М. Р. Джеймс

Розарий

Сидя за завтраком в гостиной Вестфилд-холла, что в графстве Эссекс, мистер и миссис Анструтер строили планы на предстоящий день.

— Джордж, — промолвила миссис Анструтер, — полагаю, тебе стоило бы съездить в Мэлдон. Посмотри, нельзя ли раздобыть для моего киоска на благотворительном базаре хотя бы одну из тех чудных вязаных вещиц, о которых я говорила?

— Если тебе угодно, Мэри, я так и сделаю, — отозвался ее супруг. — Правда я, можно сказать, договорился сыграть сегодня с утра партию в гольф с Джеффри Уильямсоном. Да и твой базар, как мне помнится, откроется только в четверг. Верно?

— Джордж, ну какое это имеет значение. Ты и сам мог бы догадаться, что если я не сумею раздобыть нужные вещи в Мэлдоне, мне придется посылать заказы во все магазины города. Откуда, наверняка, пришлют что-нибудь неприемлемое ни по цене, ни по качеству. Конечно, если ты договорился с мистером Уильямсоном, слово надо держать, просто тебе стоило бы сообщить мне об этом заранее.

— Нет, нет, это нельзя считать настоящей договоренностью. Я понимаю твою озабоченность и, разумеется, поеду. А чем займешься ты?

— Прежде всего работами по дому: хочу проследить за разбивкой моего нового розария. Кстати, пока ты еще не укатил в Мэлдон, возьми с собой Коллинза и взгляни на то место, которое я присмотрела. Ты, конечно, знаешь, где это.

— Хм, Мэри, не то чтобы я был уверен… Это на верхнем конце парка, ближе к деревне?

— Боже мой, Джордж, ну разумеется, нет! Вечно ты все путаешь. Я выбрала маленькую лужайку рядом с той тропкой, что ведет через кусты прямо к церкви.

— Ну конечно, вспомнил! Мы еще предполагали, что там, наверное, когда-то находилась беседка. Скамейки и какой-то столб остались по сей день. Но хватит ли там света?

— Джордж, дорогой, не стоит приписывать мне все эти твои соображения насчет беседок и всего такого. У меня хватает здравомыслия не забивать голову подобной ерундой. Что же до света, то его будет вполне достаточно, как только мы избавимся от тех самшитовых кустов. Знаю, знаю, что ты сейчас скажешь! Будь уверен, оголять это место я хочу не больше, чем ты. Все мои пожелания сводятся к тому, чтобы к тому времени, как через часок я выйду прогуляться, Коллинз убрал старые скамейки и столб… Надеюсь, поездка не отнимет у тебя много времени. После ланча я думаю продолжить работу над эскизом церкви, а ты, если хочешь, можешь пойти на поле для гольфа или…

— Прекрасная мысль, дорогая! Ты закончишь свой набросок, а я порадуюсь партии в гольф.

— Я не договорила. Хотела сказать «или можешь заглянуть к епископу». Но хватит, а то у нас пол-утра уйдет на пустые разговоры.

Физиономия мистера Анструтера, кажется, начавшая было вытягиваться, вновь обрела обычную форму. Поспешно покинув комнату, он принялся отдавать распоряжения — из коридора донесся его голос. Миссис Анструтер, статная особа лет примерно пятидесяти, после минутного раздумья над утренними письмами занялась домашними делами.

Ее супругу потребовалось всего несколько минут, чтобы найти в теплице Коллинза и отправиться с ним туда, где почтенная дама вознамерилась устроить новый розарий. Отнюдь не считая себя крупным специалистом по цветоводству, я все же склонен подозревать, что миссис Анструтер, ясное дело мнившая себя великой садовницей, в действительности выбрала для посадок далеко не самое лучшее место. То была небольшая, затененная прогалина, ограниченная с одной стороны тропой, а с другой густыми зарослями самшита, лавра и тому подобных вечнозеленых растений. Выщербленные дубовый столб и остатки непритязательных сельских скамеек навели мистера Анструтера на мысль о том, что здесь некогда находилась беседка.

До сего момента Коллинз не был осведомлен о планах своей хозяйки в отношении этого участка, а ознакомившись с ними, отнюдь не испытал восторга.

— Скамейки, ясное дело, я могу убрать запросто, — проворчал он, — Спору нет, мистер Анструтер, они это место не украшают, да к тому же и подгнили. Вот, гляньте, сэр, — он легко отломил большой кусок дерева, — насквозь прогнили. Да, я их уберу. Давно пора.

— И столб, — напомнил мистер Анструтер. — Столб тоже надо убрать.

Коллинз подошел к столбу, покачал его обеими руками а потом поскреб подбородок.

— Со столбом хуже, мистер Анструтер, он держится крепко. Вкопан-то, небось, давненько. Навряд ли мне удастся управиться с ним так же быстро, как и со скамейками.

— Но хозяйка хочет, чтобы его не было здесь уже через час, — указал мистер Анструтер.

Коллинз улыбнулся и неспешно покачал головой.

— Прошу прощения, сэр, но попробуйте-ка сами. Нет, сэр, никому не под силу сделать невозможное, не так ли? К пятичасовому чаю я, пожалуй, мог бы вытащить этот столб, но тут надо копать и копать. Ведь тут что требуется — вы уж не обессудьте, сэр, что я этак вас поучаю, — тут надобно все вокруг разрыхлить. Нам с помощником придется изрядно поработать лопатами. Зато вот скамейки — совсем другое дело. Их я могу убрать даже меньше чем за час, считая прямо с этого момента. Только вот…

— Только что, Коллинз?

— Оно, конечно, негоже мне идти супротив хозяйкиной воли, да и вам, сэр, да и никому другому (последнее он добавил с изрядной поспешностью), но только, вы уж не обессудьте, место тут для розария самое что ни есть никудышное. Гляньте, только на те самшиты да лавры: они ведь свет форменным образом загораживают, и…

— Верно, и поэтому от некоторых из них надо будет избавиться.

— Конечно, мистер Анструтер, сэр, разумеется! Избавиться-то можно, но прошу прощения…

— Все, Коллинз, мне пора идти. Я слышу, машина уже у ворот. Я скажу хозяйке, что скамейки ты уберешь сразу, а столб к вечеру. Остальные свои пожелания она выскажет тебе сама. Всего доброго.

Коллинз остался в одиночестве, задумчиво почесывая подбородок. Миссис Анструтер выслушала сообщение о перспективах хода работ без особого удовольствия, но менять своих планов не стала.

В тот день, часам к четырем, она отпустила мужа на гольф и, разобравшись с поручением Коллинзу и прочими текущими делами, приказала отнести свой складной табурет и зонтик на то место в кустах, откуда она делала зарисовки церкви. Но стоило ей взяться за набросок, как явившаяся по тропке горничная известила о приходе миссис Уилкинс.

Миссис Уилкинс принадлежала к тому самому семейству, у которого Анструтеры несколько лет назад приобрели имение Вестфилд и членов которого в округе уже почти не осталось. Она тоже собиралась переезжать, так что, возможно, это был прощальный визит.

— Попроси миссис Уилкинс подойти сюда, — велела миссис Анструтер служанке, и вскоре гостья, почтенная уже немолодая особа, появилась на виду.

— Завтра я уезжаю из Эшиз, — промолвила она, — и не премину рассказать брату, насколько к лучшему изменилась усадьба благодаря вам. Конечно, ему, как и мне, немного жаль старого дома, но сад теперь просто великолепен.

— Очень рада слышать это от вас. Но не думайте, будто все усовершенствования уже сделаны. Позвольте показать вам место, где я собираюсь устроить розарий. Это совсем рядом.

Некоторое время мисс Анструтер вовсю расписывала собеседнице свой замысел, но та слушала несколько рассеянно, словно ее отвлекало нечто иное.

— Да, восхитительно, — откликнулась она наконец чуточку невпопад. — Все просто чудесно, но, боюсь, меня одолели воспоминания. Признаюсь: я очень рада, что еще успела увидеть эту лужайку прежней. Видите ли, мы с Фрэнком пережили здесь в детстве нечто вроде приключения.

— Вот как, — улыбнулась миссис Анструтер, — прошу вас, расскажите. Наверняка это любопытная и чрезвычайно романтическая история.

— Слишком уж романтической я бы ее не назвала, но кое-что любопытное в ней и впрямь было. Во всяком случае, непонятное и даже пугающее. До такой степени, что с тех пор ни он, ни я не бывали здесь в одиночку. Мне трудно рассказать о случившемся так, чтобы это не звучало нелепо, но я попробую.

Однажды очень жарким осенним днем, ближе к вечеру, Фрэнк куда-то запропастился. Отправившись поискать его, чтобы позвать к чаю, я пошла по этой самой тропинке и вдруг увидела Фрэнка. Он не прятался в кустах, как думалось мне поначалу, а сидел на скамейке в старой беседке (в то время здесь стояла беседка) и спал. Выглядел он ужасно, так, можно было подумать, будто он тяжело болен, а то и вовсе умер. Я подбежала к нему, стала будить, трясти, кричать, чтобы он проснулся, — и он-таки проснулся с пронзительным воплем ужаса. Уверяю вас, бедняжка был сам не свой от страха. Он поспешно увлек меня к дому, подальше отсюда, и в ту ночь так и не сомкнул глаз. В таком состоянии его не могли оставить в спальне одного, и, насколько я помню, кому-то из домашних пришлось сидеть с ним до утра. Полегчало ему довольно скоро, однако несколько дней мне не удавалось добиться связного рассказа о том, что же такое с ним стряслось. Наконец выяснилось, что он действительно заснул и увидел очень странный, бессвязный, пугающий сон. Как говорил Фрэнк, сон состоял не столько из образов, сколько из ощущений, причем чрезвычайно ярких и жизнеподобных. Поначалу ему показалось, будто он оказался в просторном помещении, где есть и другие люди, а напротив него находится некто «весьма могущественный». Они задавали вопросы, как понимал Фрэнк, очень для него важные, а когда он отвечал, то чувствовал, — во всяком случае, так выходило по его словам, — будто против него предпринимается что-то недоброе. Голоса звучали словно в отдалении, однако в его памяти сохранились обрывки вопросов: «Где вы были 19 октября?», «Это ваша подпись?», ну и так далее, в том же роде. Теперь я думаю, что ему приснился какой-то судебный процесс, но не совсем понятно, откуда у восьмилетнего мальчика могло взяться столь яркое представление о юридической процедуре. Фрэнк говорил, что все это время чувствовал тоску, безнадежность и обреченность — во всяком случае, так я понимаю описанное им состояние, хотя сомневаюсь, чтобы тогда он использовал именно эти слова. Потом — после суда — последовал интервал, заполненный, как помнилось Фрэнку, страхом и отчаянием, — а затем Фрэнк осознал, что выходит из помещения. Стояло мрачное холодное утро, сыпал легкий снежок. Дело происходило на городской улице или, во всяком случае, среди домов: он чувствовал, что вокруг собралось немало народу. Его провели вверх по скрипучим деревянным ступеням на какой-то помост, но по-настоящему видел он лишь разожженный тут же на помосте небольшой костер. Некто, державший Фрэнка за руку, отпустил ее и направился к этому огню, и тут, как он рассказывал, на него накатил совершенно непереносимый ужас. Выходило, что не разбуди я его в тот миг, неизвестно, что бы с ним стало. Необычный сон для ребенка, не правда ли? Впрочем, хватит о этом. Потом, кажется, в том же году, но попозже, мы с Фрэнком снова оказались здесь. Помню, дело шло к вечеру и мы сидели в увитой зеленью беседке. Приметив, что солнце клонится к закату я попросила Фрэнка сбегать и узнать, готов ли чай, думая за это время закончить главу книги, которую читала. Он отсутствовал дольше, чем я ожидала, а темнело так быстро, что очень скоро мне пришлось склоняться над книгой, пытаясь разглядеть текст. И вдруг мне показалось, будто там, в беседке, у самого моего уха послышался шепот. Весьма неразборчивый — я расслышала только что-то вроде «Тяни, тяни! Я толкну, а ты тяни!» — но и в том не уверена.

Перепугавшись, я вскочила и огляделась. Шепот не прекратился, он звучал так же сердито и резко, но словно бы доносясь издалека — точно так же, как во сне Фрэнка. И представьте себе, несмотря на страх, у меня хватило духа попытаться установить, откуда исходит голос. Наверное, это звучит полнейшей нелепицей, но вышло, что громче всего он звучал, когда я прикладывала ухо к старому столбу, возле которого стояла скамья. Я настолько уверилась в этом, что достала из рабочей корзинки ножницы и сделала на столбе несколько отметин, стараясь, чтобы они вышли как можно глубже. Теперь уж и сама не знаю, зачем мне это понадобилось… Кстати, вот столб: не тот ли самый? Вполне возможно, царапины на нем есть… впрочем, теперь разве вспомнишь. Во всяком случае, выглядит он очень похожим. Проведав, что мы с Фрэнком чего-то напугались в беседке, мой отец как-то раз вечерком сходил туда, и вскорости беседку снесли. Мне запомнился обрывок разговора отца с одним стариком, частенько выполнявшим в усадьбе разовые работы.

— Неужто вы не боитесь, сэр? — сказал поденщик. — Он ведь крепко сидит там, а потревожишь, так неровен час еще и выберется.

Я, конечно, спросила отца, кто это «он», но вразумительного ответа так и не получила, наверное, потому, что была слишком маленькой для правдивого ответа. Возможно, позднее отец или матушка рассказали бы мне больше, но, как вы знаете, они умерли, когда мы с Фрэнком еще не выросли. Должна признаться, эта история всегда казалась мне странной, и я не упускала случая расспросить на сей счет деревенских старожилов, но те либо ничего не знали, либо не хотели рассказывать. Боже мой, как я, наверное, наскучила вам своими детскими воспоминаниями! Но эта беседка и вправду довольно долго волновала мое воображение. Можете себе представить, какие истории рождаются после подобных случаев в детских головках. Однако, дорогая миссис Анструтер, не пора ли мне идти. Надеюсь, этой зимой мы встретимся в городе.

К вечеру, в соответствии с распоряжениями хозяйки, скамьи были убраны и столб выкорчеван. Как всем известно, погода в конце лета коварна: миссис Коллинз даже пришлось поднести своему мужу за обедом бренди, ибо он так сильно простудился, что было неясно, сможет ли завтра продолжить работу.

Утро миссис Анструтер встретила в скверном расположении духа поскольку не сомневалась, что в парк забрались бродяги.

— И еще, Джордж, — сердито сказала она мужу, — как только появится Коллинз, скажи, чтобы он предпринял что-нибудь насчет сов. Это несносно, я никогда не слышала ничего подобного. Одна всю ночь кричала у меня под самым окном: хорошо еще, оно было закрыто. Залети птица внутрь, я бы, наверное, сошла с ума. Судя по крику, она здоровенная. А ты не слышал? Ну конечно, тебя как всегда из пушки не разбудишь. Но тем не менее, Джордж, ты тоже не выглядишь хорошо выспавшимся.

— Спать-то я спал, дорогая, но знала бы ты, какие сны мне снились. Мне и по сию пору не по себе: не будь здесь так солнечно и светло, я не решился бы вспоминать все это даже сейчас.

— Хм, Джордж, должна сказать, что это на тебя не похоже. Не иначе как наши с тобой ночные тревоги одного свойства — если только ты не съел вчера в своем гольф-клубе какую-нибудь гадость.

— Я в рот не брал ничего, кроме чашки чая и бутерброда. А сон… сон был сумбурным, но сейчас мне хотелось бы сложить все обрывки воедино. Послушай, Мэри, я начну рассказ, но если стану тебя утомлять…

— Джордж, я хочу послушать про твой сон, а когда мне это наскучит — скажу сама. Начинай, не тяни.

— Хорошо. Прежде всего скажу, что этот сон мало походил на другие ночные кошмары, прежде всего потому, что на всем его протяжении я практически не видел никого из говоривших со мной или касавшихся меня, но при этом имело место ощущение полнейшей реальности происходящего. Так вот, поначалу я сидел… нет, беспокойно мерил шагами комнату со старомодной панельной обшивкой. Помню, там был камин, и в нем горел ворох бумаг, и что-то меня весьма тревожило. Да, был там и другой человек, наверное слуга, ибо я велел ему поскорее подавать лошадей, а сам стал с нетерпением ждать. Но тут внизу раздались шаги, зазвенели на каменных плитах шпоры и какие-то люди стали подниматься по лестнице. Потом дверь открылась, и случилось то, чего я ожидал…

— Что именно?

— Ну, об этом не расскажешь, сон ведь не явь. Какое-то потрясение, сильное, но совершенно не запомнившееся. Знаешь, как оно бывает в кошмарах: или ты проснешься, или все провалится во мрак. Примерно так со мной и случилось. Ну а потом я оказался в просторном помещении с темными панелями, где находились люди, и по всему получалось, что…

— Что ты предстал перед судом, так?

— Бог мой, именно так! Да, Мэри, но ты-то откуда знаешь? Неужто и тебе снилось то же самое? Очень странно!

— Мне вообще ничего не снилось, поскольку я почти не спала. Но продолжай, Джордж, сначала твой рассказ, а потом уж мой.

— Да. Ну так вот, меня допрашивали перед лицом суда, и судя по моим ощущениям, дело грозило обернуться смертным приговором. Свидетельствовать в мою пользу было некому… и где-то там находился ужасный, злобный человек, настроенный враждебно и задававший отвратительные, предвзятые вопросы.

— Какие?

— Ну речь шла о датах, когда я бывал в тех или иных местах, о письмах, которые писал, о том, почему уничтожил те или иные бумаги. Помню, он высмеивал все мои ответы и тем обескураживал меня окончательно. Уверяю тебя, Мэри, это было настоящим кошмаром. Мне почему-то кажется, что тот человек когда-то и вправду жил на свете, и уж конечно же, являлся форменным злодеем. Он говорил такие слова…

— Обойдемся без них, Джордж. Коли мне приспичит послушать крепкие выражения, я и сама могу прогуляться на поле для гольфа. Чем закончился процесс?

— Конечно же, моим осуждением: он позаботился об этом. А потом последовало время томительного ожидания: я писал письма, как понимаю имевшие для меня огромное значение, и ждал ответов, а их все не было. Кончилось тем, что меня вывели…

— О!

— Что с тобой, Мэри? Уж не хочешь ли ты сказать, будто знаешь, что я увидел?

— Стояло хмурое утро, шел легкий снег и неподалеку горел костер. Так?

— Боже правый, именно так! Так ты все-таки видела тот же кошмар? Нет? Ну, тогда это совсем странно. Короче говоря, у меня нет сомнений в том, что имела место казнь за государственную измену. Мне пришлось подняться на помост, при этом кто-то держал меня за руку… Там была лестница и голоса… вокруг гомонила толпа. Брр! Не представляю, как бы я мог сейчас войти в гущу гомонящей толпы! Хорошо еще, что я не досмотрел сон до конца: все оборвалось. Но, Мэри…

— Знаю, о чем ты хочешь спросить. Думаю, тут имеет место нечто вроде передачи мыслей. Как раз вчера ко мне заходила миссис Уилкинс и рассказала про сон, приснившийся ее брату, когда они, еще детьми, жили в этой усадьбе. Ночью, когда я проснулась из-за совиного крика и тех бродяг, которые болтали и смеялись в кустах (кстати, проверь, не нанесли ли они ущерба и сообщи о них в полицию), мне вспомнился ее рассказ и, наверное, мои мысли как-то передались тебе. Любопытный случай, хотя мне и жаль, что из-за этого ты так плохо провел ночь. Советую тебе сегодня подольше побыть на свежем воздухе.

— О, сейчас со мной все в порядке. Впрочем, полагаю, мне стоит сходить к Лоджам и узнать, не удастся ли сыграть с кем-нибудь из них партию-другую. А ты чем займешься?

— У меня хватит дел до вечера, и это не считая моего рисунка.

— Ну что ж, желаю тебе закончить его поскорее.

В кустах никаких повреждений не оказалось. Мистер Анструтер без особого интереса осмотрел место для розария, где все еще валялся вывернутый из земли столб и оставалась незасыпанная яма. Коллинзу, согласно наведенным справкам, уже полегчало, но взяться за работу он пока еще не мог. Устами своей жены садовник выразил надежду, что не сделал ничего дурного, убрав с лужайки остатки старой беседки. Миссис Коллинз, со своей стороны, добавила, что в Вестфилде на сей счет болтают всякие глупости, особенно старожилы, видать думающие, что коли их семьи обосновались в приходе раньше других, так они всех умнее. Что это за «глупости», узнать так и не удалось — миссис Коллинз отказалась их повторять.

После ланча, немного вздремнув, миссис Анструтер удобно устроилась на своем переносном табурете близ тропки, ведущей через кусты к боковым воротам кладбища. Больше всего ей нравилось рисовать деревья и здания, а здесь имелось и то и другое. Рисунок удавался: она старательно работала до тех пор, пока лесистые холмы на западе не загородили солнце, и продолжила бы, наверное, дольше, если бы хватило света. Однако когда стало ясно, что последние мазки придется наложить завтра, миссис Анструтер поднялась и, уже собираясь идти домой, бросила последний взгляд на зеленоватый западный небосклон. Затем, пройдя между темными самшитовыми кустами как раз там, где тропа выходила на лужайку, она снова остановилась и всмотрелась в мирный вечерний пейзаж, мысленно отметив, что на горизонте, должно быть, вырисовывается одна из церквей Рутинга. Неожиданно слева, среди ветвей самшита, послышался шорох, словно встрепенулась птица. Миссис Анструтер обернулась и вздрогнула при виде того, что показалось ей висящей между ветвей маской, какие делают на Пятое ноября.

Но то была вовсе не маска. То было лицо — круглое, гладкое, розовое лицо. Ей запомнились крошечные капельки пота на лбу, гладко выбритые щеки и закрытые глаза. И еще — с отчетливостью, делающей это воспоминание непереносимым, — ей запомнилось, как приоткрылась щель рта, показав один-единственный зуб. Под ее испуганным взглядом лицо отступило в темноту кустарника, а она, не помня себя от ужаса, пустилась наутек и, едва вбежав в дом, упала без чувств, едва захлопнув за собой дверь.

Проведя неделю или более того в Брайтоне, мистер и миссис Анструтер получили письмо из Археологического общества Эссекса с вопросом, не сохранились ли в их усадьбе портреты бывших владельцев, которые можно было бы включить в намечавшийся обществом к изданию краеведческий альбом «Эссексские портреты». «Более всего нас интересует, — писал секретарь общества, — не обладаете ли вы подлинником гравюры, фотокопию которой я прилагаю. На ней изображен Верховный Судья в правление Карла II, ушедший в отставку после бесчестного осуждения невиновного, как полагают, закончивший свои дни в Вестфилде, мучаясь угрызениями совести. Возможно, вам будет интересно узнать, что в регистрационных книгах нами была найдена любопытная запись, относящаяся, правда, не к Вестфилду как таковому, а к приорату Рутинга. Оказывается, после его кончины в Вестфилдском приходе стали происходить столь странные события, что ректору Вестфилда пришлось созвать священников со всего Рутинга, дабы они прибыли и совместно восстановили покой. Что и было сделано». Кончалось письмо следующими словами: «Столб находился на поле, с запада от Вестфилдского кладбища. Мы будем очень благодарны, если вы не сочтете за труд сообщить, сохранились ли в вашем приходе какие-либо связанные с этим предания».

Взгляд на прилагавшуюся фотографию вызвал у миссис Анструтер нервное потрясение. Было решено, что зиму она проведет за границей.

Приехав в Вестфилд, дабы сделать необходимые приготовления к ее отъезду, мистер Анструтер, естественно, рассказал обо всем викарию, причем этот пожилой джентльмен не выказал особого удивления.

— По правде сказать, ваш рассказ только дополнил то, что я уже успел почерпнуть из бесед со стариками. Случилось то, что должно было случиться. Странные дела творились не только у вас в усадьбе. Другие тоже кое-что примечали, и не все можно было списать на сов да бродяг. Но нынче подобное происходит все реже, а скоро, полагаю, и вовсе прекратится. В наших приходских книгах на сей счет нет ничего, кроме записи о погребении и строки, которую я долгое время принимал за фамильный девиз усопшего. Правда, недавно, присмотревшись, я понял: приписка сделана рукой одного из наших викариев конца семнадцатого века — Августина Кромптона. Там и его инициалы проставлены — А. К. Видите, здесь написано quieta non movere.[1] Я думаю… хм, признаюсь, довольно трудно сказать, что же я, на самом деле, думаю.

Примечания

1

Не нарушай покой (лат.).

Content

М. Р. Джеймс
Розарий

Примечания