Елизавета Удилова, Вадим Матюшин, Регина Габидуллина

Как мозг сводит нас с ума. Проблемы психосоматики

© Удилова Е. И., текст

© Матюшин В. В., текст

© Габидуллина Р. Ф., текст

© Издательство АСТ

Вступление

В нашей книге мы решили сделать акцент на теории предсказывающего кодирования. Это такая теоретическая модель, которая пытается объяснить то, как работает наша психика. Согласно этой модели, наш мозг, который лежит в темноте в своей черепной коробке, получает множество электрических стимулов от разных органов чувств и на основе имеющихся у него данных, делает прогнозы о том, что происходит в объективной реальности. «Все, что мы видим, слышим, чувствуем, – лишь наиболее вероятное предположение мозга о причинах и источниках поступающих к нему сенсорных сигналов». Эта прекрасная формулировка взята нами из книги Анила Сет «Быть собой. Новая теория сознания», которая вдохновила нас на путь написания книги и подстегнула процесс. Но обо всем по порядку.

В теории вероятностей существует такое понятие, как – априорная вероятность, которая определяется тем набором данных, который у нас есть до поступления новых вводных на момент «икс». Мы будем считать решение написать книгу этим моментом икс. И все мы пришли к этому моменту каждый со своей априорной моделью, сделавшей, однако, возможным написание этой книги.

Все мы, авторы, познакомились в клинике доказательной медицины Mental Health Center в рабочей группе по психосоматике. Я, Лиза Удилова, и Вадим Матюшин были одними из тех сумасшедших людей, которые затеяли эту группу, а Регина Габидуллина присоединилась позже. Что нами тогда двигало?

Одно из самых желанных чувств для психики любого человека – это чувство согласованности. Нам нравится, когда мы понимаем, что происходит, можем предвидеть, что будет дальше, и точно предугадываем результаты своих действий. И это то чувство, которое напрочь отсутствовало, когда мы пробовали работать с психосоматическими расстройствами.

Так как мы работали в клинике, славящейся тем, что работает строго в доказательных подходах, в разговоре с коллегами в ответ на совет или предложение очень часто можно было услышать: «А какие есть исследования на этот счет?» И даже если удавалось привести конкретный эксперимент, всегда был шанс получить встречное возражение: «Ну, это несерьезно! Тут отсутствует процедура рандомизации и небольшая выборка. А что говорят об этом метаобзоры?»… Одним словом, все сотрудники клиники были страстными приверженцами научного метода. Но «у нас» в психосоматике творилась какая-то дичь! У клиентов необъяснимо появлялись, мигрировали, усиливались или ослабевали странные симптомы, им помогала гомеопатия и безумные квазимедицинские процедуры, люди, плачущие от боли в начале сессии, уходили умиротворенные после разговора об их эмоциях, а попытка обсудить сложности в отношениях приводила к приступу диареи прямо на сессии… Одним словом, работа с психосоматическими расстройствами была способна пошатнуть любое рациональное мировоззрение.

Ответ на вопрос «Что же все-таки тут происходит?!» мы искали в научных публикациях, разговорах с коллегами и анализе собственной клинической практики. Когда мы только начинали, научный замысел был построен на идее, которую мы переняли из ACT (Acceptance and Commitment Therapy). Это наиболее убедительный с доказательный с точки зрения метод терапии психосоматических расстройств. Мы хотели рассказать об основных идеях подхода другим специалистам и пациентам. АСТ учит отказаться от всех попыток контролировать симптомы, принять их неизбежность и, заняв авторскую позицию, сосредоточиться на своих целях в жизни. Но психотерапия не удовлетворяла наших клиентов, потому что основным лозунгом процесса было: мы не избавим вас от симптомов, мы лишь научим вас жить вместе с ними.

И вот на горизонте замаячило волшебное словосочетание – «теория предсказывающего кодирования». Чем больше мы погружались в дебри этой теории, тем лучше удавалось понимать, что происходит с клиентом, почему то, что мы делаем, работает и куда двигаться дальше. Наконец у нас возникло приятное чувство согласованности в психике и срочно захотелось им поделиться.

Эта книга – результат такой попытки.

Ответ на вопрос «Что же все-таки тут происходит?!» мы искали в научных публикациях, разговорах с коллегами и анализе собственной клинической практики. В первой главе мы расскажем об истории взглядов на психосоматические расстройства. Научные попытки понять, как психика влияет на тело, имеют длительную историю. В разные периоды доминировали разные объяснения и, даже если они сошли со сцены, их следы мы можем обнаружить в том, как мы думаем о психосоматических проблемах. В главах 2 и 3 мы обсудим теорию предсказывающего кодирования (на наш взгляд, самую продвинутую и всеобъемлющую теорию на сегодняшний день) и существующие объяснения механизмов психосоматических расстройств с точки зрения психологической и поведенческой науки. Затем, в главе 4 мы обсудим как со всем этим справляться с помощью психотерапии.

После этого, вооруженные теорией, мы обсудим, как устроены самые распространенные психосоматические расстройства: хроническая боль, синдром раздраженного кишечника, расстройство соматического симптома и бонусом – тревогу о здоровье. Если интересно, можно прочитать все эти главы, но если вы читаете эту книгу, чтобы лучше понять, что с вами происходит, можно прочесть только то, что касается вашей проблемы. И в заключении мы обсудим, какой вклад в развитие психосоматических проблем вносит семья и почему в работе с психосоматикой многим людям помогают методы, которые не находят научных объяснений (так называемая альтернативная медицина). Главы 1–3, 7 написал Вадим Матюшин, главы 4–6, 8 – Лиза Удилова и главы 9–10 – Регина Габидуллина. Итоговый текст был отредактирован Лизой Удиловой.

Глава 1. Слепые ощупывают слона: что такое психосоматические расстройства

У Марии напряженная работа. Она выполняет функцию посредника между командой разработчиков и представителями заказчика, а подчиняется руководителю, который устраивает разнос за каждый промах. Сама Мария – перфекционист со стажем: она ненавидит, когда что-то идет не по плану, и больше всего боится, что коллеги обнаружат ее некомпетентность, поэтому она старается выполнять работу на самом высоком уровне. Каждый день кто-нибудь из трех сторон высказывает ей свое недовольство, и Марии приходится, кипя внутри, искать компромиссы. Недавно у нее обнаружили повышенное давление и нарушения в работе желудка. Мария ходит в спортзал и в бассейн, следит за питанием и пьет воду по часам. Пытаясь понять, что с ней не так, она обращается к врачу. Выслушав ее рассказ и расспросив о деталях, доктор выносит вердикт: «Это психосоматика».

Иван – полицейский. Год назад в экстремальной ситуации он получил травму плеча. Рука быстро зажила, но боль осталась. Сначала врачи предлагали подождать полного восстановления, потом назначали физиопроцедуры. В последние месяцы Иван принимает обезболивающие. Никто не может сказать, в чем причина боли. Каждое утро начинается с того, что он вспоминает о руке и прислушивается, болит или нет. Если болит сильно, его настроение портится. Из-за боли ему пришлось оставить любимую работу, и он коротает дни в кадровом департаменте, заполняя бумаги и разминая плечо. По ночам он думает о том, что скоро совсем станет инвалидом, и от этого впадает в отчаяние и не может заснуть. Его рука работает все хуже. Врачи-неврологи и реабилитологи не могут найти этому объяснения. Ему предлагают обратиться к психотерапевту, поскольку, по словам одного из докторов, «здесь явно замешана психосоматика».

Аделина всю жизнь хотела стать оперной певицей. Но когда она попыталась выйти на сцену, у нее пропал голос и она с трудом могла говорить шепотом. Врачи не находят этому медицинских причин, разводят руками и говорят, что это психосоматика.

Никите семь лет. Его папа и мама часто ругаются, но когда Никита заболевает, они откладывают обиды и вместе ухаживают за ним. Никита болеет часто. Иногда у него болит живот, чаще голова, а в последнее время беспричинно поднимается температура. Детский психолог, работающий с Никитой, предположила, что, возможно, это психосоматика.

Дмитрий был тревожным с детства. Похоже, он унаследовал эту черту от мамы, которая в каждом чихе видела серьезное заболевание и водила сына в поликлинику. Он внимательно прислушивается к своим ощущениям и, если ему кажется, что что-то в организме идет не так, тут же обращается к врачу. Дмитрий даже немного гордится тем, что он такой ответственный пациент и серьезно относится к своему здоровью. С недавних пор у него начало болеть в боку. Дмитрий прошел все доступные обследования: от рутинных анализов крови – до виртуальной колоноскопии. Некоторые обследования он прошел дважды, чтобы убедиться, что в первом случае не сделали ошибку. Никто из врачей (а его обследовали терапевты, гастроэнтерологи, неврологи и даже онколог) не нашел серьезных отклонений, но боль в боку никуда не уходила и даже усиливалась. Последний из докторов, профессор в университетской клинике, изучив толстую карточку с результатами анализов, направляет Дмитрия к психиатру. «Я что, сумасшедший?» – обиженно спрашивает Дмитрий. «Нет, – отвечает профессор. – Полагаю, у вас психосоматическое расстройство».

Эти случаи, на первый взгляд, выглядят совсем не похожими друг на друга. Почему же специалисты по отношению к ним применяют один и тот же термин – «психосоматика»? Если присмотреться, мы увидим общую черту: телесные симптомы не удается объяснить биологическими причинами, и, даже проведя всесторонние обследования, врачи не видят такой патологии, которая объясняла бы страдания пациента.

Если Дмитрий решит разобраться в вопросе психосоматики и отправится в книжный магазин (а он выглядит как человек, который наверняка так бы и сделал!), ему придется нелегко. В одной книге он прочтет, что психосоматические расстройства – это такие болезни, где за телесными симптомами стоят психологические конфликты, и для того чтобы избавиться от симптома, нужно эти конфликты разрешить. В другой книге будет написано, что психосоматические болезни – это болезни, возникающие от стресса. Если он заглянет в психологический словарь, то обнаружит, что психосоматические расстройства – это «нервно-психические расстройства, которые имеют очевидные соматические (телесные) проявления и одновременно с этим сопровождаются (или имеют в своей основе) определенными нарушениями психики»[1]. А психиатрическая энциклопедия утверждает, что термин «психосоматическое расстройство» означает «соматическое заболевание, которое вызвано психологическими факторами или проявления которого обострились в результате их воздействия»[2]. Если Дмитрий углубится в медицинскую литературу, то обнаружит, что согласно самой современной биопсихосоциальной модели в любом заболевании есть биологические, психологические и социальные аспекты, которые влияют друг на друга. А руководство по психосоматической медицине и консультированию от Американской психиатрической ассоциации[3] включает в себя разделы, посвященные болезням сердца, легких, мочеполовой системы, желудочно-кишечного тракта, онкологии, гематологии, трансплантологии, лечению боли, хирургическим проблемам и т. д.

Термин «психосоматика» состоит из двух греческих корней: psyche – душа и soma – тело. Психосоматическое расстройство – расстройство, возникающее на стыке «тела» и «души» (или психики). Этот термин ввел в оборот профессор медицины из Лейпцига Иоганн Кристиан Август Хайнрот в 1818 году. Рассуждая о бессоннице, он писал, что «ее причины психосоматические», имея в виду, что патологические процессы в душе препятствуют нормальному сну.

Как часто встречаются психосоматические проявления? По некоторым данным[4], до 20 % посещений врача связаны с телесными симптомами, ясную соматическую причину которых невозможно установить. Согласно одному английскому исследованию конца 90-х годов, до 52 % посетителей крупной многопрофильной клиники обращались к врачам с необъяснимыми, с медицинской точки зрения, симптомами (а в гинекологии их число доходило до 67 %[5]). Мы говорим о необъяснимых с медицинской точки зрения симптомах, подразумевая, что лечащий врач не смог найти явной медицинской причины их возникновения.

В крупном обзоре немецких ученых[6], охватившем 24 страны, 32 исследования и более 70 000 пациентов, у 26–34 % пациентов, обратившихся за первичной медицинской помощью, можно было диагностировать одну из разновидностей соматоформного расстройства. Соматоформное расстройство – это общепринятый до недавнего времени психиатрический диагноз, который ставили, когда пациент обращался с разнообразными жалобами на телесные симптомы, но каких-либо нарушений в работе органов найти не удавалось.

Есть и такие пациенты, у которых стоит диагноз, но они описывают свои страдания так, что врач не может объяснить происходящее только лишь проявлениями его болезни. Это такое комбо: соматическое заболевание + психосоматическое расстройство.

Психосоматические расстройства вызывают у пациентов много физического дискомфорта. Часто они вынуждены тратить большие суммы денег на ненужные медицинские процедуры. Психосоматические расстройства сложно лечатся и зачастую сохраняются до конца жизни. Часто упоминание врачом психосоматики воспринимается пациентом как наплевательское отношение и желание отделаться, а члены семьи могут ставить знак равенства между «психосоматическим расстройством» и симуляцией. Психосоматическая медицина – это сумеречная зона, где все кажется непонятным, а используемые методы лечения кажутся противоречивыми.

Вывод неутешительный: психосоматические расстройства широко распространены, при этом до сих пор не существует единого мнения о том, что же они из себя представляют и как формируются. Однако дело не в том, что ученые ленятся, а в том, что, несмотря на весь прогресс науки, мы до сих пор по-настоящему не понимаем, как соотносятся процессы, протекающие в теле, с процессами, протекающими в психике. Чтобы убедиться в том, что научная мысль не стояла на месте, а философы и ученые прикладывали все силы в попытках понять, что же такое психосоматика, давайте пробежимся по истории развития дисциплины.

Похоже, что психологические и соматические проблемы в древности рассматривались как единое целое. Антропологи называют такое воззрение словом «синкретизм». Есть несколько явлений, их объединяют вместе, но при этом не пытаются найти связи между ними. Человек – это некая емкость, в которой соседствуют тело и разум, как будто бы не пересекаясь между собой.

В некоторых местах такой способ думать про здоровье человека сохранился до наших дней. Например, у некоторых африканских народностей (скажем, племя шона), проживающих на юге от Сахары, есть заболевание – куфунгисиса, что можно перевести как «избыточное думание»[7]. Любопытно, что, описывая симптомы этой болезни, пациенты местных знахарей перечисляют соматические, психологические и социальные факторы так, как если бы они были равнозначны: например, грусть, сердцебиение и проблемы в семье. Соответственно лечение будет воздействовать на все стороны жизни. Целитель может предписать одновременно: прием лекарств (воздействие на тело), психологические интервенции (воздействие на психику), изменения образа жизни и очистительные религиозные процедуры (воздействие на социальные факторы заболевания).

Далее история повернула в сторону соматического. С точки зрения древнегреческих врачей, в основе любых расстройств лежали физические причины – нарушение баланса телесных функций. Существовало несколько медицинских школ. Последователи Гиппократа считали, что расстройство – результат дисбаланса внутренних «жидкостей»: крови, слизи, черной и желтой желчи. Другая школа считала, что изменяются качественные характеристики этих «жидкостей». Некоторые полагали, что болезни возникают из-за нарушений циркуляции атомов через поры тела. Мы видим, что мыслители того времени искали одну физическую причину, которая объясняла бы любое расстройство. Стремление к одной упрощенной объяснительной модели свойственно нам всем, так как она снижает уровень неопределенности и дает четкие инструкции, что делать.

Но гениальные врачи античности, такие как Гален и Гиппократ, не могли не заметить взаимосвязь состояния ума и физических проявлений. Гиппократ писал, что на ум влияют: чрезмерное употребление алкоголя и еды, сон, бодрствование, страсть к азартным играм, беспокойство о повседневных делах. Тревожные ситуации вызывают дрожание тела и вялость. Страх, стыд, печаль, душевная боль, гнев и другие чувства вызывают расстройства в теле, которые проявляются в расстройстве телесных сил, учащении пульса и потливости. Гален (I–II вв. н. э.) советовал для хорошего здоровья избегать чрезмерных страстей, ярости, гнева, страха, зависти и беспокойств, ибо по мере их увеличения физическое состояние ухудшается. Он делил страсти на внезапные беды и чрезмерные радости: и те и другие нарушают течение «пневмы» (жизненного духа) и делают ее вялой[8].

Следующая страница в истории развития психосоматических идей связана с психодинамическим направлением в психотерапии. Отцом-основателем этого подхода был Зигмунд Фрейд. Он, как и свойственно любому человеку, использовал простую метафору для осмысления изучаемых им явлений. (Современные когнитивисты утверждают, что понять сложный мир человек не способен без опоры на какую-нибудь повседневную метафору)[9]. Образ, стоящий за психодинамической теорией, – это паровой котел. Внутри нашей психики, как в паровом котле, бурлит и накапливается энергия, которая используется организмом для достижения целей. Если у энергии нет возможности выходить, она начинает прорываться в виде психических и физиологических проблем.

В работах Фрейда эта метафора лежала в основе теории конверсионных расстройств («истерии»). Внутриличностный конфликт (например, между сексуальными побуждениями и культурными запретами) не может найти выход в сфере психики, так как, если его осознать, «светлый» образ себя может быстро разрушиться. Срабатывают психологические защиты. Поэтому напряжение переходит в соматическую область и проявляется в виде конкретного телесного симптома – паралича, необъяснимых нарушений в работе органов и тому подобного. Фрейд предполагал, что у конверсионного симптома должен быть символический смысл: если мы не можем говорить о чем-то, то теряем голос, нежелание вступать в сексуальную связь выражается в дисфункции репродуктивной системы и т. д. Удаление конфликта из сознания в бессознательное в психодинамических подходах называют «вытеснением», а вытеснение конфликта из психики в тело – «соматизацией». Задачей терапии было вывести конфликт в сознание и разрешить его – психосоматический симптом тут же проходил.

Среди последователей психодинамического направления многие занимались вопросами психосоматики, но, наверное, никто не внес вклада больше, чем Франц Александер. Занимаясь психоанализом, он заметил, что не все психосоматические симптомы имеют символический смысл, и предложил свою теорию «специфического психосоматического конфликта»[10]. Исследования Александера показали, что расстройства тела имеют связь с определенным личностным конфликтом. К примеру, подавляемое чувство гнева способно привести к сбоям в работе сердечно-сосудистой системы, а это приведет к повышению давления, и если конфликт не разрешается длительное время, то симптом хронифицируется и может приводить к развитию гипертонии. Такие хронические эмоциональные проявления сначала изменяют функционирование органов, а со временем могут даже приводить к их необратимым изменениям. Александер приводит список таких «классических» психосоматических заболеваний (иногда их называют «чикагская семерка» или «святая семерка»):

1) гипертония;

2) язва желудка и двенадцатиперстной кишки;

3) неспецифический язвенный колит;

4) астма;

5) тиреотоксикоз;

6) ревматоидный артрит;

7) нейродермит с псориазом.

Разные типы внутренних конфликтов ведут к разным физическим симптомам и в итоге – к разным болезням. Если ваша проблема в инфантильной зависимости, готовьтесь к бронхиальной астме или к язвам. Конфликт между стремлением к независимости и потребностью в опеке приведет к язве в двенадцатиперстной кишке, а между избыточным контролем и стремлением к спонтанности – к ревматоидному артриту.

Как и положено представителю психоаналитического направления, Александер считал, что закономерности наших эмоциональных напряжений связаны с ранним детским опытом, который «оживает» в сложных ситуациях во взрослом возрасте.

Александер одним из первых пытался объединить данные физиологии, психотерапии и клинические наблюдения. Его теории оставили заметный след в «народной» психологии. Кто из нас, например, не слышал мнения, что горло болит от невысказанных обид? Но сейчас его идеи рассматриваются лишь как часть истории психосоматической науки. Помните об этом, когда читаете в книгах и в Интернете материалы о специфичности симптомов. Исследования давно опровергли эту теорию.

Интересным дополнением теории подавленных конфликтов мы обязаны сразу двум исследователям, немецкому врачу Александру Митчерлиху и психоаналитику, другу Фрейда, Максу Шуру. Они добавили к существовавшей теории конфликтов одну важную составляющую – способность психики справляться со стрессом. Здесь мы приведем метафору «двух линий обороны». Когда внутри психики возникает напряжение (конфликт между желаемым и правильным), то сначала в бой вступают защитные механизмы. Мы обращаемся за поддержкой к друзьям, отвлекаемся на работу, рационализируем конфликт, трансформируем неподобающее желание в культурно-приемлемое или относимся к происходящему с юмором. В большинстве случаев этих «бойцов» достаточно, чтобы справиться с вызовом. Но если они не справляются, то, чтобы сохранить целостность психики, подключается вторая линия обороны – тело. Конфликт проявляется в виде телесного симптома, у которого при этом нет биологической основы (нет повреждения тканей либо вирусов или бактерий). Шур считал, что переживать все конфликты на уровне тела – это естественное состояние любого младенца. Затем, осваивая язык и культуру, мы учимся справляться с напряжениями на уровне психики – и это более совершенные и гибкие механизмы справляться. Но в сложные моменты эти механизмы могут давать сбой, и тогда мы снова возвращаемся на детскую стадию и переживаем конфликты на телесном уровне.

Из психодинамического направления к нам пришло много идей, которые в утрированном виде стали частью «народной психологии». Например, идея о том, что психосоматические заболевания могут возникнуть из-за «недостаточной любви» к своему телу. И в этом есть здравое зерно: если человек по каким-то причинам не воспринимает адекватно сигналы своего тела (об усталости, голоде или переохлаждении), то его шансы заболеть повышаются. Психоаналитики много размышляли о роли родителей (и в первую очередь матерей) в освоении своего тела. Родители могут как помогать своим детям выстраивать здоровые отношения с телом, так и мешать этому. Например, «строгая» мать, совершая многочисленные медицинские манипуляции над телом ребенка, подспудно учит его, что его тело ему принадлежит не полностью[11]. Эти наблюдения очень занимательны и кажутся интуитивно понятными, но нет никаких экспериментальных исследований, которые бы проверили их на практике. По сей день они выступают скорее способом объяснить клиенту причину его невзгод, чем понятным руководством для лечения.

Некоторые исследователи заходили так далеко, что возлагали всю ответственность за любые соматические проявления на самого пациента. Так, американский психиатр Уильям Глассер разработал теорию выбора и основанную на ней «терапию реальностью»[12]. Основная идея теории выбора заключается в том, что в любой ситуации мы ведем себя в соответствии со своим выбором. В любой момент наше поведение состоит из четырех компонентов: действий, мышления, чувств и физиологии. Все наше поведение результат серии выборов, но мы имеем прямой контроль только над действиями и мышлением. Чувства и физиологию можем контролировать лишь косвенно, через то, как действуем и думаем. Болезнь – это тоже результат серии выборов. Мы выбираем болезнь для того, чтобы достигать своих целей. Если вы когда-нибудь думали про кого-нибудь: «Он болеет, чтобы не идти на работу и чтобы за ним ухаживали!», вы следовали идеям Глассера.

В то время пока в психологии шли битвы между исследователями бессознательного и исследователями поведения, биология и физиология сделали заметный рывок. Американский физиолог Уолтер Брэдфорд Кеннон сформулировал ключевые понятия для физиологического подхода к психосоматическим заболеваниям. Он ввел термины «реакция: бей или беги», «стресс» и «гомеостаз». Согласно его теории, в экстремальных ситуациях организм готовится к бегству или борьбе. Эмоции, которые возникают у человека при столкновении с опасной ситуацией, сопровождаются определенными телесными изменениями – приливом крови к мышцам, повышению частоты сердечных сокращений и артериального давления. Эти изменения готовят организм к тому, чтобы вступить в бой или убежать от опасности. Затем нам и нужны эмоции, чтобы подготовиться к действиям. Но иногда возникшая эмоция не находит своей разрядки в действиях. Например, мы разозлились, но не можем вступить в драку. Физиологические изменения, связанные с такими негативными эмоциями, которые не смогли проявиться во внешнем мире, сохраняются и приводят к развитию психосоматических заболеваний.

Настоящее

Современная наука рассматривает психосоматику через биопсихосоциальную линзу. Мы полагаем, что в формировании любого расстройства – соматического, психосоматического и психического – играют роль как биология и психология, так и влияние социума. Как сформировался этот комплексный подход?

Научная революция, взлет физикализма и материализма и основанный на них прогресс в медицине в какой-то момент привели к убеждению, что основная причина любой проблемы биологическая. Существуют разные философские направления мысли. И в тот период люди склонялись к тому, что все то, что нельзя объяснить физиологией, – не научно. Боль может быть вызвана только воспалением или повреждением тканей. Если у человека депрессия, то нарушена биохимия работы мозга (рис. 1). Задача врачей – обнаружить причину, которая вызывает биологические изменения, и устранить ее. Такой подход отлично работает, например, при переломе. Хирург зафиксировал кость – она срослась, боль ушла.

Но по мере того, как накапливались научные данные, ученые стали понимать, что это «двусторонняя дорога». Процессы, протекающие в теле, влияют на психические процессы, но и процессы в психике также могут влиять на физиологию. Например, в 1979 году Сюзанна Кобаса описала стиль личности, связанный с хорошим здоровьем и работоспособностью в условиях стресса, и назвала его «психологической устойчивостью», или жизнестойкостью. Она наблюдала за лидерами, которых стресс «подкосил», и тех, кто остался в строю. Некоторые предварительные данные говорят нам о том, что у людей с психологической устойчивостью в условиях стресса иммунный ответ был сбалансированным, поэтому они меньше болели.

Казалось бы, здесь уже можно остановиться, но нет! Взаимодействие тела и психики происходит в определенном контексте – социальной среде. Этим заумным термином мы называем все, что окружает нас – семья, общество, государство, системы медицинского страхования, культура. Оказалось, что многие телесные симптомы и психические переживания в большой степени подвержены влиянию окружающей среды. Например, если мы получаем много тепла и заботы, когда болеем, то какими бы выносливыми физически и психологически мы ни были, у нас есть риск чаще болеть, чтобы получить эмоциональное тепло. Это ни в коем случае не является нашим сознательным выбором, наш мозг самостоятельно оценивает издержки и выгоды – и принимает наиболее сбалансированное решение.

Будущее

В последние десятилетия появился новый подход, который получил название «вычислительная психиатрия» (computational psychiatry). Это междисциплинарная область на стыке нейронаук, психиатрии, психологии, информатики и математического моделирования[13]. В ней модели и методы этих наук используются для более эффективной помощи пациентам с психическими расстройствами. В этом подходе совсем недавно появились многообещающие теории, которые используют последние достижения в когнитивной науке и нейробиологии, чтобы объяснять самые загадочные проявления психосоматики. В нашей книге мы постараемся, опираясь на эти новые модели, объяснить, как возникают и развиваются самые распространенные психосоматические заболевания, а главное, что с ними делать. При этом мы постараемся не забывать про хорошо зарекомендовавшие себя «классические» модели и, где это уже возможно, попробуем объяснить, как они работают в свете новых теорий.

Мы сосредоточимся на следующих расстройствах:

√ расстройство соматического симптома (в прошлом – соматоформное расстройство);

√ тревога о здоровье (в прошлом – ипохондрия);

√ хроническая боль;

√ синдром раздраженного кишечника.

Глава 2. Что там под капотом? Механизмы развития психосоматического расстройства

Если нужно выразить суть этой книги одной фразой, то вот она: «Все очень непросто». Ни для чего не находится конкретной, определенной, ясной причины, вместо этого все немножечко влияет на все. Ученые вечно бубнят: «Мы думали так-то и то-то, а теперь поняли, что…» Подправишь одно, а оно тянет за собой десять других проблем – все согласно закону подлости. По любому крупному и важному вопросу 51 % исследований дает один результат, а 49 % – прямо противоположный. И так всегда…

Р. Сапольски, эпилог книги «Биология добра и зла»

Мы – люди – довольно искусны в решении проблем. За последние столетия нам удалось разработать эффективный универсальный способ решения проблем – научный метод. Применяя этот метод, мы внимательно изучаем реальность, разбираем ее на «кирпичики», строим модели и проверяем их в экспериментах. Если все проходит удачно, в итоге у нас получается предсказывать, что произойдет дальше, и при желании влиять на результат.

Во многих ситуациях ученые обнаруживают причину проблемы, понимают механизмы и предлагают способы повлиять на нее. Например, доктор Зиммельвейс задался вопросом:

«Почему в некоторых клиниках так много женщин погибает от родильной горячки?»

После размышлений и наблюдений он приходит к гипотезе, что все дело в заражении, и предлагает врачам мыть руки обеззараживающим раствором. Со скрипом его совету начинают следовать – и смертность среди рожениц снижается[14]. Триумф научного метода!

Решение проблем просто. Особенно хорошо нам удается решать проблемы, у которых есть ясная выраженная причина и понятная закономерность развития процесса. Такие проблемы условно можно назвать «простыми». Большинство бытовых проблем, связанных с неживой материей, – «простые». Мы точно знаем, каким законам они подчиняются, и можем пренебречь всякими мелочами для достижения своих целей. Например, чтобы выстрелить ядром из пушки, отправить космический корабль на орбиту или построить дом, используют законы физики, где взаимосвязи переменных определяются математическими законами, и мы всегда знаем, на что и с какой силой нужно повлиять, чтобы получить результат.

Решение проблем сложной системы. Но есть другой класс проблем, где на их возникновение влияет много факторов. Эти факторы действуют на разных уровнях, поддерживают и обусловливают друг друга, организуются в петли обратной связи и, в целом, образуют сложную динамичную сеть причин и условий, в которой невозможно выделить ключевое звено. Многие вызовы, с которыми имеет дело человечество, относятся к разряду таких «сложных проблем»: глобальное потепление, социальное неравенство, лишний вес… У таких проблем «все влияет на все» и невозможно выделить главную причину. Большинство проблем, связанных с живыми организмами, экосистемами, психологией, социальными и политическими процессами, – сложные.

Плохая новость – похоже, психосоматические расстройства относятся к «сложным проблемам». Исходя из современных представлений, психосоматические расстройства складываются под влиянием самых разных биологических, психологических и социальных факторов. На их возникновение и развитие влияют генетика, история отношений с родителями, опыт травм, темперамент, стиль мышления, действия родственников, слова врачей, нормы культуры, правила оказания медицинских услуг и еще много других факторов, складывающихся в каждом конкретном случае в уникальную «картину».

Давайте разберемся, из каких элементов складывается пазл конкретного психосоматического расстройства.

В одной из недавних работ исследователи опросили 186 специалистов из 16 европейских стран, работающих с психосоматическими расстройствами, и изучили материалы, которые они предлагают пациентам, для того чтобы понять, как специалисты объясняют проблему своим пациентам[15].

В своей работе они собрали 15 потенциальных объяснительных механизмов развития психосоматических заболеваний. Вот какой список у них получился:

1. Нарушения работы автономной нервной системы. В нашей нервной системе есть часть, которая отвечает за деятельность внутренних органов, желез и сосудов. Ее работа не зависит от сознания человека, поэтому она носит название «автономная нервная система». У этой системы есть две ветви: одна из них – симпатическая – активирует органы, а другая – парасимпатическая – тормозит. В норме две эти ветви действуют как пара хороших танцоров: работают согласованно и вовремя передают друг другу роль ведущего. Но если в организме что-то идет не так, баланс их взаимодействия нарушается. Многие психосоматические расстройства, которые проявляются в скачках давления, странных ощущениях, связанных с приливом или отливом крови, можно объяснить этим механизмом. Если старый врач советской школы когда-нибудь ставил вам диагноз «ВСД», скорее всего, он держал в голове подобное объяснение.

2. Сенситизация нервной системы. Когда мы думаем про нервную систему человека, то зачастую представляем раз и навсегда спроектированную сеть телефонных линий, где по «проводам» – нервам – бегут сигналы в центральный коммутатор – «мозг». Но на самом деле наша нервная система постоянно обучается, подстраивается под ситуацию, значимость сигналов постоянно меняется. Например, если мы живем рядом с железной дорогой, через какое-то время мы перестаем воспринимать шум поездов. Но может случиться и обратное: по разным причинам нервная система начинает слишком ярко воспринимать обычные сигналы. Скажем, когда мы тревожимся, то вздрагиваем от малейшего шума. Ученые называют такой процесс увеличения чувствительности нервной системы сенситизацией. Иногда говорят, что пороги чувствительности снижаются. То же самое может произойти и с восприятием сигналов от тела. Обычные фоновые сигналы изнутри организма начинают восприниматься как «громкие», а потому болезненные и опасные. Это может вести к развитию психосоматических расстройств.

3. Соматосенсорная амплификация. У нашего телесного восприятия есть необычное свойство: оно работает как увеличительное стекло. Если мы пристально и тревожно «прислушиваемся» к ощущениям в какой-то части тела, то их интенсивность начинает расти. Если делать это долго и регулярно, как это делают, например, люди, тревожащиеся о своем здоровье, то легко получить яркий и устойчивый телесный симптом, без каких-либо причин.

4. Модель сигнал-фильтр. Нервная система непрерывно пропускает через себя огромный поток сенсорной информации. Но большая часть этой информации – «телесный шум», не несущий важной информации. В норме нервная система отфильтровывает фоновый шум и оставляет только значимые сигналы. Но по разным причинам система фильтров перестает работать правильно, фоновые сигналы проникают в сознание, где интерпретируются как симптомы телесного разлада.

5. Нарушения интероцепции. Иногда объяснения 2–4 объединяются в более общую модель: психосоматическое расстройство – это результат нарушения восприятия внутренних телесных ощущений. Фактически ничего опасного с организмом не происходит, но, когда внимание пациента направлено на тело, он обнаруживает там много ощущений, свидетельствующих о телесных проблемах.

6. Поведенческие нарушения под влиянием искаженного восприятия болезни. В нашем теле всегда что-то происходит. Время от времени в норме нас бросает в пот, сердце начинает стучать, а в животе урчит, и это часть нормальной жизни организма. По разным причинам мы можем начать тревожиться из-за обычного симптома и своими действиями закреплять и поддерживать его. Например, беспокоясь о непонятном ощущении в руке, можно начать оберегать ее или, наоборот, проверять повышенными нагрузками, накладывать мази, выполнять специальные упражнения или делать массаж… Неудивительно, что необычные воздействия будут усиливать необычные ощущения. Вокруг телесного симптома постепенно развивается целый набор ритуалов. Например, беречь в дождливую погоду и разминать по утрам.

7. Необъяснимость. Иногда специалист может честно сказать пациенту: «Мы не знаем точно причины, почему у вас возник этот телесный симптом. Но по результатам обследований достаточно уверены, что это безопасно». Не очень вдохновляющее объяснение, но что поделать – медицина не всеведуща!

8. Телесное проявление травмы. Иногда с нами случаются неприятные события, далеко выходящие за границы привычного опыта. Обычно такие события сопровождаются очень сильными эмоциональными переживаниями, которые меняют представления человека о себе и о мире. Специалисты называют это «травмой». Тело играет важную роль в переживании травмы. Недаром самая знаменитая книга о травме последних лет называется «Тело помнит все». Когда мы испытываем сильные длительные переживания, телесные ощущения, эмоции, физиологические реакции и мысли связываются в тесный клубок, который может остаться с нами на долгие годы. Если у вас был травматический опыт и его не удалось «переработать», это может вызвать психосоматическое расстройство.

9. Невыраженность эмоций. Некоторые специалисты считают, что переживание не обязательно должно быть травматичным, чтобы «отпечататься» в теле. Даже длительное напряжение от эмоций, которые не находят внешнего выражения, может привести к тому, что разовьется психосоматическое расстройство.

10. Предсказывающее кодирование. Это наша любимая теория! Вкратце ее суть: мозг не складывает сигналы от тела в картину происходящего; вместо этого он строит прогнозы и замечает только моменты, когда предсказания отклоняются от поступающих сигналов. В какой-то момент мозг начинает прогнозировать, что у человека проблема со здоровьем, а сигналы о том, что все в порядке, игнорирует. Этой теории мы посвятим всю третью главу.

11. Ятрогения. Порой механизмом, вызывающим и поддерживающим психосоматическое расстройство, может быть взаимодействие с врачом. Хотя мы часто ругаемся на медиков, они остаются для нас авторитетными фигурами. Обычно мы обращаемся к ним в растерянности и тревоге за свое будущее, а они выступают экспертами, дают надежду и успокоение. Иногда неосознаваемая динамика отношений с врачом может принести вред пациенту. Желая самого лучшего, врач может своими словами и действиями привлечь внимание к тому или иному телесному симптому, невольно подкрепить избыточные медицинские манипуляции, неосторожными словами породить сильное беспокойство о здоровье.

12. Межличностные проблемы, роль в семейной системе. Этот объяснительный механизм ставит во главу угла роль ближайшего окружения. На первый взгляд болезнь – это «личное дело» каждого. Лежу себе, болею, никого не трогаю! Но в реальности болезнь очень быстро изменяет поведение и отношения людей вокруг нас. Иногда, суетясь вокруг заболевшего ребенка, родители забывают о своих раздорах и в семье на некоторое время воцаряется долгожданный мир. В традиционных обществах, где сильно чувство долга, болезнь – законный способ избежать нежелательных дел и не встречаться с нелюбимым родственником. А головная боль как причина не заниматься сексом с надоевшим партнером, давно вошла в анекдоты. Если у телесного симптома будет много социальных выгод, мозг постарается изо всех сил, чтобы такой симптом возник.

13. Нарушения работы эндокринной системы.

14. Нарушения работы иммунной системы.

15. Дисбактериоз ЖКТ. Эти объяснения носят ярко выраженный биологический характер. Обычно пациенты такое любят. Для многих людей объяснение телесных симптомов нарушениями в работе психики звучит слишком сложно и непривычно. Кроме того, действительно появляется все больше данных, что нарушения в работе этих систем связаны с психосоматическими расстройствами.

Из этих элементов, в зависимости от образования пациента, его предпочтений, особенностей состояния, разные специалисты составляют различные объяснения для разных клиентов с психосоматическими расстройствами. Что именно они выберут, по их отчетам, зависит от того, во что клиент уже верит (47 %), от того, каков главный симптом (69 %), и от уровня образования пациента (65 %).

В целом все эти 15 механизмов можно свести к пяти более общим объяснениям:

1. Заболевание – результат воздействия стресса. Стрессовая реакция по своей природе воздействует на все системы и органы в теле. Некоторые звенья в организме более уязвимые из-за генетических особенностей, прошлых болезней или травм. Работа этих звеньев нарушается – это и есть психосоматическое заболевание.

2. Заболевание – результат повышенной чувствительности системы угрозы. Из-за повышенной тревожности, стресса и обстоятельств жизни нервная система воспринимает «рядовые» сигналы тела как угрожающие.

3. Заболевание – результат сбоя в обработке сигналов нервной системой. Нервная система по разным причинам, получая сигнал от участка тела, искажает его и превращает в яркий телесный симптом. Яркий пример – фантомная боль в отсутствующей конечности. Психосоматическое расстройство – это схожий «фантомный» симптом при отсутствии телесной причины.

4. Заболевание – результат проявления в теле переживаний, травм, эмоциональных напряжений, неискусного обращения с телом.

5. Заболевание – неизбежное обстоятельство жизни в данный момент, его природа неясна, что с ним делать с помощью медицинских манипуляций непонятно. (Но понятно с точки зрения психотерапии!)

Эти модели позволяют объяснить и предсказать, что происходит в организме, столкнувшемся с психосоматическим расстройством. Из них же вытекают то, на что нужно повлиять, чтобы достичь выздоровления. Мы в своей работе отдаем предпочтение теории предсказывающего кодирования. Кажется, она может претендовать на статус метатеории, теории над всеми теориями. Если вернуться к метафоре слепых, ощупывающих слона, из названия первой главы, то каждый человек, трогая какую-то часть слона, абсолютно точен в ее описании (правильно описана нога, хобот и хвост), это наши теории из списка выше, а предсказывающее кодирование как бы описывает слона в целом, давая объяснение, почему все теории верны. Это зрячий, который видит слона целиком, но издалека – и не может потрогать. Теория предсказывающего кодирования описывает и то, как нарушение происходит на уровне тела, и как на уровне мышления, и как на уровне эмоций, и то, как наше поведение поддерживает расстройство, и даже то, почему работают существующие протоколы лечения. Но при этом, когда теории настолько всеобъемлющи, их трудно проверить в экспериментах. Поэтому в нашей метафоре подчеркивается, что зрячий не может коснуться нашего слона. Мы будем обращаться к этой теории в различных частях данной главы и всей книги, потому что находим ее интересной и удобной для понимания полной картины.

Разные специалисты используют разные инструменты для достижения изменений. Врачи будут воздействовать на тело с помощью лекарств и медицинских процедур, а психотерапевты будут пытаться воздействовать на психику человека, пытаясь понять, как все эти процессы отражаются в ней и можно ли на них повлиять психологическими средствами. Давайте посмотрим, как специалисты ментального здоровья пытаются помогать клиентам с психосоматикой.

Не все психотерапевты одинаковые, в психотерапии существуют разные школы или подходы. Специалисты из разных подходов смотрят на психосоматику по-разному. Любой человек, прежде чем решать какую-то проблему, предполагает, что ее вызывает. Именно на это и воздействуют, чтобы ее решить. В психотерапии мы называем это мишенями. И у нас, специалистов ментального здоровья из разных школ, разные мишени в психике человека для воздействия. В нашей книге мы будем опираться на модели, которые предлагают в когнитивно-поведенческой психотерапии (КПТ).

В психотерапии существует множество подходов, и каждый претендует на истинность и высокую эффективность. Почему мы отдаем предпочтение именно семейству методов КПТ? Мы выбираем эти подходы, поскольку в них в большей мере воплощается научное мировоззрение. Во-первых, это проявляется на уровне сообщества терапевтов – существующие модели постоянно подвергаются критике, совершенствуются и проверяются в исследованиях. Во-вторых, это проявляется на уровне работы с конкретным клиентом. Клиент и терапевт в идеале выступают как дружная команда исследователей. Они совместно выдвигают гипотезу о том, «как устроено» расстройство клиента, какие звенья можно подвергнуть воздействию, вместе планируют эксперименты и оценивают их результаты. Если гипотеза не сработала, они честно признают это и начинают с чистого листа. Это лучшая из известных нам стратегий для того, чтобы что-то эффективно менять в этом мире.

Если вы обратитесь к когнитивно-поведенческому психотерапевту с психосоматической проблемой, то он, скорее всего, предложит вам примерно следующую гипотезу:

«То, что с вами происходит (приступ хронической боли, ломота при фибромиалгии, резкий позыв в туалет при СРК – синдроме раздраженного кишечника, непонятный симптом, не имеющий медицинского объяснения и т. д.), само по себе не является проблемой. Проблема возникает из-за того, что мы думаем о происходящем, какую историю рассказываем себе в связи с возникшим симптомом. Похоже, что те мысли, которые возникают в вашей голове, вызывают много чувств (тревоги, гнева, отчаяния). Эти эмоции сильно влияют на то, как вы переживаете симптом. Для того чтобы не было так тревожно, вы совершаете некоторые действия (ложитесь в постель, отказываетесь отходить от туалета, срочно записываетесь к врачу, меряете давление или температуру). Эти действия слегка помогают в моменте, снижая тревогу, но понемногу обедняют жизнь и заставляют ее вращаться вокруг контроля симптома. Что, если я предложу вам попробовать научиться думать, действовать и переживать эмоции по-другому? Так, чтобы это не снижало качество вашей жизни».

Если у терапевта под рукой будет доска и маркер, или хотя бы салфетка и карандаш, то он нарисует что-то вроде такой схемы.

По мере работы с терапевтом каждый квадратик схемы будет заполняться вашими собственными мыслями, эмоциональными реакциями, ощущениями и действиями. Кроме того, терапевт может добавить в схему факторы, которые делают вас уязвимыми к психосоматическим расстройствам (например, тревожный по поводу здоровья родитель), краткосрочные и долгосрочные последствия ваших действий, правила, по которым вы живете и т. д. Получится схема, которая описывает именно вас. Почему это важно?

Для многих видов психосоматических расстройств у нас уже есть готовые схемы. Они опираются на общие знания о том, как работает психика, проверены в исследованиях и принесли пользу большому числу пациентов. Когда ваш терапевт задает вопросы, он держит в голове одну из таких схем и пытается «приложить» ее к рассказу. Если хроническая боль, тревога о здоровье, синдром раздраженного кишечника – ваша единственная проблема, такой подход отлично работает. Но если одновременно вы испытываете депрессию и хроническую тревогу, от которой спасаетесь алкоголем, при этом с вами жестоко обращались в детстве и от этого у вас в голове неумолкающий критик, который затихает, когда по пятницам вы выкуриваете косячок, простые модели перестают работать. К сожалению, большинство из нас скорее принадлежат к «сложной» части спектра. У многих одновременно присутствуют симптомы различных психических проблем. Тогда терапевту приходится создавать уникальную модель для конкретного человека. Но делает он это не из головы, а опираясь на хорошо изученные механизмы.

В психотерапии научились раскладывать любую проблему, с которой сталкивается человек на несколько взаимосвязанных элементов или уровней. Можно выделить следующие уровни любой проблемы:

√ Физиологический / биологический. Как меняется работа моего тела?

√ Процессы, связанные с вниманием. Куда направляется внимание? Что с ним происходит? Как меняются его характеристики?

√ Когнитивный. Как мы думаем о проблеме? Как оцениваем происходящее? Каким когнитивным искажениям подвергаемся? Какие фантазии и воспоминания приходят нам в голову?

√ Аффективный. Какие эмоции, чувства переживаем? Какое настроение преобладает?

√ Мотивационный. Что хочется сделать? Какие потребности выходят на первый план? На что толкают импульсы?

√ Идентичность. Кто я? Какие роли играю?

√ Поведение. Что делаю? Что говорю?

√ Окружающая среда.

√ Межличностные взаимодействия. Что говорят и делают другие люди?

√ Социальные системы. Как влияет на меня семья? Как влияет на меня система здравоохранения?

Культурные нормы. Как в культуре принято реагировать на такую проблему? Какие нормы и стандарты поведения для таких ситуаций существуют в сообществе?

Попробуем пройтись по этим уровням и понаблюдать, какой вклад каждый из них оказывает на психосоматическое расстройство.

Биологические механизмы развития психосоматических расстройств

Если вы спросите врача: «В чем причина моих проблем с психосоматикой?», в большинстве случаев в ответ вы услышите многозначительное: «А что вы хотите, стресс…» И действительно, стресс влияет на развитие многих заболеваний.

Стресс – это реакция организма на нарушения равновесия между внутренними параметрами и внешней средой. В ответ на изменение обстановки организм готовится к действиям, чтобы восстановить это равновесие. Часто эти изменения описываются как реакция «бей – беги – замри». Весь организм готовится к активным действиям, и это проявляется в большом числе физиологических изменений. Какие-то биологические функции на время подавляются (пищеварение, размножение), а какие-то усиливаются (снижение чувствительности к боли, частота сердцебиения). Некоторые из этих изменений довольно быстро возвращаются в норму, когда ситуация разрешается, а некоторые оставляют организм «настороже» на более длительный период времени[16].

Организм не может оставаться в блаженном равновесии все время. Для того чтобы достигать своих целей, часто приходится выходить из «зоны комфорта». Когда мы рискуем сделать то, что хотим, например, пройти собеседование при приеме на работу или выступить с речью перед коллегами и получить повышение – это «хороший стресс» (или эустресс). «Нормальный стресс» означает, что происходит что-то плохое, например, нас уволили, мы опоздали на самолет или близкий человек заболел, но при этом у нас достаточно ресурсов и поддержки, чтобы справиться. Такие физиологические всплески называют острым стрессом. Острый стресс неприятен, но помогает решать проблемы – и наши тела довольно неплохо справляются с ним.

Но иногда стресса может быть слишком много – и наших ресурсов справляться с ним оказывается недостаточно. Такой стресс называют «разрушительным», «токсичным» или дистрессом. Когда наш организм остается в измененном состоянии в течение слишком долгого времени, такой стресс называют хроническим.

Некоторые из таких физиологических изменений могут влиять на возникновение и развитие функциональных расстройств. Функциональные расстройства – это когда в организме все в порядке, но он работает необычным образом. Например, синдром раздраженного кишечника – это функциональное расстройство: у человека внутри кишки все нормально, но при этом он страдает от диареи или запора. Его кишечник функционирует необычно.

Чаще всего биологические изменения в результате стресса влияют на какие-то уязвимые части или процессы в организме. Как говорят, «где тонко, там и рвется». Эти уязвимости возникают в результате травм (поврежденный когда-то сустав может начать ныть), генетических особенностей (слабый кишечник быстрее всех органов начнет страдать), влияния факторов среды (сидячий образ жизни делает наши спины более уязвимыми к боли). В те места, где есть уязвимости, хронический стресс ударяет сильнее всего – и может развиться заболевание.

Стоит отметить важный момент. Для животного в дикой природе стресс – проблема биологическая. Заяц видит волка или слышит непонятный звук – и убегает. Несколько минут интенсивного бега – и проблема решена, можно расслабиться в безопасности и поесть. Современный человек – иное дело. Мы не можем убежать от налогов, новостей, косого взгляда коллеги и крайне редко пугаемся несущегося автомобиля или грабителя в подворотне. То есть важно не то, как быстро мы бегаем, а то, как мы относимся к окружающему социальному миру. То, как мы думаем, на что обращаем внимание, как обходимся со своими эмоциями, влияет на то, как долго и какой силы мы будем испытывать стресс. Психотерапия может повлиять на эти факторы. Если оценки угрозы искажены, мышление предвзято, а угрозы воспринимаются преувеличенно, психотерапия может скорректировать эти процессы и сделать так, чтобы вы испытывали меньше хронического стресса.

Важный момент: стресс может влиять и на наше восприятие. В состоянии стресса мы по-иному воспринимаем телесные ощущения, управляем эмоциями и вниманием, мыслим, используем память и принимаем решения. Все это влияет на восприятие и интерпретацию телесных сигналов и может привести к психосоматическому расстройству.

Есть еще один аспект стресса, имеющий значение для развития психосоматических расстройств. Часто люди расценивают симптомы стресса, возникшего в результате психологического напряжения, как симптомы заболевания. В одной из недавних работ[17], посвященных социальным факторам, которые влияют на обращение к врачам, авторы прямо пишут: «Кажется, существует универсальная тенденция переживать и сообщать о психологическом стрессе в форме физических симптомов и обращаться за медицинской помощью. В большинстве культур эти жалобы и синдромы, как правило, связаны с учащением посещений врача, ненужными медицинскими обследованиями и выполнением манипуляций, которые могут привести к осложнениям». Гораздо легче и более культурно-одобряемо пожаловаться на боль в сердце, отравление или мигрень, чем признать, что ты тревожишься, расстроен неудачей или боишься что-то делать. Мы можем глубоко погрузиться в такую медицинскую историю, начать фокусировать внимание на симптоме, искать информацию о нем, обращаться к врачам. Как мы увидим дальше – это питательная среда для развития психосоматического заболевания.

Механизмы психосоматических расстройств, связанные с вниманием

Начнем с небольшого эксперимента. Выберите любую часть тела, по поводу которой прямо сейчас вы уверены, что с ней все в порядке (например, мизинец). Затем направьте туда внимание и в течение одной-двух минут начните прислушиваться к любым ощущениям, которые там возникают. Почувствуйте, как палец касается подушечкой поверхности, как ощущается ноготь, как ощущается соседство с другими пальцами. С большой долей вероятности к концу эксперимента ощущения станут более интенсивными.

Этот эффект повышения чувствительности был известен в медицине и физиологии под разными именами (сенситизация, сенсибилизация, аугментация). Сейчас для его описания чаще всего используют термин – соматосенсорная амплификация.

Соматосенсорная амплификация (СА) – это склонность воспринимать телесные ощущения как интенсивные, разрушительные и опасные. В теории СА состоит из трех компонентов: 1) сверхбдительность к телесным ощущениям, 2) склонность концентрировать внимание на слабых или редких ощущениях и 3) привычка оценивать неоднозначные или непонятные соматические ощущения как ненормальные и патологические и эмоционально реагировать на них.

Изначально исследователи предполагали, что при СА мозг действительно получает больше сенсорных сигналов или изменяются пороги чувствительности, но на данный момент большинство экспериментов указывают на то, что главную роль играют механизмы когнитивной оценки (то, что мы думаем – «эти ощущения опасны») и эмоциональной реакции (то, что мы чувствуем – страх, тревога)[18]. То есть СА возникает из-за того, как мы оцениваем симптом или ощущение в теле. Если считаем его опасным, то ощущения в этом месте усиливаются.

Исследования показывают, что у людей с высоким уровнем соматосенсорной амплификации (они мерили ее с помощью теста) сильнее боль при фибромиалгии, ревматоидном артрите, хронической боли, чаще и сильней мигрени, сильнее нарушения при болях в спине. Даже в лабораторных условиях, когда у людей вызывают болевые ощущения (обычно погружая руку в ледяную воду), те, кто набирают больше баллов по шкале СА, описывают боль как более интенсивную. Кроме боли, соматосенсорная амплификация усиливает воспринимаемую выраженность симптомов при функциональной диспепсии, астме и простудных заболеваниях верхних дыхательных путей. СА часто сопутствует депрессии, тревожным расстройствам, считается основным механизмом ипохондрии и вносит свой вклад в другие психосоматические расстройства.

Когнитивные механизмы

Еще в античном мире философы сделали важнейшее открытие – мир и то, что мы о нем думаем, сильно отличаются друг от друга, и реагируем мы не на события в мире, а на свою интерпретацию. «В смятение людей приводят не вещи, а представления о вещах», – писал Эпиктет. И здесь кроется один из важных механизмов развития психосоматических расстройств.

Представьте, что вы в поту, ваше сердце стучит так, что вы чувствуете его пульсацию в каждом уголке тела, от повышенного давления гудит в ушах, сложно сосредоточиться и разбегаются мысли, в груди не хватает воздуха, а в глазах немного темнеет. Какую эмоцию вызовет такой комплекс ощущений? Как это ни удивительно, но эти ощущения могут вызывать самые разные эмоции. Если эти ощущения вы испытываете на беговой дорожке, вернувшись к тренировкам после долгого перерыва, то вы можете испытывать раздражение («Черт! В какой плохой форме я сейчас нахожусь!») или стыд («Боже, сейчас все вокруг увидят, какой я слабак»). Если эти ощущения вы испытываете в сауне, то можете даже обрадоваться («Ох! Как прекрасно я попарился!»). Если вы подумаете, что происходит что-то опасное, то можете испытать ужас («Сейчас случится инфаркт, кажется, я умираю!»). Ваши эмоции и реакции зависят от того, какое объяснение вы даете происходящему, какую историю рассказываете себе в данный момент.

Эта идея лежит в основе когнитивной терапии. Схематически ее можно изобразить так:

То, как мы интерпретируем происходящее, определяет наши эмоциональные реакции. Процесс интерпретации может быть медленным и осознанным, но чаще всего это быстрый, автоматический и плохо осознаваемый процесс, и поэтому он в большой степени подвержен искажениям – например, когнитивным ошибкам.

Когнитивные ошибки – в психотерапии это повторяющиеся неточные умозаключения, позволяющие экономить время и энергию. Они представляют собой определенный «эвристический» вывод, то есть такой вывод, в котором мы в своих рассуждениях пропускаем звенья рассуждений. Сейчас станет понятней.

Некоторые виды когнитивных ошибок особенно часто встречаются у пациентов с психосоматическими расстройствами. Давайте рассмотрим их на простом примере человека с головной болью:

√ Катастрофизация и преувеличение негативных последствий. Нет времени разбираться в деталях, взвешивать аргументы за и против, мы привычно делаем вывод, что произойдет самое страшное.

«У меня болит голова, это точно опухоль мозга».

√ Преуменьшение позитивных последствий. Это обратная сторона предыдущей ошибки мышления, мы обесцениваем любые положительные моменты в любой ситуации и не можем увидеть ситуацию в целом.

«После приема таблетки голова болит меньше, но этого недостаточно, я могу взяться за дело только, если голова перестанет болеть совсем».

Чтобы запомнить эти два вида искажений, можно держать в голове образ бинокля: в зависимости от того, какой стороной бинокль поднести к глазам, мы будем видеть все предметы либо больше, чем они есть на самом деле, либо меньше. Однако нам будет проще жить, если мы будем видеть реальность во всей ее полноте. К сожалению, это требует от нас осознанных усилий.

√ Предсказание будущего. Мы порождаем негативные прогнозы на будущее, бесконечно пытаемся угадать, как все произойдет.

«Это будет длиться весь день, я не смогу работать, буду пялиться в экран – и голова разболится еще сильнее…»

√ Концентрация на негативе. Вы выбираете один аспект ситуации, сосредотачиваетесь на нем и переносите его свойства на всю ситуацию.

«Да, я сегодня завершил проект, получил премию, но ужасно болела голова, поэтому это был отвратительный день, да и вся неделя такая же…»

√ Сверхобобщения.

«У меня постоянно болит голова».

√ Черно-белое мышление. Восприятие событий по принципу «все или ничего» может быть или «прекрасно», или «ужасно», компромиссы здесь невозможны; если есть физический дискомфорт, значит, я болен и «разваливаюсь».

«Если голова болит, это никудышный день, можно вообще не вставать с кровати».

√ Долженствование. Жесткое ожидание «правильного» хода событий.

«У меня не должна болеть голова, мне ведь всего 30 лет, я занимаюсь спортом, соблюдаю диету…»

√ Некорректные сравнения.

«А вот Илон Маск никогда не жалуется на головную боль».

√ Фокус на прошлых достижениях (сожаление).

«Когда мне было 20 лет, у меня никогда не болела голова, а теперь я просто развалина…»

√ Эмоциональное мышление. Вывод, который опирается на эмоцию, а не на факты.

«Эта боль в голове ужасно пугает, значит, это точно что-то серьезное».

Важную роль в развитии психосоматических проблем могут играть глубинные убеждения и правила.

Глубинные убеждения формируются в детстве и представляют собой очень трудно искореняемые идеи о себе, мире и других людях. Часто у людей с психосоматикой формируется глубинное убеждение о своей уязвимости, а о мире как об опасном. «Я – беспомощен и не способен справиться со сложностями жизни». Глубинные убеждения – это наши первые выводы, наш мозг делает их на очень небольшом количестве данных. Однако причина того, почему они из самого детства сопровождают нас всю жизнь, заключается в том, что мы обращаем внимание и усваиваем ту информацию, которая им соответствует, и не замечаем ту информацию, которая не соответствует. Правила же помогают нам справляться с дискомфортом, который вызывают глубинные убеждения. Например, мы можем придерживаться нереалистичных представлений о том, что такое хорошее здоровье: «Если я испытываю телесный дискомфорт, то это опасно». Данное правило позволяет уберечь свой «хрупкий» организм от неприятностей.

Часто клиентам с психосоматическими проблемами присущ особый паттерн мышления, который в психотерапии называется беспокойство. Это навязчивые размышления о здоровье, симптоме, его влиянии, истории возникновения и развития проблемы. На первый взгляд может показаться, что это осмысленное занятие. Оно похоже на анализ проблемы, планирование или рефлексию – и создается впечатление, что оно готовит нас к столкновению со сложностями. Но если присмотреться, можно заметить, что беспокойство не ведет к конкретным действиям, принятию решений или извлечению уроков. На самом деле, беспокойные размышления могут защищать от неприятных эмоций – мы уделяем внимание важным вопросам (пусть и не решая проблему), и от этого нам легче переносить неопределенность ситуации. Это своего рода отвлечение: если остановить беспокойные мысли, то придется столкнуться с чистой эмоцией и сопровождающим ее дискомфортом.

Механизмы психосоматики, связанные с научением

Один из важных механизмов развития психосоматических расстройств – научение. Поведенческая наука (бихевиоризм) выделяет два основных механизма научения:

√ Респондентное научение

√ Оперантное научение

Респондентное научение легче всего понять, если вспомнить знаменитые опыты академика И. П. Павлова над собаками. Собакам давали еду – и у них выделялась слюна. Все логично: биологический стимул, еда, вызывает рефлекторный ответ – выделение слюны и желудочного сока. Затем одновременно с едой зажигали лампочку или звонили колокольчиком. И вот спустя некоторое число повторений, достаточно зажечь свет или позвонить в колокольчик, как железы начинают выделять секрет, даже когда еды нет и в помине. Мы сформировали условный рефлекс: выделение слюны в ответ на изначально нейтральный (в биологическом смысле) стимул.

Схематически это можно изобразить так:

Какое влияние такой тип научения может оказывать на человека, демонстрирует довольно жестокий эксперимент, который поставил в начала XX века американский бихевиорист Дж. Уотсон. В те времена не существовало этических комитетов, поэтому, недолго думая, он взял годовалого малыша по имени Альберт и выработал у него страх перед крысами. Он показывал зверька, а ассистент одновременно бил по железной пластине, производя резкие пугающие звуки за спиной у Альберта. Сначала мальчик с интересом тянулся к животному, но после пары повторений при виде крысы малыш стал заходиться плачем. Образовалась устойчивая связь между безобидным грызуном и эмоцией страха.

Схематически это будет выглядеть вот так:

То же самое может произойти и с нами. Под действием каких-то реальных причин мы можем испытать боль, сильный страх, рвоту, головокружение или любые другие физиологические реакции. Но если при этом присутствовал какой-то нейтральный стимул (например, одежда, особое место, действие), этот стимул может в дальнейшем запускать физиологическую реакцию по принципу условного рефлекса. Допустим, что у вас случился непростой разговор с руководством, и от попытки сдержать гнев под контролем, ваше горло сильно сдавило, да так, что стало трудно дышать. В этот день вы надели водолазку. С тех пор, когда вы носите водолазки, вы ощущаете сдавленность в горле.

У этого вида научения есть пренеприятная черта: зачастую со временем все больше похожих нейтральных стимулов запускают первоначальную реакцию. Этот процесс называется генерализацией. Например, маленький Альберт через некоторое время начал бояться всего белого и пушистого, включая бороду Санта-Клауса. А если впервые вы испытали нехватку воздуха в плотно сидящей водолазке, то не исключено, что в будущем вы будете испытывать ощущения, связанные с удушьем, когда вашей шеи коснется накидка в парикмахерской, галстук или даже украшение.

К счастью, так же как формируются негативные ассоциации с нейтральным стимулом, можно сознательно формировать позитивные. Это сделала с другим ребенком – маленьким Питером – ученица Уотсона М. К. Джонс. Питер был здоровым ребенком, за исключением одной мелочи. Он до слез боялся кроликов. В начале лечения Мэри Джонс поместила кролика в пяти метрах от мальчика и предложила ребенку конфету. Шаг за шагом, конфета за конфетой исследовательница приближала кролика – и, наконец, Питер смог взять его в руки. Теперь кролик ассоциировался больше с удовольствием от любимых конфет, а старая связь ослабла. Этот принцип лежит в основе техники экспозиции, о которой мы поговорим в следующих главах.

Другой тип научения – оперантное обусловливание. Несмотря на заумное название, это хорошо знакомый нам механизм. Если мы точно знаем, что, сделав некое действие, получим что-то приятное или избежим чего-то неприятного, то наверняка постараемся это действие поскорее совершить и будем чаще совершать в будущем. Например, приятное возбуждение после выпитой чашки кофе стимулирует нас снова и снова готовить этот напиток, а знание того, что после выпитой таблетки исчезнет головная боль, побуждает нас принимать этот препарат. Такие последствия, которые повышают вероятность совершения какого-то действия в будущем, в поведенческой науке называют подкреплением. Существует два вида подкрепления: 1) получить что-то приятное, чего еще нет (позитивное подкрепление); 2) избавиться от чего-то неприятного (негативное подкрепление). Но некоторые последствия могут снижать вероятность определенного поведения в будущем, их называют наказания. (Хм! Неожиданно, да?) Как и подкреплений, их существует два вида: позитивное наказание (схлопотать что-то неприятное, чего не было до того) и негативное наказание (лишиться чего-то приятного).

В русской традиции, когда речь заходит о подкреплениях и наказаниях, часто говорят о «кнуте и прянике». Если объединить народную мудрость и поведенческую науку, у нас получатся целых четыре способа формировать поведение:

Эти четыре силы управляют заметной частью нашего поведения. Важную роль они играют и в формировании психосоматических расстройств. Например, ребенок жалуется на то, что болит голова – и получает от мамы заботу (позитивное подкрепление) и разрешение не ходить на пугающий экзамен в школе (негативное подкрепление). Его мозг запоминает этот короткий путь – жаловаться на нездоровье для того, чтобы получить заботу и избежать «опасных» ситуаций. Мозг может начать отыскивать малейшие признаки боли, преувеличивать или даже порождать «фантомную» головную боль, чтобы честному человеку не пришлось обманывать маму.

С точки зрения этого механизма, для того чтобы справиться с психосоматическим расстройством, нам придется выявить и устранить механизмы, подкрепляющие нежелательное поведение – то есть избавиться от позитивных последствий и научиться оставаться с неприятными стимулами.

Еще одна форма научения – социальное моделирование. Все мы учимся, взаимодействуя со своим окружением. Дети подражают родителям, младшие присматриваются к старшим, ученики перенимают навыки у учителей, партнеры учатся друг у друга, а последователи имитируют поведение своих кумиров. Этот механизм может играть большое значение в развитии психосоматических расстройств. Тревожный родитель может водить своего ребенка к врачу по самому незначительному поводу, просто чтобы самому меньше беспокоиться. Когда такой ребенок вырастает, он может перенять эту модель поведения: такой способ реагирования на телесный дискомфорт кажется ему понятным и привычным.

Люди – социальные существа, и поэтому социальное одобрение – важный способ позитивного подкрепления. Мы все подкрепляем и наказываем поведение других людей, когда взаимодействуем друг с другом. Обычно мы не очень внимательны к этому процессу, но часто этот механизм оказывает сильное влияние на развитие психосоматического расстройства.

Социальные факторы могут влиять на поведение людей разными способами. Во-первых, мы можем получать от других людей информацию о здоровье и о том, как необходимо реагировать на разные телесные проявления. Например, друг может красочно рассказать о симптомах болезни Крона и подтолкнуть нас к тому, чтобы начать прислушиваться к ощущениям в животе. Во-вторых, мы можем начать подражать другому человеку, просто глядя на него. Если сосед, страдающий от хронической боли, весь день сидит у подъезда, мы, страдая от того же заболевания, можем последовать его примеру. В-третьих, в игру может вступить следующий механизм – эмоциональное заражение. Мама, паникующая при недомогании ребенка, передает ему свою тревогу и ощущение надвигающейся катастрофы при столкновении с любой болезнью. Еще один механизм – наблюдение за последствиями того или иного поведения у других людей. Например, если родители окружают болеющего старшего брата дополнительными заботой и вниманием, младшая сестра может решить, что это неплохой способ добиться тех же бонусов.

Когда врач делает что-либо, что ухудшает состояние пациента – это называет ятрогенией (от греч. iatros – врач и genesis – происхождение). Обычно этот термин используют, когда врач своим неосторожным высказыванием или действием вызывает какое-либо патологическое состояние (телесное или психическое). Например, узкий медицинский специалист, не особо привыкший в своей практике к психосоматическим пациентам, сталкивается со случаем непонятных жалоб. В этой ситуации врач может настойчиво продолжать искать соматическую причину для сложных жалоб пациента, назначать дополнительные исследования, проверять все более экзотические диагнозы. Это его работа! Но для этого конкретного пациента такие действия будут только ухудшать течение его реального заболевания – психосоматического расстройства. Дело в том, что лишние медицинские исследования, как мы увидим чуть ниже, для пациента становятся способом снижать свою тревогу (отрицательное подкрепление, помните?). Так психосоматический пациент может стать зависим от медицины.

Некоторые психологи и врачи для описания неявных подкрепляющих факторов используют термин вторичные выгоды. Это все те «благоприятные» последствия, которые поддерживают поведение и идентичность больного человека. Например, возможность избежать сложных ситуаций (искать работу) и столкновения с неприятными переживаниями (выступать публично), получение большей заботы и внимания, отказ от требований со стороны партнера (спор мгновенно прекращается, когда начинает болеть голова) или особый статус «больного» («Он хрупкий, его нельзя перегружать») и т. д. Нам не очень близок термин «вторичные выгоды». В нем звучит оттенок обвинения по отношению к психосоматическому больному: «Ты болеешь, потому что тебе это выгодно». Отсюда один шаг до обвинения в симуляции (что часто бывает в семьях, где есть психосоматические болезни). В реальности люди могут не понимать законы, которые управляют их поведением, но мозг бессознательно прекрасно находит самые эффективные способы сохранить комфорт, даже ценой долгосрочных потерь.

История научения человека, особенно ранний детский опыт, сильно влияют на вероятность столкнуться с психосоматическими проблемами. Так, во многих исследованиях обнаружена связь между насилием (сексуальным или физическим) в детском возрасте и шансами получить психосоматическое расстройство во взрослом возрасте. Например, женщины, пострадавшие от насилия в детском возрасте, в три раза чаще страдают от хронической тазовой боли, фибромиалгии или СРК[19]. Научение здесь состоит в том, что мозг запоминает, что мир опасен, а я слабая / уязвимая.

Поведенческие механизмы психосоматики

Теперь, когда мы разобрались с тем, как происходит научение, можно обсудить два важных вида поведения, которые являются частью психосоматических расстройств. Речь идет об охранительном и избегающем поведении.

В когнитивно-поведенческой психотерапии охранительное поведение – это такие действия, которые мы совершаем, чтобы предотвратить пугающие последствия, связанные с соматическим симптомом. Охранительное поведение нас охраняет. Эти действия могут быть как внешними (например, носить с собой таблетки), так и внутренними (вытеснять пугающие мысли, прислушиваться к сердцебиению). Если мы страдаем от СРК, нас может пугать, что приступ диареи застанет нас вдали от туалета. И тогда перед выходом мы изучаем карту доступных туалетов на нашем маршруте. Если мы боимся рака кожи, то обнаружив что-то подозрительное, записываемся к врачу для консультации. Эти действия кажутся разумной предусмотрительностью, но в какой-то момент могут выйти за рамки нормы. Что, если мы уже не можем выйти из дома, не составив список доступных общественных туалетов? Что, если мы начинаем обращаться к дерматологу каждый месяц, по поводу малейших сомнений?

Хотя может казаться, что эти действия связаны с решением проблемы и заботой о своем благополучии, на деле их основная функция – снизить уровень тревоги, возникшей из-за соматического симптома. Рассмотрим такой пример: мы видим необычную родинку, в голову приходит мысль: «Это может быть рак» – и за этим немедленно возникает чувство тревоги. Если ничего не делать, мысль о раке будет крутиться в голове, а тревога будет нарастать. Но из этого круговорота есть выход! Когда мы записываемся к врачу, тревога снижается, а как только доктор говорит, что все в порядке, от тревоги не остается и следа. Иногда после такого эпизода мы со смесью самоиронии и стыда вспоминаем о своих действиях, но всего через пару дней цикл снова повторяется. Почему это поведение столь устойчиво? С точки зрения теории научения, охранительное поведение поддерживается негативным подкреплением. Когда мы совершаем охранительное действие, в эту секунду тревога становится меньше. Мозг запоминает эту легкую возможность избежать тревоги и снова и снова будет подталкивать нас к ней во все более разнообразных ситуациях.

Есть несколько причин, почему охранительное поведение – это проблема.

Во-первых, охранительное поведение может быть непродуктивным даже с точки зрения заботы о здоровье. Стремление избавиться от тревоги может вести к избыточному приему медикаментов, многие медицинские процедуры далеко не безобидны – и избыточное обращение к ним может подорвать здоровье. Снижение физической активности, для того чтобы не появлялись пугающие симптомы, может повышать риск развития серьезных заболеваний.

Во-вторых, часто охранительное поведение в целом ухудшает качество жизни за счет сокращения свободы перемещения, свободы действовать так, как хочется, и также отнимает много ресурсов, как материальных, так и физических, и временных.

Но самое главное: охранительное поведение поддерживает само психосоматическое расстройство и априорную модель, связанную с этим расстройством. Смотрите: охранительное поведение – это защитное поведение, мы действуем определенным образом не для достижения своих целей, а для того, чтобы избежать каких-то нежелательных последствий. И тут в нашем мозгу устанавливается простая причинно-следственная связь: если я защищаюсь, значит, я в опасности. Всему, что опасно, всегда отдается максимальный приоритет. И тут запускаются все те механизмы, которые мы описали выше, которые могут вызывать симптом.

Вместо того, чтобы принять свою эмоциональную реакцию на симптом, мы снова и снова пытаемся контролировать его. А это закрепляет привычный паттерн поведения и мешает мозгу научиться действовать другими, более эффективными, способами.

Охранительное поведение – это способ почувствовать себя лучше в моменте, но, совершив действие, вы обрекаете себя на то, что в перспективе вам придется совершать его всё чаще и по всё менее значимым поводам. В долгосрочной перспективе мы чувствуем себя слабыми, неэффективными, можем стыдиться этого и грустить. Наша готовность активно участвовать в жизни снижается.

Схематически весь цикл можно изобразить так:

В какой-то момент психосоматическое расстройство может начать влиять на принятие более значимых решений. Например, идти или не идти на вечеринку (ведь там может случиться приступ СРК, и я буду выглядеть странно в глазах окружающих), ехать или не ехать в отпуск (ведь у меня могут появиться какие-то симптомы, а я буду далеко от хороших врачей) или менять или не менять работу (вдруг из-за непредсказуемого течения болезни мне не хватит сил хорошо себя проявить на новом месте). Мы можем начать принимать решения так, чтобы заранее максимально облегчить себе дискомфорт. Это естественное желание может привести к тому, что основным лейтмотивом жизни становится сохранение контроля над симптомами и их последствиями. Жизнь начинает вертеться вокруг болезни и способов снизить дискомфорт. Мы отказываемся от важных целей и ценностей, чтобы не столкнуться с симптомами – и это избегающее поведение.

Стремление избежать дискомфорт – естественное побуждение любого живого существа. Почему избегающее поведение – это проблема? Во-первых, если ступить на этот скользкий путь, пространство возможных активностей начинает стремительно сужаться. Сначала мы отказываемся от новой работы и новых отношений, затем от сложных проектов, новых ситуаций, ведь все они содержат элемент вызова и точно могут спровоцировать усиление симптома. Шаг за шагом качество жизни снижается, жизнь становится «серой» – и это почва для усиления любых психических расстройств.

Во-вторых, избегающее поведение усиливает и закрепляет механизмы психосоматического расстройства. Мозг как бы получает урок: «Видимо, этот дискомфорт в животе очень важен, если ради него мы отказываемся от отпуска. Надо быть повнимательнее к нему и в следующий раз начать сигнализировать пораньше!»

Еще одна разновидность действий, которая иногда встречается в арсенале людей, страдающих от психосоматических расстройств, – это поиск разубеждения. Это одна из форм охранительного поведения. В какой-то момент у нас может возникнуть сомнение. Например: «Не является ли боль в животе симптомом рака?» или «Может ли моя хроническая боль со временем ухудшаться?» Мы хотим иметь точное понимание того, что с нами происходит, и стопроцентную уверенность в правильности поставленного диагноза и прогноза. К сожалению, почти все выводы врачей носят вероятностный характер, и всегда остается небольшой шанс, что диагноз поставлен ошибочно, что в этот раз боль в груди – это инфаркт, а не паническая атака, а опухоль появилась ровно в тот момент, когда вы вышли от онколога с заключением, что все в порядке. Некоторым людям тяжело переносить тревогу, связанную с сомнениями и неопределенностью. Они совершают разные действия, чтобы снизить эту тревогу. Например, ищут дополнительную информацию о симптомах в Сети, получают второе… третье… десятое мнение специалиста, обсуждают свои проблемы с близкими – в надежде, что те успокоят их. В том, как работает поиск разубеждения, мы видим уже знакомый нам цикл. Возникает тревога, связанная с неопределенностью. Мы совершаем действия, которые снижают эту тревогу в моменте. Но, несмотря на все усилия, эти действия не могут дать надолго чувство уверенности и контроля, и нам приходится их повторять. Когда мы снова и снова пытаемся убедиться в том, что наши худшие опасения напрасны, и устраняем малейшую неопределенность, то тратим силы, время и ресурсы, которые могли бы направить на более ценные занятия.

Эмоциональные механизмы психосоматических расстройств

Эмоции – неотъемлемая и чрезвычайно значимая часть человеческой жизни. Они играют важную роль в том, как мы воспринимаем мир, управляем вниманием, мыслим, принимаем решения, они направляют нашу мотивацию и организуют целенаправленное поведение. Современные исследователи понимают под эмоцией сложное переживание, у которого есть некоторый уровень возбуждения и характеристика, которую они называют валентностью (простыми словами, это ее «приятность» или «неприятность»). Мы переживаем эмоции через тело, однако думаем про них как про нечто психическое. Эмоции отражают важные аспекты реальности и толкают нас на действия. На то, как мы воспринимаем эмоции, влияет наше воспитание и культура. Мы можем регулировать наши эмоции с помощью других психических процессов (например, переводя внимание, расслабляясь или думая о чем-то) и окружающих людей[20]. В последние годы появилось много исследований, подтверждающих, что люди с хроническими психосоматическими заболеваниями плохо справляются со своими эмоциями[21]. Ядром психосоматических расстройств по праву можно считать именно наличие трудностей в эмоциональной регуляции.

Когда мы сталкиваемся с очередной жизненной сложностью, в ответ у нас возникает какая-то эмоция. Сила и вид эмоции зависят от многих факторов: от нашей биологии, личной истории, оценки ситуации и др. В некоторых обстоятельствах мы понимаем, что нам нужно что-то сделать с эмоцией, чтобы достичь значимых целей. Рассмотрим такой пример – боль в спине вызывает сильную тревогу, а нам нужно прочитать ребенку на ночь сказку. У нас есть два вида возможных действий: 1) сосредоточиться на проблеме и решить ее (избавиться от боли в спине) и 2) сосредоточиться на эмоции и что-то сделать с ней (выпить бокал вина или помедитировать, чтобы тревога ушла). Мы можем пытаться решать внешние проблемы, хотя настоящий источник неприятностей – эмоциональная реакция (как например, у человека с тревогой о здоровье: вместо того чтобы справляться со своей тревогой, возникшей из-за появления нового симптома, человек пытается избавиться от симптома).

Для того чтобы справиться с эмоциями, мы можем делать что-то во внешнем мире (поведенческие стратегии – отвлечься, пробежаться, выпить алкоголь) или совершать какие-то усилия внутри психики (перенаправить внимание, порефлексировать, осознать и описать словами происходящее). Разные исследователи выделяют с десяток конкретных стратегий эмоциональной регуляции.

Хороший способ собрать их в понятную картину предложил американский исследователь Гросс. Он разбил весь процесс эмоциональной реакции на четыре этапа:

1) попасть в ситуацию;

2) обратить внимание на проблему;

3) оценить происходящее;

4) пережить эмоции.

На каждом этапе мы можем что-то сделать, чтобы справиться с эмоцией. На этапе столкновения с ситуацией мы можем предпринять усилия, чтобы в нее не попадать. Если мы делаем это часто и во вред себе – это называется избеганием (об этом мы говорили в разделе о поведенческих механизмах психосоматических расстройств). Например, чтобы не столкнуться с пугающими физическими ощущениями в области сердца, мы можем перестать заниматься спортом или больше не ходить по лестнице. Или чтобы не волноваться о результатах анализов, отказаться их сдавать. Если мы уже попали в ситуацию, можно попытаться изменить ее. Например, если мы тревожимся о рисках заражения в общественном транспорте, можно надеть маску и перчатки или пересесть подальше от подозрительно кашляющего попутчика. Или чтобы не столкнуться с пугающими ощущениями при занятиях спортом, можно снизить нагрузку.

Когда мы находимся внутри ситуации, мы можем попробовать отвлечь внимание от неприятного объекта (например, слушать музыку, вместо того чтобы концентрироваться на пугающем ощущении) или попытаться вовлечься в какую-то интересную и захватывающую деятельность (решать головоломку или заняться важным рабочим проектом). На этом этапе мы можем не суметь отвлечься, когда это полезно. Внимание снова и снова возвращается к пугающему симптому, тревога только растет. Другая проблема – мы можем отвлекаться на что-то снижающее эмоцию в моменте, но ухудшающее качество жизни. Например, можно отвлечься на бесконечное и бесплодное обдумывание причин и следствий происходящего или переключиться на попытки предвидеть все возможные негативные последствия проблемы (беспокойство).

На стадии оценки мы можем как переформулировать происходящее, чтобы снизить эмоцию, так и, наоборот, скатиться в одну из когнитивных ошибок или неэффективных стилей мышления, о которых мы говорили выше.

Когда эмоция уже развернулась, у нас всё равно остаются инструменты для влияния. Можно попытаться изменить физиологический компонент эмоции (принять успокоительное или бокал вина, пробежаться или глубоко подышать) или обратиться за поддержкой к близким. Можно выплеснуть эмоцию на безопасный объект (ударить кулаком по столу) или попытаться подавить ее, сделав вид, что ничего не происходит.

Проблемы с эмоциональной регуляцией могут быть связаны с тем, что:

1) мы не используем эффективные способы справиться с эмоциями, потому что не знаем, что делать, или у нас не получается их применить;

2) мы слишком часто прибегаем к способам саморегуляции, которые портят нашу жизнь (почти любой способ, даже самый хороший, когда применяется негибко, может усугублять проблему);

3) применяем неэффективные способы саморегуляции.

Другие исследователи пытаются разобраться, что происходит, когда эмоции выходят из-под контроля. Такие моменты называются эпизодами эмоциональной дисрегуляции. Эмоциональная дисрегуляция – неспособность гибко реагировать на возникающие эмоции и управлять ими. Если говорить о том, что такое эмоциональная регуляция, то она включает четыре процесса: 1) осознавание эмоций; 2) принятие эмоций; 3) умение управлять поведением в моменты эмоциональных всплесков (контроль импульсов) и 4) наличие навыков управления эмоциями[22]. Эмоциональная дисрегуляция может возникнуть из-за ошибок на любом из этих этапов.

Первая проблема – неспособность осознать, какую эмоцию ты испытываешь в данный момент. Возможно, вы наблюдали такую картину: в напряженной ситуации кто-нибудь срывающимся голосом кричит: «Я – спокоен!» И он не врет. Он действительно не замечает, какую эмоцию переживает в данный момент.

Другая сложность – неспособность с принятием отнестись к эмоциям. В результате воспитания и жизненных уроков мы разрабатываем внутри определенный набор правил и ожиданий о своей эмоциональной жизни. Какие эмоции «хорошие», а какие «плохие». В каких ситуациях можно выразить гнев, а где необходимо любой ценой прятать страх. Мы можем считать, что «сильные эмоции опасны» или «в нашей семье не плачут» и т. п. У некоторых людей «эмоциональные кодексы» настолько строгие, что редкая эмоция может пройти без надзора. К счастью, эмоции плохо поддаются контролю, иначе, игнорируя их, мы не дожили бы до этого дня. Однако многим эмоции кажутся невыносимыми, и психике приходится идти на ухищрения, для того чтобы мы не сталкивались с дискомфортом.

Одна из эмоций, которую часто сложно принять человеку с психосоматическим расстройством, – это тревога, возникающая из-за неопределенности. Есть крохотная вероятность, что боль в груди – это проблемы с сердцем, а не соматическая реакция на стресс. Нельзя на сто процентов исключить, что прямо сейчас где-то в организме не растет злокачественная опухоль. Люди с психосоматическими проблемами часто страдают от того, что не могут знать наверняка природу своего симптома. В теории это называется низкой толерантностью к неопределенности. Для того чтобы разубедить себя и хоть чуть-чуть снизить тревогу, они совершают много ненужных действий – посещают врачей и народных целителей, подвергают себя медицинским процедурам и альтернативным методам лечения, ищут информацию в Интернете и пьют лекарства… И все это – лишь бы не сталкиваться с пугающей неопределенностью.

Следующая сложность с эмоциональной регуляцией – невозможность удержаться от импульсивных действий. Например, в результате сильной тревоги человек может принять лекарство, даже понимая, что этого делать не стоит, или записаться к врачу за пятым мнением, или, в конце концов, напиться и забыться.

И наконец, эмоции могут мешать рационально оценивать происходящее и эффективно справляться с ситуацией. Человек может научиться, как действовать разумно в проблемной ситуации, но из-за сильных эмоций всё равно поступит импульсивно. Например, пациент привык в ситуации, когда его психосоматический симптом обострился, принимать какое-то лекарство, которое приносит облегчение. Он может много раз обсуждать эти эпизоды со своим психотерапевтом и в спокойном состоянии понимать, что это вредное действие, ухудшающее его состояние. Но при очередном приступе он испытывает такую сильную тревогу или раздражение, что желание избавиться от симптома перевешивает любые рациональные аргументы.

Одна из основных проблем для людей с психосоматикой возникает на первом этапе процесса управления эмоциями. Еще в 1960-х годах исследователи заметили, что многим психосоматическим пациентам сложно понять и выразить словами свои эмоции. Они назвали этот феномен «алекситимия». По-гречески «а» означает отрицание, «лекси» – «слово», «тимос» – «чувство», примерно: «нет слов для чувств». Считается, что неспособность осознать и обозвать свои эмоции тесно связана с механизмом соматизации. Это значит, что люди, страдающие от алекситимии, вместо того, чтобы описать эмоцию, описывают свои телесные ощущения. «У меня болит живот» вместо «Я тревожусь». «У меня сдавило горло» вместо «Я злюсь». У таких людей фокус внимания поэтому не на проблеме, которая вызвала эмоцию, а на телесном симптоме, что, конечно, направляет внимание не туда, куда нужно, ведь проблема не решается, эмоция продолжает возникать, и ее телесное проявление вместе с ней. Исследователи пока не могут дать ответ на вопрос, почему у некоторых людей развивается алекситимия. Возможно, это генетически обусловленное свойство нервной системы. А может быть, это психика в детстве так справлялась со слишком сильными, непереносимыми для ребенка эмоциями. И очень часто это просто следствие того, что родители не научили ребенка понимать свои эмоции, потому что сами их плохо понимают и всячески избегают. Если вам в детстве говорили: хватит плакать, что ты ржешь, как ненормальная, выйди и зайди в дверь нормально, то, скорее всего, во взрослом возрасте вам будет трудно понимать свои эмоции.

Еще один механизм, которому часто уделяют место в книгах по психосоматической медицине, – подавление эмоций. Мы уже немного говорили о нем выше: это стратегия регуляции, которую можно использовать на том этапе, когда эмоция уже появилась. Речь может идти, например, о подавлении внешних проявлений эмоций – это то, в чем сильны покерные игроки: внутри всё бушует, но внешне не дрогнет ни один мускул. В одном исследовании испытуемым показывали неприятные, пугающие картинки. Часть из них просили сдержать любые внешние проявления эмоций, а часть могла свободно демонстрировать страх и отвращение. Уровень стресса оценивался в обеих группах по количеству гормонов в крови участников эксперимента. У испытуемых, которые подавляли свои эмоции, был более высокий уровень гормонов стресса в крови[23].

Почти все книги по психотерапии негативно относятся к подавлению эмоций и видят в нем причину доброй половины психологических проблем. Если вы поговорите с любым практикующим психотерапевтом, то он вам уверенно подтвердит, что слишком часто подавлять эмоции – не очень хорошая стратегия для сохранения психического здоровья, и, если потребуется, пришлет кучу ссылок на исследования.

Некоторые исследования обнаружили связь между подавлением эмоций и соматическими заболеваниями. Так, в одной из работ участники, сообщавшие, что очень редко подавляют эмоции, имели в пять раз меньший риск заболеть деменцией, чем участники, указавшие, что подавляют эмоции очень часто. Также есть данные, что чем чаще люди прибегают к подавлению эмоций, тем более выражены у них симптомы депрессии и тем менее они удовлетворены своими отношениями с близкими и друзьями[24]. В экспериментах испытуемые, подавлявшие эмоции, имели более высокое артериальное давление, а собеседники оценивали их как менее привлекательных, по сравнению с участниками, которые были эмоционально открытыми. И действительно, для нас плоское выражение лица является сигналом угрозы, большинство людей интерпретируют нейтральное лицо как высокомерное и осуждающее.

Почему подавление эмоций может быть проблемой с точки зрения современных представлений об устройстве психики? Точного ответа мы пока не знаем. Возможно, внешнее выражение эмоций снижает уровень гормонов стресса, а когда эмоция подавляется, человек дольше остается в состоянии стресса и это негативно влияет на его физическое и психическое здоровье. С точки зрения когнитивной науки, подавление эмоций требует дополнительного самонаблюдения. Ведь нужно замечать свои эмоции, оценивать их и подавлять выражение. Все это требует когнитивных ресурсов, которые «забираются» у других задач. Мы становимся невнимательными, принимаем больше неоптимальных решений – и всё это в итоге ухудшает качество жизни. Некоторые теории подчеркивают важность эмоций как формы социальной сигнализации. Отказываясь посылать членам своего племени сигналы того, что происходит у нас внутри, мы теряем возможность получить поддержку. Кроме того, взамен мы можем столкнуться с настороженным отношением и недоверием: ведь, если мы не можем предсказать, что происходит в голове соседа, от такого соседа бессознательно хочется держаться подальше.

Следующую главу мы полностью посвятим теории предсказывающего кодирования и попробуем объяснить ее, показывая, как работают все вышеописанные механизмы при формировании психосоматики. Запаситесь терпением: теория непростая, но мы очень любим ее и не можем не поделиться с вами.

Глава 3. Предсказывающее кодирование

«Трудно что-либо предвидеть, а уж особенно – будущее».

Слова приписывают физику Нильсу Бору

Если вы когда-нибудь изучали философию, то наверняка слышали метафору пещеры, изложенную Платоном в трактате «Государство». Он описывает ее примерно так: представьте, что какие-то люди всю свою жизнь обитают в пещере. С детства они закованы так, что не могут сдвинуться с места или повернуть голову, и видят они только то, что у них прямо перед глазами. Они обращены спиной к свету, а между ними и источником света ходят другие люди и носят разные предметы. Всю свою жизнь закованные видят лишь тени, отбрасываемые этими предметами на стену, и их считают своей единственной реальностью. На протяжении веков эта история была выражением вопроса: что, если мир, создаваемый нашими органами чувств, всего лишь жалкое отражение «настоящего» мира? В наше время ту же идею, но более ярко выражает фильм «Матрица». В нем весь наш субъективный мир оказывается имитацией, создаваемой суперкомпьютером через нейроинтерфейсы… Пугающая мысль! Но похожие идеи высказывают в последнее десятилетие ведущие нейрофизиологи и когнитивные ученые. Эти теории получили обобщенное название – теориями «байесовского мозга», «предсказывающего кодирования» и «активного вывода». С их помощью удается отлично объяснить работу восприятия, эмоции и поведение людей. И все больше ученых считают, что эти теории наилучшим образом объясняют сбои в работе нашей психики, в частности психосоматические расстройства. В нашей книге мы будем опираться на эти новейшие идеи. Попробуем разобраться, в чем их суть.

Мы интуитивно полагаем, что наш мозг является чем-то вроде приемника сигналов из объективного внешнего мира, наподобие умной камеры. Информация от зрения, слуха, обоняния, осязания, вкуса, а также от температурных и интероцептивных (чувствительные окончания внутри нашего тела, внутренние «глаза») рецепторов попадает в мозг, где она каким-то образом суммируется и создает картину реальности. Нервная система, включающая в себя органы чувств и мозг, работает как высококачественная видеокамера, формируя точный слепок внешнего мира. Затем поступившая информации обрабатывается с помощью мыслительной деятельности, ей придается эмоциональная оценка, которая подталкивает организм к действию.

И тут к нам подходит тот самый парень, который любит поспорить и спрашивает:

«А что ты скажешь по поводу фантомной боли, когда болит несуществующая нога? А почему в исследованиях дети из бедных семей воспринимают монеты более крупными, чем есть на самом деле?»

Представление о мозге как о воспринимающей машине было основой в науках о мозге и поведении, в биологии и психологии на всем протяжении XX века. В биологии, например, она проявлялась в виде учения о рефлексах – реакциях организма в ответ на сигналы внешней среды. Так на работу нервной системы смотрели нобелевские лауреаты И. П. Павлов и Ч. С. Шеррингтон. Последний даже написал книгу «Интегративная функция нервной системы», где обрисовал мозг как место, где собирается в единую картину информация из разных источников. В когнитивной науке существует множество моделей, описывающих процесс фильтрации информации на разных уровнях ее прохождения от «сенсора» (например, глаза) до «исполнительного механизма» (например, мышцы руки).

Но в последние годы начало развиваться семейство теорий, которые почти в буквальном смысле переворачивают все с ног на голову. Согласно этим подходам мозг сначала создает идею (предсказание) о том, что происходит в окружающей среде и внутри организма, что он должен увидеть или почувствовать, а затем сверяет свои гипотезы с реальностью. Информация от органов чувств, которая поступает в мозг, может быть согласована или отличаться от прогноза. Если информация отличается от ожидаемой, мозг может скорректировать свою модель (а может, и нет, и далее мы обсудим, в каких ситуациях это происходит). Такой способ работы мозга опирается на статистический подход, описанный английским священником и математиком Томасом Байесом (1702–1761). Поэтому иногда его называют теорией «байесовского мозга». Далее мы постараемся просто изложить его теорию. Обойтись без статистики Байеса мы не сможем, потому что в ней кроется загадка возникновения и поддержания психосоматических симптомов.

Как мы и говорили раньше, сложные вещи проще познавать через метафоры. Представьте, что вы сидите на втором этаже своего дома и слышите непонятный шум на первом этаже. В голову приходят несколько вариантов:

1) разыгрался проказник кот;

2) забралась в дом крыса;

3) вломились грабители.

Вы лишь пару раз видели крыс в районе вашего дома, нападение грабителей крайне редкое событие, а кот любит побегать вечерами – поэтому вы отдаете предпочтение гипотезе о том, что источник шума – кот. Но вы скользите взглядом по комнате и неожиданно обнаруживаете, что кот мирно спит на кровати. Появилась новая информация – и вероятности других объяснений драматически изменяются! Теперь наиболее правдоподобное объяснение – шумит обнаглевшая крыса. Вы направляетесь к лестнице на первый этаж и замечаете что-то необычное в окне: напротив дома припаркована незнакомая машина, и от нее к порогу по снегу тянется цепочка следов. Крыса забыта! Вариант с грабителями получает максимальную (но не стопроцентную) вероятность. Затаив дыхание, вы выглядываете из-за угла, в поиске новых данных для принятия решения, и тут вы видите кого-то… Фух! Это друзья решили устроить вам сюрприз и приехали, не предупредив.

Этот незатейливый пример наглядно демонстрирует все основные элементы того, как работает «байесовский мозг». Изначально ваш мозг предсказывает, что в доме будет тихо, и вы спокойно занимаетесь своими делами. Но раздается громкий шум. Прогноз был, что шума быть не должно, а значит, возникла «ошибка прогнозирования», которая не согласуется с существующей моделью и заставляет мозг генерировать гипотезы (прогнозы) о причинах неожиданного события. Эти гипотезы обычно побуждают к действиям, направленным на сбор подтверждающих доказательств, например, выглянуть во двор, поискать взглядом кота. Кроме того, на склонность верить тому или иному объяснению влияют предварительные знания – то, с чем вы имели дело раньше. Например, если вас когда-нибудь грабили, вы придадите больше веса гипотезе о преступниках, а если в предыдущие дни кот часто шумел, вы скорее примите в качестве основного предположение о коте как источнике шума.

Удивительно, но подобный процесс происходит за доли секунды в самых обычных ситуациях. Например, вы разговариваете на улице с приятелем, и он неожиданно указывает рукой куда-то вбок. Пока вы поворачиваете голову, мозг стремительно начинает строить предположение, что должно появиться в поле зрения. Мозг знает, что там будут синее небо вверху, изогнутые ветки деревьев, прямые линии забора, зеленая трава внизу… Стоп! Зелень травы и прямота линий нарушены черным пятном. Ошибка! Сигнал об ошибке передается от глаз вверх к все более сложным структурам мозга, которые генерируют альтернативные предсказания. Это мусорный пакет? Тогда должны быть блики на складках, а их нет. Ошибка! Это дыра в земле? Но она изменяет свою форму прямо сейчас, а дыры так не делают! Возможно, это животное, которое шевелится? Тогда вы должны увидеть голову и хвост. Точно, есть голова и хвост! Это кот? Да, это кот – видны его острые ушки и усы на мордочке[25]. Этот сложный процесс занимает миллисекунды и недоступен нашему сознанию. Мы замечаем работу этого механизма лишь в редкие моменты, например, сталкиваясь с галлюцинациями, иллюзиями, парейдолиями[26] и… психосоматическими симптомами.

Каких только зрительных иллюзий нет в Интернете. Возьмем, например, разновидность иллюзии Понцо. На рисунке черные толстые отрезки одинаковой длины. При желании вы можете их измерить линейкой. Но сходящиеся горизонтальные линии напоминают о перспективе и глубине. Так мы привыкли видеть трехмерный мир вокруг нас, достраивая третье измерение из двумерной картинки на сетчатке. Этот опыт заставляет наш мозг предсказывать наличие перспективы – и за счет этого кажется, что правый отрезок явственно длиннее.

В области звукового восприятия предсказания также играют ключевую роль. В одном эксперименте участникам предложили услышать знакомую им популярную мелодию, «встроенную» в поток шумов. В действительности им проигрывали «белый шум» – случайный набор звуков. Тем не менее 32 % участников действительно услышали в шуме звуки знакомой мелодии[27]. Мозг ожидал ее появления – и в итоге услышал. Но нам не нужны хитроумные эксперименты, чтобы на своем опыте убедиться в силе предсказаний. Все мы, слушая радио с сильными помехами, легко разбираем слова знакомой песни. Но если песня незнакомая и нам сложно предсказать следующее слово, опираясь на привычные языковые закономерности (например, в текстах рэп-исполнителей нет привычных закономерностей слов), то малейшие помехи лишают нас способности понять текст.

Кинестетические иллюзии – гораздо менее изученная область. Кинестезия – это мышечное чувство, осознание положения частей тела или тела в целом в пространстве. Из книги в книгу кочует рассказ об иллюзии резиновой руки. В этом эксперименте перед человеком в поле его зрения кладут макет руки из резины, а реальная рука прячется под стол. Затем, например кисточкой, синхронно прикасаются к настоящей руке под столом и к резиновой руке на виду у испытуемого. После нескольких серий такой стимуляции происходит чудо: резиновая рука начинает казаться своей![28] Сигналы от зрения и осязания кардинально меняют прогнозируемую мозгом картину тела. Удивительно, но подобную иллюзию можно создать и у мышей[29]. И снова, чтобы отыскать пример силы предсказывающего кодирования в области осязания, нам не нужно посещать научную лабораторию. Многие из нас наверняка сталкивались с кинестетическими иллюзиями в повседневной жизни. Например, в последние годы появился новый феномен – «фантомных вибраций». Если мы часто пользуемся виброзвонком телефона, то наш мозг начинает чаще использовать этот опыт при построении текущей картины. Так, в одном из исследований 89 % студентов в выборке испытывали фантомные вибрации. В среднем они испытывали их примерно раз в две недели. Чем сильнее человек обычно расстраивался из-за отсутствия сообщений, тем чаще его мозг создавал эту иллюзию[30].

Обычно рассказ о теории предсказывающего кодирования начинают с отсылки к работам ее главного идеолога – Карла Фристона. Этот британский нейрофизиолог и теоретик предложил фундаментальный закон, описывающий поведение любых живых систем – «принцип свободной энергии»[31].

Согласно этому принципу, все биологические системы борются с энтропией с помощью уменьшения расхождений между предсказаниями и сенсорными данными. Проще говоря, никто не любит сюрпризов и старается точно рассчитать, что произойдет в следующий момент. И снова отличная метафора для понимания сложного. У вас есть дом, который вы отапливаете зимой. В самом простом варианте вы включите радиатор – и выключите, когда согреетесь. Но это неудобно, потому что вы будете вынуждены много времени мерзнуть. Разброс (энтропия) температур будет огромный. Тогда вы ставите датчик температур, и котел активируется тут же, как температура снизится на один градус. Разброс температур стал меньше. Но мы пойдем дальше, подключив искусственный интеллект к нашему котлу. На основании огромной базы данных изменений температур в природе, он может предвидеть, когда потеплеет, а когда похолодает и на сколько. Теперь ваш котел поддерживает комфортную температуру без отклонений. Энтропия снижена.

Чем меньше расхождение между прогнозом и реальностью, тем легче системе избегать неожиданностей, проще сохранять постоянство своего внутреннего состояния (та же температура внутри тела – 36,6°) и в конечном счете выживать. Фристон (и вместе с ним все больше ученых) настаивают, что принцип минимизации свободной энергии применим к любым живым системам – от клетки до целого организма.

Для того чтобы быть готовым к тому, что произойдет, мозг постоянно строит модель происходящего. Построение такой модели – это очень затратный процесс с точки зрения затрат топлива. Например, у человека масса мозга составляет около 2 % от массы тела, но он расходует 20 % всей поступающей в организм энергии[32]. Поэтому, конечно, мозг экономит на всем, чем можно, не пытаясь выстроить полную модель мира. Он моделирует только ту часть мира, которая важна для поддержания физиологических потребностей своего тела. Для того чтобы такая модель работала, она должна включать в себя как информацию о закономерностях окружающего мира, так и сведения о том, что происходит с телом прямо сейчас – внутренние ощущения (или интероцепцию). Именно модель превращает фотоны, прилетающие на сетчатку, в визуальные образы, летучие молекулы, взаимодействующие с рецепторами носа, – в аромат духов, а изменение давления воздуха – в музыку. Как голографический проектор создает 3D-иллюзию виртуального мира, так наш мозг создает «контролируемую галлюцинацию». Эта «галлюцинация» отражает самые важные для выживания аспекты окружающего мира. В человеческой модели нет места запахам хищников, но они важны для грызунов, нет места оттенкам лепестков цветка, но они важны для насекомых, или нет места для сочности травы, но она важна для жвачных животных. Зато в нашей модели представлены свет, температура, присутствие еды и целостность тела.

Чтобы уменьшать разницу между предсказанием и данными из окружающей среды, организм использует две стратегии. Во-первых, можно адаптировать предсказания к потокам информации из окружения. На практике это значит обновлять или корректировать «модель мира», чтобы ошибок предсказания становилось меньше. Такую стратегию мы описали в примере с проказником-котом. Во-вторых, можно отыскивать в мире такие ситуации, которые сохраняют и подтверждают предсказания. Для этой стратегии приведем пример задачи на поиск. Допустим, вы собираетесь выйти из дома и ищете ключ от машины. Мозг загружает образ ключа (его модель), и вы бродите по квартире до тех пор, пока реальность не совпадает с прогнозом. О, да вот же он! Мы постоянно используем обе эти стратегии – и это позволяет нам довольно неплохо выживать в этом мире.

Идея использовать модель предсказаний пришла к нам из работ специалистов по коммуникациям. Это они выяснили, что гораздо экономичнее при передаче информации использовать прогнозы. Еще в 1948 году Клод Шеннон, математик и криптограф, работавший в Bell Laboratories обнаружил, что английский текст можно эффективно сжать, используя предсказуемые сочетания слов и букв. Если за определенной буквой почти всегда следует другая, то машина будет всегда думать, что за одной буквой идет та самая вторая буква. Важно лишь определенным образом пометить исключения. Такой способ гораздо эффективнее, поскольку требует меньше сигналов для передачи, чем нужно для кодирования каждой буквы. Теперь этот принцип присутствует повсюду. Лучший пример – передача видео. Нет нужды передавать по каналу связи два незначительно отличающихся видеокадра, мы можем передать первый и отличия во втором. Автоматической охранной видеосистеме нет нужды постоянно сканировать поле обзора: как только последующий кадр перестал быть похожим на предыдущий – возникла ошибка предсказания – включается алгоритм анализа и реагирования. Такая технология значительно экономит ресурсы.

Нечто подобное происходит и в нашем мозге. При всей своей мощи он не способен в режиме реального времени формировать внутреннюю модель во всем многообразии. Гораздо проще и эффективнее создать модель, сравнивать ее с поступающей информацией. Если прогноз и поступающая информация отличаются, то на этот сигнал стоит обратить внимание. Если прогноз и поступающая информация соответствуют друг другу, мозг не тратит свои ресурсы. Представьте себе, что вы играете в бадминтон. Если бы наш мозг был умной камерой и просто воспринимал реальность по кадрам, вы, скорее всего, не успели бы отбить воланчик. Вы наверняка ощущали это приятное чувство, что ваше тело почему-то знает, куда и как двигаться без вашего осознания. Так работают предсказания. Применением этого принципа к работе человеческого мозга являются теории, в названиях которых присутствуют слова

«предсказывающее кодирование», «предсказывающая обработка», «активный вывод» или «байесовский мозг».

Как же мозг прогнозирует реальность?

Попробуем разобраться и для этого рассмотрим пару примеров. Предположим, мы подбросили монету, и она упала либо орлом, либо решкой вверх. Есть всего два варианта развития событий с вероятностью 50 % каждый. Но если мы оцениваем какой-то параметр, который может принимать много разных значений, например, рост человека, то мы получим множество цифр, группирующихся вокруг наиболее вероятного. Если мы будем измерять рост всех мужчин на улице в России, то наиболее вероятно наша рулетка покажет значения от 176–178 см, чуть реже будут встречаться мужчины на 2 см ниже или выше среднего, еще реже те, что ниже / выше среднего на 4 см и т. д. Если нарисовать наши измерения в виде графика, то мы получим изогнутую кривую, как на рисунке, где на вершине самый часто встречающийся вариант.

Усложним пример. Допустим, мы видим вдалеке кружку с водой на столе и пытаемся предсказать, какова температура жидкости. Если у нас нет никакой другой информации, то возможны следующие варианты: кружка комнатной температуры (скорее всего), вода горячая, если кто-то недавно залил кипяток, или же вода холодная, если стакан достали из холодильника. В виде графика эту ситуацию можно изобразить так:

Кривая вероятностей довольно пологая, она говорит нам о том, что примерно с равной вероятностью вода может быть какой угодно температуры. Математики бы выразились так: вид кружки на столе – довольно неточный сигнал для определения температуры. Но предположим: мы подошли чуть ближе и увидели, что над кружкой поднимается пар. Эта новая информация позволяет нам уточнить прогноз. Скорее всего, вода в кружке горячая. Появилось больше определенности – и часть гипотез про холодную воду становятся менее вероятными. На графике эта ситуация выглядит так:

Мы не исключаем всякие экзотические гипотезы, например, что в кружке очень холодный жидкий азот и пар идет от него. Но, опираясь на свой опыт, считаем, что их вероятность крайне мала. Крутые склоны графика говорят нам о том, что для какого-то из предположений вероятность высока, а для других резко снижается.

Степень разброса вероятностей (или степень определенности) – очень важная вещь для работы байесовского мозга. Мозг будет придавать значение только тем сигналам, в которых есть достаточно определенности.

Можно привести такую аналогию. Предположим: мы тщательно настроили прицел нашего ружья и уверены, что теперь оно попадет в цель. Мы закрепляем ружье в станке, тщательно нацеливаем его на центр мишени и делаем десять выстрелов. Мы можем получить четыре разные картины:

1) Мы попали в центр мишени – и разброс следов пуль очень небольшой. Наши ожидания и результат совпадают. Похоже, наша гипотеза верна: мы хорошо настроили прицельный механизм. Отличная работа.

2) Во втором варианте разброс попаданий заметно больше: довольно большая часть попадает в цель, но что-то оказывается довольно далеко от цели. Да, возможно, у нас кривые руки, но, может быть, на стрельбище сильный ветер или станок неустойчивый. Из этих данных ничего нельзя сказать о том, хорошо ли мы настроили прицел.

3) В каком-то случае попадания могут хаотично располагаться на поверхности мишени. Здесь снова большой разброс попаданий, и они к тому же довольно далеки от цели. Получив такую информацию, мы ничего не можем сказать о том, насколько хорошо мы настроили прицел.

4) И, наконец, последний возможный вариант: все попадания в одном месте, с небольшим разбросом и довольно далеко от цели. Только тут мы можем сказать с определенностью: наш прицел настроен неверно, нужно переделывать!

Ровно также действует и наш байесовский мозг. Столкнувшись с новым сигналом, он оценивает, насколько он согласуется с прогнозом (прогноз «попадает в цель») и насколько определенная, согласованная новая информация. Если новая информация соответствует прогнозу, мозг остается со старой моделью (рис. 1). Если новая информация не соответствует прогнозу, но выглядит неопределенно, неточно, то мозг также остается при своем прогнозе (рис. 2–3). Если новая информация отличается от прогноза и достаточно «явственно» – мозг видоизменяет модель, чтобы она соответствовала новой информации (рис. 4). Чуть дальше мы увидим, почему это важно для психосоматики.

Вернемся к нашему примеру о чашке с жидкостью непонятной температуры.

Как будет работать «байесовский мозг» в подобной ситуации? Мы видим чашку и спрашиваем себя, какой температуры жидкость внутри? Для выдвижения гипотезы подключается весь наш жизненный опыт: знания физики, опыт приготовления чая, тот случай, когда мы в пятилетнем возрасте облились горячим компотом и т. д. Включается режим Шерлок: кружка стоит на столе в кухне, на плите стоит чайник, от которого идет пар, рядом холодильник… Так как от чайника идет пар, значит, теоретически возможно, что из него налили жидкость в кружку, но из кружки не идет пар, значит, она не может быть очень горячей. Также возможно, что в кружке что-то холодное из холодильника. Сложив все переменные, мозг выдвигает гипотезу: вода не может быть очень горячей или очень холодной, но в этом промежутке она может быть любой, однако скорее всего, она будет ближе к комнатной температуре.

В терминах байесовской статистики эта гипотеза становится «априорной», то есть предшествующей новому опыту или измерениям. Она отражает вероятность температуры воды в кружке до уточнений. «Нам нужно больше данных», – решает мозг. И отдает команду коснуться пальцем кружки. Прикосновение – это новый опыт, условный сигнал. Охх! Кружка оказалась горячей и обожгла палец. Это довольно точный сигнал[33], и он заставляет мозг скорректировать свою модель: в кружке с огромной вероятностью горячая вода. Эта гипотеза носит название «апостериорной», она отражает вероятность после появления новой информации. Согласно теореме Байеса, апостериорная вероятность зависит от априорной и новой информации (сигнала). Если совсем точно: они перемножаются, но для нас формула не так важна.

На уже знакомых нам графиках это выглядит вот так:

Еще один важный для нас момент. Наш мозг может придавать разные вероятности предварительной гипотезе. Упростим это до двух ситуаций: ситуация первая, мы видим кружку на кухне, из нее идет пар, мы недавно слышали свист чайника. Мы уверены, что кружка наполнена кипятком. Ситуация вторая, мы видим кружку в кухне, как в примере выше, мы не знаем ничего про то, какой температуры вода и есть ли в ней вода.

А также, как мы уже говорили, сигнал (новая информация) может быть разной четкости. Ситуация первая: мы подошли к кружке и дотронулись до нее, и она оказалась очень горячей, так что пальцы обжигает (четкий сигнал). Ситуация вторая: мы дотронулись до кружки, а она какая-то непонятная, то ли теплая, то ли холодная, хочется даже засунуть палец в жидкость, чтобы уточнить (неточный сигнал).

Когда у нас есть четкая предварительная (априорная) гипотеза («Я точно знаю, что происходит А!») и ясный сигнал с противоречащей информацией («Там почти оказалось Б»), наша модель происходящего заметно меняется.

Когда у нас очень размытая априорная гипотеза («Совсем непонятно, что там происходит: может А, может Б, может С») и четкий сигнал («Там почти наверняка С»), итоговая модель будет заметно ближе к сигналу.

И наконец, если у нас четкая априорная гипотеза о происходящем («Я точно знаю, что происходит А!») и невнятный сигнал («Кажется, там Б или С или еще что-то…»), итоговая модель в основном будет определяться предварительным убеждением.

Если мы твердо уверены, что инопланетяне регулярно посещают Землю (априорная гипотеза с высокой вероятностью), то, когда видим непонятный источник света над горизонтом (сигнал низкой точности), принимаем гипотезу, что это явно визит зеленых человечков (апостериорная гипотеза). Как видим, апостериорная гипотеза здесь в большой степени определяется априорной, и неточная новая информация не может ее поколебать.

Почему эта теория важна? Многие исследователи полагают, что механизм предсказывающего кодирования и байесовского мозга участвует в формировании конверсионных расстройств[34], необъяснимых с медицинской точки зрения устойчивых симптомов[35], эффекта плацебо[36] и лежит в основе восприятия боли[37]. С точки зрения этой теории, по разным причинам наш мозг формирует сильную априорную гипотезу: «С моим телом происходит что-то ужасное!», «Я не смогу говорить», «У меня 100 % будет болеть нога». В поисках новой информации он прислушивается к телесным ощущениям, но слабые, неточные интероцептивные сигналы не способны ее скорректировать. В такой ситуации, формируя внутреннюю модель ситуации, мозгу не остается ничего другого, кроме как «дорисовать» необходимые ощущения. Так появляются боли в отсутствующих конечностях и совершенно здоровых тканях, мигрирующие неврологические нарушения и «странные» симптомы с символическим смыслом. Далее мы обсудим, как этот механизм участвует в формирования психосоматических симптомов.

Также эта теория дает нам подсказки, куда направлять усилия, чтобы избавиться от психосоматического симптома. Наша основная задача – это «переучить» байесовский мозг. Для этого мы можем снижать его уверенность в априорной гипотезе и повышать точность сигнала, поступающего из проблемной зоны.

Многие механизмы психосоматических расстройств, которые мы описали во второй главе, можно хорошо объяснить через призму предсказывающего кодирования.

Помните про соматосенсорную амплификацию? Это когда пугающие ощущения усиливаются в тех частях тела, куда мы направляем тревожное внимание. С точки зрения теории предсказывающего кодирования, нет нужды вводить эту дополнительную «сущность» – соматосенсорную амплификацию, а все можно объяснить механизмами внимания. Ряд исследователей считают, что внимание – это способ, которым мозг увеличивает важность входящей сенсорной информации[38]. В любой момент времени в наши сенсоры попадает огромный объем сенсорной информации. Процесс внимания выделяет в потоке самые важные элементы (а то, что мозг считает важным, зависит от нашего предыдущего опыта и априорных гипотез!). В контексте психосоматики это может быть боль или необычные ощущения в теле. Но, помимо этого, внимание регулирует продвижение информации на разных этажах иерархии обработки информации в мозге и может усиливать или ослаблять влияние определенных уровней.

В некоторых условиях мозг может начать генерировать более сильные негативные предсказания о том, какие сенсорные сигналы он ожидает получить (это априорная гипотеза!). Такое может произойти под влиянием стресса, тревоги, травмы или предыдущего опыта боли. Чтобы уточнить прогноз по столь важному вопросу, мозг фокусируется на «проблемной» зоне, но сигналы, идущие оттуда, зачастую оказываются слишком несогласованными. И тогда мозг достраивает внутреннюю модель происходящего, подтягивая ощущения к ожиданиям. Мы же помним, что, когда сигнал неясный, то, что будет чувствовать человек, в большой мере зависит от априорных гипотез. Кроме того, мозг становится гиперчувствительным к ошибкам предсказания. В нормальной ситуации, не обнаружив явных признаков катастрофы, мозг успокаивается и корректирует модель – ошибка предсказания исправляется. В ситуации усиленного, тревожного внимания к ощущениям сигнал об ошибке предсказаний передается все выше и выше по иерархическим системам в модуле. Мозг как будто не может поверить, что все в порядке.

В предыдущей главе мы детально обсудили, как наши мысли влияют на развитие психосоматических расстройств. С точки зрения теории байесовского мозга, мышление – это предсказание будущих событий, последствий действий и возможных решений на самых высших иерархических уровнях работы психики. Несложно предположить, что если в нашем мышлении о своем здоровье или о телесных ощущениях много когнитивных ошибок, дисфункциональные убеждения или беспокойства, то наш мозг будет генерировать крайне негативные прогнозы (т. е. априорных гипотез) о будущем этого конкретного организма. Если на сознательном уровне я непрерывно размышляю над тем, насколько катастрофична будет болезнь, прокручиваю в голове, как не смогу с ней справиться, как опасно пропустить первые симптомы, неудивительно, что с такой априорной гипотезой мозг всегда отыщет (а если нужно – развернет в полный рост) какой-нибудь телесный симптом.

Теория предсказывающего кодирования также радикально меняет наш взгляд на эмоции. Большая часть исследований, посвященных эмоциям, основана на идее, что эмоции – это отклик на стимул. Что-то происходит во внешнем или внутреннем мире, и это вызывает в нас эмоциональную реакцию. Согласно теориям, которые разделяют этот взгляд, у нас есть универсальный встроенный набор эмоций и типовые триггеры – запускающие события. Всю вторую главу мы опирались на исследования и модели, предложенные в этой парадигме. Но в последние годы, благодаря теории «предсказывающего мозга», появились работы, которые рассматривают эмоции как результат категоризации мозгом телесных ощущений. Мозг создает концепцию эмоции, чтобы точно предвидеть и приспособиться к потоку телесных ощущений в отдельные моменты. Эмоция конструируется так же, как и любое другое восприятие, о котором мы говорили во второй главе. А это значит, что для него будут справедливы те же принципы. Если у нас есть сильная априорная гипотеза (например: «В этой ситуации должен возникнуть страх»), то она будет в большой степени определять, что мы будем испытывать. За свою жизнь мы накопили большой опыт страха и целую «библиотеку» данных про различные ситуации, где нам довелось его испытывать. Попадая в новую ситуацию, мозг обращается к этой библиотеке и генерирует прогноз, исходя из сходства с данными в библиотеке. Затем данные прогноза передаются низлежащим звеньям системы обработки информации. Если не появляется согласованный корректирующий сигнал об ошибке прогноза, то организм начинает действовать исходя из априорной гипотезы: учащает сердцебиение, напрягает мышцы, фокусирует зрение… «Я боюсь», – осознаем мы. Подтверждения этой теории можно найти в современных работах по нейрофизиологии эмоций[39].

P. S. Заканчивая эту главу, один из авторов задумчиво перебирал электрический кабель пальцами босой ноги под столом. Неожиданно в большом пальце ноги возникло странное «жгучее» ощущение… «Меня бьет током!» – тут же создал прогноз мозг. На секунду возникла довольно интенсивная боль, но стоило заметить, что палец касается холодной металлической ножки стола, как боль мгновенно стихла… Ничего экстраординарного не произошло. Просто обычный эпизод повседневной работы рядового предсказывающего мозга.

Глава 4. Психотерапия: «Что тут сделаешь разговорами?»

Посвящаю эту главу Варе

Вернемся к Дмитрию из первой главы. Будучи человеком последовательным, он все-таки дошел до психиатра, и они вместе обсудили современные рекомендации по терапии психосоматических расстройств. Психиатр рекомендовала Дмитрию пойти в психотерапию. И чтобы снизить его тревогу, он рассказал ему, как психотерапия может помочь. Дмитрий решился попробовать, потому что психиатр оказался убедительным.

Специалисты в сфере здоровья составляют модели расстройств для того, чтобы понять, на что нужно воздействовать. В нашей книге мы решили сфокусироваться на интересной нам модели предсказывающего кодирования. Согласно этой модели (см. главу 3), мозг постоянно предсказывает реальность с целью адаптации на основе тех данных, которые получает от разных органов чувств. Конечно, он совершает ошибки и пытается их исправить. Тем не менее, основная цель его работы – не точность прогноза, а его адаптивность. По сути, чтобы выжить, нам необходимо поддерживать всего несколько важных показателей – уровень кислорода и сахара в крови, а также температуру 36,6°. Все наши сложные волевые порывы, эмоциональные переживания и стратегические действия направлены именно на это. И если вам кажется, что психика уязвима и несовершенна, то смеем заверить вас: в рамках своих задач она справляется на отлично. Наши тела могут менять внутренние показатели так, чтобы заблаговременно адаптироваться. Например, поднимать температуру для борьбы с вирусом, выделять гормон стресса – кортизол – для более эффективного преодоления трудностей. Наши эмоции толкают нас к таким действиям, которые заранее обеспечат нас ресурсами и безопасным углом.

Итак, с самого раннего детства наш мозг формирует внутреннюю модель об этом мире, чтобы замечать в бесконечном потоке сигналов – важные.

Вывод 1. Да, детский опыт имеет значение. Именно тогда закладывается первая модель мира и себя в нем, и она потом имеет тенденцию подтверждаться, так как мы не любим противоречия. Всяческие детские травмы крепко влияют на нас взрослых. Внутренняя модель, которая работала в детстве и защищала, становится обузой для взрослого человека. Как выглядит типичная картина мира человека с психосоматикой? Я (мое тело) – уязвимый, хрупкий, больной. Чтобы себя защитить, надо все контролировать. Психотерапевт может помочь вам сформировать более адаптивную внутреннюю модель, что ваше тело крепче, чем вы думаете, и отпустить контроль не страшно.

Вывод 2. Сформировав однажды внутреннюю модель себя, мозг начинает под нее подгонять реальность. В этом ему помогают все психические процессы: внимание, мысли, эмоции и поведение. Мы направляем внимание туда, где считаем, что опасно, то есть на свое «хрупкое» тело, далее мы интерпретируем любые сигналы как опасные (у меня кольнуло в боку, сейчас у меня остановится сердце), от чего мы страшно пугаемся и начинаем вокруг этого симптома выстраивать оборонительный форт (делаем ЭКГ, рассматриваем результаты вместе с двумя топовыми кардиологами, регулируем свой пульс, не давая лишней физической нагрузки, возможно, даже принимаем «сердечные» препараты). Внутренняя модель снова и снова подтверждается: я – хрупкий, контроль помогает защитить себя.

Психотерапия может помочь создать новую предсказательную базу для вашего мозга. Как это будет происходить? Вы со специалистом будете работать с вашими дисфункциональными убеждениями, учиться управлять вниманием и понимать свои эмоции, а с помощью изменения поведения вы получите новый опыт, который расширит предсказательную способность вашего мозга.

Давайте обсудим, о чем стоит подумать, начиная этот путь.

Первый вопрос, который, вероятно, придет вам в голову: «А как выбрать психотерапевта?» Как понять, что тот специалист, к которому вы попадете, правда поможет, с ним будет комфортно, вы сможете ему довериться? Вопрос и правда значимый. Ведь уже много качественных исследований и метаобзоров[40] говорят о том, что эффективность терапевтов в некотором роде стабильна. Как будто обладая определенными характеристиками, психотерапевт эффективен с большинством своих клиентов вне зависимости от типа проблемы, подхода или даже компетентности. Что это за характеристики? Во-первых, важна вера терапевта, что он справится, но при этом открытость к обратной связи и гибкость. Во-вторых, более эффективны эмпатичные терапевты и те, кто обладает достаточной эмоциональной экспрессией. В-третьих, играет большую роль способность терапевта эффективно использовать самораскрытие. Эффективно – значит использовать его тогда, когда это действительно будет полезно клиенту, а не чтобы поговорить о себе[41].

Правда в том, что довольно сложно дать гарантии, что человек, с которым вы начнете работать, вам точно подойдет. Все мы разные: у нас разный стиль донесения и восприятия информации, кому-то может не подойти даже тембр голоса терапевта (раздражает – и все, ничего не могу с собой поделать). Поэтому здесь важны две мысли: во-первых, вы можете попробовать и, если не подойдет специалист, можете попробовать с кем-то еще. Во-вторых, все же терапевт – это не муж или жена, не ждите стопроцентного совпадения, чтобы и внешность была, как вы любите, и юмор в вашем стиле и аромат парфюма. Определите для себя действительно важные критерии. Если вы про себя знаете, что вам комфортнее довериться только женщине или только мужчине, или вам спокойнее, если человек примерно вашего возраста или значительно старше – можете смело использовать эти критерии при поиске. Но все же тут важно не уходить в перфекционизм.

Есть ряд критериев, которые помогут вам снизить риски того, что ваша совместная работа с психотерапевтом окажется вредной. Во-первых, у психолога должна быть клиническая подготовка (высшее образование в клинической психологии или хотя бы переподготовка в виде психиатрии для психологов). Это значит, что специалист разбирается в том, какие психические расстройства существуют, как они проявляются и что делать при разном типе расстройств. Во-вторых, специалист должен получить постдипломное образование в подходе, в котором он решил работать (например, КПТ). Хорошо, если специалист состоит в соответствующих профессиональных ассоциациях и получает супервизию. Супервизия – это когда более опытный специалист обсуждает с вашим психологом его работу и дает рекомендации по улучшению работы. В работе с психосоматикой также важным будет наличие связки у вашего психотерапевта с психиатром. Вы можете смело расспросить своего будущего психолога об этом.

Так как мы опираемся на методы психотерапии с доказанной эффективностью и сами работаем в методах семейства КПТ, расскажем, чего стоит ждать именно от психотерапии этой группы методов.

Психотерапия – это процесс целенаправленный или направленный на изменения. А чтобы изменения произошли, важно, чтобы у процесса была понятная, согласованная между участниками работы цель. А еще лучше, если эта цель будет поставлена, как мы это называем, поведенчески конкретно. Чаще всего мы думаем о том, что нам мешают какие-то неприятные эмоции, мысли. И нам бы хотелось в первую очередь избавиться именно от них. К сожалению, мы не имеем прямого доступа к управлению нашим внутренним миром, однако внутренние процессы отражаются на нашем поведении, которое в конечном счете влияет на то, что мы чувствуем и думаем.

Например, вас беспокоит, что вы часто думаете о том, нет ли у вас какой-то страшной неизлечимой болезни. На какие действия это вас толкает? Возможно, вы начинаете гуглить симптомы в Интернете. И это, в конечном счете, повышает вашу тревогу. Тогда, возможно, вы обращаетесь к врачу, его заверения ненадолго могут вас успокоить. В целом же общий уровень тревоги растет, потому что действия, направленные на снижение тревоги, создают у нас представление о том, что мы на самом деле в опасности.

Это не значит, что мы вообще не будем работать с мыслями, но достижением целей будем считать именно изменившееся в результате работы поведение. Таким образом, для того чтобы, чтобы поставить работающую цель в терапии, вам предстоит задуматься, что вы хотели бы начать делать по-другому, а что делать перестать. Также важно, чтобы цель была реалистичной, то есть по силам вам.

Если вы, допустим, человек средних лет, который в последний раз занимался физкультурой в школе, то цель выходить на двухчасовую пробежку ежедневно к началу следующего месяца вряд ли будет достижимой. Здесь ее можно сформулировать так: каждую неделю пробовать какую-то новую физическую активность.

Конечно, самостоятельно сформулировать таким образом цель терапии может быть (и обычно бывает) довольно сложно. Поэтому чаще всего цели формулируются совместно с терапевтом. Однако, со своей стороны, вы можете самостоятельно до первой встречи с терапевтом составить список своих проблем / запросов / жалоб и отранжировать их в порядке приоритетности. Приоритеты можно выставлять по разным критериям: можно на первое место поставить то, что больше всего отравляет жизнь. Или то, с чем, на ваш взгляд, можно разобраться быстрее и быстрее получить эффект. Или то, что наиболее актуально в этот период жизни. Как видите, КПТ больше направлена на текущие проблемы, а не на их происхождение.

Когда вы согласуете цели терапии и ранжируете их, терапевт составит план, которому вы будете вместе следовать. Иногда бывает так, что случается какое-то важное событие, которое нужно обсудить со специалистом внепланово. Иногда в процессе работы приоритеты между запросами меняются или какие-то запросы могут переставать быть актуальными – это нормально, в реальной работе чаще всего так и бывает. Вы можете с терапевтом возвращаться к целям, пересматривать их, отслеживать прогресс, что-то менять в процессе. Терапия может быть гибкой, но при этом важно, чтобы она продолжала быть целенаправленным, а не хаотичным процессом.

Терапия состоит из нескольких этапов. Начинается она всегда с диагностического этапа. Он включает в себя, во-первых, сбор анамнеза. Скорее всего, терапевт спросит вас, сколько вам лет, работаете ли вы, с кем живете, как проводите свободное время, какие у вас отношения с родственниками, обращались ли вы ранее к психиатрам и психотерапевтам, был ли поставлен диагноз, какое было назначено лечение и как обстоят дела с соматическим здоровьем. Это важно, чтобы специалист составил общее представление об обстоятельствах вашей жизни.

Далее он, скорее всего, спросит вас о том, что вас привело к нему, как вы видите свои проблемы, что уже пробовали делать, чтобы их решить, как помогаете себе справляться сейчас. Какие чувства и мысли у вас вызывают эти проблемы. На диагностическом этапе специалист начинает составлять концептуализацию вашего случая – так мы в психотерапии называем описание случая, в котором отмечаем важные проблемы клиента, наши гипотезы о том, откуда они возникли и каким образом поддерживаются. Это помогает нам понять, какие лучше методы и техники использовать, чтобы они помогли именно вам, с учетом индивидуальных особенностей вашего случая. Их специалист и включает в свой план терапии. Также на этом этапе согласовываются цели терапии, о которых мы говорили выше. Все эти задачи выполняются совместно с вами, так как один из принципов КПТ – это работа в партнерстве двух равных людей.

Далее наступает терапевтический этап – основной. Здесь терапевт, опираясь на свои рабочие гипотезы о вашем состоянии и составленный план лечения, предлагает вам использование различных терапевтических инструментов. Они могут выглядеть очень по-разному. Обсудим основные из них.

Психообразование – это метод, при котором терапевт дает клиенту информацию о том, как устроено его расстройство/проблема, как возникает и как поддерживается расстройство, какие техники и методы можно использовать, чтобы преодолеть проблему, и как эти методы и техники работают. Например, терапевт может рассказать вам о том, чем мы поделились в этой книге и составить «порочный круг» проблемы. Исследования на разных клинических группах показывают, что психообразование – это самодостаточно эффективный метод вмешательства (введите psychoeducation effectiveness в Google Scholar). Порой одного лишь психообразования достаточно, чтобы помочь человеку справиться с его проблемой.

Когнитивные техники – это техники, направленные на работу с мышлением, связанным с проблемой клиента и провоцирующим возникновение проблем или поддерживающим их наличие. Например, это могут быть техники, направленные на наблюдение за мыслями и дистанцирование от них, или на оценку мыслей на предмет реалистичности / полезности мыслей. В работе с психосоматическим расстройством вы, например, сможете научиться меньше доверять своим тревожным мыслям о катастрофичности симптома. Это поможет снизить тревогу и перенести внимание с симптома на значимые сферы жизни.

Поведенческий эксперимент – техника, направленная на проверку гипотезы относительно предполагаемых последствий определенного поведения. Например, клиент может отказываться от физических нагрузок, опасаясь, что вследствие этого его боль усилится. Терапевт предлагает проверить это на практике, соблюдая определенный регламент проведения экспериментов.

Экспозиция – наша главная техника – это столкновение с негативными переживаниями, направленная на то, чтобы получить новый опыт, позволяющий переосмыслить то, почему человек избегает чего-либо. Например, это могут быть поездки на метро для людей, избегающих этот вид транспорта из страха, что в метро их кишечник поведет себя непредсказуемо. Даже если произойдет самое страшное, это все равно обычно оказывается более переносимым переживанием, чем это кажется в воображении. Помните присказку: не так страшен черт, как его малюют. Задача экспозиции – вывести на свет всех чертей.

После того как цели терапии достигнуты (или наступили значительные и достаточные, на ваш взгляд, изменения), наступает завершающий этап терапии. Он представляет собой одну или несколько встреч, направленных на обобщение полученных знаний и навыков, усвоенных клиентом во время терапии, и на менеджмент рецидива проблемы. Раньше специалисты чаще говорили о профилактике рецидива, однако сейчас идет постепенный переход на использование термина «менеджмент рецидива».

Это связано с тем, что профилактика означает – предотвращение, недопущение рецидива. Но участникам терапии важно понимать, что по завершении терапии симптомы могут вернуться, и это нормально. В жизни всегда может случиться что-то, что увеличит стресс и ослабит защитные механизмы. Значит ли это, что вся терапия пошла насмарку? Нет! Мы знаем, что такое может случиться, и готовимся на завершающем этапе терапии к тому, чтобы смочь быстро преодолеть этот период и вернуться на рельсы.

Встречи с психотерапевтом (их еще называют сессии или сеансы) имеют свою структуру. Это важно для того, чтобы время встречи (чаще всего это от 50 до 60 минут) проходили максимально эффективно. Стандартная структура сессии на основном этапе терапии (когда уже собран анамнез и началась работа по целям) выглядит так. Вначале вы кратко обсуждаете, что было на прошлой сессии, как удалось выполнить домашнее задание и что важного произошло за неделю. Это необходимо, чтобы держаться плана работы и отслеживать прогресс. Затем вы с терапевтом составляете план встречи – то есть договариваетесь, о чем именно будете сегодня говорить. Такое обсуждение плана помогает сфокусироваться на основных проблемах, понять, на что сегодня хватит времени, а что придется перенести на другой раз, и выбрать самое важное. А также помогает избежать разочарования клиента, когда он хотел обсудить важную тему, а времени на это уже не хватило. После чего идет основная часть встречи – работа по согласованной повестке. Затем обсуждение домашнего задания на будущую неделю, его важно проговорить, оценить, насколько клиенту оно по силам, готов ли он его выполнять, видит ли в этом смысл для себя, есть ли у него какие-то вопросы. После чего выделяется несколько минут на финальную обратную связи. Это важно, чтобы подвести итоги сессии, а также чтобы клиент поделился, что ему особенно понравилось или, наоборот, было некомфортно, чтобы терапевт смог учесть это в своей дальнейшей работе.

В психотерапии крайне важен альянс между клиентом и терапевтом. Так мы называем особый вид сотрудничества внутри психотерапии, когда оба участника принимают активное участие в процессе. От терапевта важно (особенно в самом начале работы) структурировать работу, задавать вопросы клиенту, которые помогут поставить согласованные цели на терапию, составить план лечения и согласовать его с клиентом, следовать этому плану и сверяться с вектором движения в сторону выполнения целей. Клиенту же полезно активно включаться в работу, давать обратную связь, задавать вопросы, прояснять все, что непонятно, выполнять домашние задания, которые они с терапевтом будут совместно формулировать в процессе терапии.

Для формирования надежного альянса важна разного рода синхрония. Например, показано, что невербальная сонастройка клиента и терапевта увеличивает эффективность терапии[42]. В одном исследовании даже обнаружили, что некоторые показатели синхронности дыхания, частоты сердечных сокращений и вариабельности сердечного ритма были положительно связаны с качеством альянса и оценками прогресса сеанса[43]. Снова и снова мы видим, как важно подобрать психотерапевта, с которым вы почувствуете магию «контакта».

Важно, чтобы клиент был готов давать обратную связь о процессе и своих мыслях, ощущениях, сомнениях, а терапевт побуждал клиента к этой обратной связи и был открыт ее принять. Для этого необходима доверительная, поддерживающая атмосфера. Поэтому клиент должен быть уверен, что его терапевт не раскроет личную информацию о нем, серьезно и внимательно отнесется к его проблемам, не будет его эксплуатировать, пользуясь его уязвимым состоянием. Именно поэтому важно соблюдение этических требований в работе.

Даже несмотря на колоссальную важность отношений между клиентом и терапевтом, терапия – это по большому счету работа над собой. Не стоит ждать, что просто от того, что вы ходите на встречи и размышляете на какие-то темы, вы ощутите значимый результат. Конечно, может помочь и сам факт того, что вас выслушали, сочли вашу проблему важной, поддержали в процессе работы. Но основные результаты и изменения в жизни происходят от того, что вы пробуете делать что-то по-другому, чтобы разорвать порочный круг проблемы. На это чаще всего и будут направлены домашние задания в терапии. Иными словами, идете на психотерапию – будьте готовы, что придется что-то начать делать по-другому. Что и как именно делать, вы решите со своим терапевтом. Также получите от него поддержку, помощь в разрешении сложностей на этом пути. Но в любом случае это будет столкновение с дискомфортом.

Дискомфорт – это то, от чего вы хотите избавиться в результате терапии, и то, через что, как это ни странно, вам нужно будет пройти в процессе. Дело в том, что обычно проблемы, с которыми люди идут в психотерапию, формируются и поддерживаются поведением избегания эмоционального дискомфорта. Скорее всего, чтобы решить вашу проблему, вам придется столкнуться с неприятными эмоциями и тем самым освободиться от своих ограничений. В исследованиях было продемонстрировано, что будет эффективнее тот терапевт, который, выстроив доверительные отношения, будет подталкивать клиента в зону его развития – «твердая рука в бархатной перчатке».

Также важно понимать, что прохождение этого пути требует времени. Если рассмотреть психику как сложную систему взаимодействия мыслей, эмоций, поведения и физиологии, то взаимодействие это не линейно. Вся система подстраивается под окружающую среду наиболее адаптивно. У системы есть устойчивые состояния. И таким устойчивым состоянием может быть психическое расстройство. Психическое здоровье – тоже устойчивое состояние, к которому необходимо совершить «качественный скачок», перестроив систему. Вообще, в таком понимании, расстройство – не является расстройством, а просто другим способом устойчивого состояния системы. Если мы хотим совершить переход к другому состоянию, то надо, чтобы текущее состояние расшаталось[44]. Психика будет сопротивляться дестабилизации, сохраняя статус-кво. И мы не знаем, в какой момент старая система начнет распадаться и почему.

Поэтому психотерапевты могут предложить вам лишь среднее ожидаемое количество сессий, которое может понадобиться. Как правило, первые промежуточные результаты можно оценить после 10–15 сессий, а это при регулярной терапии раз в неделю – 2–3 месяца. Соответственно все это время вам нужно будет оплачивать сессии, важно заранее оценить свои финансовые возможности и заложить эту сумму в свой бюджет. Если вы понимаете, что не можете позволить себе посещать специалиста, можно рассмотреть альтернативные варианты помощи – льготные цены у начинающих специалистов, бесплатная помощь в государственных или благотворительных организациях, книги по самопомощи.

И самое неприятное, что даже если вы пойдете на психотерапию, поставите цели, будете выполнять домашние задания, нет гарантий, что это поможет. К сожалению, некоторые клиенты не отвечают на терапию, то есть, пройдя курс психотерапии, у них может не быть ощутимых результатов. Также как и с любым видом лечения, мы все индивидуальны, и какие-то наши особенности могут помешать. Если это произойдет, вы можете попробовать другое направление психотерапии или другие виды помощи.

Для прояснения своей мотивации к психотерапии мы рекомендуем вам задать себе несколько следующих вопросов. Хочу ли я изменений настолько, что буду готов столкнуться с дискомфортом? Готова ли я вкладываться в психотерапию или скорее жду, что меня вылечат? Исследования убедительно показывают, что активное участие в психотерапевтическом процессе увеличивает вероятность положительного исхода[45]. Вовлеченность в терапию подразумевает регулярное посещение сессий, выполнение домашних заданий, готовность к самораскрытию.

Итак, если вы прошли до этого момента, задумались о своих целях, критериях к выбору специалиста, выделили бюджет, прояснили свою мотивацию и… вы уже почти готовы к началу терапии.

У нас есть еще пара рекомендаций, чтобы сократить время сбора анамнеза на первой сессии, а ваш терапевт был абсолютно сражен вашей превосходной подготовкой.

Если у вас уже есть диагноз, был опыт обращения к другим специалистам в сфере ментального здоровья, будет здорово, если к первой сессии вы подготовите:

√ краткую историю развития заболевания;

√ контакты лечащего врача;

√ какие были обследования, связанные с проблемой, с которой вы обращаетесь, результаты обследования, диагноз, назначения, какие препараты принимаете сейчас;

√ вспомните свой предыдущий опыт работы со специалистами и будете готовы его кратко описать (в каком подходе работал специалист – если знаете, над какими проблемами работали, какой был результат и какие сложности).

И наконец вы – в психотерапии. Ура! Как же понять, работает она или нет?

Здесь для нас хорошим подспорьем будут те самые цели терапии, которые вы ставили в самом начале работы. Помните, мы говорили о важности их формулирования в поведенческих терминах? Это важно именно для того, чтобы иметь возможность оценить, начали ли происходить эти изменения. Бывает полезно периодически возвращаться к целям терапии и оценивать свой прогресс.

Если вам кажется, что терапия не помогает, первое, что здесь полезно сделать, – озвучить эти сомнения терапевту. Чтобы мы вместе смогли оценить прогресс, вектор работы, какие здесь возникают сложности, какие могут быть пути преодоления этих сложностей. И здесь очень важно, как терапевт отреагирует на этот запрос. Если у терапевта нет дальнейшего видения, он не может представить аргументированный план дальнейшей работы, начинает раздражаться на такие вопросы и уклоняться от ответов на них, это повод задуматься, стоит ли продолжать работу.

Также для извлечения максимальной пользы из психотерапии важно давать обратную связь терапевту. И положительную, и отрицательную. Если что-то смущает, сложно, непонятно – важно не оставаться с этим наедине. Терапевт – это тот человек, которому важно знать о вашем дискомфорте и сомнениях, чтобы разъяснить ситуацию или скорректировать работу. Если эту обратную связь не давать, терапевт будет работать вслепую, и не факт, что получится прийти к результату. И тогда процесс перестает, по сути, быть совместным, где два полноценных участника терапевтических отношений вместе идут к вашей цели. Конечно, терапевты могут по мимике, вашим реакциям заметить, что что-то идет не так, прояснить. Но не стоит на это полностью полагаться, проявите проактивную позицию, если что-то в процессе работы вызывает у вас напряжение.

Что делать, если терапевт вам не нравится. Красные флаги, этика

Если вы чувствуете, что вам не нравятся/смущают/настораживают действия вашего терапевта, крайне важно не игнорировать это ощущение. К сожалению, система психотерапии в нашей стране далека от совершенства, и структур, которые призваны контролировать качество работы специалистов, крайне мало. Не все специалисты соблюдают этику работу и обеспечивают безопасность клиентов. Вам нужно об этом знать, чтобы обезопасить себя.

Итак, вам стоит серьезно задуматься, чтобы закончить терапию с вашим специалистом, если он:

√ категоричен и демонстрирует непоколебимую уверенность в том, что с вами происходит («А, ну все понятно»);

√ обесценивает ваши чувства, говорит вам собраться и сделать уже то, что надо, давит;

√ холоден, формален и не проявляет сочувствия;

√ нарушает любые ваши границы (трогает вас, просит вашей помощи, флиртует, переписывается с вами вне рамок терапевтических задач, приглашает вас попить вместе кофе или сделать совместный эфир);

√ критикует других специалистов, с которыми вы работаете;

√ ведет себя небезопасно: постоянно отменяет или переносит встречи, опаздывает, неожиданно меняет цену своего приема или уходит в отпуск;

√ защищается, если вы даете ему обратную связь.

Глава 5. РСС – «семь бед – один концепт»… (и рецепт)

Эту главу я посвящаю Карине

У Марии напряженная работа. Она выполняет функцию посредника между командой разработчиков и представителями заказчика, а подчиняется руководителю, который устраивает разнос за каждый промах. Сама Мария – перфекционист со стажем: она ненавидит, когда что-то идет не по плану, и больше всего боится, что коллеги обнаружат ее некомпетентность, поэтому она старается выполнять работу на самом высоком уровне. Каждый день кто-нибудь из трех сторон высказывает ей своё недовольство, и Марии приходится, кипя внутри, искать компромиссы.

Мария ведет здоровый образ жизни и правильно питается. Последнее необходимо, так как у нее диагностирован гастрит. Она тщательно выбирает пищу, потому что боль в желудке она переносит плохо. Если возинкает приступ, она ложится в кровать и отменяет всю работу. По тем же причинам она давно на удаленке. Пытаясь понять, почему диета и препараты не помогают, она обращается к еще одному врачу. Выслушав ее рассказ и расспросив о деталях, доктор выносит вердикт: «У вас гастрит, но еще, похоже, РСС».

Расстройство с соматическими симптомами (РСС) – это психическое расстройство, при котором человек испытывает непропорционально высокий уровень психологического дискомфорта по поводу физических симптомов. Психологический дискомфорт возникает из-за беспокойных мыслей, тревоги, повышенного внимания к внутренним ощущениям, чтения медицинской литературы и избыточного посещения врачей.

Расстройство с соматическимии симптомами – это «новинка» в классификации психических расстройств. Данный диагноз (именно в таком виде) появился в самом последнем, пятом, издании Руководства по диагностике и статистике психических расстройств (DSM-5).

Вставка: В России специалисты используют Международную классификацию болезней (Издание 10), которая составляется и обновляется под руководством Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ). Но также могут заглянуть в DSM (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders), которая разрабатывается и публикуется Американской психиатрической ассоциацией (APA). Профессионалы составляют списки заболеваний, распределяют их на группы, формулируют критерии и присваивают коды так, чтобы специалисты всего мира работали в одной системе. Так проще хранить и обмениваться информацией о пациентах. В последних изданиях система классификации становится «дименциональной», то есть заболевания больше не рассматриваются как отдельные точки на карте, а скорее видятся как спектры, от невыраженного до явно выраженного проявлений.

При РСС наблюдаются один или несколько физических симптомов, которые сопровождаются выраженным психологическим стрессом (навязчивые беспокойные мысли, тревога, охранительное поведение).

Ранее для постановки соматоформного расстройства в зачет шли только необъяснимые с медицинской точки зрения симптомы, например, функциональные нарушения работы кишечника. Категорию РСС расширили: расстройством будут считаться чрезмерные переживания по поводу любого соматического симптома. Теперь мы можем представить человека с раком желудка и РСС. Выглядеть это может, например, так: рак успешно вывели в ремиссию, но пациент переживает и, чтобы справиться со своей тревогой проходит обследования чаще, чем необходимо.

Почему такое изменение в диагностике важно? Во-первых, сложно отделить объяснимые с медицинской точки зрения симптомы от «необъяснимых». Врачи сильно расходятся в таких оценках. К тому же у пациентов возникает закономерный вопрос: необъяснимы или недостаточно исследованы? Во-вторых, современная научная мысль стремится к системному мышлению, стараясь уйти от разделения разума и тела. В-третьих, идея «необъяснимых» симптомов воспринимается пациентами как – «все у вас в голове», и это не способствует плодотворному сотрудничеству.

В предыдущей классификации болезней DSM – IV-TR врачам предлагалось расстройство соматизации, недифференцированное соматоформное расстройство, ипохондрия, болевое расстройство, связанное с психологическими факторами и/или с общим заболеванием. Такое количество категорий, разных по масштабу и значительно перекрывающих друг друга, сбивало с толку. В новом издании все свели к двум: РСС и тревоге о здоровье. Если есть симптом, то это РСС, если нет симптома, то это тревога о здоровье. Как гениально и просто!

Существует еще одна сложность: так как врачи общей практики испытывают трудности с восприятием сигналов, подаваемых пациентами с РСС, они могут назначать ненужные обследования и вмешательства, что в свою очередь усиливает тревогу пациента. Поэтому так важно иметь простую и доступную диагностическую категорию, которая будет сигнализировать врачу о том, что с данным пациентом назначение обследований «на всякий случай» будет ухудшать его состояние. Если врач делает что-то, что ухудшает состояние пациента, – это называется ятрогения, и этот эффект противоречит основному принципу медицинской этики «Не навреди».

Механизмы формирования РСС

Согласно теориям прогностической обработки, восприятие телесных ощущений является активным процессом, построенным на предсказаниях. В этой модели предполагается, что мозг не пассивный приемник, который обрабатывает сигналы, например, как делает видеокамера (здесь мы имеем в виду видеокамеры, не использующие ИИ).

Он получает информацию из разных органов чувств и на основе опыта предполагает, что происходит. А затем постоянно корректирует свои прогнозы с помощью обратной связи. Иначе говоря, наш предшествующий физиологический опыт оказывает влияние на восприятие сегодня, а восприятие сегодня оказывает влияние на восприятия будущего. «Это элегантно срежиссированное самоисполняющееся пророчество, воплощенное в архитектуре нервной системы»[46].

Тело: 010100000110100

Мозг: «Где-то я это видел, кажется, у нас болит живот».

Сознание: «А-а-а, как больно!»

Получив электрический сигнал от чувствительных нейронов, мозг, метафорически говоря, открывает библиотеку под названием «где-то я уже это видел» и сравнивает код, пытаясь отыскать что-то похожее, используя при этом теорию вероятностей. Обнаружив сходство, он высылает прогноз в сознание. Мы, в свою очередь, осознаем прогнозы как реальность, которая нам дана во всем многообразии чувственного опыта.

Библиотека знаний мозга состоит из предшествующих переживаний, опыта физиологических заболеваний, травмирующих событий или моментов сильного эмоционального возбуждения. Поэтому, например, если в библиотеке много данных о болезненности живота, то в ответ на нейтральные сигналы, мозг с большей вероятностью предскажет, что мы испытываем боль.

В описываемой модели, помимо предсказаний, существует понятие ошибок предсказаний – это степень, в которой предсказание не соответствует реальности. Важной задачей мозга является не только генерация предсказаний, но и сокращение количества ошибок.

Чем резче, четче выражен сигнал от тела, тем точнее мозг делает прогноз. Действительно, если произошло отравление, кишечник будет посылать мощные специфические сигналы. Но что происходит с точностью предсказаний, когда сигналы слабые и не четко выражены?

Представим себе, что мы едем по незнакомой горной дороге в ясную погоду. Каждую секунду наши глаза получают новую информацию. В такой ситуации большой вес имеют сенсорные данные, поступающие от внешнего мира. Но что, если мы едем по знакомой дороге в непроглядном тумане. Наши глаза практически бессильны, «не видно ни зги», сенсорных данных практически не поступает. И тогда бо́льший упор делается на предположения, основанные на опыте, на знания об этой конкретной дороге. Мы буквально едем на автомате.

От организма к мозгу чувствительные нейроны, наши «внутренние глаза», передают отчеты о состоянии органов. Варьируется «громкость» или сила передаваемого сигнала.

Соответственно, если изнутри поступает громкий и точный сигнал, то упор в предсказании будет делаться на интероцепцию, то есть сигнализацию от внутренних органов. Отчетливые сигналы, ограниченные во времени и локации. Но в нашем теле с его сложной системой органов постоянно что-то двигается, царапается, вибрирует и булькает. Например, кишечник, длинный орган, который постоянно сокращается и расслабляется, продвигая содержимое в том или другом направлении. Мы чувствуем, как сокращаются мышцы, как натягивается ткань от растяжения газами пищеварения, как непереваренные остатки продвигаются, касаясь тканей органа. При таких подпороговых ощущениях сделать предположение сложнее. Как найти ту грань между опасностью и нормой? И мозгу приходится делать упор на предшествующий опыт.

Что же мозг делает с ошибками предсказания? В ситуации неопределенности не мозг будет менять предсказание, а организм подстраиваться под предсказание, чтобы сократить ошибки. Более наглядный пример: как мы краснеем, когда подумали о том, что краснеть сейчас будет нежелательно. Мозг предсказывает то, что лицо должно покраснеть, и нервная система подстраивает реальность под прогноз. Мы стоим пунцовые и не понимаем, что происходит и как так вышло. Произошло то, чего мы больше всего боялись?

И действительно. У людей с РСС вегетативная нервная система работает иначе. Как ученые узнали об этом? Они измеряли вариабельность сердечного ритма в состоянии покоя и в ответ на эмоциональные стимулы у людей с РСС и без него. Считается, что данный показатель помогает оценить способность вегетативной нервной системы адаптироваться к вызовам среды. Оказалось, что у пациентов с РСС действительно имеются вегетативные изменения, как в состоянии покоя, так и в ответ на эмоциональный стимул. И что интересно, измененная вегетативная активность связана с низкой интероцептивной точностью[47]. Интероцептивная точность – это способность корректно определять внутренние телесные ощущения. По сути, ученые смогли наблюдать, как нервная система пациентов с РСС в условиях неопределенности подстраивается под мрачные прогнозы их мозга.

Почему же мозг у людей с РСС, когда дело касается внутренних ощущений, сгущает краски? Лица, склонные к развитию стойких физических симптомов, отличаются повышенной чувствительностью к угрозам. Об этом говорят высокие баллы по шкале негативной аффективности (НА). Среди всего многообразия стимулов, которые нам доступны, люди с НА большее их число интерпретируют как угрожающие, опасные. В этой связи они чаще испытывают негативные эмоции. Также было показано, что тормозить негативный аффект этим людям сложнее[48]. Простое предъявление эмоционально заряженных картинок вызывало у них появление физических симптомов[49]. Это происходит из-за того, что где-то в передней островковой коре встречается информация о теле от сенсорно-перцептивной ветки и информация от эмоционально-мотивационной системы. В момент, когда испытуемый видит картинку, у него возникает эмоциональный отклик, который вызывает соответствующие изменения в теле (например, реакцию «беги или бей» в ответ на пугающие изображения), которые мозг интерпретирует как болезненный симптом из-за той самой низкой интероцептивной точности восприятия. По сути, мозг путает эмоции с физическими симптомами.

Интересно, что частично этот эффект может объясняться трудностями в идентификации собственных чувств. И правда, эмоции имеют мощный мотивационный компонент: они перестраивают организм на готовность к определенным действиям (страх на бег, гнев на сражение и т. д.). И если мы не можем идентифицировать, что сейчас эти ощущения в теле – это эмоции, то особенно уязвимы к ошибке прогнозирования в сторону соматических симптомов[50]. А что еще остается?

Из-за того, что у людей с РСС больше негативных эмоций, но при этом их мозг полагает, что возникающие ощущения в теле – вовсе не отражение эмоций, а наличие угрожающих симптомов. Внимание людей с РСС больше, чем у здоровых людей, направлено на собственное тело. Это было продемонстрировано с помощью ЭЭГ (электроэнцефалограммы). При РСС повышена альфа-активность мозга[51], то есть мозг чаще и дольше работает в этом режиме. Альфа-активность говорит о направленности внимания внутрь, на собственные ощущения. Активность альфа-волн приводит к торможению другой активности (бета и гамма), что делает людей с РСС менее внимательными ко внешнему миру. Им также труднее сознательно переключать внимание на внешние стимулы. Этот процесс обратимый, его-то и используют психотерапевты со своими РСС-клиентами. Они призывают переводить внимание на то, чтобы строить такую жизнь, которую стоит прожить без сожалений, вне зависимости от того, что творится внутри. Ибо сказано: единственное, чем ты действительно способен управлять – это твое внимание. Также ученые разрабатывают тренинги внимания, однако пока что такие упражнения не дают хороших результатов. Как нам кажется, это может быть связано с тем, что проблема не в самом навыке переключения внимания, а в мотивации его переключать.

Резюме: Итак, согласно прогностической модели, мозг постоянно генерирует предсказания о реальности на основании опыта, а затем, используя обратную связь от органов чувств, корректирует ошибки предсказания. Если сигналы четкие, то корректируется прогноз, если сигналы невыраженные, то восприятие подстраивается под прогноз.

У людей с РСС повышена чувствительность к угрозам (негативная аффективность): это значит, что бóльшее число стимулов ими воспринимается как угрожающие. Поэтому их прошлое в большей степени наполнено негативным опытом. Поэтому, когда мозг такого человека получает неявный сигнал, он с большей вероятностью даст негативный прогноз. А нервная система подстраивает восприятие под прогноз, что в свою очередь пугает пациента, увеличивая субъективную надежность прогноза. Так закрепляется функциональный симптом.

Эмоции связаны с мотивационной системой, она так и называется аффективно-мотивационная, поэтому они имеют телесный компонент. Люди с РСС хуже понимают свои эмоции, и их мозг ложно интерпретирует их физические проявления как угрожающие симптомы.

Лечение РСС

Основная цель лечения при РСС – не устранить симптомы полностью, а научить справляться с ними, что включает в себя снижение беспокойства по поводу здоровья и устранение поведения, связанного с симптомами (охранительное поведение). Сам по себе механизм формирования РСС определяет эту цель. Очень важно избегать включения врача в круг поддержания тревоги путем назначения лишних тестов и лечения.

Врачам рекомендуют планировать регулярные встречи с пациентом, сконцентрировавшись на построении отношений сотрудничества. Для этого важно признать и узаконить наличие симптомов, они – реальны. Поставить совместную цель с пациентом – улучшение функционирования через ведение более активной и полной жизни. При РСС специалистам рекомендуют совместное ведение, чтобы действовать единым фронтом. Пациентам важно сообщить о том, что их симптомы не опасны, так, чтобы при этом не сообщить им: «У вас все в голове». Это тонкий баланс между уверенностью и сомнением. Любая боль, с одной стороны, у нас в голове, с другой стороны, любая боль – одинаково реальна.

Когда отношения сотрудничества построены, врачам рекомендуют направить пациента к психиатру и на КПТ-психотерапию. Антидепрессанты прописывают тем пациентам, у которых есть выраженные симптомы сопутствующих тревожно-депрессивных расстройств.

Глава 6. Тревога о здоровье: «Ой, кажется, у меня снова хорея Гентингтона»

Эту главу я посвящаю Диме

Елене – 35, она молодая мама прекрасного здорового ребенка и по совместительству домохозяйка. Раньше она работала маркетологом, и была вполне успешна. Второй год она сидит с ребенком в декрете. Полгода назад она заметила у себя необычные розовые пятнышки на коже. Так как ее папа умер от рака, она сразу же подумала, что, возможно, это меланома. «У меня маленький ребенок, я не могу рисковать, схожу проверюсь, с меня не убудет». С тех пор Елена уже не тот человек, что раньше. Она регулярно проверяет свою кожу у онколога (диагноз: отрицательный), мажется кремом с SPF, даже когда не выходит из дома. Иногда она просыпается ночью в такой тревоге, что будит мужа и просит осмотреть ее тело на предмет новых высыпаний.

Переживать за свое здоровье – очень естественно. Если мы будем регулярно делать «техосмотр» своего организма, то, скорее всего, сможем вовремя обнаружить неполадки. Ведь врачи рекомендуют лечить болезни на ранних стадиях. Но даже хорошего может быть слишком много! У некоторых людей тревога за свое здоровье становится чрезмерной. Таким образом, всех людей можно разместить на континууме от полного отсутствия беспокойства за собственное здоровье до патологической тревоги о здоровье. И как всегда, оптимум где-то посередине.

Для начала давайте посмотрим, какое место занимает тревога о здоровье в классификации психических расстройств. Специалисты в сфере ментального здоровья используют нозологические справочники, которые разрабатываются большими группами людей и постоянно обновляются. Наука и социум не стоят на месте, мы постоянно узнаем что-то новое, а понятие нормы расширяется или меняется.

Вставка: В России специалисты используют Международную классификацию болезней (Издание 10), которая составляется и обновляется под руководством Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ). Но также могут заглянуть в DSM (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders), которая разрабатывается и публикуется Американской психиатрической ассоциацией (APA). Профессионалы составляют списки заболеваний, распределяют их на группы, формулируют критерии и присваивают коды, так чтобы специалисты всего мира работали в одной системе. Так проще хранить и обмениваться информацией о пациентах. В последних изданиях система классификации становится «дименциональной», то есть заболевания больше не рассматриваются как отдельные точки на карте, а скорее видятся как спектры, от невыраженного до явно выраженного проявлений.

Определение тревоги о здоровье

Раньше людям, которые чрезмерно переживают за свое здоровье, ставили «ипохондрию». Критерии ипохондрии согласно DSM – IV-TR определялись следующим образом: «небредовая озабоченность страхами иметь серьезное заболевание, основанная на неверном толковании безобидных симптомов». Озабоченность сохраняется несмотря на опровергающие болезнь обследования и заверения врачей. Переживания настолько интенсивны, что нарушают нормальное функционирование человека. Продолжительность расстройства – не менее шести месяцев.

Это определение ипохондрии ограничивало специалистов, потому что многие пациенты не подпадали под критерии, но все же испытывали выраженный дискомфорт от своей тревоги и нуждались в лечении.

Поэтому в новейших изданиях пособий были предложены новые критерии. В первую очередь стигматизирующий ярлык «ипохондрия» был заменен на нейтральную «тревогу о здоровье», которую объявили спектром расстройств и вынесли в отдельную группу (HAD, Health Anxiety Disorders).

Диагностические критерии включают в себя:

1) навязчивые размышления о болезни,

2) озабоченность наличием невыявленной болезни или нарушением функций организма,

3) внушаемость / самовнушаемость,

4) страх быть инфицированным при низкой вероятности последнего,

5) чрезмерная увлеченность изучением медицинской информации,

6) страх принимать предписанные лекарства. Кроме первого диагностического критерия, который обязателен, достаточно иметь еще хотя бы один пункт из списка. Симптомы сохраняются от двух недель.

Новые, более широкие диагностические критерии, позволили диагностировать тревогу о здоровье у большего количества людей (9,5 против 4,7 %).

Есть еще одна сложность. Многие ученые хотели бы перенести тревогу о здоровье в группу тревожных расстройств[52]. И действительно, данное расстройство какими-то своими чертами пересекается с генерализованным тревожным расстройством (ГТР), обсессивно-компульсивным расстройством (ОКР). И даже в том, как катастрофически интерпретируются ощущения в теле, тревога о здоровье роднится с паническим расстройством (ПР).

Итак, как же проявляется тревога о здоровье?

В середине нулевых в Дании было проведено масштабное исследование влияния тревоги о здоровье на систему здравоохранения. В исследовании приняли участие аж 1785 человек скандинавского происхождения, консультировавшихся со своим врачом по поводу вновь появившейся проблемы со здоровьем. Ученые наблюдали за медицинской активностью этих людей в течение двух лет. Пациентов с легкой, средней и выраженной тревогой о здоровье сравнивали с теми, у кого было выявлено определенное медицинское состояние (болезнь) без тревоги о здоровье. Пациенты с выраженной тревогой по поводу здоровья использовали в общей сложности на 41–78 % больше медицинских услуг[53] в год в сравнении с теми людьми, кто имел диагностированные проблемы со здоровьем. Вот это да! Вывод номер один: иметь тревогу о здоровье – это дорого. Дорого для системы здравоохранения и/или для самого пациента.

Но люди с тревогой о здоровье не только ходят по врачам. Помните ли вы, как еще недавно мы использовали медицинские справочники, чтобы прикинуть, с чем может быть связана боль в подреберье или покалывание в задней части затылка? Сейчас трудно себе такое представить при наличии широкого доступа к Сети, где за десять минут можно найти огромное количество информации. Но, к сожалению, наш мир устроен так, что что-то хорошее в некоторых ситуациях оборачивается бедой (и наоборот). Доступ к Интернету – это дьявол-искуситель людей с тревогой о здоровье.

Использование Интернета для задач, связанных со здоровьем, выросло катастрофически. Ориентировочно 12,5 миллионов запросов в день отправлялось во всемирную Сеть в 2009 году[54]. Согласно опросам, 50 % европейцев и 72 % американцев использовали Интернет для поиска информации о своем здоровье[55]. Однако, несмотря на огромную ценность Интернета для нас, он одновременно является источником ложной, сомнительной и откровенно опасной информации, когда это касается тем, связанных с жизнью и здоровьем человека.

Даже если информация потенциально полезна, ее количество в Интернете избыточно. Встревоженный пользователь, пришедший на страницу, чтобы успокоиться, уходит уверенный, что у него самое страшное заболевание из списка. И неудивительно, ведь согласно когнитивно-поведенческой модели[56], люди с тревогой о здоровье имеют искаженные представления о болезнях, что толкает их катастрофически неверно интерпретировать телесные симптомы. У вас болит пятка правой ноги? Это точно гематогенный полиомиелит (на самом деле – мозоль).

Изначально, человек открывает поисковик, чтобы снизить неопределенность, которая вызывает у него тревогу. Он думает:

«Сейчас посмотрю, почему у меня колет в боку, пойму, что это точно не аппендицит, и сразу успокоюсь».

Но глобальный поиск парадоксальным образом увеличивает неопределенность. «Да, у меня не аппендицит, но вот тут написано, что этот симптом может быть первым признаком рака кишечника». Что же получается? Тот, кто пришел на просторы Интернета, чтобы найти успокоение, нашел нечто совершенно противоположное.

В одном интересном исследовании целью ученых было посмотреть взаимосвязь между беспокойством о здоровье и степенью использования Интернета в этой связи. Опросили 255 студентов вуза[57] о причинах и последствиях использования глобальной сети. Выяснили, что люди с более высокой тревогой о здоровье чаще ищут информацию о здоровье в Интернете, доля проведенного времени в Интернете, посвященная поискам информации о болезнях у них выше. Целью использования Интернета было снятие тревожного напряжения – то есть поиск облегчения. А последствием – бо́льшая вероятность посещения врача после поисков в Интернете, что может говорить о том, что облегчение не наступило, а тревога лишь усилилась.

Почему это так работает? Механизмы формирования и поддержания тревоги о здоровье

Дело в том, что механизмы работы нашей психики универсальны, и каждый (ну или почти каждый) человек может развить у себя тревожное расстройство, если будет делать определенные вещи.

Что же толкает нас на то, чтобы искать симптомы в теле, катастрофически их интерпретировать, а потом искать утешения у медиков? Одной из ключевых личностных характеристик, предрасполагающих к тревоге, является низкая способность переносить неопределенность («низкая толерантность к неопределенности»). Это «предрасположенность негативно реагировать на неопределенное событие или ситуацию, независимо от вероятности возникновения, связанных с ней последствий»[58].

На COVID-19 проводилось много исследований[59], в том числе изучали и строили модели «дистресса неопределенности». Когда появляется новое инфекционное заболевание, мы еще ничего о нем не знаем и не можем предсказать последствия. Определенно, важными компонентами в формировании тревоги являются объективная вероятность наступления негативного события и объективная степень вреда от возможных последствий. Эти характеристики относятся к ситуации. Заболеть «ковидом», например, было весьма вероятно, а последствия были очень негативными вплоть до летальных. Так как оба параметра были высокими, соответственно у большинства людей повысилась тревога.

Но что, если мы подкрутим уровень неопределенности до средних показателей? Каждый из нас может тяжело заболеть, но вероятность этого низка. Для людей с низкой толерантностью к неопределенности характерны рассуждения такого рода: «Вероятность низка, но она есть, я не хочу быть одним из тех людей, которые попали в 1 %». Или: «Да, вероятность заболеть низкая, но последствия настолько ужасны, что я не готов рисковать». Что мы тут видим? Объективно низкие вероятности при непереносимости неопределенности субъективно возрастают.

Нетерпимость к неопределенности – это такая психологическая особенность людей, при которой вызывает сильный дискомфорт само «чувство» незнания. Неопределенность лишает возможности подготовиться, а значит, контролировать ситуацию. Таким образом, дистресс неопределенности можно описать в виде следующего цикла (рисунок).

Нетерпимость неопределенности влияет на восприятие угрозы, увеличивая ее – у страха глаза велики. Так как субъективно угроза выше, переносить неопределенность становится сложнее, это ведет к поиску определенности. В свою очередь, такое поведение, помогая в моменте (или нет), увеличивает общую неспособность выносить неопределенность. Это как с любой фобией, если мы избегаем того, что нам неприятно, то наша способность выносить это пугающе снижается, словно ослабевает метафорическая мышца. Круг замыкается.

Что же происходит с нашим вниманием, когда мы попадаем в описанный выше порочный круг? Чтобы изучать когнитивные процессы, исключив сознательный контроль со стороны участника эксперимента, используется эмоциональная задача Струпа[60]. Испытуемых просят как можно быстрее определить цвет карточки, на которой написаны разные слова. Предполагается, что участники будут дольше задерживаться и совершать больше ошибок в тех случаях, когда на карточке написано значимое для них слово (например, слово «болезнь» будет значимым для человека с тревогой о здоровье, а «телевизор» – нейтральным). Это называют «влиянием помехи». При исследовании людей с аффективными расстройствами, ПТСР, астмой, низкой самооценкой здоровья были выявлены предубеждения, связанные с их темой беспокойства.

Как и следовало ожидать, люди, обеспокоенные своим здоровьем, реагировали на «слова-помехи», связанные с болезнью[61]. Это, выражаясь терминами теории прогностической обработки, так называемые перцептивные ожидания.

Согласно этой теории, мозг в режиме реального времени предсказывает, что он должен «увидеть» или «почувствовать». Затем сравнивает ожидаемые прогнозы с получаемыми от органов чувств данными и корректирует прогноз. Прогнозы формируются на основании опыта. А опыт постоянно обогащается новой информацией. Уточнение информации о происходящем – это активный процесс, включающий действия. Действия могут быть как совсем незаметными и простыми (движение глаз в определенном направлении), так и сложными, многоуровневыми (составление планов). Действия могут: а) помочь получить новые данные и скорректировать прогноз, но также б) подогнать реальность под прогноз. Во втором случае мы можем совершать такие движения, которые помогут нам обнаружить такую информацию, которая подтвердит прогноз.

Активность процесса уточнения прогноза заключается в том, что у мозга есть модели мира, и поэтому мы не совершаем хаотичных действий, а двигаемся в определенном направлении, чтобы соотнести прогнозы с реальностью. Эти направления моделируются в мозге на основании опыта.

Давайте вернемся к тревоге о здоровье и поиску определенности. Неопределенность – опасна. Мозг выполняет работу по устранению ее. Он строит прогнозы относительно того, чем неопределенность может быть опасна. А мы совершаем определенные действия, чтобы соотнести эти прогнозы с реальностью. Например, прислушиваемся к телу, а наша нервная система усиливает ощущения, и мы действительно начинаем чувствовать что-то, что нас пугает. Или мы можем зайти в Интернет, чтобы найти информацию о том, что данный симптом безопасен. Но почему-то мы не останавливаемся, когда достигаем этой цели. Мы читаем дальше и находим-таки что-то пугающее. Таким образом, через поведение, направленное на поиск ясности, увеличивается чувствительность к определенной информации, информации, которая подтвердит наш прогноз, что неопределенность – опасна.

Обобщим: низкая переносимость неопределенности толкает людей совершать действия, направленные на увеличение ясности. Есть объективные характеристики: объективная вероятность заболеть и объективная оценка негативности последствий. Эти показатели умножаются в голове встревоженного человека за счет того, что его внимание становится избирательным («вижу то, чего боюсь»). Субъективные вероятность заболеть и негативность последствий увеличиваются, а вместе с этим растет тревога и потребность себя успокоить. Здесь цикл замыкается тем, что человек снова начинает поиски разубеждения и вновь сталкивается с амбивалентностью подаваемой информации, а ощущение неопределенности растет.

Еще одна предрасполагающая к тревожным расстройствам характеристика: чувствительность к тревоге, которая определяется как «страх тревоги или тревожных симптомов, основанный на убеждении, что эти симптомы могут иметь негативные последствия». Чувствительность к тревоге является предрасполагающим фактором к развитию панического расстройства и тревоги о здоровье[62].

Выделяют три компонента чувствительности к тревоге: физический, когнитивный и социальный. Все они о том, как человек оценивает свои проявления тревоги. Ниже вопросы из соответствующего опросника, распределенные по блокам (ASI–3, Anxiety Sensitivity Index–3):

Блок 1: Физические симптомы тревоги ложно интерпретируются катастрофически

1. Когда у меня случается расстройство кишечника, я беспокоюсь: возможно, я серьезно болен.

2. Когда я замечаю, что мое сердце пропускает удар, я беспокоюсь: с моим здоровьем что-то серьезно не так.

3. Когда я чувствую боль в груди, я беспокоюсь: у меня начинается сердечный приступ.

4. Когда у меня сдавливает в груди, я пугаюсь, что я не смогу нормально дышать.

5. Когда у меня сдавливает в горле, я беспокоюсь, что я не смогу сделать вдох и задохнусь.

6. Меня пугает, когда мое сердце быстро бьется.

Блок 2. Когнитивные симптомы тревоги ложно интерпретируются катастрофически

1. Когда бег моих мыслей ускоряется, я беспокоюсь, что могу сойти с ума.

2. Когда в голове вдруг становится пусто, я беспокоюсь, что что-то страшное происходит с моей психикой.

3. Когда я отключаюсь на пару мгновений, я беспокоюсь, что, возможно, схожу с ума.

4. Меня пугает, когда я не могу заставить себя сфокусироваться на задаче.

Блок 3. Проявления тревоги интерпретируются как социально нежелательные

1. Я беспокоюсь, что другие люди заметят, что я встревожен.

2. Если люди увидят, что меня трясет от страха, они что-то плохое подумают обо мне.

3. Я очень боюсь покраснеть на публике.

4. Когда я потею, я боюсь, что люди оценят меня негативно.

5. Мне кажется, самое страшное, это упасть в обморок прилюдно.

6. Для меня важно выглядеть человеком, который всегда сохраняет спокойствие.

Нетолерантность к неопределенности и чувствительность к тревоге не являются специфичными для тревоги о здоровье. То есть, если вы заполните два соответствующих опросника и получите по ним высокие баллы, нельзя будет сказать, что у вас именно тревога о здоровье, возможны и другие тревожные расстройства, а также расстройства настроения. Исследователей же часто интересуют именно специфические для расстройств факторы. И тогда они разделили эти два конструкта на факторные составляющие и снова проверили, какие есть корреляции. Оказалось, что для людей с тревогой о здоровье специфичен лишь физический фактор (см. блок 1 в опроснике чувствительности к тревоге). Например,

«Меня пугает, когда мое сердце быстро бьется».

Таким образом, когда человек оценивает свои телесные проявления как опасные, у него возникает тревога. Эта эмоция вызывает сильное возбуждение организма, потому что он подготавливается к бегству (реакция «бей или беги»). В свою очередь чувствительность к тревоге усиливает переживания за счет того, что симптомы тревоги интерпретируются как подтверждение наличия серьезного заболевания / проблемы. Возникает порочный круг увеличения тревоги:

«А что, если у меня страшное заболевание» тревога физиологическая перестройка «У меня трясутся руки, значит, у меня действительно страшное заболевание» увеличение тревоги.

И еще один важный компонент тревоги о здоровье: метакогнитивные убеждения.

Согласно наиболее разработанной модели Салковски и Варвика, у людей с тревогой о здоровье есть определенные убеждения по поводу здоровья, которые делают их более уязвимыми к тревоге. Это убеждения по поводу вероятности наступления определенного заболевания («Я могу заболеть раком кожи»), о последствиях заболевания («Это будет невыносимо больно»), о возможности лечения («Это неизлечимое заболевание, врачи ничего не смогут сделать»), а также о индивидуальной неспособности справиться с заболеванием («Я не вынесу этого»).

В противоположность когнитивной модели Веллс разработал метакогнитивную модель тревоги о здоровье[63]. Когда мы думаем об объектах нашей реальности, например, о том, что мы больны неизлечимым заболеванием – это базовый уровень мышления. Но мы можем подняться выше, на метауровень, и подумать о самом нашем мышлении. Это и будут метакогнитивный уровень.

Люди с тревогой о здоровье часто убеждены, что их беспокойство делает их бдительными, а их склонность все видеть в черном свете оберегает их от самого страшного. Кто-то может верить, что если будет слишком оптимистично смотреть на свое здоровье, то судьба покарает его и он заболеет в назидание. Бывают и негативные метакогниции, типа «Если я буду думать о плохом, то я накликаю беду». Чаще всего тревогу о здоровье предсказывают метакогниции о неконтролируемости мыслей о здоровье («Я не могу контролировать мысли о своем здоровье») или, наоборот, о важности внимания к телесным ощущениям. Изменение этих метакогнитивных представлений может помочь человеку лучше справляться со своими симптомами[64]. То есть мы работаем не с убеждением о заболевании («У меня, стопудово, рак»), а с убеждениями об убеждениях («Если что-то заболело, важно обратить на это внимание, это делает меня бдительным и ответственным человеком»).

А теперь, когда мы разобрались с факторами, которые влияют на появление тревоги о здоровье, давайте соберем все вместе и нарисуем идиосинкразическую модель Елены из начала главы. Это невыговариваемое слово значит лишь то, что модель включает в себя конкретные мысли и поведение определенного человека с расстройством.

Замечаю покраснения на коже.

Активируется нетерпимость к неопределенности: «Пока я точно не знаю, что это, я не могу расслабиться и заниматься своими делами».

Мысль: «У меня меланома – и я умру».

Эмоция: тревога. Проявления тревоги: сердцебиение, потливость, подрагивание мышц.

Активируется чувствительность к тревоге: «У меня что-то странное с телом, это действительно серьезное заболевание».

Метакогниции: «Если я не буду переживать о том, что у меня рак, то я пропущу это опасное заболевание, и будет поздно».

Охранительное поведение: осматривать кожу несколько раз в день, даже на работе; если заметил изменения, ходить к дерматологу на консультацию; находиться в небольшом радиусе от клиники; наносить солнцезащитный крем, даже когда не выходишь из дома; полностью избегать солнца; просить родных помочь с осмотром кожи.

Последствия: повышение чувствительности к телесным ощущениям, увеличение внимательности к определенного типа информации, рост тревоги.

Как лечить тревогу о здоровье?

Раньше считалось, что ипохондрию нельзя вылечить. Дело было в том, что тревогу о здоровье раньше пытались лечить психоанализом (психодинамический подход). В 1941 году Найт обнаружил, что из восьми пациентов, участвовавших в соответствующих исследованиях, лечение принесло пользу лишь одному.

Почему психодинамическая психотерапия имеет такую ограниченную ценность в отношении тревоги о здоровье?

Известный немецкий психиатр Карл Леонгард предложил объяснение в 1961 году:

Часто считается, что на ипохондрические неврозы трудно повлиять. На самом деле в большинстве случаев они довольно плохо реагируют на аналитическую психотерапию. Если терапевт попросит пациентов с этим типом невроза дать полный отчет об истории их жизни и вернуться в детство, насколько это возможно, это часто побуждает их уделять своему телу и состоянию здоровья еще больше внимания, чем это было до сих пор. В результате их самочувствие ухудшается, потому что их невроз развился именно из-за этого чрезмерного внимания к себе (цитата из книги Леонгарда К. «Акцентуированные личности»).

Да, действительно, мы теперь с вами знаем, что подталкивать клиента еще больше думать о состоянии своего организма – плохая идея.

Гипнотерапия. Дейкер и Коунтс (1980) описали клиническое исследование, в котором ипохондрию успешно лечили с помощью трех сеансов гипноза, за которыми последовали семь сеансов динамической психотерапии. Это вмешательство было основано на предположении о том, что жалобы на свое здоровье и принятие роли больного (т. е. поиск подтверждения у врачей и других значимых людей того, что вы действительно больны) использовались для того, чтобы избежать более насущных жизненных проблем. Лечение было связано со снижением физических жалоб и повышением уровня активности. Оценка эффективности была проведена некорректно в этом исследовании, поэтому не до конца понятно, сработал ли действительно гипноз для устранения ипохондрии.

Когнитивно-поведенческая терапия (см. главу про терапию) является наиболее эффективным методом лечения тревоги о здоровье. Флуоксетин, антидепрессант группы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина, также является многообещающим препаратом, хотя долгосрочные эффекты еще следует изучить. Психообразования, по типу того, что мы делаем в этой главе, по-видимому, достаточно для людей с легкой тревогой о здоровье[65].

Основные интервенции, которые использует когнитивно-поведенческий терапевт для терапии тревоги о здоровье:

1. Психообразование.

2. Валидация (часто врачи и близкие инвалидируют пациента с тревогой о здоровье, говоря, что все его «проблемы в голове», а также, что он все преувеличивает).

3. Управление вниманием: переводим внимание на ценностные сферы жизни.

4. Работа с мышлением: учимся мыслить гибко.

5. Работа с метакогнициями: учимся относиться к мыслям лишь как к работе ума, которая может выдавать как полезный материал, так и бесполезный.

6. Работа с поведением: отказ от поиска разубеждения и много экспозиций к неопределенности (появился симптом, и мы ничего с ним не делаем), а также к телесным симптомам (усиливаем ощущения в теле, например, делаем приседания или кружимся на месте, чтобы вызвать ощущения, и затем снова ничего с ними не делаем).

Глава 7. Хроническая боль – когда неврологи терпят неудачу

Иван – полицейский. Год назад в экстремальной ситуации он получил травму плеча. Рука быстро зажила, но боль осталась. Сначала врачи предлагали подождать полного восстановления, потом назначали физиопроцедуры. В последние месяцы Иван принимает обезболивающие. Никто не может сказать, в чем причина боли. Каждое утро начинается с того, что он вспоминает о руке и прислушивается, болит или нет. Если болит сильно, его настроение портится. Из-за боли ему пришлось оставить любимую работу, и он коротает дни в кадровом департаменте, заполняя бумаги и разминая плечо. По ночам он думает о том, что скоро совсем станет инвалидом, и от этого впадает в отчаяние и не может заснуть. Его рука работает все хуже. Врачи-неврологи и реабилитологи не могут найти этому объяснения и регулярно предлагают ему обратиться к психиатру.

Согласно статистике, собранной американским Центром по контролю и профилактике заболеваний в 2009 году, примерно 80 % обращений к врачам связано с той или иной формой боли. По оценкам, в 2016 году 20,4 % взрослых в США страдали от хронической боли, а 8 % взрослых – от сильной хронической боли. Хроническая боль более распространена среди живущих в бедности и среди тех, чей уровень образования ниже среднего[66].

Каждый из нас регулярно сталкивается с болью и использует сотни рецептов, чтобы ее унять. Кажется, что мы из своего опыта точно понимаем, что такое боль, как она возникает и что с ней делать. Но в реальности боль – загадочная штука. Например, простой вопрос: будет ли больно, если в тело войдет гвоздь? Ответ кажется очевидным, но вот вам две истории.

Фото из статьи. Fisher, et al. 1995

Погожим осенним днем 1994 года ничем не примечательный филадельфийский 29-летний строитель N неудачно спрыгнул с лестницы и попал в историю медицины. Приземлившись, он с ужасом обнаружил, что из его ботинка торчит острый пятнадцатисантиметровый гвоздь. Мгновенная волна боли прокатилась по его ноге, и он едва не потерял сознание. Коллеги немедленно вызвали «скорую помощь». По дороге N в ужасе не мог отвести взгляд от ноги и непрестанно стонал, ведь малейшее движение гвоздя причиняло непереносимую боль. Хирургам пришлось ввести солидную дозу обезболивающих препаратов, чтобы приступить к манипуляциям со стопой. Каково же было их удивление, когда, разрезав обувь, они обнаружили, что гвоздь прошел между пальцами, не затронув ни миллиметра живых тканей[67] (Fisher, et al. 1995).

Dimsdale & Dantzer. 2007.

А вот другая история. Незадачливый строитель М (кажется, пора присуждать премию за вклад в медицину представителям этой профессии!) неловко взялся за гвоздезабивной пистолет, который был направлен ему в лицо. Раздался неожиданный хлопок. Сначала М не на шутку испугался, но выходило, что гвоздь пролетел мимо головы, лишь зацепив ее. Слегка саднило подбородок, и немного ныл давно беспокоивший зуб. Возблагодарив Бога, М продолжил работу. День за днем он безмятежно ел, спал и ходил на работу, но зуб продолжал ныть. Наконец на шестой(!) день М не выдержал и отправился к дантисту. Тот сделал рентгеновский снимок и обнаружил в центре головы… десятисантиметровый гвоздь, который пробил череп, прошел сквозь кору головного мозга и потенциально угрожал жизни[68].

Обычно мы склонны ставить знак равенства между болью и травмой. Если есть боль, значит, какая-то часть тела травмирована. Но в реальности все гораздо сложнее. Как показывают эти два случая, мы можем испытывать сильную боль в ситуациях, когда нет воздействия на ткани нашего тела, и совсем не чувствовать боли в ситуации, когда травма угрожает жизни. Боль не является точным отражением степени травмы.

Многочисленные исследования доказывают: то, как мы переживаем боль, в огромной степени зависит от наших мыслей, эмоций, ожиданий и социального контекста.

Можно подумать, что это какие-то исключительные случаи, но вот вам статистика с полей сражения времен Второй мировой войны. Американский полевой анестезиолог Бичер опросил 215 солдат, получивших серьезные увечья, такие как потеря руки или ноги. Он обнаружил, что 32 % раненых сообщали об отсутствии боли и лишь 24 % жаловались на сильную боль. Возбуждение в битве или понимание, что теперь они отправятся домой, влияло на то, как солдаты переживали боль. Бичер напрочь отвергает «существующее распространенное мнение, что раны неизбежно связаны с болью, и, кроме того, что чем обширнее рана, тем сильнее боль»[69].

Давайте попробуем разобраться, что же такое боль.

Согласно определению Международной ассоциации изучения боли (IASP) боль – это «неприятное сенсорное и эмоциональное переживание, связанное или напоминающее фактическое или потенциальное повреждение ткани». Исследователи особо обращают внимание на следующие моменты:

1. Боль – это всегда личный, субъективный опыт; на него в разной степени влияют биологические, психологические и социальные факторы.

2. Боль нельзя напрямую померить, смотря на активность нервной системы – это разные явления (о боли нельзя судить только по активности сенсорных нейронов).

3. Люди учатся тому, что такое боль в течение всей жизни.

4. Любые сообщения человека о переживании как о боли заслуживают уважения.

5. Хотя боль обычно играет адаптивную роль, она может нарушать нормальную жизнь, мешать социальному и психологическому благополучию.

6. Слова – это лишь один из нескольких способов выражения боли; даже если субъект не может говорить (младенец, пожилой человек или животное), он может испытывать боль[70].

Мы можем выделить две главные категории боли: связанную с повреждением ткани и «напоминающую» такое повреждение. Часто ту боль, которая возникает в результате повреждения тканей (физического, теплового или химического), называют острой. Обычно, ощутив боль в стопе, мы думаем: «С моей ногой что-то не в порядке, ее здоровью что-то угрожает». Такая боль – нормальная реакция организма на опасность, и она должна мотивировать нас на совершение каких-то полезных действий (отдернуть руку, обеспечить неподвижность больной части тела, чтобы помочь выздоровлению и т. д.). Это то, как должна работать система восприятия боли в норме.

Но иногда боль сохраняется после периода восстановления или возникает без всякого воздействия на болевые рецепторы. Она не связана с повреждением тканей, и ее источником может оказаться сама система восприятия боли. Например, когда человек испытывает фантомную боль в ампутированной конечности. Все усложняется, когда свой вклад в боль вносят оба этих фактора: у нас есть и травма, и нарушения в системе восприятия боли.

Основная функция системы восприятия боли – служить сигнализацией о том, что что-то идет не так. Но иногда боль оказывается ложным сигналом тревоги. Она возникает и направляет поведение в ситуациях отсутствия какой-либо угрозы организму. Такова зачастую хроническая боль.

О различиях в физиологических механизмах и методах лечения острой и хронической боли написаны сотни книг и тысячи статей для профессионалов. Но в чем разница между острой и хронической болью с точки зрения пациента?

Острая боль, как правило, довольно кратковременна и интенсивна. Ее сила напрямую зависит от травмирующего воздействия, а локализуется она в конкретной «пострадавшей» области. Острая боль помогает выживать, это сигнал опасности и призыв к действию. Биологические механизмы острой боли хорошо изучены и связаны с повреждением тканей. Как правило, острая боль сопровождается тревогой и страхом, но эти эмоции быстро проходят. Врач в большинстве случаев может легко диагностировать причины острой боли, и в его арсенале есть действенные методы, позволяющие сравнительно быстро с ней справиться. Чаще всего пациенту для излечения нужно следовать рекомендациям врача и соблюдать покой.

Когда мы сталкиваемся с хронической болью, картина оказывается совсем другой. Обычно хроническая боль длится дольше, чем это необходимо пострадавшим тканям для восстановления (более трех месяцев) и может быть какой угодно по интенсивности (от едва заметной до непереносимой). Часто хроническая боль распространяется на различные участки и части тела. Она не несет никакой полезной информации о конкретных угрозах здоровью. Ткани организма здоровы, но система восприятия боли ложно интерпретирует сигналы как опасные, преувеличивает дискомфорт. Хроническая боль сопровождается эмоциями отчаяния, печали, безнадежности, раздражительности. Она как источник хронического стресса, который всегда с нами. Врачам зачастую трудно отыскать конкретные соматические причины такой боли, и чтобы облегчить страдания пациента, приходится прибегать к самым разнообразным методам, в основном направленным на общее снижение возбуждения нервной системы и переобучение мозга тому, как обрабатывать болевые сигналы. Чтобы справиться с хронической болью, часто пациенту приходится занимать активную позицию и прилагать много личных усилий – учиться управлять болевыми симптомами и эмоциональными реакциями, вовлекаться в физическую активность, которая очень важна для лечения хронической боли[71].

В нашем организме есть специальная система, обеспечивающая восприятие боли – ноцицептивная. В самом общем виде в ней можно выделить четыре звена: 1) рецепторы в тканях; 2) проводящие нейроны, связывающие рецептор со спинным мозгом; 3) спинномозговые проводящие пути; 4) сеть участков головного мозга, отвечающих за обработку болевой информации.

Проблемы могут возникнуть в разных частях этой системы. Хотя нет общепризнанной классификации видов боли, большинство исследователей выделяет три ее вида:

√ Ноцицептивная боль. Это боль, возникающая в результате воздействия на болевые рецепторы. Когда мы ударяем молотком по пальцу или касаемся раскаленной плиты, возникает именно эта разновидность боли. Она полезна и помогает нам выживать. Часто, если ткани повреждены, вещества, выделяющиеся в процессе воспаления, повышают чувствительность болевых рецепторов – и мы переживаем воспалительную боль. Такая боль должна оберегать травмированные ткани и создать им условия для быстрого восстановления. Но иногда источником боли может быть хроническое воспаление, не связанное с травмой. Такая боль, например, может побуждать нас ограничивать подвижность, тогда как для скорейшего восстановления, наоборот, нужно больше физической активности. В таких случаях болевые сигналы перестают быть адаптивными.

√ Нейропатическая боль возникает, когда повреждены или заболевают какие-то звенья нервной системы, отвечающие за передачу и обработку болевой информации. Это может произойти при травме, диабетической полинейропатии и других заболеваниях. Такая боль также никак не защищает организм.

√ Боль, связанная с нарушением обработки сенсорной информации в мозге (иногда ее называют дисфункциональной или нейропластической). В этом случае не удается найти органических причин боли и предполагается, что она возникает из-за того, что мозг начинает интерпретировать обычные сигналы как болевые. Такая боль возникает при фибромиалгии, головных болях напряжения и расстройствах соматического симптома (РСС). Считается, что ее причина – стресс и эмоциональное напряжение. На сегодняшний день исследователи говорят о двух механизмах хронической боли, связанных с центральной нервной системой:

√ Повышенная сенситизация — в силу ряда причин нервная система становится «более чувствительной» и реагирует на нейтральные ощущения как на болевые.

√ Недостаточная ингибиция — в мозг от рецепторов постоянно поступают сенсорные импульсы, связанные с болью, но в норме мозг подавляет (ингибирует) часть этой информации, как не имеющую отношения к делу; когда нарушается действие механизма подавления, в мозг поступает слишком много импульсов, и они переживаются как боль.

Эти механизмы отличаются на уровне физиологии. В зависимости от того, какой механизм стоит за хронической болью, врач использует разные классы фармакологических препаратов.

До недавнего времени в терапии боли доминировала биомедицинская модель. Согласно этой модели, боль – прямое отражение воспаления или повреждения тканей. Психологические и социальные факторы молчаливо допускались, но на выбор лечения особо не влияли.

Самую первую научную модель боли предложил Декарт. Согласно его представлениям, внешний стимул (например, огонь) воздействует на рецептор в конечностях тела, затем через нервную систему он попадает в мозг, и там возникает боль. На основе идей Декарта возникла «теория специфичности». Согласно этой теории, есть специальная сенсорная система боли, со своими рецепторами, проводящими путями в тканях и в спинном мозге и болевыми центрами в головном мозге. Открытия в анатомии и психофизиологии, сделанные в XX веке, подтвердили эту теорию. Для того чтобы избавить пациентов от боли, нейрохирурги разрушали проводящие пути и центры. Ключевое положение теории специфичности – боль соответствует силе воздействия. Чем сильнее воздействие, тем сильнее боль. Мозг просто пассивный приемник болевых сигналов.

Примерно так смотрит на боль большинство неспециалистов до сих пор. Но параллельно накапливалось много фактов, которые эта теория не могла объяснить. Например, иногда после разрушения нерва возникало лишь краткое, временное облегчение, а затем боль возвращалась.

В ответ на эти факты появилась «теория паттернов», которая утверждала, что боль результат взаимодействия (сложения) сигналов от разных частей нервной системы. В 1960-х годах эти идеи выразила «теория болевых ворот» («теория воротного контроля»). В самом упрощенном виде она утверждает, что болевые импульсы передаются через спинной мозг, где проходят через систему «ворот». Эти ворота могут «открываться» (усиливать проходящий болевой сигнал) или «закрываться» (ослаблять проходящий болевой сигнал). На открытие и закрытие болевых ворот влияют нисходящие (от мозга к периферии) сигналы. Эта теория объяснила, почему мы можем по-разному переживать одинаковое физическое воздействие. Страх, тревога, отчаяние, катастрофизирующие мысли, внимание к боли, подкрепление со стороны окружающих раскрывают болевые ворота, а отвлечение, уверенность в предсказуемости боли, расслабление, хорошее настроение, определенный социальный контекст – их закрывают. Эта теория кардинально изменила клиническую практику: вместо разрушения частей нервной системы, фокус сдвинулся на управление информацией. Это открыло путь для более мягких методов лечения боли.

Но и эта теория не могла объяснить все факты. Например, феномен фантомных болей, когда люди испытывают боль в отсутствующей конечности. Как стало понятно, хотя в реальности конечность отсутствовала, в мозге сохранялась ее репрезентация, и боль, очевидно, возникала в мозге в отсутствие каких-либо входящих сигналов. Стало ясно – источник боли может быть в мозге. По мере того как накапливались знания о работе мозга в 1990-х годах те же исследователи, которые предложили теорию болевых ворот, выдвинули «теорию нейроматрикса». Согласно этой теории, в мозге существует сеть участков, объединяющая сенсорную информацию от тела, наши сознательные оценки боли, наши эмоции по этому поводу. Эти участки сложным образом взаимодействуют друг с другом и создают уникальное переживание боли.

Новый взгляд на боль предлагает теория предсказывающего кодирования и байесовского мозга. С точки зрения этой теории, боль предсказывает мозг. Боль, как субъективное переживание, создается мозгом по тем же правилам, что и все остальное. Вернемся к примеру с гвоздем из начала главы. Когда в мозг попадает картинка ноги, проткнутой гвоздем, для него это довольно явная и согласованная новая информация! Гипотеза о происходящем тут же меняется: «Со мной происходит что-то ужасное!» На уже знакомой нам схеме результат работы мозга выглядит так: согласованная и сильная априорная гипотеза («Вижу гвоздь в ноге») + слабые и невнятные сигналы из стопы (усталость, ушиб от падения, изменения в давлении обуви, соприкосновение кожи с металлом гвоздя…) = то, что мы чувствуем. Определяется априорная гипотеза («Такой гвоздь раскурочил мне ногу»), и интероцептивные ощущения в модели ситуации подстраиваются под прогноз.

Однако пока что на сегодняшний день «золотым стандартом» в подходах ко всем хроническим медицинским проблемам (от онкологии и диабета до фибромиалгии и СРК) является биопсихосоциальный подход. Его суть состоит в том, что любая проблема, любое состояние опирается на сложную сеть взаимосвязанных и взаимовлияющих биологических, социальных и психологических факторов. Например, хронический недостаток сна, связанный с культурой переработок в компании, может снижать настроение, влиять на гормональный фон и изменять воспринимаемую остроту боли. Все влияет на все, сложно (или даже невозможно) отыскать единственное ключевое звено, которое необходимо «починить». Чтобы изменить ситуацию, ее приходится рассматривать в комплексе.

Все это справедливо и для боли. Боль – результат непрестанного взаимодействия биологических, психологических и социальных факторов. В разные моменты вклад каждого из этих факторов может разниться. В острую фазу преобладает влияние биологических процессов, но с течением времени растет роль психологических и социальных факторов, в какой-то момент они могут оказаться основной и единственной причиной боли.

Хроническая боль – распространенная проблема в современном мире, поэтому медики, психологи, реабилитологи, специалисты по движению, представители альтернативной медицины и просто энтузиасты предлагают самые разнообразные способы справиться с ней.

Часть подходов направлена на освобождение пациента от боли или заметное ее уменьшение. Эти подходы используют лекарства, массаж, определенные физические упражнения, физиотерапевтические воздействия, расслабление, медитации. В некоторых случаях эти методы срабатывают, но пока никому не удалось предложить протокол, работающий для всех и всегда.

Другая часть подходов честно признает:

«Мы не можем избавиться от хронической боли или надежно контролировать ее, но мы можем научиться жить полноценной жизнью несмотря на нее».

Такой подход не обещает волшебных результатов, но, похоже, дает лучшие результаты с точки зрения качества жизни.

Сама по себе боль не является единственной проблемой в жизни людей, страдающих от нее. Боль влияет на самые разные стороны жизни человека. Она может вызывать чувство усталости, тревогу, сниженное настроение, раздражительность, вести к сложностям во взаимоотношениях с близкими, обострять течение сопутствующих соматических и психиатрических расстройств, препятствовать трудоустройству и вести к социальной изоляции.

Большую часть своей жизни люди с хронической болью проводят дома со своими близкими. Несмотря на свое состояние, им приходится решать бытовые и личные проблемы. Но кроме обычных жизненных проблем им предстоит решить несколько специфических для их состояния задач.

Во-первых, им необходимо научиться эффективно взаимодействовать с медицинскими работниками и делать это в рамках партнерской модели. Это значит, что необходимо самому разобраться, как принимать взвешенные решения для продолжения своего лечения (не катастрофизируя, не паникуя и не избегая сложных решений). Это может потребовать навыков принятия решений, коммуникации и даже ассертивного поведения (умения убеждать и отстаивать свою точку зрения).

Во-вторых, мы знаем, что то, как мы думаем, что делаем и в каком эмоциональном состоянии пребываем, заметно влияет на то, как переживается боль. Поэтому человеку, страдающему от хронической боли, имеет смысл научиться использовать когнитивные и поведенческие стратегии, для того чтобы уменьшать интенсивность боли, развивать свою способность эффективно действовать и освоить навыки эмоциональной регуляции, чтобы научиться справляться с эмоциональными провалами, связанными с хронической болью.

В-третьих, необходимо наладить поддерживающий образ жизни (здоровый сон, питание, физическая активность, управление стрессами и т. д.), ведь эти факторы делают нас более уязвимыми и усугубляют предсказания мозга о силе, частоте и длительности приступов боли.

И, наконец, в-четвертых, важно адаптировать свои рабочие, семейные и социальные обязанности под текущее состояние. Для этого часто приходится преодолевать сопротивление среды, сложившиеся модели поведения и собственные ожидания.

Для решения этих четырех задач может быть очень полезна психотерапия. На сегодняшний день есть три подхода, которые непосредственно направлены на решение этих задач:

1. Стэнфордская модель управления болью. Включает в себя психообразование и обучение навыкам, необходимым для управления болью и ее физическими, социальными и эмоциональными последствиями.

2. Терапия принятия и ответственности (АСТ – Acceptance and Commitment Therapy). Ее основная идея – не контролировать боль, а не позволять боли контролировать вашу жизнь; заменить поведение, направленное на избегание боли, на поведение, позволяющее построить наполненную жизнь.

3. Когнитивно-поведенческая терапия. Ее цель – выявить то, как мысли, эмоции и действия влияют на боль, расширить репертуар эффективных действий, направленных на улучшение качества жизни.

Эффективность этих подходов в достаточной степени подтверждена в исследованиях.

В самом общем виде в когнитивно-поведенческой терапии порочный круг проблем пациента с хронической болью описывается моделью страха-избегания[72]. Согласно этой модели, человек, столкнувшийся с хронической болью, может пойти по одному из двух путей:

1. Хронификация боли. Столкнувшись с болью, пациент воспринимает ее как угрожающую здоровью, как свидетельство разрушительных процессов в организме и поэтому испытывает страх. Для того чтобы не сталкиваться с болью и страхом, он решает начать «защищать» организм от угроз и отказывается от привычных активностей (спорт, встречи с друзьями, прогулки). Его жизнь становится все беднее, неиспользуемые функции тела начинают деградировать, он начинает думать о себе как о «больном» или «инвалиде», и в силу механизмов, о которых мы говорили выше, боль становится еще более выраженной. (Как не вспомнить в этом месте о предсказывающем мозге: «больной» – это прогноз очень высокого уровня, под который постепенно могут начать подстраиваться все остальные подсистемы – эмоции, мысли, организация действий.)

2. Путь восстановления. Ощутив боль, пациент напоминает себе о том, что эта боль не опасна, он «избегает избегания» и старается вести максимально активный образ жизни, наполняя свой день теми вещами, которые кажутся ему важными и ценными. Боль играет все меньшую роль в принятии решений и уходит на периферию проблем. Пациент живет полную, «стоящую» жизнь, даже если боль присутствует в ней.

Цель психотерапии – помочь клиенту перейти на путь восстановления.

Независимо от подхода, первый шаг в психотерапии хронической боли – психообразование. Психотерапевт понятным языком рассказывает о природе, причинах, механизмах хронической боли и о том, как на нее влияет то, что происходит в нашей психике и в нашем окружении. Часто соматические врачи недооценивают важность этого шага.

В начале 2000-х годов австралийский профессор Лоример Мозли предложил программу обучения пациентов основам нейрофизиологии боли[73]. Эта программа получила название «Объясни боль» (Explain «Pain»). Это не метод борьбы с болью, а просто теоретические уроки. Обучение помогает пациенту понять биологию процессов, лежащих в основе его боли.

В 2003 году Мозли с коллегой выпустили популярное пособие с тем же названием – «Explain Pain». В книге и в программе особенно подчеркивается различие между ноцицепцией и болью. Пациенту объясняют, что боль – это не признак повреждения тканей, а защитный механизм организма. Также ему говорят, что нейрофизиологические процессы могут зависеть от психологических и социальных факторов. Программа ОБ заметно снижает катастрофизацию. Многие врачи сомневались, что знакомство с такой информацией поможет клиентам, но Мозли с командой в серии экспериментов показали, что индивидуальные уроки по нейрофизиологии боли существенно меняли представления пациентов о боли и отношение к ней[74], также изменялось восприятие боли (боль беспокоила меньше) и увеличивалась работоспособность. Простое понимание того, что происходит в нервной системе, увеличивало болевые пороги во время выполнения физических упражнений и улучшало результаты других терапевтических подходов[75]. Неплохо для небольшой брошюры с кучей смешных картинок и забавных фактов о боли! Более поздние исследования показали, что обучение по программе ОБ снижает интенсивность боли[76], меняет восприятие своей инвалидности и помогает избавиться от катастрофизирующих суждений, а также помогает развивать здоровое отношение и убеждения в отношении боли[77].

Путь к исцелению может казаться недостижимым для человека, измученного хронической болью. И здесь терапевт может помочь разобраться с мотивацией, помочь сохранять и поддерживать ее. Помочь развить и сохранить мотивацию могут самые разные приемы. Например, размышления над выгодами и затратами старого и нового поведения или поиск ценностей и целей, ради которых стоит прилагать так много усилий и бросать вызов привычным моделям поведения.

На следующем этапе терапевт и клиент вместе договариваются о целях совместной работы. Это важный этап, который может занять много времени. Большинство психотерапевтов независимо от подхода не будут ставить целью работы уменьшить боль. Скорее, речь может идти о том, чтобы возобновить активность в важных областях жизни, научиться регулировать эмоции и настроение, наладить образ жизни, найти смысл в боли. При достижении этих целей боль может снизиться (и выше мы подробно обсудили, почему это может произойти), но облегчение боли скорее бонус, чем основная цель в работе с психотерапевтом.

Важную роль в переживании боли играет то, как мы думаем о боли. Для клиентов, страдающих от хронической боли, свойственно катастрофизировать боль. Канадский исследователь Майкл Салливан исследовал, как устроен процесс катастрофизации и обнаружил в нем три компонента[78]:

√ Руминации (навязчивая мысленная жвачка): человек непрерывно размышляет о боли и ее последствиях, он сосредоточен на этих мыслях и ощущает неспособность противостоять и контролировать их.

√ Преувеличение боли и последствий: боль и негативные последствия боли автоматически оцениваются как тяжелые и непереносимые.

√ Безнадежность: человек считает себя неспособным совладать с болью.

Салливан предложил шкалу для оценки того, насколько пациент катастрофизирует боль. В исследованиях обнаружили, что оценки по шкале катастрофизации позволяют предсказывать интенсивность боли, а также связаны с депрессией, тревогой и уровнем нетрудоспособности. Все три элемента процесса катастрофизации неплохо поддаются коррекции приемами психотерапии.

Шкала катастрофизации боли[79]

Что происходит с эмоциями у людей, испытывающих хроническую боль? Когда человек сталкивается с хронической болью, система эмоциональной регуляции одна из первых попадает под удар. Как мы уже обсудили в главе о механизмах психосоматических расстройств, эмоции не возникают сами по себе в ответ на обстоятельства жизни; они зависят от того, как мы оцениваем эти обстоятельства. Люди, страдающие от хронической боли, сталкиваясь с проблемами, чаще думают о собственной беспомощности, отсутствии надежды на будущее, им приходят мысли о том, что они обременяют собой своих близких. Неспособность справиться с эмоциями ведет к тому, что пациенты, чтобы почувствовать себя лучше, начинают использовать разрушительные методы – злоупотребляют наркотическими средствами, алкоголем. Риск самоубийства для пациентов с хронической болью в США в два раза выше, и они в два – три раза чаще говорят о том, что им в голову приходят мысли о суициде[80].

Как изменяется эмоциональная сфера человека, страдающего от хронической боли? Во-первых, у него снижается способность переживать удовольствие от тех занятий, которые радовали раньше. Кроме того, в его переживаниях всё больше места занимают негативные эмоции (тревога, печаль, раздражение). Как правило, реакция на стресс становится слишком сильной и длительной (гиперреактивность), а реакция на приятные события сниженной и короткой (гипореактивность). Например, мелкая поломка автомобиля выводит из себя на целый день, а успешное завершение крупного проекта на работе оставляет равнодушным. Те стратегии, которые раньше помогали справляться с эмоциями (отвлечься, обдумать происходящее, принять текущий опыт), перестают срабатывать. Пациент может машинально читать любимую книгу, но при этом переживать о том, что боль усилилась и представлять ужасные картины будущего. То есть получается так, что «плохому» придается непропорционально большее значение, чем «хорошему».

Также случается, что некоторым пациентам трудно отличить болевые ощущения от ощущений, связанных с переживаемыми эмоциями. Они описывают свою боль в ярких эмоциональных терминах, как «ужасную» или «чудовищную» и, вероятно, смешивают болевые ощущения и ощущения, возникающие в теле от возникновения сильных эмоций.

Психотерапия может предложить конкретные навыки и стратегии, чтобы улучшить процесс эмоциональной регуляции.

Резюме:

√ Хроническая боль отличается по своим механизмам от острой боли, которая свидетельствует о непосредственной угрозе здоровью человека. Зачастую хроническая боль связана с нарушениями в системе восприятия боли и не связана с патологическими процессами в тканях организма.

√ На восприятие боли влияют многочисленные биологические, психологические и социальные факторы.

√ Пациенту с хронической болью для улучшения своего состояния нужно составить реалистичную картину своего заболевания, научиться корректировать процессы мышления, научиться регулировать свои эмоции и настроение, выстроить адекватный режим работы и отдыха (без ненужного избегания активностей и с учетом ограничений), освоить эффективную коммуникацию с врачами и близкими.

√ Психотерапия – эффективный инструмент решения этих задач.

Глава 8. СРК: «Жить не жалея живота своего!»

Эту главу я посвящаю Насте

Влад – программист, он работает на удаленке уже два года. Когда ему было двадцать два, он сильно отравился: целую неделю не прекращалась диарея, он буквально не мог отойти от туалета. Потом вроде стало лучше, но Влад стал замечать, что ощущения в кишечнике изменились: живот словно надулся и что-то там внутри покалывало.

В то время он еще ходил в офис. Как-то перед еженедельной летучкой, ему скрутило живот так, что он не смог выйти из дома. «Снова отравился», – подумал он, и сказался больным. На следующее утро он был внимателен, прислушиваясь к ощущениям в животе: уверенности не было, поэтому Влад нашел в аптечке что-то от вздутия, на всякий случай. В тот день он запланировал дополнительное время на сборы, приготовил овсянку без молока и подождал, как отреагирует кишечник.

В течение последних 8 лет география его жизни сократилась до квартиры, где он работал на удаленке без возможности карьерного роста. Он почти никуда не выходит, а если это необходимо, он встает за 4 часа до выхода, ничего не ест и ждет полного очищения. Передвигается он только на такси, избегая дорог, где затруднен выход из машины. Он не общается с друзьями, а его девушка умоляет сходить его к психиатру. Но он не псих какой-то, поэтому держит руку на пульсе соверменных исследований болезней кишечника, надеется и верит, что ему когда-нибудь смогут помочь.

Что такое синдром раздраженного кишечника?

СРК, или синдром раздраженного кишечника – это хроническое функциональное расстройство. Что это значит? Орган работает не так, как должен, то есть функция его нарушена, но если мы заглянем внутрь, то не обнаружим каких-либо отклонений на биологическом уровне: нет воспаления или повреждения.

Синдром раздраженного кишечника – распространенное заболевание, пациенты с ним составляют внушительную часть приема гастроэнтерологов (до 40 %). Распространенность среди всех людей составляет 10–20 %. Женщины примерно в 1,5–3 раза чаще имеют СРК, чем мужчины[81]. Однако такие показатели статистики могут быть связаны с тем, что женщины чаще обращаются за помощью.

Раньше СРК был диагнозом исключения, его ставили, когда все остальные заболевания (например, болезнь Крона), подходящие по симптомам, исключали. Для пациента это значило пройти много сложных и неприятных медицинских исследований. Сейчас для постановки диагноза используются римские критерии. В 1989 году ученые собрались в Риме и утвердили простые диагностические критерии для постановки диагноза «синдром раздраженного кишечника». Теперь вы не должны проходить множество процедур, чтобы вам поставили диагноз СРК.

Согласно римским критериям, основным симптомом является повторяющаяся боль или дискомфорт в животе на протяжении как минимум трех дней в месяц, на протяжении как минимум трех месяцев. У вас также должны быть как минимум два симптома из списка:

1. Улучшение состояния или исчезновение дискомфорта наступает после дефекации.

2. Начало основного симптома связано с изменением частоты стула.

3. Начало основного симптома связано с изменением консистенции стула.

Частота. Когда мы говорим об изменении частоты стула, то это три и более походов в туалет в день (диарея) либо менее трех в неделю (запор).

Консистенция. Стул становится жидкий/твердый, необычно сухой/влажный.

Дополнительные симптомы, которые могут присутствовать:

√ Когда вы хотите в туалет, то это может сопровождаться ощущением срочности, когда кажется, что терпеть невозможно («ургентность»).

√ Также вы можете ощущать «незавершенность» опорожнения, как будто прервались на середине, не окончив процесс.

√ Вас может беспокоить вздутие и растяжение в животе, чрезмерное газообразование.

√ Возможно усиление боли после еды.

ВАЖНО: если вы обнаружили у себя следующие симптомы (так называемые «красные флаги»), срочно обратитесь к врачу, потому что они могут говорить о наличии опасного заболевания:

√ необъяснимая потеря веса

√ кровь в стуле

√ жар/лихорадка

√ симптомы в животе столь интенсивны, что могут разбудить вас ночью.

Развитие и анатомия расстройства

Очень часто симптомы СРК появляются после стрессового периода в жизни человека. Серьезные трудности или угрожающие события регистрируются примерно за год до появления болей в животе[82]. В одном из исследований была проведена параллель между степенью фрустрации цели и вероятностью возникновения гастроэнтерологических симптомов. Получается, неважно, какой стресс мы пережили, важно то, как мы оцениваем значимость цели и степень ее недостижимости. Часто серьезное стрессовое событие вызывает возникновение симптомов, но при этом у такого человека, скорее всего, был также серьезный опыт детского стресса.

Какие факторы стресса выделяют? Во-первых, с сильным стрессом сталкиваются в самом раннем возрасте из-за нехватки эмоциональной теплоты от родителей. Да, эмоциональная заброшенность в детстве, когда ребенок сам вынужден справляться со своими чувствами – это серьезный фактор стресса! Во-вторых, если в семье постоянные конфликты, ребенок не формирует у себя представление о безопасности. И, конечно, третье, когда в детском возрасте мы сталкиваемся с любого рода насилием, это оставляет неизгладимый отпечаток на том, как функционирует наш организм.

Стресс не только приводит к появлению симптомов СРК, но и предсказывает их интенсивность, а также исход болезни. Если в жизни пациента регистрируется хотя бы одно стрессовое событие высокой интенсивности, то с большой вероятностью в последующие 16 месяцев у него не произойдет улучшения симптоматики[83].

Интересно, что одним из факторов стресса для пациентов с СРК является взаимодействие с врачами. Конечно, он не такой значительный, но вносит вклад в общую картину. Есть такой скандинавский журнал гастроэнтерологии, который занимает первое место по числу публикаций об СРК (1941 выпуск на 2023 год). В 2011 году в журнале была опубликована статья[84] об опыте взаимодействия пациентов с синдромом раздраженного кишечника со своими лечащими врачами. Пациентов просили писать экспрессивные письма, и затем специалисты анализировали материалы с помощью метода количественного контент-анализа.

Из 197 комментариев о взаимоотношениях с врачом 106 (54 %) были отнесены к категории «негативных». С помощью контент-анализа исследователи выявили пять тем сообщений: «Мне нужно, чтобы врач меня выслушал и дал больше сочувствия в отношении того, как СРК влияет на мою жизнь» (27 %), «Ничто из того, что делает мой врач, не помогает с СРК» (25 %), «Мой лечащий врач был мне полезен и обнадежил» (17 %), «Мой лечащий врач считает меня сумасшедшим (-ей)» (8 %), «Я не доверяю своему лечащему врачу» (5 %). Судя по опросу, слишком часто не только окружающие, но и врачи дают понять своим пациентам с СРК, что все «проблемы у них в голове».

На самом деле, выражение «все проблемы у нас в голове» – абсолютно корректно, но вот в каком смысле. Любая боль, как и любое ощущение в теле, генерируется мозгом, вне зависимости от того, что происходит на периферии. Неважно, порезались ли мы, болит горло от распространения там вирусов или бактерий, сломали ли мы ногу или у нас функциональное нарушение работы кишечника. Разница лишь в том, что в последнем случае обследования не показывают каких-либо изменений в физическом или химическом состоянии тканей. Люди с СРК испытывают боль не из-за повреждения, а из-за изменения чувствительности нервной системы.

Вставка: В нашем теле есть разные системы органов, и все они управляются нервной системой. Нервная система состоит из мозга (головного и спинного) и нервных окончаний, которые охватывают все тело – это провода электрической сети нашего организма.

У кишечника есть своя собственная автономная нервная система – кишечный «минимозг». Удивительно, но в этой системе столько же нейронов, сколько в спинном мозге, который управляет всем остальным организмом. Более того, нервная система кишечника так же сложно устроена, как и центральная нервная система, собираясь в нейронные многоуровневые сети. Зачем кишечнику столько нейронов? Он – длинный, это раз, выполняет множество функций – это два, а значит, нуждается в слаженном управлении.

Как же ученым удалось продемонстрировать повышение чувствительности у пациентов с СРК? Не самым удачливым людям, принявшим участие в исследовании, экспериментаторы поместили в кишечник баллон, который надували внутри органа. У людей с СРК была обнаружена повышенная чувствительность к неприятному и резкому вздутию кишечника в сравнении с группой людей без СРК[85]. Этот эффект называется висцеральной гиперчувствительностью. Кишечник становится более чувствительным к нормальным ощущениям от перистальтики и газообразования.

Более того, во время надувания баллона испытуемым подсветили мозг. Ученые, поправляя очки, выразились бы иначе, а именно, что они «провели нейровизуализационное исследование с использованием О-15 ПЭТ». Испытуемые принимают воду с радиоактивным изотопом кислорода, благодаря чему места с повышенным кровотоком начинают светиться в позитронно-эмиссионном томографе.

У пациентов с СРК передняя часть островка (по-другому, инсулы, островковой доли) во время эксперимента с баллоном активировалась сильнее, чем в контрольной группе (см. рис. 1). Островок – загадочная структура, скрытая от глаз в глубинах мозга, выполняет множество функций и, по всей видимости, объединяет информацию из разных источников (телесные, болевые, эмоциональные, социальные). В 1975 году островок признали пятой долей головного мозга. Ученые даже осторожно перешептываются о том, что, возможно, эта структура может участвовать в формировании сознания.

Рис. 1. Активация правого переднего островка (белый круг) во время стимуляции прямой кишки у пациентов с синдромом раздраженного кишечника (Канадзава и др. 2007)

Поскольку в соматосенсорных областях не было выявлено различий в мозговой активности между пациентами с СРК и контрольной группой, то есть от кишечника к мозгу и у тех и у других шли более или менее одинаковые сигналы, мы можем предположить, что повышение чувствительности происходит именно в мозге, в том самом островке. Боль и дискомфорт в кишке, ощущаемые пациентами с СРК, были реальными, однако они возникали в их мозге. По факту, в «их голове».

Также было показано, что при растяжении кишечника у людей с СРК в мозге активируется передняя поясная извилина, которая задействована в эмоциональной реакции на боль. Благодаря нейропластичности в этой зоне может увеличиться количество нейронов, которые обрабатывают болезненные сигналы[86].

Передняя поясная извилина находится в коре головного мозга и также связана с тем самым островком. Почему это важно? Кора – это зона, которая является новейшей с точки зрения эволюции, и она отвечает за сознательный контроль. Передняя поясная извилина активируется, когда мы оцениваем симптом как опасный и угрожающий. По-видимому, так на уровне мозга функционирует катастрофизация.

В исследовании[87] 2009 года подтвердили склонность к катастрофизации у определенных групп, сравнивая людей с СРК, с болезнью Крона, с паническим расстройством и контрольную группу по степени, с которой испытуемые сгущали краски относительно гастроэнтерологических симптомов. Оказалось, что люди с болезнью Крона и в контрольной группе меньше катастрофизируют свои симптомы, чем испытуемые с СРК и с паникой. Последние две группы разделяют свое общее тревожное отношение к ощущениям в теле.

Как же мы можем интерпретировать результаты этих исследований? Нам на помощь снова приходит теория предиктивной обработки. Мы привыкли относиться к боли как к прямому сигналу о повреждении тканей (ноцицептивная боль) или нервов (нейропатическая боль). Но относительно недавно, в 2016 году, была добавлена третья категория – ноципластическая боль. Эта боль, которая возникает из-за измененной обработки сигналов уже непосредственно мозгом. Все больше появляется великолепных примеров того, как наши собственные ожидания влияют на переживание, а значит, обработку боли нервной системой.

Итак, от кишечника к мозгу поступают сигналы о работе органа. Перед мозгом встает задача оценить их значение и предположить, что происходит. Чтобы принять решение, на что больше опираться – на реальный чувственный опыт или на информацию, полученную ранее, – мозг оценивает точность сигналов и предсказаний.

Что такое точность? Попросите подвернувшегося вам человека провести заостренным карандашом и перышком по запястью, но в случайном порядке, а сами закройте глаза. Разница будет такой значительной, что вы точно определите, что было использовано в каждой из проб. А теперь возьмите кисточку и палец руки вашего помощника. Повторите эксперимент. Заметили разницу? Наверняка, но уже не уверены на 100 %. В такие моменты, когда сигналы невыразительные, мозг начинает использовать другую информацию для определения, скажем, в какой из проб была кисточка.

Таким образом, если сигналы точные, яркие, ограниченные во времени, мозг бо́льший упор делает на ноцицепцию. Если же сигналы невыраженные, перетекающие, подпороговые, как в случае с теми, что постоянно идут от нашего кишечника, мозгу приходится опираться на свои ожидания и предшествующий опыт.

Какой опыт имеют люди с СРК? Здесь нам понадобится еще одно исследование. А именно, о связи СРК с алекситимией. Алекситимия – это недостаток способности понимать и различать свои чувства. За последние несколько десятилетий было проведено много исследований и было убедительно показано, что есть связь между алекситимией и соматизацией[88].

Смотрите, что, возможно, происходит. С самого раннего детства предсказывающий мозг ищет закономерности в данной ему реальности. Так как по разным причинам психика не научается отделять телесные проявления эмоций от опасных физиологических нарушений, весь опыт идет в зачет соматического. Допустим, ребенок слышит, как его родители ругаются, ему становится тревожно, его кишечник сокращается, но мозг интерпретирует это как физиологическую неполадку. Так начинает накапливаться опыт неточных прогнозов о том, что если кишечник сокращается, то это больно и опасно. По сути, благодаря неправильным интерпретациям, эмоции соматизируются.

Вернемся к интерпретации исследований с баллоном в кишке. Баллон раздувается – и у пациентов с СРК активируется передняя поясная извилина. Она «сообщила», что эти ощущения растяжения болезненные, потому что опыт пациента с СРК именно таков. И тут передний островок начинает светиться, так как ему приходится изо всех сил посылать сигналы к кишечнику о том, что там боль.

Мозг спускает в «регионы» прогноз, и уже орган с помощью нервной системы подстраивается под ожидания, чтобы сократить ошибку прогнозирования, потому что, как мы и говорили, в ситуации неопределенности, предсказывающий биокомпьютер делает больший упор на предыдущий опыт, а не на сенсорные данные. А чтобы сократить ошибку прогнозирования, нервная система подтягивает реальность под прогноз.

Охранительное поведение при СРК – поддержание расстройства

Мы с вами поговорили о том, что такое СРК, а также, что происходит внутри нашего организма при возникновении расстройства. Однако нельзя обойти стороной то поведение, которое часто присуще людям, страдающим от СРК. Об этом важно знать, потому что так называемое охранительное поведение поддерживает расстройство. Читай: то, что мы делаем, определяет то, какие прогнозы будет делать наш мозг. Если мы постоянно ищем способы себя обезопасить, то это может значить только одно: мы в опасности.

Вставка: Напомним, что охранительное поведение – это нерациональное поведение, направленное на снижение эмоционального дискомфорта, которое парадоксальным образом ухудшает состояние человека (см. главу Механизмы).

Давайте сначала посмотрим, какое охранительное поведение бывает при СРК, а потом подискутируем, как оно может поддерживать расстройство.

Диета: Как мы уже знаем, при СРК нарушается функционирование кишечника, и самым логичным, что мы можем сделать, чтобы этим управлять, – искать такую диету, при которой симптоматика будет минимальна. Диета – это одна из самых вредных форм охранительного поведения при СРК. Пациенты с СРК зачастую имеют существенный дефицит ключевых микроэлементов и общего количества клетчатки в своем рационе[89]. У одного мужчины 69 лет даже диагностировали[90] цингу: из-за серьезных ограничений в диете ему не хватало витамина С. Существует специальная диета для людей с СРК – FODMAP-диета – это индивидуально подобранный пищевой рацион, где исключены те виды углеводов, которые у конкретного человека вызывают признаки СРК. Данный тип диеты может быть хорошим подспорьем, но должен подбираться вместе с врачом. А также не забываем, что поведение «изменения питания» – поддерживает тревогу по поводу расстройства.

Препараты. Так как кишечник опорожняется ежедневно, это довольно активно взаимодействующий с внешней средой орган. Поэтому мы все сталкиваемся с его проявлениями регулярно. А если эти проявления носят непредсказуемый и болезненный характер, то совершенно разумно подготовиться. Для того, чтобы подготовиться, люди с СРК используют препараты, которые временно снижают симптомы (против вздутия, против диареи, против боли или, наоборот, слабительные).

Ограничение или избегание социальных ситуаций. Если СРК диарейного типа, то человек хорошо знает, где можно сходить в туалет и старается передвигаться именно по таким местам. Если нет «стабильного туалетного покрытия», то от цели и вовсе лучше отказаться. Это приводит к тому, что человек, страдающий СРК, может перестать ездить в поездки и путешествия, не ходит на встречи с друзьями, в кино и в театр. Если вектор избегания не остановить, то география жизни человека может сократиться до стен его собственной квартиры.

Профилактика кризиса. Обширный поведенческий репертуар у людей с СРК направлен на профилактику кризиса. Основная задача – снизить вероятность возникновения позывов в туалет, для этого необходимо избавиться от непереваренных остатков пищи, находясь дома, в безопасности. Что для этого можно сделать? Подготовка начинается с раннего утра, за 2–4 часа до выхода на работу. Количество времени зависит от того, сколько кишечнику необходимо, чтобы провернуть всю пищу и опорожниться. Это требует нескольких походов в туалет. Со временем, из-за растущей чувствительности кишечника, ощущения окончательности все тяжелее добиться. Возникают сомнения: «А точно? А схожу-ка я на всякий случай еще разок в туалет, контрольный».

С точки зрения теории прогностической обработки, охранительное поведение – это поведение, которое увеличивает вероятность ошибочных прогнозов о том, что мы тяжело больны. Дело в том, что, когда мы что-то делаем в связи с каким-то явлением, то это явление приобретает для нас повышенную значимость. Охранительное же поведение, как следует из названия, нацелено на обеспечение безопасности. Сочетание этих двух факторов дает информацию для такого прогноза: «если мы ничего не будем делать, то произойдет что-то страшное, мы – в опасности, надо быть осторожным и внимательным». Организм активируется для самозащиты – мы называем это тревогой. И здесь нам необходимо перейти к теме эмоций, а точнее, к тому, как люди с СРК обходятся со своими эмоциями.

Синдром раздраженного кишечника и эмоции

Многие до сих пор вслед за Францем Александером полагают, что тип психосоматического заболевания определяется специфическим эмоциональным конфликтом: «горло болит от невысказанных обид, а спина под давлением взятых на себя обязательств». Более поздние исследования такой связи не подтвердили, и теперь специфичность симптомов считается мифом. Но все-таки определенная связь между эмоциональной жизнью человека и соматическими симптомами есть.

Существуют данные о более высоком уровне эмоционального самоконтроля у лиц с синдромом раздраженного кишечника (СРК) по сравнению с лицами с воспалительными заболеваниями кишечника и здоровой контрольной[91]. Люди с СРК больше подавляют выражение своих эмоций, потому как обычно имеют определенные убеждения о недопустимости эмоциональной экспрессии. А в исследованиях было ясно показано, что подавление выражения эмоций парадоксальным образом усиливает стресс от их проживания.

Например, испытуемых просили писать экспрессивные письма: участников первой группы попросили подавлять выражение своих эмоций, а другой группе никаких установок не давали. После задания они заполняли опросник выраженности симптомов тревоги и депрессии[92]. Судя по самоотчетам, те, кто подавлял эмоции, переживали больший дистресс.

Также люди с функциональными нарушениями кишечника отличаются по тому, как они справляются с трудностями. Довольно логично, что при склонности подавлять эмоции они также будут предпочитать стратегии решения проблем вне зависимости от управляемости стрессовой ситуации[93]. Действительно, когда проблема требует решения, например, когда сломалась посудомоечная машина, лучшее, что мы можем сделать, это вызвать мастера. Но есть такие жизненные ситуации, на которые мы никак не можем повлиять, например, когда наше тело меняется с возрастом, когда от нас уходят наши близкие, в конце концов, когда наш начальник – дурак. В таких ситуациях более конструктивным будет использование стратегий совладания, ориентированных на эмоции: проживание эмоций, выражение чувств близким, запрос на поддержку, горевание, принятие. То есть фокус внимания переводится с элементов проблемы на эмоции, которые она вызывает.

При всем при этом люди с СРК, скорее всего, испытывают целую гамму эмоций по поводу своего расстройства почти каждый день. Между тем функциональные нарушения – это пример ситуации, которую мы не можем контролировать. Именно из-за попыток контроля у людей с СРК возникает дополнительный эмоциональный стресс, а именно:

√ СТРАХ/ТРЕВОГА

Тревога за свое здоровье. Когда у человека выраженные симптомы ежедневно, а врачи не могут объяснить их природу – это пугает. Не могут быть такими проявления у здорового организма! Это совершенно естественно полагать, что заболевание все-таки есть, но его просто не могут найти. А если не могут найти, то значит, оно редкое и опасное.

Социальная тревога. В нашем обществе необходимость ходить в туалет отрицается. От нас ожидают, что мы будем скрывать эту потребность, потому что она грязная, постыдная. У людей с СРК развивается социальная тревога, потому что они не могут контролировать свой кишечник. Они начинают бояться и избегать любых социальных ситуаций. Потому что в случае с диарейным типом СРК, «это» может случиться в любой момент. В случае запорного типа СРК поход в туалет сочетается с длительными приготовлениями и увеличенным временем нахождения в туалете, что тоже со стороны выглядит «как бы ненормально».

√ СТЫД

Стыда в жизни людей, страдающих СРК, очень много. Стыдно иметь такое заболевание, стыдно о нем рассказывать. Приходится придумывать какие-то объяснения, почему отказываешься от поездки за город в последний момент. Голову постоянно бомбардируют катастрофические прогнозы о возможных казусах «на людях». Мы буквально захлебываемся от стыда.

√ ГНЕВ

Так как СРК – это функциональное расстройство работы кишечника. Оно охватывает все сферы жизни человека и может проявиться в любое время. Когда тебе столь часто напоминают, что ты не управляешь собственным телом, это фрустрирует. Часто возникают мысли раздраженного отчаяния: «За что это мне? Почему я? Когда это закончится?!»

√ ГРУСТЬ

Люди с СРК часто тоскуют, ведь их расстройство встает между ними и тем, что для них важно. По сути, СРК мешает им вести полноценную жизнь. Отделяет от других людей, лишает мобильности, наполняет тревогой. Это очень-очень грустно.

Все эти эмоции – следствие попыток контролировать свое состояние, а как мы знаем, эмоциональный стресс усиливает симптомы. Получается ловушка: симптомы пугают, пытаюсь контролировать – это повышает эмоциональный стресс, интенсивность симптоматики растет, круг замыкается.

Терапия расстройства (и как понять, что твой гастроэнтеролог все делает правильно)

В этом разделе мы опишем, не погружаясь глубоко во врачебнную конкретику, рекомендации Американской гастроэнтерологической ассоциации, Британского общества гастроэнтерологов и клинические рекомендации РФ (2021).

Британское общество гастроэнтерологов начинает с общих рекомендаций по взаимодействию с пациентами. Помните, мы говорили об опыте пациентов при взаимодействии с лечащим врачом? Британские специалисты это учли и сообщают, цитируем: «Пациенты с СРК хотели бы большего сочувствия, поддержки и информации от врачей о характере состояния, диагнозе и вариантах лечения симптомов». В целом, они рекомендуют в первую очередь установить эффективное взаимодействие с пациентом, так как это влияет на общий исход лечения.

Если вы впервые обращаетесь за помощью, вам должны назначить анализы, чтобы исключить воспалительные заболевания кишечника и целиакию, а также рак. Однако специалист не должен гонять вас по всем врачам и тестам, так как диагноз СРК ставится положительно, то есть по критериям, а не методом исключения. Используются римские критерии IV. Очень редко и при наличии «красных флажков» при симптомах СРК нужно пройти колоноскопию, имейте это в виду. Если врач назначает колоноскопию, расспросите его, почему он полагает, что эта непростая процедура вам необходима.

Врач должен объяснить вам диагноз так, как мы это объяснили в этой главе. Он должен рассказать про влияние стресса, про нарушение взаимодействия по оси кишечник – мозг. В идеале он расскажет, как на это взаимодействие влияет диета, стресс, когнитивные, поведенческие и эмоциональные аспекты.

Всем пациентам с СРК настоятельно рекомендуется заниматься спортом. Физическая нагрузка снижает влияние стресса на организм, улучшает взаимодействие по оси мозг – кишечник, способствует разрядке напряжения от сдерживаемых эмоций.

Врачи также рекомендуют диеты, в частности, Американская гастроэнтерологическая ассоциация предлагает использовать диету с низким FODMAP (низким (!), а не исключающим). FODMAP (Fermentable Oligosaccharides, Disaccharides, Monosaccharides and Polyols – ферментируемые олигосахариды, дисахариды, моносахариды и полиолы) – это относящиеся к семейству плохо всасываемых короткоцепочных углеводов, которые склонны к сбраживанию в присутствии кишечных бактерий. Это брожение может увеличивать дискомфорт при СРК, потому что, помните, кишечник становится более чувствительным к обычным пищеварительным процессам. Но использование такой диеты должно быть под четким руководством диетолога, так как требует индивидуальной настройки. Британское общество гастроэнтерологов не рекомендует безглютеновую диету, тогда как в рекомендациях РФ она предлагается.

Согласно последним (2022) рекомендациям Американской гастроэнтерологической ассоциации, при лечении СРК применяется индивидуальный план фармакотерапии, согласно симптомам пациента. Точно, разные подходы будут для СРК с диареей и СРК с запорами. В рекомендациях впервые указано, когда следует использовать новые препараты от СРК, когда следует полагаться на старые препараты и когда следует использовать безрецептурные препараты. Благодаря большему количеству доступных методов лечения врачи могут адаптировать индивидуальный подход в зависимости от симптомов, которые испытывает пациент с СРК. Вдаваться в конкретику здесь не будем, потому что это выходит за границы наших компетенций. Мы рекомендуем найти хорошего гастроэнтеролога, который сообщает, что использует последние клинические рекомендации, который комплексно объясняет картину болезни, учитывая социальные и психологические факторы.

Лечение второй линии – это антидепрессанты. Соответственно ваш гастроэнтеролог может направить вас к психиатру (или выписать лекарства сам). Не пугайтесь: такая фармакотерапия поможет вашему мозгу наладить взаимодействие между мозгом и кишечником.

Психотерапевтические рекомендации. Врачам рекомендуется назначать специфическую для СРК когнитивно-поведенческую терапию. А также гипнотерапию, направленную на кишечник. В зависимости от того, что доступно, а также от пожеланий пациента. Мы также рекомендуем использовать групповые форматы КПТ для людей с синдромом раздраженного кишечника. Из-за того, что у пациентов с СРК много стыда в отношении своего состояния, занятия с людьми со сходными проблемами дарят ощущение нормальности и снижают чувство одиночества.

Надо заметить, что в российских клинических рекомендациях нет этого пункта про психотерапию, но часто гастроэнтерологи, как и мы с вами в этом разделе, используют в своей практике международные рекомендации.

Глава 9. «Семья встала поперек горла»: роль окружения в развитии психосоматических заболеваний

В своей книге хирург-ортопед У. Х. Киркалди-Уиллис описывает случай, когда к нему на прием пришел молодой человек с симптомами, указывающими на наличие серьезного заболевания – синдрома конского хвоста[94]. Синдром конского хвоста связан со сдавлением поясничных и крестцовых спинномозговых корешков, образующих в нижних отделах позвоночного канала (ниже уровня окончания спинного мозга) т. н. конский хвост. Требует неотложного хирургического вмешательства, поскольку, если этого не сделать, у больного развивается недержание мочи и кала, а также паралич нижних конечностей. Но врача «кое-что смутило в истории болезни», и он отправил пациента к психологу, который выявил, что толчком к развитию болезни стало то, что он не смог наладить отношения с тещей, что в свою очередь его угнетало. Тещу отправили в долгий круиз, и, к удивлению врача, «мужчина поправился почти мгновенно».

Нет, мы не призываем вас к таким радикальным мерам, как отправлять всех тёщ в круиз, если что-то не так с вашим самочувствием. К тому же у нас нет точных ответов на множество вопросов о случае этого мужчины, каково было его физическое и ментальное здоровье, как именно он не мог ужиться с тещей, как реагировала его супруга на это, как эта ситуация повлияла на их супружеские отношения и т. д. А также у нас нет данных о том, как чувствовал себя этот пациент, когда его теща вернулась.

Мы привели этот пример, чтобы проиллюстрировать главную идею этой главы – ближайшее окружение может влиять на наше эмоциональное состояние (мужчину эта ситуация угнетала), и впоследствии даже на физиологическое состояние (у него появились симптомы синдрома конского хвоста). И если мы вернемся к началу этой истории, то увидим, что основной причиной, по мнению специалистов, были недопонимание и конфликты с тещей (влияние окружения).

И сразу на ум приходят фразы о взаимоотношениях, которые существуют в обиходе. «Ты разбиваешь мне сердце!», «Они вздохнуть мне не дают!», «Ты играешь у меня на нервах», «Я сыт тобой по горло!», «Ты вгонишь меня в гроб!», «Вы у меня в печенках сидите!», «Меня от тебя тошнит!» и т. д. Люди довольно часто в своей речи связывают отрицательные эмоции, возникающие в результате общения с кем-либо, с их возможным воздействием на организм.

Вполне закономерно возникает вопрос: каковы же действительные связи между нашими отношениями с окружающими и нашим здоровьем?

Согласно биопсихосоциальной модели, одинаково важными считаются физиологические, психологические и социальные факторы. При рассмотрении благополучия человека важно учитывать взаимосвязь всех этих аспектов. Окружающая среда играет определенную роль в возникновении и поддержании психосоматических расстройств. Однако это не единственная причина их появления, и это необходимо учитывать при анализе.

В разные периоды своей жизни человек окружен людьми, с которыми он тем или иным образом вступает во взаимодействие. Пусть вас не пугает известная фраза о том, что «человек рождается и умирает в одиночестве», она больше говорит о прохождении процессов рождения и смерти, а не о самой жизни. С древних времен люди селились вместе. Это помогало им выживать в самых суровых условиях, воспитывать новое поколение и передавать ему знания.

Влияние одиночества на здоровье

Вы можете возразить и сказать, что существует много людей, которые комфортно чувствуют себя в одиночестве и вместо того, чтобы пойти на очередной семейный ужин, они предпочтут почитать книгу в тишине. Действительно, иногда человеку полезно побыть наедине с собой для отдыха, размышлений, молитв или медитаций. В современном мире мы перегружены от потоков информации, и это может утомлять.

Однако данные непреклонны и говорят нам: человеку нужен человек. Чем меньше у человека социальных связей, тем меньше у него продолжительность жизни и тем хуже он переносит инфекции. Для одних и тех же заболеваний у людей с наименьшим количеством социальных связей отмечается примерно в 2,5 раза больший риск смерти, чем у тех, у кого таких связей больше[95]. Люди, у которых есть поддержка со стороны окружения, реже болеют и быстрее выздоравливают[96].

В то же время, вероятно, каждому из нас знакомы люди, а может, вы являетесь одним из них, которые постоянно избегают общества других, говорят о том, что им не нужно общение и предпочитают проводить время в одиночестве, ведь кажется, что общение не приносит ничего, кроме дискомфорта. Но с чем это может быть связано?

Это может происходить из-за дефицита социальных навыков, наличия ментальных расстройств (например: депрессия, социальная тревога, гиперконтроль и т. д.), негативного / травматического прошлого опыта, из-за которого другие люди могут восприниматься как угроза и т. д. Наличие этих причин не отменяет потребности в надежной связи по крайней мере с одним человеком. Страх близости в различных ее проявлениях, неумение выстраивать межличностное взаимодействие может приводить к бегству от людей, самоизоляции.

Помните героя Джека Николсона из фильма «Лучше не бывает»? Мелвин Юделл – успешный писатель с обсессивно-компульсивным расстройством. Мелвину очень трудно дается общение с людьми. Из-за расстройства временами он бывает очень вспыльчив, не всегда может контролировать свои импульсивные, непонятные для окружающих поступки. Из-за странного поведения его не любят соседи по дому и окружающие, с которыми ему приходится взаимодействовать. Поведение Мелвина продиктовано ментальным расстройством – и когда происходит конфликт с реальностью, он нервничает и грубит окружающим, и в ответ люди демонстрируют негативное отношению к нему (ругают, вызывают полицию и выгоняют из ресторана). Поэтому он сторонится людей и проводит в основном все время у себя в квартире, в полном одиночестве. В силу жизненных обстоятельств Мелвин учится выстраивать отношения с другими людьми, учитывать их желания и потребности. И окружающие начинают замечать другие стороны его личности – доброту, щедрость, любовь.

Наиболее тяжко приходится людям, которые часто злятся и которым тяжело контролировать свой гнев. Ведь их враждебность вызывает аналогичные эмоции и у окружающих. Чаще завариваются конфликты, тем самым увеличивая стресс для людей с высоким уровнем гневливости. Таких людей больше сторонятся, и вероятно, они чувствуют себя более одинокими.

Продолжительное чувство одиночества может рождать много негативных эмоций, которые могут оказывать влияние на психоэмоциональное состояние человека и на его качество, образ жизни и здоровье.

Одиночество может привести к ряду физиологических изменений, которые повышают риск возникновения проблем со здоровьем. Например, это может вызвать повышение систолического артериального давления (первое и более высокое число), как показали исследования, также одинокие люди хуже реагируют на стресс, и у них увеличен риск развития сердечных-сосудистых заболеваний[97]. Исследователи считают, что для объяснения связи между одиночеством и проблемами со здоровьем можно использовать так называемые восстановительные процессы. Восстановление – это сила, которая противодействует процессам, истощающим физические и психологические ресурсы, и повышает устойчивость к стрессу. Например, одинокие люди хуже засыпают, часто просыпаются среди ночи и рано просыпаются, не придерживаются рекомендаций для улучшения качества сна. Таким образом, одиночество может влиять на здоровье человека через более низкое качество сна.

Крис Сегрин и Триша Домшке предположили, что у людей, испытывающих одиночество, помимо качества сна, нарушен также досуг, как еще один восстановительный механизм. К таким видам деятельности относят чтение для удовольствия, просмотр сериалов, плавание, ходьбу или бег трусцой, поход в кино. Эти виды досуга обеспечивают отдых, релаксацию и дают ощущение наполненности жизни. Идея сводится к тому, что одинокие люди часто забывают про досуг с мыслью: «Мне не с кем этим заниматься, а одному не хочется».

Давайте представим себе бабушку 70–80 лет, которую дети, внуки или другие родственники навещают хотя бы раз в неделю. Они заботятся о ее потребностях: привозят продукты, необходимые медикаменты, при необходимости сопровождают в больницу, пьют с ней чай и просто разговаривают. Скорее всего, такая бабушка будет чувствовать себя намного лучше, чем та, к которой, в силу разных жизненных обстоятельств, никто не приезжает. И она будет лучше придерживаться назначений врача, понимая, что она небезразлична близким. А если она еще и в состоянии организовывать свой досуг: в меру сил заниматься садом, ходить в лес за грибами и ягодами, делать заготовки, а потом это продавать на местном рынке, общаясь при этом с другими бабушками, или просто гулять, то качество ее жизни будет выше, чем у бабушки, не имеющей таких возможностей.

Если вы все еще не согласны с тем, что человеку нужен человек, давайте обратимся к исследованиям психолога Г. Харлоу 1950-х годов. Он исследовал причины привязанности детей к матери. До этого времени представители различных направлений считали, что самым важным для развития ребенка является регулярное питание. Харлоу брал детенышей макак-резусов и изолировал их от матери. Он предлагал им выбор из двух искусственных «суррогатных матерей». У одной была деревянная голова и деревянное туловище, к которому была прикреплена бутылочка с молоком. Она могла «кормить» детенышей. У другой была такая же голова, но проволочное туловище, обернутое в мягкую махровую ткань, а бутылочки с молоком не было. И обезьяны выбирали «мать», обернутую в мягкую ткань. Оказалось, что дети любят мать не потому, что она их кормит, а потому, что она мягкая и можно к ней прижаться. Эти исследования показали, что человеку для нормального физического развития необходимы близость и тепло, а не только питание, достаточный уход, комфортные условия.

Также я, одна из авторов этой книги, проводила некоторое время в частном доме престарелых поддерживающую групповую психотерапию для пациентов. В учреждении были очень хорошие условия содержания, питания, оказывалась качественная медицинская помощь, но отношение основного персонала было достаточно формальным. И все пациенты жаловались на чувство одиночества, особенно те, кто практически всю свою жизнь провели рядом с близкими. У всех в результате диагностики был выявлен высокий уровень депрессии. Пациенты проживали в отдельных комнатах, и в силу возраста и состояния здоровья им было тяжело наладить взаимодействие друг с другом. Очень часто пациенты просили специалистов позвонить их близким и попросить, чтобы их забрали домой или хотя бы чаще навещали.

Возможно, сейчас вы можете сказать: «Ну, что ж… убедили… одиночество может негативно повлиять на психологическое и физическое самочувствие – для каждого человека необходимо наличие поддерживающего окружения. И в то же время из вашего приведенного примера про мужчину и тещу можно сделать вывод, что в семье тоже может быть неспокойно и это также может повлиять на состояние здоровье. Вон, у бедолаги даже появились симптомы синдрома конского хвоста. И еще неизвестно, что лучше – быть одному или с кем-то?» И поэтому мы предлагаем вам вместе с нами отправиться на поиски истины… и попробовать отыскать ответ на вопросы о том, какова роль семьи и близкого окружения в развитии, поддержании, а, может, даже в усилении психосоматических/соматических расстройств; как близкие могут оказывать помощь, поддержку, повышать качество жизни человеку с расстройством соматического спектра, не ухудшая его эмоционального состояния и функционирования; как влияет наличие заболевания не только на самого человека, но и на тех, кто его окружает?

Влияние окружения на здоровье

Существует много исследований о роли семьи в развитии психосоматических заболеваний. Представители разных подходов и направлений изучают этот вопрос. Как правило, результаты неоднозначны, и вместо ответов они рождают новые вопросы. И становится ясно, что исследования в этой области необходимо продолжать.

И это вполне закономерно, уже хотя бы потому, что само слово «семья» (такое для нас привычное, часто употребляемое) многогранно. Существует много определений этого понятия. Оно может различаться в зависимости от общества, культуры, исторических, этнических, социально-экономических условий и т. д. Помимо этого, у каждой семьи есть своя особая история. Согласно теории предсказывающего кодирования, семья – это первый и самый главный источник данных для прогнозов и предсказаний, так как человек с момента своего рождения тесно с ней взаимодействует. И поэтому неудивительно, что на разных выборках результаты могут различаться. В связи с этим мы не будем определять, кто из исследователей прав, а кто нет, а сосредоточимся на тех семейных факторах и механизмах, которые они выделили как важные для понимания этого сложного вопроса. Возможно, в будущем ученым удастся прийти к более единодушным выводам… хотя уже кажется, что это звучит утопично.

Также следует отметить, что ограничен круг заболеваний, который попадает в поле исследований, или по некоторым заболеваниям очень мало исследований, связанных с влиянием семейного окружения, а какие-то расстройства связывают только с определенными дисфункциональными семейными механизмами. Например, много работ посвящено связи между СРК и жестоким обращением в детстве. Это может быть связано с кругом интересов исследователей, с распространенностью заболевания, с его влиянием на ухудшение качества жизни человека, с обращением за психотерапевтической помощью и другими причинами. Например, в нашей книге рассмотрены расстройства, с которыми люди часто приходят на психотерапию и которые вызывают интерес у нас. Тем не менее нам кажется, что даже если для каких-то отдельных психосоматических заболеваний нет исследований, связанных с влиянием семьи, это не означает, что рассмотренные здесь факторы и механизмы не могут быть к ним применимы.

Думаем, что никто не будет отрицать, что отношения между родителями и детьми, а также отношения между родителями влияют на развитие ребенка. Благодаря атмосфере в семье ребенок может обрести чувство эмоциональной и физической безопасности. Для любого человека необходимо знать и чувствовать, что его принимают со всеми достоинствами и недостатками, что он важен для близких, что окружающие считаются с его потребностями, что понимают и готовы поддержать его. А для ребенка тем более. Также именно в семье дети начинают формулировать представления о себе, других и мире. Согласитесь, что именно «погода» в семье может повлиять на то, какими они будут.

Фактор 1. Конфликтность в семье

В каждой семье бывают конфликты. Наблюдение за конфликтами между родителями, которые в итоге разводятся, эмоционально мучительно и угрожает детскому чувству безопасности, стабильности и защищенности. Особенно, когда уровень конфликтности высокий и продолжительный, стресс может быть стойким и разрушительным. Пытаясь понять, что происходит, дети могут начать винить себя. К сожалению, когда ребенок видит, что мама плачет, он, скорее всего, подумает, что это из-за него, что он что-то делает не так. А если мама плачет практически каждый день? Как может чувствовать себя ребенок?

В связи с тем, что, как правило, во время конфликта родители могут быть полностью им поглощены, детям может уделяться мало внимания. И скорее всего, на попытки ребенка понять, что же происходит на самом деле и виноват ли он в маминых слезах, от него будут отмахиваться как от назойливой мухи. Такое поведение укрепит его убежденность в том, что он делает что-то не так, что он какой-то не такой. Вообще, во время конфликта между родителями между ними и в отношении ребенка может проявляться очень много некрасивых вещей и слов, которые далеки от представлений о любви, заботе и уважении. И часто споры между родителями о предстоящих алиментах, разделе имущества и т. д. отражаются на детях, потому что им трудно осознавать, о чем идет речь. Сталкиваясь со всеми негативными сторонами родительского конфликта, дети формируют представления о себе как о недостойных любви – и возникает страх быть покинутыми, нелюбимыми.

Так может формироваться ненадежная привязанность – это стиль или стратегия поведения для установления близких отношений, который отличается от надежного.

В самом раннем возрасте ребенок учится доверять взрослому, который о нем заботится, и понимать, насколько безопасно с ним. На основе этого опыта у ребенка складывается рабочая модель – определенная система убеждений, через которую он воспринимает себя и окружающий мир. Эта модель остаётся с ним на всю жизнь и влияет на разные аспекты его жизни.

Если у ребенка сформировалась надежная привязанность, он бессознательно уверен, что в его жизни есть безопасное место, откуда можно отправляться исследовать мир, и ничего плохого не случится. Это надежный стиль привязанности, и исследования показывают, что взрослые с таким стилем в меньшей степени подвержены риску развития любых психических расстройств, включая психосоматические.

Если ребенок не уверен в надежности взрослого, у него формируется ненадежный стиль привязанности. В будущем такой человек может стремиться сохранить отстраненность от окружающих (избегающий тип привязанности) или же бояться утратить близкого и стараться «слиться» с ним (тревожный тип). Люди с ненадежным стилем привязанности часто страдают от психосоматических заболеваний. Им может быть сложно управлять своими эмоциями, они могут более остро и интенсивно переживать стресс, что повышает риск развития психосоматических расстройств.

Пока точно неизвестно, каким образом стиль привязанности влияет на развитие психосоматических расстройств. Вероятно, людям с ненадежным стилем привязанности сложнее справляться со стрессом, и уровень воспринимаемого стресса для них может быть выше, чем для тех, у кого привязанность надёжная. Также есть данные, свидетельствующие о том, что физиологический ответ на стресс у них более длительный и интенсивный, что приводит к продолжительному подъему артериального давления, уровня кортизола, базальных цитокинов, С-реактивного белка и др., которые являются распространенными маркерами риска для многих соматических заболеваний. И действительно, исследователи[98], оборачиваясь в прошлое, посмотрели на количество соматических проблем у уже взрослых людей родом из конфликтных семей. В результате участники, которые сообщали о более высоком уровне тревожной привязанности, также говорили о более выраженных соматических симптомах.

Фактор 2. Стиль воспитания

В семьях случается разное. Необязательно, что родители конфликтуют или разводятся. Важен также стиль воспитания. Интересное исследование о влиянии стиля родительского воспитания на развитие СРК у подростков провели ученые из университета в Китае[99]. Они выделили четыре стиля родительского воспитания: авторитарный (высокая требовательность, низкая отзывчивость), авторитетный (высокая требовательность, высокая отзывчивость), разрешительно-снисходительный (низкая требовательность, высокая отзывчивость) и пренебрежительный или невовлеченный (низкая требовательность, низкая отзывчивость).

Авторитетные родители обеспечивают демократический климат как за счет высокой поддержки, так и за счет контроля за своими детьми. Они ориентируются как на потребности детей, так и на свои возможности. При этом в семье есть правила, о которых все договариваются и которые все соблюдают. Как не трудно догадаться, в отличие от трех других стилей воспитания, авторитетное воспитание оказывает благотворное влияние на психическое развитие подростков и их социальную адаптацию.

В ходе исследования было обнаружено, что подростки с синдромом раздраженного кишечника (СРК) сообщали о меньшей эмоциональной теплоте со стороны родителей – и отца, и матери. Это может указывать на то, что подростки из авторитарных семей, где больше внимания уделяется наказаниям и меньше эмоциональной поддержки («Живой – и слава богу»), более уязвимы к развитию СРК.

Подростки из семей, где им все дозволено и потакают всем желаниям, также могут быть уязвимы к развитию СРК. Отторжение со стороны отца («Меня в 16 лет выставили из дома, но смотри, какого успеха я достиг! Что ты ведешь себя как размазня!») и чрезмерное вмешательство матери («Я бы на твоем месте внимательнее присмотрелась к этим людям…») были выявлены как независимые факторы риска развития СРК у подростков. Ребенку для формирования наиболее адаптивной психики нужна и эмоциональная близость, и границы. Соблюсти баланс между этими двумя факторами – поистине родительское мастерство. Неудивительно, что у подростков из неполных семей более часто обнаруживался СРК. Одному родителю очень сложно быть и принимающим, и строгим, и последовательным.

Фактор 3. Травматический опыт

Любые детские травмы делают человека уязвимым к множеству проблем. Поэтому на эту тему очень много исследований. Среди людей с психосоматическими расстройствами действительно много тех, кто пережил опыт насилия в детстве. Во-первых, понятно, какая внутренняя модель мира формируется у ребенка: я очень уязвимый, мир опасен, а самые близкие люди могут сделать со мной страшные вещи. Никому нельзя доверять. Во-вторых, еще не окрепшая психика ребенка не способна переработать такой опыт (например, сексуализированное насилие ребенка со стороны отца). В результате эмоции не перерабатываются и внутреннее напряжение остается с человеком навсегда (если, конечно, он не проработает этот опыт затем, во взрослом возрасте). Как мы уже говорили, не выраженное эмоциональное напряжение может соматизироваться, то есть переходить в физиологические симптомы. Довольно внушительный процент женщин с СРК, хронической тазовой болью или фибромиалгией подвергались сексуальному насилию в детстве[100]. При фибромиалгии у человека постоянно болят скелетные мышцы, но никаких повреждений врачи не обнаруживают, это довольно мучительное психосоматическое расстройство.

Фактор 4. Моделирование

Все мы учимся определенным видам поведения у своего окружения в течение жизни. И дети, как правило, чаще перенимают особенности поведения родителей (или других значимых взрослых). Моделирование – от слова модель, родитель как бы становится моделью для ребенка, и он копирует его поведение. Это эффективный способ учиться, свойственный многим животным и людям, который может сыграть с человеком злую шутку.

Например, было выявлено, что матери с СРК склонны водить своих детей к врачу по поводу различных заболеваний[101]. Они более тревожны и соответственно много переживают за здоровье своих отпрысков. Дети матерей с СРК имеют больше симптомов как не связанных с желудочно-кишечным трактом (ЖКТ), так и связанных с желудочно-кишечным трактом (особенно боли в животе), у них больше пропусков занятий в школе и больше посещений врача по поводу гастроэнтерологических симптомов, чем у детей матерей без СРК[102]. С большей долей вероятности такой ребенок, когда вырастет, может перенять такую модель поведения. Дети перенимают у родителей многое, в том числе то, как обращаться с болью и с физическими симптомами.

Фактор 5. Семейные правила и убеждения по поводу здоровья

Это похожий на моделирование фактор, только здесь дети не наблюдают за поведением родителей напрямую, а слушают то, что те говорят. В любой семье есть явно высказанные правила жизни или же выраженные косвенно (например, с помощью метафор и поговорок, а также языковых оборотов). Конечно же любая семья развивает относительно устойчивый набор представлений и убеждений о болезни, боли, инвалидности и способов справляться с ними. Убеждения родителей и партнеров о болезни косвенно влияют на то, как близкие будут относиться к своей собственной болезни, способствуя формированию психосоматических расстройств, а чаще тревоги о здоровье (в прошлом ипохондрии). «Помнишь, у твоего дедушки просто поднялась температура, как у тебя сейчас? Он ее проигнорировал, и вскоре умер от рака, а если бы он сходил к врачу, сейчас был бы жив», «Болезнь лучше предотвратить, чем потом лечить», «Ты много болела в детстве, у тебя ослабленный организм, ты должна следить за собой».

Фактор 6. Подкрепление болезни с помощью усиленной заботы

Вспомните ситуацию, когда вы были нездоровы. Может, у вас была высокая температура или вы сломали руку или ногу, а может, восстанавливались после операции. Как вели себя близкие люди по отношению к вам в этот момент? Скорее всего, они проявляли заботу, сочувствие, ухаживали за вами, следили за тем, чтобы вы выполняли рекомендации врача. А что происходило с вами в тот период, когда вы на определенный период времени были освобождены от своих профессиональных и домашних обязанностей? Вероятно, вы больше спали, читали, просто фантазировали, а может быть, пересмотрели все части «Звездных войн», «залипали» в соцсетях или играли в компьютерные игры. Все было направлено на ваш отдых и восстановление. И по мере выздоровления вы постепенно возвращались к своим ежедневным обязанностям.

Проблема может возникнуть тогда, когда заботы со стороны близких очень много. Ведь болезнь, несмотря на все связанные с ней недомогания и страдания, может давать своеобразный «бонус» – не делать то, что не хочется или представляется трудным. Под «заботливыми реакциями» мы понимаем выражение беспокойства, поддержки и помощи, которое может носить как эмоциональный, так и инструментальный характер. Например, если мать проявляет больше заботы о ребенке и уделяет ему больше внимания, когда он болен, чем когда здоров, то ему может понравиться такая ситуация. Ведь это к тому же прекрасная возможность пропустить школу, особенно в день контрольной работы по математике. Согласитесь, ведь каждый из нас обрадуется, если родители, дети или партнер освободят нас от каких-либо домашних обязанностей и начнут делать это за нас на постоянной основе. Хотя близкие исходят из добрых намерений, предполагается, что такие реакции могут усиливать поведение «боления» и побуждают человека взять на себя роль больного.

Исследования показали, что острая боль (например, вы сломали кость, и она заживает) может перерасти в хроническую (кость зажила, а боль осталась) за счет того, что близкие проявляют слишком много заботы. Мы уже знаем, что наш мозг с помощью нервной системы может усиливать переживание боли согласно прогнозу. В случае излишней заботы, по-видимому, наш мозг решает, что мы очень сильно больны, раз вокруг нас так носятся. Такая хроническая боль может усилиться настолько, что приведет к инвалидности[103].

Интересно получается… «благими намерениями вымощена дорога в ад»? И что же делать? Может, вместо заботливых реакций использовать негативные? Например, выражать разочарование, раздражение или презрение в ответ на жалобы и другое болезненное поведение. И тогда человек поймет, что его болезнь не приветствуется и не поддерживается в семье, и это позволит ему быстрее вернуться к обычному образу жизни, насколько это возможно. Данные неоднозначны. Согласно одним исследованиям, негативные реакции связаны со снижением болевого поведения и вероятностью инвалидности, а некоторые исследования даже обнаружили усиление болевого поведения после негативных реакций партнера. Также негативные реакции партнеров были связаны с негативными последствиями, такими как психологический дистресс и увеличение интенсивности боли. А вот это вполне логично. Ведь если мы начнем наказывать своих близких криками, обидами, обвинениями, то это будет вредить отношениям, усиливать негативные эмоции (злость, печаль, чувство безнадежности). Негативные реакции не мотивируют, не учат новому / необходимому поведению, могут привести к самообвинениям. Снова мы приходим к тому, как необходим баланс поддержки и выставления границ.

Фактор 7. Участие в охранительном поведении

Одной из форм «плохой заботы» является участие в охранительном поведении близкого, страдающего от психосоматического расстройства. Мы уже говорили, что охранительное поведение помогает больному справиться с дискомфортом, наиболее часто с тревогой, но в конечном счете это поведение поддерживает само расстройство.

Основная форма охранительного поведения, вовлекающая родственников – это поиск разубеждения. «Со мной точно все в порядке? Я не умру?» В данном случае спрашивающий, скорее всего, плохо выносит неопределенность и запрашивает определенности у близкого. Но увы, основная задача терапии психосоматических расстройств – научиться жить в неопределенности и заниматься своими делами, несмотря на нее.

И еще одна форма охранительного поведения, куда могут быть вовлечены родственники – сопровождение больного там, где он справится и сам, но с близким «спокойнее». Например, женщина с синдромом раздраженного кишечника может просить провожать ее на метро на работу. Здесь проблема состоит в том, что в долгосрочной перспективе человек с расстройством не узнает, что он может справиться сам, а это для нашего мозга означает только лишь одно: он болен, слаб и уязвим. Такие непроизвольные выводы, как мы уже знаем, поддерживают расстройство.

Фактор 8. Инвалидация

Самыми серьезными проблемами в семейной поддержке могут быть недоверие и непонимание состояния родственника. Многие болезни остаются «невидимыми» для окружающих, потому что у них нет «понятных» симптомов. В результате болеющий человек может чувствовать, что его не понимают или даже обвиняют в том, что он использует болезнь как предлог улизнуть от работы и других обязанностей. Это больным может восприниматься как отвержение. Кажется, что все стало еще менее понятно… Как же могут помочь члены семьи своим близким? Конечно же семья является основным источником эмоциональной и практической поддержки во время столкновения человека с заболеванием и с принятием своего диагноза.

Иногда важно просто выслушать человека, поддержать его, предложить помощь, не пытаться решить проблему или заверить, что все будет хорошо.

Из интервью подростка с СРК:

«Я чувствую, что для меня важно, чтобы меня просто выслушали, а не говорили: „Все наладится. Будет лучше“, потому что это, если честно, раздражает. Если кто-то просто слушает вас и говорит: „Могу ли я чем-нибудь помочь? Есть ли что-нибудь, что я могу сделать для тебя? Хочешь просто посмотреть фильм?“ Они не говорят вам, как вам это исправить; они просто поддерживают вас. Это лучше. Моя мама делает это очень хорошо»[104].

Давайте обсудим, как мы можем поддерживать близких, не навредив.

Чтобы поддержать близкого, мы рекомендуем партнерам и родственникам освоить валидирующие реакции. Валидация – это поиск зерна истины в точке зрения другого человека или в ситуации, это сообщение понимания и признания[105]. Валидируя, мы сообщаем, что понимаем точку зрения другого человека. Важно помнить, что это не означает согласия, а также не означает признания того, чего не было в действительности.

Согласно теории, во-первых, валидация улучшает отношения между людьми. Она показывает, что мы слушаем, понимаем, заботимся об отношениях. Во-вторых, устраняет критику, психологическое давление, отрицательные эмоции и может ослабить конфликт. В-третьих, валидация приводит к тому, что партнер в разговоре становится более восприимчивым к тому, что мы хотим сказать. В-четвертых, поможет наполнить ваши отношения доверием, близостью, уважением к близкому человеку и сохранить самоуважение.

Например: «Мне кажется, что когда тебе врач-терапевт сообщил, что тебе надо обратиться к психиатру, а затем пойти на психотерапию, ты начал(-а) думать, что с тобой что-то не так».

Например: «Я предполагаю, что ты отказываешься от похода в горы из-за того, что боишься повторения приступа головокружения, которое возникло в прошлый раз во время восхождения».

Например: «Если бы я постоянно испытывал (-а) боль в спине непонятного происхождения, я бы тоже снизил (-а) физическую активность, чтобы не усугубить ситуацию».

Было обнаружено[106], что после обучения партнеры чаще валидировали друг друга, и это помогало страдающему человеку переносить боль.

Партнеры и родители могут помогать своим родным и близким «не опускать руки» и не позволять болезни «вести их за собой». Важно поддерживать близкого в те моменты, когда он старается делать что-то полезное для его состояния, например, делает физические упражнения, следует рекомендациям врача, выполняет обязанности, исходя из того, что ему доступно и т. д.

А возможно, помимо поощрения, иногда даже придется подстегивать больного, чтобы он не избегал участия в важных для себя занятиях. Здесь важно признать его страдания, страхи и сомнения, в то же время напоминать, что бездействие ухудшает качество жизни и демонстрировать свою веру в способности близкого.

Это очень ценно, потому что может помочь больному овладеть навыками самоуправления, перейти от роли «инвалида» к восприятию себя более полноценным членом общества, сохранять чувство полезности и автономию. Важно соблюдать баланс между присутствием и помощью в случае необходимости, но в то же время предоставлять некоторое пространство и независимость в важных сферах, где человек может справиться самостоятельно.

«Я думаю, что самое важное, что помогает вам принять болезнь (ревматоидный артрит), – это принятие вашей семьей. Недавно я побывал на Северном полюсе – месте, о посещении которого человек с ревматоидным артритом в норме не посмеет и подумать. Жена подтолкнула меня, мол, давай, ты не инвалид, у тебя есть только одна проблема, но мы посмотрим, как ее решить. Итак, все это вместе дало мне силы идти вперед и сделать это» (Антонио, 52 года)[107].

«Мой муж очень помог мне найти баланс в связи с моей болезнью; он делал вещи, которые были для меня трудными, но всегда давал мне возможность убирать, готовить, гладить. Он никогда не лишал меня моей роли женщины, и для меня это было важно» (Лирия, 49 лет).

Также, нам кажется, важно отметить, что семья – это взаимосвязанная система, поэтому болезнь негативно влияет не только на человека, который ее испытывает, а также на здоровье и качество жизни тех, кто его окружает. Родители и партнеры устают как морально, так и физически, у них могут возникать психические нарушения (например, депрессия), повышается уровень стресса и заметно увеличивается рабочая и финансовая нагрузка, связанная с уходом за больным человеком. Кому-то приходится отказываться от карьеры или учебы. Это поиск равновесия между уходом за больным, совместными визитами к врачу для диагностики и лечения и удовлетворением собственных потребностей в отдыхе, развлечениях и так далее. Если тот, кто ухаживает, недостаточно отдыхает и вкладывается в свою собственную жизнь, то он становится раздражительным, грустным, поникшим. Все это, в свою очередь, может оказывать негативное влияние на состояние больного человека, так как он видит, что он – обуза. Поэтому социальная поддержка во всех ее проявлениях критически важна и для членов семьи.

Глава 10. «У вас блок в нижней чакре»: альтернативные методы лечения

При простуде Ксюше давали пить горячее молоко с растопленным сливочном маслом и медом, чай с разными травами, в нос закапывали сок алоэ или каланхоэ, эти растения всегда росли у них на подоконнике, в носки насыпали горчичный порошок на ночь, а иногда делали спиртовой компресс или натирали тело камфорным маслом. Маленький Миша плохо спал, ворочался во сне, иногда кричал, и к нему звали бабушку-соседку, которая шептала над ним молитвы. В каждой семье могут существовать свои способы справиться с недугом.

Если вам когда-нибудь доводилось быть в Испании в монастыре Монсеррат, то наверняка помните очередь к Св. Деве Монсеррат (Черной Мадонне). Люди прикасаются к статуе и загадывают желание. В монастыре существует комната, где хранятся костыли, свадебные атрибуты, погремушки и другие вещи, которые люди приносят в знак благодарности Мадонне за то, что их желания исполнились. На нашей планете очень много таких святых мест.

В современном мире помимо традиционных (доказательных) методов лечения существуют и другие, альтернативные, на них есть значительный спрос среди населения. Вам они могут быть известны как комплементарные (далее – «дополнительные»), альтернативные, народные, нетрадиционные, холистические, интегративные и т. д. Несмотря на этимологические различия, часто эти прилагательные употребляются как синонимы. В связи с этим существуют определенные трудности в классификации данных методов. В этой книге мы их будем называть народная и дополнительная медицина (НиДМ), опираясь на определение ВОЗ, чтобы избежать путаницы.

Народная медицина имеет долгую историю и представляет собой общий итог накопленных знаний, навыков и практики, которые основаны на теориях, верованиях и опыте коренных народов и представителей различных культур, независимо от того, можем мы их объяснить или нет, и используются они для поддержания здоровья, а также для профилактики, диагностики, улучшения состояния или лечения при физических и психических расстройствах[108].

Термины «дополнительная медицина» или «альтернативная медицина» описывают широкий спектр практик в области здравоохранения, которые не являются частью традиционных медицинских систем и не включены в основной медицинский уход. В некоторых странах эти термины могут использоваться вместе с понятием «народная медицина».

Практика НиДМ включает в себя лекарственную терапию и народные лечебные процедуры, в частности, прием лекарственных средств растительного происхождения, натуропатию, акупунктуру, методы мануальной терапии, например, хиропрактику и остеопатию, а также другие методики, такие как цигун, тайцзи, йога, термальная медицина и другие физические, психические, духовные и воздействующие на ум и тело курсы терапии[109].

Если вы обратитесь к своему жизненному опыту или опыту ваших близких, коллег, знакомых, то наверняка найдете несколько историй о применении таких методов. Скорее всего, вы обнаружите, что люди применяют разные практики, отдают предпочтения одним и избегают или считают ересью другие.

Например, при насморке Катя использовала гомеопатию и почувствовала себя лучше, а Маруся, воспользовавшись при аллергии подобными препаратами, почувствовала ухудшение. Скорее всего, Катя и дальше будет использовать гомеопатию и может расширить опыт применения и к другим болезням, а Маруся больше никогда не захочет ее использовать. А вот Ксюша считает традиционную классическую медицину устаревшей, так как в некоторых европейских странах применение гомеопатии широко распространено. И будет верить только врачам-гомеопатам, так как они являются представителями современной медицины.

Если вы введете в поисковой строке название того или иного метода, то Википедия расскажет вам о том, что некоторые из этих методов (остеопатия, гомеопатия и т. д.) не имеют доказательной базы и основаны на плацебо. Интересно, что про методы, основанные на движении (йога, тайцзи, цигун и т. д.), такого не написано. Вероятно, что даже Википедия знает: движение – это жизнь. А массаж и физиотерапия довольно распространены и входят в часть медицинских услуг. В последнее время всё чаще можно найти в перечне услуг российских государственных медицинских учреждений такие процедуры, как акупунктура, БОС, гирудотерапия и т. д.

В настоящее время продолжаются споры среди специалистов и проводятся исследования о применении тех или иных практик НиДМ к различным заболеваниям. В самой большой базе медицинских публикаций Pubmed можно найти статьи об эффективности тех или иных методов. Например, эффективность применения йоги, медитации, танцев, ходьбы, остеопатии, лечения травами на состояние людей с СРК. О пользе какого-либо метода мы можем узнать только на основании опыта тех, кто их использовал.

Как много людей обращается к методам НиДМ? Фьер с коллегами изучили использование комплементарной и альтернативной медицины (НиДМ) в двадцать одной европейской стране, включая Израиль (33 371 респондент)[110]. Женщины использовали эти методы в большей степени (52,7 %), чем мужчины (47,3 %). Среди них больше людей с высшим образованием. Чаще к нетрадиционным методам прибегали люди, которые посетили врача (и, видимо, не получили того, чего хотели). Вообще неудовлетворенность медициной и ее состоянием толкает людей с проблемами со здоровьем, особенно хроническими, обращаться к другим методам лечения. Логично. Когда традиционные методы лечения не могут помочь и даже не отвечают на заданные вопросы, человек ищет того, кто даст ясность. И таких людей очень много, несмотря на отсутствие доказательств эффективности таких методов.

Во все времена вопросы здоровья и продолжительности жизни были важными для человека. Давайте обратимся к сказкам, на которых мы выросли. Сказки о Кощее Бессмертном рассказывают нам о том, как важно сохранять свою жизнь и что даже можно обрести бессмертие, если хорошо «спрятать свою смерть» – заботиться о своей жизни и здоровье, и какими хрупкими они могут быть. Сказки о молодильных яблоках, о живой и мертвой воде рассказывают о чудесах омоложения и выздоровления, даже когда кажется, что все пропало. Каждый человек пытается найти свое чудо, которое ему поможет справиться с недугом.

Мы убеждены, что биологический механизм различных практик не имеет значения. Для человека важны те методы, которые, по его мнению, сработают. Мозг, основываясь на имеющейся информации, прогнозирует результаты и подтверждает свои ожидания. Таким образом, успех методов зависит от веры людей в их эффективность. И тут мы входим в ту зону, которую наши доказательные коллеги будут клеймить и позорить, потому что мы уверены, что какой бы метод ни был, доказательный либо нет, главное, чтобы он работал для данного конкретного человека. Осторожно: если метод не работает, то лучше обратиться к врачу!

При рассмотрении этой темы мы будем опираться на такое понятие, как «плацебо»-эффект, которое уже довольно давно существует в медицине. Оно очень хорошо согласуется с прогнозирующим кодированием. Плацебо – это таблетки, состоящие из инертных веществ (например, микрокристаллической целлюлозы), или имитация процедур, не оказывающих прямого воздействия на патофизиологию.

В современном мире лечение плацебо проводят тремя способами[111]:

1) пациенту предлагают принять участие в исследовании и говорят:

«Мы сейчас тестируем новый препарат от вашего заболевания. Вы можете получать лекарство или плацебо»;

2) назначая плацебо, обманывают пациента, говоря:

«Вы сейчас получите сильнодействующее лекарство»;

3) и честно говорят:

«Я назначаю вам плацебо. Посмотрим, что произойдет».

Первые два способа использования плацебо, скорее всего, вам известны. Мы бы хотели поделиться впечатляющими результатами использования третьего способа, использования так называемого, честного плацебо. Что означает лишь то, что пациенту честно сообщают о том, что ему дают пустышку.

Открытое плацебо доказало свою эффективность в самых разных случаях – от синдрома раздраженного кишечника (СРК) до хронической боли. В одном исследовании[112] 2010 года профессор медицины из Гарварда Тед Капчук давал открытое плацебо восьмидесяти пациентам, страдающим синдромом раздраженного кишечника, и обнаружил клинически значимые улучшения у 59 процентов (против 35 процентов в контрольной группе, где никаких таблеток не давали, а просто общались).

В интервью спустя годы Тед недоумевал: «Мы не только абсолютно ясно дали понять, что эти таблетки не содержат активного ингредиента и сделаны из инертных веществ, но на самом деле на бутылке у нас было напечатано „плацебо“… Мы говорили пациентам, что им не обязательно даже верить в эффект плацебо. Просто просили принять таблетки». И им становилось лучше. Пациенты, принимавшие открытое плацебо, отмечали улучшения, и скорость улучшения сравнима по эффективности с двумя известными (активными/настоящими) лекарствами от СРК.

В другой серии исследований[113], опубликованных в 2016 году, 83 пациента с хронической болью в пояснице были разделены на две группы, одна из которых продолжала принимать лекарства, как и раньше, а другая группа была переведена на открытое плацебо. Согласно опросникам «до» и «после», участники первой группы без вмешательства сообщили об уменьшении повседневной боли на 9 %, максимальной боли на 16 % и том же уровне нетрудоспособности. Но участники группы с открытым плацебо сообщили об уменьшении на 30 % как обычной, так и максимальной боли и – что, возможно, наиболее значимо для ежедневных целей – о повышении уровня трудоспособности на 29 %. Ого!

Эффект плацебо – это благоприятные клинические результаты, которые пациенты получают от участия в ритуалах, символах и поведении медицинского лечения.

Уже известный вам врач-ортопед У. Х. Киркалди-Уиллис (см. главу про влияние семьи) начал свою профессиональную деятельность в Восточной Африке и был единственным врачом в больнице на 50 коек. Однажды к нему пришла пациентка, на которую шаман наслал смертельное проклятье. Предположим, что у нее появились признаки синдрома хронической усталости. У нее появилась тревога за здоровье и мысли о скорой смерти. Ей дали большую дозу паральдегида (снотворное и седативное (успокоительное) средство), и она заснула на 8 часов. Затем, когда она проснулась, ей дали английской соли (слабительное), чтобы злые духи вышли наружу. Это оказало на ее психику должный эффект – она поправилась, хотя ей дали те вещества, которые не «лечат» ее состояние.

1. Традиционные психологические теории эффекта плацебо

Теория ожидания – доминирующая в литературе относительно эффекта плацебо – гласит, что осознанные ожидания (например, ожидание снижения боли) при посещении врача приводят к положительному результату. С точки зрения этой теории, героиня нашей истории была настроена положительно на визит к врачу и ожидала, что он ей поможет. И эффект плацебо сработал.

Классическое обусловливание – это вторая по популярности психологическая модель, используемая для объяснения эффекта плацебо. Согласно ей, после того как безусловный раздражитель (например, вам вкололи сильное обезболивающее) сочетается с условным раздражителем (например, в это же самое время вам дали большую красную таблетку-пустышку), последующие условные раздражители могут сами по себе вызывать облегчение боли. На этом построены маркетинговые ходы, кстати, мы все верим в большую красную таблетку.

Предположим, что наша пациентка до того проклятья шамана уже обращалась к этому врачу по поводу другого заболевания (например, воспаление уха) – и он ее вылечил. И теперь, что бы ни делал этот врач, оно работает.

2. Клинические теории эффекта плацебо

Взаимоотношения пациента и врача. К одним врачам мы обращаемся регулярно, и у нас с ними устанавливается контакт, возникает чувство доверия, мы считаем их компетентными специалистами, а к другим после первичного приема больше не возвращаемся. Почему это происходит? Работает наше субъективное восприятие другого человека, но, оценивая его, каждый из нас имеет свои ориентиры. К ним могут относиться внимательность специалиста, теплота, его слова валидации, уверенность в успехе, диагностические процедуры, проявления доброты, голос, выражение лица и глаз, стиль разговора и т. д. И если мы увидим, что у врача присутствуют важные для нас черты, формы поведения, то это в свою очередь повысит доверие к специалисту, и он будет выглядеть компетентным в наших глазах.

В нашем примере, вероятно, врач и пациентка смогли найти общий язык, несмотря на социальные и культурные различия.

Медицинский ритуал в антропологи существует термин «медицинский ритуал», который описывает более или менее неизменный порядок действий, включающий символы и культурные сказания. Ритуалы использовались (и используются) в немедицинских практиках исцеления.

Недавно некоторые медицинские исследователи начали использовать термин «ритуал» для описания процедур, проводимых в клинических ситуациях без использования активных фармакологических веществ. Это плацебо-терапия, например, поддельные операции, использования фейк-устройства, таблетки плацебо или неактивного крема.

Вернемся к нашей героине. Скорее всего, наличие специального здания (больницы), помещения (кабинета), различного медицинского оборудования, халат врача, диагностические процедуры и прочее соответствовали более или менее ее культурным представлениям о том, как все должно происходить. Медицинский ритуал ей помог.

3. Нейрокомпьютерные теории (прогнозирующее кодирование / байесовская теория)

Подробно о том, что такое прогнозирующее кодирование, рассказано во второй главе этой книги. Поэтому давайте сразу перейдем к тому, как случай пациентки, пострадавшей от проклятья шамана, может быть рассмотрен в свете этой теории.

Каким-то образом женщина узнала, что шаман наслал на нее смертельное проклятье. В силу жизненного опыта у нее было знание о том, что проклятие можно снять. Осталось только найти определенного человека, который сможет это сделать. Другого шамана поблизости не оказалось, поэтому она решила обратиться к врачу. На основе тех данных, которые у нее были, он каким-то образом соответствовал ее представлениям о том, каким должен быть человек, способный ей помочь. Может, это определенный внешний вид, способ общения, обстановка, наличие оборудования и каких-то баночек с лекарствами, а может, что-то еще. К тому же он совершил определенные манипуляции: погрузил ее в сон (глубокий транс), а потом что-то дал для того, чтобы злые духи вышли наружу. К счастью, ее прогнозы оправдались. А вот ее муж, несмотря на радость, был удивлен. Возможно, в его представлениях врач никак не соответствовал образу человека, который способен справиться с проклятьем, но его прогнозы скорректировались. И вероятно, что в будущем, если вдруг он узнает, что в него вселились злые духи, он обратится к этому врачу.

Как мы уже говорили, на сегодняшний день существуют разные методы НиДМ и не существует устоявшегося способа классификации. Согласно теории предсказывающего кодирования, у человека есть своя база данных относительно предпочитаемого им метода, в которую включены разные каналы сенсорного восприятия. И вероятно, одни каналы восприятия становятся предпочтительнее, чем другие, т. е. человек в силу своего опыта может отдавать предпочтение одним видам получаемой сенсорной информации («снизу-вверх») и подавлять другие.

Например, Соня с младенчества наблюдалась у врача, который, помимо методов традиционной медицины, прошел дополнительное обучение на врача-гомеопата. Она полностью ему доверяла, так как назначенное им лечение (прием медикаментов внутрь) приносило положительный результат. И в какой-то день Соня пришла к нему на прием в очень плохом состоянии. А у врача появился аппарат для зарядки воды. Он ей предложил на приеме выпить по столовой ложке воды из разных бутылочек: одну для улучшения самочувствия, а другую для повышения настроения. И – случилось чудо: она действительно почувствовала себя намного лучше, и у нее улучшилось настроение.

А у Карины в прошлом возникала аллергия на косметические маски для лица. И долгое время после этого, придя в аптеку или магазин, она искала глазами на полке маску с надписью «гипоаллергенно». И вот однажды после использования такой маски у нее возникла сильная аллергия. Лицо стало выглядеть так, как будто ее пчелы покусали. И с тех пор надписям на масках она уже не верит. Чуть позже Карина попробовала маски корейских фирм, так как у нее было знание о том, что корейская косметика считается лучшей. И этот прогноз подтвердила ее кожа.

Интересно, что по данным Фьера и других[114], люди со стабильной работой и испытывающие меньшую финансовую нагрузку больше предпочитают использовать методы, основанные на физическом прикосновении и воздействии на тело. Можно сказать, что это происходит в силу финансовой возможности оплачивать услуги специалистов.

Так какие же наиболее популярные методы НиДМ существуют сегодня?

1. Методы, основанные на употреблении внутрь

Гомеопатия. В настоящее время вы легко можете купить гомеопатические препараты на просторах Интернета. В некоторых странах имеются образовательные учреждения, которые выпускают сертифицированных специалистов-гомеопатов (в том числе и России). Название «гомеопатия» происходит от греческих слов: «homois» – подобный и «pathos» – болезнь. Ее основателем считается Самюэль Ганеман (XVIII в.), который опирался на идеи Гиппократа. Древнегреческий целитель, врач и философ заметил, что некоторые растения и другие натуральные продукты, потребленные в большом количестве, могут вызывать симптомы, которые похожи на симптомы того или иного заболевания. А очень маленькая дозировка повышает сопротивляемость организма к болезни. В основе гомеопатии лежат два закона: 1) «закон подобий» – одно и то же вещество может служить и причиной болезни, и лекарством от нее; 2) закон – принцип бесконечно малых величин – лекарство действует более эффективно при большем проценте его разведения. Сегодня пациент имеет право выбирать, к какому врачу ему обращаться. Осторожно! Если у вас обнаружено серьезное заболевание, которое угрожает жизни и здоровью, то стоит обратиться к врачу, практикующему в биомедицинской модели.

Лекарственные травы (траволечение). С древних времен люди прибегают к лечению травами. Сегодня в любом городе можно найти специализированные магазины с целебными травами, их также продают в аптеках, а многие выращивают их дома или на дачном участке. Кто ж не любит чай с мелиссой или ромашкой? Некоторые травы не имеют побочных эффектов. Но комбинация их с другими или индивидуальная непереносимость может привести к негативным последствиям для здоровья.

2. Методы, основанные на физическом прикосновении и воздействии на тело

Акупунктура пришла к нам из традиционной китайской медицины, которая основана на предотвращении / профилактике заболевания. Это методика лечения посредством введения игл в определенные точки на поверхности тела. Она стимулирует движение энергии по меридианам, которые пронизывают наш организм. И таким образом, влияет на «ци» – жизненную силу/энергию человека. А это приводит к снятию болезненных симптомов. Помимо игл, может применяться акупрессура – на точки надавливают пальцами. Подобное воздействие человек может освоить и осуществлять самостоятельно. Сейчас очень много роликов и литературы о том, как это делать.

В последнее время также наблюдается повышенный интерес населения к манипулятивным лечебным техникам (массаж, мануальная терапия, остеопатия, кинезиология и т. д.). Основная их цель – восстановление функций элементов опорно-двигательного аппарата без изменения их структуры.

3. Методы, основанные на движении

Трудно найти человека, который бы не слышал про восточные системы работы с телом – йога, тайцзи, цигун и т. д. Исторически эти практики включали в себя положения философии и этики, вплетенные в мировоззрение той культуры, к которой они принадлежали, системы питания и образа жизни. Но в западных странах они скорее рассматриваются как системы оздоровления и тренировки тела и психики. Некоторые исследования показывают, что подобные практики могут быть полезны в лечении психосоматических расстройств.

Так, цигун – древняя восточная практика оздоровления – давно практикуется в китайских сообществах по всему миру и понемногу проникает на запад. Цигун – важный компонент китайской медицинской практики. С его помощью достигается баланс между физическими, психологическими и духовными сторонами жизни, что по традиционным китайским представлениям поддерживает здоровье и психологическое благополучие. Цигун – это систематическая тренировка в психофизической саморегуляции, она базируется на работе с «жизненной энергией» ци. Современные объективные западные исследования не могут подтвердить существование этой энергии, что не мешает миллионам последователей по всему миру чувствовать ее, управлять ею, опираться на нее при объяснениях физических феноменов.

Вместе с тем, занимаясь цигун и тайцзи, стоит соблюдать осторожность. Иногда эти упражнения могут сопровождать необычные эффекты: головные боли, неконтролируемые движения, тремор, странные физические ощущения, перепады настроения и т. д.

Если цигун и тайцзи пока еще экзотические гости в наших широтах, то инструктора по йоге можно найти почти в каждом фитнес-центре. И, похоже, они едят свой хлеб не зря. В базе данных PubMed хранятся более 7,5 тыс. статей, посвященных медицинским эффектам практики йоги, и их число с каждым годом растет.

В завершении этой главы мы хотели бы привести здесь красивую легенду:

В Черногории существует монастырь Василия Острожского. Ему приписывают много чудесных исцелений. Одна женщина пришла просить Василия о благе и здоровье для своего маленького сына. Сын играл рядом. И пока она молилась, сын сорвался с утеса. Явился Василий и подхватил ребенка, не дав ему упасть. Он сказал ей: вместо того чтобы молиться, лучше присматривай за сыном – и тогда у него все будет хорошо.

Мы создали Телеграм-канал для тех, кто хочет продолжить читать про психосоматику с нами: https://t.me/bayes_psy

Примечания

1

Психологический словарь. М.: Владос, 2007.

2

Психиатрический энциклопедический словарь. К.: МАУП, 2003.

3

The American Psychiatric Association Publishing textbook of psychosomatic medicine / ed. James L. Levenson. 3rd edition. 2020.

4

Dimsdale J., Sharma N., Sharpe M. What do physicians think of Somatoform disorders? // Psychosomatics. 2011. № 52 (2). Pp. 154–159.

5

Nimnuan C., Hotopf M., Wessely S. Medically unexplained symptoms: an epidemiological study in seven specialities // J Psychosom Res. 2001. July. № 51 (1). Pp. 361–367. doi: 10.1016/s0022–3999 (01) 00223–9. PMID: 11448704.

6

Haller H., Cramer H., Lauche R., Dobos G. Somatoform disorders and medically unexplained symptoms in primary care // Dtsch Arztebl Int. 2015. April 17. № 112 (16). Pp. 279–287.

7

Patel V., Simunyu E., Gwanzura F. Kufungisisa (thinking too much): A Shona idiom for non-psychotic mental illness // The Central African Journal of Medicine, 1995. № 41 (7). Pp. 209–215.

8

Laios K., Kontaxaki M. – I. Psychosomatic disorders in ancient Greek medicine // PSYCHIATRIKI. Quarterly journal of the Hellenic Psychiatric Association. 2018.

9

Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. М.: URSS, 2004.

10

Подробно о его теории можно прочесть: Александер Ф. Психосоматическая медицина. Принципы и практическое применение / пер. с англ. С. Могилевского. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

11

Куттер П. Современный психоанализ. Введение в психологию бессознательных процессов. ИОИ, 2020.

12

Glasser W. Counseling With Choice Theory: The New Reality Therapy. New York: Harper Collins, 2000.

13

Васильченко К. Ф., Чумаков Е. М. Современное положение, вызовы и перспективы развития вычислительной психиатрии: нарративный обзор // Consortium Psychiatricum. 2023. T. 4. № 3.

14

Моргошия Т. Ш. Профессор Игнац Земмельвейс (к 200-летию со дня рождения) // Вестник хирургии. 2018. № 4. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/professor-ignats-zemmelveys-k-200-letiyu-so-dnya-rozhdeniya (дата обращения: 22.06.2023).

15

Saunders C. Explanations for functional somatic symptoms across European treatment settings: A mixed methods study // Journal of Psychosomatic Research. 2023. Vol 166. P. 111155.

16

На русском языке есть потрясающая книга о физиологии стресса: Сапольски Р. «Почему у зебр не бывает инфаркта». Психология стресса. Питер, 2021.

17

Escobar J., Gureje O. Influence of cultural and social factors on the epidemiology of idiopathic somatic complaints and syndromes // Dimsdale J., et al. (eds.). Somatic Presentations of Mental Disorders. Washington: American Psychiatric Association, 2009.

18

Köteles F., Witthöft, M. Somatosensory amplification – An old construct from a new perspective // Journal of Psychosomatic Research. 2017. № 101. Pp. 1–9.

19

Rask C. U., Olsen E. M., Elberling H., Christensen M. F., Ornbøl E., Fink P., Thomsen P. H., Skovgaard A. M. Functional somatic symptoms and associated impairment in 5–7-year-old children: the Copenhagen Child Cohort 2000 // SO Eur J Epidemiol. 2009. № 24 (10). P. 625.

20

Gross J. J. (ed.). Handbook of emotion regulation. 2nd edition. The Guilford Press, 2014.

21

Kelly L., Wierenga L. K., Lehto H. R., Given B. Emotion Regulation in Chronic Disease Populations: An Integrative Review // Res. Theory Nurs. Pr. 2017. № 31. Pp. 247–271.

22

Frijda N. H., Ridderinkhof K. R., Rietveld E. Impulsive action: Emotional impulses and their control // Front. Psychol. 2014. № 5. P. 335.

23

Gross J. J., Levenson R. W. Emotional suppression: physiology, self-report, and expressive behavior // J Pers Soc Psychol. 1993.

24

Srivastava S., Tamir M., McGonigal K.M., John O. P., Gross J. J. The social costs of emotional suppression: a prospective study of the transition to college // J Pers Soc Psychol. 2009. April. № 96 (4). Pp. 883–897.

25

Как можно предсказать по обилию котов в примерах, автор этого раздела книги завзятый кошатник.

26

Парейдолии – иллюзии восприятия, когда мы видим человеческие лица в случайных узорах.

27

Merckelbach H., Van De Ven V. Another White Christmas: Fantasy proneness and reports of 'hallucinatory experiences' in undergraduate students // Journal of Behavior Therapy and Experimental Psychiatry. 2001. № 32 (3). Pp. 137–144. doi; 10.1016/S0005-7916(01)00029-5.

28

Botvinick M., Cohen J. Rubber hands «feel» touch that eyes see // Nature. 1998. № 391. P. 756.

29

Wada M., Takano K., Ora H., Ide M., Kansaku K. The Rubber Tail Illusion as Evidence of Body Ownership in Mice // The Journal of Neuroscience. 2016. № 36 (43). Pp. 11133–11137. doi: 10.1523/JNEUROSCI.3006-15.2016.

30

Drouin M., Kaiser D. H., Miller, D. A. Phantom Vibrations Among Undergraduates: Prevalence and Associated Psychological Characteristics // Computers in Human Behavior. 2012. № 28 (4). Pp. 1490–1496.

31

Friston K. The free-energy principle: A unified brain theory? // Nature Reviews Neuroscience. 2010. № 11. Pp. 127–138.

32

Raichle M. E. Two views of brain function // Trends Cogn Sci. 2010. April. № 14 (4). Pp. 180–190.

33

Справедливости ради стоит сказать, что мы можем перепутать очень холодный и очень горячий предмет, поскольку при очень высоких и очень низких температурах активизируются болевые рецепторы, а они могут сильно искажать восприятие.

34

Edwards M. J., Adams R. A., Brown H., Pareés I., Friston K. J. A Bayesian account of 'hysteria' // Brain: A Journal of Neurology. 2012. № 135 (11).

35

Henningsen P. Persistent Physical Symptoms as Perceptual Dysregulation: A Neuropsychobehavioral Model and Its Clinical Implications // Psychosom Med. 2018. Vol 80. № 5. Pp. 422–431.

36

Büchel C., Geuter S., Sprenger C., Eippert F. Placebo analgesia: A predictive coding perspective // Neuron. 2014. № 81 (6).

37

Wiech K. Deconstructing the sensation of pain: The influence of cognitive processes on pain perception // Science. 2016. № 354 (6312). Pp. 584–587.

38

Slagter H. A., Van Moorselaar D. Attention and distraction in the predictive brain // Visual Cognition. 2021. № 29 (9). Pp. 631–636.

39

Barrett L. F. The theory of constructed emotion: an active inference account of interoception and categorization // Soc Cogn Affect Neurosci. 2017. January 1. № 12 (1). Pp. 1–23. На русском языке об этом можно почитать в книге: Фелдман-Баретт Л. «Как рождаются эмоции. Революция в понимании мозга и управлении эмоциями». М: «Манн, Иванов и Фербер», 2019.

40

Johns RG, Barkham M, Kellett S, Saxon D. A systematic review of therapist effects: A critical narrative update and refinement to review. Clin Psychol Rev. 2019 Feb;67:78–93. doi: 10.1016/j.cpr.2018.08.004. Epub 2018 Aug 25. PMID: 30442478.

41

Heinonen E., Nissen-Lie H. A. The professional and personal characteristics of effective psychotherapists: a systematic review // Psychotherapy Res. 2020. April. № 30 (4). Pp. 417–432. doi: 10.1080/10503307.2019.1620366.

42

Ramseyer F., Ebert A., Roser P., Edel M. – A., Tschacher W., Brüne M. Exploring nonverbal synchrony in borderline personality disorder: A double-blind placebo-controlled study using oxytocin // Br J Clin Psychol. 2020. June. № 59 (2). Pp. 186–207. doi: 10.1111/bjc.12240.

43

Tschacher W, Meier D. Physiological synchrony in psychotherapy sessions // Psychother Res. 2020. June. № 30 (5). Pp. 558–573. doi: 10.1080/10503307.2019.1612114.

44

Olthof, M., Hasselman, F., Strunk, G., Aas, B., Schiepek, G., & Lichtwarck-Aschoff, A. (2020). Destabilization in self-ratings of the psychotherapeutic process is associated with better treatment outcome in patients with mood disorders. Psychotherapy Research, 30 (4), 520–531

45

Tetley A., Jinks M., Huband N., Howells K. A Systematic Review of Measures of Therapeutic Engagement in Psychosocial and Psychological Treatment // Journal of clinical psychology. 2011. № 67. Pp. 927–941.

46

Barrett L., Simmons W. Interoceptive predictions in the brain // Nat Rev Neurosci. 2015. № 16. Pp. 419–429.

47

Lee D., Kim S. J., Cheon J., Hwang E. H., Jung Y. C., Kang J. I. Characteristics of Autonomic Activity and Reactivity During Rest and Emotional Processing and Their Clinical Correlations in Somatic Symptom Disorder // Psychosom Med. 2018. October. № 80 (8). Pp. 690–697.

48

Hariri A. R. The neurobiology of individual differences in complex behavioral traits // Annu Rev Neurosci. 2009. № 32. Pp. 225–247.

49

Constantinou E., Bogaerts K., Van Diest I., Van den Bergh O. Inducing symptoms in high symptom reporters via emotional pictures: the interactive effects of valence and arousal // J Psychosom Res. 2013. March. № 74 (3). Pp. 191–196.

50

Bogaerts K., Rayen L., Lavrysen A., Van Diest I., Janssens T., Schruers K., Van den Bergh O. Unraveling the relationship between trait negative affectivity and habitual symptom reporting // PLoS One. 2015. January. № 20.

51

Hong J. K., Park H. Y., Yoon I. – Y., Jang Y. E., Longitudinal qEEG changes correlate with clinical outcomes in patients with somatic symptom disorder // Journal of Psychosomatic Research. 2021. Vol 151.

52

Weck F., Bleichhardt G., Witthöft M., Hiller W. Explicit and Implicit Anxiety: Differences Between Patients with Hypochondriasis, Patients with Anxiety Disorders, and Healthy Controls // Cognitive Therapy and Research. 2011. № 35. Pp. 317–325.

53

Fink P., Ørnbøl E., Christensen K. S. «The outcome of health anxiety in primary care. A two-year follow-up study on health care costs and self-rated health //» PloS one. 2010. № 5 (3).

54

Bennett G. G., Glasgow R. E. «The delivery of public health interventions via the Internet: actualizing their potential //» Annual review of public health. 2009. № 30. Pp. 273–292.

55

European Commission, 2013; Fox, 2013.

56

Warwick H. M.C, Salkovskis P. S. «Hypochondriasis //» Behaviour research and therapy. 1990. № 28 (2). Pp. 105–117.

57

Singh K., Brown R. J. Health-related Internet habits and health anxiety in university students // Anxiety, Stress, & Coping. 2014. № 27 (5). Pp. 542–554.

58

Dugas M. J., et al. «Intolerance of uncertainty and information processing: Evidence of biased recall and interpretations //» Cognitive therapy and research. 2005. № 29. Pp. 57–70.

59

Freeston M., Tiplady A., Mawn L., Bottesi G., Thwaites S. Towards a model of uncertainty distress in the context of Coronavirus (COVID-19) // The Cognitive Behaviour Therapist. 2020.

60

MacLeod C.M. «Half a century of research on the Stroop effect: an integrative review» // Psychological bulletin. 1991. № 109 (2). P. 163.

61

Например: Karademas E. C., et al. «Illness perceptions, illness-related problems, subjective health and the role of perceived primal threat: Preliminary findings //» Journal of Health Psychology. 2008. № 13 (8). Pp. 1021–1029.

62

Смотри исследования: Otto M. W., Pollack M. H., Sachs G. S., Rosenbaum J. F. 1992; Otto M. W., Demopulos C. M., McLean N.E., Pollack M. H., Fava M. 1998.

63

Bouman T. K., Meijer K. J. «A preliminary study of worry and metacognitions in hypochondriasis //» Clinical Psychology & Psychotherapy: An International Journal of Theory & Practice. 1999. № 6 (2). Pp. 96–101.

64

Bailey R., Wells A. Metacognitive Therapy in the Treatment of Hypochondriasis: A Systematic Case Series // Cogn Ther Res. 2014. № 38. Pp. 541–550.

65

Taylor S, col1_0, Coons M. J. «Current directions in the treatment of hypochondriasis» // Journal of Cognitive Psychotherapy. 2005. № 19 (3). P. 285.

66

Dahlhamer J., Lucas J., Zelaya C., et al. Prevalence of Chronic Pain and High-Impact Chronic Pain Among Adults – United States, 2016 // MMWR. Morbidity and mortality weekly report. 2018. September 14. № 67 (36). Pp. 1001–1006

67

Fisher J. P., Hassan D. T., O'Connor N. Minerva // BMJ. 1995. № 310. P. 70. (Справедливости ради стоит отметить, что для истории, которая столь часто цитируется, что превратилась в медицинский анекдот, в исходной статье содержится крайне мало медицинской информации.)

68

Dimsdale J. E., Dantzer R. A biological substrate for somatoform disorders: importance of pathophysiology // Psychosom Med. 2007. December. № 69 (9). Pp. 850–854.

69

Beecher H. K. Pain in Men Wounded in Battle // Ann Surg. 1946. January. № 123 (1). Pp. 96–105.

70

Srinivasa R., et al. The revised International Association for the Study of Pain definition of pain: concepts, challenges, and compromises // PAIN. 2020. September. № 161 (9). Pp 1976–1982.

71

LeFort S.M., et al. Living a healthy life with chronic pain. Bull Publishing Company, 2015.

72

col1_1, Crombez G., Linton S. J. The fear-avoidance model of pain // Pain. 2016.

73

Moseley G. L., Butler D. S. Fifteen Years of Explaining Pain: The Past, Present, and Future // J Pain. 2015. September. № 16 (9). Pp. 807–813.

74

Moseley L. Combined physiotherapy and education is efficacious for chronic low back pain // Aust J Physiother. 2002. № 48 (4). Pp. 297–302.

75

Moseley G. L., Nicholas M. K., Hodges P. W. A randomized controlled trial of intensive neurophysiology education in chronic low back pain // Clin J Pain. 2004. September-October. № 20 (5). Pp. 324–330.

76

Kol E., Alpar S. E., Erdoğan A. Preoperative education and use of analgesic before onset of pain routinely for post-thoracotomy pain control can reduce pain effect and total amount of analgesics administered postoperatively // Pain Manag Nurs. 2014. March. № 15 (1). Pp. 331–339.

77

Louw A., Diener I., Butler D. S., Puentedura E. J. The effect of neuroscience education on pain, disability, anxiety, and stress in chronic musculoskeletal pain // Arch Phys Med Rehabil. 2011. December. № 92 (12). Pp. 2041–2056.

78

col1_1, Bishop S., Pivik J. The Pain Catastrophizing Scale: Development and validation // Psychological Assessment. 1995. № 7. Pp. 524–532.

79

Русская адаптация: Радчикова Н. П., Адашинская Г. А., Саноян Т. Р., Шупта А. А. Шкала катастрофизации боли: адаптация опросника // Клиническая и специальная психология. 2020. № 4.

80

Riquino M. R., Priddy S. E., Howard, M.O., et al. Emotion dysregulation as a transdiagnostic mechanism of opioid misuse and suicidality among chronic pain patients. Borderline Personal Disord Emot Dysregul. 2018. № 5. P. 11.

81

Например: Manning A. P., Thompson W. G., Heaton K. W., Morris A. F. Towards positive diagnosis of the irritable bowel // Br Med J. 1978. September 2. № 2 (6138). Pp. 653–654.

82

col1_1, Brown G. W. Goal frustration and life events in the aetiology of painful gastrointestinal disorder // Journal of Psychosomatic Research. 1984. Vol 28. Issue 5. Pp. 411–421.

83

Bennett EJ, Tennant CC, Piesse C, Badcock CA, Kellow JE. Level of chronic life stress predicts clinical outcome in irritable bowel syndrome. Gut. 1998 Aug;43 (2):256–61.

84

Halpert A., Godena E. Irritable bowel syndrome patients' perspectives on their relationships with healthcare providers // Scandinavian Journal of Gastroenterology. 2011. № 46 (7–8). Pp. 823–830.

85

Mertz H., et al. «Altered rectal perception is a biological marker of patients with irritable bowel syndrome //» Gastroenterology. 1995. № 109 (1). Pp. 40–52.

86

Bliss T., Collingridge G., Kaang B. K., et al. Synaptic plasticity in the anterior cingulate cortex in acute and chronic pain // Nat Rev Neurosci. 2016. № 17. Pp. 485–496.

87

Hunt M. G., Milonova M., Moshier S. «Catastrophizing the consequences of gastrointestinal symptoms in irritable bowel syndrome» // Journal of Cognitive Psychotherapy. 2009. № 23 (2). P. 160–173.

88

Porcelli P., Guidi J., Sirri L., Grandi S., Grassi L., Ottolini F., Pasquini P., Picardi A., Rafanelli C., Rigatelli M., Sonino N., Fava G. A. Alexithymia in the medically ill. Analysis of 1190 patients in gastroenterology, cardiology, oncology and dermatology // General Hospital Psychiatry. 2013. Vol 35. Issue 5. Pp. 521–527.

89

Stevenson C., Blaauw R., Fredericks E., Visser J., Roux S. Food avoidance in irritable bowel syndrome leads to a nutrition-deficient diet // South African Journal of Clinical Nutrition. 2014. № 27 (1). Pp. 25–30.

90

Venkataraman V., Olson K. R. Irritable bowel syndrome leading to scurvy from a severely restricted diet // Baylor University Medical Center Proceedings. 2020. № 33 (4). Pp. 627–629.

91

Например: Bowers H., Wroe A. «Beliefs about emotions mediate the relationship between emotional suppression and quality of life in irritable bowel syndrome //» Journal of mental health. 2016. № 25 (2). Pp. 154–158.

92

Dalgleish T., Yiend J., Schweizer S., Dunn B. D. Ironic effects of emotion suppression when recounting distressing memories // Emotion. 2009. October. № 9 (5). Pp. 744–749.

93

Cheng C., Hui W. – M., Lam, S. – K. Perceptual style and behavioral pattern of individuals with functional gastrointestinal disorders // Health Psychology. 2000. № 19 (2). Pp. 146–154.

94

Киркалди-Уиллис У. Х. Традиционная и нетрадиционная медицина: союз в меняющемся мире. «Весь», 2010.

95

Сапольски Р. Психология стресса. 3-е изд. Издательский дом «Питер», 2019.

96

Сандберг Н., Уайнбергер А., Таплин Дж. «Клиническая психология», 2005.

97

Здесь и далее: Segrin C., Domschke T. Social Support, Loneliness, Recuperative Processes, and Their Direct and Indirect Effects on Health // Health Communication. 2011. № 26 (3). Pp. 221–232.

98

Lin H. – Ch., et al. «Individual differences in attachment anxiety shape the association between adverse childhood experiences and adult somatic symptoms» // Child Abuse & Neglect. 2020. № 101. P. 104325.

99

Xing Zh., et al. «The impact of parental-rearing styles on irritable bowel syndrome in adolescents: A school-based study» // Journal of gastroenterology and hepatology. 2014. № 29 (3). Pp. 463–468.

100

Rask Ch. U., et al. «Functional somatic symptoms and associated impairment in 5–7-year-old children: the Copenhagen Child Cohort 2000» // European Journal of epidemiology. 2009. № 24. Pp. 625–634.

101

Crane C., Martin M. «Social learning, affective state and passive coping in irritable bowel syndrome and inflammatory bowel disease» // General hospital psychiatry. 2004. № 26 (1). Pp. 50–58.

102

Surdea-Blaga T., Băban A., Dumitrascu D. L. «Psychosocial determinants of irritable bowel syndrome» // World journal of gastroenterology: WJG. 2012. № 18 (7). P 616.

103

Prenevost M. H., Reme S. E. «Couples coping with chronic pain: How do intercouple interactions relate to pain coping?» // Scandinavian Journal of Pain. 2017. № 16 (1). Pp. 150–157.

104

Donovan E., et al. «Pediatric irritable bowel syndrome: Perspectives on pain and adolescent social functioning» // Pain Medicine. 2019. № 20 (2). Pp. 213–222.

105

Например: Линехан М. Руководство по тренингу навыков при терапии пограничного расстройства личности. ООО «И. Д. Вильямс», 2018.

106

Couples coping with chronic pain: How do intercouple interactions relate to pain coping? Mathilde Hallingstad Prenevost a, Silje Endresen Remea,b, Scandinavian Journal of Pain 16 (2017) 150–157

107

Kostova Z., Caiata-Zufferey M., Schulz P. J. «The impact of social support on the acceptance process among RA patients: a qualitative study» // Psychology & health. 2014. № 29 (11). Pp. 1283–1302.

108

World Health Organization (WHO) // URL: https://www.who.int.

109

Модифицированное определение народных лечебных процедур в Общем руководстве ВОЗ по методологиям научных исследований и оценке народной медицины // Стратегия ВОЗ в области народной медицины 2014–2023 гг.

110

Fjær E. L., et al. «The use of complementary and alternative medicine (CAM) in Europe» // BMC complementary medicine and therapies. 2020. № 20. Pp. 1–9.

111

Kaptchuk T. J., Hemond Ch. C., Miller F. G. «Placebos in chronic pain: evidence, theory, ethics, and use in clinical practice» // BMJ. 2020. № 370.

112

Kaptchuk T. J., et al. Placebos Without Deception: A Randomized Controlled Trial in Irritable Bowel Syndrome // PLoS ONE. 2010. № 5. P. e15591.

113

Marchant J. Placebos: Honest Fakery // Nature. 2016. № 535. Pp. S14–S15.

114

Fjær E. L., et al. «The use of complementary and alternative medicine (CAM) in Europe» // BMC complementary medicine and therapies. 2020. № 20. Pp. 1–9.

Content

Елизавета Удилова, Вадим Матюшин, Регина Габидуллина
Как мозг сводит нас с ума. Проблемы психосоматики

Вступление

Глава 1. Слепые ощупывают слона: что такое психосоматические расстройства

Глава 2. Что там под капотом? Механизмы развития психосоматического расстройства

Глава 3. Предсказывающее кодирование

Глава 4. Психотерапия: «Что тут сделаешь разговорами?»

Глава 5. РСС – «семь бед – один концепт»… (и рецепт)

Глава 6. Тревога о здоровье: «Ой, кажется, у меня снова хорея Гентингтона»

Глава 7. Хроническая боль – когда неврологи терпят неудачу

Глава 8. СРК: «Жить не жалея живота своего!»

Глава 9. «Семья встала поперек горла»: роль окружения в развитии психосоматических заболеваний

Глава 10. «У вас блок в нижней чакре»: альтернативные методы лечения

Примечания