированные» из профильных институтов), и она разослала «проверочные команды» по очень многим заводам самых разных министерств. Чтобы внимательно проверить те заводы, на которых особенно широко применялась «рационализация и изобретательство» с целью снижения цены выпускаемой продукции. Ведь руководство любых заводов за такое снижение тоже премии отхватывало нехилые и часто такое «внедряло», что продукцией и пользоваться становилось опасно…

Так что КГБ занялось исследованиями в части «резкого снижения себестоимости» очень много чего и довольно много где эта самая себестоимость быстро поднялась «до проектных показателей», что вызвало некоторое недовольство в Госплане — тот же комбайн СК-4 «подорожал» сразу на двести с лишним рублей. Но все же товарищ Струмилин себе работников набирал думающих, которые понимали, что если комбайн проработает вдвое дольше после такого «подорожания», то в целом экономия для страны получится грандиозная — и недовольство вылилось в то, что Комитету по передовым технологиям правительство подкинуло сразу кучу задач на тему «снова себестоимость снизить, но с улучшением качества». И некоторые из этих задач удалось решить очень быстро. Например, при окраске комбайна с ноября в Таганроге краски (уже глифталевой) стали тратить на сорок процентов меньше: я вдруг вспомнила, что «в мое время» использовалась окраска с использованием электростатического поля, и сорок процентов краски не теряется безвозвратно. Я инженерам КПТ только общую идею высказала — и они меньше чем за месяц готовую установку сделали. Одну, конкретно для Таганрога, для Ростова вторую (и последующие для кучи других заводов) теперь делал какой-то специализированный завод Минприбора. И товарищ Степанов уже подсчитал, что в следующем году предприятия Сельмаша только на краске сэкономят несколько миллионов — а мне все эти миллионы были очень нужны.

Потому что стоимость АЭС и с одним ВВЭР-500 (так решили назвать проектирующийся реактор) должна была сильно превысить миллиард — а я в планы следующего года уже три таких АЭС включила. То есть три новых АЭС, не считая строящегося второго реактора Нововоронежской станции: под Брянском, в Башкирии и в Подмосковье, неподалеку от Дубны. Относительно недалеко, километрах в тридцати, на берегу озера Песочного. И против этого места выступали почти все (кроме, понятное дело, тех, кто его выбрал): там и дорог нет, и грунты подозрительные. Но по поводу дорог я вообще не переживала: приспичит — так и времянку от Калинина на сорок километров прокинуть недолго, а грунты на самом деле там были замечательные. Это только сверху огромное Оршанское болото, да и то на другом берегу озера — но болоту-то многие тысячи лет уже, и оно нигде ни разу не протекло…

А электричества в Подмосковье сильно не хватало, и еще больше его не хватало везде к северу от Москвы — поэтому Николай Семенович поддержал мою идею первой ставить именно эту АЭС. Которую хотели назвать Калининской (по названию области), но я своим волевым решением назвала ее «Песочной АЭС». Ибо нефиг…

И тут же «сэкономленные в будущем» денежки направила на постройку столь нужной атомщиком железной дороги. Временной, потому что после постройки станции по ней возить точно нечего будет: электричество обычно иным способом потребителям доставляют. А временные дороги у нас в стране быстро строить умеет кто? И я пригласила в гости уже Николая Александровича. Товарищ Булганин официально был уже пенсионером, но связи с армией у него остались хорошие, в том числе и просто дружеские, так что в гости он ко мне приехал не один, а с генералом-сапером. И просидели у меня товарищи маршал Советского Союза и генерал-майор весь день, а генерал еще раз через неделю заехал (причем во второй раз — с готовым планом строительства дороги и со сметой на это строительство, которую я сразу и подписала), но это было все «текучкой», а Николай Семенович все выбраться ко мне не мог. Но я все равно о предстоящем разговоре с ним много думала, и даже, наверное, хорошо получилось, что он приехал лишь перед праздником:

— Привет, Светик, все цветешь? И все больше, как я вижу, расцветаешь: мне кажется или ты на самом деле уже килограмм десять сбросила?

— Пока в основном с морды лица сбросила, но, надеюсь, до весны похудею достаточно, чтобы на пляж выйти не стыдно было. Мне Лена в этом сильно помогает.

— Я слышал, что ты с ней и ее девушками настоящие бои устраиваете. И я это не одобряю: не должны женщины драться, их защищать мужчины имеются. Но это мое сугубое мнение, а теперь рассказывай, зачем я тебе так срочно понадобился, причем по теме, которую по селектору обсудить нельзя.

— Темы у меня все те же: как бы денежку лишнюю не потратить. А тут у меня время свободное выкроилось, и я подсчитала: ту же Песочную АЭС мы целиком на сэкономленные денежки выстроить сможем. Причем еще и останется… немного.

— Так… немного — это сколько?

— Ну, на постройку опреснительной АЭС в Шевченко хватит.

— Даже так? Тогда ты мне чайку налей, и… что там у тебя нынче к чаю? А за чаем мы все в деталях и обсудим.

— Рассказываю для начала в самых общих чертах: станция Песочная обойдется стране в миллиард с небольшим.

— Так уж и с небольшим!

— Но всяко меньше двух, так что не перебивайте. Если вы помните, сейчас киноактерам и режиссерам гонорары за каждый показ фильмов уже не платятся.

— Вспомнила бабка как девкой была! Уже сколько лет-то это безобразие прекращено!

— И вот тут я с вами полностью согласна: безобразие это. Но вот за каждое исполнение музыки и песни, подчеркиваю — за каждое, даже если исполняет оркестрик в сельском ресторанчике — композиторам и поэтам-песенникам гонорары выплачиваются. Причем выплачиваются, даже если они музыку и слова придумывали по заказу, для фильма, например, и им уже эту работу оплатили.

— Я понял, что ты придумала…

— Еще нет. Точнее, не все поняли, но первая часть предложений у меня именно такой будет: за произведения, которые были созданы по заказу государственных учреждений, кроме оплаты собственно выполненной работы больше никаких отчислений не проводить, а признать эти произведения всенародным достоянием.

— И много мы на этом сэкономим?

— По музыке и песням немного, чуть больше одного миллиарда рублей в год.

— Ого!

— Это еще не «ого», а так, затравка. Перехожу ко второй части нашего балета: я предлагаю этот же подход использовать для любых произведений искусства и культуры. То есть не только для песен, а для любых, скажем, текстов: написал писатель книжку, гонорар получил — и все, может быть свободен: ему государство работу оплатило и больше ничего ему не должно. И на этом страна сэкономит уже не один миллиард: я специально статистику собрала, и у нас каждый, точнее почти каждый писатель сначала на одну книжку авансов получает в среднем свыше десяти тысяч, затем потиражных часто десятки тысяч, а потом многие десятки тысяч он получает чуть ли не до конца жизни…

— Ну, это если книги его переиздаются.

— Вы сильно удивитесь, узнав, что чтобы книгу издать и тем более переиздать писатель разным редакторам и прочей окололитературной шушере взятки дает в размере многих тысяч рублей? Не все, но очень многие писатели так делают, у меня есть уже готовый списочек примерно рыл тысячи на полторы.

— Но если мы отменим гонорары, то они и писать перестанут…

— У нас в стране поголовная грамотность, много людей не только читать, но и писать умеют. И довольно многие из них весьма талантливы — но вот шансов свои книги издать у них и нет. А отвалят эти литературные дармоеды, шансы у них появятся и писателей в стране только больше станет. Потому что не будут издательства за взятки всякое дерьмо миллионными тиражами печатать… да, для этого нужно будет и потиражный гонорар сделать одноразовым и от размера тиража почти независящим. И ту же самую систему для драматургов тоже ввести нужно.

— Ну, допустим…

— Но главное, нельзя вообще ни копейки платить всяким националам за то, что их творения профессиональные переводчики на русский переводят. Переводчику за работу платить нужно, причем много — если переводчик хороший, а тому, кто что-то там написал на языке тумба-юмба, пусть платит тумбаюмбский отдел культуры.

— А это почему? — очень «подозрительным» голосов спросил товарищ Патоличев. — Ты хочешь у нас в стране национальную культуру загнобить?

— Нет. Но националы пишут в основном ерунду всякую, ее в произведения литературы как раз переводчики и превращают. А поощрять создание разного дерьма просто потому, что дерьмо это пропитано каким-то национальным духом… Дерьмо — оно дерьмо и есть, независимо от того, какой национальности был его творец. Но это я говорю всего лишь как далеко не лучший ценитель всякого прекрасного, а вот как первый Зампредсовмина к этому добавляю вот что: на гонорары «национальным творческим кадрам» мы сейчас тратим в год почти два миллиарда. То есть всего разным, извините на нецензурщину, творцам страна просто так, ни за что буквально, ежегодно выплачивает чуть больше пяти миллиардов рублей.

— Хм… никогда такими подсчетами не занимался…

— Вы просто не рожали и не кормили, у вас времени свободного не было такие вещи подсчитывать.

— Понял, наберу в аппарат побольше умных девиц, замуж недавно вышедших и лучше всего сразу уж в положении, рассмеялся Николай Семенович. — У тебя всё на сегодня?

— Смеетесь? Я только начала, — улыбнулась уже я. — Так что берите еще тортика, устраивайтесь поудобнее…

— А ты что торт не берешь?

— У меня диета! Так что съедайте его быстрее, чтобы меня вид его не раздражал… так, на чем мы остановились? Ах, да…

— А вкусный у тебя торт, где купила?

— Нигде, это Ника такие делает.

— Рецепт дашь? Попрошу жену испечь.

— Его Ника не печет, кроме нижнего коржа: тут просто крем и желе с разными сиропами, и ягоды свежие.

— В ноябре свежие ягоды?

— Под Ряжском теплицы выстроили, там какие-то ягоды африканские, что ли, выращивают и клубнику ремонтантную. Ну и мне понемногу присылают… но мне, пока кормлю, даже их есть нельзя! Так я об чем: у нас в стране полсотни тысяч кандидатов и докторов всяких искусствоведческих наук, изучающих, в какой позе и где Лермонтов мцырей конрапупил или Пушкин с Анной Керн развлекался. И вот им страна в виде надбавок за звание ежегодно выплачивает более трехсот миллионов рублей. Я предлагаю всем искусствоведам эти надбавки снять нафиг, и выплаты эти оставить только настоящим ученым: врачам, учителям, инженерам и так далее. А еще было бы неплохо вообще всех этих лермонтоведов разогнать: пусть на стройки идут, реальную пользу Советской стране приносят, а знание того, сколько баб… о чем думал Пушкин, когда писал свою какую-то бессмертную строку, кроме вреда никакой пользы стране не приносит. Пусть эти искусствоведы хотя бы в библиотеки сельские библиотекарями работать отправятся!

— Вот послушаешь тебя — и сразу за культуру обидно становится. А в цифры вникнешь — и обидно становится уже за весь советский народ… У тебя эти цифры на бумажке уже выписаны?

— Вот, держите, проект постановления по авторским правам на музыку и песни, отдельное постановление по литературе и отдельное — по драматургии. И постановление насчет искусствоведов…

— Светик, а ты Нику не можешь попросить, чтобы они и для меня тортик такой сделала? Очень вкусный, только маленький… был. А постановления мы твои с Пантелеймоном Кондратьевичем еще обсудим — он точные цифры любит. Но принимать их не станем: все же праздник, зачем стольким людям под праздник-то настроение портить? Так что примем мы их под Новый год…

Вот чем мне нравилось руководство Николая Семеновича, так это тем, что у него «национальный вопрос» вообще не стоял. Ему было плевать на национальности, важно было лишь как человек работал. А товарищ Пономаренко, напротив, к вопросам национальностей относился весьма трепетно: малейшая попытка хоть как-то обеспечить любые привилегии для кого-то по признаку национальности по партийной линии каралась беспощадно. Ну а так как партия в СССР по сути дела контролировала весь «аппарат» вплоть до заместителей районных администраций и руководства всех госпредприятий с числом работников свыше десятка…

Так что «национальный вопрос» в стране не поднимался. Однако меня больше всего удивляло (и радовало) что он не поднимался и на международном уровне. СССР после смерти Сталина и гибели Берии как-то быстро прекратил (по крайней мере, на официальном уровне) «поддержку национально-освободительных движений» — то есть перестал обильно финансировать всяких дикарей, заявивших, что они «желают построить у себя социализм». Зато поддержка стран, действительно приступивших к строительству социализма, заметно усилилась — и пресловутое «международное положение» по сравнению с тем, что я помнила, поменялось очень заметно. И особенно заметно все поменялось в США.

По крайней мере, у Эйзенхауэра было поменьше поводов резко противостоять Советскому Союзу, он побольше денег на внутренние нужды страны потратил — и в шестидесятом выборы выиграл Никсон. У которого были свои взгляды по поводу «борьбы с коммунизмом» — и уже в шестьдесят третьем Вьетконг на юге Вьетнама победил, страна вновь объединилась и приступила к строительству все же социализма уже всерьез. Только вот денег на такое строительство у них было маловато, так что зарабатывать они их стали весьма своеобразно, отправляя своих граждан на заработки за границу. И в основном в Советский Союз.

А в СССР как раз рабочих сильно не хватало, причем больше всего не хватало рабочих низкоквалифицированных, на те же стройки — а вот деньги у страны были. И зарабатывали эти деньги и вьетнамцы, и корейцы, и китайцы, строя для советских людей в основном жилье и все те же «объекты соцкультбыта». И именно это позволяло мне относительно успешно «строить настоящий сталинский социализм», который, как мне в свое время дед неоднократно говорил, основывается на обеспечении людей всем необходимым.

Но он не забывал уточнять, что обеспечивать людей нужно именно необходимым, а все, что в перечень необходимого не входит, люди и сами купят. Вот только чтобы они могли все это купить, требуется наличие двух вещей: наличие ненужного товара и наличие у людей денег. Которые люди могут — если захотят — заработать. На предоставленной страной работе…

Юрий Михайлович (да, уже давненько Михайлович) на Брянщине развернулся вовсю. И это оказалось проделать несложно: руководство КПТ выделило ему просто невероятно большие средства. Правда, за эти средства следовало отвечать перед самой Светланой Владимировной, но он уж точно ответить мог: уже в текущем году под его руководством (и по его, что особенно важно, проектам) были полностью перестроены четыре села. Правда, осенью вьетнамские рабочие уехали обратно в свой Вьетнам: все же зимой они, скорее всего, просто вымерзли бы поголовно, но приехавшим им на смену строителям из Кореи и Китая на русские морозы было, похоже, вообще плевать. Тем более плевать, что дома-то строились все равно «в тепле»: все фундаменты в селах были еще до октября поставлены, затем их просто прикрыли, чтобы земля под ними не замерзла — а дома строились внутри шатров, под которые специальные печки с вентиляторами качали теплый воздух.

Еще быстрому строительству сильно способствовало то, что Василий Степанович успел запустить довольно много заводиков по выпуску стройматериалов, а в Карачеве даже стекольный завод заработал, на котором оконное стекло выпускалось — так что все, для строительства нужное, далеко и возить не приходилось. Почти все, ведь даже трубы канализационные делались «на месте», то есть на двух небольших «керамических» заводах. Конечно, для города такие трубы, возможно, были бы не очень хороши, но для двухэтажного строительства эта керамика была очень даже годной. И очень дешевой, как и производимая на тех же двух заводиках черепица. Вообще-то Юру идея крыть дома черепицей поначалу не вдохновила, ведь черепичная крыша получается довольно тяжелой сама по себе, а когда зимой еще и снега поднавалит… Однако в МАРХИ студентам арифметику тоже преподавали, так что некоторое переутяжеление крыш, причем на каменных домах с бетонными литыми перекрытиями, с лихвой окупалось. А если учесть, что качественная черепица может и сто лет простоять, то некоторое «несоответствие внешнего вида села древнерусским традициям» стоило просто проигнорировать: соломенная крыша требуемой хотя бы водоустойчивости с традициями гармонировала бы от силы пару месяцев.

А когда какие-то корейцы предложили эту черепицу вообще разноцветной делать, Юрий Михайлович разошелся уже вовсю: в индивидуальных домах, которые строились для конкретных семей, хозяевам предлагалось самым цвет крыши выбрать (правда, всего из трех вариантов), а вот здания общественные у него быстро превращались в какие-то «сказочные дворцы». И сам Юра даже себе не признавался в том, что дизайн его «дворцов» был навеян иллюстрациями Владимирского к «Волшебнику Изумрудного города»…

Сам Василий Степанович к «забавам» Юрки относится снисходительно, тем более что парень «за сметы» вообще не выходил. А вот «дополнительные удобства», которые он уже внедрил в новых поселках, колхозную жизнь сделали куда как более привлекательной и для подрастающего поколения. Ну да, централизованная канализация в деревне — это чудо, ранее не виданное — однако очень, как выяснилось, полезное. Если то, что в эту канализацию попадает, не сливать в ближайшую речку, а с пользой применить. Деревня-то в любом случае не город, тут народ много нагадить не сможет — так что на село, даже большое, и пары сменных прудов-отстойников хватит. А затем содержимое этих прудов, то есть то, что там «отстоится», можно и в метановый танк запихнуть. Метана, конечно, это много не даст — однако уже через месяц в этом танке если какие вредные микробы и были, то все сдохнут — и из танка очень хорошее удобрение можно сразу и на поля везти. Разве что на картофельные или свекловичные все же его возить не стоит, а вот на ржаные да овсяные очень даже неплохо получается. Но это все вообще дело десятое, а вот то, что в селе люди будут… уже начали жить даже лучше, чем в городе, было действительно важно. Как важно и то, что небольшие промышленные предприятия в этих селах тоже без рабочих рук не останутся.

Особенно МТС не останутся, на их базе как раз таких предприятий задумывалось очень много выстроить. Ведь народ-то там был рукастый, в отсутствие запчастей для тракторов мастера почти любую запчасть сами изготовить приноровились — а теперь планировалось, что они эти запчасти будут уже на потоке выпускать. Каждая МТС — свои, а нужными друг с другом меняться будут, но это и производительность труда поднимет, и зарплаты рабочим тоже. Вот только народ все же с некоторым неодобрением воспринял распоряжение товарища Федоровой о том, что с начала посевной и до окончания уборочной такое производство будет остановлено. Но народ не одобрял и того, что в это же время спиртное в сельмагах не продавалось — и что теперь, к каждому чиху прислушиваться? Тем более, что народ все это «не одобрял в целом», а вот конкретно очень даже поддерживал: когда в одном селе в сельмаг водку просто по ошибке завезли, там водителя чуть не избили за это. Правда, бить его собрались все же бабы, но тем не менее…

В целом год закончился «на мажорной ноте». То есть для меня на мажорной: я с огромным удовольствием слушала (точнее, читала) возмущенные вопли «культурной элиты страны», а Павел Анатольевич рассказал, что им (то есть его службе) пришлось в некоторый регионах перейти на усиленный режим. Настолько усиленный, что несколько сотен культурных элитариев Новый год встретили в местах временного содержания. Большей частью «за нетрудовые доходы», хотя и чисто уголовных статей немало граждан поймать успели. Точнее, не успели вовремя следы спрятать: ну не ожидал никто, что копать здесь будет даже не ОБХСС, а КГБ. А эти товарищи копают быстро и очень, очень тщательно, так что шансов даже на «условно-досрочное» ни у кого там не было. Мне об этом Лена рассказала, когда мы перед праздником в очередной раз разминались в спортзале. А еще она меня порадовала, сказав, что я уже могу спокойно на пляж выходить, вот только где бы мне пляж в январе найти? То есть я знала где — но туда мне точно не надо. Пока не надо…

Глава 5

Если подходить к вопросу строго формально, то в проводимом «эксперименте» изначально была заложена существенная несправедливость. На которую мне не преминул указать Пантелеймон Кондратьевич: все «пряники» доставались лишь колхозникам, согласившимся стать «совхозниками». Но даже в этом определенная часть справедливости все же присутствовала: в начале пятидесятых, еще при Сталине, в совхозы преобразовывались лишь колхозы убогие, а процветающие (по крайней мере те, что планы по сдаче продовольствия выполняли) так колхозами и остались. То есть сейчас в рамках «эксперимента» пряниками вознаграждались селяне, делом доказавшие, что работать они умеют и даже, возможно, любят. Это не было, конечно, характеристикой всех подвергнутых эксперименту колхозов, но все же большей частью колхозы были не самыми бедными и за последние десять лет они действительно смогли выделиться серьезными такими успехами. Поэтому укор со стороны товарища Пономаренко был все же в основном формальным, а к тому же он и сам знал, что в трех областях никто ранее созданным совхозам самостоятельно заняться «выпечкой пряников» не запрещал.

И в некоторых (правда, очень не во всех) руководство совхозов тоже всерьез занялись «улучшением условий быта и работы». Для чего в областях были организованы «центры по предоставлению рабочей силы» (а в Башкирии таких центров вообще три открыли), куда руководители совхозов могли обратиться, чтобы заполучить дополнительных строителей из братских стран. И условия «заполучения» были очень просты: совхоз был обязан предоставить набираемым рабочим относительно приличное жилье, нормальное питание на весь сезон строительства и на этом список «специальных условий» заканчивался. А общими условиями были обязательство оплаты стоимости стройматериалов и полной суммы начисленной строителям зарплаты «после сбора урожая». То есть платить можно было и до этого сбора, но после уборочной — то есть после того, как совхозу поступала основная часть годовой выручки — требовалось расплатиться полностью. Это ограничение должно было предотвратить «постройку рая на земле в рамках отдельного села за государственный счет», и за неисполнение данного условия руководство, о чем все совхозное начальство специально предупреждалось, отправлялось под суд по статье «хищение государственной собственности в особо крупных размерах». То есть должно было отправиться, однако прецедентов все же не случилось: считать совхозные бухгалтера все же умели.

И умели в том числе подсчитывать, во что обойдется новое жилищное строительство. Поэтому — хотя «затраты на импортную рабсилу» были меньше, чем на «отечественную», в основном они на стройки привлекали как раз последнюю: в «центре» рабочих можно было нанять на строительство довольно большое, а отечественных шабашников нетрудно было найти и на постройку одного-двух домов. Поэтому в селах, где располагались МТС, такое строительство жилья стало очень популярным — а работали на этих «шабашках» главным образом чеченцы: в самой Чечне особой работы не было и тамошние мужчины по всей стране на летний сезон разъезжались на такие небольшие стройки.

А с наличием МТС в селе это связывалось тем, что в течение ближайших трех лет все эти станции было запланировано преобразовать в минизаводики по производству запчастей, и для их работников жилье уже строилось за счет государственных фондов. А так как дед (точнее его «протеже» Юрка) в этих поселках решил сразу строить и канализацию, и водопровод нормальные, то построить дом рядом с таким поселком и подсоединиться к системам стало уже нетрудно и недорого. Настолько недорого, что уже началось строительство там и совсем уже частных домов, благо сельским жителям стройматериалы продавались по очень льготным ценам…

Я занималась теперь главным образом подсчетами «потребности в сельском населении», причем с учетом того, что изрядная часть этого населения все же занята будет совсем не в сельском хозяйстве: по моим расчетам выходило, что для обеспечения любой из тех областей продуктами было достаточно, чтобы крестьян в области было около десяти процентов, а пока там их насчитывалось даже больше шестидесяти процентов. То есть в селах столько народу проживало, и очень многие селяне всеми силами старались перебраться в города — просто потому, что благодаря куче тракторов и прочей технике им там особо делать было нечего. Не было «настоящей работы», а потому и денег не было — но если им дать работу с нормальной зарплатой, то такая тяга наверняка существенно сократится. А если им и жилье дать, городское по качеству превосходящее…

Мечты-мечты… То есть селяне об этом, конечно же, мечтали — вот только очень немногие хотя бы пальцем о палец ударили для «осуществления мечт». Так что, по большому счету, суть работы новых руководителей областей заключалась в том, чтобы заинтересовать население все же пальцами в нужные места ударять. Собственно, и «показательные совхозы» обустраивались для того, чтобы людям на практике показать, как можно (и нужно) жить в деревне, а затем — как такую жизнь люди для себя выстроить могут. Не знаю, может быть в силу «прежних родственных чувств» я больше всего просчитывала варианты для Брянщины — но наиболее заметных успехов первым достиг Александр Петрович. Я думаю, что тут большую (если не главную) роль сыграла его жена, Валентина Ильинична, которая ударными темпами начала «повышать уровень медобслуживания в республике». Довольно простым способом: буквально в каждом относительно крупном селе под ее руководством строились очень неплохие медпункты, в подавляющем большинстве которых менее чем за год появились как минимум штатные фельдшеры — просто потому, что рядом с таким медпунктом сразу же строился и дом для этого фельдшера (а впоследствии планировалось и дом для врача построить, со всеми удобствами, конечно), а медработнику, соглашающемуся в село на работу переехать, сразу же выдавался автомобиль. То есть фельдшеру сразу выдавали «Савраску» в пассажирском варианте, а пока еще немногим согласившимся на такой переезд врачам выдавалась «Волга» ГАЗ-22 (то есть «универсал»), причем обязательно с автоматической коробкой.

К тому же «медпункт» (по сути небольшая больничка, в которой даже две палаты для «стационара» имелось и операционная) обеспечивал работой уже минимум шестерых человек. Потому что «мало ли что может случиться» — в при медпункте имелась и своя небольшая «аварийная» электростанция с монтером-электриком, гараж для машины «Скорой помощи» с водителем, в пункте работала как минимум одна медсестра и одна уборщица (занимающая должность все же завхоза), на зиму (точнее, на все время с конца сентября по начало мая) дополнительно еще нанимался отдельный истопник. А по штатному расписанию, почти нигде еще не заполненному, в каждом медпункте, обслуживающем как минимум сотню семей, должен был еще появиться и постоянный администратор, которого Сережа, прочитав в этом самом расписании про должностные обязанности, назвал «специалистом трудной судьбы». Потому что в эти самые обязанности входило ведение медицинских карт в обычном и электронном виде, обслуживание КВ-станции телефонной связи (и связи компа администратора с районной больницей и областным информационным центром), обслуживание и ремонт всех устанавливаемых в медпунктах медицинских приборов — в общем, там нужны были специалисты очень разносторонние. И чтобы такие специалисты появились, Валентина Ильинична организовала в Уфе специальное училище, куда принимались почти исключительно демобилизовавшиеся из армии солдатики-радисты. То есть не только радисты, а все, кто с военной электроникой уже знаком был не понаслышке.

И меня удивило лишь то, что уже в первом наборе (в училище сразу набрали двести пятьдесят человек) заявления подало больше двух тысяч кандидатов, но я все еще не очень представляла себе, насколько в стране была острой пресловутая «жилищная проблема» — а так как выпускникам тоже дом обещался не хуже, чем фельдшерам, малое число желающих объяснялось лишь тем, что информация о наборе была опубликована лишь в самой Уфе и в Благовещенске.

И весной такие же училища должны были открыться в Брянске и Рязани (как минимум еще два), а Николай Семенович озадачил Госплан подсчетами на предмет потребности в подобных училищах уже для всей страны. Причем в училищах (точнее, все же в нормальных техникумах с трехлетней программой обучения), где обучать предполагалось не солдат-радистов, а простых выпускников десятилеток…

А в МИФИ на кафедре товарища Кузина началась разработка «экспертной системы», которая должна была помогать сельским фельдшерам в постановке верных диагнозов. Я подумала, что если он когда-то подобную систему разработал на древней машине «Минск-32», то на современной-то у него точно что-то приличное получиться должно. Просто потому, что в последних «настольных» машинах уже стояли диски емкостью по двести десять мегабайт, а в машину «напольную» таких можно было воткнуть уже до шестидесяти четырех штук, так что там было возможно довольно приличную «базу знаний» собрать. И для меня было открытием, что сам термин «база знаний» как раз Лев Тимофеевич и ввел в оборот, причем дал ему очень четкое определение. Хотя уверенности в том, что это было и в «прошлой реальности» у меня, конечно, не было.

А вот в чем у меня была абсолютная уверенность, так это в том, что первую в мире оптическую линию связи разработали в СССР, в Зеленограде — и я тамошним инженерам, занимающимся «оптикой», устроила настоящий «режим максимального благоприятствования»:средств, причем любых, я им выделяла (через КПТ) практически без ограничений. То есть на работу без ограничений, но и в плане «личного благополучия» им наобещала с три короба. В смысле, квартиры, машины, дачи — но только после того, как они покажут мне действующую линию, передающую сигнал минимум на двести километров со скоростью не менее сотни мегабит в секунду. И шансы всем обещанным обзавестись в не сильно далеком будущем у них были довольно высоки: в Звенигородском институте уже проложили «оптику» длиной в пару километров между разными корпусами, правда на обычных светодиодах и скорость передачи данных в линии немного превышала пару мегабит. Но я же знала разные электронные слова, и эти самые диоды с гетеропереходами в Ряжске и в Брянске уже миллионами выпускались. И теперь я инженерам в Ряжске сказала новое слово, даже два сразу: «полосковая геометрия» — и там все уже так круто завертелось!

То есть завертелось-то еще раньше, прошлой осенью, после произнесения мною слов «колотый лазер» — и эти слова в Ряжске для всех были очень даже понятны, ведь первый такой лазер Ник Холоньяк сделал еще в шестьдесят втором. А новые слова тех, кто увлекся полупроводниковыми лазерами, заставили еще шустрее думать, и мне пообещали, что рабочий полупроводниковый лазер, работающий в непрерывном режиме, да еще и серийный, с завода выйдет уже весной. Весна, понятное дело, понятие довольно растяжимое — но всяко его растянуть дальше следующего лета не получится.

Так что перспективы радовали — но во всей этой науке скрывалась одна серьезная неприятность: на нее требовалось уж очень много денег. Очень-очень много — а денежки я очень тщательно считала. Зарубежная карла — случайный однофамилец знаменитого русского книгоиздателя и его верные последыши уже отечественного разлива искренне верили, что экономика — это дела, которым должна заниматься экономка, то есть нанятая баба, ведущая домашнее хозяйство этих пустобрехов. И поэтому они с пафосом кричали о том, что при коммунизме «денег не будет». Однако люди, в экономике разбирающиеся куда как лучше Карлсона и его друга Энгельсона, задолго до этих клоунов доказали, что деньги — это вовсе не кругляшки из ценных металлов и даже не разноцветные бумажки, а всего лишь мера человеческого труда. Поэтому опровергать инстранных «теоретиков» никто даже не собирался, ведь всякому понятно, что «при коммунизме» денег действительно не будет, а так же не будет и таблицы умножения, и вообще ничего не будет. Просто потому что коммунизм — это утопия. То есть Утопия, в которой, как всем известно, у каждого человека будет минимум по три раба. Которые его накормят-напоят, оденут-обуют, ублажат… разнообразно, в зависимости от того, что возжелает узреть в коммунизме очередной мечтатель.

Но на практике коммунизм никогда не возникнет, а во всех других формациях человеческой цивилизации деньги всегда будут необходимым атрибутом. Потому что именно они позволяют человеческий труд измерить — и воздать каждому по делам его. А я как раз и занималась тем, что какую-то часть «общественного труда» направляла на решение задач, которые в дальнейшем этот труд должны сделать более производительным — то есть обеспечить людям благо при заметно меньшем уровне потения в процессе работы. И у меня кое-что получалось, правда по пути приходилось очень резко отсекать от процесса разделения результатов этого общественного труда тех, кто очень сильно желал отъесть больше, чем он наработал.

И первая итерация прошла довольно успешно: от общей кормушки удалось оттолкнуть довольно много граждан, в кормушку эту ничего не положивших, или даже положивших, но слишком мало для того, чтобы отползать от нее с набитым брюхом. Правда, в мелочах Верховный Совет мои предложения поменял, и теперь авторы произведений литературы могли получать гонорары от издания своих творений целых пять лет, а не только лишь при первом их издании — но в остальном мне постановления понравились. И прежде всего мне понравилось, что «авторские права» перестали наследоваться: со смертью писателя все его творчество превращалось в «общественное достояние». Так что теперь пухлый «наследник» Аркадия Гайдара не будет получать миллионы рублей «авторского вознаграждения» за произведения, написанные даже не его родственником, до конца существования Советского Союза и даже дольше…

А те произведения, которые создавались «на заказ», таковыми становились уже при передаче их в издательства. Тут я просто вспомнила одну историю «из прошлой жизни», про очень хорошую книгу историю. И про очень хорошего писателя, которого звали Владимир Богомолов. Который писал свою самую знаменитую книгу пять лет — и за это время получил от издательств в качестве авансов денег больше, чем за это же время заработал Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский. То есть даже не будучи членом Союза писателей, в санаториях которого он бесплатно проживал два года из этих пяти, он заработал денег больше, чем доктор наук и знаменитый авиаконструктор. А после выхода этого романа он получил денег больше, чем Глеб Иванович смог заработать за всю свою долгую и очень напряженную жизнь. Об этом я случайно узнала, когда знакомые ко мне обратились помочь на памятник его жены денег дать: даже на это семья выдающегося советского конструктора денег «не заработала»…

Когда я писала проекты постановлений, я писателя даже мысленно не упрекала. Просто тогда была такая система, на мой взгляд очень несправедливая — и я постаралась в нее справедливости немного добавить. Ну, как смогла — но это не понравилось очень многим. Впрочем, понравилось это куда как большему количеству советских людей, так что я по этому поводу и не переживала. Для меня было главным то, что большинство людей с моим пониманием справедливости были согласны — и я изо всех сил пыталась людям показать, что справедливость выгодна для всех. Причем не только для простых советских граждан.

Для граждан иностранных тоже справедливость была выгодна: специальным указом (который вообще не я подписала, а товарищ Патоличев, правда, после долгого с ним спора, едва не перешедшего в рукоприкладство) было организовано во Внешторге отдельное управление, занимающееся «прямой торговлей с предприятиями стран социалистического лагеря». Потому что эти самые предприятия могли много чего советским предприятиям дать — и речь тут шла именно о поставках продукции для предприятий, ширпотребом Внешторг сам занимался. А в СССР для, допустим, обустройства огромного количества маленьких заводиков не хватало… в первую очередь не хватало все того же электричества. Да, скоро, через пару-тройку лет, заработают могучие АЭС… две штуки, и даже скорее через пять-шесть лет они заработают, а электричество требовалось уже сейчас. В одной Брянской области планировалось запустить в течение всего трех лет порядка пятисот малых заводов, которым, если не ужиматься, нужно было откуда-то взять минимум гигаватт электрической мощности. И если подразумевать, что все это будет запитываться с каких-то «энергетических гигантов», то там и ЛЭП разных требовалось понастроить… ну очень много.

Но в области имелись и «свои топливно-энергетические ресурсы», так что был вариант поставить рядом с новыми заводами и новые электростанции — небольшие, работающие на местном топливе — и вот такие электростанции могли социалистические иностранцы и изготовить. Венгры могли, немцы, и, если особо припрет, могли и чехи — но с последними я связываться по ряду причин не хотела. Да и с венграми работать у меня острого желания не было — а вот помочь братским немцам заработать на русский бензин — почему бы и нет?

В ГДР уже делались очень неплохие двухмегаваттные генераторы (почти двух, на самом деле мощностью в тысячу семьсот пятьдесят киловатт, но я точно знала, как их «дотянуть» до нужных мне параметров), правда их немцы делали под свои дизели — а я считала, что «дизельное электричество» получится излишне дорогим. Но в Брянске на Машзаводе без особого напряга могли изготавливать и небольшие паровые турбины требуемых параметров, а в Красном Холме, как я уточнила, нужные котлы могли поставлять по штуке в сутки, причем считая выходные и праздничные дни. Да, на производство опять нужны были деньги — точнее, «овеществленный труд», но для немцев такого «труда» в СССР было достаточно: им поставлялась сталь, нефть, бензин. То есть за те рубли, которые шли в уплату за покупаемые в Германии товары — а все расчеты в новом Управлении именно в рублях и велись. В простых рублях, но не в бумажных, а в безналичных, и для проведения этих расчетов в Москве, Ряжске, Брянске и в Благовещенске, а так же в Берлине, Лейпциге и Йене были организованы специальные расчетные центры, установлены компы, связанные друг с другом высокоскоростными кабельными линиями…

Программы для этих расчетных центров разрабатывались частью у Сережи в институте, а большей частью все же в Германии — и теперь муж должен был чуть ли не каждый месяц летать туда в командировки. А я его еще и «попутными задачами» нагружала, так что особой радости от этих командировок (в отличие от сопровождающих его сотрудников) он не испытывал. Но работа чаще всего именно так и работается: даже самое любимое дело на девяносто процентов состоит из вещей, которые делаются через силу и лишь благодаря тому, что человек понимает, что делать это все равно придется. Зато когда работа завершается успехом, это доставляет столько радости!

Сережа из очередной командировки в начале марта вернулся с радостью уж совсем немаленькой: ему немцы подарили обновленный «Трабант». Потому что он по моему поручению договорился с некоторыми немцами о налаживании кооперации с Ряжским и Красноуфимским заводами. Кооперация оказалась взаимовыгодной: немцы получали новенький четырехтактный двигатель, а два советских завода — все электрооборудование для своих машин (кроме аккумуляторов). В результате «Трабант» стал жрать почти вдвое меньше дефицитного в Германии бензина, и его даже в немалых количествах западные немцы стали покупать — вот Сереже и обломилось. Подарочек, откровенно говоря, был нам нафиг не нужен: мы даже свои «Волги» давно уже Сережиным сестрам подарили потому что сами пересели на «Камы». То есть Сережа пересел на «простую», а я вообще на «Каму-Яхонт»: размером с небольшой лимузин и с шестицилиндровым мотором на сто тридцать сил. А еще у меня была «положенная по должности» «Чайка», но она большей частью так и стояла в гараже Совмина: «Каму»-то под мои требования делали, и я на ней чувствовала себя вполне уверенно, а «Чайка» казалась мне все же слишком большой и неуклюжей. Что было неверно, но я очень давно уже привыкла к переднеприводным машинам — а теперь к такой привыкать нужно было уже третьей Сережиной сестре. Или даже пятой: еще две им достались после запуска в серию «Саврасок», на заводе почему-то «специально для меня» как раз две изготовили в варианте «салон», с обитыми сафьяном сидениями и с велюровой обивкой самого салона. То есть, на мой погляд, абсолютно непрактично, а вот в селах под Богородском и от них польза будет…

Впрочем, польза от «Саврасок» теперь много где возникнет: благодаря сотрудничеству с немцами завод очень быстро вышел на «максимальную производительность, дозволенную Председателем Госплана» в пятьдесят тысяч машин в год. И я убедилась, что товарищ Струмилин даже в этом оказался прав: в городе с населением в двадцать пять тысяч человек для увеличения объемов производства даже лишних грузчиков найти было уже невозможно, а уж про сборщиков на конвейер и говорить не приходилось. И это при том, что собственно в Ряжске только кузова делались, а все остальные комплектующие из других мест привозились!

Со Станиславом Густавовичем я про «Савраски» плотно поговорила, затем мы с ним вместе всякое посчитали, плюнули друг другу в морду и разошлись «каждый при своем единственно верном мнении». Я пошла думать, где бы еще один автосборочный завод для «Саврасок» построить, а он — какие еще модели легковых автомобилей могут быть востребованы в СССР.

Но уже к празднику восьмого марта ни ему, ни мне стало не до автомобилей…

Глава 6

Вовка заболел шестого марта, и уже вечером я с ним попала в больницу. А вышла с ним из больницы двадцать девятого. Вышла, больше похожая на зомби, чем на человека — и за прошедшее время я вдруг окончательно поняла, что семья — это самое дорогое, что я всех детей, мужа, остальных домочадцев очень люблю — и что они тоже меня любят. И делают все, чтобы у нас все было хорошо.

Домой-то я вернулась, но на бюллетене просидела еще два месяца, полностью выпав из «общественной жизни», а когда я в эту жизнь вернулась, то убедилась, что как начальник я специалист не просто хороший, а отличный. Потому что за время моего отсутствия на работе эта самая работа продолжалась как ни в чем не бывало, и все, что я когда-то намечала, было уже сделано. А еще много было сделано такого, о чем я даже и не мечтала — но специалисты сами придумали и сами это сделали!

Далеко от Москвы, на горно-обогатительном комбинате возле станции Известковая, в мае заработала установка по «правильному» обогащению железной руды. Я вроде когда-то, причем вскользь, заметила на каком-то совещании, что сейчас руду обогащают неправильно — и ребята сами постарались ситуацию исправить. Очень простую ситуацию: при существующих способах обогащения, например, при магнитной сепарации, в отвал уходит порода, содержащая менее двадцати процентов собственно железной руды, а конкретно на Известковой туда шла порода, содержащая железа около семнадцати процентов. Немного, но если учесть, что исходная руда этого железа содержит чуть больше тридцати пяти процентов, то получается, что в отвал уходит половина добытого — а это выглядит уже не так весело. Ну и «металлурги» Комитета решили повеселиться, придумав установку, которая из породы железо вытаскивает практически полностью.

Там применялась не самая простая химия, нужно было и очень много серной кислоты, и соляной, и прочие химикаты нужно было чуть ли не эшелонами доставлять — а в результате из тонны «отвала» страна получала дополнительно чуть больше полутора центнеров чистого железа. Очень чистого, из которого можно было сварить самую хорошую сталь — вот только обходилось это чистое железо раз в тридцать дороже, чем при старом методе обогащения. Да и электричества для его получения нужно было вообще немеряно — однако парни, устроив по этому поводу совещание в Госплане, пришли к простому выводу: дело это нужно всемерно развивать, а чтобы придуманная ими установка смогла переработать весь получаемый на ГОКе «отвал», нужно срочно строить две больших ГЭС на Бурее и две на Зее. И несколько ГЭС поменьше на других речках, а так же неподалеку построить еще и ТЭС мощностью под гигаватт. И такое неожиданное заключение им получилось пробить лишь потому, что эти полтора центнера железа с тонны отвала тоже можно было считать «отвалом», отходом производства, ведь после всего химического колдунства с такой рудой в сухом остатке у них выходило с тонны еще чуть больше трех килограммов титана, килограмм марганца, грамм по двести ванадия, вольфрама и кобальта, стронция восемьсот граммов, циркония и иттрия грамм по двести пятьдесят, рубидия за сто, грамм по тридцать скандия и галлия — в общем, столько всего очень интересного, что овчинка точно стоила выделки.

А чтобы овчинку выделывать, требовалось очень много чего построить — и на строительство тоже очень многое нужное с установки в виде отхода выходило: очень чистый кварцевый песок, причем самый мелкий, идеальный для изготовления высокопрочных бетонов, а так как в процесс переработки включался еще и буроугольных шлак с ТЭС, то одновременно и не самый плохой цемент производился. Должен был производиться — пока там работала установка опытная, перерабатывающая тонн двадцать «отвала» в сутки. Но постановление о начале строительства всех нужных ГЭС и ТЭС парни пробили как раз восьмого марта, когда мне вообще ни до чего не было, и Станислав Густавович теперь наизнанку выворачивался, пытаясь изыскать средства на новое грандиозное строительство. И ведь изыскивал!

Впрочем, одна ГЭС на Зее уже строилась, но жалких тысячу триста мегаватт мощности сильно не хватило бы, так что энергетики быстро подняли из архивов еще с десяток практически готовых проектов. Оказывается, только на Зее с притоками было уже спроектировано десять станций, а на Бурее (тоже с притоками) — четыре, и каждая их них где-нибудь в европейской части страны считалась бы большой — ну а там большинство шло за «средненькие», меньше полугигаватта. Но даже на совсем небольшую станцию в сотню мегаватт столько всего требовалось сделать! Одного лишь цемента: на Зее, например, все плотины было решено строить целиком бетонные. Все действительно «небольшие», метров по десять-двенадцать, но, что меня слегка даже повеселило, их вообще сборными собрались строить, из «стандартных блоков», которые будут по реке привозиться и на место ставиться. По идее, так должно было быстрее получиться, но вот кто о такого вообще додуматься смог… Впрочем, додумались же мои инженеры до серийного производства «малых ГЭС», а тут как раз «малые» — по дальневосточным меркам, конечно, станции и строить собрались…

Еще одно, немного связанное со строительством обновленного ГОКа и кучи электростанций, «изобретение» инженеров КПТ уже начало потихоньку внедряться на новеньком Останкинском молокозаводе: там молоко начали разливать по лавсановым бутылкам. А с Известковой это было связано лишь тем, что там на ТЭС предполагалось не уголь, тут же из-под земли выкопанный, сжигать, а получаемый из него полукокс. Потому что даже учитывая, что процентов десять этого полукокса тут же, в коксовых печах', и сжигаться будет, теплотворная способность топлива все равно вырастет: из угля в процессе испарится примерно треть (по весу) воды. Правда, так еще много чего «испарится», и для того, чтобы и от этих «испарений» была польза, на Ушумуне было решено еще и химкомбинат выстроить, практически «увеличенный дублер» Сталиногорского комбината, где чуть ли не треть отечественного лавсана (то есть полиэтилентерефталата) производилось. Но то раньше, а скоро на Ишумуне будет производиться половина. И очень много синтетических бензина и солярки: хотя «синтетика» и дороже нефтяного топлива, но возить его так далеко получается еще дороже. И вот, учитывая грядущий бурный рост производства, ребята с ПЭТ-тарой и подсуетились. Причем бутылки нехватку лавсана точно не создадут: эта посуда будет, как и стеклянная, «возвратной», пластик будет повторно использоваться, скорее всего, в текстильной промышленности. Большей частью будет наверняка.

У меня в «специальных районах» вообще сбор вторсырья был налажен хорошо: и на мозги населению капали чуть ли не по двадцать четыре часа в сутки, и всю необходимую инфраструктуру создали. Везде стояли отдельные контейнеры «для бумаги», «для стекла и металла», «для пластмассы» и, на что народ пришлось особенно серьезно настраивать, «для пищевых отходов». Вот что такое «ядовитые отходы», людям почему-то долго объяснять не пришлось, всякие батарейки, изделия со ртутью внутри и прочее народ честно складывал в нужные контейнеры, даже несмотря на то, что такие не на дворовых помойках ставились, а в магазинах. А вот то, что очистки и объедки лучше выкидывать в специально отведенные контейнеры, народ долго не понимал. И только после того, как по местному телевидению стали каждый лень крутить «рекламные ролики» о том, что пищевые отходы не скармливаются свиньям, в перемалываются и отправляются в метановые танки, народ «проникся». Хотя на самом деле в эти танки отходов отправлялось очень немного, в основном ими кормили червей на «червяковых фермах»: рост урожаев при добавлении в землю «продукции» червяков оказался настолько заметным, что этим аграрии занялись уже всерьез. И не только аграрии, инженеры тоже подключились — но пока на таких фермах основой был все еще ручной человеческий труд…

Все же я действительно стала «отличным руководителем»: как там, «а если начальник заболел, запил или помер, наконец, но никто этого не заметил и все по-прежнему работает, то он отличный начальник». Дед у себя в Брянской области очень неплохо потрудился, по «новой системе» уже больше половины сельских хозяйств в области работать начали. Да и в соседних областях тоже кое-кто приступил к переходу на «прогрессивную форму управления». А со смолянами он вообще договорился о том, что планируемая АЭС будет строиться не в Брянской, а в Смоленской области. Что было в принципе понятно: специалисты Средмаша там площадку для станции подобрали еще весной шестьдесят четвертого, и по их словам, она была чем-то сильно лучше той, которую сначала выбрали на Брянщине. И строящийся город там назвали для меня знакомо: Десногорск. Хотя с названиями городов сейчас все вообще было… несколько странно.

В самом конце пятидесятых (как мне Лена сказала, после предложения какой-то городок на Владимирщине, а, возможно, и сам Владимир назвать «Патоличевском») было принято совместное постановление ЦК и Президиума Верховного Совета — и «все населенные пункты, названные именами революционеров», переобозвали обратно по-старому. Кроме Ленинграда, Ульяновска и населенных пунктов, названных в честь товарища Сталина. А новые города с такими названиями и имена получили новые, причем таким названия точно придумывали в сильной спешке, как, например, Приозерному. А еще одновременно с этим высланным «по национальному признаку» гражданам из ссылки разрешили уехать куда сами пожелают — правда, далеко не всем. Поволжские немцы получили «свободу передвижений» без ограничений, крымским татарам разрешили переселяться куда угодно, но только не обратно в Крым. Но для всех «переселенных народов», высланных во время и после войны, действовали еще и персональные ограничения: оказывается, НКВД вплоть до начала шестидесятых не прекращало расследований того, что эти «народы» натворили, и составили обширные персональные списки граждан, «сотрудничавших с оккупантами» — и таким «сотрудникам» ссылка осталась пожизненной…

Результаты такой «объявленной свободы» меня немного удивили: немцы в подавляющем большинстве никуда «возвращаться» не стали, чеченцев обратно в горы вернулось около половины (о чем многие, мне кажется пожалели, иначе бы не разъезжали по стране, чтобы на стройках денег заработать), а большинство прочих народов стали потихоньку расползаться по Сибири и Дальнему Востоку: чтобы где-то жить, нужно было все же и работу найти, а и на «прежних местах», и вообще в Европейской части требовались лишь люди с какой-то профессиональной подготовкой. То есть на шабашки ездить было можно, но вот постоянную работу для них найти почти нигде не получалось — а за Уралом стало довольно много именно «постоянных строек», и там «всех брали». Тоже с определенными ограничениями, тут уж КГБ следил, чтобы не образовывалось «национальных анклавов», так что там развивался настоящий «интернационал» — и развивался он вместе с бурно растущей промышленностью.

Впрочем, промышленность везде бурно развивалась, и иногда довольно неожиданными методами: в июне все же заработал второй завод по производству «Саврасок». Товарищ Буров тоже ведь активно строил на базе МТС минизаводики, но он предпочел их ориентировать не на выпуск запчастей для тракторов (дед ему сказал, что Брянщина этим добром Башкирию тоже с запасом обеспечит), а комплектующие для «Саврасок»), а для того, чтобы из этих комплектующих получился готовый автомобиль, выстроил сборочный завод в Бирске. Пока относительно небольшой, то, что уже было построено, должно было в год порядка двадцати пяти тысяч машин собирать. Но так как это было меньше, чем рассчитанный Струмилиным «минимум» для безубыточного автозавода в тридцать тысяч машин в год, за лето там предполагалось выстроить и вторую очередь завода. За лето выстроить, потом за зиму укомплектовать его оборудованием, рабочих новых поднабрать — и вот уже весной следующего года…

А пока заводик выпускал машинки в единственном варианте: двухместные пикапы с деревянным кузовом для грузов — но как раз такие и пользовались наибольшим спросом. То есть у ряжских машин кузов был все же металлический, но деревянный-то не ржавеет! Мне Александр Петрович сказал, что изначально планировалось кузова вообще стеклопластиковые делать, и несколько таких даже заказали «на пробу» в Волоколамске — но вот покупатели от них отказывались, так что оставили деревянные. Которые, кстати, тоже не в Бирске делались, а на небольшом лесоперерабатывающем заводике, выстроенном аж в Добрянке — и оттуда кузова летом возили на специально приобретенном для автосборочного завода речном теплоходе по Каме и Белой, а зимой, как он выразился, «через задницу»: по железной дороге до Нефтекамска, а оттуда грузовиками. Для чего специально в Нижнем Новгороде заказали специальные прицепы к седельному тягачу на базе ГАЗ-51. Все же да, машинка у горьковчан… то есть уже у нижегородцев… то есть все же у горьковчан, когда ее ведь сделали, чуть ли не в войну? То есть машинка получилась просто великолепная. И теперь, кстати, «придворный завод» это великолепие «широко распространял»: там теперь делали потихоньку новые станки с ЧПУ специально для изготовления деталей двигателя для этого замечательного грузовика, и делали — после того, как на ГАЗе станки уже эти поставили — для завода, такие же грузовики выпускающие в Корее и для двух аналогичных заводов в Китае.

И из-за этого мне не удалось отвертеться от корейской награды: Ким Ирсен, приехавший по делам в Москву в июне, мне вручил-таки «Рорик Енг Енг» — так по-корейски называется орден Героя труда. Точнее, это был не орден в нашем понимании слова: как мне объяснил специальный корейский товарищ, это был всего лишь знак, что человеку присвоено звание Героя труда. И носить его следовало постоянно — но не чтобы выпендриться, а чтобы — этот пункт товарищ мне по моей просьбе несколько раз пояснил — окружающие меня люди могли гордиться тем, что видят этого самого Героя. Да, своеобразный у корейцев менталитет… или я, дура, плохо понимаю корейский русский. Зато сразу у двоих окружающих меня людей появился повод меня поподкалывать. То есть после того, как Вася у меня спросил «а где твой енг-енг», Сережка начал меня об этом каждое утро спрашивать. А затем и Лена стала строгим голосом интересоваться:

— Свет, а где енг-енг? Я к тебе погордиться пришла, а енг-енга нет, мне теперь что, весь день ненагордившейся ходить?

Но к Лене у меня претензий не было, и на нее я даже не обижалась: ведь пока я с Вовкой сидела, она все управление Комитетом и частично координацию работы министерств «девятки» взяла на себя. И пахала как пчелка, так что я думаю, именно благодаря ей меня с должности первого зампреда и не поперли. Потому что на таком уровне все хотя и понимают, что значит, когда дети болеют, но работу все равно нужно выполнять — а раз работа выполнялась, то меня вроде и гнать не за что. Я-то сама знаю, что не за что, я всю эту «саморегулирующуюся» систему управления и выстроила — но об этом-то только я одна и знаю. Или все же не одна я?

Это начало мне в голову приходить, когда Николай Семенович на очередном «совместном заседании правительства и партии» — то есть когда собрался он с Пантелеймоном Кондратьевичем и меня для кучи поговорить пригласил — решил «уточнить»:

— Светик, мне на самом деле интересно и нужно точно знать: сколько времени в твое отсутствие твое управление проработать сможет без сбоев? Точнее, сколько времени потребуется для того, чтобы без твоих личных указаний в системе начались разные нестыковки, срывы планов и тому подобное? Это не пустой вопрос, нам действительно это важно знать.

— Решили меня все же уволить? Мне это, конечно, не очень понравится, но для страны ничем особо плохим мое увольнение не окажется.

— Мы даже не думаем о вашем увольнении, — резко возразил Пантелеймон Кондратьевич. — Вы же на самом деле создали систему… саморегулирующуюся, в которой управление всем происходит почти автоматически. Но вы ведь все равно не сидите сложа руки, ее постоянно поправляете…

— Ничего я не поправляю, просто придумываю время от времени новые интересные задачки, а люди их просто решают. Или люди сами такие задачки для себя придумывают — и я всего лишь решаю, имеет ли смысл эти задачи сразу в работу пустить или по каким-то причинам стоит их отложить на время. Именно отложить: люди-то у меня собраны не самые глупые, они прекрасно понимают, что для страны нужно и ерунды всякой просто не предлагают. Но я всего лишь оцениваю такие задачи с той точки зрения, хватит ли у нас — я имею в виду Советский Союз — сил и ресурсов для решения очередной задачи, и этим я занимаюсь просто потому, что у меня по должности больше всего информации и наличных ресурсах. Поставьте вместо меня другого человека, дайте ему доступ к той же информации — и ничего не изменится. Почти ничего…

— Вот именно: почти, — тут же уточнил свою позицию товарищ Пономаренко. — Мы тут проверили, и даже если не считать достижения СССР в области полупроводников и вычислительной техники, то получается, что почти две трети именно новых разработок было проведено — да и сейчас ведется — по вашим личным указаниям. И о большей части этих новых технологий до вас люди вообще не догадывались!

— Догадывались, просто у тех, кто догадывался, возможности свои догадки как-то реализовать не было. А сейчас, кстати, эти возможности появились, в том числе и благодаря новым разработкам по вычислительной технике. Люди, специалисты получают доступ к информации и на основе этой информации что-то свое придумывают — и придумки свои — в виде хотя бы информации о них — могут легко передать другим людям. Сейчас, если я не путаю, прямой доступ к базе технических данных ВИТИНИ имеется чуть ли не во всех городах Европейской части страны… Так что я насчет увольнения…

— Еще раз, Светик, мы об увольнении не думаем. Но к нам недавно приезжал товарищ Ким и он очень просил помочь ему организовать подобную систему управления. И нам кажется, что в этом лучше тебя ему никто помочь не сможет. А это — командировка в Пхеньян, причем где-то на полгода…

— У меня ребенок годовалый, какая командировка?

— Мы этот вопрос с товарищем Кимом обсудили, он предложил предоставить… для тебя лично, апартаменты не хуже, чем твоя московская квартира, и готов принять кроме тебя и твоих пожилых помощниц, и всех твоих детей с необходимым числом нянек и мамок… А нам, Советскому Союзу очень важно как можно сильнее укрепить сотрудничество с северными корейцами, и мы очень надеемся на твою помощь.

— А кроме меня ему что, и помочь некому?

— Он очень просил, чтобы именно ты ему помогла.

— С чего бы это? Он меня и видел-то два раза в жизни.

— Да, но ему кто-то сказал… Светик, это не мы сказали, а кто — выяснить пока не смогли…

— И что же?

— Что товарищ Сталин тебя выбрал когда тебе было еще шестнадцать. А товарищ Сталин не ошибался…

— Сталин меня выбрал для помощи корейцам⁈

— Нет, но ты сама все прекрасно понимаешь. В общем, нам очень важно знать: справится управление со всеми текущими задачами, если тебя тут полгода не будет? То есть ты вроде уже ответила…

— Что-то мне вся эта затея не нравится…

— Думаешь, нам нравится? То есть, думаешь, нам нравится все, чем мы тут вынуждены заниматься? Но мы — занимаемся, потому что это нужно Советскому Союзу! Ты тоже занимаешься, и часто совсем не тем, что хочется — это я знаю, но, Светик, сейчас нужно помочь товарищу Киму.

— Ну раз нужно… Мне потребуется… там будет телефон, по которому можно в Москву позвонить?

— Телефон тебе обеспечим.

— Еще мне потребуется самолет, чтобы разную информацию на дисках переправлять хотя бы в Новосибирск, где кабель скоростной уже проложен, или, лучше, в Томск.

— Выделим сто четырнадцатую машину.

— Нет, она очень шумная, а мне и восемнадцатого хватит. Компьютеры я сама захвачу, если что-то еще понадобится, потом пришлете… КПТ пришлет, об этом можете не беспокоиться. И когда мне вылетать?

— Предварительно мы договорились на осень, то есть где-то на конец сентября или позднее…

— То есть можно все же не второпях собираться, и на том спасибо. Да, я отдельно попрошу… я и сама имею право, но это будет… неправильно, так что лучше уж вы, Пантелеймон Кондратьевич: маме нужно предоставить отпуск на все это время, она с внуками посидит, а я детей туда не потащу все же. Дети — они… а советским врачам я верю. И последний вопрос: с кем из вас мне связь держать по вопросам… непредвиденным вопросам?

— Вообще-то это партийное поручение, — хмыкнул товарищ Пономаренко, — так что вопросы… непредвиденные — это ко мне.

— Партийное⁈

— Светик, не кипятись, — вмешался Николай Семенович, — мы твою позицию знаем и даже понимаем… иногда… спьяну. Но и ты нас пойми: технологии перспективные, станки, машины, трактора — это по государственной линии проходит и людям это понятно. А вот смена… доработка системы управления — это вопрос все же идеологический. А идеологией у нас все же партия занимается.

— Занимаются конкретные люди, потому что партия — это не людь, а толпа, верящая в какую-то идею. И раз уж конкретный людь у нас как раз Пантелеймон Кондратьевич, то… я не буду кипятиться. Я пойду сейчас домой, остыну, и дня через два мы с вами — как два конкретных человека — внимательно и подробно обсудим, чего вы — и тут я имею в виду лишь вас двоих — хотите от товарища Кима получить. И что ему дать, конечно.

— Договорились, — спокойным голосом ответил Пантелеймон Кондратьевич, а Николай Семенович задал еще один вопрос:

— Светик, а твое управление эти полгода без товарища Сувориной-то продержится? Потому что, насколько я знаю, пока тебя не было, она на себя взяла руководство Комитетом.

— У нее тоже есть подготовленные замы, а причем тут она?

— Все знают… многие знают, что она работает твоим секретарем, и если она тебя будет сопровождать, это вопросов не вызовет. А о том, что она носит генеральские погоны, знают немногие. Ким — знает, и просил ее тоже откомандировать, чтобы она поделилась опытом… определенным. С ней вопрос уже согласован, но не скажется ли это отрицательно на работе?

— Понятно. Не скажется. Пойду тогда чемоданы собирать и переоденусь во все чистое… значит, Пантелеймон Кондратьевич, мы встречаемся в понедельник? Вам во сколько удобно?

Глава 7

Времени до сентября было много, так что я занялась «обычными» делами. То есть планированием новых работ, которых, к моему удивлению, набежало довольно много. То есть набежало много новых изобретений, которые нужно было где-то как-то внедрять для извлечения из этих изобретений ощутимой пользы, а для этого предстояло и много новых предприятий выстроить. И мне предстояло придумать, где эти предприятия размещать — а для этого прежде всего нужно было выяснить, где с электричеством для новых заводов и фабрик проблем не ожидается. Поэтому я сначала отправилась поговорить к товарищу Первухину, и от него узнала очень много нового и интересного.

Прежде всего, он меня порадовал тем, что в Волгодонске, где я и предлагала, в режиме ошпаренной кошки начал строиться завод, на котором будут делать атомные реакторы. Правда, там завод стали строить вовсе не потому, что я сказала, а потому, что место было «в транспортном отношении» самым оптимальным: реакторы почти куда угодно можно было и по воде доставить, да и все сырье и полуфабрикаты на него судами поставлять сильно дешевле — впрочем, железная дорога там тоже имелась и ее из виду не упустили, конечно. Официально строящееся предприятие назвали «Волгодонским заводом тяжелого машиностроения», а «режим» строительства, точнее мое к нему отношение объяснялось просто: еще даже технического проекта завода не было, а стройка уже началась. Правда, строился пока лишь жилищный комплекс — но вот его строили так, что уже следующей весной в крошечном пока городишке, в котором с трудом проживало около двадцати тысяч человек, смогли бы разместиться уже более пятидесяти тысяч. Причем — «со всеми удобствами», то есть строились не только дома, но и больницы, школы, детские сады. И даже про Дворец культуры не забыли — а если, как сказал Михаил Георгиевич, до осени и проект завода разработают, то уже через четыре года можно будет ожидать, что завод корпуса реакторов начнет выпускать. Причем завод планировалось построить мощностью от пяти до трех ректоров в год, в зависимости от типа этих реакторов. То есть ВВЭР-500 он должен был делать по пять штук в год, но уже началась разработка реакторов вдвое большей мощности…

А пока вся страна с огромным напряжением была в состоянии произвести хорошо если два реактора в год, а по факту — три реактора за два года, просто один готовый корпус (под ВВЭР-365, то есть годный и для ВВЭР-500 после некоторых доработок) в запасе имелся. И выбор места под одну из запланированных станций в Смоленской области объяснялся двумя причинами: там пруд-охладитель могли построить за три года, то есть как раз к тому времени, когда этот «корпус» на Гидропрессе до рабочего состояния доведут. А вторая причина мне показалась куда как более интересной: оказывается, было закончено техническое перевооружение Горьковского, то есть уже Нижегородского машзавода, и теперь там могли реакторы не только судовые делать: технически они могли «повторить» и корпус реактора В-2 (он же — ВВЭР-70). Но могли и не повторять: в КБ товарища Африкантова проработали вариант корпуса немного покрепче с более «напряженной» активной зоной (и с большим давлением воды) — и в результате «в той же размерности», что и на строящейся в ГДР станции можно было построить АЭС на сто двадцать пять мегаватт. И чисто теоретически появилась возможность на Брянской площадке (то есть возле поселка Выгоничи) АЭС с двумя такими реакторами построить вообще за три года! И всего-то за жалких семьсот миллионов рублей — вот только никто Средмашу на это денег давать не хочет.

Сообщив мне эту ценную информацию, Михаил Георгиевич так выразительно на меня посмотрел, что я едва от смеха удержалась: он не смотрел Дримворковского «Кота в сапогах», но я-то смотрела! И, чтобы не рассмеяться, сразу постаралась перейти к обсуждению «важных вопросов»:

— А почему деньги не выделяют? То есть что денег нет, я и так знаю, но если очень нужно будет, я где-нибудь немного найду… постараюсь найти.

— Там… дело в том, что там Десна течет по очень широкой пойме, и плотину для водохранилища поставить нельзя: очень много земель будет затоплено. Но водохранилище можно — и нужно — просто в этой пойме выкопать. У нас даже где-то были расчеты, что если его выкапывать с помощью земснарядов, то достаточное для такой станции можно выстроить буквально к следующей осени. Но в Средмаше своих земснарядов нет, а управление Речфлота даже слушать не хочет о передаче нам хотя бы одного…

— С речниками понятно, они постоянно фарватеры углубляют, им земснарядов и так не хватает. Но можно пойти по другому пути… так, вы мне проект станции принесите побыстрее. Только не внутренность, я в реакторах и генераторах с турбинами все равно ничего не понимаю, а наружность: проект пруда-охладителя, привязку его к местности, проектную документацию по сооружениям самой станции.

— Я не договорил. Комиссия Госплана считает, что уж лучше на этой площадке, но уже лет через пять, ставить станцию с двумя реакторами ВВЭР-1000. А для такой станции пруд придется раз в пять больше выкапывать, там работы уже лет на пять будет — я только земляные работы имею в виду.

— А сначала маленький пруд вырыть, а большой попозже можно будет?

— Да, конечно.

— А эти два маленьких реактора что, сильно тысячникам помешают?

— Нет, но они займут почти что сто гектаров площади.

— Страшная утрата, если забыть, что под пруд уйдет гектаров пятьсот или даже больше. Зайдем с другого конца: вы лично считаете, что станцию строить нужно?

— Лично я… я думаю, что такая станция нам сильно поможет в проведении ряда исследований, которые сделают будущие станции еще более мощными и надежными… нет, в надежности реакторов по проекту Игоря Ивановича я не сомневаюсь, но вы же сами все время говорите, что без практики… а тут люди получат практику просто на несколько лет раньше.

— То есть в любом случае пруд можно уже начинать копать?

— Так нечем! Там в пойму с экскаваторами даже толком не подлезешь, да и самосвалами столько грунта…

— Михаил Георгиевич, я вам что, копать предлагаю? Вы занимаетесь изготовлением реакторов — вот их и изготавливайте. Игорю Ивановичу сколько и чего нужно, чтобы два таких реактора изготовить… в обозримые сроки? Пусть он мне записку с перечнем всего необходимого и со сроками, конечно, предоставит… желательно до конца месяца… не успеет, тогда до середины июля. А все прочие вопросы я постараюсь как можно быстрее утрясти.

Откровенно говоря, мне эти «лишние» двести пятьдесят мегаватт нафиг не уперлись, тем более с учетом того, что «себестоимость строительства мегаватта» тут получалась процентов на сорок выше, чем на «пятисотнике». Но я вспомнила, как на одной встрече с Киндер-сюрпризом (не личной, там просто было отраслевое совещание по автоматике, куда и меня пригласили) кто-то из «старичков» с некоторой досадой сказал, что если бы немцы допустили нас до списываемого реактора в Райнсберге, то у нас технология отжига реактора (и продления его службы) появилась бы на несколько лет раньше и разработка ее обошлась бы в разы дешевле. Так что идея выстроить «реактор для отработки технологии его ремонта» лично для меня выглядела не очень-то и глупо — но пока я об этом никому рассказывать не собиралась: народ пока этого не поймет. А вот что народ поймет, мне Михаил Георгиевич тоже сообщил, хотя и мимоходом, сам не придавая этому особого значения: если все пойдет по плану (в смысле, по срокам все в график уложится), но к моменту пуска первого ВВЭР-500 у атомщиков будет проработавшая если не полную топливную сессию, то хотя бы один цикл топливная сборка с такими же твэлами, какие намечалось ставить на «большой» реактор. На год раньше будет, а год — это довольно много. Ведь жизнь-то сама по себе коротковата…

Конечно, я знала, что «в прошлой жизни» к этим «тонким» твэлам претензий не было, но сейчас-то все могло стать иначе и лишняя проверка точно не помешает. Кроме того, Советский Союз — он большой. И в нем много мест, куда тянуть ЛЭП от большой станции просто глупо, а на месте столько электричества будет тратить некуда, и там такой «стомегаваттник» будет очень кстати — а тут уже появится готовый «референтный блок», который просто можно будет растиражировать, так что я, под свою ответственность, просто поручила нижегородскому заводу приступить к изготовлению корпусов «маленьких» реакторов. И приготовилась к боданию с руководством по поводу «нецелевой траты» пока еще ста двадцати миллионов рублей — то есть стоимости только двух реакторов. Но оказалось, что даже «бодаться» не пришлось, поскольку тратить я затеяла денежки, в госбюджете не учтенные, то есть «сверхплановые».

Совершенно «сверхплановый» завод в Бирске продукции уже производил на полтораста миллионов, причем с рентабельностью под пятьдесят процентов. Чуть поменьше, но только из него получилось вытащить почти шестьдесят миллионов «сверхплановых» рублей. И в разы больше таких «сверхплановых» получилось извлечь из производимых в МТС металлических «товаров народного потребления», например разнообразных подставок и вешалок для посуды. Вещи вроде совсем уж копеечные, простенькая вешалка для сушки чашек, на которую чашки за ручки вешались, продавалась всего за восемь с полтиной — но в производстве-то она вообще в трояк обходилась!

По этому поводу, правда, мне уже пободаться пришлось с группой товарищей очень конкретно (и даже довольно бурно): ведь при социализме-то прибыли нет и быть не может, товары должны народу доставаться по себестоимости — а тут вообще форменное безобразие и попрание устоев получается! И, к моему некоторому удивлению, больше всего спорить пришлось с товарищем Струмилиным:

— Станислав Густавович, вы, надеюсь, в курсе, что заводы, создаваемые на базе МТС, официально входят в производственное управление КПТ?

— Что? Нет, а почему…

— Потому что все техническое перевооружение этих МТС велось за счет бюджета КПТ.

— Ну, теперь я это знаю, но причем тут ваши завышенные цены?

— Еще раз поясняю: цены не завышены, они полностью совпадают с себестоимостью производства этих железок на предприятиях КПТ.

— По вашим же расчетам вот эта вешалка для чашек стоит в производстве всего три рубля.

— Это только собственно заводская себестоимость, то есть сколько за эту вешалку рабочие на всех этапах производства, начиная с добычи руды и угля, получают денег в качестве зарплаты. Но в КПТ свои нормы накладных расходов, и вот заводские нормы уже повышают себестоимость до шести рублей: за поставленные станки все же нужно как-то и когда-то расплачиваться, ничего бесплатного у нас все же нет.

— Я понимаю даже шесть рублей…

— А на эту себестоимость накладываются уже расходы, и тоже накладные, самого Комитета: он же перспективными технологиями занимается и в рамках перспективы, причем перспективы уже зримой, добавляет к себестоимости расходы на развитие производства с учетом скорейшего внедрения новой техники.

— И какую же вы, извиняюсь, новую технику собираетесь внедрять на запущенных всего несколько месяцев назад заводах?

— Новую. И перспективную. В Брянской области конкретно на производствах в МТС ожидается переход на новый вид потребляемой энергии.

— Это какой? — Станислав Густавович совершенно искренне удивился.

— Все эти заводики вскоре будут переходить на атомное электричество. Очень, кстати, удобно: на самом заводе ничего менять не надо, просто снаружи провода к другой электростанции подключат — и сразу опа!

— Что «опа»?

— Тут вся сталь покрывается хромом в гальванических ваннах, которые очень много электричества потребляют. А «опа» в данном случае означает, что цена получаемой заводом электроэнергии сократится более чем в два раза и себестоимость изделий тоже упадет процентов на десять. Так что мне в принципе безразлично, включать эти накладные в цену вешалок или в цену водки, но народ вешалку по цене меньше десятки с удовольствием купит, а если мы поднимем цену водки с четырнадцати рублей до хотя бы двадцати…

— Светлана Владимировна, а почему вы сразу в Госплан и в Госкомцен ваше обоснование не передали? Тогда и предмета спора не было бы.

— Потому что бумаги через тот же Госкомцен проходят до полугода, а за это время КПТ произвел и уже продал больше полумиллиона только вот таких вешалок. Кстати, какого рожна там до сих пор не внедрили передовую систему документооборота на основе новой техники?

— Не ко мне вопрос, — уже улыбаясь, ответил товарищ Струмилин. — Госкомцен — орган у нас законодательный, подчиняется Верховному Совету, поэтому спрашивайте у Пантелеймона Кондратьевича. Сами спрашивайте, он вас-то точно не пошлет… куда-нибудь, и, скорее всего, даже ответит. Кстати, если вам нетрудно будет, вы и мне потом расскажите, что он вам ответит: мне для него скоро доклад составлять по внедрению этой вашей системы уже в Госплане, не хотелось бы в нем подставиться…

По поводу цен мне и с Николаем Семеновичем пришлось пообщаться, и началось общение с того, что он мне позвонил и вкрадчивым голосом поинтересовался:

— Светик, тут отдельные товарищи спрашивают: а не охренела ли ты в запале… то есть не охренели ли твои инженеры из КПТ, предлагая нашим деятелям телевизионных искусств репортажную камеру за семьсот двадцать тысяч рублей? Ты что, думаешь, что хоть кто-то будет готов столько платить?

— Но вы же сами лучше меня знаете: у телевизионных искусников язык находится впереди мозга. И они уже про такую камеру уже успели так широко раззвонить, что германские нетоварищи уже интересуются, а нельзя ли и им таких камер закупить с десяток.

— Что, немцы всерьез хотят купить твои камеры за такие деньги?

— А вы сегодня вечером ко мне в гости зайдите — и ваше недоумение рассеется. Часиков в восемь как вам?

— Тогда уже в девять, это не поздно будет?

— Буду ждать. Я еще попрошу Нику торт ваш любимый приготовить.

— Что, настолько все страшно будет? Ладно, уговорила, заеду.

Николай Семенович поначалу просто с любопытством разглядывал камеру, которую я поставила перед ним на стол. По размеру она была такой же, как и переносная камера производства «Телефункен», разве что объектив бил поменьше, а сверху выступал микрофон заметно большего, чем у немцев, размера. Но внешние различия этим не ограничивались: камера была соединена кабелем с большой сумкой, в которой, как я пояснила Николаю Семеновичу, был «кассетный видеомагнитофон».

— Очень интересно, и немцы что, из-за вот этого магнитофончика готовы вдесятеро переплачивать за простую камеру?

— Ну, иногда автомобиль с магнитофоном близко к месту съемки подтащить не удается, так что и магнитофон тут точно не лишний — но КПТ его будет буржуям отдельно предлагать всего за двадцать тысяч долларов.

— То есть примерно сто тысяч рублей… думаешь, будут брать? Это же очень дорого.

— Я сказала «предлагать», а не «продавать». Продаваться он за такую цену конечно же не будет. А вот камера… смотрите, я ее уже к телевизору подключила и что мы там видим?

— Должен заметить, что ты выбрала не лучший объект для съемки, у меня физиономия не это… как его, не фотогеничная, вот.

— Да плевать на фотогеничность, я могу камеру и на себя навести. А вы ничего особенного в телевизоре не замечаете?

— Рожу свою замечаю, и что? Рожа как рожа…

— Симпатичная такая физиономия. Не зеленая, не красная, не синяя — нормального человеческого цвета.

— Ну да, а ты что хотела, чтобы у меня лицо позеленело, что ли?

— Нет. Просто для любой другой современной камеры для такого качества цветопередачи нужно в студию прожектора специальные ставить можностью под несколько киловатт, а тут съемка идет при свете трехрожковой люстры.

— Пятирожковой… а ты и люстру поменяла? Не заметил…

— Да, поменяла, там теперь диодные лампы стоят. Но дела даже не в этом, смотрите на экран внимательно. Вот я люстру выключила — и что мы видим?

— Намекаешь, что я похож на толстого негра с консервной этикетки, причем в метель?

— Метель — это помехи из-за того, что усилитель зашкалило, это мы убрать в принципе можем. Но получается, что даже при освещении с экрана телевизора даже цвета кое-как разобрать можно. А теперь я камеру переводу на себя: меня-то телевизор не освещает. Что видите?

— Ну ты и страшна… в гневе. Это что было?

— Это специальная камера, не для буржуев: на объективе линзы без инфракрасного фильтра и камера на тепло реагирует. Я же живая, теплая… а нос холоднее щек и лба, вот кошмары вам она и показывает. А буржуям вот что будет, — я нажала кнопочку на пульте ДУ, на камере зажегся небольшой фонарик. — Видите, я снова вся из себя красивая и вполне цветная. Камера-то репортажная, ей можно где угодно что угодно снимать без дополнительного освещения. И вот за это немцы и готовы платить. А насчет цены огромной… завод, на котором матрицы для этой камеры изготавливаются, нам уже обошелся слегка за два миллиарда.

— Светик, да ты точно охренела! Мы же за всю жизнь эти камеры не окупим! Буржуи столько их просто не купят! За сто лет не купят!

— Ну, во-первых, завод не только камеры эти делать будет. А конкретно эту камеры инженеры КПТ разработали в рамках программы «Легенда», в нее с высоты в триста-четыреста километров ночью на дороге будет видно тепло от работающего мотора автомобиля. А для наземного применения сейчас парни собирают ночной прицел оптический для винтовок, в него вражеского солдата будет видно километра за два.

— За семьсот тысяч прицел к винтовке?

— Сейчас, пока технология отлаживается, матрица нам обходится тысячи в полторы, а все прочее — это те самые накладные расходы. Я о цене для деятелей телевизионных искусств говорю.

— Да уж, умеешь ты удивлять.

— Не бейте, дяденька, это не я! А я тут списочек составила, думаю троим по ордену Ленина за матрицу дать нужно, двоим по «Трудовому Знамени» за камеру и прицел, еще десяткам полутора «Знак почета» точно лишним не будет.

— Сама бы и наградила, право-то имеешь.

— Закон нужно соблюдать, у нас награждает Верховный Совет, а я уже неделю к Пантелеймону Кондратьевичу попасть не могу.

— Давай твой список, я завтра у него постановления подпишу. Да, а буржуи технологию, получив камеру, не сопрут?

— Не думаю. По их расценкам такой завод обойдется не дешевле миллиарда долларов, а то и больше — а пока они на такие расходы идти не будут. Потому что они вообще поймут, как такие микросхемы делать, лет через пять, не раньше. А к тому времени мы доведем цену одной матрицы уже рублей до пятидесяти и им в принципе что-то конкурентоспособное сделать не получится. Паровозы нужно давить пока они еще чайники…

Камеры для «Легенды» — это было, конечно, здорово. Но куда здоровее была другая разработка КПТ, проведенная (причем успешно) для этой программы. Вот чем хорошо «социалистическое соревнование», так это тем, что оно на капиталистическую конкуренцию совсем не похоже. Так что инженеры КПТ плотно скооперировавшись с краснодарцами смогли разработать солнечную панель, снимающую по двести восемьдесят ватт мощности с квадратного метра и при этом деградирующую на пятьдесят процентов года за три. А в КБ у Челомея специальная группа конструкторов собрала из таких панелей батарею площадью в шестьдесят метров и весом в триста примерно килограммов.

Управляемому спутнику активной разведки (УС-А) для радара нужно было примерно шесть киловатт мощности, которую изначально собирались получать от бортового ядерного реактора. И тут КПТ вылез со своими «интересными предложениями»: уже спроектированный реактор весил больше тонны с четвертью и работал «до полного изнеможения» где-то полгода всего, даже меньше — а солнечная батарейка была впятеро меньше по весу и гарантированно обеспечивала нужную радарам мощность примерно четыре года. Правда, поначалу у военных было серьезное возражение: батареи большие, а спутник летит невысоко, сильно тормозиться будет. Но когда им показали прототип электрореактивного двигателя, работающего на цезии (совместная разработка КПТ и ФИАНа, причем КПТ тут разве что в качестве «хорошо оборудованной мастерской» выступал), все возражения снялись: у батареи был такой запас мощности, что спутник мог и еще ниже лететь не падая. А весь «избыток сэкономленного веса» был потрачен на здоровенный серебряно-цинковый аккумулятор, питающий радары в тени…

По программе «Легенда» было уже шесть спутников запущено — и они тоже были результатом «социалистического соревнования» в форме социалистической же кооперации. Запускались они ракетами Козлова, вся энергетическая часть изготавливалась у Челомея (скорее всего лишь потому, что у меня с ним проще обо всяких мелочах договариваться выходило), движки коррекции на «придворном заводике» делали — но делали их там сотрудники ФИАНа, а всю «рабочую часть» разрабатывали и изготавливали в КБ-1 под руководством Александра Андреевича Расплетина. Того самого, который придумал телевизионный стандарт в шестьсот двадцать пять строк.

И я долго думала, почему меня такая кооперация сильно смущает — но где-то в середине августа, на совещании у Челомея, посвященном разработке «третьей части» системы «Легенда», я сообразила: в этом проекте отсутствовало КБ имени Лавочкина. Совсем отсутствовало, и мне стало очень интересно, почему. Но выяснить это мне не удалось: стремительно наступала уборочная страда, за которой уже нависал сентябрь…

Я работала с рассвета и до заката, а потом еще немного, раздавая специалистам КПТ «ценные руководящие указания» в форме «а хорошо бы вот еще что придумать»: по последним отчетам в стране уже за семьдесят тысяч ребятишек появилось с помощью ЭКО и процесс набирал все большую популярность, так что я мучительно вспоминала, что бы еще такого полезного «из будущего» можно было бы сейчас воспроизвести для облегчения жизни нынешних не самых молодых матерей. Вспоминалось плохо, ведь в «прошлой жизни» у меня нужного опыта вообще не было — и это сильно раздражало. Из-за чего я все больше углублялась в работу, у меня все больше «не получалось» — и мне из-за этого становилось все хуже. Просто какой-то заколдованный круг я себе создала. Но когда Вася подошел ко мне перед сном, надев на манер плаща Викин кухонный фартук, и с мечом (пластмассовым, все же довольно мягким), я поняла, что что-то я делаю не так:

— Мама, тебя какие-то дяденьки обижают по селектору? Я слышал, что ты сильно на них ругалась… не ругайся, я тебя защитю! Я теперь всегда с тобой ходить буду и злых дядек мечом порублю!

— Защитник ты мой… Вась, а ты со мной в командировку на полгода съездить не хочешь?

Утром я у сестер Ястребовых поинтересовалась, кто из них готов со мной и Васей «отлучиться на полгодика из столицы». Те подумали, бросили монетку и чемоданы отправилась паковать Ника. Сережа мою инициативу воспринял без особого восторга, но все же согласился, что «такого взрослого парня надолго без матери оставлять было бы неправильно», хотя и без него Васе было бы не очень уютно. Но когда он спросил у сына, что ему хочется, вопрос был закрыт.

А Пантелеймон Кондратьевич, бегло просмотрев список вещей, которые я решила взять с собой, скрепя сердце согласился с тем, что ехать в Пхеньян мне нужно будет на поезде, и мне даже состав специальный под поездку выделили: был, оказывается, для подобных целей специальный эшелон. Бронированный, со своей электростанцией, с кучей дополнительных примочек (включая мощную радиостанцию) и с замаскированной системой ПВО с ракетами и пушками. Однако вагон ПВО все же было решено в состав поезда не включать, вместо него прицепили еще один «спальный вагон» — и первого сентября в час дня я, Вася и «сопровождающие ее лица» отправились с Ярославского вокзала в дальнюю дорогу. В длительную, но очень нужную стране командировку…

Глава 8

Путешествие через всю страну на поезде — это особый вид приключений. Особенно если ехать с пятилетним ребенком, что изрядно добавляет удовольствия как самому путешественнику, так и его соседям по вагону. И это мне еще крупно повезло в том, что Вася уже читать научился самостоятельно, так что периодически можно было и отдохнуть немного, так как читать сыну очень нравилось. Вообще-то о том, что он читать умеет, мы узнали еще больше года назад, причем случайно — и после долгих раздумий о том, как это случилось (ведь никто его вообще пока этому не учил) пришли к выводу, что это благодаря сказкам Сутеева. Точнее, «Сказкам и картинкам»: он, похоже, наизусть выучил постоянно читаемые ему «Под грибом» и «Три котенка» и как-то сопоставил слова с написанными под картинками черными закорючками.

Так что летом Вася потихоньку (и полностью самостоятельно) «проглотил» «Приключения Незнайки» и «Незнайку в Солнечном городе», а как раз к этому путешествию Сережа купил только что вышедшего «Незнайку на Луне». У меня в свое время была эта книжка (как раз первое издание, в синей обложке), а «здесь» книжку сразу выпустили «в коленкоре» на прекрасной бумаге. И «история иногда повторяется»: иллюстрировал книгу «опять» Генрих Вальк. Причем лично мне показалось, что замечательных иллюстраций стало даже больше, но все же в книге главное — это текст, а написанное Носовым хотя, вроде бы, и отличалось от того, что я помнила (хотя я-то помнила почти ничего, все же прошли уже многие десятилетия с тех пор, когда я ее читала), но все равно было гениальным. И Вася эту книжку читал с упоением — вот только в пять лет шило в заданном месте все равно не дает человеку возможности оставить окружающих в покое на достаточно продолжительное время — и сын вел себя спокойно лишь примерно до Владимира.

Да, поезд шел не по «классическому» маршруту, а вообще через Казань, и Лена мне сказала, что его пустили по другим дорогам, чтобы время сэкономить — но не потому, что «так короче», а потому, что дорога в это время была менее загружена. Именно в это время и именно в этот день — и я про себя лишь порадовалась, что после нескольких довольно серьезных скандалов железнодорожники все же внедрили у себя «систему управления движением на базе вычислительной техники» и теперь мало что знали в любой момент, где находится каждый поезд на всех железных дорогах страны, так еще и практически в автоматическом режиме могли «вставить в расписание» любой дополнительный эшелон так, чтобы общее движение не нарушить. Все же такая мелкая деталь, что все железнодорожные станции и даже полустанки с разъездами были соединены линиями электрической связи, позволяла за поездами следить практически в реальном времени, так что пропустить один «лишний» скорый поезд даже по загруженному Транссибу вообще проблемой не было. Я на каком-то совещании слышала, что железнодорожники хвастались, что теперь там они могут интервал между поездами сделать такой же, как в московском метро, ну, почти такой же: по их словам интервал они могли сократить до пяти минут. А задерживая товарные поезда на станциях и разъездах, пассажирские поезда они пропускали теперь со средней путевой скоростью больше пятидесяти километров в час при том, что сейчас почти на всем Транссибе трафик составлял порядка шести пар поездов в час.

Очень удобно: наш поезд ехал быстро — но это если в окошко смотреть. А если смотреть на Васю, то казалось, что поезд почти и не движется: между двумя остановками он успевал столько всякого сделать! Откровенно говоря, если бы не Ника, то я уже на второй день свихнулась бы — но у нее имелись свои методы пресечения «излишней активности» и у меня даже оставалось время и поработать. Хотя какая работа, если нет оперативной связи со службами? Разве что составление планов на будущее…

Впрочем, на второй день пути удалось и «на земле» поработать: поезд пошел по местам уже мне хорошо знакомым, и местные сотрудники КПТ (а так же местные руководители районов) «воспользовались случаем»: они подсаживались ко мне в одних остановках и выходили на следующих, и за это время мы успевали быстренько обсудить текущие проблемы и даже наметить пути их решения. Вообще-то это не было их «самостоятельностью», я все эти встречи заранее распланировала, но люди приносили мне столько новых данных, что за весь день у меня времени на отдых практически не оставалось. Но после того, как поезд миновал Свердловск (который пока не переименовали лишь потому, что не могли еще придумать новое ему название), «рабочие встречи» закончились и я занялась «перспективным планированием».

А перспективы в голове рождались прекрасные: чтобы их прочувствовать, было достаточно в окошки внимательно глядеть. Ну и на остановках с людьми разговаривать: хотя стоянки были только на больших станциях, в городах — но и там люди в курсе, чем окрестности живут. А жили люди очень по-разному…

Пристанционные поселки на Транссибе были — по крайней мере внешне — вполне современными, и почти в каждом торчала труба местной ТЭЦ. Небольшой и дровяной, а «дровянистость» подчеркивалась большими металлическими элеваторами, в которых хранились пеллеты: все же кучей их даже в сарае с непротекающей крышей хранить было нельзя: промокнут и развалятся. А неподалеку от большинства таких поселков и «метановые станции» были заметны: их было легко отличить по красивому (большей частью) зданию с газгольдером и установленных под навесом здоровенных баллонов-цистерн со сжатым газом: этого газа на энергетику, конечно, не хватит, а вот для обеспечения жилых домов вполне достаточно. Да и дома практически все были кирпичными, в основном «типовые», двухэтажные, отличающиеся от поселка к поселку разве что цветом местных кирпичей и цветом крыш. Так что даже из окна поезда было видно, что у людей в домах и центральное отопление есть, и наверняка водопровод, да и с электричеством проблем быть не должно — но это только у железнодорожников такая счастливая жизнь была. А вот пролетающие мимо поезда деревни выглядели все еще «не очень»: в основном там стояли привычные по другим «старым» деревням избы, торчащие над ними трубы намекали, что отапливаются они все еще печами — а иногда даже из поезда можно было увидеть колодцы с набирающими в них воду людьми. Это в любом случае было все же лучше, чем в деревнях, которые под германскую оккупацию попадали, но мне казалось, что за прошедшее с войны время все же можно было людям условия создать получше. Правда, при условии, что люди сами этого захотят…

А вот в последнем у меня уверенности не было: даже на Урале без мощнейших пинков «сверху», со стороны КПТ, народ самостоятельно нужного энтузиазма не проявлял. И причин, по моему «единственно верному» мнению тут было две. Первая — люди большей частью ждали, что «государство их обеспечит», ну хоть когда-нибудь обеспечит. А второй причиной было то, что большей части советских граждан было просто непонятно, что они сами могут сделать: ведь тот же дом выстроить не особо и сложно, а вот провести к нему все коммуникации… ведь даже по собираемой товарищем Струмилиным статистике на осень шестьдесят пятого года больше половины сел в стране не имели постоянных источников электроэнергии.

А еще имелась и другая статистика, про которую мне лена рассказала. Не по дружбе, а исключительно по работе, и ее рассказ касался «кадров»: в стране почти половина средств, выделяемых уже колхозами и совхозами «на местную электрификацию», разворовывалось местными начальниками всех уровней. Поэтому на Украине, например, не было председателя колхоза, у которого дом был не напоминал небольшой дворец (по крайней мере внутри), то же самое происходило в большинстве среднеазиатских республик, и часто в них электричество имелось только в домах «начальства», поступающее с небольших дизель-генераторов, специально для этих целей закупаемых, например, в ГДР. Там-то их массово делали, и, как мне Лена сообщила, половина как раз «советским баям» и доставалась — хотя официально их закупали для электрификации местных школ и больниц…

На мой непрозвучавший вопрос Лена мне сама ответила, еще до того, как я рот успела открыть:

— Свет, ну ты же сама понимаешь, что это не задача КГБ за установкой мелких генераторов следить. КГБ это вообще только прошлой осенью заметило, когда наш сотрудник из-за того, что в местной больнице света не было, погиб. Но раз заметили, то и занялись теперь, и смею тебя заверить, что число желающих поработать на постройке Северной железной дороги скоро вообще утроится. А если учесть, что там и половина милиции в этих делах замешана была…

— То есть работы вам прилично поднавалилось, понимаю. Но тогда не понимаю, почему тебя вместе со мной в Корею отправили: у тебя же по кадрам и в КПТ, и в «девятке» и без того работы на тридцать шесть часов в сутки.

— Потому что нужно крепко корейским товарищам помочь. У нас в Комитете… в нашем Комитете было серьезное обсуждение вопроса, кого с тобой инструктором послать в Корею. И получилось, что и выбирать не из кого: я-то у тебя уже сколько лет секретарем считаюсь, да и понабралась от тебя опыта в организации делопроизводства. В Москве люди, уже обученные твоим приемчикам, остались, там работа не встанет — а корейцев-то нужно фактически с нуля обучать. Еще мне сказали, что у них очень четкое понимание иерархии, и направить к ним даже полковника какого-нибудь уже, по мнению Павла Анатольевича, недостаточно, а вот генерал уже смотрится — в глазах корейцев — вполне приемлемо. А так… мне эта командировка нравится не больше, чем тебе, и даже меньше: у тебя-то за детьми там Вика посмотрит, девушки — Сережины племянницы, а у меня… Правда, начальство и мне выделило трех молодых в помощь по дому, но сама понимаешь: одно дело просто назначенные по службе люди, и другое дело родственники. Мои-то, конечно, далеко не младенцы, но и в пятнадцать они такого натворить могут…

— Сочувствую. Но работа есть работа, мы сами ее себе выбрали.

— Это верно. Да, кстати, там и по твоему специальному списку желающих на Севере поработать прилично так набралось, и мне даже интересно стало, как ты их вычислила, в Москве сидя. Хотя с твоей информационной системой… На последнем совещании руководство ОБХСС сообщило, что если… когда они закончат ее внедрение по всей стране, воровать у государства станет просто невозможно.

— У воров тоже головы на плечах имеются, наверняка что-то придумают.

— А мы придумаем еще быстрее и разработаем новые меры контроля и противодействия. В управление финконтроля пришло первое пополнение из МИФИ, там собираются разработать сквозную систему проверки всех безналичных платежей в стране, и вне поля зрения останутся только платежи наличные. Однако наши специалисты, кстати, как раз те, которых ты обзываешь «бухгалтерами в штатском», и как наличные потоки контролировать, вроде придумали. А если твои парни доделают эту твою карточную систему…

Вот интересно: Вася уже на третий день путешествия полностью освоился со «спецификой жизни в вагоне», и Ника ее стала воспринимать спокойно. Тем более, что кухня в поезде была относительно «привычной», с электроплитой, нормальным холодильником — разве что вместо электрочайника там стоял титан. И она даже поладила с поездной бригадой поваров, которые вообще-то должны были всех пассажиров кормить — но меня с Васей кормила только она сама. Не то, чтобы очень неплохим поварам не доверяла (Лена и другие «сопровождающие лица» считали, что у них еда вкуснее, чем в лучших московских ресторанах), а предпочитала готовить для нас «привычную еду». И даже делилась с поварами этими своими «тайными рецептами», а торты пару раз они вместе вообще делали.

Но вот «сопровождающие лица» — да и я тоже — к исходу третьих суток путешествия начали превращаться в каких-то психов. Скорее всего потому, что мы — как и большинство советских людей — привыкли каждый день кроме выходных работать — а в поезде работать просто было негде. И «работы» — в привычном для каждого человека смысле — тут просто не было, но и отдыхом пустое времяпрепровождение назвать было нельзя. Вероятно поэтому в Иркутске поезд (по специальному моему запросу) простоял почти три часа, в местные книжные магазины изрядно опустели: моя команда скупила там вообще все книжки, напоминающие художественную литературу. И сильно почистили полки в разделе литературы детской: я думаю, что Вася при всей своей любви к чтению и половины подаренных ему книг за время, проведенное в Корее, не осилит. Впрочем, кое-что из этого «богатства» я наметила выкинуть еще до Кореи не доезжая, а девушкам даже не посоветовала, в приказала все книги, которые выкинуть захотят уже они, перед помещением их в печку занести в «особый список», чтобы не забыть имена авторов, с которыми им захочется побеседовать по возвращению обратно в Москву.

Девушкам: Павел Анатольевич и Лена мне «секретариат» подобрали соответствующий. На мой ехидный вопрос еще перед отъездом Лена сказала, что «дамы твой престиж не подорвут, там вообще ни одной нет в звании ниже капитана» — но при этом все они были очень молодыми. Даже замужних было всего двое, но, как мне сообщил уже Павел Анатольевич, все они прошли очень неплохую подготовку, и «не только по части мордобоя». По крайней мере, данные в базу заносить они точно все умели: по моей просьбе мне по пути подтаскивали довольно много отчетов по местной экономике, и очень много этих отчетов были в бумажном виде. То есть почти все отчеты по сельскому хозяйству были как раз бумажными, а анализировать такие я так и не научилась — но «у нас с собою было», то есть было целых шесть или семь «переносных» компов (пока еще не ноутбуков, а небольших все же чемоданчиков с ручкой) — и девушки посменно, чуть ли не в круглосуточном режиме «бумагу» перегоняли в «цифру». Все равно надолго их такая работа от безделья не отвлекала: компов на всех все же не хватало, но мне работать становилось много легче.

По пути мы еще надолго останавливались, но уже не в «больших городах», а в городах поменьше: в Ушумуне простояли полдня, пока я «осматривала строящийся химкомбинат» (и там меня наградили «местным» ведомственным орденом «Герой Ушумуна», изготовленным из извлеченного из золы местного угля золота), и на Известковой на целый день задержались: там произошло бурное обсуждение проблем на строящемся заводе по «окончательному обогащению руды». Ну, с рудой было все понятно: пока в тех краях не появится море электричества, всерьез говорить о запуске этого завода не приходилось — однако специалисты считали, что имеет смысл быстренько воздвигнуть обычную тепловую электростанцию и начать работу завода, пользуясь вырабатываемой на такой станции энергией. Причем расчеты, ими произведенные, вроде бы говорили за то, что ТЭС строить смысл был, но денег-то на такое строительство взять было негде — и мы разошлись крайне недовольные друг другом. Ну я-то это переживу, а вот как товарищам донести мою точку зрения, я на лету так и не придумала. Впрочем, если придумаю потом, то донесу: тут уже и до Пхеньяна недалеко, приедут в гости в крайнем случае…

Однако эти остановки позволили лишь мне как-то отвлечься от изматывающей душу дороги, а остальные-то просто сидели в поезде! Ну, разве что ноги вышли размять да по пристанционному рынку походить. Так что когда поезд доехал, наконец, до Владивостока, все сильно обрадовались. Хотя и немного рановато: вагоны «правительственного» поезда были сделаны на совесть, а совесть у его создателей была очень крепкая. Как и крепление вагонных тележек, поэтому дальше именно этот состав ехать уже не мог. То есть технически он мог доехать до станции Хасан — но тогда на другой поезд пришлось бы там пересаживаться, а с тем багажом, которым я нагрузила аж два вагона, это было бы крайне неудобно. Потому на другой поезд мы пересели как раз во Владивостоке — но пересадка заняла всю полдня и всю ночь (то есть за ночь багаж в другие вагоны перетащили), так что народ все же от вагонной тоски отвлекся. Девушкам местные власти устроили довольно интересную экскурсию по Владивостоку (они мне потом рассказали, что экскурсия было очень интересной), запасы багажа, точнее, «ручной клади» прилично так выросли. И запасы на кухне тоже: на завтрак Ника нам сготовила (причем не нам двоим, а все команде) что-то рыбное и обалденно вкусное, а после завтрака поезд не спеша отправился дальше.

Причем пассажиров в поезде тоже прибавилось: во Владивостоке нас уже ожидала «встречающая группа» корейских товарищей. Или, все же, «подруг»: вероятно людям Кима сообщили состав нашей делегации и он отправил нас встречать тоже «девичью команду» из двадцати человек, по одной девушке, которая должна была помогать каждой нашей во время визита. Официально их нам представили как сотрудниц местной «службы переводчиц», но Лена их очень просто «вывела на чистую воду»: все же мастерство не пропьешь. Взаимное знакомство она устроила в вагоне-салоне, уже после того, как состав из Владика выехал, и представилась «своей» помощнице просто: «Генерал-майор КГБ Суворина Елена Николаевна» — а та, что ли от растерянности, то ли просто ради «соблюдения субординации» сообщила, что она — капитан госбезопасности Ри Минчжон. Вероятно, Лена что-то специально для своей работы выучить успела, так что она уточнила, как правильно: Минчжон или Мин Чжон: оказывается, это «совершенно разные имена». А я этого и не знала…

Остальные «переводчицы» тоже представились «по званиям», и все остались довольны. Хотя из госбезопасности оказалось только четверо девушек, еще десять были именно военными переводчицами, а остальные служили офицерами Народной милиции. И капитан Ри была в группе старшей по званию, остальные числились лейтенантами.

Я тоже была довольна: все же и про имена кое-что «из прежней жизни» помнила, ведь уже успела в Северной Корее побывать, хотя и «сильно позже» — и меня тогдашний «сопровождающий» специально инструктировал, как «правильно имена записывать буквами». Правда, он особо подчеркнул, что корейцам относительно безразлично, как их имена пишутся на кириллице, ведь все равно «получается хотя и похоже, но все равно не точно», а вот к написанию имен латиницей они очень трепетно относились.

Я вообще очень много про Корею знала, и даже корейский язык немного успела изучить — главным образом по популярной литературе. Знала слово «чучхе» и понимала, что оно означает, знала, что старушек там называют «аджума», еще знала слова «чоболь» и «ханыль» — правда, что последнее означает, я если и знала когда-то, то давно уже забыла. Но не очень-то и хотелось: все предоставленные нам помощницы по-русски говорили вообще без акцента, так что с корейцами проблем в общении не предвиделось…

От Владивостока до станции Хасан поезд шел не спеша, часов пять. А там буквально за пятнадцать минут под вагонами поменяли тележки — и мы въехали в Корею. Я с огромным любопытством смотрела при переезде через Туманную в окошко: оказывается, сейчас «мост Дружбы» был выстроен двухпутным (или даже «четрыехпутным»): в каждом направлении на путях были обе колеи — и «советская», и «европейская», и корейская «переводчица» мне сказала, что пассажирским поездам тележки меняют в Хасане, а товарным — уже на корейской станции Туманган. Причем о причинах такой «дискриминации» она ничего не знала, сказала, что «вероятно, так сложилось исторически». Ну да, древнейшая история, мосту-то уже больше десяти лет!

Но поначалу сама Корея мне показалась такой же, как и Советский Союз — то есть вид за окном поезда особо не отличался от того, что я рассматривала по пути из Владивостока до Хасана. Такие же горы, такие же деревья. Но скоро я прочувствовала, что попала именно в другую страну, сразу после того прочувствовала, как мимо вагона проскочил небольшой поселок. То есть поселок выглядел ухоженным, но он был не таким! Совсем «не таким»…

До позднего вечера (и, вроде бы, даже ночью) поезд неторопливо полз вдоль берега моря, причем большей частью его тянули паровозы. А когда я проснулась, то увидела в окнах горы, и «моя» переводчица Магай Хён, которая была единственной в группе «без погон», а представляла корейский МИД, с гордостью сообщила, что мы едем по новой, всего лишь этим летом выстроенной дороге, соединяющей восточное и западное побережья страны — и было видно, что гордость эта не показная и не напускная, девушка действительно гордится тем, что в стране выстроили эту дорогу. Одноколейную, и настолько горную, что — я в окне это увидела на очередном крутом повороте — поезд тянул паровоз и вместе с ним дизельный локомотив, очень напоминающий советские маневренные тепловозы. Но все же поезд ехал — и спустя еще часа четыре приехал в Пхеньян, где на вокзале нас встретил лично товарищ Ким Ирсен…

Конечно, это великая честь быть встреченным самим товарищем Кимом — но мы все так за дорогу измотались… Впрочем, товарищ Ким это и сам понял — то ли по моему виду, то ли по собственному опыту знал, каково это прокатиться от Москвы до Пхеньяна, так что он всего лишь произнес приветственную речь (слава богу, очень краткую), рассадил нас по автомобилям (нам подали чуть ли не десяток больших лимузинов, причем для меня вообще «Чайку» откуда-то пригнали) — и мы отправились «в выделенную мне резиденцию». Совсем недалеко от столицы выделенную — и все мы, с огромным удовольствием быстро поужинав, отправились отсыпаться «на твердой земле». Потому что уже завтра с утра всем предстояло приступить к работе, и работа ожидалась очень непростой. Вот только я не ожидала, насколько мои ожидания оказались приуменьшенными…

Глава 9

Десятое сентября выпало на пятницу, и всем нам (я имею в виду и советской делегации, и переводчицам) пришлось в этот день впахивать по полной: утром привезли два грузовика с нашим багажом, а потом эти грузовики еще по четыре рейса со станции проделали. Все же барахла мы с собой захватили очень немало, если даже не считать ручную кладь (то есть по четыре-пять немаленьких чемоданов на человеко-рыло), то им были полностью забиты два багажных вагона. И все это нужно было правильно разместить — так что особо отдохнуть ни у кого не получилось. Но уже то, что мы теперь не тряслись запертыми в тесных вагонах, все воспринимали как маленькое счастье.

От тяжелой физической работы были освобождены всего двое: Вася и Ника, и мне показалось, что у Ники работенка была даже потруднее, чем у всех остальных. Потому что сын мой тут же бросился изучать дом и окрестности, а его шустрость все же была заметно выше, чем у не самой молодой учительницы на пенсии. Впрочем, все закончилось достаточно мирно, к вечеру все вещи были распиханы по местам — то есть мы перестали о них спотыкаться на каждом шагу, и в целом все были готовы уже в субботу приступать к «настоящей работе», хотя в чем будет состоять их работа, ясно представляли лишь Лена и три ее сотрудницы. И даже я представляла это весьма смутно: у меня в Москве был, конечно, определенный инструктаж — но он состоял в основном из «благих пожеланий», а детали мне было поручено «прояснить на месте».

Дом нам выделили замечательный. Я думаю, что это было чье-то поместье, которое случайно во время войны не разбомбили, и не разбомбили в том числе и потому, что стоял он на отшибк и вокруг, кроме небольшого сада с яблонями и грушами, ничего на пару километров вообще не было. То есть имелась деревушка в полукилометре, но ее даже видно не было, поскольку дом с трех сторон окружался горами — но даже эту небольшую деревушку в войну, как мне сказала Магай Хён, в войну полностью снесли: янки вообще бомбили все, что видели, а южане, захватив какую-то территорию, тоже сносили на ней все строения. Но этот дом не тронули, а недавно (что было хорошо заметно) в него провели электричество, доставшееся заодно и деревушке, на заднем дворе поставили большую цистерну…

Потому что на днях должны были еще подъехать наши машины из Союза, причем исключительно «Камы» (мне — отдельно везли «Каму-Яхонт»), а они работали минимум на восемьдесят восьмом бензине. В Корее же, хотя и имелся небольшой нефтеперерабатывающий завод, производился бензин максимум семьдесят второй, так что для нас была устроена небольшая «бесплатная заправка» во дворе, бензин для которой тоже должны были из СССР возить…

А пока автомобилей не было, нам предоставили «казенные», две «Победы» и четыре «газика». Но машины пока просто во дворе стояли: ехать было некуда да и разрешений на вождение нам пока не дали. То есть какие-то корейские разрешения, аналог наших прав — а без них даже за руль садиться «не рекомендовалось». И я обратила внимание, что кореянки к этому относились исключительно серьезно.

То есть, в силу давней привычки всю информацию анализировать, я за три дня столько интересных выводов относительно корейского менталитета сделала, что начала понимать: тут мне просто не будет. А будет очень сложно — и «сложности» начались уже в субботу. Когда «в гости» приехал товарищ Ким. Ко мне в гости. Приехал он довольно рано, мы еще завтракали — а завтрак на всю советскую команду снова готовила Ника. Она сразу по приезду оккупировала кухню — впрочем, повариха, обслуживающая нас, тоже с кухни не вылезала — но кореянка еду готовила лишь для переводчиц. А я, еще с «прошлой жизни» зная, что на корейской кухне мы долго не протянем, заранее составила список продуктов, достаточный, чтобы мы сами себя могли прокормить (правда, имею я виду все же «посменное дежурство» в женском коллективе). Но Ника последнюю мою идею подвергла жуткому остракизму и демонстративно повесила составленный девушками «список дежурств» на гвоздик в соответствующем заведении. Причем даже для этого гвоздик где-то нашла — но никто против ее инициативы не выступил, тем более что готовила она (и все еще в поезде в этом убедились) просто замечательно. Правда, еще в пятницу вечером ко мне пришла очень испуганная переводчица, как раз ей и предоставленная, и сказала, что «товарищу домоправительнице она не знает как объяснить, что на рынок за продуктами ездить или ходить не получится, поскольку товарищ не понимает, что рынков тут вообще нет». Я эту особенность местной общественной жизни до Ники все же смогла донести, так что «международного скандала» не получилось. То есть получилось ей запретить зайти ко мне на встречу с товарищем Ким Ирсеном и просить у него разрешить людям на рынках все же продуктами торговать…

Вот бы товарищ Ким удивился, если бы Ника к нему с такой просьбой пришла! А так удивилась лишь одна я — после того, как с товарищем Кимом мы почти весь день обсуждали различные вопросы, касающиеся пребывания нашей делегации в Корее. Потому что я узнала, что вообще-то он вовсе не просил, чтобы в Пхеньян меня прислали, а всего лишь попросил советское правительство «дать уроки управления, которые товарищ Сталин дал товарищу Федоровой, чтобы та приняла самое верное решение». Вероятно, он просто выразился слишком уж вежливо, и советские товарищи его неверно поняли — но раз уж я сюда попала, то работу нужно было все же выполнить. Тем более, что скорее всего никто другой ее выполнить и не смог бы. Однако и мне для ее выполнения «не хватало данных», поэтому на вопрос корейского лидера о том, когда мы планируем приступать к обучению, я ответила просто:

— Вы же довольно много времени продили в СССР, и наверняка не смогли не заметить, что люди в наших странах очень разные. И мне, чтобы научить ваших специалистов чему-то полезному, сначала нужно понять, чем граждане Кореи отличаются от граждан Советского Союза. А это быстро не проделать, я очень хочу надеяться, что если мне не будут чинить препятствий в общении с корейцами, то уже недели через две я смогу кое-что полезное дать вашим руководящим товарищам.

— Что вы имеете в виду под словами «не чинить препятствий»?

— Люди, очень многие люди часто стараются кое-что другим не показывать, что-то, чего они стыдятся — хотя часто к этим стыдным явлениям или вещам никак не относятся. Когда я в Советском Союзе приезжаю куда-то, мне часто и местные руководители, и простые рабочие или местные жители стараются кое-что не показывать, скрыть от меня. Захламленную кладовку в цеху, дом, в котором живут… не очень аккуратные жители, отчего он выглядит грязным и заброшенным, прочие такие вещи и явления. И это я понимаю, люди хотят выглядеть лучше. Но если такие явления или вещи не увидеть, то как избежать их появления в других местах? Это все равно, как если бы больной скрывал от врача симптомы своей болезни: врач, не понимая, чем человек болен, его вылечить скорее всего не сможет. Ну так вот, мне нужно… вам нужно, чтобы местные руководители показывали мне всё, причем с упором на недостатки — ведь бороться-то именно с недостатками требуется. И было бы очень хорошо, чтобы и среди простых людей вы… ваши сотрудницы провели определенную работу с тем, чтобы они мне тоже рассказывали о своих проблемах. И вот тогда я смогу дать на самом деле полезные советы… хотя некоторые я и сейчас могу вам дать. Но я не уверена… я не буду уверена в том, что вы сможете ими правильно воспользоваться.

— Давайте тогда начнем с таких советов. И я думаю, что мы ими сможем правильно воспользоваться… если они окажутся действительно полезными.

— Хорошо. И я думаю, что вам — но только вам я могу все высказать, как есть. Я хорошо знакома с вашей идеологией чучхе, и в целом она мне нравится. Однако некоторые ее положения неосуществимы… пока неосуществимы. Просто потому, что в Корее для их осуществления не хватает еще многого, и в первую очередь людей. Быстро эту проблему не решить, но если через двадцать лет в стране будет не десять миллионов жителей, а хотя бы двадцать пять…

— К сожалению, нам сейчас и десять миллионов просто прокормить почти невозможно, ведь почти все земли, приходные для сельского хозяйства, у нас отняли американцы. И если бы не помощь со стороны Советского Союза, за которую мы, безусловно, очень благодарны…

— Я не за тем приехала, чтобы выслушивать слова благодарности, а чтобы на деле помочь решить множество серьезных проблем, с которыми вы столкнулись. И я в общих чертах знаю, как это сделать — но это возможно только если народ сам захочет себе помочь. А для этого людям нужно объяснить, что они хотят на самом деле…

— Люди просто хотят есть досыта.

— И одеваться не в рванину, быть здоровыми и счастливыми, это-то понятно. Но — и я попрошу меня пока просто выслушать, не перебивая — люди должны знать, что для этого они обязаны для страны сделать, и знать, что они взамен от страны получат. Не верить в слова, а сами точно знать — а вот чтобы им все это правильно объяснить, мне нужно в том числе понять и как ваши люди воспринимают нынешнюю жизнь, о чем они мечтают, чего им — по их же мнению — не хватает. И вот только тогда можно будет составить грамотную пропагандистскую кампанию, которая людей воодушевит и они сами постараются поставленных страной целей добиться, не жалея сил. Кое-что я уже заметила из того, что сильно вас от нас отличает… я говорю об отличиях корейцев и советских людей, и уже вижу, что некоторые принятые в СССР методы тут просто не сработают. Но я пока познакомилась с очень немногими товарищами, причем которых считать представителями простого народа вообще нельзя.

— Я понял вашу мысль, и постараюсь сделать так, чтобы у вас не возникало вопросов и недопонимания в общении с народом. Но я снова о главной нашей проблеме: нам очень сильно, просто катастрофически не хватает простых продуктов питания — и тут я просто не вижу реальных путей быстрого решения данной проблемы. Сейчас мы стараемся использовать лучшие мировые сорта сельхозкультур, крестьяне как могут повышают урожайность полей — но все равно этого недостаточно. А вы предлагаете еще и количество людей в стране быстро увеличивать…

— Да, предлагаю. Но при этом предлагаю размеры сельхозугодий наращивать еще быстрее.

— Снова идти войной на южан?

— Нет, воевать не нужно. Для того, чтобы довольно быстро удвоить площадь сельхозугодий достаточно в качестве них использовать солончаки, — с улыбкой ответила я на вопрос Ирсена.

— Вы всерьез думаете, что на солончаках хоть что-то можно выращивать? — и в тоне корейца проскользнуло явное подозрение в том, что я просто спятила. Ведь я, говоря «очевидную чушь», еще и улыбалась как дура. Однако улыбалась я все же «как умная», просто вспомнив о том, как мне с восторгом и гордостью за достигнутое тогдашний мой «провожающий» рассказывал о «бескрайнем поднятом море зеленом», о величайшем проекте страны, запущенном Ким Чениром и получившим максимальный размах «благодаря усилиями Ким Чен Ына». Ну, «внук» действительно провел огромную работу по превращению «солончаков» в плодородные поля, и благодаря этому Северную Корею навсегда покинул призрак голода. По крайней мере шансов снова заполучить всеобщий голод стало очень мало.

А «солончаками» в Корее называли вовсе не то, что в России привыкли именовать таким образом, там ими называли огромные — в десятки квадратных километров — отмели, заливаемые морем во время приливов и снова выступающими из воды в отливы. Совершенно, в общем-то, бесплодные отмели, но если над ними правильно поработать…

— Товарищ Сталин нас учил, что для достижения счастливой жизни народа не только можно, но и нужно использовать передовой, в том числе и самый буржуазный опыт. Например, в Голландии вообще море осушили для обустройства полей — но в Корее напрямую их опыт перенять почти нигде не получится: условия несколько иные. Однако в целом… Если на солончаки подсыпать земли метра на два-три для начала, если мы только о самых простых для работы будем говорить, то их вода уже заливать не будет, а землю нетрудно земснарядами с соседних участков на них перекачать.

— Но море такие насыпи очень быстро размоет, да и земля эта уже пропитана солью.

— И тут нужно воспользоваться как раз голландским опытом: насыпанную землю будет нетрудно промыть. А чтобы море ее не размыло… Я же не говорила, что это будет очень просто, я всего лишь сказала, что работу можно провести достаточно быстро. По границе участка можно возвести небольшие дамбы каменные, просто камней там насыпать, в ряжах для начала — тогда море уже землю внутри такого участка размывать не сможет. А когда — постепенно все же — участок за участком будет забираться от моря, то нужда в них быстро пропадет — то есть их можно поначалу ставить вообще в расчете на год-два, дешевые — например, вообще деревянные. На последней границе полей и моря придется, конечно, строить уже что-то капитальное — но даже по самым пессимистичным прикидкам страна может получить до полумиллиона гектаров новых полей. То есть размер пахотных полей может вырасти более чем втрое, причем поля эти новые будут в лучшей климатической зоне, там и по два урожая в год снимать получится. Насколько я знаю, уже есть сорта риса, дающие урожай после ста дней вегетации…

— Это интересная идея, но чтобы ее осуществить…

— Вам потребуется и соответствующая техника — которую вы сами произвести пока не сможете, и довольно мощная энергетика. Но главное — нужно, чтобы люди захотели выполнить эту работу, а со всем остальным я помогу. Советский Союз поможет.

Товарищ Ким Ирсен посмотрел на меня внимательно, немного помялся, но все же задал вопрос, который его, похоже, действительно мучил:

— Светлана Владимировна, я все же пока не могу понять, почему приехали именно вы? Я надеялся, что товарищ Патоличев пришлет грамотных консультантов…

— То есть считаете, что я неграмотная?

— Нет, извините, я неверно выразился. Я как раз хотел сказать, что ожидал в лучшем случае приезда специалистов средней руки, а приехали вы. Вы же сейчас в Советском Союзе на третьем месте по статусу, а уж по руководству народным хозяйством… мне говорили, что товарищ Патоличев вас вообще беспрекословно слушается по части управления промышленностью. И это-то понятно, ведь сам товарищ Сталин выбрал…

— Так, давайте на этом остановимся. И товарищ Патоличев, как кстати, и товарищ Пономаренко, меня не слушается, а просто иногда прислушивается к моим советам. Но все же не часто, а сплетни распускают те товарищи и нетоварищи, которых защищать от моей критики Николай Семенович не счел правильным. А так у нас каждый занимается своим делом и старается в чужие дела просто не лезть.

— Тогда я поясню свой вопрос. Мне говорили, и германские товарищи, и особенно польские, что вы всегда и во всем стараетесь извлечь выгоду из международной торговли, из международного сотрудничества. Выгоду для СССР, и это понятно. Но сейчас вы сказали, что Советский Союз нам поможет в расширении размера полей, но здесь я особой выгоды для вас я не нахожу, ведь все будущие урожаи в любом случае пойдут на прокорм нашему народу, и мы вряд ли сможем еще и в СССР продукты поставлять…

— Насчет выгоды вы не ошиблись, но вам все же немного неточно… вам наврали, что я выгоду только для своей страны ищу. Я ищу взаимную выгоду, и мне — лично мне — очень выгодно, если ваша страна станет сытой и сильной. И мне — лично мне — очень надо, чтобы у вас и население росло, и промышленность развивалась бурными темпами. И поэтому я готова вам помогать в этом, очень серьезно помогать. Лично я готова помогать.

— Все равно не понимаю…

— Сейчас все поймете. Среди всего прочего мы привезли в Корею, с собой привезли и несколько вычислительных машин, которые нам очень помогают в управлении народным хозяйством. И мы в любом случае ваших специалистов работе с этими машинами обучим. Но чтобы управление было действительно эффективным, чтобы народное хозяйство успешно удовлетворяло все нужды населения, потребуются десятки, даже сотни тысяч таких машин. Вот на ваш завод в Токчхоне скоро привезут новый станочный комплекс, позволяющий моторы для грузовиков делать много дешевле и втрое быстрее, и вы сможете к лету нарастить выпуск грузовиков до пятидесяти тысяч в год. Вам столько даже не нужно, но вы излишки легко сможете продать товарищу Мао, закупив у него то, что вас нужно. Однако речь не об автомобилях, а о станках: комплекс, по сути дела заменяющий полторы сотни рабочих, управляется двумя десятками таких вычислительных машин — а всего только для корейской промышленности их потребуется десятки тысяч. А Советскому Союзу — уже многие сотни тысяч.

— Вы хотите в Корее наладить производство таких машин?

— Нет. Пока нет, у вас просто людей еще не хватит для такого производства. Я о другом: чтобы изготавливать эти вычислительные машины, нам потребуется огромное количество довольно редких металлов. Которые в Советском Союзе есть, но из добыча очень дорога. А в Корее, то есть в горах КНДР, есть на самом деле огромные месторождения этих металлов, чуть ли не самые большие в мире — и когда у вас будет выстроена отличная транспортная система — я имею в виду железные дороги, чтобы возить миллионы тонн руды, когда у вас будет очень много электроэнергии, чтобы эти руды правильно перерабатывать, то тогда уже мы в СССР сможем вычислительные машины производить в количествах, которые заполнят все мировые рынки.

— То есть вы хотите за наш счет…

— И мы — я имею в виду Советский Союз и Корею вместе — с этих рынков полностью вытесним производителей уже капиталистических. А так как будущее всей мировой промышленности зависит от вычислительной техники, то совместными усилиями мы, по сути, установим контроль над экономикой капиталистических стран. Ну а попутно сделаем жизнь наших народов максимально счастливой. Настолько счастливой, что простой народ на Юге поймет, что с американцами им не по пути и, если правительство южан не захочет объединения под идеями чучхе, то народ это правительство просто свергнет. Им я в этом тоже, кстати, помогу.

— Теперь я поверил, что товарищ Сталин именно вам доверил… понял, почему он доверил вам…

— Я же сказала: этот вопрос мы не обсуждаем. И даже не вспоминаем о нем, договорились?

— Я хотел… да, договорились. У вас, как мне известно, воскресенья являются выходными днями. А с понедельника вы и ваши сотрудницы могут ездить куда угодно, о чем угодно разговаривать с людьми… Ваши автомобили уже прибыли в Корею, завтра утром они уже будут в Пхеньяне. И вместе с ними вам всем привезут и удостоверения на право вождения автомобилей. Кто у вас будет работать личным шофером? Мы сделаем в удостоверении соответствующую отметку…

— Вообще-то я предпочитаю водить машину сама. А отметку сделайте Елене Николаевне Сувориной, у нее своя работа и ей, мне кажется, много куда ездить придется.

Товарища Кима я явно недооценила. В воскресном выпуске газет уже была напечатана статья (за его подписью) о том, что социалистическая Корея может и должна утроить посевные площади за следующие пять лет, и уже к вечеру работы на побережье начались. Насчет слова «ряжи» Ирсен у меня уточнил, что оно означает, и принял волевое решение «в порядке эксперимента» первый, пробный участок солончаков огородить именно деревянными ряжами. А чтобы их камнями набить, армия бросилась срочно строить от Нампо к небольшой, примерно с квадратный километр, бухточке, почти полностью обнажавшейся во время отливов, одиннадцатикилометровую железную дорогу. И выстроили ее буквально за неделю! Ну да, в стране с населением в десять миллионов человек численность армии превышала миллион (как я поняла и осознала до глубины души, северные корейцы действительно верили, что южане просто спят и видят, чтобы их завоевать и считали такую армию суровой необходимостью), но просто сидеть и ждать, когда придет время «родину защищать», было глупо, поэтому большую часть подобных работ именно армия и выполняла — но меня эта стройка удивила очень сильно. Потому что корейцы не просто «побросали шпалы в грязь и кое-как к ним рельсы прибили», нет — они выстроили дорогу по всем правилам, с насыпью, с балластом, тщательно выровненную по подъемам и спускам. А затем приступили о работе совсем уже меня удивившей: они строительство дороги продолжили уже напрямую через другой «солончак», отрезая насыпью от моря кусочек гектаров в пятнадцать на котором тоже было решено «насыпать новые поля». А чтобы проще было «сыпать», солдаты в строящейся насыпи делали специальные проходы, через которые позже намечалось трубы земснарядов проложить.

В принципе, насчет труб — это они неплохо придумали. Потому что даже пятнадцать гектаров полей — это, как ни крути, полтораста тысяч квадратных метров или, если подсыпать грунт на пять метров, семьсот пятьдесят тысяч кубов. Столько на грузовиках возить очень долго, ведь основным автомобилем здесь был все тот же ГАЗ-51, с трудом один куб земли перевозящий. И перевозящий его только если есть бензин — а с топливом в Корее было совсем худо. Конечно, СССР кое-что подкидывал — но и нам было «кидать» крайне трудно, все же и себе на Дальний Восток топливо возили через всю страну. Вот когда заработает завод в Ушумуне, то там с ним будет полегче — но тогда, скорее всего, и у товарища Кима с моторным топливом катастрофическое положение превратится в просто «неважное»: в Анджу и в Корее завод синтетического топлива строился. Небольшой, в расчете на обеспечение сельского хозяйства все же, но и это куда как лучше, чем вообще ничего.

И за все новые стройки пока еще товарищ Ким с «дружескими социалистическими странами» честно расплачивался, то есть в кредиты (в отличие от того же товарища Мао) старался не влезать. Я, конечно, считала, что такая политика все же неправильная, но переубедить его (надеюсь, пока) мне не удавалось. Так что я спокойно и методично ездила по окрестностям Пхеньяна (то есть практически по всей западной части Северной Кореи), разговаривала с разными людьми, наблюдала за их жизнью, посещала стройки… А Ника мне постоянно жаловалась на то, что «переводчицы» Ваську совсем уж избаловали, постоянно принося ему разные подарки. Мелкие, в основном простенькие игрушки и незатейливые сладости — но ведь переводчиц-то было два десятка, и после их визитов просто усадить Василия за стол и покормить его вкусной и здоровой пищей становилось очень непросто!

Но это Нике было непросто, а когда я («уставшая, но довольная»© древнее школьное сочинение) возвращалась из поездок по стране, Вася вместе со мной съедал все, что ему накладывали в тарелки. И я ему перед сном каждый день уже не сказки рассказывала, а излагала свои впечатления о том, как здесь живут люди. И он с огромным вниманием меня выслушивал — а когда я засыпала, он вполне самостоятельно шел и сам ложился, даже не пытаясь книжку с фонариком под одеялом почитать.

Васе было действительно интересно то, что я ему рассказывала (все же стараясь проблемами его не грузить), а мне эти «вечерние пересказы» помогали лучше разобраться в том, что я узнала за день нового про корейский менталитет. И чем больше я такого нового узнавала, тем больше понимала, что «европейские» способы управления тут будут далеко не самыми оптимальными, а иногда и вообще вредными окажутся. Но Симон когда-то очень неплохо научил меня именно думать над проблемой — и к началу октября я оказалась готова к тому, чтобы приступить к «передаче опыта управления» уже корейским руководителям. И даже сообщила об этом Ким Ирсену — но он и тут меня в чем-то перехитрил:

— Светлана Владимировна, — с совершенно серьезной физиономией, но явно смеющимися глазами, ответил он на мое сообщение, — надеюсь, вы согласитесь со мной, что опыт лучше всего передавать на живом примере. Вы можете в качестве такого наглядного примера взять на себя управление одним небольшим проектом? Я думаю, люди гораздо лучше поймут ваши методики управления, глядя, как вы сами управляете небольшим коллективом.

Я с товарищем Кимом согласилась и ответила (очевидно, сдуру):

— Вы совершенно правы. Давайте посмотрим этот ваш небольшой проект…

Глава 10

Ирсен предложил мне поуправлять не каким-то конкретным проектом, а взять «на выбор» любой из сотен, которые уже велись, и результаты от которых навевали лишь уныние. Поуправлять, чтобы показать (или не показать), что «современное управление» способно вытащить даже самый безнадежный проект. Почти все они были связаны и выращиванием хоть какой-то еды — просто потому, что продовольствие было, по сути, единственной серьезной проблемой в стране. А вот выращивать ее было просто негде.

В свое время я много про Северную Корею читала, и немного успела посмотреть на нее своими глазами — и меня, откровенно говоря, больше всего удивляло то, что даже, казалось бы, «лояльные» к Кимам журналюги в основном писали откровенную чушь. Например, очень часто писалось, что двадцать процентов площади страны составляют сельхозугодья и что там только пашни два с лишним миллиона гектаров. А на самом деле в нынешнем году корейцы распахали всю землю, для этого пригодную, и под поля было занято чуть меньше двухсот тысяч гектаров. То есть один гектар должен был как-то прокормить пятьдесят человек, а на этих гектарах, пополам засеянных рисом и кукурузой, урожаи были в районе сорока центнеров с гектара. Вроде бы не самые маленькие, но на кормимого с этого гектара человека приходилось меньше центнера риса в год…

Рис выращивался в равнинной (довольно небольшой) части Северной Кореи, в горных районах основной культурой была кукуруза. И мне стало понятно, почему Ирсен так воодушевился идеей превратить морские отмели в поля, ведь это могло (правда, пока только в теории) увеличить площадь рисовых полей впятеро — а это лишь одного риса могло давать по четыре центнера на человека в год. Но и рисовые поля тут были весьма убогие: урожаи у соседей были процентов на двадцать выше просто потому, что земля у этих соседей была не настолько паршивая. Но, как говорил кто-то из известных, география — это приговор, и земля в Северной Корее была такой, какой была. И шансов по мановению волшебной палочки превратить ее в плодородные черноземы не было. Потому что еще и климат там был специфический.

Я об этом очень давно узнала, поэтому не удивлялась тому, что при величине осадков в горах от тысячи миллиметров в год и выше сельское хозяйство в этих горах постоянно страдало от засух. Ага, в Подмосковье в год иной раз меньше полуметра осадков выпадает — и засухи нет, а тут от метра до полутора — и засухи, когда на полях почти полностью гибнет урожай, случаются два года из трех. Звучит странно, но это на самом деле так, и связано со спецификой горных почв. Они каменистые, воду почти не держат, органики, которая воду может хоть немного впитать и задержать, в ней мало — а органики мало потому, что тут растения плохо растут из-за нехватки воды, а минеральных веществ растениям тоже не хватает. И минеральные удобрения не помогут: при такой постоянной «промывке» земли их все равно быстро смоет, да и нет этих удобрений: в нынешнем году в среднем на каждый из двухсот тысяч гектаров удобрений высыпали по семь килограммов. Всех удобрений…

Понятно, что в таких условиях хоть обруководись, даже используя самые передовые учения (и речь не про марксизм), но все же кое-что сделать можно. Вопрос только в том, насколько быстро можно сделать то, что нужно — но я подумала, что корейский менталитет, хотя бы та его часть, которую я поняла за две недели, может мне в плане «демонстрации» помочь. Не особо сильно, но все же.

А обратила я внимание на две местных особенности: во-первых, у корейцев к детям было какое-то отношение, близкое к их обожествлению. То есть для детей они делали все, что могли (хотя, откровенно говоря, могли пока довольно немного), и часто взрослые буквально умирали с голоду, но дети все равно были относительно сытыми. То есть если с голоду и умирали, то только после родителей и вообще всех прочих взрослых в деревне. А вторая специфика корейского менталитета заключалась в том, что у них «начальник всегда был прав». И не то, чтобы они считали начальников в принципе безгрешными, но даже если начальник распоряжался заниматься какой-то очевидной фигней, никто ему не перечил и все шли заниматься фигней. Всегда, за исключением тех случаев, если такая фигня могла нанести ущерб детям.

Еще была заметна и одна особенность характеров подавляющего большинства северных корейцев (а у южных, с которыми приходилось общаться в «прошлой жизни», я такого не замечала): они искренне гордились достижениями своей страны, причем даже в тех случаях, когда сами они к этим достижениям вообще отношения не имели. Вот только «поддерживать» уровень этих достижений почему-то никто не старался: достигла страна чего-то — и отлично, значит достигла и больше там делать нечего — и поэтому даже очень полезные для страны заводы и фабрики как-то быстро деградировали. Правда, потом, при очередном «достижении» их снова приводили в порядок — но далеко не всегда. И единственными местами, где такого не наблюдалась (это я не сейчас узнала, а «гораздо позже»), была военная промышленность. То есть заводы и фабрики, на которых работали солдаты и офицеры — но тут снова решающую роль получала «особенность номер два».

И при всем при этом шансов в обозримое время обеспечить страну хотя бы грамотными начальниками на всех уровнях не было совсем. Во время и после войны специалисты в Северной Корее почти пропали: кто-то убежал на Юг, кого-то (гораздо больше) просто убили. А ведь их и до войны почти не было, при японцах начальниками только японцы назначались. Так что с кадрами у Ирсена был полный провал: до прошлого года даже из СССР возвращались с учебы «специалисты», которых туда отправляли в институты с бэкграундом начальной школы. И лишь в прошлом году в Корею из СССР вернулись первые инженеры и врачи, которые получили и нормальное школьное образование, и в институтах обучившиеся уже по-настоящему. Пятьдесят человек — но ни один из них управленцем не был…

Зато было несколько человек (трое, по-моему), прошедших полный курс в МЭИ, и я, согласившись «поуправлять проектом», одного из них «изъяла» в свою пользу. В конце-то концов, из инженера управленца сделать можно — а мне для начала работы именно инженер и требовался, причем как раз «энергетик». Правда, у парня был один существенный недостаток, и заключался он именно в том, что он был один — но с товарищем Кимом я сразу договорилась о том, что бесплатных пряников не бывает, и пригласила ему в помощь троих уже советских специалистов. Ну как пригласила: отправила приказ в Комитет на предмет откомандирования ко мне людей с требуемыми специальностями — а так как меня никто с должности не уволил, то приказ был немедленно исполнен.

Вот вернусь в Москву, и там кому-то очень больно настучу по тыкве: через день после моего приказа в Пхеньяне оказалась молодая семья из выпускников Энергетического в сопровождении одного преподавателя института, старичка предпенсионного возраста. Впрочем, по поводу возраста и пола в приказе ничего не было, а старичок, которого звали Германом Анатольевичем, сказал, что в Москве у народа спросили, кто желает в загранкомандировку съездить — и он сам вызвался. Чтобы, уточнил, «молодость вспомнить»: в войну (с Японией, в сорок пятом) он как раз в этих краях воевал…

А специалисты мне потребовались по очень простой причине: я чуть ли не с детских времен впитала истину о то, что «один киловатт-час — это килограмм хлеба», а в выбранном мною уезде с киловаттами было, как впрочем, и во всей Корее, крайне грустно. Зато, как и в двух третях Кореи, которые были заняты горами, было весело с «гидроресурсами»: речек, правда небольших, в горах было великое множество, а в корейском климате они почти никогда не пересыхали. И даже почти круглый год были полноводными (не считая тех кратких периодов, когда они вообще из берегов выходили). Так что четверо специалистов (один кореец и трое из Советского Союза) сразу же отправились на месте свершения будущих трудовых подвигов — то есть в уезд Яндок в сотне километров от Пхеньяна. Ничем не примечательный уезд, в нем и народу проживало около двадцати тысяч человек и почти все там были крестьянами, если не считать примерно двух сотен железнодорожников. Я этот уезд и выбрала потому, что через него проходила дорога «с побережья до побережья», а без транспорта мои идеи вообще смысл теряли — но, судя по карте, там мелких речушек протекало десятка три, так что можно было попробовать ими воспользоваться…

А я занялась составлением «плана по превращению уезда в процветающий и сытый». Основной посевной культурой там была кукуруза, и скорее всего именно поэтому в городке стояла «дровяная» электростанция, добывающая электричество из отходов кукурузного производства. Маленькая электростанция, потому что в уезде и изобилия кукурузы не было, все же в основном там горы территорию занимали. А местное население к кукурузным бодыльям прилично так добавляло лесного мусора, так что электростанция работала практически весь сезон — но для моих планов мощности ее было крайне недостаточно. Впрочем, ее я тоже в свой «план» включила, а еще при планировании постаралась учесть «вторую особенность корейского менталитета» и, по возможности, «привязать» ее к первой…

Все же в СССР про войну в Корее люди явно знали очень мало, а в этом уезде даже спустя почти пятнадцать лет после ее окончания ее последствия просто бросались в глаза. Например, в уезде практически не было стариков: большинство бывших в войну взрослыми тогда же и погибли. И теперь там жили те, кто в войну еще детьми был — но им жизни-то сохранили, а вот даже обучить по нормальному возможности у страны не было, и «взрослое трудоспособное население» было всего лишь грамотным, то есть все же умело читать и писать. Но не более того, зато вот работать с рассвета до заката они привыкли на самом деле с детства.

Одновременно с этим привыкли зимой вообще ничего не делать, а зима в горах начиналась с ноября, после того, как снег очень быстро покрывал всю землю. Так что повкалывать посланным туда «специалистам» пришлось очень быстро и напряженно, да и не только им. Я тоже в уезд на месяц почти что полностью переселилась, возвращаясь в выделенную нам «резиденцию» только на выходные. А чтобы Вася без меня не скучал особо, Ника «отдала его в первый класс школы». Они же в этой «школе» была и за директора, и за всех учителей вместе взятых, а кроме Васи там «учились» и дети корейского обслуживающего персонала. Три маленьких корейца пяти и шести лет от роду…

По опыту работы в Приозерном я уже четко поняла: в одном районе (а корейский уезд — это как раз полный аналог советского района) всё нужное произвести невозможно. И с товарищем Кимом этот вопрос тоже обговорила до того, как за работу принялась. Но поскольку именно «моя» работа заключалась скорее в том, чтобы обучить местных товарищей, со мной постоянно моталось по всем местам два десятка очень ответственных корейцев, которым еще «более очень» быстро находились новые занятия. Очень необычные, по крайней мере без детального объяснения поставленных перед ними задач они за них даже браться не желали — но после объяснения их уже подгонять не требовалось.

Например, на восточном побережье в небольшом поселке началось, причем «в режиме ошпаренной кошки», строительство небольшого опреснительного заводика, который должен был выдавать около тысячи кубометров пресной воды в час. Очень востребованный продукт, особенно если учесть, что всего в десятке километров в океан впадала одна из крупнейших рек этого самого побережья — но когда я товарищу объяснила, что пресная вода тут будет всего лишь отходом производства, а благодаря рекуперации тепла в вакуумных испарителях на получение тонны морской соли потребуется не четыре центнера антрацита, а меньше одного, то товарищ помчался лично помогать укладывать кирпичи строителям этого заводика. То есть, конечно, он до такой дури все же не опустился, но за строительством следил лично и ежедневно мне о ходе работ докладывал. А саму опреснительную установку уже делали в Комсомольске, и тамошние инженеры обещали, что отгружать оборудование начнут уже в феврале. У товарища Кима денег на нее, конечно же, не было — но у него и на все остальное, что я срочно заказала в СССР, их не было, потому я договорилась с ним о том, что поставки пойдут в кредит, а расплачиваться он будет позже, причем готовой продукцией. Но, понятное дело, не продуктами питания, ради получения которых все эти стройки и велись.

Много строек началось: кроме «соляного заводика», с которого ожидалось поступление примерно шестисот тонн соли в сутки, началось строительство завода уже содового, на котором эту соль должны были превратить в соду, затем завода уже стекольного, где из соды, песка, извести и всего прочего нужного, должны были как раз стекло и делать. Поначалу плохонькое: установка, работающая по флоат-процессу там планировалась не ранее шестьдесят восьмого года, однако я вовсе не для окон ровное стекло хотела быстро получить, а просто «прозрачное», которое можно было использовать в теплицах. Потому что даже «кукурузная» электростанция вполне могла обеспечить теплом теплицу площадью в полгектара…

Кстати, теплицу тоже сразу начали строить, прямо на окраине городка Яндок — вот только для нее и стекло, и стальные профили для каркаса, и трубы с отопительными радиаторами пока тоже из СССР везли. Но ведь эта теплица была всего лишь «демонстратором технологии», показывающим главным образом то, что для ее строительства необходимо, причем необходимо тут же, у себя в стране и делать, чтобы цена теплицы не казалась заоблачной. А я каждый вечер собирала незанятых на таких стройках будущих корейских «начальников» и подробно им рассказывала, как подобные проекты составлять и, главное, как следить за их реализацией. И в этом мне сильно помогала Оля — жена Николая, сейчас занимающегося составлением проектов малых ГЭС на многочисленных речках уезда: она как раз была специалистом в области вычислительной техники и развернула в Яндоке «компьютерный класс», в котором все машины были объединены в сеть. В локальную, но предполагалось, что большая часть машин впоследствии будет установлена по всем предприятиям уезда и оператор центральных машин получит возможность в реальном времени «видеть» всю картину уездной (и не только) экономики и управлять ей «в ручном режиме». Пока в ручном, и главной причиной этого было вовсе не отсутствие каких-нибудь систем искусственного интеллекта. Просто пока самих руководителей не хватало, и те, кто все же хоть как-то руководить мог, должны были именно руководить, но сразу сотнями и тысячами работников. Имея оперативную информацию это было сделать все же можно, хотя и довольно трудно, но немного погодя…

По моим прикидкам относительно годные руководители среднего звена здесь могут появиться года через четыре, в крайнем случае через пять лет — если их целенаправленно готовить все же. А чтобы товарищ Ким Ирсен принял решение заняться их подготовкой, требовалось очень быстро ему показать хоть какой-то результат. Хотя определенные сдвиги в этом направлении уже произошли. Сразу после того, как я с ним еще раз встретилась на совещании, посвященном очередным «важным вопросам», и в пылу… обсуждения высказала ему свое видение очередной проблемы:

— Мне кажется, что вы несколько недооцениваете роль денежного обращения при социализме. И запрет чанмаданов нисколько не улучшает продовольственную безопасность страны. Я понимаю, что в условиях, когда Корея не может достаточно качественно накормить свое население, определенные ограничения приходится вводить для того, чтобы избежать спекуляции. Но если позволить крестьянам свободную продажу излишков продуктов на сиджанах…

— У нас нет излишков продуктов, в этом-то все и дело!

— И долго не будет: крестьянину просто незачем работать больше. А если у него появится легальная возможность все же заработать, продавая продукты — а больше-то ему нечего продавать — то у него появится стимул больше выращивать. Выращивать в том числе и там, где сейчас вообще ничего не выращивается. Товарищ Сталин в своей последней работе «Экономические проблемы социализма» особенно подчеркивал важность именно денежного учета любого производства, и вы сами можете проверить: сейчас в СССР на рынках продается более восьмидесяти процентов того же картофеля, потребляемого горожанами. Причем основу этой торговли составляют крестьяне, продающие как раз избытки продукции, выращенной на приусадебных участках. Вас сильно удивит тот факт, что у мужика на огороде урожайность картошки втрое выше, чем на колхозных полях?

— Я думаю, что это не совсем верные сведения…

— Верные, у меня неверных сведений просто нет. И я уже этой весной собираюсь в уезде Яндок крестьянам предоставить техническую возможность получать на своих личных участках такие повышенные урожаи. Но тут фокус в том, что в колхозах это проделать невозможно: для этого нужно вложить очень много ручного труда. То есть пока невозможно, и мы в СССР все же планируем такой труд максимально механизировать, но быстро этого не проделать. И тем более это не получится сделать здесь, в Корее: для работы со всеми механизмами требуется дать крестьянину очень хорошее образование, обучить его работе с довольно непростой техникой — но у вас на это сейчас времени нет.

— Я не заметил в трудах товарища Сталина…

— А я — заметила. И именно поэтому…

— Спасибо, я понял. И, пожалуй, не буду возражать против открытия — в порядке эксперимента — сиджана в Сунчхоне.

Вообще-то я хотела ему сказать, что поэтому я и занимаю должность зампреда Совмина, но он, похоже, понял несколько иначе. Однако идею превратить нелегальные рынки «чанмаданы» в легальные «сиджаны» он не поддержал и согласился провести «эксперимент» исключительно из уважения к товарищу Сталину. Который — в чем Ким Ирсен был уверен абсолютно — «знал, кого выбирать»…

Ну да ничего, через год он и сам поймет, что для страны выгоднее рыночную торговлю не просто разрешить, но и поддерживать всячески: все же болваном, зацикленным на марксистских догмах, он точно не был. А в том, что «результат будет», я была совершенно уверена. И не потому что я была «самой умной», а потому что знала, как оно произошло в довольно далеком будущем. И про дикий голод девяносто девятого я знала, а еще я знала про случившуюся после него «картофельную революцию» — так что у меня еще до того, как я в Корею приехала, были вполне готовые планы. В «мировом масштабе» готовые, а на месте я всего лишь притирала эти планы к суровой реальности. Но мне было очень важно сделать КНДР сытой и довольной страной. Лично мне это было очень важно, а уж насколько важно это было для Советского Союза, и представить было трудно. Точнее, представить это было невозможно — но только если не знать нескольких и на первый взгляд незначительных деталей.

Незначительных в настоящее время, пока о них никто и не догадывался. Но мне-то и догадываться не нужно было, я о них просто знала. Например, знала о том, что в Северной Корее всяких редкоземельных металлов даже по довольно осторожным оценкам раз в пять больше, чем в Китае. И что именно в Северной Корее находится не менее шестидесяти процентов мировых запасов цезия — очень нужного для народного хозяйства металла. Правда, это народное хозяйство пока даже не догадывается, настолько нужного — точнее, об этом догадались очень немногие люди. Например, Владимир Николаевич Челомей…

Для того, чтобы разведывательные спутники УС-А с огромными солнечными батареями-«парусами» не падали на Землю, их постоянно «приподнимали» небольшие электрореактивные двигатели. Работающие как раз на цезии. В моем «прошлом будущем» такие движки делали на тяжелых инертных газах, то есть на криптоне или ксеноне, точно не помню. И атомы этих газов были заметно тяжелее атомов цезия, то есть каждый атом мог большую тягу обеспечить. Однако чтобы вытащить на орбиту килограмм газа, требовался здоровенный баллон высокого давления, а для килограмма цезия было достаточно небольшого пластикового контейнера. Но главное заключалось в том, что движок на цезии требовал для создания той же тяги электричества раз в двадцать меньше! То есть батареи его электричеством могли обеспечить, а вот для движка на ксеноне их было бы уже недостаточно.

На каждый спутник тратилось около килограмма ценного металла, причем ценного в прямом смысле слова: цезий сейчас стоил то ли чуть меньше, то ли чуть больше, чем золото. Но с точки зрение безопасности страны и такие затраты были приемлемыми. Фокус же в том, что если этот цезий в Корее добывать, то он окажется раз в сто более дешевым, и, что важнее, его не только на разведспутники хватит. Насчет добычи цезия мы с Ким Ирсеном уже договорились, то есть договорились «вложится поровну» и добытое тоже поровну делить. Причем советский вклад заключался в обеспечении горнодобывающего комбината всей нужной техникой и оборудованием, а вклад Кореи состоял в «предоставлении недр». И такой договор был выгоден обеим сторонам: в моей старости почти половину всего там добывали компании китайские, оставляющие корейцам то ли треть, то ли четверть добытого — но Кимам просто деваться было некуда после того, как Союз развалился и сотрудничество с СССР полностью прекратилось. А сейчас ситуация была иной, и лично у меня «дарить» китайцам огромные богатства Кореи ни малейшего желания не было. Так что эта «сделка» для меня была не только выгодной, но и лично приятной — а чтобы при любом раскладе Корея не попала под фактически колониальную зависимость от «западного соседа», мне было нужно, чтобы там население выросло хотя бы миллионов до тридцати, и чтобы это население себя могло гарантированно прокормить. Одеть, обуть, всем прочим нужным обеспечить — но чтобы это случилось, мало было в стране сельское хозяйство организовать, требовалось еще кое-что подправить. А конкретно — нужно было немного поменять некоторые догматы чучхе, и я точно знала, как именно.

То есть я знала, что на что нужно поменять, но вот как это проделать, ясности пока не было. С другой стороны, пока положения этого чучхе еще на стали именно догматами, а автор концепции был буквально «под руками». Так что я, вздохнув, приступила к подготовке материалов для Ирсена. И очень надеялась, что он это сможет воспринять спокойно…

Глава 11

В общении с Ким Ирсеном мне очень помогало то, что по одному пункту в части развития экономики взгляды у нас были одинаковыми, хотя и по совершенно разным причинам. Корейский руководитель считал, что весь транспорт нужно по возможности переводить на электричество, потому что с бензином и соляркой в стране дела идут отвратительно, я считала, что нужно всю экономику на электричество переводить потому что электричество «перевозить» к местам потребления в разы проще и дешевле, чем любую другую энергию. Но в том, что «нужно много электричества», мы были единодушны — и когда я начинала разговор с предложения откуда-то еще этого самого электричества добыть недорого, большая часть прочих моих идей им воспринималась положительно. Не всегда, конечно, но я ведь и на мозги капать давно уже научилась качественно…

В Яндоке под предлогом обеспечения энергией строящихся предприятий была довольно быстро построена еще одна электростанция, с корейскими угольными котлами и с советскими «малыми турбогенераторами», которые в Корею шли в рамках программы «совместного производства». И ее запустили перед самым Новым годом, после чего выстроенная там теплица получила все необходимое. То есть и тепло получила, и энергию для освещения — и тут энергия была, пожалуй, самым критическим ресурсом. Потому что теплицу-то выстроили довольно большую и высокую — не «хрустальный дворец», конечно, но на этажерках ящики с землей в ней получилось поставить в три этажа. И если «верхний этаж» освещался и солнышком в дневное время, и натриевыми лампами вообще круглосуточно, то с «нижними» было в плане света похуже. Поэтому на «втором этаже» была посажена редиска, которая «растение короткого дня», точнее дайкон, а освещались эти «грядки» специально подобранными диодными лампами.

Дайкон, который в Корее был давно известен под названием «му», выращивался в довольно маленьких количествах — потому что для получения действительно приличных корневищ ему требовалась плодородная земля, а с ней в Корее было… ну, в целом, никак. Зато в частности — то есть в больших деревянных ящиках, размещенных на этажерках — почва была вообще «повышенной питательности», ее специально для этого изготовили из всякой «органики», и я была уверена, что за два месяца там вырастет очень неплохой урожай. И на «третьем», нижнем этаже ящики были пластиковыми, набитыми опилками (точнее, размоченными пеллетами), которые я специально заказала в Союзе. Мне, конечно, кажется, что получив заказ на вагон пеллет из осины и березы, советские товарищи подумали, что у меня что-то с головой не в порядке — но в свое время в родном городке у меня была устроена небольшая «ферма» по выращиванию шиитаке и я довольно неплохо знала, что этим грибам подходит из отечественных опилок. А пеллеты заказывала просто потому, что их в вагон помешается почти вдвое больше, чем опилок в исходном виде, к тому же при изготовлении пеллет древесина нагревается до температуры выше ста двадцати градусов и при этом частично стерилизуется. Конечно, «размачивали» пеллеты все же в автоклавах, чтобы окончательно «все вредное в опилках уничтожилось», но в данном случае «запас карман не тянет». А нанятые корейские «специалисты-грибники», хотя и отнеслись к предлагаемой «технологии» с опаской, все же особо спорить с моими идеями не стали: см. п. 2 «корейского менталитета». А я, чтобы показать народу, что выращивание грибов — дело стоящее, и тут немного «слукавила»: в опилки были закопаны уже «почти готовые» бревнышки с мицелием. Так-то на опилках этот мицелий не меньше полугода развивается, пока урожай не попрет — а из готовых бревен первые грибы уже через месяц после «посадки» вырастут — и расти они в этой теплице будут минимум года три, а то и пять, причем не два раза в год урожай давать, а вообще непрерывно.

Эти грибы в Корее тоже выращивались, но тоже в довольно небольших количествах — потому что на хвойных деревьях они почти не растут, а корейские леса в основном из разных сосен состояли. Но если, точнее когда здесь будут созданы огромные польдеры, то никто же не запрещает вдоль дорог там осину выращивать! А вот в горах ее сажать — дело малоперспективное, с такими почвенными условиями тут ничего, кроме сосен, и расти толком не может. То есть при нужде (и при отдельном старании) и в горах можно плантации осины обустроить, но сначала требуется необходимость в этой осине народу показать. И именно народу, товарища Кима подобной ерундой грузить вовсе не обязательно, потому что товарищ Ким решает стратегические вопросы…

На «верхнем этаже» в теплице были посажены помидоры, то есть овощ, большой популярностью в Корее не пользующийся. Однако я не сомневалась, что когда пойдет урожай, он гнить не останется наверняка: люди в Корее с удовольствием если все съедобное, даже то, что русский человек вообще бы в рот не взял. Впрочем, это вообще дело наживное: когда-то и омары считались едой вконец опустившейся бедноты…

Так вот, помидоры. Их вообще в землю не сажали, а сажали в большие тюки из соломы. Из рисовой соломы, которая была настолько мягкой и нежной, что даже на изготовление пеллет не годилась. А вот если эту солому спрессовать в тюк, то на таком тюке помидоры, оказывается, очень даже неплохо растут. Конечно, их нужно еще подливать правильно, опять же следить за тем, чтобы жрущие соломы микробы всякие хорошо себя чувствовали…

Чтобы все задуманное в этой теплице все же росло и процветало на радость людям, вся она была утыкана датчиками, которые отслеживали температуру, влажность, состав атмосферы в каждой секции (то есть отдельно для грибов, прикрытых со всех сторон полиэтиленовыми ширмами, и для зеленых растений), и при отклонениях от требуемых параметров водички подливали, подогрев включали или охлаждение (на лето предусматривалась и работа кондиционеров, которые, правда, пока не завезли) — в общем, она представляла собой концентрированное выражение «высоких технологий». И чтобы за этой теплицей правильно следить, был вытащен из Пхеньянского университета подходящий студент-выпускник, которому управление таким комплексом было оформлено как дипломный проект. А пока там безвылазно сидела Оля, время от времени звонившая мне с жалобами на то, что у нее что-то там не получается… Впрочем, особых провалов у нее я не замечала, просто девушка оказалась воинствующей перфекционисткой…

А я тем временем занялась автозаводом в Токчхоне. Вообще-то СССР корейцам выстроил завод, который (работая по советскому графику) мог производить двадцать тысяч грузовиков в год, а если на нем работать будут по корейскому (здесь восьмичасовой рабочий день лишь декларировался пока, причем даже не особо навязчиво), то мог и двадцать пять тысяч изготовить. Мог, но не делал: по куче причин в год на нем выпускалось от семи до девяти тысяч машин. Одной их причин были постоянные перебои с электричеством, но главной, по моему мнению, было то, что там все работали «неправильно». Включая инженеров, которые сумели серьезно так автомобиль «улучшить».

Так как в Корее своего производства алюминия не было, инженеры с завода «Сынри» вернулись к чугунной головке блока цилиндров. Именно вернулись: понимая, что их знаний недостаточно, они обратились к нижегородцам и получили еще «довоенную» документацию на мотор, целиком из чугуна сделанный. При этом мотор заметно «убавил обороты» и «полегчал» на десяток сил в мощности, что было в принципе не критично. Тем более некритично, что в «исходном» варианте мотор прекрасно работал и на шестьдесят шестом бензине. А критично стало то, что местные «инженеры» с пятью классами образования существенно «облегчили» автомобиль, причем «облегчили» в основном подвеску, поставив более слабые рессоры. К этому добавилось отвратительное качество сборки, ведь рабочие-то в основном из простых крестьян на завод набирались, не было других…

Интересно, что для выпускаемой на заводе легковушки (копии «Победы»), местные специалисты свой талант не приложили и машины делались практически такие же, как и в СССР в свое время. Но их и выпускалось-то меньше, чем по тысяче в год, так что меня они не заинтересовали. А грузовики — заинтересовали, в том числе и потому, что я их рассматривала как «экспортный товар», который те же китайцы наверняка с руками оторвут. Поставляя взамен много всякого интересного — но это если завод нормально работать начнет.

Конечно, я не побежала на завод с криком «вы все дураки, а я одна умная и сейчас вам расскажу, как правильно все делать»: такой подход вообще никогда не работает. Но в Токчхон прибыл новый станочный комплекс для изготовления моторов (который, как я узнала, корейцы даже и не просили, это наши, в соответствии с положениями лицензии, решили и у «партнера» производственную линию обновить. А так как комплекс был довольно дорогой (а в соответствии с условиями той же лицензии Корея за него должна была заплатить независимо от того, будут они его использовать или нет), я приехала как бы «помочь разобраться, как линию на заводе поэффективнее задействовать. И насчет 'отсутствия в стране собственно алюминия» тут же вопрос и закрыла, сообщив, что алюминий из головок цилиндров никуда не денется, он навсегда в Корее останется, так что закупки его, тем более по «дружеской» цене, будут только выгодными — а новый комплекс позволит моторов делать уже по полста тысяч в год. Очень нужных моторов, вон, у западного соседа их острая нехватка. Следующим шагом стало информирование заводчан о том, что за моторы китайцы готовы платить, но за комплектный грузовик-то они заплатят гораздо больше, причем — поскольку у них с деньгами туго, платить они будут продуктами и тканями, столь нужными корейским детишкам. Ну а после «воспитательной работы» я занялась оптимизацией работы уже производственной. С упором на то, что «один хороший рабочий с передовой техникой легко заменит полдюжины неумелых новичков», которые — пока передовая техника на завод еще не поступила — прекрасно поработают помощниками этого самого хорошего профессионала. Для чего нужно было пересмотреть в том числе и нормы оплаты труда, причем так, чтобы молодой рабочий в зарплате не потерял и даже немного приобрел, а вот мастер-профи получать сможет уже в разы больше. Честно говоря, мне пришлось очень долго убеждать руководство завода в том, что при общем увеличении расходов на зарплату стоимость готового автомобиля сильно сократится. Ну да, руководители-то были из «верных соратников товарища Кима», которые в школе просто поучиться не успели…

Я по заводу первое время ходила только в сопровождении Магай Хён и не могла понять, то ли она переводит мои слова плохо, то ли я слишком уж заумные для среднего корейца вещи произношу, однако взаимопонимание возникало с огромным трудом. Но переводчицы куда как лучше меня знали собственный менталитет — и через две недели к Хён присоединилась и Ри Минчжон, после чего заводчане начали меня понимать буквально с полуслова. Просто потому, что одно дела, когда слова русской советницы переводит «обычная девушка из МИДа», и совершенно другое, когда их доносит капитан Госбезопасности. Разница — просто невероятная, и первый мотор с алюминиевой головкой на заводе был изготовлен уже через две недели. Комплекс станков с ЧПУ еще только готовился к установке, на завод даже советские специалисты, которые его должны были ставить, не приехали — а мотор уже возник. Ну да, всю оснастку для его изготовления еще в пятидесятом на завод-то привезли, и ее где-то на складах бережно всю сохранили. А где на заводе взяли алюминий… впрочем, для «Побед»-то у них запас наверняка имелся, а в СССР его можно приобрести вообще сколько угодно. Ну а мне на будущее точно в список важных особенностей менталитета нужно добавить, что офицеры госбезопасности тут считаются непревзойденными педагогами, способными кому угодно что угодно объяснить…

Еще на заводе начали, оказывается, делать и корейские копии КрАЗа, которые тоже получались весьма средненькими по качеству, да и план по их выпуску не выполнялся просто катастрофически, так что мне пришлось тут впрячься по полной. Прошлась по всем цепочкам производства, внимательно обсудила с мастерами причины постоянно возникающих сбоев в работе. И практически случайно выяснила, что одной из причин как плохого качества сборки, так и существенных задержек было то, что «в целях экономии» простейший инструмент вроде отверток и гаечных ключей тут использовался «максимально эффективно»: одним и тем же ключом привинчивали, допустим, гайки на моторе и колеса на сборочной линии. Не одинаковым ключом, а тем же самым, который постоянно таскали с места на место. Ага, зато ключ «эффективно использовался» полную смену без простоев — а то, что простаивали рабочие, было куда как менее важно: рабочих-то много, а ключ — вообще один!

Если уж начистоту, то ни инженеры, ни рабочие завода «Сынри» идиотами не были. Но за утрату инструмента их, причем с снизу до самого верха, наказывали, в том числе и материально — так что если какой-то инструмент ломался (а инструменты ломались постоянно, у них судьба такая), об утрате «наверх» не докладывалось, и для того, чтобы работу все же можно было выполнить, использовались «горизонтальные связи» между начальниками участков и простыми рабочими. Я, конечно, издать постановление о прекращении такого безобразия права не имела, все же моя роль тут была лишь «полезные навыки распространять», но вот у той же Ри Минчжон свои рычаги имелись — и приказ по заводу о том, что о поломке любого инструмента нужно немедленно докладывать по инстанциям вплоть до директора завода, появился через день после того, как я этот момент выявила. Ну а с моей стороны на завод поступил новый и очень нужный «инструмент»: полный заводской комплект вычислительных машин, необходимый для того, чтобы информация с любого участка оказывалась на экране директора или главного инженера сразу после наступления какого-либо события. То есть я такой комплект просто заказала, а по приказу товарища Ким Ирсена двенадцать прошлогодних выпускников Пхеньянского университета сели на самолет и отправились в Москву. В институт к Сереже отправились, для того, чтобы систему контроля документооборота перевести на корейский язык. Работы им сделать предстояло очень много, ведь нужно было не просто «перевести слова на корейский», но и разработать новые знакогенераторы (не ахти какая сложная, но все же работа), а так же разработать новую раскладку клавиатуры под корейский алфавит (в котором я насчитала «букв» даже больше сорока штук, причем не была уверена, что посчитала их все), а так же придумать и воплотить новые кодовые таблицы: «переводить» языки программирования я даже и не предполагала. Так что я, поделав отправляющимся парням удачи и подумав, что Сережа меня наверняка захочет при возвращении за новое задание слегка так поколотить, продолжила «окучивать» товарища Ким Ирсена на предмет внесения некоторых «изменений и дополнений» в чучхе. И прежде всего, в принцип «опоры на собственные силы», чему внезапно мне сильно помогло изменение в производстве мотора для грузовика. Потому что товарищ Ким точно знал, что «отечественного алюминия» в Корее нет и в обозримом будущем не предвидится:

— Вы знаете, товарищ Сталин неоднократно говорил, и даже писал в своих работах, что пролетариат, строящий социализм, не просто может, но и должен пользоваться зарубежным опытом, даже опытом капиталистов. Технологическим опытом, мы просто должны технологию эту использовать не для обогащения отдельных капиталистов, а для блага всего народа. И это, я считаю, совершенно правильно…

— Совершенно справедливо, и мы очень благодарны Советскому Союзу за помощь в том числе и в освоении капиталистических технологий.

— Я рада, что мы в этом имеем одинаковое мнение. Но тут есть одна мелочь, которую вы, мне кажется, просто не учитываете в полной мере. Взять тот же алюминий…

— У нас, к сожалению, нет своих месторождений нужных руд…

— А я про другое хочу сказать. В СССР алюминий производился еще с довоенных времен, но он был довольно дорог, даже несмотря на то, что своих месторождений сырья для его производства у нас довольно много. Но проблема с его производством заключается в том, что производить его мало очень дорого, а для дешевого его производства требуются огромные заводы и, что тоже немаловажно, огромные электрические мощности. В СССР алюминий стал доступен лишь после того, как заработала Братская ГЭС, а в Корее вообще нет рек, хотя бы немного сравнимых с Ангарой или Енисеем.

— То есть вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что здесь его производить просто смысла нет. И вместо того, чтобы делать у себя собственный и очень дорогой алюминий, Корея может производить много чего другого. Поставляя это другое хотя бы к нам в СССР и получая взамен алюминий дешевый.

— Но если мы будем зависеть от внешних поставок, а они прекратятся…

— Вы верно заметили, что внешние поставки могут и прекратиться, хотя я пока не могу представить ни одной причины, по которой СССР бы отказался от такого взаимовыгодного, что я особо подчеркиваю, обмена. Но мир — он большой, и если что-то произойдет с Советским Союзом, вы всегда сможете приобрести алюминий в другом месте. А Советский Союз, между прочим, сейчас старается сделать так, чтобы таки мест в мире стало больше, но это неважно. Имея другие очень востребованные — и, отмечу, не очень дешевые — виды сырья и продукции, вы уже в ближайшее время сможете, если захотите, создать у себя стратегические запасы того же алюминия, собрав на складах хоть миллион тонн металла: он же не портится, его не требуется хранить в каких-нибудь холодильниках, тратя энергию на поддержание его годности. Сложили его в сарай — и он будет там спокойно лежать, ожидая времен, когда он вдруг потребуется. Или не потребуется, и тогда его можно будет просто продать куда-нибудь за границу. Я хочу сказать, что пока еще ни одна страна в мире не в состоянии производить самостоятельно всё, что требуется для комфортной жизни всех ее граждан, но преимуществом социалистической системы, как неоднократно подчеркивал товарищ Сталин, является то, что дружеские страны, строящие социализм, могут оказывать друг другу огромную помощь и поставлять друзьям то, что эти друзья по разным причинам не могут произвести сами. Поставлять по реальным ценам, без капиталистических накруток — но при этом все же ожидая и ответных поставок.

— Ну и что мы вам можем поставить? Вы же даже в уезде Яндок все, что было нужно для обустройства тамошнего хозяйства, привезли из СССР! Вообще все!

— Это верно, но теперь, точнее, уже на следующий год Корея и сама сможет выстроить практически такие же сельскохозяйственные комплексы, пользуясь своими ресурсами. За исключением вычислительной техники и датчиков, да и то лишь потому, что заводы по их производству строятся очень долго. А если сейчас Корея сосредоточится на увеличении производства того, что будет гарантированно пользоваться спросом в других социалистических странах и не тратить средства на постройку заводов по выпуску того, что за границей покупать много дешевле, то результат — а под результатом я понимаю достижение собственной продуктовой достаточности — получится гораздо быстрее. Простой пример: поляки вам выстроили завод по производству электровозов…

— И теперь Корейская Народно-демократическая Республика сама обеспечивает свои железные дороги локомотивами!

— Замечательно. Но вместо локомотивного завода вы могли бы построить большую верфь, которая выпускала бы большие рыболовецкие суда, уже способные обеспечить половину страну рыбой. Но вы производите локомотивы, которые получаются почти втрое дороже тех же чешских. А если вы сейчас прекратите производство электровозов и на этом, уже готовом заводе будете делать не моторы, а электрические генераторы… Вот, у меня три специалиста, один из которых специалист корейский, проделавший две трети работы, составили планы строительства небольших ГЭС, причем планы только по постройке их в одном уезде Яндок. Получилось, что там на одной только реке можно будет поставить больше десятка таких станций общей мощностью под двадцать мегаватт, а рек таких в уезде уже десятка полтора. Но строить они будут только на одной реке: для этих ГЭС генераторы с турбинами будут сделаны в СССР, на Урале. Потому что в Корее таких никто не делает, хотя по моим предварительным расчетам электровозный завод мог бы обеспечить производство оборудования для таких электростанций на общую мощность свыше пятидесяти мегаватт ежегодно, и я думаю, что для завода даже сотня мегаватт в год пределом бы не стала.

— Но нам нужны электровозы…

— А электровозам нужно электричество. Вот, вы же человек грамотный, вам, думаю, просто неграмотные корейские специалисты такого расчета не приносили, просто потому не приносили, что их этому учить было некому. Я, собственно, и приехала, чтобы знания им передавать… вот, смотрите: чтобы получить сотню мегаватт на новых малых ГЭС, потребуется — если закупать оборудование, вот столько денег, а это примерно в полтора раза больше, чем потребуется на закупку двадцати локомотивов, то есть столько же, сколько сейчас завод технически может произвести, у чехов — а они за локомотивы просят довольно дорого. Если покупать те же локомотивы в СССР, то они обойдутся еще на четверть дешевле…

— И на какой срок вы предлагаете приостановить производство локомотивов у нас? На год, на два? На пятилетку?

— Это вы уж сами решайте. У меня есть подсчеты… только не здесь, но если вам потребуется, я смогу их к лету прислать, так согласно им здесь, в КНДР гидропотенциал малых рек составляет примерно восемь гигаватт. Восемь тысяч мегаватт, и если строить по сотне мегаватт в год, то строительство закончит разве что ваш внук. Но мне кажется, что строить надо, ведь лишнего электричества не бывает. А собственная энергетика… с такими мощностями вы при необходимости и из простой глины сможете алюминий делать.

— У вас есть расчеты по всем вашим предложениям?

— Детальных пока нет, готовы только планы по уезду Яндок. Но там и без меня уже все сделают, а вам я смогу общие планы как раз к лету и подготовить.

В целом, «хорошо поговорили», но Ким Ирсен начал склоняться к тому, что международная кооперация имеет большой смысл, особенно для небольшой страны. И мы даже договорились продолжить общение в мае, однако утром двадцать седьмого апреля меня разбудила Хён:

— Товарищ Федорова, вас срочно вызывают в Москву. В аэропорту вас уже ждет Ту-114…

Глава 12

Ну да, конечно, будут за мной сто четырнадцатый присылать! В аэропорту меня ждал Ту-116 с номером 76462 (то есть «булганинский», на котором сам Николай Александрович ни разу не летал). Но это бы плевать. Однако командир самолета сказал, что шестьдесят третий (то есть «пономаренковский») меня «на всякий случай» ждет уже в Хабаровске и вообще оттуда до Москвы будет нас сопровождать. Это меня уже совсем сильно напрягло, но после первого сообщения летчик пояснил, зачем меня вообще так срочно в Москву выдернули, и я решила, что можно не психовать: все плохое уже закончилось и меня лично это «плохое» вообще не задело, а принимать какие-то решения по результатам расследования нужно в спокойном состоянии. В очень спокойном, а еще и тех же Патоличева с Пономаренко успокаивать скорее всего придется: сам факт того, что за мной были посланы эти два самолета, говорил о том, что они точно там изрядно психуют, ведь рейсовый Ту-104 из Хабаровска в Пхеньян летал дважды в неделю, а Ил-18 из Владика — вообще ежедневно и на чем мне добраться до Москвы (хотя бы и на несколько часов позже) имелось. Однако в состоянии паники думается как-то… непоследовательно.

А случилось то, что и должно было случиться: землетрясение снесло центр Ташкента. Сама я этого землетрясения по вполне объективным причинам не помнила (ну не было еще меня на свете), однако о последствиях слышала немало, причем большей частью выраженного в матерной форме. В очень матерной, похоже, что в «прежней жизни» руководство страны свои решения, с этим землетрясением связанные, тоже в состоянии паники и принимали. Причем паники, которую они пытались заглушить приемом огромного количества крепких алкогольных напитков — потому что подобные решения разумный человек может принять только в состоянии глубокой похмелюги…

Я же, после того как Хён меня разбудила и сообщила о вызове в Москву, в процессе быстрых сборов вызвала Ри Минчжон и попросила её передать товарищу Ким Ирсену папку с документами, которую я почти подготовила для предстоящей «подробной беседы» с ним о перспективах корейской экономики. Там, конечно, некоторые пункты были пока еще тезисно расписаны, без большей части необходимых деталей, но товарищ Ким сам уже не мальчик и все эти «детали» он и сам сможет за пару дней при желании собрать, ведь все они касались нынешнего экономического положения, а в «тезисах» все же указывалось, где их нужно уточнить и на что конкретно обратить внимание. Так что, надеюсь, до моего возвращения он успеет и прочитать всё, и с деталями ознакомиться, и принять какое-то решение, которое мы с ним и обсуждать будем.

Или не будем: на аэродроме, узнав о причинах вызова, я что-то засомневалась в том, что скоро в Корею вернусь. Но не очень-то и хотелось… хотя я все же подозревала, что в глубине души все же мечтала о «правильном» завершении моей командировки. Однако сейчас передо мной возникала новая задача, и я, усевшись в кресло самолета, стала вспоминать все, что я знала о Ташкенте и произошедшем землетрясении…

Товарищ Ким Ирсен очень много работал. Потому что ему приходилось управлять всей страной, как постоянно повторяла эта русская советница, «в ручном режиме». Просто потому, что некому было ему в этой работе помогать, не на кого было переложить какую-то часть этой работы. Пока не на кого, но, похоже, благодаря этой женщине очень скоро такие помощники все же появятся. Конечно, придется их и самому серьезно учить, но теперь стало понятно, как и чему. А если по-настоящему научить всему старшего сына, то уже скоро он сможет серьезно помогать отцу в этой непростой работе.

А в то, что предложенная русской советницей система подготовки кадров и организации предприятий (главным образом в части управления ими) действительно работает, он убедился еще в начале марта, когда из выстроенного в небольшом уезде сельскохозяйственного комплекса ежедневно начало поступать по семь с лишним центнеров помидоров. То есть всего лишь две недели спустя после сбора первого небольшого урожая, и поставки не прекращались ни на день. А когда из этой же теплицы на рынок за три дня привезли выращенные зимой в горах семнадцать тонн свежайших плодов му, а эта Светлана Владимировна пообещала, что такой урожай будет поступать с комплекса по шесть-семь раз в год, он мало того, что полностью ей поверил, но и разобрался, каким образом она добилась того, что силами двух десятков крестьян с площади в четверть гектара может получиться прокормить сотни человек. Регулярные поставки с комплекса грибов он даже считать не стал — а посчитал, сколько на этом комплексе крестьяне за год смогут получить очень хорошей свинины, и с огромным интересом побеседовал с назначенным товарищем Федоровой начальником этого комплекса. Который всего лишь закончил в прошлом году математический факультет университета имени товарища Ким Ирсена, но после пары месяцев работы под руководством советской заместительницы Совета министров сам был почти готов для аналогичной должности в Корее. В качестве помощника заместителя корейского Совмина, или в качестве неплохого советника самого товарища Ким Ирсена по сельскому хозяйству. Не по всему сельскому хозяйству, а по выращиванию овощей… в горных уездах — но ведь он, даже не имея глубоких знаний в области выращивания помидоров, грибов и му, обеспечивал урожаи, которые еще полгода назад никому в стране и не снились! Пожалуй, нужно будет его ближе к осени назначить ответственным за обустройство таких же комплексов по всей… по всей провинции Южный Пхёнан: пусть себя покажет, еще опыта поднаберется…

И надо будет все же всерьез заняться автозаводом в Токчхоне: товарищ Ким еще раз внимательно перечитал абзац в доставленном ему документе, составленном товарищем Федоровой специально для него:

«Подсчеты, проведенные товарищем Струмилиным по указанию Иосифа Виссарионовича Сталина, дополнительно подтверждают, что автозавод, выпускающий менее тридцати тысяч автомобилей в год, безусловно будет нерентабельным и планово-убыточным».

А товарищ Сталин этого товарища Струмилина очень уважал, хотя и не одного его. Однако по многочисленным слухам, после единственной матерной перебранки со Сталиным товарищ Кржижановский покинул состав правительства и Сталин с ним вообще разговаривать перестал, а Струмилин так и продолжал чуть ли не на каждом заседании матерно с Иосифом Виссарионовичем переругиваться…

И Ирсен вдруг подумал: а с этой, тогда еще почти девочкой, товарищ Сталин тоже матерно ругался? Хотя навряд ли, в России использовать матерщину вообще в присутствии женщин и детей считается последним делом. А вот относительно завода что она написала? Организовать в колхозах уезда несколько небольших заводов, которые за зимнее время изготовят запасы дефицитных частей? Заводы-то выстроить несложно, тем более что там половину станков она предлагает из СССР поставить, причем с оплатой выпущенными позже автомобилями, но вот обеспечить эти заводики электричеством…

Товарищ Ким снова взял карту, на которой были указаны примерные места, где в четырех граничащих с городом уездах можно было построить небольшие ГЭС. Небольшие, но общей мощностью около трех сотен мегаватт… пожалуй, она права: электровозы можно в СССР купить. Или даже в Чехословакии, если советские заводы не успеют выполнить корейские заказы. Или вообще во Франции: там очень неплохие локомотивы делались. Но сначала все же нужно будет постараться купить их в СССР, и тогда уже через три года и в Токчхоне проблем с электричеством не останется. И не в одном лишь Токчхоне, — Ким Ирсен посмотрел на стоящую на столе тарелку с тушеными грибами, и закончил свою мысль: — и не только с электричеством.

Откровенно говоря, я сильно недоумевала по поводу такого срочного вызова в Москву: ну, случилось землетрясение, ну, даже сильное случилось — но панику-то зачем поднимать? Ясно же, что сама я не помчусь в Ташкент завалы разгребать, для этого есть другие люди, обеспеченные и нужной техникой, и какими-то навыками. А про это землетрясение я вообще очень немного вспомнила, разве что про его последствия для страны кое-что знала — но о том, что я знала, в руководстве страны никто и не догадывался, а просто «для кучи» меня вызывать… разве что Николай Семенович решил лично в разгребании завалов поучаствовать и меня вызвали, чтобы временно его в Москве заместить?

Однако уже при подлете к Иркутску кое-что прояснилось. Вероятно, я действительно вспомнила маловато, или «в этой истории» что-то поменялось, но я узнала, что при землетрясении вроде бы погибло почти все руководство города, а всего количество погибших по самым предварительным оценкам превысило сотню человек. И, похоже, сильно превысило.

Эти два самолета Ту-116 (то есть Ту-95, в которых вместо бомбоотсека были установлены салоны для пассажиров) кроме всех прочих «удобств» были снабжены и «радиотелетайпами». То есть простыми телетайпами, но соединенными с сетью не проводами, а радиоканалом, по которому информация шла в зашифрованном виде. И в крупных городах по всей стране были уже установлены и специальные радиостанции, позволяющие передавать на борт любую информацию без риска, что ее кто-то перехватит. Несимметричное шифрование — штука в таких случаях очень полезная, а вычислительные машины уже стали достаточно небольшими, чтобы их можно было использовать на самолетах. Но в любом случае телетайп — это канал связи довольно медленный, через него много информации не передашь — так что на аэродром в Щелково я прилетела, в детали ситуации все еще не вникнув. И тут же помчалась «вникать»…

Полет из Пхеньяна в Москву чем еще хорош: вылетаешь в девять утра — и прилетаешь в Москву еще до полудня. А вот чем он плох, так это тем, что вылетела-то я в девять, восемь часов летела — и прилетела опять утром, а организм явно намекает, что уже обед давно прошел и пора бы начинать об ужине думать. То есть когда я приехала, наконец, к Николаю Семеновичу, мои внутренние часы сообщили, что уже почти восемь вечера, пора ужинать и спать готовиться — но нужно было работать. Или, по крайней мере, постараться разобраться, по какому поводу кипеж поднят.

И оказалось, что паника поднялась из-за того, что там, в Ташкенте, мало того, что весь центр города в развалины превратился, так еще рухнула половина домов в «правительственном квартале». То есть в квартале, где для руководства города и республики были выстроены жилые дома — и именно там погибло больше девяносто процентов жертв землетрясения. Всего в трех рухнувших зданиях, а в соседних домах даже стекла мало где полопались. Поэтому первой мыслью руководства была та, что кто-то под шумок устроил грандиозную диверсию, и мне было непонятно, почему никто не подумал о том, что «подшумок» такой в принципе предсказать невозможно и поэтому мысль такая является всего лишь частным случаем паранойи.

По счастью, параноиков у нас в стране было немного, и Николай Семенович к ним уж точно не относился — а меня руководство решило вызвать именно на предмет «отправить разгребать завалы», и хорошо еще, что не лично с лопатой по развалинам бегать. А вот организовать спасательные, а затем и восстановительные работы — он с Пантелеймоном Кондратьевичем решил, что лучше меня с этим точно никто не справится:

— Светик, там сейчас такой бардак творится, а у тебя все же большой опыт по превращению бардака в порядок, так что ты уж постарайся.

— Ага, щяз все брошу и побегу стараться!

— А мы тебе чем скажешь, поможем!

— Разве что так… мне потребуется полк войск КГБ как минимум.

— А почему именно КГБ? Мы тебе лучше саперную дивизию выделим, от них толка куда как больше будет.

— Это чтобы завалы разгребать? В Ташкенте сейчас разгребальщиков и на месте с избытком хватит, а вот разобраться с теми, кто позволил центр Ташкента застроить, будет необходимо. Я подозреваю, что далеко не все они под развалинами погибли…

— Что значит «позволил центр застроить»?

— А вы что, не знали? То есть откуда бы… До революции в центре Ташкента домов не было, вообще не было. Сараи разные стояли, базары там устраивались, а вот дома там строить запрещалось. Причем и местными муллами запрещалось…

— А мы с религиозными предрассудками…

— … и русскими руководителями запрещалось. Потому что там, в центре, землетрясения происходили по паре раз за столетие, и местные люд, который все замечает и все помнит, обратил внимание, что когда в центре сильно трясет, по окраинам в домах разве что глиняная обмазка дувала местами отлетает. То есть о том, что центр Ташкента — особо сейсмоопасная зона, народ уже сотни лет как знал — и меры предосторожности предпринимал. А потом… мне вот буквально интересно стало, когда это весь центр самостроем-то заставили? И кто вообще там что-то строить разрешил?

— На это и я тебе отвечу: там в основном в войну понастроили жилья, в Ташкент-то столько людей эвакуировали, надо же их было куда-то селить.

— Понятно, бойцы невидимого ташкентского фронта…

— Туда оборонные заводы вывозили! И люди там работали героически! Так что твои…

— Готова поспорить, что среди работников авиазавода пострадавших нет: им-то жилье рядом с заводом и строили. Но развивать тему не стану, сейчас важнее решить, что делать. Насколько я поняла, там тысяч триста без крыши над готовой остались?

— Почти четыреста…

— Ладно, все же домой заеду, хоть детей поцелую и мужа: я же к вам прямо с аэродрома… Завтра в Ташкент вылечу, но не с утра, все же сначала команду свою соберу. Думаю, что уже знаю, где там копать придется.

— А в Ташкенте и аэропорт…

— Полечу на своих самолетах, и полечу на заводской аэродром. Но именно полечу: пешком я туда просто не дойду…

В Ташкент я с командой специалистов из КПТ вылетела все же через день, в пятницу: быстрее просто людей собрать не получилось. А к работе там удалось приступить лишь в субботу, все же самолеты «Местных авиалиний» летают не очень быстро. Зато могут сесть хоть на проселочную дорогу, и эти самолеты оказались первыми, прилетевшими в город после землетрясения. Так что парни — почти все были специалистами из стройуправления Комитета — утром в субботу пошли смотреть, что же на самом деле там случилось, а уже вечером я получила предварительную информацию. Ее, конечно, еще и перепроверить следовало, но я была уверена, что информация эта будет и окончательной, уж больно то, что мне ребята рассказали, было мне знакомо. И не по Ташкенту знакомо, а совсем по другому поводу.

В целом картина оказалась не настолько катастрофичной, как ее мне описывали в Москве. Да, центр города был почти полностью разрушен — там рухнули вообще все дома, кроме десятка многоэтажек «правительственного квартала», но это были глинобитные домишки и в них погибло от силы десяток человек, а еще около четырех сотен человек получили ранения и увечья разной (в основном легкой) степени тяжести. А вот как раз в правительственном квартале «случилось странное»: там три здания просто рухнули, погребя под развалинами всех в домах проживавших, а еще девять точно таких же домов землетрясения как будто и не заметили. То есть все же заметили: а одном из домов в квартире на пятом, верхнем этаже просто целиком на улицу выпала наружная стенка, но и там никто из людей не пострадал. Но меня заинтересовал тот факт, что рухнувшие дома считались «самыми престижными» — и еще до обеда я выяснила, что они — отделанные, в отличие от соседей розовым армянским туфом — и строились армянским стройтрестом. Ташкент-то быстро превращался в индустриальный центр республики, местные власти старались на стройки привлекать специалистов со всего Союза — вот и допривлекались…

Мне почти все стало ясно, как только я узнала о том, что эти три здания строил, и ясно стало потому, что мне в свое время дядя Юра, родной городок превращавший в нормальный уютный город, много интересного рассказал. И показал одну памятную фотографию из Спитака, где он принимал участие в комиссии по расследованию причин того, что почти все дома в городе мгновенно развалились. На фотографии стояла среди развалин половинка дома, именно половинка, вроде как левая, а правая превратилась в груду кирпича. И он мне по поводу этого домика рассказал интересную историю: устоявшую половинку там строил стройбат, в основном состоящий из азербайджанцев — но там то ли фондов не хватило, то ли еще чего — а солдатики выстроили целиком только фундамент, а от самого дома построили именно половину. А вторую половину достроили уде местные строители, из того же силикатного кирпича достроили. Причем именно из того же: кирпич изначально на стройку весь завезли и половина просто там в сарае два года провалялась.

Но причиной развала стало то, что — как было особо указано в заключении «комиссии по расследованию» — армяне при строительстве «в среднем недокладывали в строительный раствор не менее пятидесяти процентов цемента». То есть просто украли половину этого цемента, и еще много чего разворовали. И Бра тогда сильно переживал, что воры-то были выявлены, но им вообще ничего не сделали…

А сейчас ворам сделают, и сделают очень больно: к вечеру я уже точно знала, что в рухнувших жилых домах, выстроенных по тому же проекту, что и выстоявшие, в опорных колоннах и в перекрытиях отсутствовала как минимум половина предусмотренной проектом арматуры, а в бетоне тоже цемента было гораздо меньше нормы. Насколько меньше, это уже специально назначенные экспертизы выяснят, а заказанные мною заранее «воины КГБ» уже вылетели в Ереван. И, уверена, там они миндальничать точно не станут. А в Москве по моему указанию срочно собиралась еще одна команда строителей, которой предстояло первым делом «проверить» новые дома в молодом армянском городе Спитак, а затем по всем стройкам в этой республике внимательно пройтись. Очень-очень внимательно.

Но все это было лишь небольшой частью свалившихся на страну проблем, а главной проблемой стало восстановление города. И по этому поводу сразу после моего возвращения в Москву третьего мая я серьезно поругалась сначала с Пантелеймоном Кондратьевичем, а затем и с Николаем Семеновичем. Потому что они захотели «сделать все, как и в прошлый раз», но они не знали, чем это обернется, а я знала это точно. Потому что тихие проклятия от простого народа по этому поводу я во вполне сознательном возрасте застала.

То, что тремстам тысячам человек страна срочно восстановила жилье, было, конечно, благородно и объяснимо: людям, попавшим в беду, нужно все же помочь. Но ради этого по сути лишить жилья больше миллиона людей по всей стране было, с моей точки зрения, не глупостью, а преступлением. К тому же — поскольку центр Ташкента после войны считался «престижным районом» и жилья лишилось множество «ответственных работников» — СССР потратил просто невероятные деньги на разработку сейсмоустойчивых жилых зданий для тамошних «советских баев»: один такой домик в мое время стоял напротив ВДНХ. Очень, конечно, неплохой домик, но вместо одного такого (а в Ташкенте их четыре поставили) можно было выстроить целый микрорайон, в котором народу поселить вышло бы вчетверо больше. Или даже вдесятеро — а практика показала, что каркасно-кирпичный дом, если при его строительстве не воровать арматуру и цемент, тоже вполне сейсмоустойчив. А строить в сейсмоопасных районах небоскребы — более чем очевидная глупость…

Не знаю, получилось бы у меня переубедить руководство страны, но неожиданно меня поддержал Николай Васильевич Никитин, который сейчас заканчивал строительство телебашни в Останкино. Его Пантелеймон Кондратьевич пригласил для оценки предложения группы архитекторов по постройке высотных сейсмоустойчивых домов, а тот ответил, что проекты он даже смотреть не будет, поскольку это является откровенным вредительством. И еще добавил небольшой, но очень веский аргумент:

— Говорить о высотных жилых зданиях имеет смысл там, где страна сможет обеспечить пожарные команды лестницами высотой до верхнего этажа. А в районах, где может случиться землетрясение, машина с такой лестницей по завалам до горящего дома просто доехать не сможет…

И на этом споры по «высоткам для Ташкента» закончились, а вот по тому, кто и за чей счет будет там дома строить, пока решения принято не было. То есть одно-то решение приняли, я приняла — просто разогнав стройотряд из МИИТа, который должен был за лето выстроить несколько железных дорог возле Ташкента для того, чтобы строительные грузы там принимать. И разогнала его не по злобе или по каким-то «идеологическим соображениям», нет. Я вместе с постановлением принесла Николаю Семеновичу расчеты, из которых следовало, что с новыми дорогами и грузовыми станциями стройкам Ташкента легче вообще не станет, а довольно много тысяч грузовых вагонов просто будут служить там складами:

— Ты в этом уверена? — поинтересовался Николай Семенович и сам же ответил: — Хотя ты всегда в своих выводах уверена. Я вот что думаю… как ты смотришь, если мы в связи с нынешними обстоятельствами сократим, скажем, вдвое, количество наших строителей в Корее? Товарищ Ким поймет.

— Ни в коем случае! Все стройки в Корее должны продолжаться, и я даже думаю, что туда нам придется строителей добавить.

— Сама же говоришь, что в Ташкенте нам строителей не хватит, а там, между прочим, больше трехсот тысяч человек без крыши над головой осталось!

— И не нужно так орать, я и в первый раз вас прекрасно слышала. Сейчас эти триста тысяч все же где-то разместились, а стройки — хоть мы наизнанку вывернись — раньше осени просто начинать не получится, там завалы еще разгребать и разгребать. И, обратите внимание, самые пострадавшие почему-то на такую работу идти не хотят, ждут, пока русские придут и все им сделают. Я думаю, а вы со мной тут же должны согласиться, что новое жилье там стоит предоставлять только тем, кто на стройках сколько-то времени отработает. А кто не захочет — в порядке общей очереди. Но я снова про Корею: в Корее десять миллионов живут хуже, чем жертвы нашего землетрясения…

— Там же всего десять миллионов народу-то…

— И вот все они хуже и живут. Им еще и жрать нечего, и они как раз без нашей помощи просто вымрут. А с нашей помощью уже года через три Северная Корея станет не просто союзником, а верным другом всего советского народа!

— А в Ташкенте вообще наш народ…

— Там большинство да, наш народ Но очень много и не нашего: десяток баев погибло с семьями, сотня без домов осталось — и в городе едва бунты не начались. А вот в Корее сейчас ситуация такая, что при нашей помощи там максимум лет через пять выстроят настоящий социализм. Сталинский социализм…

— И в Корее, и в Китае…

— Опять заблуждение. Китай для нас — это, скажем, ситуативный союзник, и это очень хорошо. Но вот по-настоящему другом для СССР, таким, как сейчас Монголия и скоро будет КНДР, Китай никогда не станет. И нам все же не стоит помогать товарищу Мао превращать Китай в потенциального и сильного врага рядом с нашей границей. Так что вы как хотите, а я голосую за первоочередную помощь товарищу Киму. В том числе и потому, что с его помощью СССР сможет, причем довольно скоро, по сути дела контролировать скорость роста промышленности, включая военную, всех капиталистических стран.

— Потому что там какие-то ископаемые?

— Нет. Потому что там и народ, и руководство очень хотят построить социализм. Такой, о каком говорил товарищ Сталин. И я отдельно позабочусь о том, чтобы у них все получилось…

В конце мая из Кореи вернулась Ника вместе с Васей: она на самолете лететь не рискнула и добиралась поездом, причем уже не литерным правительственным, а простым пассажирским. Сережа с утра и до вечера работал в своем институте: у них шел совместный со связистами проект по созданию компьютерной сети, причем и в европейской части СССР, и в Северной Корее. Такая странная связка получилась из-за того, что инженеры у Кима начали на кабельном заводе в Пхеньяне делать кабель, по которому «цифру» можно было передавать со скоростями до десятка мегабайт в секунду. Правда, инженеры эти были вообще немецкими, из ГДР приехавшими помогать там кабельную промышленность налаживать, но пока такой кабель делали лишь там, а товарищ Ким решил, что своего он тут не упустит. Я же ему показала, как через компы управлять целым уездом…

К этому времени закончилось составление «нормального» плана восстановления Ташкента, который мало что оказался почти втрое дешевле первого, «панического», так еще и сроки сократились на год. Так что я со спокойной совестью и со всей семьей отправилась в отпуск. Снова в Крым — но уж лучше бы я в гости к Киму поехала. Это уж точно было бы много лучше и, главное, спокойнее…

Глава 13

Ким Ирсен с некоторой грустью читал отчет о строительстве польдеров неподалеку от Нампо, и грусть его объяснялась просто: оказывается, польдеры построить было делом очень затратным и очень, очень небыстрым. То есть это и с самого начала строительства было понятно, но теперь можно было и результаты уже увидеть — и именно результаты столь сильно не радовали. Народ — когда в газетах расписали открывающиеся возможности — просто воспылал энтузиазмом, а теперь уже каждый мог при желании увидеть новые поля. Вот только полей этих было настолько мало, что товарищ Ким всерьез задумался над тем, как этот энтузиазм сохранить хотя бы еще на год. Товарищ Федорова ведь предупреждала, что обустройство польдеров нужно объявить какой-то «национальной программой десятилетия», как минимум десятилетия — но он решил сначала просто «попробовать», и за зиму и весну в Корее стало на двадцать два гектара полей больше. Это после того, как десятки тысяч человек трудились не покладая рук — а в результате появилось всего двадцать два гектара, причем на этих гектарах даже сажать что-то можно было, по словам агрономов, лишь через год, потому что до сезона дождей, которые вымоют лишнюю соль из насыпанной в польдерах земли, там вообще ничего расти не сможет…

Впрочем, все же был и определенный положительный результат: на судостроительном заводе в Нампо наладили производство небольших морских самоходных барж на тысячу тонн груза, двигатели для которых присылались по указанию Светланы Владимировны из Советского Союза. Двигатели не новые, а снимаемые с древних танков Т-34 перед отправкой этих танков в плавильные печи — и их уже в Корее дефорсировали до трехсот сил перед установкой на баржи — но эти небольшие баржи перетаскивали к строящимся польдерам по пятьсот кубометров грунта за рейс. То есть каждые сутки по пятьсот кубометров притаскивали и очень быстро этот грунт куда надо разгружали. Причем грунт, разгружаемый на небольшом солончаке на окраине Намро, при разгрузке промывался речной водой из Тэдонгана, так что на «заводском» польдере рабочие уже посадили рис. У них этот польдер пока получился очень небольшим, меньше двух гектаров — так что его и считать в качестве «достижения» не стали, но они-то его намыли просто в процессе ходовых испытаний этих барж. А теперь судостроительный мог спускать на воду по одной такой барже в неделю… пока двигатели из СССР поступают. И через год землевозный флот будет в состоянии ежесуточно перевозить по двадцать пять тысяч кубометров грунта, вытаскиваемого со дна моря! Впечатляющая цифра… если не учитывать, что только для запланированного еще в прошлом году строительства польдера в сто двадцать гектаров земли нужно переместить шесть миллионов кубометров, а для обустройства польдера только во «внутренней солончаковой бухте» грунта нужно было насыпать в двадцать раз больше.

Товарищ Ким еще раз обдумал содержащиеся в отчете данные и в очередной раз вспомнил слова товарища Федоровой и том, что воплощение идей чучхе будет возможно лишь после того, как в стране будет не менее двадцати пяти миллионов жителей. А это будет очень нескоро… но несомненно будет, ведь Светлана Владимировна очень подробно расписала путь к этому важному рубежу. И если не очень от расписанного ей пути отклоняться…

В принципе, в июле отдыхать в Крыму очень комфортно: солнышко светит достаточно долго, чтобы за день полностью измотаться на пляже и в окрестных горах и после этого прекрасно спать всю ночь, набираясь сил для следующего дня очень активного отдыха. Опять же, фрукты местные уже не становятся экзотикой и можно хоть обожраться шелковицей, не говоря уже о менее экзотических дарах крымской природы. Но в шестьдесят шестом мне нормально отдохнуть не удалось… всем нам отдохнуть не удалось.

По результатам расследования в Ташкенте КПТ и КГБ провели совместную проверку армянских строителей и накопали очень много интересного. Например, накопали, что все руководство армянских стройпредприятий проживало в домиках, мало отличающихся от дворцов каких-нибудь князей царского времени. Но это и хрен бы с ним, кто как хочет, тот так и живет — однако оказалось, что дворцы эти полностью выстроены из сворованных стройматериалов, а вот здания, при постройке которых эти материалы воровались, в большинстве своем вообще для проживания были непригодны. Армянские «строительные рационализаторы» мало что половину цемента успевали своровать, так они еще и кирпич «экономили» исключительно элегантными способами. Например, внутри стен возводимых зданий вместо кирпичей запихивая что угодно из подвернувшегося под руку, вплоть до пакли (а в основном засыпая стены любым строительным мусором). И такой «рационализацией» занимались вообще все, начиная от подсобных рабочих и до начальников стройтрестов — так что даже пришлось из других республик срочно туда направить только милиции несколько полных полков, а арестованных воров развозили по КПЗ вплоть до Кокчетава и Днепропетровска.

И конечно же, все эти «жудкие репрессии» тут же стали приписывать «товарищу Федоровой», ведь это она, гадина такая, начала из-за мелочей притеснять честных армянских тружеников. Среди армянских тружеников все же именно честных было подавляющее большинство, но и им в Армении прилично досталось: очень много народу пришлось срочно выселять из абсолютно аварийных зданий, и народу это, понятное дело, очень не понравилось. Особенно не понравилось потому, что армянская пресса как-то очень «скромно» освещала причины происходящего — и уже потом стало понятно, что в такой среде, если постараться, найти несколько неадекватных граждан было не особо и сложно. А старались некоторые граждане исключительно качественно, и когда я с Зоей вылезала из моря на пляже возле любимого камня «Арбуз», к мне побежал, перемежая какие-то (наверное армянские) слова с русскими ругательствами один такой неадекват. Я, конечно, не стала объяснять гражданину, что бегать по пляжу с острыми колющими и режущими категорически не стоит, а просто сломала ему шею ударом ноги: не напрасно я в этой реальности вот уже двенадцать с лишним лет «занималась утренней гимнастикой» минимум по часу в день. А возле сидящего с Васей и Вовой Сергея откуда-то возникла группа товарищей, управляемая знакомой «таксисткой», а еще трое «граждан южной внешности» уткнулись мордами в гальку — и поднять им головы не позволяли другие товарищи. В целом, ничего серьезного не случилось — но отдых был испорчен окончательно и мы уже вечером отбыли обратно в Москву, где я сразу же по прибытию «имела продолжительную беседу» с Павлом Анатольевичем…

Интересно мы с ним побеседовали, ведь им (то есть КГБ) пришлось не только «армян притеснять». Проверки теперь пошли почти во всех республиках, и хищения на стройках тоже везде были выявлены. Разве что в иных местах «просто воровали», не подвергая окружающих опасности, а списывая стройматериалы по относительно правдоподобным причинам. Но — воровали, и почему-то среди воров все же стройиндустрия считалась делом «малодоходным», а основные хищения шли главным образом в пищепроме. И там тоже воровство крышевалось вплоть до руководства предприятий, да и в руководстве республик «отдельные товарищи почему-то не замечали» явных безобразий. Так что разговор с Павлом Анатольевичем в основном касался того, как можно быстро и безболезненно «национальные кадры» поменять на «интернациональные». И где это можно проделать именно безболезненно и максимально быстро…

Разговор с Судоплатовым закончился «к общему неудовлетворению»: Павел Анатольевич мое предложение «снизить планку по сумме хищений» для применения высшей меры социальной справедливости все же не одобрил, хотя и согласился, что это все же может дать заметный эффект. А мне не понравилось то, что он предложил отменить положение о полной конфискации имущества в том числе и у родственников осужденных по экономическим статьям — но он, хвала Одину (или кто там в больших авторитетах у скандинавов из богов ходит), сам отменить статью закона не мог, а Пантелеймон Кондратьевич, насколько мне было известно, собирался на следующей серии Верховного Совета вообще поставить вопрос о ее ужесточении. Но лишь собирался, и я надеялась, что пока я его смогу уговорить от такого шага воздержаться.

Не потому, что считала, что конфискация не нужна, напротив, лично я считала, что у воров нужно забирать абсолютно все наворованное. Но пока было очень трудно определить, что там именно наворовано, а что все же получено относительно честным (то есть под уголовные статьи не попадающим) способом. Но довольно скоро это станет сделать очень несложно, и вот тогда…

В Ряжском районе что-то своровать (не в смысле, из кармана кошелек украсть все же) стало уже очень трудно: там на всех предприятиях ввели ( «в порядке эксперимента») безналичную систему расчетов. То есть на карточки теперь и зарплату перечисляли, и карточками же во всех магазинах люди и расплачивались. И карточки использовались «последнего поколения» (правда, обо всех «предпоследних» люди даже и не подозревали): в кусок пластика была запрессована микросхема, хранящая код доступа к серверу и информацию о десятке последних транзакций по счету. Это для того, чтобы в случае отсутствия связи с сервером все же можно было покупку какую-то оплатить, проведя транзакцию на сервере сберкассы уже позднее. И для того, чтобы вся эта штука заработала, мало было саму такую очень непростую карту придумать, еще требовалась вся инфраструктура (то есть сервера с линиями связи), а так же очень непростое программное обеспечение. И все это (пока лишь в рамках одного района, ну, чуть побольше, чем в районе) было сделано, а теперь началась «опытная эксплуатация» системы и ее отладка. Все же и аппаратура периодически пошаливала, и в софте багов имелось достаточно — однако у меня была уверенность в том, что к следующему году все заработает относительно стабильно и систему можно будет уже начинать разворачивать в трех «подопытных» областях. То есть линии связи там уже усиленно прокладывались, но пока даже ясности в том, какие именно линии потребуются, не было.

Не было, так как в Зеленограде инженеры вовсе не сопли жевали: там в мае сумели изготовить оптический кабель длиной в полсотни километров, и по этому кабелю они уже могли передавать информацию со скоростью порядка тридцати мегабит в секунду. То есть «теоретически», как они сказали, по кабелю можно было и гигабит передавать, но пока у них просто не было нужной передающей и приемной аппаратуры, работающей быстрее тридцати мегабит, но они обещали «скоро этот результат превзойти на порядок». Вот только термин «скоро» они все же расшифровать не брались, прекрасно понимая, что там работы еще невпроворот, но кабель их экспериментальная установка уже производила по двадцать с лишним километров в сутки, а тридцатимегабитных приемопередатчиков они вообще делали по сорок шесть штук в день (именно сколько у них лазеров с усилителями на одной пластине помещалось). А еще они вроде уже закончили разработку «промежуточного лазерного усилителя-повторителя» сигналов и у них уже работали интерфейсы для подключения этих линий к компам, однако как быстро все их «эксперименты» можно будет внедрять в практические системы связи, было все же не до конца понятно. Но я «на всякий случай» распорядилась «оптику» прокладывать одновременно с «медью»: все же стеклянный кабель от лежания в земле портиться не должен, а лишний раз копать сотни километров канав я сочла делом слишком уж дорогим.

Но это было делом будущего, а сейчас руководители (района и всей страны) с большим интересом за этим «экспериментом» наблюдали. За тем, в частности, что народу поначалу карточки не понравились — но ровно до тех пор, пока не пришло время платить за квартиру или за телефон: вместо того, чтобы стоять в очереди в сберкассе, стало возможным буквально за несколько секунд в «автокассе» (так разработчики назвали прототип банкомата) все оплаты произвести: в базе данных ведь имелся и адрес владельца карты, и суммы платежей были заранее известны, кроме, разве что, платы за электричество: счетчики, которые должны будут сами на сервер данные по потреблению электричества отсылать, уже разработали, но пока их еще массово делать не начали. Впрочем, и по электричеству оплата стала простой до смешного: в автокассе при выборе такого платежа нужно было лишь последние четыре цифры показаний счетчика ввести, все остальное делалось на сервере. И автокассы печатали квитанцию о проведении всех «госплатежей», так что «расчеты с государством» стали для людей заметно проще. Да и потерять деньги стало уже труднее, потому что с потерянной карточки кто-то мог разве что пару мелких покупок оплатить: в магазинах без пин-кода проходили платежи именно мелкие, по умолчанию не свыше четвертного, да и то не более двух в сутки (или до того, как очередной платеж будет проведен с вводом кода), а снять наличные в сберкассе с такой карты постороннему человеку было невозможно в принципе: на карточке ведь и фотография владельца печаталась, а автокассы наличные не выдавали. А когда в районе были установлены еще некоторые карточные автоматы (например, по продаже билетов в кинотеатры), то люди нововведением прониклись. И особенно они прониклись после того, как из сберкасс людям домой стали приходить сводки по всем проведенным с карточки платежам за месяц…

А кроме рабочих карточками заинтересовались и крестьяне, особенно те, кто на рынках всякими продуктами торговал. Потому что на рынках (пока двух, в Ряжске и в Александро-Невском) в торговых павильонах были установлены платежные терминалы, в которые мужик вставлял свою карту — и все платежи через этот терминал шли на его счет в сберкассе. Понятно, что никто им не запрещал и за наличные торговать, но с картами шанс был ограбленным заметно снижался. Не то, чтобы в районе кого-то грабили с утра и до вечера, но в стране все же преступники еще водились, а просто расстаться с кошельком где-нибудь в людном месте было, к сожалению, не особо и сложно.

Однако больше всего народу понравилось то, что теперь в любой сберкассе стало возможно купить билет на любой поезд. Ведь все станции советских железных дорог уже были соединены неплохими линиями связи, и железнодорожники каждый эшелон уже отслеживали по всей стране. А для пассажирских поездов они стали отслеживать и все свободные (или все занятые) места в вагонах — и ранней весной уже в штатном режиме начали продавать билеты на поезда с помощью компьютеризированной системы. И к ней они сами подсоединили все билетные кассы на всех вокзалах страны — а в Ряжском районе к этой системе подсоединили и автокассы. И любой человек там мог самостоятельно билеты на любой маршрут с любыми пересадками приобрести. Точнее, забронировать: сам билет в печатном виде он получал уже в специальных автоматах на любой станции (пока лишь только любой станции района) или в кассе пункта отправления по предъявлению паспорта (если билет, допустим, для родственника из далекого места покупался), а до тех пор, пока билет не был распечатан (и не позднее, чем за два часа до оправки поезда) он мог билеты «сдать» и получить почти все деньги обратно. Почти все: десятку за каждый сданный билет все же с товарища снимали «во избежание злоупотреблений».

Ну а то, что в районе любые непродовольственные товары только по картам и продавались, не давало возможности тратить «нетрудовые доходы» для приобретения любых «предметов роскоши» — и этот момент очень понравился руководству ОБХСС, так что там, разве что не припрыгивая, были готовы всеми силами помогать в том, чтобы карточную систему немедленно по всей стране вводить — но пока это было невозможно. И из-за багов в самой системе, и из-за того, что просто карт достаточное количество сделать не получалось. Сейчас сами карты изготавливались на небольшом заводике, открытом в соседнем райцентре, в поселке Ухолово (с ударением на первую букву у него название читать следовало). Но заводик (как и сам поселок) был небольшим, да и персонал пока опыта в работе не набрался, так что эксперимент экспериментом по крайней мере до конца года так и останется.

Однако лично для меня интерес представляла не «новая» платежная система как таковая, а создаваемая для ее внедрения (ударными темпами создаваемая) система цифровой связи. И особо интересной она для меня становилась в том числе и потому, что в ее создании стали очень заинтересованы и ОБХСС, и железнодорожники, и «советские банкиры», всеми силами (и, «по возможности», финансами) помогающие эти системы максимально быстро строить и внедрять. И не жалеющие собственных усилий по ее строительству: в Московском метро, например, мало что по всем тоннелям уже в начале лета бросились «оптику» прокладывать, так еще и разработчикам в Зеленограде руководство метро стало изрядные премии подкидывать за установку на каждой станции «узла связи на базе ЭВМ». То есть там ставились самые современные маршрутизаторы сети, и эту работу полностью «пас» метрополитен — а мне даже отвлекаться на наблюдение за успехами зеленоградцев не требовалось. И я больше внимания уделяла наблюдению за тем, что было нужно уже мне, а в частности — внимательно наблюдала за разработкой, которую вел институт моего любимого мужа. Настолько внимательно, что Сережа даже выкатил мне претензию:

— Свет, ну зачем тебе вся эта совершенно бюрократическая система документооборота? У меня и без нее задач выше крыши, а приходится чуть ли не сотню специалистов держать на задачах, которые любой бюрократ и без вычислительных машин прекрасно делает.

— Ты, Сереженька, просто не понимаешь всей мощи науки бюрократии, а она, между прочим, в состоянии защитить седалище он ненужных пинков и существенно сократить необходимось в напряжении голосовых связок.

— Это ты что имеешь в виду?

— Меньше мне приходится орать и раздавать пинки, в том числе на тебя и тебе. Вот сам смотри: сейчас ты, как крупнейший специалист по матлингвистике, должен за год разработать систему автоматического перевода с корейского на русский и наоборот.

— И на кой черт нам эта система нужна?

— Я тебе это чуть позже объясню, рассмотрим сначала саму задачу. Ты отдел под нее создал?

— Да.

— А сколько там людей будет работать, ты помнишь?

— Нет, конечно, я этого и не знал, ведь отдел-то только формируется, даже штатное расписание для него не составлено.

— Но начальник создаваемого отдела уже это прикинул и внес в систему данные о том, что в отдел нужно будет набрать десяток программистов и минимум шесть корейцев-переводчиков. Ну и наших лингвистов человек семь. Итого, с учетом вспомогательного персонала — про который, кстати, твой новый начальник отдела еще даже думать не начал — тебе потребуется минимум тридцать семь человек дополнительно на работу взять. Потому что наука бюрократия уже знает, сколько потребуется техников, обслуги для новых компьютеров, секретарей-машинисток и курьеров — и тебе нужно будет где-то поселить восемнадцать примерно новых сотрудников, потому что остальные, как науке известно, жильем уже будут обеспечены. Но это мелочь, тебе потребуется для новых сотрудников еще двадцать две малых вычислительных машины, минимум два мощных сервера, столы, стулья, какое-то оборудование дополнительное в столовую — ведь им потребуется уже больше народу-то кормить. Дополнительные места в пионерском лагере нужны будут, в детских садах и яслях — и все это нужно будет тебе обеспечить до того, как набор новых работников начнется.

— А ты откуда все это… посчитала?

— Откуда-откуда… мне нужна работающая система документооборота для того, чтобы я этого вообще никогда не знала, так что приходится за этим следить. Вот когда все заработает, мне на все это будет плевать, система сама составит и разошлет нужные документы нужным людям и мне не придется писать товарищу Киму письмо с просьбой срочно изыскать корейцев-переводчиков. И он, кстати, о таком запросе тоже знать ничего не будет, потому что документы пойдут непосредственно тем людям, которые за эти вопросы отвечают. То есть если ему будет очень интересно, то узнать о таком запросе он, конечно, сможет — но что-то мне подсказывает, что ему не до того, чтобы каждой писулькой интересоваться.

— Но такая система, про которую ты говоришь, она же очень сложная и там потребуются такие каналы связи…

— Да. Поэтому сейчас я, а не система, которую я жду, как манну небесную, отправляю в Томск на завод ЭВМ запрос на изготовление полусотни маршрутизаторов для обеспечение всех линий связи от Москвы до Пхеньяна…

— Я одного не пойму: что ты там, в Корее, такого важного нашла, что мы столько сил тратим на то, чтобы у них стало… все автоматизировано? Ведь ты им, по сути, просто бюрократию на ЭВМ переводишь. Я понимаю, что в Корее бюрократов… то есть живых людей-бюрократов меньше потребуется, но ведь и нам…

— Нам нужна мощная вычислительная техника, причем ее нужно очень много. А чтобы эту технику делать не за безумные деньги и в достаточных количествах, нам придется выстроить в Корее как минимум один мощнейший завод по выпуску полупроводниковых приборов. У нас и так почти половина продукции делается из корейского галлия с корейским же индием, а по мелочам если смотреть, то корейцы — если не будут массово на бюрократию отвлекаться — смогут нам помочь вчетверо выпуск вычислительной техники нарастить. Но у них людей просто очень мало… пока, так что каждый кореец, способный работать на заводе, нам очень дорог. В перспективе очень-очень дорог: мне же не нужно тебе объяснять, сколько рабочих рук экономит нам каждый, допустим, станок с ЧПУ?

— Так ты коммунизм решила в СССР досрочно построить? В Иваново через месяц, говорят, поставят на испытания новый станок, который с твоей подачи назвали «обрабатывающим центром», он один сможет пару цехов опытных рабочих-станочников заменить…

— Сереж, я слово «коммунизм» рассматриваю исключительно как неприличную шутку. То есть в узком мужском кругу так пошутить иногда и можно, но в присутствии женщин и детей это слово все же вслух произносить неприлично. А новый обрабатывающий центр — это замечательно, однако программы к нему ведь люди должны будут писать, и эти люди должны будут иметь и образование соответствующее. Практика показывает, что такой центр позволяет одному рабочему-станочнику средней квалификации выполнять работу, которую без него должны будут делать минимум полсотни очень опытных рабочих, но количество работников на заводе сократится не так кардинально: потребуются инженеры-наладчики, инженеры-программисты, другие высококвалифицированные специалисты. То есть потребуется существенно поднять уровень подготовки персонала — а для этого и преподавательские кадры нужны будут. Да, людям физически работать нужно будет меньше, но вот головой придется им думать в целом больше — а за это им и платить нужно будет соответственно. Именно платить, деньгами — а это значит, что никакого коммунизма можно не ожидать. Зато можно и нужно ожидать социализм, тот социализм, про который товарищ Сталин писал в своих работах — и вот когда он будет построен, и все остальные будут коммунизм воспринимать в качестве пошлого анекдота.

— Пока ты свой социализм построишь, тебя десять раз убьют, — очень грустно и с реальной тревогой в голосе ответил Сережа.

— Как ты заметил наверное, меня убить довольно трудно. А после того, как я внедрю в стране карточную систему платежей везде, убивать меня уже будет некому. Потому что в процессе ее внедрения я убью всех потенциальных убийц. Ну что уставился? Я имею в виду, экономически убью…

Сережа вообще-то был не в курсе того, чем закончился мой удар там, на крымском пляже, все же прикрывающие меня в Крыму сотрудники КГБ сработали исключительно профессионально. И посвящать его в подробности у меня ни малейшего желания не было. А вот желание «убить всех убийц» у меня точно было, и убивать я их хотела совсем не «экономически». Но все же я старалась «соблюдать социалистическую законность». И пока у меня это получалось. Пока…

Глава 14

В начале июля на Волгодонском заводе тяжелого машиностроения заработали два могучих агрегата, каждый из которых можно было считать шедевром мирового машиностроения. И первым агрегатом стала плавильная электропечь, в которой можно было одновременно переплавить до пятисот тонн стали, причем «в атмосфере аргона». А вторым агрегатом стал огромный пресс, на котором отлитые заготовки весом до четырехсот пятидесяти тонн можно было проковать. Вообще-то второй агрегат был уже, можно сказать, «серийным» — если можно называть серийными штамповочные прессы с усилием в семьдесят пять тысяч тонн. Но изготовленный на НКМЗ пресс все же был уникальным: на нем имелась возможность (изначально заложенная в проект) ковать не просто слитки, а «слитки с дыркой» — то есть заготовки для корпусов атомных реакторов.

Чтобы вся эта машинерия работала, требовалось много электричества, очень много — и изначально предполагалось, что Цимлянская ГЭС завод электричеством и будет снабжать. Но оказалось, что при включении электропечки вся энергосистема нижнего Поволжья становится на дыбы, так что для нее была выстроена отдельная (и очень непростая) электростанция мощностью в восемьдесят мегаватт: там десять авиамоторов НК-12, доработанные для работы на природном газе, крутили десять восьмимегаваттных генераторов. Электростанцию вообще-то предполагалось только для этой печки и запускать, но периодически ее гоняли (хотя и частично) для поддержания стабильности всей этой энергосистемы, поскольку число потребителей в тех краях росло заметно быстрее, чем вводились новые электростанции.

А сама печка, вмещающая почти шестьсот тонн расплавленного металла, должна была все же работать крайне редко: на выплавку (точнее, на переплавку) одной порции ей требовалось примерно двое суток, а ее продукция (отливки для изготовления реакторных корпусов) даже на пике производства требовались в количестве максимум пяти штук в год. То есть это по планам столько требовалось, так что перед местными инженерами постоянно стоял простой вопрос: или отливать все заготовки подряд, или все же их по одной делать. Потому что если их делать сразу, одну за одной, то электричества тратилось все же гораздо меньше (не требовалось печку снова прогревать фигову тучу времени), однако пока места для хранения таких отливок на заводе просто не было. А если их отливать по одной, то печку после ее расхолаживания все равно нужно было капитально ремонтировать — однако те, кто ее спроектировал, считали, что после пяти плавок подряд нужно будет печку просто новую строить: они-то именно «под одну плавку» всю огнеупорную часть и считали.

А я в этом деле занимала позицию «вообще сбоку»: мне оставшиеся в Корее инженеры прислали очень интересные отчеты относительно объявленной все же Кимом «национальной программы» по постройке польдеров — и там были очень интересные предложения. То есть ни корейцы, ни принимавшие участие в работе по программе советские инженеры мне ничего и не предлагали, но из отчетов столько интересного само вытекало, что я не смогла «вытекающее» пропустить мимо головы. И после ряда совещаний со специалистами (и с гидроэнергетиками, и с гидрологами, и с «простыми инженерами-строителями», правда довольно экзотических профессий — одним из консультантов стал товарищ, занимающийся строительством пирсов в морских портах) я на рассмотрение начальства выдвинула проект по существенному сокращению размера водохранилища этой самой Цимлянской ГЭС. Пока — лишь в качестве очередного «эксперимента», но имея в виду, что в случае успеха этот же подход можно будет применить и на Волге. Товарищи пока мои предложения лишь изучать начали, но специально созданная «экспедиция» начала детальные промеры акватории водохранилища.

А суть идеи была проста: вместо мелких участков, занимающих чуть меньше трети общей площади, в водохранилище выстроить польдеры. А эти мелководья, между прочим, занимали больше восьмисот квадратных километров, но воды «хранили» меньше десяти процентов от полезного объема — но если поступить так же, как делали корейские товарищи, то объем водохранилища почти и не уменьшится. И даже, если «нормальный уровень» на метр поднять, то увеличится, и позволит «пик выработки» растянуть почти на месяц против нынешнего режима работы. В принципе, выгода налицо — вот только потребные затраты на работу вызывали у отдельных товарищей оторопь.

Но меня чья-то там оторопь вообще не смущала, я просто считала деньги, и баланс вырисовывался очень даже положительный. А заодно я сюда же подтянула и «экологические вопросы» (хотя этого слова пока еще почти никто даже понять не мог) и уже в июле начались первые работы по этому «эксперименту». Для начала я выбрала два довольно больших залива, где в водохранилище впадали реки с названиями Аскай: Аксай-Есауловский и Аксай-Курмоярский. Речки-то невелики были, но в устье каждой возникли заливы площадью за двадцать пять километров — и глубиной до двух метров, много трех. А если эти заливы засыпать грунтом, который выбрать со дна водохранилища там, где его глубина меньше так называемого «мертвого уровня», то воды там меньше не станет, в полсотни километров… а пять тысяч гектаров довольно плодородных полей уже появятся. Конечно, вода там черноземы давно уже размыла, но и ил со дна пока еще пользу принести может, а там и удобрений поднавалим, и органики — плодородие можно будет быстро восстановить. Или не очень быстро, но все равно «в обозримые сроки», к тому же и «экологию сбережем».

С «экологией» тут получилось интересно: для того, чтобы поднять уровень грунта на нужные метры, ила на дне могло и не хватить (то есть на все, пока лишь одной мною запланированные, точно не хватило бы), но рядом был Донбасс. Где люди копали шахты, плавили сталь и чугун, загаживали землю дымящимися терриконами и отвалами шлака — и я решила (опять по «опыту корейских товарищей) всю эту гадость пустить на дно водоемов. А чтобы эту дрянь (и насыпанную поверх дряни землю) не размыло при очередном подъеме-спуске воды (а уровень в водохранилище чуть ли не ежегодно 'гулял» метров на пять и даже больше и берега там размывало не по-детски), строящиеся польдеры ограждались шлакоблоками. Ну а «новые русла» речек вообще было решено «в бетон закатать», причем в шлакобетон (точнее, в тяжелый шлакощелочной бетон, который и дешевле, и лучше «традиционного»). Тут, конечно, набежали толпы ихтиологов (главным образом не ко мне набежали: вероятно, они уже подозревать стали или даже точно знали, куда я их пошлю) с воплями о то, что «шлаки всю рыбу в Дону убьют». Но я-то точно знала, что не убьют (про эти бетоны в свое время много интересного от дяди Юры наслушалась), так что «заранее подстраховалась», в своих предложениях Совмину специально указав, что этот бетон для природы как раз совершенно безвреден. Как я поняла из рассказов дяди Юры, этот бетон всем хорош: он и дешевле, и прочнее сделанного на портландцементе, и более водостоек — но у него есть всего лишь один недостаток, из-за которого его в строительстве применяют довольно редко: он прочность набирает очень долго, до половины прочности он месяц вылеживаться должен. А так как берега в Цимлянском водохранилище размывались довольно быстро, у меня возникла мысль в такой бетон вообще там все берега закатать, тем более только на Донбассе доменных шлаков чуть ли не десять миллионов тонн в год «производилось» (а всего по СССР — уже за семьдесят миллионов) — но это уже на будущее идея, сначала нужно «эксперимент» закончить и показать всем, что это дело нужное и полезное. А начинать нужно с малого — и я «конфисковала» у Волгофлота несколько барж серии «Ока»: небольшие самоходки, перевезти могут около тысячи тонн груза, зато по этой самой Оке — реке довольно мелкой — они вплоть до июля аж до Орла плавать могут. А здесь они плавали по Северскому Донцу и перевозили «разбираемые» терриконы. Понемногу перевозили, но по прикидками специалистов к окончанию программы (если ее все же примут) на дне водохранилища окажется чуть ли не половина этих вонючих «гор». Правда, как «разбирать» еще горящие терриконы было непонятно — но советские люди и не такое придумать смогут…

Основной же причиной, по которой я сразу не запустила программу «одевания водохранилища в бетон» стало то, что для изготовления этого дешевого бетона нужно было довольно много щелочи. Но если с солью, из которой щелочь в основном и делалась, в СССР проблем не было, то с электричеством все еще было не очень хорошо, так что и здесь «ресурса не хватало». Но электричества, сколько его не производи, все равно всегда на всё хватать не будет, и «лишнего электричества не бывает» — что показала работа «газотурбинной» электростанции в Волгодонске, так что я снова серьезно занялась общением с представителями Средмаша: эти ребята могли электричества сделать много. Не очень быстро, конечно, зато уж если сделают, то практически «на века».

Тем более, что Средмаш уже вовсю строил уже пять реакторов по пятьсот мегаватт, а еще парочку готовились поставить в ГДР и, похоже, в Венгрии и Чехословакии народ тоже воспылал любовью к ядерной энергетике. Я поначалу была против того, чтобы тратить калории (и производственные мощности) на обеспечение «дружественных стран», однако мне товарищ Первухин быстро объяснил, в чем я не права: оказывается, у чехов был завод, способный изготавливать по паре корпусов таких реакторов в год и товарищ Патоличев уже подписал с ними контракт на изготовление шести корпусов за три года, и именно «контракт», а не «договор». По одному пока корпусу для чехов и венгров, двух для ГДР и двух, которые будут уже в СССР ставиться (причем для СССР уже в текущем году и в следующем). А еще в контракте предусматривался и опцион на десять корпусов в течении следующих пяти лет — и для СССР это было очень выгодным решением. Вдвойне выгодным, так как немцы для всех новых АЭС взялись делать главные циркуляционные насосы, венгры — все трансформаторы и кучу другой аппаратуры. Вдобавок и немцы, и чехи реакторы должны были «кормить собственным ураном», который в СССР будет лишь обогащаться, и за это обогащение они нам также ураном платить и станут — так что выгода тут была со всех сторон. А в Волгодонске, где все же к осени изготовили три отливки заготовок для реакторных корпусов, эти корпуса, оказывается, делались уже для гигаваттных электростанций…

Однако атомные станции — это замечательно, конечно, но строятся они очень долго. А быстро можно выстроить электростанцию, скажем, угольную — а если учесть, что «ультрасверхкритические» котлы в том же Подольске научились делать еще в сороковых… Вот пробить постановление Совмина, запрещающее строить электростанции с котлами «попроще», было действительно трудно, причем не из-за того, что котлы эти особо сложными или дорогими были. Однако турбины, способные работать на паре с этими «ультра»-параметрами, пока умели делать лишь в Калуге, а в Харькове и Ленинграде такими заниматься вообще не хотели. А калужские были слишком уж «маломощными»: сотня мегаватт в мировых масштабах — всё же очень немного…

И продолжал бы Советский Союз жечь уголек в топках понапрасну, но в процесс вмешался товарищ Пономаренко. Вмешался после нашего с ним разговора, по результатам которого я вообще своего увольнения ожидала:

— Светлана Владимировна, на вас жалуются товарищи из Харькова и Ленинграда, говорят, что вы всячески продвигаете идею изготовления каких-то новых турбин.

— Продвигаю, а жалуются почему?

— Потому что при той же мощности предлагаемые вами турбины будут в полтора-два раза дороже, да и на переналадку производства им потребуется слишком уж большое время. Я, конечно, понимаю: вы по-прежнему стараетесь продвигать всякие передовые технологии, но не кажется ли вам, что результат стране обойдется слишком дорого? Падение производства, удорожание основных фондов — а это, знаете ли, попахивает…

— Да мне плевать, чем попахивает! Новые турбина с новыми котлами — кстати, нужно будет и Таганрог, то есть «Красный Котельщик» перевести на выпуск таких котлов — вдвое сокращают затраты топлива на каждый произведенный киловатт.

— Но ведь это совсем не значит, что электричество будет получаться дешевле. Напротив, по расчетам, проведенным в Харькове, электричество с таких станций получится даже дороже, чем с тех, которые сейчас строятся.

— Харьковчане врут, и ленинградцы, кстати, тоже врут. Там просто не хотят внедрять новые технологии, причем не хотят лишь потому, что их не понимают. А чтобы понимать, нужно серьезно так переучиться — но им просто лень!

— Вы так считаете?

— Я так знаю. У меня работа в том и заключается, чтобы именно знать — и я знаю, что в Калуге руководство завода не боится рабочим, которые обслуживают новые станки, платить зарплаты больше, чем получают они сами — и новые калужские турбины прекрасно работают.

— Рабочим там платят больше, чем директору?

— Да. Но там и рабочие трудятся с высшим образованием: эти станки с ЧПУ обслуживать очень непросто. Зато там всего пятеро таких рабочих с дипломами инженеров делают за неделю все лопатки для стомегаваттной турбины, заменяя на этом производстве две сотни токарей и фрезеровщиков пятых-шестых разрядов. И если бы в Калуге просто производственных площадей было побольше, я бы в Харьков вообще не обращалась бы, как и в Ленинград — но калужанам просто расширяться некуда. Да и особо не нужно, ведь потребность в небольших турбинах тоже крайне велика, а других заводов, способных такие турбины делать, у нас в СССР пока еще нет.

— То есть вы, как я понимаю, собираетесь еще турбинный завод где-то строить?

— Я — так точно нет, а вот товарищ Ким Ирсен этим уже занимается. И он, я надеюсь, наши потребности на Дальнем Востоке закроет: энергетика не должна ограничиваться только огромными ГЭС и АЭС, у нас много где нужны станции небольшие. Например, в Якутске, но там тем более нужны наиболее эффективные станции, ведь даже чтобы уголь в Якутск завезти, требуется полтора года.

— Откровенно говоря, вы меня не убедили. То есть про эффективность станции в Якутске… но в стране же у нас не только Якутск имеется!

Вот и поговорили… Я-то в прежней жизни слышала от знакомых белорусов, что «товарищ Пономаренко всегда прислушивается к мнению специалистов» — а я его «не убедила»! А потом еще и Николай Семенович позвонил и мне попенял:

— Светик, ты Пантелеймона Кондратьевича лучше не зли, а то ты, хоть и беспартийная у нас, по партийной линии отхватить можешь очень даже неслабо…

Но оказалось, что «знакомые из прошлой жизни» были правы: Пантелеймон Кондратьевич к специалистам прислушивался. Но если специалисты имели разные точки зрения, он выслушивал все стороны, затем привлекал каких-то «арбитров» и лишь после этого принимал решения. В основном решения правильные — и через неделю после нашего разговора руководители и Харьковского турбинного, и Ленинградского металлического получили «строгачи» за «непонимание важности внедрения новейших технологий на производстве». А у товарища Пономаренко следующей ступенью наказания был уже перевод на низкооплачиваемую работу где-нибудь в леспромхозах Сибири или на приисках Магадана…

В самом конце весны в Корее заработали сразу два завода по производству жидкого топлива из угля. И завод в Анджу, где топливо делалось из бурого угля по процессу Фишера-Тропша, строили немцы из ГДР, а завод в пригороде Токчхона, где бензин гнали из антрацита по процессу Бергиуса, строили немцы из ФРГ. Только не какая-то компания из ФРГ, а «просто немцы»: Ким сманил именно специалистов, которые этим еще в войну занимались — и сманил их «повышенной зарплатой». И проделал это довольно успешно: по крайней мере для флота хватало теперь солярки из Анджу, а автомобилям — плохонького бензина из Токчхона. К тому же западные немцы успели и в других местах технологии немного «продвинуть», поэтому бензин получался все же не самый паршивый.

Причем западных немцев люди Кима завербовали в Южной Африке, где они аналогичный завод модернизировали, и «по документам» они Африку и не покидали все это время, так что о «краже современных технологий» на Западе никто и не догадывался — а с топливом в КНДР стало много лучше. Настолько лучше, что «земляные баржи» на строительстве польдеров ежесуточно по два, а то и по три рейса успевали сделать. Да и вывоз пустой породы с рудников тоже заметно увеличился, так что к осени было готово почти двести гектаров польдеров.

А еще в Анджу завод параллельно с соляркой стал производить приличное количество карбамида, что серьезно поспособствовало повышению урожаев. Все равно своих продуктов людям Кима не хватало — но уже даже простым крестьянам стало ясно, что это — явление временное. Очень временное, настолько временное, что до самого тупого крестьянина дошло: если поработать поусерднее, то жизнь станет заметно лучше: проведенный летом «эксперимент» с посадками картошки (в основном на «личных участках», которые крестьянам было разрешено устраивать «в неудобных местах»), показал, что крестьянин и себе довольно сытую жизнь обеспечить может, и горожан подкормить. Конечно, вкалывать этим крестьянам приходилось как карлам — но результат (в их глазах) того стоил: ведь обустройство небольших террас на склонах было работой очень тяжелой, однако эти участки закреплялись по новому закону на крестьянской семьей на десять лет. К тому же и с бензином стало много легче, его даже относительно свободно продавать стали — а еще стали продавать маленькие мотоблоки. Совсем маленькие, однако с таким блоком можно было и от лошади отказаться, а если лошадь кормить не надо, то можно вместо лошади кормить свинью. А может быть, в особенности если с соседом объединиться, и корову…

За все лето я и не отдохнула, и так ничего толком и не сделала. То есть «запустила» сокращение одного водохранилища, к осени продавила постановление по поводу перехода к котлам сверхвысокого давления — и, в общем-то, всё. Зато успела снова «познакомиться с детьми»: я же младших почти год не видела! То есть видела, мы буквально каждый день отсылали друг другу видеокассеты, но через несколько дней после возвращения в Москву обратила внимание, что Зоя, когда меня о чем-то спрашивала, ответа почти никогда не дожидалась, а просто уходила по своим делам. И мне не меньше недели после этого потребовалось, чтобы понять: она уже привыкла к тому, что на ее вопросы я отвечаю через пару дней…

Но за лето ситуация все же исправилась, и мы снова с детьми стали именно семьей, в которой все друг друга любят и стараются быть вместе. И мы вместе ходили гулять, в кино несколько раз вместе ходили: в кинотеатрах теперь постоянно устраивали «детские» сеансы с мультиками. А в сентябре Вася по-настоящему пошел в школу, на этом уже Ника настояла. И настояла точно не зря: старший из школы приходил очень довольный, ведь там было столько других детей! С которыми и поиграть можно было на перемене, и просто поговорить… кстати, Ника мне сказала, что в корейской «школе» остальные дети — то есть корейцы — как-то очень быстро перешли на русский язык. И меня это вообще не удивило, я просто вспомнила «аналогичную историю», рассказанную мне одним знакомым «в той жизни». Он несколько лет проработал в Штатах, квартирку там снимал в недорогом комплексе. В довольно большом: там квартир было заметно за полторы сотни, и в них в основном молодые семьи жили. Со всего мира семью: китайцы, корейцы, вьетнамцы, европейцы из всех стран, африканцы со всего континента: рядом была клиника, в которой обучали «для развивающихся стран» младший медперсонал. И детей там было очень много. А потом в комплекс заехала русская семья, родители с сыном лет шести — и месяца через три все мелкие дети во дворе общались между собой по-русски. Где-то через полгода эта семья съехала, но когда сам он уже уезжал, то есть через пару лет, вся малышня во дворе (причем «новая», все, кто с русским мальчишкой общался, тоже уехали) по-прежнему говорили на русском. Вот уж воистину «язык межнационального общения»!

Правда, ближе к концу октября мне его учительница пожаловалась, что она перестает понимать, о чем дети в классе говорят: Васька начал всех одноклассников учить корейскому и с заметным успехом. Но дети, думаю, скоро все это забудут: они часто даже какие-то «тайные языки» придумывают специально чтобы их взрослые не понимали, а тут уже готовый имеется — но обычно это увлечение уже ко второму классу проходит. Так что после недолгого на эту тему разговора мы решили, что пусть детишки развлекаются: русский-то они, чтобы уроки делать, точно не забудут.

Еще в семье произошла «приятная утрата»: Любаша довольно внезапно вышла замуж (за одного из Сережиных инженеров, с которым как раз дома и познакомилась) и убыла жить к мужу. А новых племянниц за лето не прибавилось — но я все же думаю, что они просто не успели подрасти и скоро к нам очередное пополнение прибудет. И, имея это в виду, стала раздумывать, что еще мне предстоит сделать. То есть «текучка» в КПТ и в Совмине мимо меня не просвистывала, но это было именно текучкой — а хотелось чего-нибудь эдакого. А как говорили какие-то древние мудрецы, бойтесь своих желаний, и на очередном «совещании в верхах в узком кругу» после того, как я и Павел Анатольевич выяснили, что на некоторые вещи мы смотрим все же совершенно одинаково, Николай Семенович сказал:

— Светик, мы тут подумали… у Павла Анатольевича работа очень важная и он сильно занят, а ты…

— А я сижу тут, ничего не делаю, в потолок плюю…

— Эх, побольше бы нам таких плевальщиц! Но вот лично я думаю, что по данному вопросу всю координацию придется тебе на себя взять. И ты не подумай чего плохого, мы вовсе не считаем, что ты у нас самая умная, — при этих словах он не удержался и откровенно заржал. — Светик, ты и сама видишь, сколько придется этой самой информации перелопачивать, а у нас кроме тебя так с вычислительными системами никто работать не научился. А молодежь зеленую на такую работу, сама понимаешь… они дров наломают.

— А я не наломаю…

— Ты — точно нет. Но в любом случае все мы тебе поможем, опять же, Елена Николаевна уже завтра в Москву возвращается.

— А я со своей стороны скажу, — мое задумчивое молчание прервал уже Пантелеймон Кондратьевич. — Мне плевать на ваши разногласия с политикой партии, я и сам, бывает, с ней не согласен. Поэтому я своей властью, партийной властью принимаю вас в партию и назначаю ответственным секретарем ЦК, курирующим все, что к вопросу относится. Работу закончите — можете писать заявление, я вас из партии исключу, если это для вас так важно, даже без выговора исключу, а, наоборот, с благодарностью, но пока работа не сделана, будете, Светлана Владимировна, человеком партийным. А заодно и мужа не только по административной части, но и по партийной гнобить сможете, — и он тоже рассмеялся. У вас к кому-то из нас вопросы остались?

— У меня вопрос: а партвзносы мне платить куда придется?

— Никуда, у вас будет зарплата как у секретаря ЦК, мы эти взносы из нее сразу и вычтем. Других вопросов нет? Ну что, тогда расходимся и приступаем к работе. А вы, Павел Анатольевич, особо проследите…

Глава 15

В начале октября в Корее заработала первая «обновленная» линия на крупнейшем свинцово-цинковом заводе, и товарищ Ким сразу расплатился за поставленные ему несколько сотен компов. Потому что с этой линии в СССР стало поставляться по целых шесть килограммов индия в сутки. Но это линия только заработала, там техпроцессы до конца еще не были отлажены — а вот когда все заработает как надо, то линия будет выдавать индия уже по десять-двенадцать килограммов. Правда, за эту линию корейцам еще пару лет придется отдавать Советскому Союзу вложенные в нее деньги, но товарищ Ким Ирсен считать умел и подписал договор о том, что на заводе все четыре линии будут модернизированы под эту передовую технологию. А платить за модернизацию он должен не одним индием: с завода-то шел только полуфабрикат ценного металла, а металл подешевле отправлялся в СССР в уже переработанном виде: новенький завод в Хамхыне делал для СССР (ну и для Кореи, конечно, тоже) автомобильные аккумуляторы. Причем корейские были на треть дешевле тех, что делались в СССР, и не потому что Советский Союз пытался облапошить наивных корейцев. Корейцы наивными отнюдь не были, но у них все необходимое сырье было сильно дешевле, да и рабочие получали заметно меньшие зарплаты — а торговля между СССР и Кореей шла «по социалистическим ценам», то есть прибыль в цену товаров не закладывалась. И это, сколь ни странным может показаться на первый взгляд, было выгодно обеим сторонам.

Корейские аккумуляторы от советских отличались даже внешне: я уж не знаю, какие красители там применялись, но корпуса батарей были не черными, а светло-коричневыми. Но с красителями там вообще все было несколько «странно»: на заводе по производству синтетических материалов в Анджу за них отвечал какой-то немец, и был этот немец, очевидно, химиком не из последних — но, мне кажется, то ли дальтоник, то ли вообще псих: лавсановое волокно с химкомбината выходило ярко окрашенным, но в результате ткани делались всего лишь трех основных цветов: темно-синие, ярко-голубые и вишневые. Ну и белые, конечно, а я еще слышала, что на одной из ткацких фабрик разработали машину, которая «распускала» нитки на отдельные волокна, а затем из них новые нитки скручивала. И получалось забавно: в магазины пошла ткань уже светло-голубая и цвета, в сумерках напоминающий розовый. Тоже симпатично, но финальный цвет зависел, очевидно, от мастерства работниц, занимающихся начальным разделением нитей — и в магазине было просто не найти двух таких «светлых» рулонов ткани одного оттенка. И мне Магай Хён, когда я как раз в магазине выбирала себе ткань и посетовала на малый выбор цветов, сказала, что этот немец принципиально отказывается «делать ткани цветов германского флага». То есть может, но не хочет, и уговорить его не получалось, а заставить было нельзя: немец все-таки, к тому же родственник посла ГДР в Пхеньяне.

Но тканей я все же накупила, разумно предположив, что это только в Пхеньяне каждая пятая… ладно, каждая десятая женщина в такой же одежде ходит, а в Москве все иначе: костюмные ткани советская промышленность выпускала гораздо менее… броские. Вот платья могли быть самых попугаистых расцветок, а костюмы «должны быть скромными». Однако у меня было иное мнение, а тут и случай подвернулся — так что с осени я, чтобы расслабиться и нервы успокоить, вечерами неторопливо портняжила. И особенно усердно мне пришлось попортняжить уже с середины октября: нервы стали просто ни к черту. Потому что четырнадцатого вышло постановление Совмина и одновременно с ним постановление ЦК: все руководители предприятий и их подразделений (список должностей прилагался) обязывались до ноябрьских праздников по соответствующей форме задекларировать свое имущество. Свое — это включая и имущество близких родственников до второго колена, и декларировать требовалось как движимое и недвижимое имущество, так и денежные средства в любой форме. А в постановлении ЦК партии то же самое предписывалось сделать всем партийным и комсомольским руководителям, занимающих «освобожденные» должности в партии.

Вообще-то данное мероприятие готовилось почти два года, просто знало о нем всего пятеро (включая, конечно же, и меня — именно я предложила его провести), а никто из «посторонних» о нем и не догадывался. Потому что подготовка велась под видом «улучшения обслуживания граждан»: два года в сберкассах ставились новые терминалы на основе вычислительных машин, обучались работе с ними сотни тысяч операторов, вся «бюрократия» в них на компы переводилась. В СССР уже имелось чуть больше девяносто тысяч отделений сберкасс, и в них у граждан набралось почти сто восемьдесят миллионов счетов — но фокус заключался в том, что из этих счетов половина была «сберкнижками на предъявителя», и на таких хранилось более трех четвертей «народных сбережений». И лично мне было очень интересно знать, кто это у нас в стране такой богатенький и откуда у него такие деньжищи…

А еще я искренне считала, что очень многие такие вклады их владельцам вообще не нужны, и в этом у меня с Павлом Анатольевичем имелось полное согласие. Разногласие было тут лишь одно: он считал, что тех, у кого денежек неизвестно откуда собралось уж слишком много, можно и… того, а я считала, что в нас в Магаданской области слишком много снега еще не убрано. Ну а Пантелеймон Кондратьевич нам пояснял, что мы «оба не правы»: снег и сам растает, а «того» — это только по приговору суда можно применять. Впрочем, суть нам всем пятерым была ясна, а пятым в нашем дружном коллективе стал товарищ Струмилин, который весь процесс и просчитал, точно определив, когда его нужно начинать и когда (и чем) заканчивать.

И даже просчитал, сколько денег с книжек на предъявителя страна сможет со спокойной совестью зачислить в доходы бюджета, и суммы там внушали уважение. Но для подобного зачисления деклараций об имуществе было маловато, хотя и они являлись неотъемлемой частью плана. А вторую часть начали раскручивать чуть позже: в «Известиях», «Правде» и «Комсомольской правде» было опубликовано правительственное постановление о том, что граждане, вышедшие на пенсию начиная с первого января шестьдесят первого года, могут «в установленном порядке» получить досрочные выплаты по облигациям: все облигации сорок седьмого года пенсионерам можно было сдать в сберкассы «по номиналу» при условии, что стоимость выплаты одному пенсионеру не превышает его пятимесячной зарплаты в последний год работы или (если у пенсионера сохранились документы, подтверждающие, что он подписывался не на сумму месячной зарплаты в год), на всю сумму, которую тот потратил на выкуп этих облигаций. Для колхозников были сделаны существенные послабления: там же зарплаты были копеечными, а облигаций они приобретали довольно много, так что если эти колхозники приносили справку, что они минимум пять лет отработали в колхозе до сорок седьмого включительно (или воевали), то у них погашались облигации на «средний размер заработной платы рабочих промышленных предприятий», а за каждую военную награду — еще до пяти тысяч рублей.

Вообще-то в Минфине, узнав о «моей» инициативе, буквально встали на дыбы с воплями, что «бюджет не выдержит», но я (поскольку именно мне это было поручено) вопли проигнорировала. А смысл операции заключался не в том, чтобы пенсионеров порадовать (хотя и это было важно): деньги им выдавались не наличными, а зачислялись на «карточные» счета. Которые тоже можно было обналичить почти сразу, но Станислав Густавович и тут в своих расчетах не ошибся: до праздников из начисленных за облигации сумм было выведено в наличку меньше пяти процентов. И это — с учетом средств, потраченных в магазинах на закупку продуктов и прочих предметов первой необходимости: все же не одни сберкассы были компами обеспечены, и в магазины уже поставили чуть меньше миллиона терминалов по приему карточных платежей, так что поначалу даже странно вышло: на этот миллион терминалов карт за неделю успели выдать людям заметно меньше миллиона. Впрочем, это было лишь началом, так что из-за этого никто переживать не стал.

Переживать пришлось Пантелеймону Кондратьевичу (и Павлу Анатольевичу): выяснилось, что в ЦК сотрудники отдела, курирующего «советскую культуру» все как один — буквально голодранцы. То есть если в их декларации вчитаться, так выходило — но, поскольку у КГБ были несколько иные сведения, специально подготовленные товарищи «произвели сверку наличия» задекларированных богатств и обнаружили очень много того, что в декларации не попало. Впрочем, это вообще во всей «советской культуре» было, как «внезапно выяснилось», практически нормой — и в стране уже к концу ноября возникла острая нехватка директоров домов культуры и руководителей прочих культурных учреждений и коллективов. А уж что творилось в музеях, и вспомнить было страшно! То есть будет вспомнить страшно, а пока люди Павла Анатольевича работали чуть ли не круглосуточно, задерживая, описывая, вывозя в специальные хранилища…

Лена, которая теперь занималась в том числе и моей охраной, а потому большую часть времени со мной и проводившая, по поводу некоторых аспектов расчистки «авгиевых конюшен» в учреждениях культуры, как-то поделилась со мной:

— Все же хорошо, что в Ленинград мы послали столько народу: там эти так называемые «коллекционеры» почти сразу стали просто уничтожать свои коллекции…

— И много успели уничтожить?

— Немного, но все равно обидно. А этих сволочей, наворовавших все эти произведения, особенно тех, кто в войну их наворовал, я бы…

— Лен, ты всего лишь слабая женщина, в смысле, у тебя нервы слабоваты.

— Я слабая⁈

— Конечно. Ты же предлагаешь, чтобы вся эта мразь обделалась легким испугом.

— Что они «легким испугом»?

— Именно то, причем они даже этого не почувствуют. А надо спокойно и хладнокровно, в полном соответствии с законодательством… практика показывает, что из тюрем строго режима на волю уже никто не выходит, им здоровье не позволяет. А вот они, точно зная, что ничего, кроме своей камеры, они в жизни никогда не увидят… затраты на такое удовольствие все же невелики, а моральное удовлетворение значительное.

— За рубежом тебя уже как только не обзывают в прессе!

— Брань на вороту не виснет, а от прочего ты меня защитишь.

— Да ты сама кого хочешь защитишь! Но ты права, лишняя защита уж точно лишней для тебя не будет…

Ну да, лишняя защита в подобной ситуации — явно не лишняя. Мне тихонько поменяли положенную по статуса «Чайку» — на такую же, но с кузовом из двенадцатимиллиметровой титановой брони и пуленепробиваемыми стеклами. Поменяли после того, как в одну «Чайку» (не в мою) выстрелили из винтовки. Стрелка, конечно, задержали, и выписали ему «высшую меру социальной защиты» — о чем даже в прессе сообщили в надежде на то, что желающих стрелять будет много меньше. Но все же решили, что стоит перестраховаться — и в Нижнем Новгороде потихоньку (то есть без особого шума, но довольно шустро) в уже изготовленные машины стали вставлять бронекапсулы.

Законодательство вообще прилично ужесточилось: умышленное убийство автоматом обеспечивало «вышку», еще ряд преступлений тоже теперь в эту же категорию попал. За хищения и взятки свыше ста тысяч рублей полагалось теперь посидеть и подумать над своим поведением уже двадцать пять лет, заметно более суровыми стали наказания за махинации в розничной торговле, совершение преступлений в пьяном виде автоматически удваивало срок. Ужесточение коснулось и «исправительной системы»: никаких условно-досрочных, за попытку побега срок тоже просто удваивался. За любые преступления сроки просто суммировались, причем за некоторые преступления — «с повышающим коэффициентом». Но самые суровые, по мнению Николая Семеновича, изменения я продавила для сидящих женщин: в случае беременности их не освобождали, а переводили в специальные учреждения, где они рожали, затем выкармливали младенца (максимум до девяти месяцев), после чего ребенок у них изымался и они отправлялись «досиживать» — причем три месяца беременности и все время выкармливания в срок отсидки не зачитывался, а за сам «факт» автоматом добавлялось еще полгода. И отказ от выкармливания тоже считался преступлением. Правда, тут мне «продавить» Президиум Верховного Совета не удалось, и это стало «преступлением средней тяжести», со сроком от полутора до трех лет…

Но вот Сережа меня поддержал, обозвав товарища Пономаренко весьма изысканно (хотя и цензурно). А сестры Ястребовы даже написали Пантелеймону Кондратьевичу письмо. Я его, правда, не читала и что ему старушки написали, так и не узнала, но он, встретив меня перед Новым годом, с усмешкой поинтересовался:

— Светлана Владимировна, эти ваши старушки-близняшки в войну в конвойных войсках бандеровцев не сопровождали?

— Нет, но они из-под Ленинграда, в войну и мужей, и детей своих потеряли.

— А… тогда понятно, им такое писать и говорить можно…

Но что именно «такое», он мне не сказал, а я старушек расспрашивать не решилась. Мне вообще не до того было: первого января началась «третья часть Марлезонского балета»: поголовный перевод системы сберкасс на пластиковые карты. Вроде бы чисто формальная замена сберкнижек на карточки — но с одним совершенно неформальным условием: сберкнижки «на предъявителя» заменялись картой при условии, что ее владелец лично и с паспортом в сберкассу придет и подробно объяснит, откуда у него возникли такие сбережения. И срок на перевод таких счетов в карточные был ограничен полугодом (за исключением случаев, когда владелец находился в тех местах, где сберкасс не имелось: за границей работал в советских учреждениях или в дальних экспедициях: для таких случаев полгода отсчитывались с момента «возвращения» владельца в зону доступности сберкассы).

И вот тут-то и начался настоящий праздник! В постановлении, опубликованном тридцатого декабря, особо отмечалось, что «сотрудники сберкасс вправе потребовать предъявить доказательства законного получения хранящихся на счетах средств», но требовали это далеко не у всех. Если человек на такую книжку постоянно вносил мелкие суммы (скажем, пару сотен с каждой получки или до тысячи с премии), то к владельцам таких счетов вопросов вообще не было. А если на счет единовременно клалась крупная сумма, то вопросы тут же появлялись — и сотрудники касс были тут вообще ни при чем. Все же работа готовилась два года, все счета (и все движение средств по ним) были введены в базы данных, так что система «сама определяла», требуется ли подтверждение или нет. А результат получился интересным: примерно семьдесят миллионов таких счетов так и остались «невостребованными». Потому что в первые дни, когда предъявлялись такие сберкнижки (совершенно «левыми» людьми зачастую) довольно много народу загремело в КПЗ «для выяснения»: ведь изменения в уголовном законодательстве тоже в прессе подробно излагались и там отдельно указывалось, что «попытка снятия средств с чужой сберкнижки на предъявителя считается воровством», а товарищи зачастую даже не могли «вспомнить», когда и почему они этот счет открывали. И уж тем более не могли внятно объяснить, откуда у них деньги взялись.

Особенно весело мероприятие проходило «в республиках», за исключением, к моему удивлению, Узбекистана и Азербайджана. В Азербайджане в основном такие счета открывались после свадеб: любой гость, даже случайный, считал своим долгом подарить молодым изрядную сумму, а счета именно «на предъявителя» открывали «для будущих детей» или «на постройку своего дома», и часто за дома просто такой книжкой и рассчитывались. А узбеки традиционно дарили на праздники (причем на любые) деньги «хозяину дома», а руководители часто на праздники чуть ли не весь район приглашали — так что тут придраться было не к чему. То есть с точки зрения русского человека это было взяткой, но там «традиции другие». Конечно, и в этих двух республиках далеко не все «легализованные» сберкнижки легализовались реальными их владельцами, но в будущем за транзакциями по ним можно было уже довольно легко проследить, так что даже в КГБ не считали это провалом, а в целом в бюджет поступили настолько огромные суммы, что впору было думать о приближении коммунизма: семьдесят миллионов счетов, на которых хранилось в среднем свыше ста тысяч рублей! Да за такие деньги!..

Заключительный аккорд должен был прозвучать к лету, когда планировалось заменить денежные купюры. Минфин посчитал, что в стране из оборота выведена чуть ли не половина напечатанной наличности и финансисты (по крайней мере «мои бухгалтера в штатском») были абсолютно уверены, что большая часть этих денег крутился в криминальном обороте, а меры по предотвращению легализации «криминальной налички» они предложили вроде бы действенные. Я в эту часть не вникала, мне и с безналичкой работы хватало. Ведь вся эта операция изначально планировалась с условием, что простые люди пострадать не должны, а периодически все же отдельные сбои возникали и мне приходилось в авральном порядке их устранять. Однако сбои — устранялись и народ в целом остался очень доволен произошедшим. Не говоря уже о пенсионерах, которым уже летом пообещали «погашение облигаций» до пятидесятого года включительно (деньги-то на это теперь в бюджете имелись с избытком), но и множество людей вполне себе работоспособного возраста вздохнули с облегчением: бюрократия на местах резко прекратила вымогать взятки. И потому что «страшно стало», и — в большей степени — потому что полученные в виде взятки деньги стало почти невозможно потратить: почти все непродуктовые товары теперь стали продаваться только с оплатой карточками, а внести кучу налички на карточный счет стало очень проблематично…

Понятно, что все это лишь сократило возможности «извлечения нетрудовых доходов», а не пресекло их полностью, так что я на совещании министров перед восьмым марта предложила руководству ОБХСС внимательно присмотреть за развитием иных способов «злоупотреблений». То есть подробно рассказала (пользуясь своим «послезнанием»), как теперь преступники постараются «незаконно богатеть» и как будут наворованное тратить, а также расписала способы, как этим (еще нереализовавшимся в текущей действительности) преступлениям воспрепятствовать. И после окончания совещания Лена мне с довольной улыбкой сообщила:

— Свет, должна признаться: я очень рада, что ты пошла в зампреды Совмина, а не в преступники. Ты бы там такого наворотила, и черта лысого мы бы тебя поймали!

— А я именно поэтому в Совмин и пошла: наворотить я и тут могу немало, а меня даже ловить никто не станет. Свобода самовыражения! Что хочу, то и ворочу!

— Мне нравится, что ты воротишь всё на пользу стране и людям. Все же не зря тебя…

— Что?

— Да нет, ничего. Я просто вот думаю, у кого ты так всему научилась?

— Открою тебе страшную тайну: я научилась этому всему в школе, а потом еще в МВТУ. Но о последнем никто не знает…

— Да тьфу на тебя! И вот еще, я тебя попросить хотела: у меня старший аспирантуру заканчивает, у него защита уже через неделю. Возьмешь его в КПТ на работу?

— Лен, вот от кого, от кого, а от тебя… Мы же тут наизнанку выворачиваемся, с кумовством боремся…

— А я не об этом. У него диссер был на тему производства микросхем, он как раз в Корее на заводе внедрял свои изобретения. Его лично товарищ Ким приглашал на работу главным инженером этого завода, у самого-то пока специалистов нет, а те, которые весной из МИРЭА выйдут, с заводом точно не справятся. Но по положению туда можно на постоянную работу только спецов из КПТ командировать…

— Понятно, но в Корее жизнь — далеко не сахар, даже в должности главного инженера.

— И сахаром долго еще не будет. Но он в курсе, все же полгода там провел уже. И ты знаешь, мне кажется, что у меня внуки будут наполовину корейцами: он, похоже, в одну кореянку влюбиться успел. Я, конечно, в этом не совсем уверена…

— Ну, ради советско-корейской близкой дружбы пойду тебе навстречу. Пусть, как диплом кандидата получит, с документами зайдет в отдел кадров КПТ…

— И скажет «здравствуй, мама»! Я потому тебя и просить стала, не могу же сама сына на работу принимать!

— Вот все ты усложняешь! Пусть мне заявление принесет, я подпишу, через голову отдела кадров подпишу. Право я имею… Что у нас еще по расписанию на сегодня предусмотрено?

— У меня список дел исчерпан, так что если ты ничего нового не придумала… Да, спросить хотела: кто тебе этот костюмчик шил?

— Дурацкие вопросы задаешь, тебе не кажется?

— Я к чему: у меня вся команда в Пхеньяне тканями затарилась, и я подумала, что если этот костюм сделать формой для сотрудниц КПТ…

— То есть ты хочешь сказать, что все твои девушки закупили голубой костюмный лавсан⁈

Лена довольно рассмеялась, сказала «бе-бе-бе», показала мне язык, но затем поспешила меня успокоить:

— Нет. Фриц, то есть немец с химзавода, оказывается раньше другие красители не делал, потому что там в процессе химия очень ядовитая используется, и он — пока корейцев качественно не обучил — их делать просто запретил. Но когда ты уже уехала, он решил, что кадры подготовлены достаточно и теперь там нитки почти любых цветов выпускаются. А девочки почти все выбрали очень красивый зеленый, цвета распускающихся березовых листьев, ну и других тканей тоже накупили. Однако этот зеленый все запасли, и они мне сами предложили в нашем отделе такую форму ввести. А насчет покроя — им этот твой костюм особенно приглянулся. Но ведь ты-то им всем не пошьешь, у тебя и времени нет, и совесть у девиц все же осталась… в малых количествах, но все же. Ты хоть выкройки-то дать можешь?

— Нет. У меня их просто не бывает, сама знаешь. Но я себе сшила такой же вишневый, однако он мужу не нравится. Так что едем ко мне домой, я тебе его отдам и пусть девочки сами его распорют и обведут.

— Главное, чтобы не пришлось костюм обводить мелом на асфальте… извини, настроение у меня… и внук корейцем может быть, и прочее все…

— С внуком ясно, а вот насчет прочего, пожалуйста, поподробнее. И не сейчас, дома, за рюмкой чая меня в подробности посвятишь. Ведь посвятишь же?

Глава 16

Двенадцатого апреля на орбиту поднялась новая долговременная пилотируемая станция, на этот раз весом чуть больше двадцати тонн. Вообще-то таких «тяжелых спутников» на орбиту уже десяток вывели, но они все были автоматическими (хотя спутники серии «Звезда» считались «посещаемыми», то есть к ним теоретически могли пристыковываться пилотируемые корабли для проведения профилактических работ), а теперь появилась и «тяжелая ДОС». Имеющая кроме размеров и другие отличия от старых «Алмазов», например на них допускалась работа экипажей численностью до шести человек. Но главное отличие этой станции от предыдущих пока еще ждало своего часа: новый «переходной» модуль с шестью стыковочными узлами все еще дорабатывался на Земле. Поэтому спустя две недели на станцию прибыл «стандартный Алмазовский» экипаж из двух человек и приступил к обычной своей работе. Ну и к не очень обычной — тоже: кроме ставшей уже практически «традиционной» работы первого экипажа станции по расконсервации всего ее оборудования им предстояло подлететь максимально близко к первому «Алмазу» (который уже два года болтался на орбите в «режиме глубокого сна») и попытаться перетащить с него к себе кое-какое ценное оборудование.

Всего «Алмазов» было запущено уже четыре, и три продолжали штатную работу — а вот самый первый ресурс выработал процентов так на двести пятьдесят и на него экипажи больше не посылались. Но сама станция еще не «умерла», а последняя экспедиция на нее поставила там небольшой электрореактивный двигатель, позволяющий станции еще некоторое время не падать на Землю, и теперь началась реализация программы по «сохранению ценного оборудования». Но на самом деле оборудование, хотя и было довольно дорогим (особенно с учетом стоимости его подъема на орбиту) тут было далеко не самым главным: из-за проблем с «железом» станцию не смогли вовремя «уронить», а автоматы к ней пристыковаться не смогли.

Командиром корабля был назначен молоденький лейтенант Владимир Крысин (которого в «отряд Челомея» взяли по моему настоянию), а командиром ДОСа был подполковник Евгений Хрунов — но стыковаться с «Алмазом» должен был именно Крысин: он был единственным, кто на тренажере-имитаторе смог в ручном режиме «состыковаться» с не отвечающей на сигналы с корабля станцией. Вообще-то «Алмаз» именно «не отвечал»: у него, скорее всего, сдох приемопередатчик системы сближения, потому что на команды с Земли станция реагировала нормально. И ориентацию держала благодаря своим гироскопам, однако Володя смог обойтись без ответов со станции. Ну да, «не в первый раз», да и «Алмаз» был совсем не похож на злополучный «Салют» (о котором, впрочем, одна я и знала), так что в успехе предприятия я практически не сомневалась.

То есть «успех» был в первую очередь основан на исключительно грамотной работе наземных служб: корабль при запуске вывели настолько близко к новой станции (получившей индекс «Алмаз-М»), что топлива на стыковку и тратить почти не пришлось. И благодаря этому и «перестыковка» оказалась возможной, а вот хватит ли топлива на «возвращение» обратно к «Алмазу-М», зависело почти полностью от мастерства Володи. И он не подвел, а Евгений Васильевич успешно заменил на «Алмазе» блок ответчика системы стыковки и еще через десять дней специально подогнанный грузовик сбросил первенца советской орбитальной пилотируемой системы в Тихий океан.

И за эту работу оба космонавта — первыми из всех членов обеих отрядов — получили звания Героев Советского Союза. По этому поводу Николай Семенович в разговоре со мной заметил мимоходом:

— Ребята, конечно, звания заслужили, но я надеюсь, что такое не превратится у нас в традицию.

— То есть вы не хотите за полеты в космос Героев космонавтам присваивать?

— Светик, эти двое — по настоящему Герои, они же знали, что если что, то на Землю они и не вернуться могут, ведь систему дозаправки корабля со станции еще никто в условиях полета не испытывал. А остальные — да, у них работа опасная и очень непростая. Но по мне, так сейчас твоя работа еще более опасная: они-то там с суровой природой борются, а ты с очень коварными и изворотливыми людьми. А люди — они и есть главная опасность для человечества.

— По счастью, очень немногие люди.

— А нам и одного бы хватило. Но пока там — он показал пальцем на потолок — работают наши космонавты, то здесь мы должны опасаться лишь собственных предателей, а с ними наши люди бороться, слава богу, умеют. В том числе и благодаря тебе, — Николай Семенович довольно рассмеялся. А затем снова посерьезнел и задал недоуменный, но исключительно риторический вопрос: — Но я понять так и не могу, каким образом у наших воров денег в загашниках набралось аж на пять годовых бюджета Союза…

— На шесть с лишним, а еще не меньше годового бюджета у них в виде наличности где-то припрятано. Но вы в одном правы: мы уже знаем, как с этим бороться, а главное — знаем, как это безобразие победить. И обязательно победим!

На самом деле Николай Семенович прекрасно знал, откуда воры такие огромные средства брали: в экономике Предсовмина разбирался отлично. Например, в том же шестьдесят шестом госбюджет составил триллион рублей с небольшим, но — как в нормальной экономике и происходит — денежный оборот в том же году оказался чуть больше шестнадцати триллионов. Неожиданностью для руководства страны (да и для меня) стало лишь то, что в «теневом» обороте находилось заметно больше десяти процентов общего — но преступники просто не могли всю свою выручку потратить: продукции СССР производил гораздо меньше, чем воровалось денег, и эти деньги просто «оседали» в «тайных хранилищах». А так как даже золота и драгоценностей в обороте было на порядки меньше, чем уворовывалось криминалом, то большая часть украденного попадала на счета в сберкассы.

И «криминальные средства», хотя и давили на экономику страны, делали это довольно слабо: заныканные рубли (миллиарды рублей) в оборот большей частью не выходили и являлись, по сути, просто «циферками на бумажках». Но если бы криминал попытался их все же ввести в оборот, то Советскому Союзу сразу бы пришел экономический… коллапс. Но пришел бы этот же… коллапс и криминалу: соответствующие органы не смогли бы не заметить такого вброса наличности и меры предприняли бы самые жесточайшие, а пока все выглядело довольно пристойно. И всякая сволочь искренне думала, что и дальше будет всё так же, однако эта сволочь и не подозревала, насколько они ошибаются. Ведь даже после того, как началось «досрочное» погашение облигаций, никому в голову не пришло, что это «ж-ж-ж» неспроста, все решили, что правительство, на год раньше начавшее это погашение, просто пытается «размазать» выплаты не по четырем траншам, а по шести, ведь облигаций сорок седьмого года было больше всего. Просто потому их было в разы больше, чем более поздних выпусков, что именно в сорок седьмом все ранее выпущенные облигации были принудительно «конвертированы» в новые и, по сути дела, именно в сорок седьмом просто «обновили» дату выпуска по всем военным и приличной части еще довоенных облигаций, и общая сумма их в сорок седьмом превысила размер госбюджета. Понятно, что эти бумажки долгое время практически никак не котировались, на рынке за сторублевую облигацию давали максимум десятку, а чаще около шести рублей — но государство-то должно было из именно по номиналу выкупать, а это просто огромные суммы набегали, так что «попытка размазать транши» выглядела вполне логичной.

Все равно погашение облигаций только за один год требовало огромных денег, а ведь выплаты шли и по более поздним их выпускам — ну а то, что только с «левых» счетов было «изъято» заметно больше, никого обмануть не могло: изымались-то именно «циферки», а людям нужно было дать простые товары. И какое-нибудь «подорожание водки» в этом плане даже не рассматривалось, за такие копейки даже смысла не было «злить народ». Людям нужно было дать что-то «настоящее» — и тут уже по-настоящему вступила в игру «социалистическая интеграция дружественных стран». В принципе, СССР и сам бы мог справиться с проблемой, причем с достаточно скромными потерями, но если можно обойтись без потерь, то «терять» было бы просто глупостью. Но вот как это проделать, было не очень-то и понятно.

Совещание по этому поводу состоялось в субботу, двадцать второго апреля, и к нему собравшиеся тщательно подготовились, то есть собрали все имеющиеся предложения и теперь должны были решить, какие из них имеют шансы сработать. Предложений было много и самых разных, поэтому открывший совещание Пантелеймон Кондратьевич сразу взял быка за рога:

— Я думаю, что над предложением Минпищепрома мы даже смеяться сейчас не будем: народ в стране просто не в состоянии съесть больше, чем уже съедает, а повышать цены на продукты, объявляя о том, что страна старается жизнь людям облегчить — вообще выходит за рамки здравого смысла. Но тем не менее: нам нужно решить, причем быстро, как людям предоставить товаров на тридцать миллиардов рублей до конца года и по столько же, если не больше, давать им в последующие пять лет. Лично я думаю, что идея Минрадиопрома об увеличении выпуска цветных телевизоров на миллион штук в год внимания заслуживает, но это нам даст лишний миллиард, даже меньше…

— Я провел предварительные переговоры с немцами, — тут же добавил Николай Семенович, — и они нам готовы поставить швейной продукции почти на два миллиарда рублей. В основном, конечно, синтетику, но замечу, что эти их дакроновые костюмы и осенние пальто…

— Но мы ведь им взамен что-то должны будем дать…

— Да, безусловно. Но на импортные товары у нас по закону может устанавливаться тридцатипроцентная надбавка, так что если сюда же отнести поставки обуви из Чехословакии и Болгарии, то вот еще один миллиард.

— Да миллиарда уже набираем, — хмыкнул Пантелеймон Кондратьевич, — осталось жалких двадцать восемь. При том, что все уже получаются одетыми, обутыми, сытыми и смотрящими телевизоры с вечера до утра. Еще предложения будут?

— Будут, — в разговор вступила уже я. — В любом случае мы в работе по зачистке криминальных накоплений всё выгрести не сможем, там останутся очень, очень большие суммы, и, думаю, минимум половина так называемой наличности как раз в облигации и спрятана.

— Предложение просто выдающееся! — не удержался от комментария Пантелеймон Кондратьевич, — И что дальше?

— А полвина этой половины как раз в южных республиках и находится. Но на Юге — жарко, так что если там начать массовые продажи кондиционеров…

— Насколько массовые? — все ехидство у Пономаренко мгновенно испарилось.

— Массовые — это действительно массовые. Сами мы, конечно, столько, сколько потребуется, кондиционеров сделать не сможем, но с помощью — существенной помощью — братских, извините за выражение, стран окажемся в состоянии выйти на уровень производства в сто тысяч бытовых кондиционеров ежемесячно.

— Сколько⁈

— Немцы могут нам в этом очень серьезно помочь: они реально могут нам поставлять по сто тысяч вентиляторных блоков…

— Не могут, — отреагировал тут же Николай Семенович, — у них просто медного провода не хватит, даже на четверть такого объема не хватит, я этот вопрос уже прорабатывал. Не про кондиционеры, конечно, а про…

— А с проводом им поможет наш большой друг товарищ Ким Ирсен. У него как раз заработал завод по производству электролизной меди, и, поскольку скоро начнется сезон дождей и электричества с ГЭС у него этому заводу месяца четыре будет хватать без вопросов, то и у немцев с проводами проблем не будет.

— А товарищ Ким сразу моторы для вентиляторов…

— У него есть электролизный завод, завод про изготовлению медного провода и химзавод, производящий лак для изоляции. А электромоторных заводов у него нет. И не будет, у него людей для работы на заводах не хватает.

— Исчерпывающе, спасибо, Светлана Владимировна. И сколько мы получим с кондиционеров?

— Я думаю — а мнением Госкомцен тут можно и нужно пренебречь — при цене в двенадцать тысяч за один кондиционер мы сможем выгребать с южных республик примерно по миллиарду в месяц. Это, конечно, немного, но хоть что-то.

— Вот за что я тебя всегда так любил, Светик, так это за скромность! — довольно рассмеялся Николай Семенович.

— Никакой скромности, все гораздо хуже. Месяца три продажи пойдут там на «ура», а потом до баев тамошних все же дойдет, что кондиционер сам по себе работать не может, ему электричество подавай. А если учесть, что один кондиционер жрет два киловатта мощности, к осени электричество там закончится совсем, а с этим и продажи рухнут.

— А вот за что я тебя, Светик, не люблю, так это за твой вечный пессимизм. Там в одном Таджикистане уже выстроили чуть ли не пять сотен небольших ГЭС…

— Общей мощностью хорошо если мегаватт на двадцать пять…

— А с кондиционерами резко вырастет спрос на малые комплектные ГЭС Большеустьинского завода, что дополнительных приварок бюджету даст. Но в целом ты, конечно, тоже права: одной электрической техникой мы людей не насытим. А что у тебя с новым автозаводом?

— Комсомольский завод, — отвечать стал Станислав Густавович, — конечно, заработает даже несколько раньше планового срока, но его полста тысяч «Саврасок», даже в улучшенной версии «Амур», погоды не сделают. А совместное производство с новым автозаводом в Корее начнется лишь в следующем году, да и то, мне кажется, товарищ Ким большую часть выпуска оттуда себе забирать будет.

— То есть если вообще все мелкие проекты в кучу собрать, — подытожил «предварительный обмен мнениями» Пантелеймон Кондратьевич, — то мы в состоянии закрыть где-то в пределах пяти миллиардов…

— И остается только наш Светик, — тем же мрачным тоном продолжил фразу Николай Семенович, — но сможет ли Светлана Владимировна заткнуть такую дыру в бюджете, зависит все-таки не от нее.

— А от кого же?

— Светик, выйди на минуточку, а то я при тебе не могу ответить товарищу Пономаренко. Хотя сиди, я уже придумал, какие слова можно использовать. От мировой конъюнктуры! Правда, если у нее все получится, то про миллион сверхплановых телевизоров можно будет забыть, но никто по этому поводу точно горевать не будет.

— Давай подробности.

— Держи. Пари-Банк сейчас, после того как мы всю эту карточную систему запустили у себя, заказал банковских машин чуть меньше чем на полмиллиарда рублей, и на вдвое большую сумму платежных терминалов. И сразу десять миллионов карточек, которые мы им по десятке предлагаем. Но пока это только один банк, а переговоры идут уже с пятью банками в Швейцарии, а всего в Европе два десятка банков к таким переговорам готовятся.

— Солидно, но причем тут миллион телевизоров?

— У нас же все просто: завод или телевизор делает, или монитор к машине вычислительной. А Светик считает, что как только банковские вычислительные системы заработают — там, на Западе заработают, то все иностранные бухгалтера бросятся закупать бухгалтерские машины. А еще куча народу захочет и инженерные машины приобрести. В целом получается, что возможные продажи этих машин за границу составят примерно миллион штук, и это только в текущем году.

— А чем обусловлена такая цифра? — Пантелеймон Кондратьевич повернулся к Струмилину.

— Тем, что наша промышленность их больше изготовить не сможет, — улыбнулся тот. — Должен заметить, что благодаря работе Светланы Владимировны и ее Комитета мы с большим успехом развалили полупроводниковую… то есть промышленность вычислительной техники в Европе и особенно в США, но уперлись уже в ограниченность наших возможностей. Так что я категорически поддерживаю ее инициативу о запуске нового завода в Корее, ведь если он хотя бы в этом году выйдет на запланированные показатели, то империалистам о собственной вычислительной технике можно будет вообще забыть.

— А это почему?

— Потому что Светик продает буржуям за десять тысяч долларов машины, которые сами они с трудом могут изготовить за полмиллиона. И есть мнение — не мое, я же в этих мелких детальках вообще ничего не понимаю — что через год-полтора у нас можно будет цены еще вдвое снизить.

— То есть Светлана Владимировна одна всю дыру в бюджете закрыть может?

— Может и может. Если мы ей вообще полную свободу рук дадим…

— Не дадим, одними вычислительными машинами страну не накормить.

— Ну конечно, — усмехнулась уже я, — не машинами вычислительными едиными. Я вообще не успела упомянуть о другом проекте, но если с ним все выгорит, то мировое господство мы уже через год получим.

— Господство, тем более мировое — это замечательно, улыбнулся Пантелеймон Кондратьевич. — А господствовать-то мы чем будем?

— Лампочками. Внешторг провел предварительные исследования, и вроде получается, что наши лампочки у буржуев по цене в районе десяти рублей просто влет пойдут. А на новых заводах мы их сможем — и снова придется сказать «спасибо» товарищу Киму — ежегодно выпускать по пятьдесят миллионов. Сейчас в КПТ уже закончили разработку сборочных роботов для их производства, так что себестоимость их получится в районе пары рублей, а если их буржуям по двенадцать продавать…

— А сами они свои продают примерно по рублю-полтора, и это в рознице.

— Верно, но наши в десять раз более экономичны и минимум настолько же более долговечны. А если их еще выпускать для автомобилей, где лампы раза в три дороже, то только в США еще десяток миллионов можно будет продать, причем именно втрое дороже обычных. Но автомобильные у нас только к середине следующего года в серию пойдут.

— Светлана Владимировна, и вы так уверены, что сами те же американцы их производство у себя не наладят?

— Сразу — нет, им минимум года три на такое потребуется. То есть гораздо больше, ведь мы уже их полупроводниковую промышленность без денег оставили, а желающих крупно вложиться в новые разработки там не найдется, ведь уже почти всем стало ясно, что СССР любого конкурента в этой области оставит без штанов. Да и с сырьем у них возникнут огромные трудности: то, что для производства нужно, на девяносто процентов сосредоточено в Корее, причем коммунистической, и в коммунистическом же Китае, так что даже политически им выгоднее будет у нас готовые товары покупать, а не платить гораздо больше просто за сырье Китаю и Корее.

— А почему им придется за сырье платить больше?

— Потому что в Китае еще там конь не валялся, а в Корее рудники наполовину советские и мы им по дешевке ничего продавать просто не станем. И товарищ Ким не станет, он-то на идиота ни с одной стороны не похож.

— Ну ладно, заработаем мы кучу иностранных денег…

— И купим на них буржуйские товары народного потребления. Буржуи будут довольны, даже специально под наши запросы свои заводы и фабрики расширят…

— А нам какая с этого выгода? Я тут вас как коммуниста спрашиваю, а не как зампредсовмина.

— А мы эти товары населению продадим, у нас денежки появятся изрядные, которые мы сможем пустить на обустройство своих уже фабрик и заводов, подобные же товары производящие — и через два года, когда наши уже заводы заработают, у буржуев начнется очередной кризис перепроизводства.

— У вас все расчеты по этим проектам, надеюсь, уже готовы?

— И готовы, и даже начали воплощаться потихоньку. Пока потихоньку, в рамках смет по поставкам в Пари-банк только. А все подробности вы сами посмотрите, они в соответствующих разделах базы данных по документам уже доступны.

— А в бумажном виде нельзя было?

— Нельзя, — с места сообщила сидящая рядом со мной Лена, — режим доступа к ним до утверждения программ Президиумом Верховного совета исключает возможность изготовления бумажных копий.

— А как Президиум их будет утверждать, если их прочитать невозможно?

— Возможно, но только на рабочем месте и с экрана. А вот после их утверждения… и после согласования вопроса с КГБ и бумажные копии станут доступны.

— Черт, и кто только такие правила придумал?

— Вы, Пантелеймон Кондратьевич. Номер постановления… я могу уточнить, дайте мне пару минут.

— Не надо, это был риторический вопрос. А у меня появился риторический вопрос уже к Светлане Владимировне: Вы не находите, что Елене Николаевне ее погоны несколько жмут?

— Я так не… — начала я возмущенно, но товарищ Пономаренко договорить мне не дал:

— Маловаты ей погоны, всего по одной звездочке помещается. Нужно ей погоны побольше дать, чтобы уже по две звезды…

— Спасибо, но мне и таких вполне достаточно, — довольно спокойно ответила Лена.

— Да, пользуясь, так сказать, случаем, я вас, Елена Николаевна, спешу поздравить: товарищ Ким присвоил вам звание Героя Кореи. Сегодня утром он прислал постановление о присвоении высокого звания советскому генерал-лейтенанту Сувориной.

— Он ошибся, — начала было Лена, но и ей Пантелеймон Кондратьевич до конца высказаться не дал:

— Но мы же не можем допустить, чтобы такой друг Советского Союза ошибся, поэтому постановление о присвоении очередного звания вам уже подписано. Еще раз поздравляю вас… а теперь давайте перейдем к вопросу, касающемуся непосредственно вашей службы. Что там у нас сейчас с расследованиями по коррупции в руководстве республиканских Центральных комитетов?

Я не сразу поняла, почему Пантелеймон Кондратьевич так резко меня сделал коммунисткой, но довольно быстро и с этим разобралась. Ведь та же милиция в республиках по факту подчинялась именно местному партаппарату, и партийные бонзы могли антикоррупционной работе сильно помешать. Но секретарь ЦК был по статусу все же выше даже первого секретаря парткомитета любой республики и в милиции это прекрасно знали, так что местные партийные власти после такого назначения против меня в открытую выступить уже возможности не имели. Конечно, были у них и возможности нелегальные, но и они сразу существенно сократились: на низовом уровне милиция против меня уже точно возбухать бы побоялась. А если учесть, что в новом статусе я могла еще и серьезно поспособствовать карьерному росту офицеров этого «низового уровня» (если более высокие уровни расчистить от взяточников и просто преступников), то работа для меня становилась уже совсем простой. Количество рапортов, содержащих списки правонарушений высших должностных лиц, причем с твердыми доказательствами, исчислялось уже сотнями — а необходимые меры по их пресечению принимались (при полной поддержке младших милиционеров) специальными «летучими группами» КГБ.

Лена, которая работу этих групп была вынуждена теперь координировать, у меня как-то поинтересовалась:

— Свет, а что нам теперь с этими рядовыми и младшими офицерами милиции делать? Ведь они тоже в криминале хоть немного, да замазаны.

— А ты считай их рапорты как явку с повинной. Учитывая, что они закон все же нарушали в значительной части под давлением со стороны начальства. Расследования их собственных правонарушений, безусловно, провести нужно будет, но если они лишь по мелочи провинились… у нас же других-то милиционеров просто нет. А эти, когда вся зачистка закончится, в подавляющем большинстве предпочтут далее не правонарушать: им так спокойнее будет.

— Ага, как же! То есть местами да, большинство предпочтет работать уже честно… некоторое время. Но по Украине, Армении — там же всех поголовно почти просто сажать нужно! И в меньшей степени в среднеазиатских республиках, а уж в Ошской области хоть армию вводи!

— Нужно будет, так введем и армию. Но пока у нас забота другая: если от деталей абстрагироваться, то мы должны всего лишь нарушить связи местного криминалитета с местной же властью. Для начала — именно связи, а потом мы их поодиночке раздавим. Так что сейчас нужно чистить именно руководство, на нижнем уровне у них все же связей практически нет. И чистить жестко: если придется стрелять, то патронов точно мы жалеть не станем.

— Ну, патронов-то не жалко. Вот только уже сейчас приличное количество тех, для кого их не жалко, начало по заграницам разбегаться. И уже есть сигналы, что под новыми личинами по стране разбегаются, ну те, кто помельче. Что-то в последнее время многовато бланков паспортов портить в паспортных столах стали…

— Нам же проще: раз убежал, то, считай, признался в преступлениях. Мы их в полном соответствии с законом осудим… а я надеюсь, что Павел Анатольевич не забыл, как врагов нашей страны и за границей можно… наказать.

— Он уже… старый.

— Но молодым-то опыт передавать не забывает? Да и старые его… специалисты еще не настолько старые. Я, например, их немало даже лично знаю. А припрет, так и сама за работу возьмусь.

— Ну да, ты можешь… но тебе нельзя. Точно нельзя, у тебя работа другая. И уже понятно, причем не мне одной, что кроме тебя ее никто просто не сделает.

— Незаменимых людей нет!

— Тоже верно, но есть незаменимые идеи. И пока ты свои идеи другим людям не передашь, причем в полном объеме… Меня поставили сюда, чтобы тебя беречь, и уж поверь, я тебя сберечь сумею. Если ты, конечно, не будешь слишком уж сильно этому сопротивляться…

Глава 17

На самом деле товарищ Ким в отношении звания Лены не ошибся, точнее, немного ошибся, но в основном тут напутали все же советские переводчики, ведь указ о ее награждении пришел по уже проложенной линии компьютерной связи, и пришел он на корейском. А Лена ведь в Корее форму ни разу не надевала, просто сообщила (тому же Киму и тем офицерам госбезопасности, с которыми работала), что носит звание генерал-майора. А в корейской армии звания целиком соответствовали должности, и советский генерал-майор по должностным параметрам соответствовал корейскому генералу (хотя в Корее вообще слова «генерал» мало кто знал)… в общем соответствовало званию «Юнг Юнг». Но такой генерал носил погоны с двумя звездами, а одну звезду там носил «Соджанг», эквивалентом которой в Советской армии был довоенный комбриг. Но Лена-то не была комбригом, однако когда наши переводчики прочитали в указе слова «Юнг Юнг», то, скорее всего, посмотрели в справочнике, подсчитали количество звезд на погонах и честно перевели это звание как «генерал-лейтенант». И об этой ошибке посольские из Пхеньяна сообщили уже через пару дней, но постановление о присвоении Лене очередного звания уже опубликовали и никто его отменять не стал. Тем более не стал, что должностных обязанностей Лене поднавалили побольше, чем какому-нибудь генерал-полковнику…

Генерал-лейтенант Суворина немного нервничала, докладывая генерал-полковнику Судоплатову о последних полученных результатах:

— После того, как в Японии начались показы по телевизору соревнований по боевым искусствам, мы с полной уверенностью можем говорить о том, что Светлану Владимировну обучали в том числе и японские специалисты, или же наши, но очень хорошо японцами подготовленные. Практически не вызывает сомнений, что ее обучали японским упражнениям, известных под названием «движение тела», которые в Японии изучают во множестве различных школ: и джиу-джтцу, и каратэ, и некоторых более экзотических. Какое именно направление изучала она, мы сказать не можем… точнее, не можем точно сказать, но определенные выводы можно сделать, исходя из того, что по части именно боевых приемов она демонстрирует навыки, изучаемые в школах, известных под общим названием «Нить Востока», причем — и в этом у нас сомнений нет ни малейших, в наиболее жесткой… то есть в традиционной форме.

— И как вы пришли к этому выводу?

— В традиционной школе этого направления изучают обычно пятьдесят два… минимум пятьдесят два основных набора упражнений, и двенадцать из них относятся к «запрещенным», то есть их на соревнованиях и показах нельзя использовать и даже демонстрировать попытки их выполнения запрещено. Потому что малейшая ошибка — и противник будет просто убит: все эти наборы упражнений рассчитаны именно на максимально быстрое и максимально простое убийство противника. Так вот, четыре из этих наборов нацелены на то, чтобы или сломать противнику шею, или… или тоже сломать, но предварительно вбив челюсть в горло. И это действительно очень простые способы… для того, кто занимается этими упражнениями годы напролет. А Светлана Владимировна четыре из таких наборов отрабатывала в спортзале особенно тщательно, так что в Крыму она просто выбрала способ… достижения своей цели, которому не помешает ребенок на руках.

— То есть вы считаете, что там она изначально была нацелена на… уничтожение противника?

— Да. Я со свидетелями из нашей группы сумела даже воспроизвести… сама воспроизвела ее действия: там было два приема из «движения тела» и один из «запрещенных» приемов «Нити Востока». Но именно для его исполнения и нужно было предварительно произвести два предыдущих приема, то есть она знала, что делает. Но я считаю, что в сложившихся обстоятельствах она повела себя абсолютно правильно.

— Ну, с этим никто и не спорит. Значит, говорите, японские школы…

— Не только японские. Она в зале так же часто отрабатывает комплекс упражнений, известных в Южном Китае под названием «Принцесса спокойна», это чисто женская школа боевых искусств.

— Принцесса? Почему?

— Эта школа боев в тесных коридорах, и в ней задача бойца защитить кого-то, на кого в этом коридоре нападают враги сразу с двух сторон. Честно говоря, мы не уверены, что школа называется именно так, просто одном фильме из Гонконга ее так назвали, а уточнить… эта школа не особенно известна, даже в Китае специалистов нам пока найти не удалось… хотя китайские товарищи по крайней мере поняли, о чем мы их спрашивали. То есть о ней в Китае хотя бы слышали, хотя наш контакт и уверен, что это из области легенд. А он сам все же довольно известный специалист по китайским боевым искусствам, инструктор правительственной школы под названием «Ушу». Но и он лишь слышал о такой, а Светлана Владимировна мне сама говорила, когда наших девушек обучала, что этот комплекс упражнений именно для… она говорила, что он — лучший для драк в коридорах. Но она его, как и все прочие, вообще никак не называла. Кроме того, ряд приемов, используемых ею на тренировках, явно взят из боевого самбо, то есть ее учили, я бы сказала, очень разносторонне.

— И какие мы из этого можем сделать выводы? Я имею в виду, практические выводы.

— В помещениях ей практически ничего не грозит, она легко справится даже с группой бойцов со средней подготовкой, например с бойцами групп спецназа. И применение короткоствольного оружия… попасть в человека, настолько хорошо владеющего «движением тела», можно разве что случайно. А вот что-то более серьезное…

— Я об этом и спрашиваю, ведь на внешнем периметре вчера взяли бандита с противотанковой управляемой ракетой.

— Я в курсе. И она, кстати, тоже. Поэтому я считаю, что стоит прислушаться к ее предложению: отправить ее работать, как она говорит, дистанционно, благо линии связи это уже обеспечивают.

— Её отправить?

— Вместе с семьей. Я уверена, что окончательно мы всех сможем зачистить максимум к октябрю-ноябрю, а до тех пор…

— Пожалуй, это будет на сегодня лучшим решением. Хотя насчет того, что мы управимся за четыре-пять месяцев, я все же не уверен.

— Она вернется тогда, когда мы сможем обеспечить полную безопасность.

— Остается последний вопрос: в Приозерный, в Томск? В Саров?

— Нет. У нее есть идея поинтереснее…

Формально моя временная должность называлась «Председатель совместной комиссии по пресечению должностных преступлений», и за моей подписью шли все распоряжения об арестах коррупционеров. И подписи я ставила не формально, дела подозреваемых я изучала довольно тщательно — настолько тщательно, насколько можно было изучить до полусотни дел в сутки. Понятно, что даже прочитать столько было невозможно — но я их и не читала: так как все дела составлялись по специально разработанной форме (Сережа ее разработал!), я просто сравнивала по несколько цифр в каждом деле, и если они были друг на друга не сильно похожи, то утверждала приказ об аресте. Но — все же с учетом «местных условий»: иногда сильное несовпадение сумм официального дохода и сумм расходов плюс стоимости накопленного добра вовсе не свидетельствовали о коррупции. И если в Армении все было сразу ясно, то в соседней Грузии больше девяносто процентов дел отправлялись на «дорасследование»: там, особенно в селах и маленьких городках, у человека мог «внезапно» появиться довольно дорогой дом вскоре после занятия им какого-то важного поста, но никакими взятками или воровством это вообще не пахло. Потому что родственники и просто друзья после назначения товарища его буквально сжирали с какашками за то, что он «живет в бедности» и дружно ему помогали «жить в солидности», причем и финансово помогали, и просто ударно работая на строительстве. К тому же у грузин (особенно в провинции это проявлялось) была своеобразная гордость: купить ворованное по дешевке для них было бы личным оскорблением (правда, переплатить жулику, продающему товар в магазине «с наценкой» оскорблением не было) и почти всегда можно было быть абсолютно уверенным, что каждый кирпичик и каждый гвоздь в таком доме куплен на честно заработанные кем-то деньги. И никак иначе, там до смешного доходило: в Кутаиси взяли вора-домушника, с поличным взяли — так он на допросе чуть не плакал, просил, чтобы найденный у него дома дорогущий чешский светильный гарнитур (люстру и четыре бра) не конфисковывали, а передали его двоюродному дядьке. Потому что тот знал, что этот — вор, и подарок, на ворованное купленное, не принял бы — так вор этот на четыре месяца устроился на какой-то стройке водителем тяжелого самосвала чтобы «честных денег» на подарок заработать. И в доказательство своей искренности и справку со стройки о зарплате предоставил — он ее специально для демонстрации дядьке взял, и — все же со следователем договорившись, что дядьке его люстру передадут — подробно рассказал, кого, где и как он обворовывал. Наговорил лет на семь… но и такие детали менталитета учитывать было нужно.

Похожее было и в Азербайджане, и в среднеазиатских республиках, и там суммы даже куда как больше крутились именно «в семейном обороте»: в тех краях пастухи с огромными личными стадами денег периодически получали очень много, так что получить на свадьбу подарков на миллион рублей было не особенно трудно. Или просто на какой-то праздник пару сотен тысяч: деньги-то пастухам особо тратить было некуда. Но далеко не факт, что все «внезапные богатства» были получены подобным образом, так что следователям работы было невпроворот — и на этом фоне первого июня вышел закон об обмене «старых купюр на новые». В законе говорилось, что суммы до трех тысяч наличными обмениваются сразу (правда, опять с зачислением на карточный счет, но с него можно было их сразу же и снять), а более крупные суммы требуют пояснения их происхождения.

Карточки тут были очень важны, ведь их оформляли по предъявлению паспорта, и в результате один человек не имел возможности несколько раз такой обмен провернуть. Хотя попыток было очень много, люди аж в соседнюю область деньги менять ехали, не подозревая, что вся информация обо всех вкладах хранится в единой базе данных. В результате все КПЗ на той же Украине и вблизи Кавказа оказались переполненными: таких «нарушителей закона» по закону же и задерживали «до выяснения». Но оказалось, что очень не зря милиция поработала безо сна и отдыха: получилось вскрыть сразу несколько криминальных сетей, работу с которыми начали отделы по борьбе с бандитизмом — а там товарищи сидели в основном очень серьезные и профессиональные.

Но вскоре преступность «перешла на следующий уровень», и вот лично мне это уже понравилось не очень. Даже очень не понравилось, несмотря на то, что началось все вообще буквально с анекдота: Лена ко мне зашла и положила на стол довольно толстую пачку банкнот. Вроде как американских долларов, и ничего в них не намекало на фальшивку, кроме, разве что, надписи «20 dollarov»…

— Это что? Наш криминал начал переходить на собственную валюту?

— Можно и так сказать. Это мы взяли здесь, в парке рядом с твоим домом. Если тебе очень захочется посмеяться, я тебе и парочку паспортов с надписью «Türkiye Respublic» показать могу, но, боюсь, тебе сейчас не до смеха будет. Сотрудники охраны внешнего периметра взяли парочку диких горцев, которые притащили в парк коляску, а в коляске находился ПТУР. И эти якобы деньги кто-то горцам заплатил за то, чтобы они отправили вечером ракету в твое окно. А паспорта и еще сорок тысяч такими же бумажками забрали у двух горянок во Внуково, они там четыре билета в Стамбул решили срочно купить…

— Интересно девки пляшут…

— Еще как! Ладно, этих дикарей, которые про доллары только что-то слышали, за макулатуру наняли, но ведь и макулатуру это кто-то изготовил. И у этого кого-то могут и настоящие доллары найтись, на которые уже и профессионалов нанять будет можно, причем не только в СССР. Конечно, вероятность того, что даже профи подберется достаточно близко, невелика, но…

— Понятно. Ты права, радости тут точно маловато. Но я думаю, что на некоторое время проблему моей охраны можно будет сильно упростить.

— Внимательно слушаю.

— Я могу поработать, скажем, дистанционно, из дому.

— ПТУР летит на четыре километра.

— А дом этот может находиться вообще не на крыше, а в каком-нибудь бункере. Да и бункер можно вообще не в Москве найти… а знаешь что, я придумала где: там меня точно никто не достанет, а связь уже довольно неплохая имеется.

— Да, — ответила Лена, внимательно меня выслушав, — фантазия у тебя точно бурная. Но, что характерно, фантазируешь ты исключительно прагматично. А Сережа твой…

— Ему вообще это ни малейших неудобств не доставит: у него же и так треть команды в Томске работает, треть в Брянске и Ряжске, и вообще девяносто процентов сотрудников он, скорее всего, даже в глаза не видел. А по жизни он все равно «сова»…

— Кто?

— Работает до поздней ночи, просыпается поздно — ему там будет очень удобно.

— Тебе виднее. Я тогда сегодня же все вопросы с начальством согласую… а ты свое начальство не информируй, мы им потом расскажем. Потому что пока мы не знаем, откуда о тебе информация на сторону уходит.

— А ты газетки почитай, много обо мне сразу узнаешь.

— У этих абреков была информация, в газетах не опубликованная. И вообще: сейчас я тут командую, понятно?

— Чего уж тут непонятного… когда выезжаем?

— Вылетаешь. Сегодня ночью, я думаю. То есть я надеюсь, что до вечера все согласую.

— Вылетаю — это плохо, мне-то плевать, а вот детям в таком шуме…

— А вот об этом тебе вообще волноваться не нужно, других причин для волнения и без того с избытком. Так что не усложняй и собирайся! А за квартирой присмотрит Света Шиховцева, она это очень хорошо сделает.

— Думаю, что подставлять девчонку не стоит…

— Да мне плевать, что ты думаешь! Мы выполняем свою работу, и не стоит тебе в нее вмешиваться. Так что молча встала и молча пошла собираться! Тебе генерал-лейтенант КГБ приказывает!

Вылетели мы из Щелкова в начале третьего, и самолет нам достался гораздо лучше, чем я предполагала. Это был новенький «Ил-62», с серийным номером три, и он для регулярных рейсов «Аэрофлота» изначально не предназначался. В салоне стояло два десятка кресел, а еще были спальные места (правда, всего шесть штук, но детям откуда-то притащили специальные кроватки), так что летели мы довольно комфортно. К тому же и шума в салоне было куда как меньше, чем в «Ту-114», и вечером мы прилетели в «пункт назначения». Вечером по местному времени, а в Москве еще даже полдень не наступил, так что ночка ожидалась довольно веселой. Хорошо еще, что вместе с нами Лена послала не только четырех своих офицеров, но и двух «своих же» врачей, которые пообещали «проблему быстро решить». Причем я даже знала как: в конце пятидесятых янки «открыли» мелатонин, а я, чуть позже об этом случайно узнав, тут же настропалила сестренку — и с шестьдесят первого этот препарат уже продавался в аптеках. Так что за взрослых в нашей команде я вообще не беспокоилась, а врачи сказали, что они и для детей нужные дозировки обеспечат. Забавные мне попались доктора: дама «слегка за пятьдесят», способная, как Лена ее отрекомендовала, «вылечить любую болезнь, включая прогрессирующий склероз у подследственных», и носящая на груди три ордена Красного Знамени (еще военных) и орден Ленина, и довольно молодая женщина очень «рассеянного вида», которая, по словам той же Лены, «очень неспешная, но диагност от бога». Правда молодая с нами ехала «попутно», ее вообще-то назначили врачом в посольстве, но сменить режим она точно поможет.

А режим менять нужно было довольно срочно: шестичасовая разница во времени между Москвой и Пхеньяном не считалась веским основанием отлынивать от работы, Сережа вообще у себя в институте оставил сообщение, что недоступен будет всего один день — так что все мы, хотя и с некоторым трудом, в кроватки отправились в десять вечера по местному времени. И мелатонин уснуть всем все же помог! То есть я-то и не сомневалась, в «прежней жизни» довольно часто его использовать приходилось (и именно при перелетах в дальние края), но я не сомневалась в себе — однако и дети все же нормально поспали. А то, что все проснулись в шесть по корейскому времени — это уже было терпимо.

Плохо было одно: рабочий день в Москве начинался в три пополудни, но я и Сережа воспользовались советом советского детского поэта, то есть «он еще поспал немножко» — и ровно в десять по Москве мы занялись обычными делами. Все же связь действительно уже «протянули», не совсем еще быструю, но работать уже было можно. А в знакомый домик поблизости от столицы и кабель протащили уже, и поставили несколько компов. Так что голосовая связь работала без перебоев — и я смогла восхититься, насколько качественно работает КГБ: Лена сообщила, что они уже успели найти, где печатались «деньги» и в ближайшее время, в чем она была уже совершенно уверена, они найдет и тех, кто этими бумажками рассчитался с тупыми абреками. И меня удивило лишь то, что «деньги» были напечатаны в Киеве… хотя и не очень-то и удивило.

Сережа сразу в работу включился, а я все же слегка притормозила. То есть разборки с криминалитетом притормозила: все же там люди знали, что и как делать, а в Выгоничах — как раз когда мы летели в Пхеньян — была запущена первая очередь АЭС (причем на полгода раньше и без того невероятно короткого планового срока) и я занялась решением вопросов относительно «ускорения» запуска второй очереди Брянского завода микросхем. С дедом занялась, и он смог меня убедить в том, что расширять завод в самом Брянске все же не стоит: у него, оказывается, были составлены обширные планы по развитию городка Жуковка, и там новый завод полупроводников был уже включен в план. А еще он не только договорился с товарищем Первухиным, но и даже приступил к строительству возле Жуковки еще одной «малой АЭС», поэтому у меня состоялся и серьезный разговор с министром Средмаша:

— Михаил Георгиевич, мне тут сообщили, что в Брянской области вы досрочно АЭС запустили, могу я поинтересоваться, какого черта вы там так спешили? И кто ответит, когда эта станция на воздух взлетит? Я что-то не верю, что АЭС можно нормально выстроить за такое время… а вы еще подписали с КПТ договор на постройку еще одной такой же станции, причем пуск ее вы назначили уже через три года. Это как прикажете расценивать?

— Вы напрасно волнуетесь, Светлана Владимировна. Если вам интересно, то подъезжайте ко мне, я вам все подробно расскажу и даже покажу…

— К вам я заехать в обозримое время точно не смогу, а говорим мы по защищенной линии, так что я слушаю.

— Ну, как хотите. Насчет сроков собственно строительства, то тут все просто: в Райнсберге мы почти такую же станцию строили, все положенные шишки набили, поняли, как делать правильно — и сделали, в два года уложились легко: там же, в Брянской области, промышленность стройматериалов очень хорошо развита, почти все нужное на месте и получили. Электрическую часть мы взяли уже серийную: нужные турбины для, как вы называете, дровяных ТЭС в Калуге изготовили, теплообменники в Таганроге по полностью отработанной технологии, а с прочим оборудованием нам сильно помогли брянские же заводы. Что же до котла, так товарищ Африкантов таких, как выяснилось, в состоянии по три штуки в год делать… теоретически может, а котлы небольшие, их всего-то нужно было с завода привезти, на место поставить, загрузить — и почти сразу и включать. Но вам и тут волноваться не стоит: первый котел мы пока вывели на минимальную регулируемую мощность, в штатном режиме он только через полгода работать начнет. Как раз когда подойдет время пуска второго котла…

— И вы абсолютно уверены, что все там пойдет нормально?

— Мы считаем, что ничего серьезного случиться… не случится ничего плохого. Разве что на несколько дней отклонимся от графика вывода на полную мощность, но это явление в значительной степени прогнозируемое. Что же до строительства новой станции, то с товарищем Соболевым мы все вопросы уже согласовали и считаем, что его предложение выгодно и нам — имею в виду Средмаш в целом, и области, и всей стране. Сейчас у Игоря Ивановича есть возможность изготовить еще два таких же котла, и такая работа во-первых загрузит его производство, то есть не получится лишних простоев, во-вторых, обеспечит дополнительную исследовательскую базу…

— А мне нужны не исследовательские, а просто работающие электростанции!

— И они именно такими и будут. Но каждая новая площадка…

— Я поняла. Тогда еще один вопрос: вы договорились с Соболевым о постройке двух таких станций.

— Да, и уже работы начались. И это, между прочим, Игорю Ивановичу и вообще Средмашу обеспечит существенное дополнительное финансирование, в том числе и исследовательских работ. А так же даст возможность и новое оборудование приобрести… досрочно. Но я не услышал вопроса…

— А еще два реактора Игорь Иванович сможет изготовить без ущерба для прочих своих дел?

— Вы это в порядке общей эрудиции спрашиваете или у вас какие-то планы возникли?

— Планы в процессе возникновения, но для их составления мне точно нужно знать: сколько еще таких реакторов товарищ Африкантов сможет изготовить… скажем, в ближайшую пару лет.

— Если для… я думаю, что за два следующих года у него могут быть изготовлены еще три котла. Три, не считая тех двух, которые пойдут на АЭС в Жуковку. И насчет двух я полностью уверен, а насчет третьего… если вам это нужно срочно, то рассчитывайте на два, а если вопрос терпит неделю, то я уточню и дам уже точный ответ.

— Уточняйте, но можете не спешить, я удовлетворюсь, если вы мне и через две недели точно все скажете. Но пока новые котлы все же заказывать не спешите, я вам сама скажу, когда нужно будет. Вот как раз через две недели и скажу…

Вообще-то мысль ко мне в голову пришла при разговоре с Первухиным простая донельзя: у Кима в земле уран, хотя и в не очень больших количествах, закопан, но он его выкапывать пока не стремится. Ему пока это просто не нужно, а вот если ему поставить АЭС… У него же каждый киловатт на счету, и «атомные» для него точно лишними не покажутся. К тому же у меня было твердое убеждение, что Кимы атомами распорядятся точно на пользу делу. А если им немного пораньше поднатаскать специалистов… Быстро, конечно, это сделать не получится, но, как там говорили китайцы о дороге в десять тысяч ли? А насчет того, что АЭС — штука не самая дешевая, я вообще не беспокоилась. Потому что точно знала, что Ким (этот или его сын) за станцию расплатиться смогут, и я им даже в этом помогу. Быстро помогу, потому что уже знала, как Северная Корея строила основу социалистической экономики. И для полного успеха им не хватало всего лишь нескольких мелочей — однако половину из них я могу предоставить. А с остальной половиной разбираться предстояло уже самим корейцам. Пока они, правда, не знали, как это проделать быстро — но я им расскажу. Быстро все равно не выйдет, но дорога в десять тысяч ли… И нужно сделать этот самый первый шаг, и чем раньше, тем лучше!

А насчет «раньше» уже вроде и дата мероприятия обозначилась: товарищ Ким Ирсен пригласил меня «в гости»…

Глава 18

Вообще-то никто в руководстве страны даже не рассчитывал, что «излишек денег» из экономики будут убираться с помощью экспортных поставок. Да, увеличение экспорта в этом может оказать приличную помощь, но все же основной расчет делался на увеличение производства товаров народного потребления. И да, главным образом с помощью «перспективных технологий», потому что лишь таким способом можно добиться заметного увеличения производительности труда и, как следствие, появления значительных дополнительных объемов таких товаров. И работа в этом направлении велась серьезная, например, в Сергиевом Посаде в конце весны заработал заводик, выпускающий ежесуточно по семьдесят пять тысяч литровых бутылок с газировкой. Его там разместили, потому что под всем Сергиевопосадском районом на глубине в пару сотен метров «плескалось» целое море прекрасной, оставшейся еще со времен не самого последнего ледникового периода, пресной воды. С очень интересным минеральным составом, и знаменитый Гремячий ключ, вода в котором считалась вообще святой, из этого «моря» и вытекал. Там даже была идея воду на фабрику непосредственно из Гремячего ключа и брать, все же из родника бьет более двадцати тонн воды в час — но возобладала идея воду все же «брать из-под себя»: пробурить скважину в полтораста метров оказалось несложно, а возить воду на завод за тридцать километров — так себе идея. Тем более, что завод планировалось в ближайшие годы расширить раз так в несколько, а для трехмиллионной Москвы семьдесят пять тысяч бутылок явно маловато…

Ну а «технологии» тут заключались в том, что воду разливали в бутылки из лавсана. То есть в хорошо знакомые мне ПЭТ-бутылки, которые и сами по себе почти ничего не весят, и перерабатываются на сто процентов. А система раздельного сбора отходов и в Москве уже была неплохо налажена, но для бутылок и она не требовалась: бутылка с газировкой стоила рубль, а пустая сдавалась за полтинник, так что народ практически все бутылки честно сдавал. Мне занимавшиеся этим заводом инженеры их КПТ говорили, что самым сложным было «изобрести» недорогой клей, которым этикетку у бутылке приклеивали, и который бы легко смывался простой водой — но наш народ любую трудность преодолеет, и эту тоже преодолел. Ну а то, что заметного (в масштабах страны) этот заводик прироста ТНП не дал — так он и сам в этих масштабах проскочил почти незамеченным, других заводиков и заводов за последний год понастроили очень немало. Очень-очень немало, так что большая часть «дополнительной» валютной выручки пошла как раз на приобретения не всякого импортного барахла, а оборудования для его производства.

И лично мне очень понравилось даже не то, что оборудование это закупалось в основном для СССР, а то, что даже самым «дружественным странам социалистического лагеря» предлагалось — если им что-то от Советского Союза получить хотелось — производство этого чего-то в СССР и налаживать. За самыми мелкими исключениями, в ту же ГДР СССР поставлял сталь и чугун так сказать «в исходном виде», а вот сырая нефть не продавалась, туда отправляли нефтепродукты с завода, выстроенного немцами в Белоруссии. И даже не целиком выстроенного за немецкий счет, а «при долевом участии», то есть ГДР туда поставил довольно приличную часть оборудования. Но немцам из-за этого предоставлялись значительные скидки на бензин и солярку, а вот полякам предлагалось нефтепродукты покупать уже «по мировым ценам». Правда, и их продукцию СССР приобретал тоже по «мировым»… то есть по факту почти ничего и не покупал: за деньги, которые просили поляки, можно было купить такого же, но лучше и дешевле у буржуев, а на вопли о «социалистической солидарности» оттуда никто внимание не обращал. Потому что солидарность, тем более социалистическая — она взаимная…

Поэтому торговля с социалистическими странами для меня выглядела несколько удивительно (в том плане, насколько она отличалась от той, которую застала я): самый большой торговый оборот у СССР был с ГДР (что было объяснимо), за второе и третье место с переменным успехом «спорили» Венгрия и Болгария, на пятом месте шла Чехословакия (откуда главным образом поступали изделия легкой промышленности), Польша шла шестой (с огромным отрывом от чехов), а на последнем месте (в Европе) шла Румыния, откуда поступала в приличных количествах лишь мебель). А вот на четвертое место уверенно вырвалась Северная Корея, поставляющая очень много металлов (медь, цинк и «редметы»), и где-то между Польшей и Румынией шел Китай. Югославия (после того, как Тито попер против Сталина) вообще всерьез не рассматривалась в качестве торгового партнера, а Куба, в которой правил товарищ Фидель, вообще стояла в этом списке особняком. То есть информации по объемам торговли с Кубой вообще почти не было, даже для меня ее не было — то есть я знала, что с Кубы в огромных объемах поступает вроде бы сахар, но понять, куда он девается, мне не удалось: отечественное производство вроде бы почти полностью покрывало потребности населения, и куда девалось почти три миллиона тонн «белой смерти», я не понимала. Впрочем, я и не интересовалась этим особо, торговлей с Кубой занимался специальный отдел при Политбюро, и там было больше политики, чем экономики — а я политикой не занималась.

То есть я слышала тезис о том, что «политика есть концентрированное выражение экономики», но я искренне считала, что концентрировать можно лишь что-то, уже реально существующее, и я как раз основу «концентрата» и готовила. А раз уж судьба меня загнала в Пхеньян, то и «готовить экономику» мне удобнее всего было именно здесь. И проще всего: сколь бы ни странно это прозвучало, но именно в Корее, причем конкретно в Северной, существовал самый высокий потенциал развития экономики, и я решила им воспользоваться на сто сорок шесть процентов. И это не форма речи, точнее, не совсем «форма»: по моим расчетам за год корейскую экономику именно на столько и можно было увеличить.

У северных корейцев очень странное отношение к детям. С одной стороны, временами кажется, что они детей чуть ли не обожествляют, причем не только своих, а всех, и лозунг «все лучшее — детям» в КНДР точно не пустой звук. С другой стороны, тут дети начинают работать (например, в поле) буквально я пяти лет, и им ни малейших послаблений родители не дают. Но если копнуть поглубже, то окажется, что детей работать заставляют не ради того, чтобы их «поэксплуатировать», их таким образом учат. Учат всему, что умеют делать родители, и родители стараются начать учебу как можно раньше. Для того, чтобы дети, переняв опыт родителей, затем стали учиться дальше и становились уже лучше своих предков.

Если долго к корейцам приглядываться, то, мне кажется, можно и причины такого отношения к детям понять: они, корейцы, видят своих детей как продолжение родителей. Не наследников, а именно продолжение, и выросший ребенок для них — это «новый родитель». То есть, можно сказать, новое воплощение родителей… не совсем так, но «на русский это перевести невозможно». И, кстати, именно поэтому я была уверена, что и в этой реальности страной будут править Кимы: отец, за ним сын, потом внук, а дальше правнук и так далее, ведь для корейцев это будет по сути дела «продолжающимся правлением Ким Ирсена», а раз товарищ Ким Ирсен был хорошим руководителем, то все его потомки просто обречены быть (в глазах населения) «такими же хорошими, только лучше».

Ну а товарищ Ким руководителем страны был (практически для всех граждан) именно хорошим: под его руководством страна отстояла независимость, люди стали жить лучше… Последнее было обеспечить нетрудно, до войны в Корее все жили настолько плохо, что это было бы правильно называть не жизнью, а выживанием. А еще пока сравнение уровня жизни, скажем, с южанами было вполне в пользу Кима: пока еще на Юге не случились огромные вливания денег из США и народ и там, и там жил примерно одинаково. Но именно что примерно: по ряду показателей на Юге народ жил заметно хуже (чем и объяснялись, на мой взгляд, неизбежные отправки отработавших президентов в тюрьмы или сразу на тот свет). То есть это в «моей прошлой истории» так было, в истории уже этой произошли некоторые изменения. На первый взгляд, не очень значительные, но люди их все же заметить смогли. Заметить и оценить…

В прошлый раз я, похоже, смогла убедить Кима в том, что чучхе — это, конечно, замечательно и страна должна иметь возможность все, для существования необходимое, самостоятельно и производить, однако «мочь» совсем не значит «делать» и если есть возможность «воспользоваться плодами чужой промышленности», то воспользоваться ими необходимо — чтобы свою быстрее укрепить. И он, видимо, согласился со мной, что стране, в которой меньше пяти миллионов человек могут хоть что-то производить, стоит производить нечто «с высокой добавленной стоимостью» — просто для того, чтобы «дорогое задорого продать и купить много недорогого по дешевке. По крайней мере автозавод в Токчхоне заработал уже на сто двадцать процентов проектной мощности, а дополнительные автомобили устремились не столько на дороги самой Кореи, сколько на дороги 'западного соседа» — а взамен Корея из Китая стала получать много того же хлопка, немного дополнительных продуктов и, что на самом деле было очень важно, дополнительные рабочие руки. Не особо умелые, но их просто требовалось на данном этапе очень много, ведь для того, чтобы просто камни таскать, особой квалификации не требуется. И эти «импортные руки» почти сразу дали стране много полезного.

За неполный год было выстроено чуть больше тысячи гектаров польдеров, а «временные барьеры» были возведены уже для еще более чем десяти тысяч гектаров. И их как раз китайские солдаты и выстроили, а тем временем корейские рабочие делали на верфях и заводах самоходные баржи, земснаряды, бульдозеры и скреперы, с помощью которых внутри этих ограждений появятся новые «бескрайние поля». Еще китайцы выстроили почти полсотни плотин для небольших ГЭС (это не считая тех, которые корейские крестьяне сами успели выстроить в уезде Яндок) — а корейские рабочие (на локомотивном заводе) изготовили для будущих ГЭС турбины и генераторы. И я точно знала, сколько и каких: всю автоматику для этих мини-ГЭС делали в Приозерном, правда, меня несколько смутило то, какие именно там делались турбогенераторы. То есть не смутило все же, а слегка удивил номинал: завод выпускал комплекты мощностью в триста восемьдесят шесть киловатт. Какой-то «некруглый» номинал, но еще до встречи с Ирсеном я узнала (от Магай Хён, которая снова стала моей переводчицей), что эта «некруглость» объяснялась очень просто: именно такой мощности там делались моторы для электровозов, а для производства генераторов на заводе просто не стали менять оснастку в цеху электроагрегатов. В принципе, разумно, тем более что и турбины на заводе «подгоняли» под эти генераторы: генераторы были горизонтальные (как и моторы для локомотивов), а турбины делались с коническими редукторами, передающими вращающий момент от вертикальной оси на горизонтальную (и этот узел делался на базе главной передачи тяжелых грузовиков в Токчхоне, что тоже было неплохо продуманной оптимизацией производства, ведь на автозаводе этот редуктор давно уже серийно выпускался). Сейчас новые «малые ГЭС» чуть ли не ежедневно запускались, хотя электричества в стране почти и не прибавлялось: сезон дождей еще не начался, в речках воды пока не было — но скоро-то дожди пойдут!

Кстати, часть корейских «газонов» поставлялась и в СССР на Дальний Восток, а вместо них в Корею шли готовые гидроагрегаты для ГЭС мощностью поменьше. Таких требовалось даже больше, чем «больших»: во-первых, их и на ручей нетрудно было поставить, чтобы деревенька освещалась, а во-вторых уже было выстроено несколько ГЭС, способных в сезон дождей выдать пару-тройку мегаватт, а сейчас и пятьдесят киловатт с них счастьем кажутся. Но в Корее маленькие гидроагрегаты не делались: их было возможно там изготовить, но закупать за границей в обмен на те же «газоны» или что-то другое оказалось просто выгоднее. Да, не напрасно я товарищу Киму объясняла «прописные истины» нормальной экономики. Нормальной с точки зрения двадцать первого века…

Моя встреча с Ким Ирсеном прошла «в теплой дружественной обстановке» и продолжалась она часа четыре. А закончилась… я так и не узнала, зачем он меня, собственно, приглашал. То есть он мне так и не сказал — наверное потому, что я буквально в первых фразах изложила предложение выстроить здесь, причем «быстренько», атомную электростанцию, а все оставшееся время мы обсуждали, что для этого потребуется. Требовалось довольно много, и хотя корейский руководитель не усомнился в необходимости отправить в СССР двести-триста лучших выпускников школ на обучение в «ядерных» институтах, он долго пытался (причем намеками) выяснить, во что это Корее обойдется. А затем задал прямой вопрос:

— Я понимаю, зачем это нужно нам. А зачем это нужно Советскому Союзу?

— Советскому Союзу очень нужно, чтобы КНДР стала процветающей страной. Во-первых, с довольным и добрым соседом просто жить приятнее, чем с голодным и злым. Во-вторых, как я уже неоднократно говорила, в Корее довольно много весьма важных для развития экономики ресурсов, но бедная страна, в том числе и энергетически бедная, их просто добыть не сможет. Ну и третья причина — она чисто политическая, и я, хотя к политике отношения и не имею, понимаю, что могучая Северная Корея заставит тех же американцев тратить гораздо больше сил и средств для якобы противостояния коммунизму здесь, в Восточной Азии, что оставит им меньше ресурсов для ведения борьбы с Советским Союзом.

— Вы говорите «могучая», — вздохнул Ким Ирсен, — но если бы нам серьезно не помог Китай, американцы нас просто уничтожили бы.

— Верно, но это в том числе и потому, что в Северной Корее живет слишком мало людей. Я вам уже говорила, по моему, что для того, чтобы ваша страна могла себя гарантированно защитить, в ней должно быть не менее двадцати пяти миллионов человек.

— А я вам тогда же ответил, что нам и десять… уже одиннадцать миллионов едва удается прокормить.

— Вот как раз о прокорме я речь и веду. Есть такая простая зависимость: один киловатт-час энергии — это один килограмм зерна. АЭС мощностью в двести пятьдесят мегаватт — это, можно считать, двести пятьдесят тонн зерна в час, шесть тысяч тонн в сутки, а учитывая, что на ней потребуются ежегодные профилактические работы, два миллиона тонн зерна в год. Конечно, чтобы конвертировать киловатты в килограммы, нужно еще немало труда приложить.

— Но с трудом… вы же сами видите, что мы вынуждены привлекать китайских рабочих…

— Пока да, но это явление временное. Я практически уверена, что лет через пятнадцать в КНДР население вырастет до двадцати миллионов человек и тогда…

— Вы, я вижу, большая оптимистка, но не учитываете некоторых мелочей. Если через пятнадцать лет нас станет двадцать миллионов, то на одного работающего придется уже трое, которые еще или уже работать будут не в состоянии. Десять миллионов детей на пять миллионов работающих взрослых — вы считаете, что это нормально?

— Вполне, если эти пять миллионов… на самом деле уже примерно семь будет, но это неважно, если эти миллионы работающих смогут прокормить, одеть, обуть, дать образование и хорошее медицинское обслуживание десяти… двенадцати миллионам детей, это будет совершенно нормально. Осталось лишь придумать, как это все обеспечить — но, откровенно говоря, это уже давно придумано, так что остается все это лишь воплотить. Как вы знаете, в США один сельскохозяйственный рабочий кормит примерно тридцать человек…

— Но у нас не США!

— Мне уже об этом сообщили. Но должна заметить, что социалистическая экономика в состоянии обойти капиталистическую по производительности труда, и я, собственно, для демонстрации этого сюда и приехала. И начала с основы: для этого требуется мощная энергетика.

— Атомная электростанция…

— Не только атомная, но и она точно лишней не будет. Но вы сами видите, она не будет лишней только через три с половиной года, но если вы не будете возражать, я пока займусь более быстрыми проектами.

— Я бы не возражал, но на любые проекты нужны средства, и немаленькие.

— И вы их получите. Пока — от меня, потом их без труда вернете, после того, как проекты заработают. Однако должна предупредить: мне требуются твердые гарантии того, что мои вложения не окажутся напрасными, что создаваемые активы будут находиться под защитой…

— То есть вам нужны договора, в которых мы гарантируем возврат…

— Да нет, черт вас побери! Мне нужно, чтобы у вас была миллионная армия, оснащенная по последнему слову науки и техники, и чтобы те же южане, случайно посмотрев на север, боялись при этом даже голос повысить! Еще раз: мне нужна мощная держава, способная себя защитить. Для этого мне нужно, чтобы в КНДР как можно быстрее было двадцать пять миллионов жителей. Которых корейские женщины должны быстро нарожать — а вот мы с вами должны сделать все, чтобы эти дети были всегда сыты, одеты, обуты, имели теплое уютное жилье и получали хорошее образование. Чтобы женщины хотели рожать больше детей, мы обязаны дать им уверенность во всем этом, а для этого потребуется немножко так экономическое развитие развернуть.

— В каком смысле развернуть?

— В прямом, и я сейчас поясню на примере СССР. Пятнадцать лет назад у нас ситуация была примерно такой же, как в Корее сейчас, то есть, если не считать сельское хозяйство, восемьдесят пять процентов составляла тяжелая промышленность и всего пятнадцать — легкая. На самом деле это даже без учета советской атомной промышленности, но тогда любые расходы на нее были оправданными. Так вот, советскому народу едва хватало продуктов, была огромная проблема с жильем, одежда приличная считалась чуть ли не роскошью, людям не хватало даже самой примитивной мебели, посуды, вообще любых бытовых мелочей. Сейчас картина поменялась вроде бы незначительно, легкая промышленность составляет едва двадцать процентов — но в стране и с продуктами практически проблем нет, все прекрасно одеты и обуты, и на уровне быта люди особых затруднений не испытывают.

— И вы считаете, что нам нужно увеличить легкую промышленность за счет тяжелой?

— Нет, тяжелую сокращать не нужно, ее и дальше требуется наращивать. Но вот легкую промышленность нужно наращивать еще более быстрыми темпами, с тем, чтобы уже через пару лет в Корее она занимала минимум треть общего объема. И тогда у вас возникнут условия, когда даже четверо детишек в семье не приведут к настоящей бедности. А сейчас, пока товарищ Мао готов вам предоставить до миллиона солдат…

— За которых нам нужно с ним расплачиваться…

— И с этим мы поможем. Так вот, сейчас нужно народу наглядно показать, что страна, партия о людях заботится, и прежде всего она заботится о детях. То есть было бы неплохо уже завтра объявить народу, что семье с двумя детьми в течение года… в течение двух лет будет предоставлен новый дом со всеми удобствами или, для горожан, квартира, с тремя детьми — большего размера и уже течение года, а за четвертого ребенка добавить столько льгот, чтобы в семьях молились о рождении близнецов!

— И вы знаете, где на такое найти средства?

— Знаю. Цемента в стране уже производится достаточно, стали на арматуру тоже, а если своей не хватит, то из СССР завезем, стекло… сейчас вроде уже второй стекольный завод с электропечами строится, так? А на окна-двери и все прочее деревянное крестьян в зимнее время направим, им лишний заработок не помешает.

— Я даже примерно представить не могу, сколько на предлагаемые вами вещи потребуется миллионов вон, или даже миллиардов…

— В вонах я пока считать не научилась, но с пустыми мечтами мне по должности приходить к кому-то не положено. В рублях то, что я предлагаю, обойдется примерно в два с половиной миллиарда. Это не считая атомной электростанции, конечно.

— Даже если вы предоставите нам такие кредиты, то когда мы по ним сможем рассчитаться…

— А я свою должность получила вовсе не за то, что хорошо считаю расходы, это-то каждый, кто школу закончил хотя бы на тройки, проделать может. А меня назначили первым зампредом Совмина за то, что я очень хорошо умею считать доходы, так что обойдемся без кредитов. Почти обойдемся, два миллиарда из необходимых двух с половиной мы с вами просто заработаем, причем уже в этом году — а оставшееся заработаем через год. Мы вместе заработаем, то есть Корея вместе с Советским Союзом, и я даже хорошо знаю, как и где. Поработать нам, конечно, придется очень упорно — и тут я уже имею в виду меня и вас лично, но результат-то порадует не только нас двоих, но и многие миллионы людей в наших странах. Так что остается лишь одно…

— Что еще?

— Не еще. Остается только к работе приступить, и мы с вами этим сейчас и займемся. То есть уже занимаемся, а насчет деталей… давайте, я вам завтра с утра принесу основные документы. Именно вам, надеюсь, то, что они на русском, вам с ними разобраться не помешает.

— Не помешает… а вы готовы, вы лично готовы такую работу возглавить?

— Я-то готова, а завтра, когда я вам принесу список необходимых работ, уже вы мне скажете, готовы ли вы мне эту работу поручить. И если да, то для через три сюда, в Пхеньян, приедет моя команда. Небольшая, человек семьдесят…

— Приглашайте свою команду. Человека, которого избрал товарищ Сталин… Мы готовы вам эту работу… доверить. Так, наверное, будет правильнее сказать…

Глава 19

На одной из улиц Пхеньяна во время моего первого визита в Корею (еще в прошлой жизни) мне показывали интересный домик, размером даже меньше Пентагона, в котором размещалось предприятие, чья продукция была известна по всему миру. Каждый день в это здание заходило больше пяти тысяч очень квалифицированных специалистов и часов по десять они там занимались очень непростой работой. А чтобы их ничего от работы не отвлекало, мало того, что здание от электричества не отключалось даже когда огромные заводы оставались без энергии, так еще и в «сарайчике», выстроенном в одном из дворов, стояла совершенно американская (производства «Дженерал Электрик») аварийная дизельная электростанция мегаватт так на двадцать. Поставленная американцами, невзирая ни на какие эмбарго.

В этом огромном помпезном здании, выстроенном в стиле «сталинского ампира», находилась когда-то самая большая в мире студия мультипликации, и именно там были отрисованы все знаменитые диснеевские мультсериалы: Чип и Дейл, Утиные истории, Чудеса на виражах, Аладдин… Да, на студии работали главным образом художники-аниматоры, а мультипликаторы корейские появились уже в самые последние месяцы ее существования, перед тем, когда компьютеры заменили этот тяжкий труд — но вот сейчас здание уже было выстроено, а студию еще не организовали.

Вообще-то в здании изначально собирались разместить что-то вроде Дворца пионеров, но и «тогда» не случилось, и «сейчас» этого не произошло, причем сейчас — по той простой причине, что пока внутренняя отделка здания была очень далека от завершения, так как просто в стране средств на это не хватало. Но со средствами я могла сильно помочь, однако снова там устраивать «КНДРмультфильм» у меня и мысли не возникло. Тем не менее о том, что в здании можно с комфортом разместить свыше пяти тысяч работниц, я не забыла — и в рамках согласованной с Ким Ирсеном программы домик я «прибрала». И сразу же отделочные работы там возобновились с неземной скоростью, причем такие, о каких еще полгода назад никто и помыслить не мог. И даже товарищ Ким Ирсен не мог, но так как с него я ничего для выполнения работы почти ничего и не требовала (кроме некоторых, причем совершенно недефицитных материалов), то он и не возражал.

И правильно делал: спустя буквально несколько недель, сразу после того, как в одном крыле здания были эти самые отделочные работы завершены, к работе приступили сразу четыре сотни молодых девушек. К работе довольно несложной, но кропотливой: нужно было маленькие, в четыре квадратных миллиметра, кусочки полупроводников аккуратно разместить на подложки и нагреть все это до полутора сотен градусов: там использовался припой из индия. А после того, как распаянные приборы проверялись на работоспособность, как раз несостоявшиеся художники-аниматоры наносили на кристаллики капельки люминофора. Все это делалось совершенно вручную, просто потому, что автоматы, которые должны были это проделывать «без участия человека», только разрабатывались, и разработка шла с большим скрипом — а небольшая группа девушек-монтажниц и несколько «художниц», объединенных в отдельную бригаду, за смену собирали хотя и меньше, чем теоретически мог бы собрать такой автомат, но в среднем семьдесят пять тысяч отдельных светодиодов у них получалось сделать, а из этих диодов другая бригада девушек собирала — но уже с использованием мелкой оснастки — десять тысяч готовых световых панелей, устанавливаемых в светодиодные лампы. Которые собирались на отдельном конвейере, где сидело уже больше сотни человек — но так как и «изначальных» бригад было сформировано несколько, даже первая очередь этого заводика в смену выдавала по пятьдесят тысяч лампочек. Конечно, кроме монтажниц (которыми были исключительно девушки лет пятнадцати-семнадцати) и «художников» на заводике работало еще много народу: на отдельном участке изготавливались цоколи для этих ламп, в небольшом цеху пластавтоматы делали детали корпусов, на специальном участке те же панельки под светодиоды производились — но в целом производство обеспечивало выпуск продукции (причем пока еще лишь в одну смену) на полмиллиона рублей (или на сотню тысяч долларов, в зависимости от того, куда лампочки поставлялись) в сутки. При базовой рентабельности в четыреста процентов…

Обеспечить такое производство в СССР было сейчас крайне сложно, ведь с «редкими металлами» там было все же грустновато — а в одной лампе только индия в виде припоя было около десяти миллиграммов. То есть завод в смену потреблял этого индия полкило, даже больше. Пока потреблял по полкило, а в очень обозримом будущем мощность завода планировалось увеличить раз в пять. Конечно, и в СССР найти несколько килограммов того же индия в день было вполне возможно, но именно в Корее это получалось проделать настолько дешево.

А запустить этот завод так быстро получилось лишь потому, что заработал корейский завод по производству микросхем, и там, кроме собственно синих светодиодов, делались и бестрансформаторные схемы их питания, благодаря которым и получилось всю очень непростую схему разместить в габарит обычной (и даже не особенно большой) лампы накаливания.

Если рассуждать в терминах сферических коней в вакууме, то КНДР на этих лампочках могла себя полностью валютой обеспечить — но на практике у товарища Кима шансов на это не было: против его страны буржуи ввели жесточайшее эмбарго. А вот у Советского Союза такие лампочки уже довольно активно начали покупать буржуи европейские, так что Пхеньянская фабрика просто свои изделия никак не маркировала, а отправляла (по железной дороге в опечатанных вагонах) на небольшой заводик в город Свободный — ну а там лампочки переупаковывали по красивым картонным коробочкам с надписью «сделано в СССР». И надпись ни слова лжи не содержала: коробочка делалась непосредственно в Свободном из советского картона, изготовленного из советских же деревьев, срубленных советскими лесорубами и даже краска, которой на коробочке печатались красивые картинки, был советской!

Ну а говорить о том, что ученые из Северной Кореи все это производство смогли бы сами наладить, и не приходилось — так что у товарища Кима не было ни малейших претензий по поводу того, что половина продукции в СССР отправлялась вообще «бесплатно», ведь вторая-то половина шла «за деньги», и деньги эти тратились на развитие именно корейской промышленности. Ну да, большей частью — на развитие промышленности легкой, но «мы же с ним договорились»…

И договорились, причем достаточно серьезно, и о том, что очень серьезные средства будут тратиться «на защиту детства и материнства». Поэтому в вызванной мною из Москвы команде специалистов большинство было именно архитекторами и инженерами-строителями, причем и прилетели они в большинстве своем вовсе не из Москвы, а непосредственно из Ташкента, где они до этого занимались ликвидацией последствий землетрясения. В «этой истории» ликвидацией занимались без фанатизма, не «раздевая» всю страну — что, впрочем, способствовало тому, что город восстанавливался даже быстрее, а сотрудники КПТ, обследовав сохранившиеся здания, выработали кучу «полезных рекомендаций», в том числе и по части использования местных ресурсов. Ну и опыта поднабрались по части расчетов сейсмоустойчивых зданий, а ведь Северная Корея — это в основном горы, тут землетрясения очень даже возможны…

В июле в Пхеньян прибыла еще одна команда, на этот раз от Средмаша, и вот с ними я намучалась: в принципе, им было интересно «попробовать» выстроить и сейсмоустойчивую АЭС, но атомщики, прекрасно разбирающиеся в реакторах, по части строительства оказались все же откровенными нубами. Так что мне пришлось у работе привлекать геологов, геофизиков, еще каких-то «гео-специалистов», но никто из них подпись свою поставить под решением о выборе места строительства так и не рискнул. И ходить бы мне с видом описавшегося пуделя перед товарищем Кимом, но в СССР все же нашлись уверенные в себе люди. То есть мне хватило одного человека: вероятно, наслушавшись «разных мнений» от своих спецов, в Корею «с дружеским визитом» прибыл лично товарищ Первухин, которому хватило трех дней, чтобы вопрос закрыть. Причем выбор Михаила Георгиевича меня сильно удивил: он предложил АЭС строить на крошечном, гектаров тридцать, островке в устье речки Чонджучхон. А на мой недоуменный вопрос он ответил просто:

— Островки эти скальные, и если вершину острова срубить метров на двадцать, то площадка для строительство получится просто идеальная. В Японии сейчас идет активное строительство атомных станций на морском побережье, но здесь, в отличие от Японии, риск землетрясений минимален, а цунами вообще не бывает, а если корейцы, как записано в их планах, вот этот участок моря между островками превратят в польдер… Станция же не только электричество производит, с нее и почти гигаватт тепла можно получить, так что если будущий польдер застроить теплицами…

— А зачем вы мне-то это рассказываете?

— Затем, что строительство, насколько я понял, будете оплачивать вы, и вы же будете утверждать план этого строительства с товарищем Кимом. Я вам просто дополнительные аргументы «за» даю: мы в постройке АЭС заинтересованы, но пока вы с Кимом не договоритесь, я же даже запускать изготовление корпусов реакторов права не имею. И еще один дополнительный аргумент, хотя и на перспективу: если… когда польдеры эти будут уже созданы, то вот тут, на соседнем островке, можно будет поставить и вторую очередь станции, с двумя реакторами по пятьсот мегаватт.

— А сразу…

— Эти реакторы мы сможем уже через два года поставить, а пятисотники хорошо если лет через шесть-семь.

— Я хотела сказать, а сразу на тысячу мегаватт…

— А по этому поводу было специальное постановление Политбюро: станции мощнее пятисот мегаватт за границей не размещать.

— Почему?

— Светлана Владимировна, вы же член ЦК, не я. Так что с такими вопросами обращайтесь к товарищу Пономаренко… но я лично думаю, что это потому, что в ближайшие лет десять такие станции мы у себя только строить будем. Вы же постоянно говорите, что электричества лишнего не бывает…

Слова про лишнее электричество видимо не одна я говорила. В одной Японии одновременно строилось минимум четыре АЭС (в том числе и памятная мне Фукусима-Даичи) и две уже работали (правда, совсем небольших), во Франции тоже штук пять уже строились, а в США только гигаваттного класса то ли три, то ли четыре станции начали строиться. И меня эти стройки (именно импортные) несколько успокоили в плане опасений за их качество: почти все станции мощностью до пятисот мегаватт были построены или по планам должны быть построены в течение примерно трех лет, так что товарищ Первухин с его «первой заповедью» о том, что всего важнее безопасность АЭС, установивший нормативный срок постройки станций с реакторами ВВЭР-500 в четыре с половиной года был даже перестраховщиком (но в самом хорошем смысле этого слова). Но я это восприняла лишь как то, что за атомное электричество мне больше можно было не волноваться, а вот за «электричеством вообще» я все же наблюдала очень внимательно.

Потому что это было и интересно, и полезно. Мне очень понравилось то, как Ирсен воспринял мои слова о том, что «малая энергетика может дать много энергии», и в деревнях кроме мини-ГЭС начали массово строиться и тепловые мини-станции. В основном пеллетные, вот только избыток кукурузного топлива (довольно паршивого самого по себе) подстегнул творческую мысль корейских энергетиков — и результат получился именно интересным: корейцы начали перемалывать в мелкую пыль пустую породу с антрацитовых шахт и с помощью флотации с тонны пустой породы стали получать по одному, а то и до полутора центнеров «дополнительного топлива». Но использовать эту пыль они стали не в топках на угольной пыли, а добавлять ее в пеллеты из отходов кукурузы — и результат получился очень полезным. С точки зрения чистой энергетики полезным, хотя, откровенно говоря, вокруг сельских электростанций периодически попахивать стало весьма специфически. Однако корейский антрацит редко содержал много серы, так что «серые пеллеты» крестьянам очень нравились.

А еще им нравилось то, что «жить стало проще»: все же в Корее действительно добывалось очень много цинка, поэтому и трубы оцинкованные были довольно дешевыми. Настолько дешевыми, что было выгодно даже в деревнях делать системы водяного отопления, а при наличии в селе пеллетной электростанции такую систему можно было сделать и централизованной. Теоретически можно — но учитывая, что «показательные» деревни стали проектировать советские инженеры, привыкшие строить дома в городах, теория стала быстро превращаться в практику.

Но все же в основном тепло с таких электростанций шло в теплицы, а теплицы в Корее уже начали возводиться на основе «перспективных технологий». Так как капиталисты наложили на страну множество санкций, товарищ Ким решил, что в этом случае ему заботиться о патентной чистоте собственной продукции вообще не нужно — и сразу два химических завода приступили к производству поликарбоната. А я естественно, услышав это слово, предложила из него сразу изготавливать тот, который в моей прежней жизни именовался «сотовым» (хотя в нем и намека ни на какие соты не было). Технология изготовления таких листов все же не особо и сложная, в ГДР требуемые для производства экструдеры вообще за пару месяцев сделали, так что сейчас выпуск «тепличного материала» ограничивался лишь мощностями химзавода, так что за лето лишь десяток не особенно больших теплиц из поликарбоната построили. Но это было явлением временным, все же у товарища Кима химическая промышленность была организована неплохо (особенно по части производства всякого взрывающегося и вообще вредного для человеческих организмов), так что я надеялась, что довольно скоро избытки поликарбоната и в СССР потекут широким потоком. И единственное, о чем я тут жалела, так это о том, что было совершенно невозможно предсказать, когда такое случится.

Впрочем, предсказывать — это вообще дело сомнительное. Лена, вон, предсказывала, что я смогу «безопасно» вернуться в Москву к ноябрьским, а после праздников она сама в Пхеньян приехала и сообщила, что «пока мне стоит еще погостить у товарища Кима». И, оказывается, мне еще сильно повезло, что решение о моем возвращении мне «вовремя» не выслали: когда в КГБ решили, что они дело полностью раскрутили, Света Шиховцева получила пулю, и ей очень еще повезло, что она в этот момент оказалась в бронежилете.

Эта Света, мало что была моей тезкой, еще и похожа на меня была довольно сильно. Разве что волосы к нее были светлые и глаза голубые, но волосы и покрасить несложно, а контактные линзы уже придумали. Так что она через пару дней после нашего отъезда в Пхеньян «вернулась из командировки» и стала изображать в Москве меня. А так как она все же была заметно более… стройной (все же было ей двадцать с небольшим), она как раз бронник под костюмы и надевала. То есть бронник она носила потому, что ожидала нападения — и внезапно оказалось, что носила она его совершенно не напрасно. До «расстрела» на нее в роли живца КГБ четверых поймать успел, но после месяца полного затишья руководство решило, что опасность миновала — однако товарищи ошиблись. Однако профессионализм у них никуда не делся: стрелка сразу же взяли, раскрутили и Лена была убеждена, что «уж до Нового года точно всех возьмем». То есть это она мне «официально» так сказала, а в качестве «личного мнения» добавила:

— Сейчас все зависит в основном от спецгруппы Павла Анатольевича: все же заказчики, по нашим сведениям, сидят за границей. И мы точно знаем, кто это, но вот подобраться к ним… То есть Пантелеймон Кондратьевич даже настаивал, чтобы зачистка прошла, как он выразился, «грубо и зримо», однако подставлять своих специалистов товарищ Судоплатов крайне не желает.

— Так если она за границей, то может и тьфу на них?

— Даже не думай! Тебя одну мы бы в принципе и прикрыли бы, но твоего мужа и особенно детей… Нет, сиди здесь.

— А я вот думаю, если бы… слушай, а более подробную информацию по фигурантам мне предоставить можешь? Если их просто по миру пустить… я ведь такое проделать смогу.

— Сиди и не дергайся! Эти из некоторых госкормушек кормятся, им твои финансовые аферы вообще пофиг.

— Значит, нужно обанкротить некоторые государства, делов-то!

— Мне нравится твой оптимизм, но я прилетела другое обсудить. О том, что ты резвишься тут, в Пхеньяне, информация уже начала расползаться, и я лично думаю, что выстрел в Шиховцеву был в значительной степени все же демонстрацией, а не настоящим покушением. И мы сейчас уже просчитываем шансы на то, что и здесь враги постараются тебя… как-то достать. Так что нужно подумать — и тебе нужно подумать о каких-то иных вариантах.

— Да чего тут думать: они провели демонстрацию — и мы проведем демонстрацию. Я проведу, причем такую, что там, в далеком зарубежье тех, что мне что-то демонстрировать захочет, местные же и закопают от греха подальше.

— Поясни…

— Любое государство в чем-то представляет собой корпорацию. А любую корпорацию можно — если хорошо постараться — просто разорить. Большую корпорацию разорить, конечно, труднее, чем мелкую, но я считаю, что наша, советская корпорация в такой борьбе имеет серьезные преимущества. И не только финансовые…

— Боюсь, до глубин твоих мыслей мне добраться не получится.

— И не надо. Ты спецбортом прилетела?

— Ну да.

— Улетаешь когда, завтра?

— Нет, сегодня ночью.

— Я сейчас своих предупрежу… мы вместе летим. Нужно с некоторыми товарищами посоветоваться, обсудить мелкие детали. Один только вопрос: Света во что была одета, когда в нее стреляли?

— Ты совсем дура⁈

— А что, у тебя есть какие-то в этом сомнения? Да, я именно она. Но давай угадаю: мы, когда про иностранцев вспомнили, обе имели в виду британцев?

— Хм… и евреев.

— Даже так? Несколько внезапно… но в принципе ожидаемо, ведь при зачистке у нас немало евреев… гм… пострадало, а в Минкульте — так каждый второй. Однако за такие вещи надо наказывать, и наказывать больно.

— Павел Анатольевич…

— Бить надо по самому больному месту буржуев, иначе они не поймут.

— А какое у них самое больное место?

Все же связь через цифровые линии со сквозным шифрованием — штука замечательная. Еще до вылета я связалась с товарищами Пономаренко и Патоличевым, обговорила с ними место и время совещания, вкратце обозначила тему. Но в детали по связи я все же вникать не стала: и потому, что с глазу на глаз все объяснить будет проще и быстрее, и потому, что некоторые из важных деталей я еще не продумала. Но общий план «удара по самому больному месту» у меня уже сформировался. То есть я и раньше знала, что «так можно», просто как-то упускала из виду, что у СССР для такого ресурсов вполне достаточно, а к тому же я понимала, что конкретно Советскому Союзу такой «удар» заметной выгоды не принесет. То есть все же принесет, но другие наши враги получат больше — но во время разговора с Леной до меня дошло, что американские банки, которые будут основными бенефициарами «удара», нашими друзьями и после такого «подарка» не станут, но могут призадуматься о то, что «бить»-то СССР может по кому угодно. А если товарищам доступно пояснить, что быть некая Федорова С. В. будет только в отместку за что-то плохое…

В моей «прошлой истории» подобный «удар» изучался практически во всех школах бизнеса, а сейчас о таком никто даже не догадывался. То есть вообще никто, и даже я — просто я всего лишь «знала технику удара» из «сторонних источников». И знала очень неплохо — а также знала, что непосредственно сейчас вроде бы и условий для такого не было. Но ведь условия и поменять можно, причем практически незаметно как для «жертвы», так и для всех прочих наблюдателей. Только нужно удар нанести исключительно вовремя, а если меня Симон учил правильно, то именно сейчас такое время и настало. Все же дядька мой не просто так профессором в своей Мексике стал, и он мне очень подробно объяснял, почему некоторые события не могли произойти несколькими неделями раньше или позже. Вот днями — да, но тогда выходило, что времени у меня для «удара» совсем мало, в идеале — дней десять. Но если все получится…

Детали я собралась обдумать в самолете, да и у товарищей время подумать над моим предложением будет. Не особо много, но они и стали руководителями огромной страны в том числе и потому, что умели думать быстро. И быстро взвешивать риски — а тут риск был минимален. В мировом масштабе минимален, а в масштабах страны все же казался довольно приличным, но у меня уже образовалась определенная подушка безопасности, и подушка эта была интересна тем, что размещалась она в Корее, у товарища Ким Ирсена. Правда корейский товарищ пока и сам о ее наличии не догадывался, то есть про существование ее он точно знал, но что это будет именно подушкой…

Из Пхеньяна мы с Леной вылетели в одиннадцать вечера, то есть когда в Москве было всего семнадцать часов. И через восемь с небольшим часов — то есть в час ночи — приземлились на аэродроме Щелково. А еще через шесть часов я зашла в знакомый мне кабинет на Старой площади:

— Ну что, товарищи, вы успели обдумать мое предложение?

— Светик, а ты уверена, что мы тут не прогорим?

— Потерять мы можем немного, максимум придется три процента отдать мерзким буржуинским банкирам.

— Сто двадцать пять миллионов долларов — это, по вашему, немного?

— Это терпимо, в случае провала компенсируем убыток на продажах вычислительных машин за пару недель. Но если мы достигнем успеха… я считаю, что риск оправдан.

— Ну, Светик, тебе виднее… Пантелеймон Кондратьевич, я — за!

— Светлана Владимировна, а вы не боитесь, что за такое вас еще сильнее будут… преследовать? — глухим голосом спросил товарищ Судоплатов.

— Я через час обратно в Пхеньян, а вы… вы по своим каналам пустите слушок, что я мстю, и мстя моя будет страшна, ну, если там не успокоятся. А банкиры — они деньги-то считать умеют, и быстро сообразят, что против десяти процентов советского бюджета ни один не выстоит. А если учесть, что Уолл-стрит выиграет раз в десять больше нашего, то Сити ничего не останется, кроме как утереться.

— А Израиль…

— Там, конечно, национальные чувства выпячивать любят, но потеря десяти процентов бюджета на их руководство тоже подействует отрезвляюще. А если учесть, что они традиционно за тридцать серебренников готовы кого угодно продать… я думаю, что оттуда вы, Павел Анатольевич, своих людей можете уже отзывать: местные банкиры и без вас все сделают, причем показательно жестко.

— Вы в этом так уверены?

— Совершенно, но вам, Павел Анатольевич, я эту уверенность передать не в состоянии: вы просто не поймете, насколько болезненным может стать удар по кошельку.

— А вы понимаете, да?

— Да. Потому что вы считаете, что большинство людей — хорошие, а я сейчас вижу только сволочей. Не потому что все вокруг сволочи и хороших нет, но их я… вы же не замечаете, что вокруг вас воздух? А я четыре месяца только и занималась тем, что искала, кто этот воздух испортил. Это профессиональная деформация, и я все же надеюсь, что она скоро пройдет. Но пока не прошла… Биржи в Париже и Лондоне открываются через шесть часов, и мы должны уложиться в пятнадцать минут после их открытия. То есть времени у нас еще овердофига…

— Светик, ты уже большая девочка, когда же научишься по-человечески выражаться?

— То есть как вы?

— Нет! Как взрослый и солидный человек… впрочем, это не обязательно. А если у тебя все получится, мы тоже постараемся выражаться как ты. В знак признания, и ты знаешь, мне уже хочется так говорить. И надеюсь, что мы хотя бы не прогорим. Но все же хочется лучшего, очень хочется…

Глава 20

Вернувшись в Корею я снова занялась работой, которую пообещала сделать товарищу Киму. В общем-то, самой простой из того списка, который был предоставлен корейскому руководителю, но на мой взгляд одной из самых важных. Тем более, что и время было самым подходящим: в горах уже выпал снег и крестьяне остались без работы. То есть они остались без традиционной крестьянской работы, но я им нашла и работенку совсем «нетрадиционную» — и в деревнях продолжилось массовое строительство нового жилья с упором на дома, предназначенные для семей с детьми. Дома, строящиеся по простому принципу: чем больше в семье детей, тем больше дом и тем больше в этом доме удобств.

Строители и архитекторы из КПТ с собой принесли много уже готовых проектов именно «сельских домиков», слегка из доработали «под корейскую действительность» — и сейчас именно такие домики массово строились (точнее даже, достраивались) в многочисленных деревнях по всей стране. Достраивались потому, что очень много где еще до того, как снег выпал, были выстроены бетонные литые каркасы этих домов, а теперь крестьяне неторопливо заполняли проемы кирпичом и ставили окна с дверями. Почти так же, как и в СССР это проделывалось, с той лишь разницей, что вместо брезента на время строительства проемы в стенах тут завешивались циновками, а внутри этих «шатров» освещение производилось уже диодными лампочками. Ну, про лампочки — это вообще «временная специфика Кореи», товарищ Ким сразу, как заработал завод в Пхеньяне, распорядился продажу ламп накаливания по всей стране прекратить: он очень экономил киловатты. Даже не то, чтобы экономил, а «давал возможность людям теми же киловаттами освещать больше домов»

«Доработка» проектов в основном свелась к тому, что в железобетонных каркасах было существенно увеличено количество арматуры (все же здесь землетрясения вполне вероятны) и вместо примыкающих к жилым помещениям хлевов и курятников там ставились… даже не могу точно это охарактеризовать: в общем, помещения с наполовину стеклянными стенами (кирпич или камень там был лишь примерно на метр от земли) и даже со стеклянной крышей, но вот теплицей или зимним садом это точно не было. Такое застекленное хозяйственное помещение (хотя при желании там и что-то выращивать было не особенно трудно). Причем, хотя со стеклом пока еще были очень серьезные проблемы и большая часть таких помещений стояла незастекленной, использование там поликарбоната даже не рассматривалось. В том числе и потому, что именно здесь ставились отопительные печи, работающие главным образом на дровах. На пеллетах, и в горной части страны это были «серые» кукурузные пеллеты.

Кстати, Магай Хён мне подробно перевела объяснения вызванного мною корейского энергетика о причинах, почему они антрацитовую пыль на угольные электростанции не пускают, а кусковой антрацит перед сжиганием отдельно в пыль перемалывают. Оказалось, что «вторичная пыль из отвалов» содержит слишком много золы, иногда вообще до двадцати процентов, и эта зола в высокотемпературном угольном котле большой электростанции плавится и зашлаковывает топки. А вот в котлах домашних, отопительных, или на небольших «сельских» электростанциях зола остается золой и ее крестьяне или сельские истопники легко из печей выгребают ручками. Ну а про то, что пеллеты с добавлением антрацита греют лучше, я уже и сама знала.

Однако энергетика я вовсе не про пеллеты пытать собиралась, когда его пригласила, а «прояснить общие вопросы с производством электроэнергии». Потому что за лето в стране было выстроено малых ГЭС общей мощностью слегка за сотню мегаватт, однако все они прекрасно работали в сезон дождей, а уже к ноябрю производство электроэнергии на них сократилось втрое, и меня сильно интересовал вопрос о том, что будет с электричеством зимой. И он (между прочим, ведущий инженер корейского аналога советского Главного диспетчерского управления) сказал, что падения производства энергии не ожидается, поскольку одновременно с сокращением производства ее на гидростанциях увеличивается выработка на «дровяных» сельских станциях. Их как раз в начале ноября и массово запускать начали после «летнего простоя», а запасов пеллет должно хватить еще месяца на три. К тому же за эти три месяца их еще наделают: как раз лесорубы много дровишек произведут, так как сейчас при рубке «деловой древесины» все отходы рубки собираются и направляются на пеллетные заводики.

В Корее была странная связь между объемом производства электричества и количеством добытого угля: в районе Анджу шахты, в которых добывался бурый уголь, были очень сильно обводнены и без непрерывной работы насосов там уголек добывать было практически невозможно — но и добытый уголь было нельзя на электростанции направлять, в смысле сразу его в топках жечь: он был очень мокрый. Не влажный, а именно мокрый, и, хотя уже потихоньку при угольных электростанциях и ставились линии по сушке этого угля, пока еще процесс находился лишь на начальном этапе, а раньше бурый уголь, добытый зимой, просто «ждал лета», когда он все же сможет достаточно подсохнуть, или лежал в сараях сельских тружеников, высыхая под крышей. Так что наличие дополнительного электричества зимой давало возможность побольше накопать угля… чтобы летом из него электричество получить.

Заодно товарищ мне напомнил, почему «дровяные» электростанции общей мощностью мегаватт под семьдесят электричества производят больше, чем ГЭС за сто: гидростанции-то работали «на пике потребления», а дровяные — вообще круглосуточно. Что было и с точки затрат топлива правильно, и с точки зрения чистой энергетики: зимой потребность в электричестве заметно возрастала. Ну а пики… здесь это решалось просто: предприятия большей частью работали «по индивидуальным графикам» и, допустим, швейные и обувные фабрики зимой работали в основном вообще ночами…

Меня же вопросы производства электричества интересовали больше с точки зрения производства ТНП: как раз в конце ноября должна была заработать фабрика по производству пылесосов и мне нужно было спланировать, куда направлять ее продукцию. То есть в СССР все выпущенные пылесосы народ раскупил бы со свистом, но и корейцев оставлять в пыли и грязи было бы неверно. А еще готовилось производство холодильников, ряда совершенно электрических машин для сельского хозяйства — так что мне нужно было знать о доступности энергии в Корее буквально все. Потому что от наличия энергии зависело в том числе и какие заводы мне нужно было заказывать у капиталистов, а от этого, среди всего прочего, зависела и сила советского «удара» по врагам…

Заводы (то есть комплектное оборудовании для заводов) буржуи в СССР продавали с удовольствием. Не любое, конечно, но «промышленный ширпотреб» продавали, однако эти буржуи зорко следили, чтобы эти станки шли именно на советские заводы, а не тем же китайцам или корейцам. Однако поставки на «советские заводы в Корее» они произвести соглашались, и я организовала в Корее сразу пять таких заводов. Один — небольшой заводик по производству небольших сельскохозяйственных мотоблоков, один — очень большой кирпичный завод по выпуску силикатного кирпича, среднего размера заводик, производящий тракторные прицепы и два завода по выпуску электромоторов. То есть на самом деле один делал разные вентиляторы, а второй — водяные насосы, однако цеха, производящие сами моторы, были «непропорционально большими», но немцы (западные, у которых заводы и были заказаны) на это предпочли внимания не обращать. Потому что все заказы у капиталистов я проводила со стопроцентной предоплатой — что сильно обижало ГДРовцев, однако им я объясняла, что у буржуев я за это получаю приличные скидки, а при социалистической торговле, когда цены равны себестоимости, и «скидывать»-то нечего. «Наши» немцы все равно обижались — ну а буржуи к предоплате уже привыкли.

И вот эта их «привычка» нам очень сильно помогла больно наказать британцев и израильтян. Так еще много кому досталось, но все остальные в своих убытках именно англичан с евреями и обвинили (потому что товарищи из Совзарубежбанка в таком ключе свои объяснения потом дали), что лично мне радости прибавило немало: все же «последствия» моего удара растянулись на полгода минимум. А «удар» был простой, буквально «по классике», так, как я в Мексике учила…

Десятого ноября, в течение пятнадцати минут после открытия бирж, брокеры, работающие на Совзагранбанки, просто скупили на Лондонской бирже металлов все наличное золото и все опционы на его поставку на три месяца вперед. При этом через них был пущен слух, что в СССР на каком-то крупном золотом руднике произошла серьезная авария, а у этих банков уже имелись проданные опционы на это самое золото и их требовалось вскоре чем-то гасить, так что панику такая закупка не вызвала. В самом деле, Советский Союз на бирже много лет золото только продавал, и продавал его много — а тут случилась у русских техническая заминка, и они решили перестраховаться, чтобы репутацию себе не испортить. Это не страшно: русские у себя все скоро починят и все вернется в обычную колею, то есть повода для паники точно нет.

И так же не вызвала паники и закупка буквально «на все деньги» там же наличного олова и некоторой части опционов: олово народ постоянно покупает и продает большими партиями, это дело обычное. Разве что очень внимательные биржевые дельцы заметили, что закупка прошла именно «на все деньги», то есть «Россия все фунты свои истратила» — что было чистой правдой.

Но фунты-то Совзагранбанки истратили, а СССР, похоже, оловом не наелся — и уже поздним вечером, когда в Европе все биржи позакрывались, эти самые банки взяли много фунтов взаймы, но взяли у американцев (больше-то негде было). А совсем уже поздно (или рано) кучу фунтов советские банки заняли в Сингапуре — и цены на олово в Лондоне заметно к утру подросли. А дальше…

То ли советские банкиры по всему миру «перестарались» с займами, то ли подорожавшее олово им показалось слишком уж дорогим, или даже «концепция поменялась» — но на субботней торговой сессии «русские» не появились. Зато в понедельник, с раннего Сингапурского утра СССР срочно обменял все фунты на западногерманские марки. Очень много фунтов…

Остатки от двух с лишним миллиардов британских денег были «слиты» в Бейруте, причем уже с некоторым дисконтом, демонстрирующим «признаки паники» — а так как марок в Бейруте оказалось немного, на эти фунты советские банкиры скупали любую другую валюту. То есть все же не другую, а исключительно ту, которая не входила в «стерлинговую зону». Одномоментный вывал огромной фунтовой массы сразу же привел к тому, что курс фунта на биржах упал — и из-за этого и другие держатели британских бумажек бросились ее продавать. И больше всего их бросились продавать непосредственно в Лондоне, где Банку Англии пришлось срочно скупать собственную валюту, заливая рынок валютой иностранной. Однако «предложения» было слишком уж много, у Банка Англии именно «твердой валюты» просто не хватило для удержания курса и вечером, после закрытия торговых площадок в Лондоне, Гарольд Вильсон объявил о девальвации фунта на четырнадцать с лишним процентов.

Вообще-то к этой девальвации, намеченной на вторую половину месяца, британское правительство усиленно готовилось: причины и время ее проведения я в аспирантуре учила (как пример «неправильного проведения девальвации»), так что сами англичане просто о ней объявили на неделю раньше намеченного и их она сильно не взволновала. Но не взволновала совершенно напрасно: о ней объявить собирались после публикации данных о резко отрицательном торговом балансе Британии, а не до нее — поэтому через неделю, когда торговый баланс был опубликован, произошла вторая волна обрушения курса фунта на всех мировых биржах. Причем курс рухнул еще сильнее, фунт через две недели котировался по доллару и девяносто восьми центам вместо «стартовых» двух долларов и восьмидесяти центов США, а Совзагранбанки, скупив нужное количество фунтов, отдали все взятые кредиты, оставив себе треть «за беспокойство»… Треть от более чем двух миллиардов фунтов, а американские банки, у которых британцы брали взаймы их доллары, на этом падении заработали в сумме миллиарда два.

И мне понравилось, что поначалу никто и не подумал, что это «СССР обрушил фунт», ведь с немцами контракт на поставку оборудования для огромного завода грузовиков был подписан и даже оплачен — германскими марками, естественно. Но через две недели…

Люди товарища Судоплатова все же выяснили, откуда буржуи получали обо мне конфиденциальную информацию. Ее сливала жена одного мелкого клерка из Госплана, яркая представительница «общества», в котором принято писаться от восторга при взгляде на «квадрат» Малевича и с придыханием смаковать «букет французского пино» из импортной бутылки — жуткого дешевого пойла для французских низов общества, тамошнего аналога советского «солнцедара» (кстати, в этой моей жизни так и не появившегося). Сливала она данные, полученные от мужа, на какой-то артистической тусовке, где было немало и иностранцев, причем исключительно для того, чтобы изображать из себя «высокопоставленную даму» — и вот через нее буржуям слили еще немного ценнейшей информации. О том, что «Светлана Владимировна сказала, что это лишь начало, а если ее еще кто-то обидеть попробует, то за японскую йену будут брать два фунта, а шекели станут на вес продавать возле общественных сортиров». И, судя по всему, до буржуйских банкиров информация дошла…

Все же не зря я тщательно изучала «атаку Сороса» на фунт. Да, тут ситуация в чем-то была менее подходящей, но и высочайший уровень доверия буржуев к Совзагранбанку нам сильно помог с теми же займами, и «предзнание» о провале британской экономики оказалось очень не лишним. И то, что финансовые инструменты в мире как раз вышли на должный уровень, все же именно «мои» компы сделали возможным столь быстрые переводы миллиардных сумм с континента на континент.

Кроме собственно обрушения фунта и всех связанных с ним валют (из которых больше всего пострадал именно шекель), проведенная «финансовая диверсия» заметно сократила популярность идей по созданию различных «валютных союзов», а так же прилично укрепило доверие иностранцев из «слаборазвитых стран» к экономическим идеям Советского Союза. Сталин в свое время продавить создание «международной валюты на базе золотого запаса СССР» не успел, его за это просто убили — но теперь такая валюта сама собой появилась. И, что для меня было особенно важно, ей стал не доллар…

У американцев в качестве «отдаленного последствия» этого трюка тоже возникли некоторые проблемы, причем их как раз они к действиям Советского Союза при всем желании привязать не смогли. Банкиры, тщательно проанализировав ход всей моей операции, пришли к интересному выводу: если бы в Банке Англии золотой запас не был вывезен в значительной части за океан, то там бы панику погасить смогли бы довольно быстро и с минимальными потерями. Но возить золото через Атлантику долго и дорого — и очень многие страны предпочти свои золотые запасы репатриировать. И янки, скрипя зубами в бессильной злобе, были вынуждены это золото, которое они уже привыкли считать «практически своим», отдавать…

Вынуждены: золотишко на биржах начало сильно дорожать (то есть много валют по отношению к золоту быстро дешеветь стали), и если бы американцы уперлись и возвращать золото не стали, то доллар бы почти сразу и рухнул. Но он удержался, а рухнули практически все европейские валюты, японская йена, доллар Австралии — но заметно укрепился арабский динар. Что было понятно: он же просто в золоте и номинировался — но и тут все оказалось не так просто: нефть-то на Востоке тоже котировалась в основном в этих самых динарах.

Выборочный склероз — это иногда не очень и плохо. Я совершенно забыла, как звали того парня, но очень хорошо помнила о том, что он наделал…

Почему-то считается, что «нефтяной кризис семьдесят третьего года» случился из-за того, что евреи напали на арабов. Но на самом деле война на Ближнем Востоке была лишь формальным поводом: не напади евреи, нефтяные шейхи другой повод нашли бы. А причиной кризиса стало именно подорожание золота, из-за чего шейхи стали на нефти меньше золота зарабатывать. А золото в мире стало резко дорожать из-за одного советского парня, который заметил, что стабильность мировых цен на драгметалл обеспечивается его продажами в Лондоне Советским Союзом. И по его предложению СССР золото просто перестал там продавать, примерно в семьдесят первом — и тут же стоимость металла взлетела вверх. Причем не разово взлетела, однажды сорвавшись, золото продолжало дорожать даже после того, как СССР вернулся со своим золотишком на биржу. А сейчас я проделала такой же трюк: все купленное десятого ноября золото СССР к себе вывез и больше на биржу выставлять его не стал.

И весной шестьдесят восьмого бочка арабской нефти поднялась в цене с трех долларов до четырнадцати, довольные шейхи подсчитывали барыши, а в Европе и за океаном яростно чесали репы, пытаясь придумать, как жить дальше. Но придумывалось у них плохо, особенно у американцев, ведь американские-то нефтяные компании стали буквально в золоте купаться и сильно сопротивлялись любым попыткам правительства цены на нефть уменьшить.

Но это, так сказать, было внешней канвой происходящих изменений, а меня больше интересовала «внутренняя начинка». И эта «начинка» мне в конце зимы уже начала нравиться. Никсон, второй срок занимающий пост президента, явно не хотел остаться в истории «президентом, при котором подорожал бензин» и выделил огромные субсидии американским нефтяником с тем, чтобы они цены на бензин удерживали хотя бы на уровне вдвое дороже, чем до кризиса, и одновременно начал активную рекламную кампанию под лозунгом «из-за арабов вы платите чуть дороже за бензин, но будете платить вчетверо меньше за свет». И подписал контракт на закупку миллиарда диодных ламп с Советским Союзом, причем ему лампы поставлялись по два доллара, а в рознице они продавались по доллару и разница покрывалась за счет казны. Но миллиард — это очень много, завод в Пхеньяне, даже увеличив к весне производство втрое, столько лишь за двадцать лет мог бы изготовить — но такие заводы уже и в СССР появились. Все равно пока «американский контракт» с нынешним производством можно было лет за пять всего закрыть, но заводы продолжали расширяться…

И продолжали строиться новые заводы на полученные от американцев деньги, в том числе и в Северной Корее они строились. И новые угольные электростанции, и электростанции на реках, и АЭС уже обрела заметные глазу очертания. Но, похоже, мне все это увидеть в законченном состоянии не придется, во всяком случае скоро: Лена сообщила, что теперь я могу в Москву возвращаться без малейших опасений.

КГБ по своим каналам пообщался с американскими «коллегами», они обсудили некоторые проблемы, а в конце февраля янки сообщили, что отдельные граждане, испытывающую личную неприязнь к товарищу Федоровой, больше ни к кому никакой неприязни испытывать уже не будут. И предоставили «визуальные доказательства» данного утверждения: им (конкретно ФБРовцам) вообще было плевать на какого-то эмигранта из СССР в Израиль и уж тем более было плевать на зарвавшихся британских мелких чиновников, явно подставлявших Великую Американскую Демократию. Понятно, что к Советскому Союзу эти американцы тоже ни малейшей любви не испытывали, но головой они думать пока еще умели и уже просчитали, что теоретически СССР может и доллар обвалить. Да и вообще по линии спецслужб специалисты предпочитали «играть по правилам» — за исключением случаев, когда им казалось, что их-то уж точно не подловят. Но пока такой уверенности не было…

В Москву я вернулась (вместе со всей семьей, конечно) первого марта и, вспомнив о том, что вообще-то «год был тяжелым», принялась срочно изучать как советскую прессу, так и у «специально обученных товарищей» узнавать о международных новостях. И особенно мне было интересно, как там дела идут в «братской» Чехословакии, но как раз у чехов все было довольно спокойно. Неспокойно было у поляков…

Но на поляков лично мне было вообще плевать, однако в целом что творится в «социалистическом лагере» меня интересовало довольно сильно. В том числе и потому, что этот «лагерь» очень много чем хорошим обеспечивал советский народ. Однако выяснилось, что я все же смотрела «немного не туда». И на первой же встрече после моего возвращения Николай Семенович меня огорошил сообщением:

— Светик, вот ты с корейцами очень хорошие отношения наладила, значит, понимаешь, что им нужно. А с китайцами ты могла бы отношения наладить? А то у нас с товарищем Мао появились серьезные разногласия.

— Какие именно? То есть я насчет Китая ничего сказать не могу… хорошего, но понимать, чем они нам нагадить могут, все же необходимо.

— Вот за что я тебя особенно люблю, так это за точность формулировок. Товарищ Мао может нам именно нагадить, и нагадить довольно серьезно. Я понимаю, ты еще от корейского времени в себя не пришла, но если сможешь еще часок выдержать…

— Сейчас в Пхеньяне всего лишь шесть вечера, я и четыре часа спокойно продержусь, не уснув на ходу.

— Отлично. Сейчас… где-то через полчасика, ко мне зайдут товарищи, и они нам… тебе много интересного расскажут. А вот что нам со всем этим делать… надеюсь, что ты что-то полезное для СССР придумать сможешь. Потому что воевать с Китаем нам сейчас точно не с руки…

Глава 21

У товарища Пономаренко в деле подбора партийных кадров был очень простой подход: если человек был годен, но не воевал, то для партийной работы на серьезных должностях он не годился. По отношению к кадрам государственным, а не партийным, у него в этой части имелись некоторые послабления, но все же исключения были очень редкими — и поэтому в республиках с «национальными кадрами» было довольно спокойно: не мешали такие кадры развитию страны. Исключением (причем весьма специфическим) был Узбекистан: там именно национальных кадров работало много, но специфика заключалась в том, что все эти кадры во время войны были солдатами и офицерами дивизий НКВД, ведь четыре таких дивизии были почти полностью укомплектованы узбеками. То есть и там кадры были «проверенными», по крайней мере политику партии понимающими…

Из ранее знакомых мне фамилий сейчас в газетах по радио и телевизору упоминали лишь Брежнева, занимающего пост Первого секретаря ЦК компартии Украины и Кунаева, работающего Предсовмина Казахстана. А вот все прочие «товарищи из республик», чьи имена мелькали в прессе, были мне совершенно незнакомы — но, откровенно говоря, мне до них и дела не было. Да и этих двоих я «заметила» лишь благодаря тихим скандалам в руководстве страны, по результатам которых контуры нескольких республик поменялись. Кунаев просто не стал «осваивать целину» на севере Казахской республики, решив, что это «слишком накладно для республиканского бюджета», и даже представил детальные (и очень точные, между прочим) экономические обоснования своего решения — а в результате девять северных областей Казахстана (включая Гурьевскую) отошли к Российской Федерации. А «дорогой Леонид Ильич», заняв должность Первого секретаря Украины и, очевидно предвидя существенные проблемы «по национальному вопросу», сумел передать в Белорусскую ССР Волынскую и Ровенскую области, а у товарища Гусарова (как и у самого товарища Пономаренко) в отношении нацистов и опыт был «правильной работы», и желание еще не пропало.

Еще мелкое изменение с границами произошло в шестьдесят четвертом: на карте РСФСР появилась единая Осетинская АССР, сразу после завершения строительства Рокского тоннеля. Его, длиной в пять с половиной километров, прорыли с помощью уже четвертого «моего» горнопроходческого комплекса вообще меньше чем за два года даже при том, что копали его с одной стороны.

Но в целом в СССР ничего серьезного и хоть как-то внушающего опасения не происходило: народ видел, что жизнь становится лучше и счастливее, на всякие «бантики» для украшения этой жизни заработать стало нетрудно — а «бантиков» становилось с каждым днем все больше. Ну а отдельные граждане, чем-то сильно недовольные, конечно, встречались — но с ними воспитательная работа велась крайне эффективно. Павел Анатольевич получил должность председателя своего Комитета, а выдернутый из КПТ внезапно дед стал начальником «Управления по работе с националистическими группировками», так что за эту часть «внутренней политики» я была теперь совершенно спокойна. И вообще за всю эту «внутреннюю политику», а вот относительно внешней…

Внешняя политика СССР ну совершенно не походила на ту, о которой я знала в юности. Отношения со всеми странами отличались прежде всего бросающейся в глаза прагматичностью, денег на всяких тумба-юмба, прокричавших спьяну «социалистические лозунги», страна не тратила. А то, что в руководстве собрались настоящие прагматики еще «сталинского призыва», очень способствовало установлению очень тесных и взаимовыгодных связей со странами, которые этого хотели. И тут основным была именно взаимовыгодность, поэтому с ГДР, например, торговля по объемам превосходила объемы торговли со всеми другими социалистическими странами вместе взятыми. То есть это если КНДР не учитывать, но пока с Кореей торговля была «временно односторонней»: с моей подачи туда вливались огромные средства, а из Кореи поставки были не особенно и большими. Но это, я считала, было явлением сугубо временным, хотя «временные рамки» такого положения дел и вызывали определенное неудовольствие у Николая Семеновича (хотя он со мной по этому поводу и не спорил особо). Еще с Болгарией мы много всякого взаимовыгодно друг другу продавали, с Венгрией — а все остальные «страны, склонные к социализму», не смогли не заметить, что мировой нефтяной кризис на этих трех странах сказался вообще никак: никакие внутренние цены не поменялись, никаких дефицитов не возникло.

А вот у чехов и поляков картина была иной, они так сильно стремились торговать с Советским Союзом «по рыночным ценам», что торговля была минимальной — а с подорожанием нефти им стало совсем уже грустно. Но мне ни поляков, ни чехов было ни капельки не жаль, я даже втихаря радовалась их проблемам: все же я историю не забыла и прекрасно помнила, что война против фашистов закончилась не в Берлине, а в Праге. Однако все потенциальные проблемы в Европе выглядели слишком уж незначительными, чтобы на них внимание обращать, а вот проблемы с Китаем…

У меня было свое личное мнение относительно причин, породивших эти проблемы, причем мнение это я сформировала еще будучи владелицей двух очень специфических заводиков и одного небольшого городка. Тогда мне с Китаем много торговать пришлось, я с китайскими товарищами общалась часто, и общалась я с довольно грамотными китайцами, причем не столько с инженерной точки зрения грамотными, сколько с экономической. И вот с ними некоторые вопросы, хотя и мельком, всплывали в обсуждениях взаимной «торговой политики», и они мое мнение в целом подтверждали: все экономические проблемы Китая пятидесятых-семидесятых годов были обусловлены даже не столько безграмотностью товарища Мао (хотя и это определенное влияние на происходившие в стране процессы имело), сколько полная «изоляция» руководства от реальной информации о происходящем в стране. В Китае могла случиться любая глубочайшая задница, но в докладах наверх всегда сообщалось, что «все хорошо, прекрасная маркиза». А если нет верной информации, и особенно если поступающая информация изначально ложная, то и принять правильные решения просто невозможно.

Но вот о чем китайские товарищи умалчивали (специально или нарочно, я даже выяснять тогда не собиралась), так это о том, что при Мао передать наверх достоверную информацию было просто невозможно: ее «корректировали» во множестве промежуточных инстанций, а если кому-то и удавалось случайно донести ее непосредственно до Мао, что он — если такая информация ему просто не нравилась — «доносителя» очень жестко (и жестоко) наказывал. То есть понятно, что страной вообще было управлять невозможно, и именно поэтому там зарождались разные «большие скачки» и «культурные революции».

«Большой скачок» в Китае случился и в этой истории, правда, чуть попозже — однако закончился он нанесением и большего урона китайской промышленности. А полтора года назад началась и новая «культурная революция» — и жесточайшие репрессии по отношению к людям, имеющим хоть какое-то приличное образование, окончательно добило китайскую экономику. И у товарища Мао остался единственный выход, позволяющий ему все же сохранить власть: требовалось найти «внешнего врага». И он, похоже, на роль такого врага выбрал вообще все страны, с Китаем граничащие, в том числе и Советский Союз…

Пока что это проявлялось главным образом в риторике, но уже Китайское правительство предъявило некоторые территориальные претензии к Вьетнаму и к СССР. И по отношению к Советскому Союзу основной «линией раздора» стала граница по Амуру: согласно давнему договору она должна была проходить по китайскому берегу при том, что саму реку можно было использовать для плавания судами обеих стран без ограничений. И Мао потребовал пересмотра договора «в соответствии с международными правилами» и проведения границы по фарватеру. И, соответственно, передачи Китаю множества островов на реке. Понятно, что Советское правительство эти требования просто проигнорировало, тем более что никаких особых «международных правил» не существовало и границы всегда определялись прямыми договорами между двумя странами. Но китайскому руководителю было очень нужно отвлечь внимание своего населения от очевидных провалов в экономике, поэтому накал в отношениях нарастал. И, по некоторым сведениям, поступающим из Китая, Мао всерьез рассматривал варианты силового захвата территорий, причем не только на Амуре — а начинать войну с китайцами было очень паршивым вариантом.

Правда, были и «другие варианты»: Мао взамен на снятие территориальных претензий «был согласен» на предоставление Китаю огромной экономической помощи, но там такие суммы назывались, что «такой вариант был вообще не вариант». И тем более смысла рассматривать такой вариант не было, поскольку не было и не малейшей уверенности в том, что эти претензии не возникнут снова уже после предоставления китайцам всей запрашиваемой «помощи». По крайней мере у меня так точно не было, я не забыла, что в девяностых и начале двухтысячных китайцы «претендовали» вообще на весь Дальний Восток. Вроде и «неофициально», но при полном попустительстве и даже моральной поддержке этих претензий со стороны властей…

Поэтому и разговор о Китае с Николаем Семеновичем меня сильно насторожил:

— Светик, ты же наверняка знаешь, что там есть люди, которые все же Советскому Союзу сильно симпатизируют, и люди эти занимают довольно высокие посты. И вот они сообщают, что Мао всерьез рассматривает варианты с применением ядерного оружия…

— Тогда вам нужно не со мной разговаривать об этом, а с Павлом Анатольевичем.

— С ним мы уже поговорили, и… это не твоя забота. А ты подумай, как мы эту проблему можем решить, скажем, экономическими способами.

— Экономически такие проблемы не решаются, поскольку проблема-то чисто политическая.

— А политика, между прочим, это концентрированное выражение экономики.

— Тогда два вопроса. Первый: а у Китая есть уже атомная бомба?

— А второй?

— Второй будет после ответа на первый.

— Пока вроде еще нет, но у них уже три года работает газодиффузионный завод по обогащению урана. И, по нашим расчетам, у них уже может набраться достаточно урана для изготовления бомбы.

— Тогда второй вопрос будет таким: а мы как быстро сможем узнать, что они бомбу уже изготовили?

— Это точно никто сказать не может, однако наши атомщики убеждены, что без проведения испытаний китайцы не обойдутся. И есть сведения, что они уже обустраивают полигон для таких испытаний в районе озера…

— Лобнор, я в курсе.

— Так зачем тогда спрашиваешь⁈

— Уточнить кое-что. Так, говорите, Мао ко всем соседям территориальные претензии предъявляет?

— Да. Нет, но к половине… в его списке Вьетнам, Бутан, Индия, мы, конечно, еще Япония…

— Понятно. Но клин, как известно, клином выбивают. Если копнуть историю, то Китай захватил приличный кусок корейской территории, и если товарищ Ким выдвинет к Китаю свои претензии…

— Ну ты сравнила: десятимиллионная Северная Корея и полумиллиардный Китай!

— У товарища Кима армия численностью под миллион человек, а у Мао — около четырех, причем я могу с определенной уверенностью говорить, что один кореец стоит пятерых, а то и десятерых китайцев. И китайцы об этом, между прочим, знают.

— Я не думаю, что Ким будет ссориться с Мао.

— А ему не надо ссориться, там будет достаточно в исключительно научных кругах, среди корейских историков, начать публичное обсуждение вопроса — и у Мао появится повод еще раз задуматься о своих претензиях. Правда, сам он не задумается, у него мозгов не хватит, но в руководстве Китая есть и достаточно умные товарищи.

— У Кима с Китаем большая торговля…

— У нас с Китаем тоже торговля не самая маленькая.

— А может все же лучше…

— Ну лучше.

— Ты же мне даже договорить не дала!

— Поясняю: Мао — отнюдь не подарок, но с ним те же американцы даже разговаривать не будут. А вот если… когда Мао не станет, то его верные сторонники с огромным удовольствием начнут сотрудничать с американцами, и у нас на границе появится достаточно сильная и очень враждебная нам страна. Я думаю, что нам такого счастья точно не надо.

— А что тогда ты хочешь предложить?

— Пока ничего, я сначала поговорю с товарищем Ким Ирсеном. И вот по результатам этого разговора я, возможно, что-то умное и смогу сказать.

— А возможно и не сможешь, так?

— Приятно говорить с умным человеком. Значит так, я сегодня же лечу обратно в Пхеньян, на пару дней максимум, а когда вернусь… А пока я думаю о том, какой мне костюм для Кореи надеть, вы мне вкратце расскажите, что у нас в Европе творится.

— Да ничего особенного, разве что в Чехословакии…

Про «Пражскую весну» я помнила, и эти слова меня насторожили, однако, как выяснилось, напрасно:

— Там расклад политический забавный сложился: на выборах в ЦК компартии Чехословакии вроде победил товарищ Дубчек, а в первым секретарем ЦК словацкой компартии избрали Гусака — и они всерьез так сцепились. Тихо, наружу свои разногласия не выносят, но есть сведения, пока еще не проверенные, что Дубчек предложил свои разногласия решить кардинальным способом, а именно разделением республики на Чехию и Словакию. Сейчас Пантелеймон Кондратьевич размышляет, как бы этих петухов разнять…

— А не надо их разнимать, пусть страну поделят. Сейчас это будет для нас лучшим решением кучи проблем, и, я думаю, в том числе и поможет проблему с Мао благополучно разрешить.

— Это как? И причем тут Чехословакия? Я насчет Китая…

— Я устала с дороги, языком с трудом ворочаю. Мне два раза одно и то же трудно повторять, поэтому давайте заедем к Пантелеймону Кондратьевичу и мою идею обсудим. Она, конечно, может оказаться и полным бредом, но втроем-то мы с уровнем бредовости её, надеюсь, разберемся…

Боже, как же я соскучилась по своей московской квартире! Откровенно говоря. Я чуть не заплакала, когда снова увидела сделанную по моим эскизам мебель, вдохнула запах торта, который уже сделала Ника — но работа есть работа, так что я всего лишь переоделась и снова отправилась в Щелково. С надеждой, что снова я в своей квартире окажусь уже через три дня, но ведь всякое может случиться. Сережа, когда я ему сказала, что снова «срочно отправляюсь в командировку», лишь вздохнул и пожелал счастливого пути и скорейшего возвращения: он уже давно привык к тому, что со мной жизнь несколько непредсказуемой получается. Забавно: он — привык, а я — все еще нет.

И особенно непредсказуемым оказалось то, что со мной в эту командировку отправился начальник управления КГБ: после разговора с товарищем Пономаренко тот решил, что мне потребуется весьма специфическая помощь. А Павел Анатольевич уже решил, кто мне такую помощь сможет лучше всех оказать…

У меня вообще-то была мысль с дедом по дороге кое-что обсудить, но это у меня лишь вечер только что настал, а у него-то давно уже была глубокая ночь, так что все разговоры как-то быстро завяли. А чтобы мозги не вскипели от навязчивых мыслей, есть мелатонин, так что в Пхеньян мы прибыли относительно свежими. То есть я — совсем свежей, ведь и пары дней не прошло после того, как я город покинула, но и дед смотрелся вполне бодрячком.

Товарищ Ким Ирсен моему столь скорому возвращению удивился, конечно же — но возражать не стал, и мы весь день посвятили обсуждению определенных проблем. И в ходе этого обсуждения он задал лишь один действительно серьезный вопрос:

— Вы предлагаете мне воевать с Китаем?

— Упаси господь! Ваше задачей будет всего лишь намекнуть товарищу Мао, что в игры с территориальными претензиями можно играть и вдвоем, и втроем. И что в таких играх безусловно проиграет тот, кто делает одновременно больше всех ставок. Одна-то может и сыграть, а вот остальные принесут убытки, с выигрышем несравнимые.

— Интересное предложение, но вы же просто так ничего не предлагаете. Что Корея от этого получит? Ну, кроме образа агрессивного соседа.

— И даже образ такой не возникнет, ведь это будет всего лишь дискуссия академических историков, которые по своей академической привычке будут спорить о делах и событиях давно минувших дней. С явным намеком, что история — она уже произошла и на день сегодняшний она оказывать серьезного влияния не должна. А каков будет ваш выигрыш в этой игре, заранее сказать сложно. Однако мы думаем, что у товарища Мао в правительстве есть люди совершенно разумные, и эти люди точно не захотят, чтобы исторические воспоминания превратились в болевые точки нынешних взаимоотношений между странами. И они, эти люди, наверняка посоветуют Мао вашу страну чем-то задобрить, например, увеличением взаимной — и взаимовыгодной — торговли. Лично я уверена, что Китай вам очень скоро предложит увеличить поставки в Корею хлопка: ваши грузовики уже славятся высокой надежностью, а то, что делают сейчас в Китае, часто самостоятельно из ворот завода выехать не может. Это, конечно, временно, в конце концов и в Китае появятся нормальные рабочие и нормальные руководители производств, но еще лет десять Корея с тем же хлопком проблем иметь не будет. И для текстильной промышленности — тоже!

После этих слов Ким просто рассмеялся:

— Вы умеете поднимать настроение. А у вас уже есть тезисы нужных статей? Мне кажется, что если начать их публиковать в вестнике Университета…

— Для затравки я принесла вот это, и мне кажется, что Магай Хён сможет статью перевести на корейский правильно.

— А что вы имеете в виду под словами «правильно»?

— Она уже привыкла к тому, что я иногда выражаюсь несколько… образно, и она-то точно сумеет найти таким моим фразам правильный корейский эквивалент. По крайней мере за прошедший год у меня благодаря ей не было ни малейшего недопонимания при общении с корейскими специалистами, а из-за моей привычки использования образных выражений я даже со своими, советскими специалистами иногда сталкивалась с тем, что меня понимали неверно. Но в любом случае я попрошу и вас внимательно ознакомиться с ее переводом, поскольку слова-то могут быть переведены верно, но вот с политической точки зрения они окажутся неприемлемыми. А тут вопросы затрагиваются все же довольно чувствительные…

— Я уж лучше сам переведу.

— А вот это я очень серьезно попрошу вас не делать. Ведь кто-то может узнать и рассказать другим, что вы к этому, совершенно историческому и академическому исследованию, имеете прямое отношение…

— Я понял, пусть статью переводит товарищ Магай Хён. Тем более, что по образованию она и филолог, и историк. Да, она как раз сама историк, так что статья за ее подписью… Насколько я понимаю, вы сразу же возвращаетесь в Москву, но пока вы еще здесь, могу я узнать, как продвигаются дела с заказами на новые угольные электростанции?

— Безусловно. За те сутки, которые я отсутствовала в Пхеньяне, срок исполнения заказов сократился на двадцать четыре часа.

— Немцы, — уточнил дед, до того просто молча сидевший рядом со мной, — то есть немцы из ГДР совместно с венграми подписали контракт на изготовление оборудования для завода, на котором у вас будут выпускаться турбогенераторы мощностью до двадцати пяти мегаватт. По контракту все оборудование будет готово к лету следующего года, а этим летом они поставят в Корею два так называемых пилотных образца таких турбогенераторов. Но речь идет лишь о турбогенераторах, все внешнее оборудование электростанций…

— Его мы вроде уже делать научились, и если вы сможете нам заранее сообщить параметры будущих генераторов…

— Они их уже сообщили, передали в торговое представительство КНДР в Москве. Правда я, как инженер, все же кое-что в электрооборудовании понимающий, хочу заметить, что венгры все же не учли специфику именно Кореи.

— Какую? Климатические условия?

— Нет. Наличие в Корее церия, это металл такой. Вы в производстве генераторов разбираетесь хотя бы в общих чертах?

— Боюсь, что нет.

— Тогда познакомьте меня со специалистами, я им объясню. Там несложно, они легко разберутся…

Когда мы ехали обратно на аэродром, я поинтересовалась у деда:

— Степан Васильевич, вы церий-то к чему упомянули?

На венгерском оборудовании можно будет не меняя даже оснастку изготавливать генераторы на тридцать мегаватт, если в обмотках использовать медно-цериевый сплав. А вы всех нас к КПТ приучили пользоваться самыми передовыми технологиями, и я подумал… Здесь, в Корее можно будет легко перейти на самые передовые, и существенно ускорить построение самого настоящего социализма, если правильно приоритеты расставить.

— Товарищ Ким, когда я позавчера улетала, очень расстроился из-за того, что теперь у него не осталось толкового руководителя, занимающегося развитием страны, и он просил меня подобрать кого-то, кто здесь сможет меня заменить. Брянскую область вы обустроили, промышленность там подняли… Не хотите здесь, в Корее, тем же самым позаниматься? Дети у вас уже почти взрослые, я вам могу пообещать, что за ними присмотрю…

— Ну, если это очень нужно… но не знаю, как к этому отнесется Павел Анатольевич.

— Вас на должности товарищ Буров прекрасно заменит. А вы-то сами согласны с моим предложением?

— Считайте, что согласен.

— Вот и отлично. С Судоплатовым я вопрос сама решу, а сейчас…

Я сняла трубку: в Пхеньяне тоже по моей просьбе установили систему транковой связи с шифрованием каналов, так что и здесь проблем поговорить из машины не было. Я набрала номер Ким Ирсена:

— Товарищ Ким, мы тут посоветовались… товарищ Соболев, с которым мы сегодня к вам приходили, может взять на себя координацию развития корейской промышленности и всего народного хозяйства. Я за него ручаюсь, в СССР он руководил, причем крайне успешно, развитием промышленности и сельского хозяйства сначала в специальных районах, а затем в Брянской области. И я уверена, что он сможет… Что? Если вас это смущает, то дополнительно сообщаю: он был одним из ведущих работников системы, созданной лично товарищем Сталиным и прекрасно справился с данным ему поручением. Да, лично товарищем Сталиным данным. Тогда я его оставлю в том же домике… да, а жена его приедет дня через два. Да, а все остальное он сам вам расскажет… из того, что рассказывать имеет право.

Я тронула за плечо сидящую за рулем Ри Минчжон:

— Мы сначала заедем в наш старый дом и оставим там этого товарища, который будет, как я понимаю, вашим новым начальником. Его завтра к девяти вечера вы привезите к товарищу Ким Ирсену, он уже назначил встречу. Товарищ сильно поможет вам построить настоящий социализм, а как быстро у него это получится, зависит ото всех граждан Кореи, включая вас, поэтому — я перешла на корейский, который немного все же выучила, — позаботьтесь о товарище, а уж он позаботится обо всей стране. Я обещаю это…

Глава 22

Формально право оставить деда в Корее я имела, его и направили со мной для того, чтобы он «оказывал товарищу Федоровой любую необходимую помощь». Причем без указания, сколько времени он мне будет эту помощь указывать. А направили именно его потому, что он, скорее всего, с Кореей был уже неплохо знаком. Дед мне о том, чем он занимался с сорок шестого по пятьдесят третий, рассказывал крайне мало и в детали не вникал, но тесные связи заводиков с Северной Кореей наладил именно он, и наладил их буквально в течение пары недель, то есть определенные связи у него там точно были, так что я теперь и не сомневалась в том, что для него это «места давно знакомые».

Но все же формально он был сотрудником КГБ, поэтому с Павлом Анатольевичем я связалась сразу, как только самолет покинул корейское небо. Вообще-то на самолете была уже установлена необходимая система связи, но пока что не спутниковая (хотя в КПТ разработкой такой системы уже очень плотно занимались) и звонить куда-то можно было лишь в зоне прямой видимости наземных станций. А первая такая станция из доступных была как раз во Владивостоке.

Вообще-то рейсовые самолеты из СССР в Корею летали через Китай, но мой борт маршрут проложил в обход этого «подозрительного» государства: мало ли что им в голову взбредет. Так что через сорок пять минут после взлета я сняла трубку и сообщила товарищу Судоплатову:

— Добрый день, или доброе утро, Павел Анатольевич. Спешу вам сообщить, что с товарищем Кимом мы обо всем успешно договорились, но при определенных условиях, и теперь советником товарища Кима от Советского Союза будет товарищ Архипов.

— Какой товарищ Архипов?

— Олег Архипов, бывший начальник управления по борьбе со всякими безобразиями.

— Извините, Светлана Владимировна, но насколько мне известно, товарищ Архипов погиб много лет назад.

— А у меня несколько иные сведения. И поэтому я вас попрошу с ним немедленно связаться и проинформировать его о том, что он все же не погиб.

— Что? А, понял. Хорошо, я свяжусь с ним как только представится возможность.

— То есть прямо сейчас: он находится в моей прежней резиденции и телефон для связи тот же, по которому Москва разговаривала раньше со мной.

— Понял, а детали…

— Как только вернусь в Москву, сообщу все детали.

Судоплатов всегда отличался умом и сообразительностью, и сразу же сообразил, что назначение на такую должность в Корее начальника управления по зачистке всяких сволочей за рубежом могли бы воспринять весьма своеобразно, а какой-то Архипов… мало ли в стране Архиповых, да их в одном МИДе не меньше нескольких десятков. А если взять тот же Минпромстрой или вспомнить, что в Корее началась строительство АЭС, для контроля за которым могут привлекаться специалисты Средмаша, то появление в Корее никому ранее неизвестного человека вообще ни малейшего удивления не вызовет.

Мой же резон назначения в Корею человека с новой фамилией заключался в том, что дед-то был одним из руководителей не самого среднего звена в КПТ и назначение туда товарища Соболева не намекало даже, а буквально орало: в Корее Советы делают упор на хайтек! Ну да, именно этим я и занималась, но орать-то об этом зачем? Пока в Штаты продаются лампочки со Свободненской фабрики, все ходят довольными, а если янки узнают, что их кормят продукцией корейских коммунистов, может случиться небольшой конфуз. А еще я была уверена, что дед — как последовательный сталинист — там все сделает правильно. С моей точки зрения правильно, но ведь эту мою точку именно дед и сформировал…

Так что мне за Корею товарища Кима теперь можно было не волноваться, а вот по поводу Китая товарища Мао… Посмотрим, как китайские руководители отреагируют на статейку в Пхеньянском университетском бюллетене. И на новый учебник истории, срочно разрабатываемый в Москве для средних школ Монголии, в нем тоже предполагалось несколько исторических карт разместить. Хочется надеяться, что товарищ Мао такие довольно прозрачные намеки поймет: он, хотя и вопиюще безграмотен, все же соображает быстро, иначе бы не вылез на вершину власти в стране. И уж точно бы там долго не продержался, когда вокруг каждый второй мечтает его сожрать, а девятеро из десяти готовы его лично пристрелить. Скорость, с которой китайцы зачистили его верных соратников после его смерти, доказывает, что к этому люди готовились, и готовились сильно заранее…

А раз так, то и мне стоит подготовиться: наверняка в китайском руководстве мне попутчики найдутся. Вот только ждать еще много лет, пока Мао помрет, я была не готова. То есть не то, чтобы я была готова его терминировать, нет: неизвестно, на кого сейчас китайские коммунисты его поменяют, а там такие отморозки были, что товарищ Мао на их фоне казался добрым дедушкой. Но вот объяснить товарищу в чем он не прав, было бы крайне полезно — и у меня уже появились некоторые мысли о том, как это проделать без войны между Китаем и СССР. И даже без войны сугубо идеологической…

Василий Степанович Соболев узнал о том, что сейчас советником в Корее становится Олег Николаевич Архипов во время звонка непосредственного начальника:

— Здесь Судоплатов, добрый… вечер, товарищ… должен предупредить, что мы приняли решение назначить в Пхеньяне нашим советником по экономическим вопросам Олега Николаевича Архипова. Есть важные причины, по которым мы приняли такое решение…

— А кто конкретно? Я, думаю, смогу…

— Решение приняла товарищ Федорова, и мне это решение кажется вполне разумным. И ваша супруга, я думаю, причины этого поймет и примет. А дети… Светлана Владимировна предупредила, что о них она лично позаботится.

— Да, она мне это уже сказала.

— А вот что, скорее всего, не сказала, так это то, что по ее расчетам бюджет на текущий год по вашей работе будет составлять около двух миллиардов рублей.

— Сказала, и даже подробно расписала общую структуру бюджета. У меня сейчас лежат документы с детальной росписью всех текущих и предстоящих проектов, мне их нужно будет завтра до встречи с товарищем Ким Ирсеном изучить, я пока их лишь мельком просмотрел, но мне кажется, что все эти проекты выполнимы. То есть их даже проще выполнить, чем она предполагает, но она просто не знает некоторых особенностей того, как здесь организуются вообще все работы и как к этому относятся сами корейцы. Так что… я понял, и серьезных проблем пока не вижу, а она отдельно предупредила, что в случае малейших проблем будет необходимо ее немедленно информировать и она окажет всю необходимую помощь.

— Это да, а вот какая помощь вам может потребоваться с моей стороны…

— Насколько я понимаю, меня никто в отставку не отправляет.

— Хорошо, что мы одинаково смотрим на вещи. Всего вам хорошего и успеха!

Успех в работе — это всегда хорошо, и все стараются таких успехов достичь. И если это стараются сделать все, к работе причастные, то успех почти всегда и достигается. Вот только заранее не всегда понятно, какой ценой будет достигнут этот успех — и сейчас его главной задачей было сделать так, чтобы цена эта не оказалась чрезмерной…

После того, как самолет пролетел над Хабаровском, я прекратила напрягать мозги в попытках решить неразрешимые задачи и просто легла спать. Ведь задачи были неразрешимыми только потому, что пока даже условия этих задач до конца не определились, так что тратить драгоценные калории на выдумывание возможных вариантов я сочла делом совершенно бесполезным. А вот как следует выспаться — это дело полезное, причем вообще всегда. Так что я спокойно проспала до самой Москвы, из Щелкова отправилась домой и, поужинав, снова легла спать в надежде, что за ночь мир не перевернется. И надежды мои оправдались: мир за ночь не перевернулся. Разве что слегка накренился, но и накренился он в ожидаемом направлении. Причем настолько ожидаемом, что я даже планы успела составить для такого «крена», не детальные, конечно, а в общих чертах наметила направления действий. Но пока «главного события» не наступило, так что я один день все же просто отдыхала, ну а затем вернулась к работе. К ежедневной рутине.

За время моего отсутствия в стране произошло довольно много интересного и полезного, но ничего «особо выдающегося» не случилось. То есть весь мир считал, что СССР чуть ли не каждый день всякого выдающегося достигает, но по факту все шло именно по плану. Иногда с опережением этих планов, иногда с некоторым опозданием, но в среднем все шло спокойно и предсказуемо.

Предсказуемо в Усть-Катаве начался выпуск новых трамваев, которые «управлялись вычислительной машиной». Но на самом деле в нем никакой ЭВМ не было, а специально разработанные контроллеры управляли тиристорными блоками управления мощностью двигателей, но в целом да, водителю теперь трамваем управлять стало много проще и трамвай получился более экономичный. А внешне он напоминал знакомые мне трамваи «Витязь»: все же не напрасно меня так в МВТУ тиранили черчением, но наружность можно было любую изготовить, а тут важнее была «внутренность». И в Усть-Катаве трамваи делались односекционные, а такие же, но трехсекционные должны были вскоре начать выпускать в Сормово, ближе к лету должны были производство наладить. И в Нижнем же Новгороде заработал еще один полупроводниковый завод, на этот раз делающий именно «силовые полупроводниковые приборы».

Еще один трамвайный завод достраивался в Белоруссии, в Молодечно. То есть завод не только трамваи должен был строить, но и троллейбусы: правительство товарища Патоличева вероятно «заразилось» от Кима стремлением «все перевести на электричество» и теперь планы по электрификации городского транспорта по всей стране даже меня удивляли размахом. И не потому, что планы эти казались нереальными, а потому что пока еще избытка электроэнергии в стране точно не было. Хотя в некотором смысле…

В Большеустьинском районе мощность уже четырех ГАЭС достигла полутора гигаватт: «по заветам товарища Кржижановского» к единой энергетической системе линиями по семьсот пятьдесят киловольт подсоединили мощную угольную ТЭС в Экибастузе и даже более мощную в Троицке — а угольные электростанции-то работают без перерывов и в ночное время избыток мощностей в системе уже достигал гигаватт так четырех с половиной. Эти гигаватты частично съедали упомянутые ГАЭС, еще две строились ударными темпами в Подмосковье: неподалеку от Сергиева Посада, (где и в «моей юности» такую возвели) и возле Звенигорода, но все равно весь избыток они потребить не могли. Настолько не могли, что всерьез рассматривался вопрос установки освещения на трассах от Москвы до Нижнего Новгорода и до Ярославля: ночью там свет, конечно, не особо и нужен, но такое освещение помогало хоть немного электрическую систему сбалансировать. Однако лично мне такое решение особо умным не казалось, так что я как могла поддерживала строительство небольших «районных» ГАЭС, которые в последний год начали набирать популярность. Они, конечно, не особо мощными были и строили их с перепадами в районе полусотни метров — но их строили одновременно с районными же угольными станциями и на местном уровне такие ГАЭС должны были с балансировкой помочь очень сильно. А районные станции (причем самые «высокотехнологичные») сейчас начали очень много где строиться.

В том числе и потому, что в Калуге заработал «второй турбинный завод». То есть это был не новый завод, а новая площадка завода уже существующего, правда расположенная слегка на отшибе — и там уже стали делаться «ультрасверкритические» турбины. Мощностью мегаватт в пятьдесят, а котлы для таких турбин сейчас изготавливались массово в Таганроге. Вообще-то первый такой котел в Подольске еще в сорок шестом году сделали, но потом это дело как-то подзабросили (главным образом из-за отсутствия нужных турбин), а когда турбины появились, то оказалось, что и наладить производство котлов не особенно трудно. Вот только сейчас в Подольске делалось оборудования для АЭС, однако котельных заводов в СССР было все же больше одного. То есть два, способных такие котлы производить буквально на конвейере, еще их делали в Красном Холме. Где наконец и свой турбинный завод заработал, но турбины там все же делались (как и большинство котлов) «дровяные», среднего давления и мощностью до двадцати мегаватт — но делалось их тоже немало и в местах, где с «подножным кормом» для таких электростанций было хорошо, они оказались востребованными. Мне даже иногда казалось, что люди не совсем даже понимают, зачем им такие электростанции: я буквально в последний момент отменила отправку такой «дровяной» станции в Городец. Да, там лесопильная промышленность много опилок производила, но когда до ГЭС мощностью за полгигаватта меньше пяти километров, двадцатимегаваттная «дровяная» станция — это как-то немного уж слишком…

Впрочем, уже через неделю мне позвонили товарищи из Нижегородского обкома и «объяснили, что я не права»: они-де и не собирались эту станцию в Городце ставить, а заказали ее для Ветлуги, где строился еще один автомобильный завод. Я, конечно, поверила… Точнее, надеюсь, что они поверили что я поверила, хотя мне, по большому счету, было наплевать: все, ну почти все тепловые электростанции подсоединялись к единой энергетической системе, и за последний год только таких дровяных станций было запущено больше полусотни. Еще было запущено очень много станций поменьше, но они как раз работали автономно, обеспечивая электричеством села «в отдаленных районах» — но и их планировали в ближайшие несколько лет к системе подсоединить (хотя я и не понимала зачем это нужно). Но ведь «лишнего электричества не бывает»…

Примерно через неделю после возвращения я, вспомнив о словах деда, позвонила в Калугу и главный инженер второго производства лишний раз подтвердил, что дед с поставленными мною задачами справится. Когда я поинтересовалась, можно ли на поставляемом в Корею немецком оборудовании «делать турбины помощнее», он, тяжело вздохнув (в трубке это было хорошо слышно) сказал:

— Светлана Владимировна, мы заказ товарища Соболева выполним в срок, и дополнительную оснастку для нового завода поставим уже в начале лета. Хотя я все же не совсем понимаю: мы на том же самом немецком оборудовании делаем турбины мощностью до пятидесяти мегаватт, зачем он ограничивается тридцатью?

— Потому что турбины электричество не делают, они всего лишь крутят генераторы. А если других генераторов нет…

— А, тогда понятно, спасибо. Просто товарищ Соболев это толком не объяснил… а оснастка-то одинаково стоит, что на тридцать, что на пятьдесят… и стоит довольно дорого. Вот мы и сомневались…

Вот интересно: когда это дед узнал про венгерский заказ? Ведь когда я его оформляла, он уже работал в КГБ, а заказ все же шел даже не через КПТ, а через Минэнерго. Но, возможно, он в своем Комитете не только «националистами» занимался, ведь две новых ГАЭС проектировались уже на Украине — а такие-то станции точно без внимания КГБ не оставались. А буржуям было проще всего нам нагадить через доморощенных нациков, и не только на Украине. Однако теперь в борьбе с такими нацистами КГБ не замыкалось только на территорию СССР: Павел Анатольевич хорошо знал, как эту борьбу вести вообще где угодно, и люди у него были очень опытные, так что и молодежь там работать умела. И работала, а я работала над тем, что сама умела делать. И в середине лета выяснилось, что работала я не впустую.

В Праге завершился эпический (то есть идеологический) срач между Дубчеком и Гусаком, и закончился он при полном удовлетворении сторон. То есть выглядело все так, будто победил Дубчек, но у меня мнение были иное. Не знаю уж, как оно было «в прошлой истории», а в этой товарищ Дубчек выдвинул идею поделить страну еще в начале шестидесятых — и его идея нашла, наконец, свое воплощение: вместо одной страны на карте мира появилось две. И, несмотря на то, что и тот, и другой были словаками, Дубчек возглавил «промышленно развитую Чехию», а Гусаку досталась «отсталая Словакия», которой он уже когда-то руководил. И хотя с моей точки зрения, «оба были хуже», я сочла, что развал (точнее, все же разделение) Чехословакии нам на руку. Но это было лишь моим мнением, а у того же Пантелеймона Кондратьевича мнение было совершенно иное, так что на срочно собранном совещании мне пришлось серьезно так поработать языком. И не только языком…

— Ну и что мы будем делать? — поинтересовался Генсек после краткого сообщения о произошедшем, — ведь Дубчек в Чехии готов социализм вообще по сути ликвидировать! Если его не остановить, что очень скоро Чехия пойдет по югославскому пути, и чешский народ…

— Ну и пусть идет куда угодно, нам на них просто срать.

— Это как «срать»? — возмутился Пантелеймон Кондратьевич.

— Показать как? — я встала и сделала вид, что расстегиваю брюки.

— Нет, я имел в виду фигурально… — растерянно ответил товарищ Пономаренко.

— А я имела в виду именно буквально. Я, между прочим, не забыла, что последний танк для вермахта завод в Праге выпустил уже в мае сорок пятого. И так же не забыла, как чехи немцев из Тешинской области выдворяли голыми и сирыми, там по пути несколько… много тысяч просто умерли, что даже не снизило, а просто уронило ниже плинтуса авторитет социализма и Советского Союза в частности в Европе. Так что если они хотят на волю в пампасы, то пусть валят. Нам они ничего вроде не должны, мы им тоже…

— Вы, Светлана Владимировна…

— Я что, про танк для вермахта ошиблась? Или про садизм по отношению к своим же гражданам, имеющих несчастье родиться немцами? Мы их не переделаем: они же все протестанты, даже если прикидываются атеистами, да и не хотим переделывать, это нам слишком дорого обойдется. А вот разгильдяев-словаков… их мы тоже не переделаем, но они по крайней мере нам гадить не станут. А если с ними по-нормальному общаться, то и пользу нам принесут.

— Но они, если уж вы религии коснулись, католики…

— Да мне плевать, пусть бы они хоть солнцепоклонниками были. С венграми у нас тоже…. Религиозные разногласия, да и не любят нас эти венгры, но мы же с ними очень взаимовыгодно торгуем, и они нелюбовь свою… нет, не прячут, но не выпячивают. Чисто деловые отношения, и обе стороны довольны тем, что не гадят друг другу в суп.

— А чехи, вы думаете, будут гадить?

— Вот в этом-то я вообще не сомневаюсь!

В этом я точно не сомневалась. Когда-то давно, еще в советские времена, мне мама купила очень хорошие чешские туфли в школу. Очень хорошие туфли, но в них, в незаметной глазу глубине, в стельку была воткнута стальная меднёная скрепка, гарантированно изуродовавшая бы мне ногу если бы я туфли эти хотя бы в магазине померила. Но мама их купила без примерки, потому что купила их в Москве, где была в командировке, а дед — вероятно про чехов что-то знавший, туфли, перед тем как их мне отдать, тщательно проверил. А затем в ответ на недоуменный вопрос мамы, которая не поняла, откуда там эта скоба могла появиться, дед ответил:

— Эти фашисты постоянно так делают, в каждой партии одна-две пары обуви с такими подлянками. Их вообще-то на таможне проверять должны, но разве все проверишь…

Так что мое отношение к чехам сформировалось еще в ранней юности и за все прошедшее время практически не изменилось. То есть я прекрасно знала, что и среди чехов есть немало очень хороших людей, но, похоже, сволочей среди них было больше. Что же до словаков… Конкретно товарищ Гусак в свое время загремел в тюрьму за то, что резко выступал против просталинской политики товарища Готвальда и из тюрьмы вышел благодаря провозглашенному Дубчеком «строительству социализма с человеческим лицом». Правда, он очень быстро сообразил, что получилось все же не лицо, а морда, к тому же самая отвратительная, и — судя по тому, что я о нем в «прошлой жизни» слышала — мнение свое он серьезно поменял. По крайней мере при нем его страна в целом была «за СССР», хотя большей частью из-за существенных экономических преференций, предоставляемых Советским Союзом Чехословакии. Но так как я изначально думала определенные преференции предоставить уже Словакии, то мне этот товарищ для реализации моих планов все же подходил. А к вечеру, когда это длившееся весь день совещание подошло к концу, и Пантелеймон Кондратьевич со мной согласился. Не в том смысле, что он решил, что я права, а в другом:

— Раз уж вы, Светлана Владимировна, так настаиваете, то попробуйте. Я даже допускаю, что у вас что-то хорошее все же получится, а вот относительно Чехии нам, мне кажется, стоит еще раз все тщательно продумать.

— Ну и думайте, а я своего мнения не поменяю. А с Гусаком я уже завтра утром поговорю, до Братиславы можно и на обычном самолете долететь…

— Я запрещаю вам лететь на другом самолете!

— Не волнуйтесь, Пантелеймон Кондратьевич, я безусловно учту ваше мнение по этому поводу.

— И все равно полетишь не на Иле? — хмыкнул Николай Семенович.

— Да, для таких полетов мне более чем достаточно Бебебешки. Да и шансов, что злые люди решат самолет сбить, будет поменьше…

«Бебебешкой» в народе прозвали изготовленный в КБ Бериева самолет для местных авиалиний. Небольшой, на два десятка пассажиров, зато способный сесть хоть на поле (разве что не на свежевспаханном) и летающий со скоростью под шестьсот километров в час. У меня (точнее, у Совмина) таких числилось шесть штук, и от серийных они отличались лишь установленной специальной системой связи и увеличенным баком, позволяющим летать на расстояние до трех тысяч километров (правда, всего с четырьмя пассажирами). Так что даже если в Братиславе мне керосинчика не нальют, его хватит даже на то, чтобы обратно в Москву вернуться. Но я была убеждена, что нальют, потому что у меня уже был для товарища Гусака подарочек. Очень ему нужный, и нужный вот прям щяз — а о том, что у меня такой подарочек был, даже мои начальники не знали.

Да и откуда бы им знать-то: это я «заранее» к такому сценарию готовилась, и — хотя вероятность его я оценивала как и вероятность встречи с динозавром (то есть в пятьдесят процентов), небольшой копеечки на его подготовку я все же не пожалела. А когда ехала на совещание на Старую площадь, я просто позвонила «куда надо» — и к полуночи все нужное уже ждало меня в Щелково. Очень нужное, но и довольно тяжелое, так что кроме меня пассажиров в самолете не было. Но для меня это было даже лучше: в пустом самолете можно легко место оборудовать для сна. А выспаться мне было необходимо: завтра с утра предстояли очень непростые переговоры. Товарищ Гусак уже был в курсе, что я прилечу, но вот с чем — об этом пока только я и знала. А когда об этом узнает и он…

Глава 23

Густав Гусак к социализму, как ни странно это может показаться, относился с неодобрением. Но его неодобрение все же больше относилось не к самому строю, а к тем идиотам, которые этот строй в Чехословакии внедряли. Верные ленинцы и воспитанники Коминтерна об экономике имели очень поверхностные понятия, а еще искренне считали, что Советский Союз за то, что они все из себя такие ленинцы, должен кормить. Однако обломись: в СССР руководить стали суровые прагматики, искренне считающие, что социалистическая интеграция должна быть взаимовыгодной — и с кормушкой сразу не сложилось. Советский Союз отказался задорого покупать их довольно средненького качества продукцию, а втюхать это еще куда-то стало практически невозможным «по политическим мотивам». Правда, политика тут была одна: капиталистам конкуренты не нужны, а если этот потенциальный «конкурент» по качеству вообще не конкурент, то сожрать его сам бог велел.

А товарищ Гусак сам был суровым прагматиком и понимал, что верные ленинцы ведут страну к экономическому краху и развалу, и поэтому — ну, я так думаю — с товарищем Дубчеком согласился на раздел страны и принял «менее развитую половину». Однако товарищ Дубчек, как и все суровые марксисты, мощь страны измерял в количестве станков на металлообрабатывающих заводах, а вот товарищ Гусак считал ее в объеме производимой продукции — и тут «слаборазвитая» Словакия крыла «индустриальную Чехию» как бык овцу: небольшие, но довольно многочисленные фабрики по изготовлению обуви и пошиву верхней одежды, большей частью размещенные именно в Словакии, давали бывшей Чехословакии более шестидесяти процентов выручки в торговле с Советским Союзом. А торговля с другими странами у Чехословакии шла довольно вяло. Но все же шла, к тому же Чехия принимала участие в некоторых международных проектах (вроде строительства АЭС), поэтому выглядело все, как будто победил Александр Дубчек. Но лишь выглядело, и только «пока».

И «пока» так выглядело в том числе и потому, что Густав Гусак был в первую очередь прагматиком. Поэтому разговор с ним я начала с «чистой прагматики»:

— Товарищ Гусак, вы прекрасно понимаете, что Словакия находится в некоторой экономической… неустроенности…

— Хм… в наблюдательности вам не откажешь, — Густав смотрел на меня с некоторым любопытством, прекрасно понимая, что столь срочный визит в страну Первый зампред советского Совмина совершает не ради того, чтобы просто нахамить.

— Поэтому я прилетела, чтобы предложить вам ситуацию быстро исправить. И предложений у меня будет несколько, а первое заключается в том, чтобы во взаимной торговле мы перешли на социалистический принцип.

— То есть…

— У меня тут небольшой список, поглядите: если вы согласитесь с предлагаемыми ценами на вашу продукцию, то СССР готов немедленно размеры закупок утроить.

— Я знаю, что в СССР называют «социалистической торговлей», но предлагаемые цены я могу даже не глядеть: Словакия не может увеличить производство втрое, у нас просто нет нужных мощностей.

— А мы вам эти мощности предоставим. Не бесплатно, в кредит, но очень скоро, то есть у вас уже к новому году фабрики смогут производить продукции втрое больше.

— А кредит нужно будет отдавать…

— Как раз произведенной продукцией. И уж поверьте: мы будем очень внимательно следить за тем, чтобы вы этот кредит полностью отдали за три года. То есть окажем любую помощь для того, чтобы вы его смогли отдать.

— Это интересно… в принципе.

— Тогда перейдем к практике. Вы наверняка понимаете, что точно также мы можем вместо расширения ваших фабрик и заводов выстроить такие фабрики в любом другом месте. В СССР или, скажем, в Болгарии или в любой другой стране. Но я, подкупая Словакию, преследую несколько иные цели.

— Вы хотите купить Словакию?

— Подкупить. Я вам делаю предложение, которое позволит всем людям в стране очень скоро серьезно повысить уровень жизни, и делаю его лишь потому, что до разделения Чехословакии на две независимых страны наши взаимоотношения были, скажем, не особо тесными. И мне Словакия интересна лишь в том смысле, что она может на собственном примере продемонстрировать, что сотрудничество с Советским Союзом приводит к быстрому процветанию, а вот нежелание сотрудничать… я подчеркиваю это слово: именно сотрудничать, а не просто торговать, приводит, наоборот, к развалу экономики.

— И вы мне это так, в глаза прямо и говорите?

— Да. То же самое наши товарищи говорили прямо в глаза немцам в ГДР, болгарам, венграм… и товарищу Готвальду, кстати, тоже. Но товарищ Готвальд сделал две серьезных ошибки…

— Не подписал кабальный договор с СССР?

— Нет, он помер еще до того, как мы пришли к необходимости проведения такой внешней политики. Но он не уничтожил в Чехословакии так называемых марксистов-ленинцев, позволив им в конечном итоге захватить власть, и — что было ошибкой даже большей — не учел того, что в стране живут два народа, два равноправных народа и упор сделал на развитие чешской части страны. Вы, собственно, сейчас результаты этих ошибок и расхлебываете… а к вам я приехала лишь потому, что Дубчек — идиот, а вы — нет.

— А вы… а почему вы считаете его идиотом?

— Потому что этот его «социализм с человеческим лицом» — это первый шаг к анархии, а следующим шагом будет превращение социалистической страны в капиталистическую. И он не способен понять, что капиталистами там будут совсем не чехи… вы, кстати, это вроде бы уже поняли.

— Вы не… нет, отложим идеологические споры на более спокойное время. Я понял ваши слова, и, думаю, стоит перейти к обсуждению конкретных ваших предложений?

— Первое предложение заключается в том, что вам стоит как можно быстрее отделиться от старой денежной системы. Какая же это независимость получается, если деньги ваши эмитируются в другой стране?

— Это верно, и у нас согласован постепенный переход в течение нескольких лет…

— Я читала договор о разделе Чехословакии, там использованы слова «в период до двух лет». Два дня — это тоже «до». Я вам тут подарок принесла, вот, посмотрите: это новые словацкие банкноты. Можете считать их временными, потому что я — вы уж извините — из исторических словацких деятелей ни одного не знаю, портрет которого было бы уместно на деньгах поместить и поэтому просто использовала известные пейзажи. Но если вы проведете обмен старых крон на новые в течение, скажем, недели, то с запада точно наплыва наличности не случится, а вы защитите тем самым свой потребительский рынок. Лучше всего, если у вас с понедельника вся торговля, по крайней мере в государственном секторе, будет переведена на новые банкноты…

— А где их столько взять? То, что вы мне показали… это же, как я понимаю, образцы?

— Да, с нулями на месте номеров. Однако у меня в самолете сейчас лежит полтонны таких банкнот, а если захотите, то завтра утром еще пять тонн привезут… и пять тонн завтра вечером.

— Вы…

— Я стараюсь заранее подготовиться к любой неожиданности, и если она не случится, то потери будут невелики, а если произойдет, то выигрыш покроет любые прошлые траты. Но это так, к слову. Пункт второй: я предлагаю в Катовице за полгода все же достроить металлургический завод, а также примерно за год поставить там же пяток заводов машиностроительных…

— Заводы выстроить можно, а вот рабочих…

— У вас же в договоре предусмотрено, что в течение двух лет граждане сами могут решать, в какой стране им захочется жить. Так что если там вместе с заводами выстроить много комфортабельного жилья, все прочее, для жизни необходимое вроде детских садов, школ, больниц и так далее, то вы, я думаю, удивитесь, сколько чехов на самом деле были тайными словаками.

— А столько выстроить… даже в Братиславе мы запланированные стройки иногда откладываем на месяцы и годы: строителей просто не хватает.

— У вас да, строителей не хватает. Но вы даже представить себе не можете, сколько в состоянии выстроить за год одна-единственная китайская саперная дивизия. А я, между прочим, представляю. Так что переходим к следующему конкретному предложению…

Товарищ Ким Ирсен отложил отчет министра здравоохранения и задумался: эта товарищ Федорова даже приуменьшила в своих расчетах «ожидаемый результат», а теперь получалось, что до весны население КНДР вырастет даже больше, чем на миллион человек. Ее предложение «давать новый дом или квартиру семьям, в которых родится второй ребенок» сработало гораздо сильнее, чем она ожидала — а теперь стране нужно было как-то обещание выполнить. Но и то, насколько его будет несложно выполнить, для самого товарища Ким Ирсена оказалось неожиданностью. Да, товарищ Мао принял его предложение отправить строительные части НОАК на строительство домов в Корее в обмен на грузовики, а каждый грузовик — и Мао подписал сделанные товарищем Федоровой расчеты и сметы — позволяет получить уже по тринадцать прекрасных сельских домов. Готовых домов, но половину китайцы выстроили лишь частично, то есть только бетонные каркасы, которые теперь крестьяне сами достраивали — а ведь Китай только грузовиков «Победа-58» до конца года заберет двадцать две тысячи, и это уже дало стране почти что триста тысяч сельских домов. То есть до конца года даст, а ведь китайцы теперь заказали и пять тысяч тяжелых грузовиков «Победа-60/10.10»… их, конечно, и на собственных карьерах не хватает, но там грузовикам пока и топлива маловато, так что поставка «излишков производства» в Китай Корее серьезных убытков не нанесет, зато в следующем году китайским саперам придется только в селе выстроить более полумиллиона домов. Но в деревнях столько домов и не нужно, а вот сколько получится выстроить квартир в городах, где «расценки» получаются раза в полтора ниже…

Товарищ Ким Ирсен мотнул головой, отгоняя от себя мысли о том, чтобы самому посчитать ожидаемые в следующем году масштабы нового строительства, ведь этим теперь занимается направленный в Пхеньян для помощи товарищ Архипов. И сам он не стал считать вовсе не потому, что боялся в арифметике ошибиться: этот товарищ Архипов с привлечением большой группы советских специалистов и целой толпы уже корейских строителей постоянно «сокращал расходы» и именно поэтому было невозможно заранее вычислить результат. То есть «нижняя граница» вычислялась вообще за пару минут, а вот насколько она будет перекрыта…

Товарищ Ким Ирсен покопался в столе, снова вытащил поступивший уже месяц как отчет и с привычным уже удовольствием снова перечитал написанное: «использование бетонных блоков с наполнителем из рубленных кукурузных или подсолнечниковых стеблей на четверть сокращает стоимость строительства сельского дома, на семнадцать процентов сокращает сроки его строительства и на треть сокращает затраты на отопление в зимний период». Так что если в деревнях полностью перейти на использование таких блоков вместо кирпича… Перед прикрытыми глазами корейского руководителя замелькали завораживающие картины ближайшего будущего. Но чтобы эти мысленные картины стали явью… Он открыл глаза, снова тряхнул головой и вернулся к работе. Которую, кроме него, никто не сделает. Разве что товарищ Архипов…

Товарищ Архипов в очередной раз удивился тому, с какой легкостью Светлана Владимировна «решила проблему» со стройматериалами, попутно решая и задачу увеличения плодородия довольно скудных полей и огородов. То есть и удивился он не особенно сильно, к такому положению дел он уже давно привык, да и «легкость» эта была относительной, ведь работать для получения удовлетворяющего всех результатов приходилось весьма серьезно. Но вот то, что она как-то сумела связать две вроде бы совершенно несвязанных задачи, все-таки удивляла. И, скорее всего, не его одного, ведь эту очень молодую женщину не за красивые глаза поставили на пост запредсовмина. А вот то, что еще лично товарищ Сталин обратил внимание на ее несомненный талант, вызывало лишь радость. И еще больше вдохновляло на скорейшее выполнение очень непростой работы.

Со строительными материалами было, в целом, понятно: в Корее металлургия работала довольно успешно и производила, кроме, собственно, большого количества чугуна и стали, очень много шлака. Который при определенных условиях мог быть использован в качестве прекрасного бетона. Вот только для этого нужно было довольно много щелочи — поэтому на базе уже двух соляных заводов после постройки новых угольных электростанций были запущены мощные электролизеры, часть соли превращающие в эту самую щелочь.

Но при производстве щелочи получалось и очень много особо никому не нужной соляной кислоты — и вот ее Светлана Владимировна предложила использовать для повышения плодородия полей. Правда, поначалу ее предложение высмеяли как корейские специалисты (тихонько высмеяли, без ругани в прессе), так и специалисты советские (эти с удовольствием ее «клеймили» в разных агрономических изданиях), но оказалось-то, что она была права, а специалисты ошибались. В Корее этих специалистов после этого высмеял уже лично товарищ Ким, и высмеял тоже… без огласки, в личной беседе. А вот в СССР таких «специалистов» не просто высмеяли публично, но и провели среди них серьезную воспитательную работу. Воспитательной работой руководила лично товарищ Суворина, и Олег Николаевич с усмешкой подумал, что в результате этой работы скоро будут достигнуты выдающиеся результаты в области выращивания ананасов в Магаданской области… или не ананасов, но какой-то положительный для страны результат точно будет получен.

А простые корейские рабочие (под руководством корейских инженеров) со стапелей новенькой верфи в Хэджу уже спустили на воду восьмую «сенокосилку»: небольшой, метров под пятьдесят кораблик, который с помощью именно косилки (правда подводной) косил и поднимал на поверхность водоросли, которыми было покрыто все дно желтого моря. Косилка косила и поднимала тонн по сто водорослей в час, а затем эти водоросли отвозились на небольших самоходных баржах на берег, там слегка промывались в пресной воде и в больших бетонных бункерах несколько дней выдерживались, залитые как раз десятипроцентной соляной кислотой. То есть почти что желудочным соком — и из водорослей получалось нечто, напоминающее результат переваривания чего угодно животными. Сильно напоминающее, разве что не воняло столь же гадостно — а вот в огородах это «нечто» давало прибавку урожая даже большую, чем «естественный продукт переваривания». К тому же — уже по мнению настоящих корейских агрономов — эту прибавку «нечто» обеспечивало минимум года на три после его внесения в землю, так что «косилкам» и вывозящим на берег «урожай водорослей» баржам топливо подавалось бесперебойно. А по планам вроде бы уже в следующем году число косилок в море должно было вырасти минимум до сотни, так что Олег Николаевич еще и строительство нового топливного завода курировал. И хорошо, что он в свое время неплохо немецкий язык выучил: новый завод опять строили немцы из ФРГ (уже напрямую в ФРГ и нанятые), а без знания-то языка как их обложить-то, если у них что-то опять срывается? И как срочно что-то необходимое прямо в Германии и заказать? То есть что заказать — немцы все же сами сообщали, а вот согласовывать цены и сроки поставки оборудования приходилось уже самому Олегу Николаевичу.

А еще знание иностранного языка (правда, уже не немецкого) помогло ему еще заметно улучшить ситуацию с продовольствием. Пока лишь в перспективе, но в перспективе самой ближайшей: через старшего своего сына он смог пригласить (очень кривым путем, через Европу и Советский Союз) «в гости» перуанского промышленника средней руки, привлеченного крайне низкой ценой на строящиеся в Корее кораблики. И тот согласился организовать в Перу «небольшую рыболовецкую компанию», для которой сейчас в Хэджу срочно строилось два десятка небольших морозильных траулеров. Оплачивать которые перуанскому «дону Педро» выловленной возле собственных берегов мелкой рыбешкой, которую в Корею будут перевозить заказанные уже в ГДР океанские рефрижераторы на десять тысяч тонн замороженного груза. И строящиеся уже в Нампо три «контейнеровоза»: на вагоностроительном заводе уже начали изготавливать контейнеры со встроенными морозильными машинами, а для того, чтобы эти морозильники работали в пути, на контейнеровозах предусматривались кабельные системы, позволяющие любой контейнер подключать к бортовой электростанции. Правда, по поводу этих контейнеровозов у Олега Николаевича имелись существенные разногласия с руководством Кореи: он для них заказал финские дизели, а сами корейцы хотели строить все же угольные пароходы. Но после довольно долгих споров «здравый смысл победил»: эти суда все же строились под конкретную линию, а в Перу угольных баз просто уже не было, так что выбор был прост: либо таскать с собой уголь в оба конца (и на груз уже просто места не оставалось), или же закупать недешевый мазут. Именно закупать: из угля его делать трудно и бессмысленно, а заливать в танки дизельное топливо куда как более расточительно. Правда, были еще и другие варианты, но их пока всерьез рассматривать и смысла не было…

Чтобы все это заработало, пришлось еще три заводика выстроить: завод по производству судовых морозильников для контейнеров и отдельный заводик по производству фреона. А для того, чтобы последний сырьем обеспечить, дополнительно пришлось выстроить и запустить и завод по изготовлению метана из угля. Можно было, конечно, и в СССР фреон закупать, но тут у же против этого встала идеология: та самая чучхе. Но на сроки всего проекта это не повлияло, а если товарищ Ким готов еще больше кредитов набрать… у него уже было, чем за эти кредиты рассчитываться.

А для легализации «перуанской рыбной программы» Олегу Николаевичу тоже пришлось очень сильно потрудиться и даже дважды в Хельсинки слетать. Потому что в Перу по закону было запрещено торговать с СССР и уж тем более с Северной Кореей — а вот с Финляндией торговать было можно. А в Финляндии к СССР относились с определенным уважением — и товарищ Архипов там зарегистрировал принадлежащую лично ему, как советскому гражданину, торговую компанию, которая по уставу имела право «приобретать, продавать и сдавать в аренду транспортные средства и узлы и детали, необходимые для их обслуживания». Собственно, двигатели для контейнеровозов эта «частная компания» и закупила, а перуанец у этой же компании просто «арендовал» траулеры (и некоторые другие суда, а также оборудование для рыбоперерабатывающих заводиков) и мороженую рыбу тоже отправлял «финнам». А почему у перуанских берегов болтаются траулеры под финским флагом и на кой хрен финны закупают кильку в Перу (и тем более, куда они ее на своих судах везут) — это вообще никого не интересовало…

Еще Олегу Николаевичу приходилось очень внимательно наблюдать за строительством АЭС в Корее: он неплохо знал, как корейцы умеют вкалывать на «национальных» стройках и ему их приходилось просто «тормозить изо всех сил»: ведь любому корейскому рабочему ясно, что если бетон уже застыл настолько, что по нему можно пройти пешком, следов не оставив, то он именно застыл и можно (и даже нужно) срочно продолжать работу дальше. А вот у строителей из спецстроя Средмаша мнение было несколько иное — но они-то корейским не владели! Сам Олег Николаевич им тоже владел крайне слабо, однако приставленной к нему в качестве «личной помощницы» Ри Минчжон с корейским проблем точно не было. И с русским не было, но для нее товарищ Архипов был начальником, а инженеры из Средмаша — «какими-то русскими», причем гражданскими, так что корейцам она транслировала исключительно указания Олега Николаевича. Минджон все же сообщили, что товарищ Архипов вообще-то начальник Управления советского КГБ, так что его указания она исполняла безропотно, а вот указания гражданских… В Корее была очень четко построена командная иерархия, и майор Госбезопасности даже приказы армейских генералов имел право игнорировать, и это создавало Олегу Николаевичу дополнительные трудности в работе. Но любая работа состоит из трудностей, так что он просто делал свое дело — и делал его хорошо.

Вся свистопляска вокруг Китая, для которого в качестве примера того, как хорошо с Советским Союзом молча и вежливо сотрудничать, была выбрана Словакия, меня прилично утомила и сильно отвлекала от простых житейских забот. Так что даже сообразить, что из Кореи я вернулась не одна, мне удалось только ближе к концу июня. Что, впрочем, ни меня, ни Сергея ни капли не расстроило, просто пришлось работой заниматься по существенно уплотненному графику. Хотя… все же я, наверное, очень хороший руководитель: новый полупроводниковый завод заработал точно в срок. И на этом заводе уже поставили сборочные автоматы для светодиодов, так что буквально с первых дней работы он начал производить по сто тысяч ламп в сутки. И там как раз лампы делались не только «бытовые», завод делал лампы и для транспорта, причем таких ламп производилось почти два десятка типов. Пока сборка именно самих ламп велась вручную, но по планам уже к началу следующего года и эту часть работ должны автоматизировать. А пока завод заметно увеличил поставки за океан, что давало возможность очень много всякого полезного за границей закупать. В том числе и в самой Заокеании — в которой тоже кое-что интересное происходило. То есть не для меня интересное, а вообще — а я, постаравшись до конца сентября подготовить планы по всем подведомственным министерствам, со спокойной душой отправилась на заслуженный отдых. И отдыхала аж до пятого ноября… то есть до первого вторника после первого понедельника ноября месяца високосного года…

Глава 24

Елизавета родилась в одиннадцать вечера пятого ноября, и я начала понимать, почему женщины — по крайней мере у нас в стране — в половине случаев после рождения третьего ребенка достаточно быстро и на четвертого решаются: с каждым разом рожать становится легче. Настолько легче, что я почти сразу после родов сама позвонила Сереже и поздравила его с новой дочкой. О том, что у нас будет именно дочка, мы еще в сентябре узнали: в СССР начали выпускать ультразвуковые сенсоры еще летом, примерно через полгода после того, как я в журнале прочитала, что в Англии врачи для таких целей используют ультразвуковые приборы, предназначенные для поиска дефектов сварки при постройке судов. Для советской медицины, понятное дело, разработали вариант, несколько отличающийся от установок, используемых на верфях — благо опыта в разработке подобного оборудования в стране хватало. И особенно его хватало в Средмаше. Потому что обнаружить дефект сварного шва в корпусе атомного реактора куда как важнее, чем на какой-то кораблике — а чтобы такой дефект найти гарантированно, разработкой приборов занимался целый институт в КПТ. Небольшой, но народ там подобрался очень профессиональный, и для акушеров они все сделали быстро и качественно — что позволило нам с Сережей очень не спеша и вдумчиво подойти к вопросу выбора имени дочке. И неспешность вместе с вдумчивостью помогла выяснить, что среди многочисленного Сережкиного семейства Лиз не было (если не считать одну мать и одну бабку мужей Сережиных сестер — и мы решили, что их считать не будем).

И поздравлять меня с дочерью народ начал уже ближе в обеду шестого, а первой (опять-таки, если нашу семью не считать) меня поздравила Лена. И похоже, именно с дочерью она меня поздравила и последней: все остальные «поздравляльщики» почему-то первым делом интересовались тем, в курсе ли я, чем закончился «первый вторник после первого понедельника». Я еще порадовалась тому, что новости в СССР поступать стали уже ближе к обеду и в газетах их на первой полосе публиковать не стали, так что мне удалось все же убедить Пантелеймона Кондратьевича в том, что этого вообще делать не надо, а на первые полосы поместить информацию «куда как более важную», причем важную для всего советского народа.

Убеждать было просто: у меня в палате телефон стоял рядом с кроватью, причем не просто телефон, а специальный «медицинский». Который от любого другого отличался, правда, лишь белым корпусом и «герметичной» клавиатурой, благодаря которой аппарат можно было мыть даже спиртовыми растворами. А вообще-то таких «кнопочных» телефонов в стране становилось все больше, а аппараты с дисками просто перестали выпускаться: все же дисковый номеронабиратель — устройство дорогое, а простенькая клавиатура с тремя микросхемами вообще почти ничего не стоила. В том числе и потому, что такие клавиатуры уже собирали на заводах не люди, а роботы.

Хотя справедливости ради нужно сказать, что мой «прикроватный» телефон все же не являлся изделием ширпотреба и именно стоял он рядом с кроватью потому, что представлял собой ящик весом около десяти килограммов, в который был вмонтирован и блок сквозного шифрования акустических сигналов. Таких вообще в стране было несколько сотен всего, а в «медицинском» исполнении вообще их изготовили пару штук. Впрочем, больше таких и не нужно было: в конце октября Николай Семенович, когда аппарат мне передавали, заметил, что их больше и делать не требуется, так как кроме меня никто, находясь в больнице, работать не в состоянии — и он имел в виду именно мое тогдашнее «состояние». И был он, скорее всего, совершенно прав, хотя и я отнюдь не пылала желанием «все бросить и заняться руководством невзирая». Но жизнь периодически все же заставляла и по работе что-то срочно делать…

Однако не в праздник же! Шестого ноября на первой полосе «Известий» появилась статья о «новом выдающемся достижении советских инженеров, сделавший отличный подарок к празднику для всего советского народа». Достижение действительно было выдающимся: в Москву на линию вышли (правда, лишь в тестовом режиме) сразу пять аккумуляторных автобусов. Пока эти автобусы были всего лишь «доработанными» серийными троллейбусами, но уже был выстроен завод, на котором такие (то есть все же не такие, а специально спроектированные) электроавтобусы должны были выпускаться с нового года массово, и на заводе в очень напряженном режиме шла наладка оборудования. И новые автобусы были спроектированы с алюминиевыми кузовами, благо в стране алюминия стало теперь «просто завались». Но, что я считала наиболее важным, на автобусы были поставлены натриевые аккумуляторы, уже серийно выпускаемые на новом заводе в Агидели: его под руководством Александра Бурова меньше чем за год построили. Вообще-то натриевый аккумулятор по сравнению с литиевым несколько проигрывал по емкости, процентов так на пятнадцать, но он был минимум вчетверо дешевле и обладал рядом других очень важных преимуществ. Например, он прекрасно работал на морозе (не на лютом, но до минус пятнадцати он вполне с задачами справлялся), деградировал до восьмидесяти процентов емкости примерно через десять тысяч циклов заряд-разряд, мог заряжаться быстрее и обеспечивал плотность тока вдвое большую, чем литиевый. То есть пока что по сравнению с экспериментальными литиевыми аккумуляторами, но даже теоретически по току он литиевый полностью уделывал. А еще при его производстве не требовалось редких (и довольно ядовитых) металлов: в качестве «присадок» для натриевых батарей и простое железо прекрасно годилось — то есть утилизировать вышедшие из строя батареи было проще и безопаснее. В общем, натриевые батареи были просто замечательными, да и делать их было не особо сложно — там вся проблема была в подборе подходящей мембраны-сепаратора. Но я случайно (думаю, что из «любимой литературы») знала, из чего такие мембраны делать. Правда в этом была одна тонкость…

В буквальном смысле тонкость: мембраны нужно было делать из смеси в равных пропорциях волокон из полиакрилонитрила и целлюлозы. Вот только волокна эти должны быть микронной толщины — и на разработку технологий производства нужных волокон, и изготовления из них десятимикронной толщины мембран специалисты КПТ потратили долгих восемь лет. Возможно, и больше бы потратили: как сделать очень тонкие волокна из пластмассы, народ довольно быстро догадался, а вот с целлюлозой… Целлюлоза-то — продукт совершенно природный, а придумать, как расцепить вдоль эту самую «природу», оказалось ой как непросто. И вот тут исследователям повезло, причем совершенно случайно: по программе помощи агрономам товарища Кима советские агрономы провели исследования по изготовлению и применению «органических удобрений» из морских водорослей, и отдельно исследовали, какие культуры лучше всего реагируют на такую подкормку. И выяснили, что, скажем, конопля на нее реагирует в целом положительно, но все же слабее, чем на минеральные удобрения — но попутно выяснилось, что материя (то есть волокна матерки, женских растений конопли), хотя конопля с таким удобрением урожайностью и не балует, становятся гораздо мягче и шелковистее, а еще эти волокна получается и вдоль расщепить проще. То есть из тонны такого волокна можно сделать почти пятьдесят килограммов тех самых «целлюлозных волокон толщиной в микрон». Почему так происходит, никто даже разбираться пока не стал и тут же запустили аккумуляторный завод. А чуть позже и автобусный завод начали строить в Набережных Челнах — а агрономы продолжили исследовать «удивительный феномен». Причем основной упор в следующем году агрономы собирались сделать на Чердыне: в окрестностях города издавна коноплей промышляли и считалось, что «чердынская материя — самая мягкая и шелковистая» сама по себе. Народ ведь давно заметил, что чем севернее растет конопля, тем урожаи (и по волокну тоже) становятся меньше, зато качество растет. А если еще с помощью «переваренных в баках водорослей» получится материю еще мягче сделать, то аккумуляторное производство может вообще вдвое подешеветь.

Впрочем, и так получилось замечательно: в Госплане подсчитали, что замена дорогущих троллейбусных линий на «электроавтобусные» в городах даст экономию в сотни миллионов рублей. Не сразу конечно, но ведь даст, и я в этом вообще не сомневалась. Потому что знала, во что должно было вылиться строительство троллейбусной сети в одном только Большеустьинском и с какими трудностями (главным образом финансовыми) сталкивалось расширение троллейбусных сетей в Пхеньяне. А ведь почти во всех «новых» городах в планах основным видом общественного транспорта предполагалось сделать именно троллейбусы, ведь «местная электрификация» шла «опережающими темпами».

И об этой «местной электрификации» было много написано в газетах, вышедших седьмого ноября: все же праздник, порадовать народ его же собственными достижениями крайне уместно, тем более что и достижения-то полностью реальны: за год, прошедший с предыдущего праздника, только «стандартных пятидесятимегаваттных ТЭЦ» с ультрасверхкритическими котлами было запущено больше семидесяти штук, причем почти все как раз в октябре и ноябре и заработали. Потому что все же ТЭЦ — это в первую очередь отопление в зимнюю пору, и ставили их в «новых промышленных городах» именно для экономии населением дров, но и с электричеством получилось очень неплохо. А еще лучше с электричеством (и с теплом, конечно же) вышло в маленьких городках, а так же в больших и даже малых селах: изобилие дешевого цинка, поставляемого из КНДР, сделало центральное отопление выгодным даже там. Далеко не везде, конечно, но часто в селах его старались устроить и тогда, когда с «финансовой» точки зрения выгоды и не просматривалось: удобство проживания в доме с центральным отоплением тоже во внимание принималось. А если учесть, что в совхозах уже появился некоторый «избыток финансовых средств»…

Понятно, что далеко не все совхозы вдруг резко разбогатели, но в целом доходы крестьян заметно выросли. В первую очередь из-за того, что самих крестьян становилось все меньше и меньше: довольно много народу переселялось в города и примерно треть «переселенцев» «вливалась в пролетариат». Оставшиеся две трети составляли старики и дети, но и они особой нагрузки на бюджеты городов не создавали. То есть дети-то именно создавали, им требовались и школы, и детские сады, и дворцы пионеров с поликлиниками, и стадионы со спортивными секциями, а вот старики, которым тоже поликлиники требовались, сильно помогали в решении «детских» проблем. И хотя все равно руководителям городов приходилось вертеться как ужам на сковородке, «температура сковородок» благодаря им оставалась умеренной.

А еще старики (не самые древние, конечно, но древних-то и было не очень много) помогали в небольших городах решить «сервисные проблемы». Пенсии им платились, но их (пенсии то есть) селянам назначались не особо большими, так что очень многие старики искали (и находили) себе подработку в качестве сторожей, уборщиц, продавцов и прочих не требующих специальной подготовки работников. Часто даже не на полный день, а на полставки нанимались — но благодаря им высвобождалась молодежь для работы на промышленных предприятиях. Я, например, узнала, что в Приозерном все уборщицы в детских садах и школах были пенсионерками. И во всех «госучреждениях» вроде поликлиник, домов культуры и горсоветов с отделениями милиции — тоже. Все же закон, гарантирующий сто процентов пенсии работающим пенсионерам, оказался очень кстати.

Аналогичный закон приняли и словаки, и у них благодаря этому тоже «жизнь стала налаживаться». К ноябрьским праздникам (которые там, естественно, особо не отмечали) поставки всяких товаров оттуда в СССР выросли почти что на треть, что увеличило и встречные поставки, причем не только из СССР. Соответственно выросли и доходы населения, за последние четыре месяца в Словакии вдвое выросли продажи легковых автомобилей (причем словаки предпочитали не чешские «Татры», а германские «Трабанты»), на селе в разы выросли продажи венгерских мотоциклов (народ предпочитал брать мотоциклы с коляской), а бензин по цене почти сравнялся с советским. То есть там именно советский бензин и продавался, по «социалистическим ценам», которые почему-то получились в два с половиной раза ниже цен на чешских заправках…

Похоже, что с «товарищем» Дубчеком товарищ Пономаренко всерьез так рассорился, зато в товарищем Мао отношения внезапно стали заметно лучше: в китайской прессе полностью пропали статьи с намеками на некие «территориальные претензии» к кому бы то ни было, насколько я поняла из намеков Николая Семеновича, китайские товарищи начали серьезные переговоры на предмет созданиия в Китае некоторый (довольно немаленьких) совместных предприятий. Именно совместных, по примеру аналогичных предприятий, создаваемых в Словакии. Например, по примеру срочно достраивающегося металлургического комбината в Кошице.

Вообще-то этот комбинат начали строить еще в конце пятидесятых, но очень скоро стройку забросили: чешские заводы в Остраве производили стали достаточно для всей чехословацкой индустрии, а продавать «лишний металл» за границу было практически невозможно: сама по себе сталь получалась несколько дороговата и не могла конкурировать с иностранными производителями (особенно с Советским Союзом). А теперь, после раздела Чехословакии и вовлечения Словакии в экономику СССР, дополнительный комбинат нам не помешал бы. То есть мы могли и сами у себя еще один комбинат выстроить, но вот кто на нем работать будет?

Ну а китайцы осознали, что сотрудничать с СССР гораздо выгоднее, чем с ним ссориться, ведь только в Словакию на строительство всякого была завезено две саперные дивизии НОАК в полном составе. Конечно, Мао крупно экономил на их прокорме (за питание отвечали как раз словаки, и у них было «чем ответить»), да еще он и денежку за работу своих солдатиков получал довольно заметную. Но дивизиями-то этими командовали совсем не идиоты, и эти командиры быстро поняли, что «если русские что-то за границей строят, то выгоду получают обе страны одинаковую», причем получают, даже если «русские строят жилье для рабочих», которое в социалистических странах вообще получения дохода не предполагает изначально.

Поэтому Николай Семенович поинтересовался моим мнением относительно строительства совместного металлургического комбината уже в Китае — но это уже сильно после праздника, а поначалу все «ответственные товарищи» почему-то интересовались, в курсе ли я того, чем за океаном закончился «первый вторник», и лишь после этого (и то не все) поздравляли меня с дочкой.

А «первый вторник» закончился совсем не так, как предполагали довольно многие «советские специалисты по Заокеании»: на выборах президента подавляющее большинство снова получил кандидат от республиканцев. Никсон свои два срока отработал, и отработал их, как эти «эксперты» считали, максимум на троечку, ведь бензин в стране на пятьдесят процентов все же подорожал. Ну да, подорожал, но так как «нефтяное эмбарго» не объявлялось, бензина в стране все еще было достаточно, а вот расходы домохозяйств на освещение действительно начали быстро сокращаться — и поэтому снова победил республиканец. Мне хорошо (по имени по крайней мере) известный: Рональд Рейган…

Олег Николаевич активно работал в том числе и над развитием в КНДР железных дорог. Но не столько с рельсами и мостами возился, сколько над обеспечением электрификации строящихся и модернизируемых дорог: в электрооборудовании он, слава богу, разбирался неплохо. А еще он отвечал за обеспечение дорог локомотивами, и отвечал несколько своеобразно: закупал электровозы за границей. В том числе закупил и двенадцать пассажирских локомотивов в Чехии, хотя и проделал он это с внутренним отвращением: французские были и лучше, и дешевле, и он — как и Светлана Владимировна, между прочим — предпочел бы «буржуйские» купить, но пока такой возможности не было и пришлось «брать, что дают». Потому что капиталисты ни при каких условиях не соглашались хоть что-то высокотехнологичное поставлять в Корею, а чехи даже скидку небольшую предложили. Правда, как сам Олег Николаевич думал, просто потому, что их локомотивы почти никто покупать не хотел. Поляки покупали, но им много-то локомотивов и не требовалось, а вот все прочие…

Французские локомотивы были без всяких сомнений лучше, а Светлана Владимировна настояла на том, что после приобретения сотни этих электровозов французы выстроят и завод по производству таких же в СССР, и об этом Олег Николаевич знал вовсе не с чьих-то слов: строительство завода началось еще до того, как его назначили начальником управления КГБ, даже двух заводов, и оба строились в Брянской области: собственно локомотивный поднимался (довольно неспешно) в Сураже, а местом для постройки завода по производству тяговых моторов был выбран Мглин. И места эти для размещения будущих заводов Олег Николаевич лично выбрал, но до запуска заводов оставалось еще минимум года два, а то и три — а Корее электровозы нужны были уже сейчас. Правда, зачем товарищу Киму потребовались электровозы пассажирские, товарищ Архипов понимал не очень: Корея же маленькая, там и электрички пустить достаточно будет — но с Ким Ирсеном он спорить не стал. А для товарных поездов электровозы поставлялись советские, и с ними он проблем не видел: и запчасти всегда в наличии будут, и персонал обучить несложно. Впрочем, если чешские электровозы лет пять проработают без поломок, то потом их и на новые «экс-французские» советской постройки) заменить проблемой не станет, так что пусть пока и они на линиях поработают.

А вот с «линиями», причем с электрическими, работы было очень много. И проблем было много, к тому же чаще всего проблем дурацких. Например, товарищ Ким выбрал для размещения нового завода ЖБИ небольшой город Косан, и там новейшие советские центрифуги уже начали производить сорокаметровые бетонные столбы для ЛЭП с напряжением в триста тридцать киловольт. Ну только такие столбы, в основном там «катались» столбы высотой в двадцать четыре и двадцать семь метров для ЛЭП на сто десять и двести двадцать киловольт — и таких, по мнению самого Олега Николаевича, Корее должно быть достаточно, ЛЭП-330 планировалась для передачи электричества со строящейся АЭС в Пхеньян. Но по поводу высоты опор он вообще не задумывался, то есть не задумывался о том, какой высоты будет достаточно. Он задумывался (и постоянно выходил из себя) из-за того, что даже двадцатичетырехметровые столбы из Косана на западное побережье по железной дороге довезти было огромной проблемой, а когда везли двадцатисемиметровые, то горная дорога вообще на пару дней полностью блокировалась. А теперь еще с сорокаметровые, которые на железную дорогу вообще не помещались, а возить двадцатипятитонные чухи по грунтовым дорогам было сродни путешествию босиком и без оружия по джунглям Амазонки: неизвестно, когда тебя кто-то сожрет, но в том, что сожрут и довольно скоро, сомнений почти не было.

Впрочем, корейские автомобилестроители обещали, что «скоро они постоят автопоезда, на которых такие столбы можно будет возить без проблем», однако когда именно можно будет увидеть такой автопоезд, они предпочитали не уточнять. Но столбы-то перевозить нужно было уже сейчас, так что процесс был налажен, хотя, как выразилась Светлана Владимировна после того, как он ей об этом сообщил, примерно таким же способом, как вырезание гланд через задницу: здоровенные столбы хоть и с трудом, но доставлялись на специально изготовленных железнодорожных платформах в Вонсан, там грузились на советский сухогруз (потому что советские по крайней мере южные корейцы не задерживали), затем по морю доставлялись в Анджу или Нампо и уже оттуда их везли к местам установки. Тоже «через задницу» везли: специально для их перевозки была выстроена узкоколейная железная дорога. И даже специальные вагоны были изготовлены, шестиосные узкоколейные вагоны: столб перевозился в двух таких, но хоть так первая в стране «сверхвысоковольтная» ЛЭП потихоньку из проекта на бумажке превращалась в реальное свое воплощение. А почему воплощать все то приходилось именно в бетоне, всем было понятно: во влажном морском климате стальные столбы просто долго не простояли бы. Даже в Пхеньяне, то есть от моря довольно далеко, стальные опоры хорошо если лет десять могли прослужить, но сейчас «в отдаленных районах» проблема начала решаться: благодаря в том числе и заботе самого Олега Николаевича стальные столбы хотя бы серебрянкой красить начали, а серебрянка все же от ржавчины предохраняет неплохо. Хуже, чем оцинковка, конечно… однако товарищ Ким сделал теперь ставку на бетон.

Впрочем, и вопросы использования (и перевозки) бетонных столбов составляли лишь незначительную часть его ежедневной работы: товарищ Ким, убедившись, что товарищ Архипов очень неплохо руководит самыми разными отраслями, попросту перевалил на него управление изрядной частью энергетики, транспорта и машиностроения, сосредоточившись на решении «главных проблем страны». А главным было обеспечение КНДР продовольствием — а это не только строительство все новых и новых польдеров, но и подготовка новых производств, дающих стране удобрения, химических заводов, выпускающих тот же поликарбонат для теплиц, новых стекольных заводов, производящих листовое стекло и разнообразную посуду для консервных фабрик, жилья для крестьян и рыбаков. Конечно, товарищ Архипов — большой молодец, что договорился с перуанцем о поставках рыбы, но пока еще и рыбы маловато перуанец ловил, и возили ее очень немного. Первый рефрижератор уже привез четыре тысячи тонн мороженого анчоуса, но судно на рейс в один конец тратит месяц, а в планах предполагались поставки по четыре тысячи тонн раз в неделю. А это — и новые траулеры для перуанского товарища, и новые контейнеровозы: на них, как показала практика, возить кильку гораздо проще, поскольку разгрузка и погрузка занимает очень мало времени по сравнению с обычным рефрижератором. А чтобы такого показателя достичь, нужно было и судостроение заметно поднять, и металлургию, обеспечивающую верфи металлом, развивать ускоренными темпами. И, конечно же, всерьез заняться двигателестроением: все же закупать двигатели в далекой Финляндии было и дорого, и — несмотря на разные обещания буржуев — крайне рискованно: если буржуи узнают, куда эти двигатели поставляются, то поставки могли и прекратиться. Понятно, что сами финны от денег отказываться не хотели, но на них могут надавить британцы или американцы, так что свои двигатели — они как-то понадежнее будут. Так что забот у товарища Кима было выше крыши, и то, что товарищ Архипов ему в работе сильно помогал, было хорошо.

Для Кореи и корейского народа хорошо, а сам Олег Николаевич узнал, что у Светланы Владимировны дочь родилась, лишь тогда, когда он с очередным запросом к ней позвонил перед Новым годом. Поздравил, конечно, и начал было размышлять, как ему теперь крутиться без ее поддержки…

Дед позвонил мне перед Новым годом, с вопросом о том, как быстро ему можно будет поставить кое-какое оборудование, необходимое для изготовления критических котлов для «массовых» электростанций, и, когда я ему сказала, что «временно на вопрос ответить не могу по объективным причинам», он лишь поздравил меня и пробормотал что-то вроде «извините, я сам постараюсь с этим справиться». Но извинять я его не стала, потому что сочла очень важным то, чем он там занялся. Когда в первый раз приехала в Северную Корею, сопровождающий меня пожилой инженер по результату командировки заметил, что «в Корее сейчас все, как в СССР было при Сталине, то есть в середине пятидесятых, точнее: народ счастлив, в стране все спокойно, города выглядят просто замечательно». И, я думаю, насчет «сталинского социализма» тогда этот инженер был прав, в КНДР действительно выстроили именно его. Но и тогда основной проблемой страны было отсутствие «собственной кормовой базы», а если сейчас мы сможем помочь товарищу Киму эту базу быстренько создать… Так что я сказала деду, чтобы он не дергался, так как телефон у меня даже ночью под кроватью стоит и я на любой звонок всегда отвечу, и потребовала от него мне минимум два раза в неделю обо всех проблемах сообщать. Уж на одну Корею я поработать точно смогу, причем даже не отрываясь от кормления Лизы. А так как дочка все же не двадцать четыре часа в сутки питается, то сделать я могла гораздо больше, чем даже деду пообещала.

Потому что мне это было очень нужно. Было нужно выстроить в КНДР настоящий сталинский социализм, и выстроить его без дамоклова меча «надвигающегося голода». И если у меня это проделать получится, перспективы открывались воистину радужные. Не для Кима и КНДР, а для Советского Союза. То есть для меня и моих детей в том числе. Для всей моей уже очень большой семьи, да и не только для нее…

Глава 25

В советских газетах широко освещались достижения «братских социалистических стран». Больше всего, конечно, освещались достижения ГДР, поскольку восточные немцы очень неплохо помогали Советскому Союзу, поставляя весьма приличное количество всякой нужной техники. От фотоаппаратов, пользующихся устойчивым спросом и заслуженный уважением среди советских фотолюбителей (и фотопрофессионалов тоже) до железнодорожного транспорта. В СССР пассажирские вагоны просто уже строить перестали: завод в Аммендорфе ежесуточно (включая даже выходные) их поставлял в СССР по пять штук, практически полностью закрывая потребности страны. Еще немцы поставляли довольно много различных станков, а также пассажирских и грузовых речных кораблей. И морские суда (в основном балкеры, а в последнее время и контейнеровозы) оттуда шли потоком — в общем, почти каждый советский человек мог своими глазами увидеть, что делали в Германии для СССР. А еще оттуда шли в очень большом количестве одежда, обувь тоже поступала, но «специальная» в основном, то есть для рабочих, также в магазинах часто встречалась посуда и мебель производства ГДР — и о новинках германской промышленности газеты писать не стеснялись. Чуть меньше писалось о достижениях «братского болгарского народа», но о них и писать особо не требовалось: магазины были просто завалены болгарскими овощными консервами, а в сезон и свежие овощи заполняли прилавки. Довольно скромно пресса рассказывала о Венгрии, однако о ее достижениях народ, особенно в глубинке, был осведомлен более чем прекрасно: заметно больше половины загородных автобусных рейсов выполнялись «Икарусами», мотоциклы «Паннония» тоже на селе были хорошо известны — а еще советские селяне с большим теплом принимали венгерские зимние куртки на меху.

А вот о Словакии и о Северной Корее газеты писали мало, хотя в этих двух странах «достижения» были самыми заметными (внутри этих стран заметными), да и объемы торговли уже людей, бывших «в теме», начинали удивлять. Товарищ Гусак, например, очень ловко воспользовался тем, что у него появились «свои» деньги — и уже через день после моего визита в Словакии бензин стал продаваться исключительно за словацкие кроны. А еще через неделю только за словацкие кроны развернулась и торговля в государственных продовольственных магазинах, чуть позже вообще вся госторговля на них перешла. Вообще-то в договоре о разводе Чехословакии предусматривалось, что «стороны не будут ограничивать взаимную торговлю в течение двух лет», но Густав Гусак ее и не ограничивал: чешские (то есть старые чехословацкие) кроны свободно принимались во множестве специально выделенных магазинов, но вот цены в чешских кронах там устанавливались вдвое выше, чем в словацких. То есть с самого начала вдвое, а с Нового года в словацкой торговле чешская крона еще в полтора раза подешевела.

На вопли товарища Дубчека товарищ Гусак особо внимания не обращал: по тому же договору, поскольку население Словакии было теперь вдвое меньше населения Чехии, «наличку» стороны тоже «поделили» в соотношения два к одному, и словаки всю оговоренную сумму в старых купюрах просто собрали и поместили на склады, доступ к которым чехам предоставляли по первому же требованию. Поэтому чешские деньги товарищ Гусак мог официально считать именно принадлежащими Чехии, и имел полное право устанавливать обменный курс по собственному желанию. Ну а товарищ Дубчек оказался полностью соответствующим своей фамилии, по его требованию в присутствии чешских наблюдателей словаки «свою часть» чехословацких денег уничтожили в конце февраля, а товарищ Гусак после этого со спокойной душой запретил хождение «старых денег» у себя в стране. И на совершенно законных основаниях потребовал сохранившиеся в Словакии деньги обменять на «реальные активы».

Золота у чехов не было, так что платить пришлось товарами, и главным образом автомобилями (грузовыми) и горными машинами, поэтому словацкие горняки потирали ручки в предвкушении расширения многочисленных рудников, а училища, в которых этих горняков делали из вчерашних школьников, испытали невероятный наплыв молодежи. Еще бы: до зимы в Словакии выстроили две довольно больших угольных шахты, сразу три рудника для добычи железной руды заложили. А еще два урановых рудника, один — вообще для добычи золота… Много всякого полезного в недрах Словакии было, и если это полезное оттуда достать и применить с пользой для страны…

В Богунице вот уже десять лет строился ядерный реактор, но конца этой стройке было не видно, а затраты на строительство уже превзошли все мыслимые пределы. Лично меня удивило лишь то, что реактор там строился, мягко говоря, странный: тяжеловодный с газовым охлаждением. С моей точки зрения полное дерьмо (хотя себя я к специалистам по реакторам отнести все же не могла, но специалистов, причем тех, о ком я прекрасно знала и в собственной… старости, да) все же слушала внимательно. И когда мы с Густавом Гусаком достигли взаимопонимания «по главным вопросам», я предложила и вопрос «второстепенный» рассмотреть повнимательнее. В результате постройка предполагаемого чудища была немедленно остановлена, а на площадке будущей АЭС и так же немедленно началось строительство сразу двух блоков под ректоры ВВЭР-500. Корпуса для которых непосредственно сейчас изготавливались в Чехии…

Вообще-то единственное, на что я уговорила Гусака, так это на отказ от продолжения строительства тяжеловодного реактора, два «пятисотника» должны были строиться по планам, согласованным еще задолго до разделения Чехословакии. Я просто ему предложила эти планы немного ускорить — и он их именно что «ускорил». Причем ускорил капитально: избыток «чешской наличности» он потратил, заказав еще два корпуса для реакторов у «соседа», а площадку сразу разметил на строительство четырех таких блоков. И проявил при этом изрядную фантазию: четыре турбогенератора по двести пятьдесят мегаватт он заказал у французов… ну, хозяин — барин, а в СССР ему всяко в намеченные сроки генераторы для двух дополнительных блоков АЭС изготовить не смогли бы: планы у нас в стране и без того были исключительно напряженные.

Что же до Кореи, то там дела творились еще более интересные. В СССР товарищ Ким поставлял огромное количество цинка, вольфрам оттуда шел потоком, разные другие металлы, которые хотя и добывались считанными тоннами, выручки приносили даже побольше, чем медь, цинк и вольфрам вместе взятые. А еще Северная Корея почти весь советский Дальний Восток одевала и частично обувала (а детей дальневосточников обувала вообще полностью). Хлопок для изготовления тканей корейцы в Китае брали, а все остальное сами делали, включая «искусственную кожу» для обуви. Ее они делали из кожи естественной: малопригодную в обувном деле свиную кожу они перемалывали в пыль, а затем из этой «пыли» делали, скрепляя ее латексом, «кожу», для изготовления обуви уже вполне пригодную. Пока еще — не особо долговечную, но дети-то растут быстро, если обувки на сезон хватает, то и замечательно, а если такая обувь еще и вчетверо дешевле самой плохонькой, но изготовленной из настоящей кожи, то вообще прекрасно. А всякая тряпичная обувь вроде кед или тапочек вообще стоила столько, что родители на ценники даже не глядели.

Фабрики же по пошиву детской одежды и обуви товарищ Ким вовсе не для удовлетворения потребностей северного соседа строил, он для себя старался, впрок. То есть что «северный сосед» все это радостно потребляет — это хорошо, потому что позволяет с кредитами рассчитываться, а вот когда собственные детишки подрастут, эти фабрики и для страны окажутся крайне полезными. А так как за два года таких детишек в стране родилось уже чуть меньше трех миллионов…

Я в свое время товарищу Киму несколько раз пересчитывала планы по обеспечению всем необходимым огромного числа детей, и у меня получалось, что если обеспечить прирост населения на миллион человек в год, то экономика с таким приростом справится. То есть первые три года легко справится, еще года три-четыре справится, но уже с трудом, а до достижения первыми детишками возраста в шестнадцать лет будет уже очень трудно, но если Советский Союз помощь все же окажет, то не свалить страну в поголовную нищету все же получится. Зато как только этот самый «первый миллион» начнет работать, то сразу очень заметно экономике страны полегчает, а дальше поток всеобщего счастья лишь нарастать будет.

Но я-то всего лишь расчетливая циничная бизнес-тетка, а товарищ Ким — политик, смотрящий далеко вперед и очень хорошо знающий свой народ. И он решил, что если «первые пару миллионов» сделать немного побольше, а затем в деле увеличения народонаселения слегка притормозить, то «справляться с трудом» придется уже сразу, зато «через шестнадцать лет счастье будет расти заметно быстрее». Ну, в принципе он был в чем-то прав, однако, я думаю, он что-то многовато трудностей решил возложить на нынешнее поколение.

СССР ему — точнее, все же братскому корейскому народу — поможет не сдохнуть при этом с голоду и с устатку, но все же совесть-то надо иметь! И я была уверена, что трудно придется именно взрослым: корейцы для детей все что угодно сделают, чтобы оградить их от несчастий, но, оказалось, я даже примерно не представляла, на что они готовы для обеспечения счастья своих детей. Своих — это не значит членов собственных семей, а всех детей, родившихся в Корее. Но то, что не представляла я, очень хорошо, оказывается, представлял дед, и свои представления он начал с такой скоростью воплощать в жизнь, что я, читая его очередные сводки, аж вздрагивала.

О том, что в КНДР периодически устраивались так называемые «усиления»: это когда все работают, полностью игнорируя нормы КЗОТа, причем чаще всего за одну дополнительную кормежку, а иногда и без нее. И «усиления» эти бывают на неделю, на месяц, вроде даже на квартал иногда назначались — но это уже позже, пока максимальное в стране объявлялось на полтора месяца. Но «усиления» объявлялись сразу по всей стране, а дед — он придумал такие «усиления» объявлять на отдельных предприятиях. То есть на очень многих предприятиях, но на каждом относительно ненадолго, и сразу по завершении «усиления» на одном заводе оно начиналось на другом, следующим в технологической цепочке.

Еще дедовы «усиления» отличались тем, что за сверхурочную работу всем платили, хотя и без «повышающих коэффициентов», однако рабочих и это сильно радовало. А когда рабочий радуется, то и работа лучше идет — и особенно лучше она идет, когда рабочий точно знает, что оплатят ему не часы сверхурочные, а исключительно «сверхурочную» продукцию. Дед, правда, мне один раз успел пожаловаться, что товарищ Ким его инициативой (относительно оплаты таких работ) сильно недоволен, но уже через три дня сообщил, что Великий Вождь его полностью поддержал: уж больно результат работы его впечатлил. Кого угодно впечатлит, когда небольшая верфь внезапно вдвое увеличивает выпуск корабликов, а если все верфи страны мгновенно, как по мановению волшебной палочки, в полтора раза увеличивают производство разнообразных суденышек, причем без каких бы то ни было капитальных вложений, тот тут остается инициативу только одобрять и инициатора в пример всем ставить.

С металлургией (особенно с производством чугуна и стали) в Корее стало уже очень хорошо, при очень серьезной помощи СССР, конечно, стало: туда из СССР начались очень крупные поставки кокса. Тут и я немножко посодействовала: вспомнила, как в моей старости из каждого утюга рассказывали о величайшем Эльгинском месторождении коксующегося угля. Только коксохимию я все же «оставила» в СССР, в том числе чтобы не нарушать собственноручно (и с огромным трудом) пропихнутый через «верха» закон о запрете экспорта «первичных энергетических ресурсов», но кокс-то уже как бы не первичный ресурс, его поставлять за рубеж (особенно в реально дружественные страны) можно.

А больше стали — это больше стального проката, в том числе и корабельного листа, больше листа — больше выстроенных кораблей. Больше кораблей — быстрее корейские отмели превращаются в польдеры, а чем больше польдеров, тем больше можно народу прокормить. Правда, чтобы народ прокормить, еще нужны трактора, комбайны, топливо для всех машин и кораблей — там такие завязки разных отраслей образуются, что… Что без компов хрен бы кто со всеми этими взаимосвязями разобрался. А дед все же и в глубокой старости с техникой был «на ты», а теперь-то он, можно сказать, все еще молодым человеком оставался. И он такого напридумывал, что я иногда, читая его отчеты, долго чесала в затылке на предмет «а это вообще-то возможно»?

Например, он придумал, как почти втрое увеличить выработку электричества с килограмма топлива, причем топлива вообще любого. Придумал и даже идею свою воплотил, не сам, конечно, там сотни корейцев ему в этом помогали. Но помогали яростно, сразу после того, как дед им с калькулятором в руках свою идею объяснил. Очень простую идею, я бы и сама могла до нее додуматься. Чисто теоретически могла бы, но все же не додумалась — а дед смог!

Простейшая на первый взгляд идея: кило приличного угля (того же, скажем, антрацита) на обычной угольной электростанции позволяет произвести два с половиной киловатт-часа электроэнергии. Или три с половиной или даже четыре, если надкритические котлы использовать и трех-четырехцилиндровые турбины. Но пусть будет только два с половиной, и если половину этой энергии потратить на производство жидкого кислорода… Как раз столько кислорода потребуется, чтобы килограмм угля сжечь. Точнее, если все два с половиной киловатта потратить, то кислорода хватит чтобы килограмм угля сжечь, но если всего половину нужного кислорода добавить в воздух, килограмм угля сжигающий, то потери тепла на нагрев азота уменьшатся сразу на треть, а уголек будет гореть куда как жарче — и с килограмма угля (после, естественно, существенной доработки котла) можно получить на том же давлении и при той же температуре пара уже не два с половиной, а минимум пять киловатт-часов. Правда, тут возникает вопрос, а не заменить ли тогда воздух чистым кислородом, но ответ выходит отрицательный: если в топку угольного котла подавать чистый кислород, то даже топка из вольфрама расправится нафиг, так что выпендриваться все же не стоит, тут и без выпендрежа получаются очень заманчивые картины. И такие же картины получаются и на дровяных электростанциях, причем с использованием кислорода и дровяные котлы можно делать сверхкритическими!

Не сразу, все же котлы нужно будет на старых электростанциях просто на новые менять, но и смысл такой замены появляется, а если говорить о новых электростанциях… Ну да, на каждой такой электростанции потребуется еще и установку по выделению кислорода из воздуха ставить, причем лучше не одну (чтобы «горячий резерв» имелся на случай поломки), а это и дополнительные деньги, и персонал новый и специально обученный, так что электричество дешевле не становилось. Но его просто становилось больше, а в условиях Кореи при острейшем дефиците рабочих рук на тех же шахтах это становилось крайне выгодным. Еще при этом всякой дряни в воздух меньше выбрасывалось, но пока на такой дополнительный эффект никто и внимания не обращал. Почти никто, все же товарищ Ким, ознакомившись с результатами работы первой такой «окислороженной» электростанции, распорядился и ТЭЦ в Пхеньяне модернизировать, даже невзирая на то, что на переделку котлов потребуется минимум год. Но пока в КНДР электричества почти хватало, так что Великий Вождь решил, что один год пхеньянцы как-нибудь потерпят…

Меня по поводу «кислородных» электростанций решил попытать Николай Семенович:

— Светик, а не стоит ли и нам присмотреться к затее товарища Архипова в Корее?

— Не стоит. Во-первых, электричество получится хоть немного, но дороже: у нас-то очень много угля в карьерах добывается, а у него в глубоких шахтах, так что у нас уголь в среднем получается вдвое дешевле корейского. Во-вторых, у нас, при нашей железнодорожной сети, его и возить выходит недорого, а в третьих, с трудовыми ресурсами в СССР, слава богу, особых проблем нет. Так что переход на кислород нам будет объективно невыгоден.

— А Киму выгоден?

— Ему деваться некуда: людей нехватка огромная, у него сейчас на пятерых взрослых работоспособных граждан трое малых детей, поэтому ему нужно выдавать натуральный продукт с минимумом человеческих трудозатрат. И конкретно по электричеству у него два дополнительных оператора на электростанции заменяют, по сути, десятерых шахтеров. Но это по головам если считать, заменяют, а по вложенным средствам если считать, то выходит, что для обеспечения работой этого оператора нужен труд уже трех десятков человек.

— Не понял, а откуда у него эти три десятка-то берутся тогда?

— Это труд уже наших, советских людей. Кислородные станции сейчас делаются на бывшем электровозном заводе, и товарищ Ким полностью забил на свое производство электровозов, он их у нас покупает, причем в кредит. С котлами новыми ситуация такая же: пока в Корее такие котлы делать не научились, их у нас в Таганроге и Красном Холме ему делают — и тоже в кредит. Вроде получается, что это уже нам сплошной убыток, но на самом деле это с нашей стороны инвестиции, правда очень долгоиграющие: лет через пятнадцать, когда все эти малыши подрастут и сами работать начнут, товарищ Ким нам все средства вернет с процентами.

— Так, а нам-то это зачем? Ты же сейчас в Корею такие миллионы… миллиарды вкладываешь, у нас что, у самих некуда деньги потратить?

— Пользуясь случаем, хочу передать привет… извините. Сейчас, то есть уже сегодня, Северная Корея дает нам чуть ли не половину ресурсов, необходимых для работы нашей полупроводниковой промышленности, а мы — пользуясь сложившейся у буржуев конъюнктурой — мало что получаем с них денег больше, чем на Корею тратим, так еще не даем буржуям свою полупроводниковую промышленность развивать. То есть мы играем вдолгую, я даже думаю, что даже если Корея нам все эти вложения вообще не вернет, и то это было бы нам выгодно. По крайней мере с политической точки зрения, учитывая, что в США президентом Рейгана избрали.

— А у тебя по поводу этого отставного актера какие-то мысли есть?

— Есть, но вам я их пересказывать не стану: стесняюсь такое при мужчинах произносить.

— Даже так? А почему?

— Почему стесняюсь? Как каждая советская женщина, я матом в общественных местах разговаривать действительно стесняюсь.

— Я не про это спрашиваю, а про то, почему ты так Рейгана оцениваешь… нехорошо.

— Я его нормально оцениваю, как руководитель руководителя. Он — руководитель талантливый, понимает, что во многих областях ничего не понимает, но очень хорошо умеет подбирать понимающих советников.

— То есть, как ты…

— В самом первом приближении… наверное, да, похож. Но лично для меня главное заключается в том, что он люто ненавидит коммунизм как идеологию и Советский Союз как геополитического противника. И он не занимается промышленностью и вообще народным хозяйством, у американских президентов вообще другие задачи. Чисто политические: он старается делать все, что позволяет уже тем, кто руководит экономикой, безболезненно грабить другие страны. А так как мы, то есть Советский Союз, ему в этом всячески противодействуем, он будет вести и уже ведет с нами самую жесточайшую борьбу. Любыми методами, включая военные, хотя постарается сделать так, чтобы сама Америка с нами не воевала. Он будет натравливать на нас соседние страны, причем самыми подлыми способами, вредить нашим отношениям и дипломатическими методами, и любыми другими. И я пока вижу лишь единственный рычаг, которым мы можем его сейчас немного отвернуть от такого противостояния с нами — а этот рычаг опирается именно на Корею товарища Кима.

— То есть ты все с Кореей затеяла для того, чтобы нам было проще как-то сдерживать американцев⁈

— Ну… если в целом смотреть, не вникая в мелочи… да.

Ну да, если очень «в целом» смотреть и в мелочи не вникать. Однако я все же все же в мелочи вникала, и считала, что одной из важных причин развала Союза стало то, что в СССР и руководство, и простой народ как-то привыкли считать себя (и страну) настолько могучей, что все в мире будут ее лишь слушать с благоговением (или с ненавистью, что вообще-то почти одно и то же) и всячески Советскому Союзу (а затем и России, и всем прочим осколкам великой страны) помогать. Но это в корне неверно, и мне требовался пример того, как страна может себя поставить на место, которое заставит ее уважать людей (и руководство, и рядовых граждан) во всем мире. Либо просто уважать, либо бояться и уважать — и я видела лишь одну такую страну. И если эта страна поможет и руководству Советского Союза несколько более критично глядеть на окружающий мир, то шансов на развал Союза будет куда как меньше. А уж я постараюсь их вообще до нуля сократить — но для этого такой «пример» мне нужно было подготовить как можно быстрее.

А дед сейчас настолько сильно «сжимал время», что у меня появилась почти полная уверенность в том, что все задуманное получится, и получится достаточно скоро. Только надо все же не забывать о времени кормления Лизы, не хватало еще, чтобы младшая дочь от голода плакала. И вообще дети от голода плакать не должны, причем не только в пентхаусе рядом с метро «Сокол»…

Глава 26

Весна шестьдесят девятого порадовала советский народ сразу кучей крупных достижений. Все же привлечение к атомному энергетическому проекту чехов сильно помогло в развитии такой энергетики в СССР: были запущены сразу два реактора на Калининской АЭС и еще один — на Нововоронежской, а к осени ожидался пуск еще двух реакторов в разных местах. То есть ректоры все же запускались не одновременно (один Калининский был запущен в марте, второй в мае, и в мае же запустили Нововоронежский), но полтора гигаватта дополнительного электричества точно лишними не показались. Не покажутся, все же вывод АЭС на полную мощность ожидался ближе к зиме — но в атомной промышленности никто никуда не спешил.

А вот в угольной генерации народ спешил, и в Сталиногорске в апреле заработала электростанция «угольно-кислородная». Опытная, на пятьдесят мегаватт всего — и на этом, похоже, все эксперименты с кислородом в энергетике СССР закончились. Потому что станция, работающая на буроугольном коксе, получающемся как отход от работы химкомбината, продемонстрировала высокую энергетическую эффективность, но профессор Рамзин, спроектировавший котел для нее, на заседании Совмина, посвященном этому событию, высказал все, что он думает о кислороде в энергетике:

— Как эксперимент, Сталиногорская ТЭЦ оказалась очень интересной, но тиражировать полученные там результаты просто экономически бессмысленно. Полученная на станции электроэнергия оказалась на четверть дороже, чем на обычной ТЭЦ с котлами среднего давления и единственный смысл ее работы заключается в утилизации никому не нужного буроугольного кокса.

— Но ведь в Северной Корее у товарища Кима… — начал было уточнять Пантелеймон Кондратьевич.

— У товарища Кима просто иные приоритеты, в Корее добыча угля обходится, по нашим меркам, очень дорого и экономия топлива перекрывает все прочие недостатки. К тому же, насколько мне известно, сами корейцы изготавливают паротурбинные генераторы с максимальной мощностью до пятидесяти мегаватт… то есть собираются изготавливать, а подпитываемый кислородом котел максимально эффективен, как с точки зрения теплотехники, так и с финансовой стороны, именно в районе пятидесяти мегаватт.

— А что мешает…

— При таких режимах работы — а в кислороде уголь горит не только гораздо жарче, но и быстрее — мы упираемся в теплопроводность стали. Трубы теплообменников просто не успевают передавать больше энергии циркулирующему в них пару и для увеличения мощности пришлось бы резко увеличивать длину труб и, как следствие, размеры топок. А это — и увеличение сопротивления в трубах, то есть рост давления в котле, и гораздо более сложная система подачи топлива… у нас подготовлен подробный доклад по этой теме, вы всегда можете с ним ознакомиться. Если вы хотите, то я попрошу вам его отослать уже сегодня.

— Спасибо, не беспокойтесь, вы мне уже все достаточно пояснили. Но жаль, возможность разом увеличить производство энергии в полтора раза…

— А речь тут не об увеличении производства, скорее только о некоторой экономии топлива. Однако на станциях большой мощности с ультрасверхкритическими котлами мы уже обеспечиваем довольно близкие результаты по расходу топлива, но по экономичности… то есть по стоимости произведенной энергии при этом выигрываем перед кислородными котлами почти втрое. Я бы сказал, что некоторый смысл возможно будет иметь применение кислорода на так называемых дровяных электростанциях средней мощности, но без проведения экспериментов никто пока не может сказать, будет это выгодным или нет.

— То есть на использовании кислорода в энергетике можно спокойно ставить крест?

— Я бы не был столь категоричен. По сообщениям товарища Архипова использование кислорода на станциях, работающих на доменном газе, дает увеличение выработки электричества почти вдвое, при том, что такой электростанции не требуется собственная установка для производства кислорода, на металлургических предприятиях кислородные станции имеют, как правило, достаточную мощность и для обеспечения газовых котлов. Мы сейчас направили в Корею наших специалистов для изучения этих вопросов и первые результаты обнадеживают… я думаю, что уже к середине лета мы получим окончательное, и скорее всего положительное заключение. А пока, мне кажется, полностью прекращать исследования все же не стоит…

Дед в Корее усиленными темпами строил «витрину сталинского социализма». И товарищ Ким ему в этом сильно… не мешал, скорее всего. По словам деда Ким у него лишь один раз поинтересовался, правда ли, что лично товарищ Сталин ставил перед ним задачу (не уточняя, какую) и после этого по «производственным» вопросам лишь просил дать ему пояснения, для чего и как дед собирается делать то или иное. А у себя в кабинете, по словам деда, он повесил большую таблицу, на которой просто отмечал, на сколько вырастает долг Кореи перед СССР при запуске той или иной программы и как быстро новый долг может быть погашен. И ему (Киму) уже начало нравиться то, что срок окончательных расчетов по постоянно растущим долгам все же постепенно сокращается.

К тому же эти долги возрастали в основном из-за закупок промышленного оборудования, а за поставки продуктов хотя и росли, но уже гораздо медленнее. Потому что в сельском хозяйстве страны уже были достигнуты заметные успехи, а самым большим успехом и Ким, и дед считали то, что обеспечение народа пекинской капустой, необходимой для приготовления «национальной отравы» под названием «кимчи», теперь полностью покрывалось теплицами. Хотя по мне, так куда как важнее было то, что все рисоводство в КНДР было переведено на новые сорта (честно спертые у американцев, работающих в Индии по программе «зеленой революции» и теперь урожаи собирались по два раза в год. А два урожая — это вдвое больше, чем один, но на практике риса стало больше почти втрое: урожайность новых сортов даже на корейских землях не падала ниже пятидесяти центнеров с гектара, к тому же и новые польдеры заметно увеличили посевные площади. Не так заметно, как хотелось, но в прошлом, шестьдесят восьмом, практически все отмели, которые в отлив становились «сушей», были уже превращены в поля (хотя некоторые еще для посевов не годились до следующего сезона дождей из-за соли), а новые приходилось обустраивать на отмелях, на которых средняя глубина составляла до пяти метров и туда грунта требовалось подсыпать гораздо больше. А весь этот грунт привозили на баржах практически из «нейтральных вод», то есть его копали с глубины уже метров в двадцать, а то и тридцать, так что процесс был и долгим, и затратным.

Обо всем этом дед мне рассказал, когда приехал перед восьмым марта в Москву, по делам Комитета приехал (и вовсе не Комитета по передовым технологиям), а заодно и сыновей навестил. Его парни теперь у меня в квартире жили и учились в «нашей» школе — то есть в той же, где и три уже племянницы Сергея. Ну и со мной поговорил, конечно. И он мне очень много интересного рассказал, причем больше всего интересного рассказывал про корейскую деревню — с упором на то, что кое-что было бы неплохо и у нас в Союзе у корейцев перенять. Не все, все же у российского мужика менталитет был другой, но вот определенные «технические достижения» впечатляли. Например, он рассказал, что в прошлом году опытные посадки картошки на удобренный «морской травой» полях дали урожай за четыреста центнеров с гектара. А корейские мужики, сажающие картошку на своих «приусадебных участках» в горах, вообще меньше шести центнеров с сотки и не собирают. Там, конечно, участки эти чаще всего и были-то не больше сотки, их крестьяне на оборудованных на склонах террасах сажают — но такие урожаи-то они по два раза в год собирать умудряются!

Пока он мне это рассказывал, я вспомнила (скорее всего, из прочитанного в какой-то сугубо малохудожественной литературе), что то ли в девяносто пятом, то ли в девяносто девятом в тех краях в горах прошли дожди, да такие, что за несколько дней на землю вылилось по полметра осадков и все подобные террасы смыло нафиг, и информацией с дедом поделилась. Похоже, что это заставило его задуматься, но результат его размышлений меня немного удивил: он спросил, модем ли мы (то есть СССР) помочь Корее в постройке еще одного цементного завода.

А удивилась я не потому, что считала, будто цемента там мало, а потому, что у товарища Кима на большинстве строек использовался не портландцемент, а тяжелый шлакобетон. И на жилые дома в основном шел бетон из металлургических шлаков, а на всякие гидросооружения, дороги и большую часть промышленных зданий шел шлакобетон из шлаков и золы угольных электростанций. По стоимости это было гораздо дешевле сооружений из «традиционного» бетона, по качеству — не сильно хуже, а в ряде случаев и заметно лучше. Единственным серьезным недостатком такого бетона было то, что он застывал очень долго и стройки шли из-за этого медленно, к тому же в шлаках с электростанций было немало всяких «тяжелых металлов» (прочем, дороге это точно не страшно). Но я-то со спецификой корейского строительства была знакома не очень, деду тут было виднее: он-то точно знал, сколько всего в Корее строилось, и, скорее всего, решил, что цемента там все равно не хватает. Ведь из шлакобетона в Корее и дренажные каналы польдеров строились, и подпорные стенки террас в горах, так что я — после того, как дед убыл обратно в Пхеньян — занялась и этим вопросом. Довольно непростым, как оказалось: в СССР уже все новые цементные заводы строились в расчете на газ, да и старые потихоньку на газ переводились, так что «восстановить» производство по старым технологиям оказалось непросто. Но вот просто передать корейцам старую документацию и кое-чем помочь в производстве мы все же, как выяснилось, могли без особых проблем, и даже без существенных финансовых затрат. А в Минстрое вообще проектом сильно заинтересовались, предложив для корейцев «в экспериментальном порядке» выстроить цементный завод, на котором уголь будет во вращающейся печи в кислороде сжигаться — пояснив мне, что газовые печи — это замечательно, но уголек-то гораздо дешевле, и если эксперимент ожидаемые выгоды продемонстрирует на практике…

Позиция Минстроя мне тоже была понятна: строить завод просто ради эксперимента — дело слишком уж дорогое, а если товарищ Ким берет на себя большую часть расходов, то затраты министерства на такой эксперимент окажутся минимальными. А так как результат пока никто предсказать не мог, то упускать возможность провести его буквально «за чужой счет» было бы просто неразумно. То есть «в перспективе» за чужой счет, вопрос деда подразумевал и «финансовую помощь». Но с финансами у нас все было просто великолепно, поставки за границу различной полупроводниковой продукции буквально каждый день росли, да и не только компы и лампочки в дальнее закордонье продавались. В Америке (правда, в Южной) неплохо зашли советские автомобили и особенно трактора колесные. И грузовики, особенно «обновленный» ГАЗ-51.

«Газон» обновлялся уже три года причем очень «эволюционно». Сначала на заводе поменяли двигатель, поставив «такой же, но целиком алюминиевый» и уже девяностосильный. После этого я нарисовала им кабину от ГАЗ-3306 (мне машинка внешне нравилась, а на заводах у меня таких было несколько, так что кабину я очень похоже изобразила). Затем военные, сообразив, что теперь под капотом больше места, «попросили» заводчан поставить «восьмерку» и немного усилить подвеску — и в результате получился грузовичок очень современный, и за океан сейчас в основном шли трехтонки с рядной «шестеркой». Надежные, как трактор, не требующие «нормальных дорог» и в случае нужны ремонтируемые кувалдой и добрым словом.

Эти машины и в СССР пользовались повышенным спросом, поэтому их делали уже на трех заводах: в Саранске они строились в «самосвальном» варианте, а в Завитинске — с закрытым кузовом-кунгом. Завитинск для строительства автозавода был выбран потому, что рядом быстрыми темпами достраивалась Нижнебурейская ГЭС, которая должна была завод обеспечить электричеством, а пока завод работал от собственной угольной станции мощностью всего в двадцать четыре мегаватта и выпускал всего по двадцать тысяч машин в год. Должен был выпускать, он только осенью и заработал, так что пока в основном в городе занимались строительством жилья для будущих рабочих — и на стройках работали главным образом китайцы. А товарищ Мао получал за их работу Завитинские грузовики…

Кроме автомобилей в далекое зарубежье СССР уже очень много всякого продавал, например металлы. К моему удивлению, даже после элегантного кидка британцев через финансовое бедро они не ввели никаких санкций против советских организаций, и даже с удовольствием предоставили место на Лондонской бирже металлов специализированной конторе под названием «Совметимпекс». И там этот «импекс» неплохо торговал советским стальным прокатом, трубами, а также же различными алюминиевыми изделиями. Не алюминием в слитках, в разнообразными профилями, теми же трубами и прокатом. Правда, британцы прилично так поменяли правила торговли, теперь шансов просто придти и обрушить им весь рынок стало куда как меньше — но никто этим заниматься и не хотел больше: рынок-то и не на бирже рвануть нетрудно при желании, что наглядно продемонстрировали нефтяные шейхи. Поэтому лишние продавцы на сырьевых рынках буржуям «добавляли стабильности», а ценовая конкуренция прилично поддерживала буржуйские промышленности, чем особенно сильно пользовались те же англичане и западные немцы. А французам похоже, было не до промышленности: де Голль, окончательно обкакавшийся в роли президента, скоропостижно ушел в отставку — и новому правительству во главе с Помпиду предстояло решить огромный ворох социальных проблем. Я примерно представляла, как он их решать будет, поэтому французам совершенно не завидовала, а со своей стороны дала несколько полезных советов товарищу Гусаку: у него уже были налажены неплохие контакты с французскими промышленниками, были довольно приличные средства во французской валюте и теперь у него появлялся шанс под шумок по дешевке скупить немало для Словакии полезного. И не только для Словакии, а чтобы уговорить Гусака на эту авантюру, я его «срочно пригласила в гости». Самолет за ним послала, а когда он прибыл в Москву, привела его не в солидное правительственное учреждение, а вообще к себе домой. И там объяснила товарищу ситуацию:

— Густав Никодемович, сейчас сложилась очень интересна ситуацияН Помпиду для стабилизации экономики может вам предоставить межправительственный кредит под все эти заказы, под два-три процента годовых или, если сумма ему покажется заслуживающей уважения, вообще беспроцентный. А промышленники тоже постараются эти заказы заполучить, поэтому цены будут минимальными, но уже месяца через три, максимум через полгода все это обойдется уже на треть дороже. С выплатами по кредиту, я уверена, Словакия и сама справится, но я готова в случае необходимости вам помочь, так что вы здесь абсолютно ничем не рискуете.

— А почему же вы сами не закупаете все это? Если, как вы говорите, сейчас все эти поставки будут настолько выгодными.

— Потому что с Францией у нас, благодаря де Голлю, отношения выглядят налаженными, а СССР — страна большая, нам никто ни кредита бесплатного, ни скидок на оборудование не даст. Да и не нужно нам все это, мы все, что требуется, можем и в ГДР закупить.

— А вам-то какая выгода? Мне почему-то не кажется, что вы меня так срочно в Москву вытащили чтобы просто так облагодетельствовать.

— Вы абсолютно правы, благотворительностью мы заниматься как-то не привыкли. Что же до выгоды… вот по этим позициям вы, получив из Франции ящики с оборудованием, их даже не распаковывая перевезете в Кошице, перегрузите на вагоны с советской колеей и отправите мне. Вам турбинный завод и завод электрогенераторов все равно не нужны, а я знаю, куда их пристроить. И не менее точно знаю, что нам французы эти заводы не продали бы и уж точно не продали бы тем, кому я их хочу сейчас поставить.

— А то не приведет к проблемам в будущем? Ведь если до французов дойдет информация…

— Она ни до кого не дойдет. Во-первых, очень мало французов владеют китайским, а китайцев французским еще меньше, вдобавок мы все шильдики на станках заменим на свои. А если когда-нибудь французы и узнают, куда ушли эти два завода, то переживать они точно не станут: торговля с Китаем у них не запрещена, а выслушивать нравоучения от заокеанских партнеров… у нас относительно подобных случаев есть прекрасная пословица: после драки кулаками не машут. Думаю, что и у французов такая же есть.

— А почему тогда вы говорите, что они в Китай это оборудование поставлять откажутся?

— Против собственно Китая у них возражений нет, у них могут возникнуть возражения в случае, если окажется, что за китайцев платит СССР: сейчас за океаном правит Рейган, который страстно желает испортить отношения между Советским Союзом и Китаем, и может французам за такую поставку очень сильно жизнь испортить.

— А нам?

— Словакии? Не думаю, Словакия для него слишком уж незначительна. Да и что он вам сделать-то сможет? Запретит поставки в СССР текстильной и обувной продукции? Янки очень четко считают потенциальные прибыли и убытки, и они даже против Чехии, когда там столь любезного им товарища Дубчека выгнали, никаким мер не предприняли: это просто невыгодно.

— Ну… хорошо. Я, пожалуй, с вами соглашусь и в ближайшее время отправлюсь в Париж. Вы совершенно правы: у нас, даже у меня лично довольно неплохие контакты с французскими промышленниками, и я надеюсь, что они помогут мне устроить встречу с Помпиду.

— Неформальную, даже неофициальную.

— Да, конечно, официально мы уже после заключения всех контрактов встретимся. У вас есть еще какие-то темы для разговора?

— Я бы посоветовала отправить несколько человек, инженеров-энергетиков, в гости к товарищу Киму. У него там тоже горы с множеством рек, и он сумел буквально за два года на этих реках, причем силами в основном крестьян, выстроить малых ГЭС общей мощностью за два гигаватта. Мне кажется, что по крайней мере ознакомиться с таким опытом для вас было бы весьма полезно. Но это так, в порядке личного и совершенно непрофессионального совета…

На самом деле я планировала поставить эти два завода в Корею, потому что там с энергетикой было… странно. Выстроенные еще японцами электростанции все были на шестьдесят герц, что сильно мешало Советскому Союзу оказывать Корее существенную помощь в развитии этой энергетики. Понятно, что и значительная часть промышленного оборудования питалась от сетей шестидесятигерцовых, то есть вся промышленность сидела на этой частоте. И серийное советское оборудования корейцам просто не годилось — а другого им было купить просто негде. Поэтому специально для Кореи и генераторы делались «специальные», и станки поставлялись «с доработками» — но поменять частоты было практически невозможно. И мне было бы куда как спокойнее, если бы люди Кима могли сами для себя все оборудование делать.

А если получится забрать у французов оборудование для нового завода… То есть никто, включая меня, новый завод строить не собирался, но у Кима был завод по производству электровозов, который уже несколько лет электровозы не выпускал. И сейчас на заводе работало меньше половины рабочих, довольно неплохих, кстати, выпускающих турбогенераторы для маленьких ГЭС. А если на заводе все старое оборудование заменить, то может получиться очень интересно. Завод этот Корее строили поляки, и польское оборудование со своим знаменитым польским качеством корейцы с трудом поддерживали в работоспособном состоянии. Так что для Кореи это будет просто «модернизацией старого завода с переориентацией на выпуск новой продукции», за пределами КНДР на это вообще никто внимания не обратит. А завод-то сможет ежегодно выдавать мощностей на двести-триста мегаватт, а если учитывать корейскую работоспособность, то и больше. И завод может еще несколько десятков лет обеспечивать всю корейскую энергетику и запасными частями, и плановым обслуживанием. И давать Корее все новую и новую энергию. В конце-то концов, я же собиралась из КНДР сделать витрину сталинского социализма, а какая витрина без яркой и красивой подсветки?

И уже к осени стало ясно, что с подсветкой все получается неплохо. Мне дед сообщил, что в стране собрали по два урожая риса и картошки, запустили еще почти полсотни небольших ГЭС и четыре «средних», в Пхеньяне на дороги вышло чуть меньше сотни электрических автобусов… По поводу этих автобусов я отдельно поругалась с Николаем Семеновичем: он хотел их направить в Москву и Ленинград, а я — причем через его голову — оправила их в Корею. И долго выслушивала от товарища Патоличева разные слова, но потом он признал свою неправоту и даже извинился. Сразу после того, как я сказала, что за эти автобусы товарищ Ким расплатился сразу, причем платил он «сэкономленной» на прокладке троллейбусных линий медью.

Ну а я перед ноябрьскими по приглашению деда все же снова посетила Пхеньян, захватив с собой и двух его сыновей, конечно. Старший по результатам разговоров с отцом даже задумался о том, чтобы поступить на учебы в университет имени Ким Ирсена, но время его отговорить еще было. Или, может, и не стоило отговаривать? Я один день посвятила тому, что просто так, безо всякой цели, ездила по городу, смотрела на улицы и спешащих куда-то людей, или на людей, неспешно прогуливающихся — и потихоньку начала понимать, что когда-то мне говорил о Корее мой пожилой сотрудник: Корея напоминала Советский Союз пятидесятых. Красивые дома, спокойные и уверенные в себе люди, которые даже если очень спешат, то идут как-то уверенно и… умиротворенно. Да, сейчас я очень сильно помогла Киму «ускорить время» а еще больше в этом помог дед, в «ручном режиме» управляющий развитием сразу многих отраслей корейской экономики. И больше всего Корее помог весь Советский Союз — но ведь главное-то — это не станки и машины, а люди, которые пользуясь станками и машинами делают жизнь лучше. И себе, и окружающим. Включая в это окружение и мою страну.

Я, возвращаясь вечером по неплохо освещенным улицам в знакомую «резиденцию», вдруг поймала себя на мысли, что даже в СССР мало кто замечает эту «корейскую помощь». Но я ведь даже сюда приехала в костюме, сшитым из произведенной в Корее ткани, в автомобиле горели корейские лампочки, а сколько всего прочего корейского меня окружало в жизни, даже подсчитать было трудно. И чем дальше, тем будет подсчитывать это труднее: северные корейцы кредиты возвращали ощутимыми материальными благами. И возвращали их в полном соответствии с согласованными сметами, вот только я уже неоднократно слышала, что в упаковках корейских товаров постоянно людям попадались небольшие и очень трогательные подарки. Веточке из красивых тряпочек в коробке детской обуви, красивая (и нарисованная вручную) картинка в упаковке с простыней: так простые корейцы высказывали благодарность за оказанную им помощь. Наверное, они были счастливы и просто хотели передать частичку этого счастья и советским людям.

Да, у них еще были серьезные трудности и с продовольствием (хотя голод уже выглядел «призраком страшного прошлого»), не хватало многих привычных мне бытовых вещей — но они твердо знали, что скоро и у них все появится, ведь для этого нужно чуть поусерднее поработать. А люди, уверенные в своем будущем и, что, пожалуй, даже важнее, в будущем своих детей — уже счастливы. Ну а я тоже стала чуточку более счастливой от осознания того, что во всем этом есть и частица моего труда. Частица, и не самая большая, но в основном-то я работала, чтобы счастливыми стали люди в СССР — и теперь я точно знала: я могу показать советским людям что значит жить счастливо. Поработать, конечно, еще придется немало… я мысленно повторила сказанные мне когда-то Магай Хён слова: «для достижения счастья нужно еще немного поработать».

Я заехала в «резиденцию», попрощалась с дедом, посадила мальчишек в машину и отправилась на аэродром, где меня ждал «Ил». Меньше чем через полсуток я вернусь в Москву и займусь тем, чем и должна заниматься: мне будет нужно «еще немного поработать, чтобы достичь счастья». А так как товарищ Ким очень наглядно показал, что для достижения счастья некоторым людям не нужно вообще на свете жить… Последнее, впрочем, необязательно. Но иногда так желательно…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Олегархат им. тов. Сталина

Content

Олегархат им. тов. Сталина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene