Катажина Грохоля

Хрустальный ангел

Марыльке, доброй и любимой, с огромной благодарностью

Katarzyna Grochola

Kryształowy Anioł

© Katarzyna Grochola

© Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2009.

All rights reserved

© Машинская Л., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Подружкины ножки

Сара была вполне счастливой женщиной – до последнего дня перед своей (несостоявшейся) свадьбой. Все случилось накануне после обеда. Она застала своего будущего (несостоявшегося) мужа в постели со своей лучшей (несостоявшейся) подружкой невесты – ее ноги обвивали его ритмично двигающиеся бедра.

Последний день Сара провела с мамой, и та по кругу повторяла одно и то же, что Сара знала уже наизусть: супружество – это вещь святая; супружество – вещь очень ответственная; супружества не бывает без компромиссов; только взаимопонимание обоих помогает пережить трудные минуты, которые поджидают супругов; и Сара должна отдавать себе полный отчет, что супружество – не игра; но в то же время она как мать питает надежду, что дочь ее, милая Сара, будет счастлива, ибо они с отцом отдали очень много, очень-очень много времени и столько же сил, чтобы… впрочем, нет, она не будет сейчас вдаваться в подробности…

Любимой присказкой Сариной мамы было: «Не хочу вдаваться в подробности, но уж ты мне поверь!..»

В тот день они по маминому наущению сначала нагрянули к парикмахеру (уж ты поверь мне, лучше это сделать днем раньше).

Пан Франк (когда-то Франчишек) сделал прическу Саре, потом маме. После парикмахерской они пошли в салон красоты «К Бетте» (некогда Беате) и сделали маникюр и педикюр, сначала Саре, потом маме. Из салона красоты они поехали в цветочный магазин «Золотой цветок» (некогда простенькая «Гвоздика») – мама непременно хотела узнать, точно ли будет готов к сроку заказанный ими букет. И опять эта ее любимая фраза: «Не хочу вдаваться в подробности, но уж ты мне поверь, если сам человек не позаботится о себе, никто за него это не сделает». С этим разве поспоришь?

В цветочном магазине их клятвенно заверили – так же, как и в предыдущий день, когда Сарина мама звонила, чтобы убедиться, помнят ли они о заказе, – что букет будет готов в десять абсолютно точно и что никогда-преникогда у них ничего подобного – чтобы заказ не был выполнен в означенный час – не случалось. Потом они поехали домой, где их уже поджидала стилистка (когда-то портниха), чтобы внести последние, решающие штрихи в, безусловно, самое роскошное из свадебных платьев, заказанное Сариной мамой по французским лекалам в мастерской «Твой счастливый брак» (некогда «Салон для новобрачных»).

Платье, надо заметить, было мерено-перемерено уже добрую сотню раз и сидело на Саре как литое, однако…

– Не хочу вдаваться в подробности, но уж ты мне поверь, в последнюю минуту что-то может неприятно удивить, – предрекла мама.

И в данном случае не ошиблась.

Если бы не эта последняя примерка, может быть, Сара стала бы счастливой и безмятежной женой своего мужа. И наверняка никогда бы и не узнала, как смотрятся со стороны ноги ее закадычной подружки, закинутые на голые ягодицы ее жениха.

Однако примерка непременно должна была состояться, ибо того пожелала мама.

И вот Сара терпеливо стояла в комнате родителей на кухонном столике, втянув посильнее живот, дабы можно было чуть-чуть потуже затянуть корсет.

Выглядела она блистательно.

– Говорила тебе, не ешь хлеб, – ворчала мама. – Теперь оно тебе тесновато.

– Нет, нормально, – сдавленным голосом отозвалась Сара.

– Тесновато!

– Да нет же!

– Верь мне, на свете нет ничего хуже, чем тесное свадебное платье, – безапелляционно вещала мама. Она еще ничего не знала о голых бедрах своего несостоявшегося зятя, взятых в плен подружкой невесты. Несостоявшейся подружкой невесты!

– Знаю, но я себя чувствую в нем отлично. – Воланы на платье всколыхнулись в подтверждение этих слов, и ничего не ведающая пока еще Сара ощутила радость.

Как раз в эту минуту в комнату втиснулся папа.

– Не входи! – всполошилась мама.

– Коротыш, где Коротыш? Я везде его обыскался! – тревожно воскликнул отец и мгновенно ретировался. По незыблемым правилам жених до начала торжественной церемонии не должен видеть невесту в свадебном платье. А отец – может, поскольку это не должно приносить несчастья. Существует поверье, что отец может видеть свою дочь перед свадьбой во всей ее неотразимой прелести только раз, и эту привилегию отец Сары использовал.

– Да нет его тут, – откликнулась Сара, хотя папа, скорее всего, уже не слышал ее.

Однако она была не права. Коротыш, щенок таксы – он появился в доме, как только Сара сообщила родителям, что выходит замуж, а конкретно три месяца тому назад – вполз под комод и сделал там роскошное маленькое озерцо. Оно обнаружилось много позже, и пятна от него никаким способом не удалось вывести с дубовых половиц.

– Не двигайся! – прикрикнула мама. – Еще за что-нибудь зацепишься!

Сара послушно перестала крутиться, а отец закрыл за собой дверь.

– Теперь спускайся, только осторожно! И надень туфли. Я должна видеть, как ты выглядишь в целом, – дала мама команду на переход к финальной мизансцене примерки, стараясь при этом не выдать своего победительного ликования по поводу блистательного выхода дочки под взгляды – она их мысленно предвкушала – родных и знакомых.

Стилистка подала ей коробку с туфлями, заранее приготовленную Сарой к показу, мама сняла с нее крышку, и – о, ужас! – комнату огласил ее нечеловеческий вопль:

– Боже моооой!

Сарина мама была не из тех женщин, которые столь бурно могут отреагировать на какие-то там туфли, с нею это случалось не так часто, а может быть, и никогда не случалось. Поэтому стилистка, бывшая портниха, и Сара аж подскочили.

– Чтоооо это? – Дрожащей рукой мама вынула из коробки туфлю и сунула Саре под нос.

Стилистка перекрестилась.

Туфля была черная. Настоящего смоляного цвета.

Сара выдохнула и рассмеялась, смех получился звонкий и заразительный.

– Я перепутала коробку!

– Перепутала коробку? – Мама произнесла это таким тоном, словно Сара, забрав ребенка из детского сада, перепутала своего с чужим. Но у Сары не было никаких детей, поэтому возглас не имел никакого смысла.

– Ну да, это туфли Гражины… А мои – у нее! Я должна ей позвонить.

И Сара схватилась за телефон. Телефон Гражины, ее лучшей подружки, молчал.

– Давай пулей к ней – и забери свои туфли! – диспетчерски отчеканила мама и принялась вытаскивать Сару из ее роскошного свадебного облачения.

– Но ведь свадьба только завтра, к тому же… – бубнила Сара пыхтя. Она хотела объяснить матери, что это не горит, Гражина завтра сама принесет ей эти белые туфли, а она отдаст ей ее черные, которые они вместе позавчера купили в галерее обуви (бывшем обычном обувном магазине). Но мама ничего не желала слушать.

– Сию же секунду! Бегом! Завтра ты должна быть отдохнувшей и без всяких там стрессов! Иди скорее! И уж поверь мне…

– Ох, если бы…

Если бы Сарина мама не была так сильно озабочена свадьбой дочери – такое, конечно, не редкость, – но если бы она не послала Сару бежать за этими несчастными туфлями и если бы Сара не рванула туда, где через два дома жила ее единственная подружка детства, если бы сама не открыла дверь (как она делала это всегда) и не ворвалась бы в квартиру с разбегу (как врывалась всегда), то никогда бы и не узнала, как выглядят ягодицы ее жениха с определенного расстояния.

Конечно, в этом неожиданном ракурсе она не узнала его ягодиц, но выражение лица Гражины, ее движения, поза – она обхватила руками бедра мужчины, хриплые возгласы обоих – все это недвусмысленно давало понять, что любой свидетель здесь сейчас лишний. Но она еще не догадывалась, что этот момент неприятен не только для Гражины. Но Сара, оторопев, приросла к полу, не в силах двинуться с места, чтобы деликатно исчезнуть за дверью.

Хриплый шепот мужчины произвел на нее отрезвляющее впечатление, так что она бессвязно зашевелила губами:

– Плостите, плостите… – хотя где-то в глубине души у нее поднимался веселый смех при виде Гражины и ее партнера. Это как я с Конрадом, мелькнуло в Сариной голове, только точка обзора другая! В следующий момент мысль о них с Конрадом повергла ее в стыд даже более, чем внезапное созерцание Гражининых любовных утех.

Это должен быть абсолютно другой мужчина, не тот, с кем неделю назад Гражина рассталась?

Тот был блондин, а голова этого, с атлетическими ягодицами, явно была голова брюнета.

Ах, если бы она выбежала от них вон, зафиксировав сознанием одни ягодицы!

Если бы ноги ее послушались…

Или если бы этот брюнет не повернулся вдруг к ней лицом! Однако запыхавшийся мужчина, захваченный в плен ногами пораженной Гражины, в конце концов заметил, что партнерша куда-то уставилась.

И обернулся.

Тут Сара увидела лицо Конрада, доселе своего до сих пор будущего, а с этой минуты несостоявшегося мужа.

Сара, словно обороняясь от кого-то, совершила странный до нелепости жест – дрогнув губами, протянула любимой подружке коробку с туфлями и, как стояла, грохнулась на пол и третий раз в жизни потеряла сознание.

Наследство

Вообще-то Сара всегда была неудачницей. Так в жизни бывает: одному все само идет в руки, другому – наоборот. Так вот Сара была из тех, кому «наоборот».

Например, если говорить о наследстве, дети от своих предков наследуют разные вещи. Сара унаследовала от своих дедов со стороны мамы проблемы с челюстью, а ее кузина Ирка – квартиру на улице Слынной.

* * *

Проблемы с челюстью поначалу ее забавляли, но стоило ей обратиться к дантисту и получить там пощечину после мучений пломбировки…

До четвертого зуба рот открывался, и челюсть была на своем месте, а вот когда дошло до лечения пятого нижнего с кариесом, она поняла, что наследство бывает и неприятным. Дантист приказал ей открыть рот, и тогда Сара почувствовала за ушами маленький глухой треск. Он делал свое дело, а именно безболезненно добирался сверлом до мозга – каким образом, непонятно, ведь мозг был совсем в другом месте, не там, где левая нижняя пятерка. Тех ощущений она не могла понять и сейчас. Потом он замазывал сделанную собственными руками – бессмысленную, с точки зрения Сары – дырку и которой не было до того, как она села в кресло, и ласково заключил:

– Ну вот и все!

Сара попробовала было закрыть рот, но у нее ничего не вышло. И тогда врач выбежал в коридор и притащил педиатра из соседнего кабинета, перед которым сидели и плакали маленькие дети. А потом явился – непонятно совсем, почему – гинеколог. Он-то и шлепнул ее по лицу, и челюсти сами сомкнулись.

Сара с того момента стала бояться и гинеколога. И каждый раз в ожидании оплеухи с лечебной целью предупреждала зубных врачей, что у нее проблемы с челюстью, которые ей передались по наследству. Но ее слов не воспринимали всерьез.

Люди вообще не воспринимали ее всерьез.

* * *

От бабушки по маминой линии Сара унаследовала картавость. А еще (но ненадолго) способность с бешеной скоростью задавать вопросы в любых условиях и по любому поводу. А вот ее кузина Ирка унаследовала бриллиантовый перстень, который продала и по сей день об этом очень жалеет.

* * *

Дедушка с бабушкой жили в деревне под Жешувом и каждое лето принимали своих немногочисленных внуков, а конкретно Сару и ее кузину Иренку, «для того, чтобы ваши родители от вас в конце концов отдохнули».

Бабушка беспрестанно задавала вопросы.

Насыпая в суп соль, она спрашивала:

– Кто-нибудь его солил?

– А может быть, я его уже посолила?

– Почему никто не подумает, чтобы мне помочь?

– Зачем я готовлю, если никто этого не ценит?

– Вы когда-нибудь сядете за стол?

Она не спрашивала кого-то конкретно, а спрашивала вообще.

Спрашивала весь мир и даже вселенную, и никто ей не отвечал.

Сара воспитывалась под сенью бабушкиных вопросов.

– Почему этот ребенок не любит свеклы?

Ребенком этим была, разумеется, Сара.

– Почему этот ребенок любит свеклу?

Этим ребенком была ее кузина Ирена.

День начинался с вопросов.

– Почему ты еще не встала?

Это к Саре.

– Почему она уже встала?

Этот вопрос тоже был к Саре – но об Ирене.

Потому что Иренка давно выпорхнула из постели, скрываясь от бабушкиных вопросов. Она всегда была занята чем-то важным: заглядывала в колодец, куда им было запрещено заглядывать. Забиралась в ясли к животным, где гладила кроликов, а вытаскивать их из клеток им тоже не разрешалось. Наверное, дедушка этого просто не видел.

Или бегала по берегу над речкой, где им запрещалось бегать. Хотя в этом месте река была не шире, чем в других, однако водоворотом туда однажды затянуло даже корову, ее так и не удалось вытащить. «И не дай боже ходить вам туда без взрослых!» И много подобных вещей совершала Иренка без спросу и ведома старших.

Иренка кормила, заглядывала, забавлялась, как только хотела ее душа, а Сара слушала бабушкины вопросы, в которых еще и звучали претензии к ней:

– Куда она пошла?

– Что она делает?

– Почему ты не подумаешь, что надо застелить ей постель?

– Она чистила зубы?

– У тебя руки чистые?

– Ну где же она есть?

– Почему она еще не вернулась?

– Почему я думаю о том, о чем каждый из вас должен думать сам?

Последний вопрос заставлял всех задумываться, что они такого забыли, но бабушка не помогала им припомнить, и это заставляло всех в семье, кроме Иренки, испытывать чувство вины. И так далее, и так далее.

День начинался c вопросов и кончался также вопросами.

Каждый день звучали одни и те же слова:

– Ну, когда это наконец кончится?

Конечно, тогда еще Сара не понимала, что вопрос этот вполне риторический, чтобы не сказать глубоко философский, и по существу не предполагает ответа.

И та самая бабушка, которая должна была лучше всех понимать Сару, на все ее вопросы отвечала:

– А почему ты это спрашиваешь?

* * *

Сара спрашивала обо всем с самого детства.

– Куда заходит солнце?

– Какого цвета злость?

– Откуда течет река?

– Из чего состоит пушок на перьях у птичек?

– А зачем существуют войны?

– Имеет ли смысл вопрос: «Ты что, не видишь, что этого нет?»

– Как работает провод, если его не видно? И где он есть, если его нет?

– Куда отправился дедушка, когда умер?

– И почему, если он все равно не мог ходить, ведь он был неживой, ему надевали обувь?

– И почему он будет жить вечно, если минуту назад говорили, что его уже нет в живых?

Из всех этих вопросов – два выходили на первый план: «почему и как?»

Влюбленная в бабушку, как в святыню, Сара была уверена в ее абсолютно безошибочном мнении: бабушка знала лучше, чем телевидение, какая будет погода, убирать сено с поля пора – или оно может полежать до субботы. Было известно, что телевизор все врет, а бабушка никогда, и поэтому Сара твердо решила в будущем заняться статистикой, а именно анкетированием людей. Мечтала, когда станет взрослой, задавать людям вопросы и внимательно слушать ответы – чем и будет зарабатывать деньги.

Однажды бабушка ей сказала:

– Авторитетны не те, кто говорит, а те, кто их выслушивает. Запомни это.

* * *

Поскольку Сара всегда была под рукой, в то время как Ирки вечно не было дома, Сара чистила картошку: «Если ты все равно тут болтаешься, то мне поможешь», лузгала зеленый горошек: «Если тебе все равно нечего делать, давай помогай», мыла посуду после обеда: «Как хорошо, что тебя никуда не унесло», драила пол в кухне: «Ну и наносили грязи!»

За что слышала похвалы:

– Какая же ты хорошая девочка!

И это было приятно, так приятно, что по всему телу разливалось тепло. Сара ощущала, что она не просто милая, но и значимая, и что вообще отличная девочка. Но только появлялась Ирка и начинала что-то рассказывать, показывать, крутиться возле бабушки, кого-то передразнивать, и бабушка уже не замечала Сары. Ирка заполняла собой все пространство.

– Настоящее серебро, – говорила бабушка и смеялась. А «отличная девочка», наклонившись над кастрюлей с аккуратно почищенной картошкой, переставала существовать.

– Куда унесло эту стрекозу-непоседу, ох, отойди от меня, – отмахивалась бабушка от Иренки тряпкой, а та обнимала ее и смеялась. И было видно, что бабушка вовсе не хотела, чтобы Ирка куда-то там уходила. И обе не замечали, что Сара понуро уходит в другую комнату и вообще чувствует себя несчастной и одинокой.

Ох, если бы вот так же – хоть когда-нибудь! – и она могла прибежать, весело рассмеяться, и только от ее вида у стариков бы заблестели глаза, а чтобы Ирка сидела и чистила эту дурацкую картошку, которая так пачкала руки, что их невозможно было ничем оттереть, и чтобы бабушка мимоходом прижимала к себе ее, Сару, чтобы она имела столько же смелости, сколько Ирка, и вообще игнорировала бы недовольную мину бабушки, а только с подкупающе хитрой улыбкой целовала бы ее в щеку – вот если бы она на все на это была способна, и чтобы та самая Ирка сидела и, глядя на нее, говорила: «Сара, ты чистое золото, ты необычная, научи меня быть такой же, расскажи, как это у тебя получается, я так бы хотела быть такой же, как ты».

И тогда, в тот самый момент, когда она в мечтах видела себя прекрасной и необыкновенно привлекательной девушкой – и в умопомрачительном платье – возможно, тогда ей было бы все равно, когда бабушка, сажая Ирену рядом с собой, приговаривала:

– Садись, садись, сейчас Сара мигом слетает и принесет нам кислого молочка, а картошка уже доходит!

Сара усмехалась про себя и послушно «летела» в погреб за простоквашей, ибо в ушах у нее звучали слова Ирки: «Ты такая необычная, такая необычная… такая необычная… я хочу быть такой же…»

* * *

Поток бабушкиных вопросов не иссякал, а ширился, и Сара все более утверждалась во мнении, что очень важная, если не самая важная на свете профессия – анкетирование. Тот, кто задает вопросы, может спросить всех обо всем. На что человек способен, где он живет, о чем размышляет, что любит есть, а чего на дух не переносит, любит ли он читать – или смотреть, и если да, то что и зачем. А также и почему. Все это очень интересовало Сару.

Судьбы мира зависели от вопросов и ответов на них – вот что поняла Сара. Беспокоило ее только одно, что тех, кто анкетирует, нельзя обманывать, а они заставляют очень нервничать людей, задавая им вопросы. Сару также нервировали некоторые вопросы, и потому она решила быть той, кто задает их, а не отвечает.

* * *

Первый вопрос, который вывел ее из себя, звучал так:

– Перекрестим дыхание?

Задал его ей Адась в седьмом классе средней школы номер шестьдесят девять, математический гений, который с упоением ковырял в носу и знал отрицательные числа с пеленок.

В седьмом классе он занимался перекрещиванием простых параллельных чисел в бесконечности, а также перекрещиванием дыханий с ученицей Маней в конце коридора, рядом с туалетом.

Маня приносила в школу фото голых женщин, которые с удовольствием делал ее отец разным дамочкам в пункте фотографии на улице Сенной втайне от Мани и ее мамы. Отец Мани отличался еще тем, что прятал телевизор в шкафу и доставал только в субботу и в воскресенье, если семья вела себя послушно. Маня вытаскивала снимки разных голых женщин из последнего ящика его письменного стола и приносила в школу, чтобы показывать одноклассникам. Поэтому, к сожалению, переплюнуть ее было никак невозможно.

Сара в письменном столе у отца нашла только шесть колод карт для бриджа, три ручки с вечными перьями, одна из них с подставкой, конверты, собственные почтовые открытки с отдыха и открытки от Ирки, какие-то неинтересные бумаги.

Это было очень несправедливо. Вот если бы она нашла хоть одну непристойную фотку с голой теткой, наверняка ее акции в седьмом классе взлетели бы вверх.

Но, увы, ее отец не увлекался порно, поэтому Саре в средней школе ловить было нечего!

* * *

Второй вопрос, который вывел ее из себя, звучал так:

– Ты что за мной волочишься?

Его задал Анджей из седьмого класса «Б», в него были влюблены все девчонки в школе.

Задал, только не дождался ответа и с презрением отвернулся.

Конечно, это его право – презрительно отвернуться. Сара явственно увидела это презрение на лестнице между первым и вторым этажом, на большой перемене, которая начиналась в десять сорок, в четверг.

В это время все ученики ее класса переходили из кабинета химии в кабинет географии. С первого этажа на второй. Она шла не за ним. Он шел впереди, а она – в кабинет географии. Тогда-то Сара и возненавидела Анджея на всю жизнь. Даже имя это терпеть не могла… Заодно возненавидела географию, расположение кабинетов в школе и саму школу. Ее ненависть захватила и улицу, на которой стояла школа – улица Броневского. Даже поэта этого она навсегда невзлюбила. И ей было абсолютно не жаль, что он уже умер.

* * *

То, что она оказалась осмеяна на этой проклятой лестнице, оставило неизгладимый след не только в ее психике, но и на правом колене, отмеченном с тех пор шрамом.

Ибо, когда Анджей спросил, будет ли она за ним и впредь волочиться, Сара дернулась и обернулась, чтобы скинуть его с лестницы и таким образом доходчиво объяснить ему, что, во-первых, за ним – никогда в жизни, а во-вторых, если речь идет о «волочиться», то это не к ней.

Но она зацепилась сумкой за перила, сумка потянула ее вбок, а левая нога застряла двумя ступеньками ниже. Сара как подстреленная рухнула на коленку, из разбитого места потекла кровь, а проходившая мимо учительница польского языка с высоты своих метра шестидесяти назидательно произнесла:

– Не бегай так за мальчиками, это всегда кончается плохо.

Замечание прозвучало в полной тишине при огромном скоплении учеников ее и параллельного класса.

Сара поднялась и как ни в чем не бывало, будто бы ее пополам разорванное и окровавленное колено не заливалось кровью, будто бы острая боль по всей ноге, от бедра до стопы, не охватила ее. Она как ни в чем не бывало встала и пошла дальше.

* * *

Сара никогда не признавалась в том, что собиралась заниматься анкетированием. Она не знала никого, кто бы хотел заниматься чем-то подобным. Нигде и никогда. Маленькие дети по-разному мечтают о будущем. Хотят стать телохранителями, полицейскими, врачами, актерами или юристами, на худой конец, выражают желание просто стать знаменитыми, как-то прославиться, но только никто не мечтает о том, чему хотела посвятить себя Сара.

А почему?

Случай с Анджеем стал для нее чем-то вроде беременности с последствием. При мысли, что она могла бы его когда-нибудь встретить и спросить, что он думает о судьбах мира или о чем-то еще, или, что круче, встретить учительницу и спросить ее о вещах более трудных, чем польский язык, у Сары начинали мурашки бегать по коже. Но однажды случилось так, что ей стало это неинтересно, и она отказалась от этой мечты так легко, словно ее и не было никогда.

Монашка или актриса?

Уже в восьмом классе мечты Сары приобрели четкие очертания. Она знала очень хорошо, кем хочет стать. Как говорят умные люди, на десять душевно израненных девушек – три хотят уйти в монастырь: «Я вам всем покажу!»; две – хотят сразу же умереть: «Тогда вы все пожалеете!»; а пять – мечтают пойти в актрисы и стать жутко известными: «Тогда вы все увидите!»

Сара принадлежала к последней пятерке.

Это было неудивительно и вовсе не оригинально. Большинство девушек в ее возрасте, даже те, кого не встретил на лестнице какой-нибудь Анджей из седьмого класса, хотят стать актрисами. И не менее, чем широко известными. Но для Сары воплощение этой мечты было особенно непростым. Она имела генетические недостатки: выпадающую нижнюю челюсть плюс проблемы с выговариванием буквы «р». Подумать только, даже назвать свое имя было сопряжено для нее с определенными неудобствами. Каждый раз она мучилась, как же сказать его правильно всем идиотам, что приходили к ее родителям и непременно спрашивали с умилением: «Как зовут тебя, девочка?» – будто не знали! Что за игра такая – глупая и издевательская! И после страшных мучений изо рта ее не хотело выпрыгивать гордое «Сара», а выползало мятое «Сая», а эти невоспитанные дядьки и тетьки разражались обидным смехом.

– Зажги фональ, я боюсь, – говорила Сара кому-то из взрослых в семье.

– Не тлогай яков, они тебя заглызут, – предостерегала она отца во время отпуска.

– Не нельвилуй меня. – И она обиженно отворачивалась, когда отец заливался смехом.

Когда кузине Иренке дядя Ежи подарил на именины крысу, Сара необдуманно закричала:

– Глядите, какая симпатичная клыска!

Это прозвище за ней и осталось. Близкие обращались к ней – Клыска. Долго, очень долго. А из уст Иренки и до сих пор нет-нет да и вырвется это проклятое прозвище.

Но в результате усиленных занятий с логопедом сейчас Сара выговаривала «р» вполне сносно – звук «р» звучал правильно, даже более чем правильно. Если только она не нервничала. Не была возбуждена. Или рассержена. Или пристыжена. Или раздражена.

* * *

Нужно сказать, что до определенного момента родителей Сары и правда забавляло это дочкино «р». И если бы не один инцидент, который заставил их быстро заняться исправлением недостатка, то кто знает, как бы все было в дальнейшем.

В один прекрасный солнечный день Сара с отцом отправились на прогулку. Ей было уже пять лет, и она была очень смышленым ребенком, хотя с недочетами в произношении. Отец Сары зорким глазом заметил, как в соседнем магазине что-то делается. Обычно это происходило, когда в магазинах «выбрасывали» товар. А очереди образовывались задолго до того, как этот товар «выбрасывали». Так, на всякий случай.

Люди вставали в надежде, что «выбросят» лимоны или чай, который будет иметь вкус чая, или туалетную бумагу, или горчицу, или сыр.

Каждый разумный человек – а отец Сары был таким без сомнения – как только видел очередь, тут же вставал в нее. Другое дело, что каждый разумный человек, в противоположность отцу Сары, не задавал бы вопросов вроде:

– Извините, а за чем эта очередь?

Вопрос был лишен смысла в те времена, чего Сара не могла понять, и ее отец тоже не хотел понять и, конечно, его задал.

В тот день отец услышал в ответ досадное:

– Да откуда, боже мой, я могу знать!

Поэтому он просто взял Сару на руки и, словно мать с ребенком, без труда провинтился в святое святых, пролез в самое-самое начало очереди, туда, где была организована другая очередь – из привилегированных представителей населения, но совсем маленькая.

В этот раз не выбросили, к сожалению, ни ремней, ни туалетной бумаги, ни мыла. Случайно выбросили болгарские вина, и отец Сары, который никогда не был любителем выпивки, сразу же сообразил, что это недурная оказия, и тут же купил четыре бутылки.

И Сара вместо «ура!» прокричала слово, которое из-за нехватки звука «р» в нем по-польски прозвучало как лихое «хуйа». Причем прокричала она это громко, подряд три раза, вылетая вместе с отцом из магазина с четырьмя бутылками алкоголя.

– Хуйа! У нас четыле бутылки вина!

Взгляды людей, которые едко смотрели им вслед, он не смог забыть никогда.

После этого случая родители со всем напором взялись за работу. Сару заставляли, награждали за старание, умоляли, наказывали, старательно учили.

– Постарайся, дорогая.

И Сара прямо с невыговаривания «р» перенеслась в переходный период, когда слово «ура!» зазвучало не так оскорбительно для ее родителей: «хула!»

А потом наступили долгие два года постоянного перебора с буквой «р», то есть заменой «л» на «р».

А поскольку и «р» произносилось неправильно, скорее как «д», то предложение: «люблю помидоры» звучало как «дюбе помидоды».

И взрослые взрывались все тем же обидным смехом.

Исправлялась эта ошибка достаточно быстро: «люблю помидолы». И взрослые вновь смеялись.

Все это было ей нелегко пережить.

Ирена навсегда стала зваться Идена, что вообще-то всем нравилось, и к ней никто иначе не обращался.

Когда же Сара решила стать известнейшей мировой актрисой и поняла, что единственная дорога туда ведет через театральную школу, она обратилась к логопеду сама. Януш Жебжицкий считался хорошим специалистом по исправлению артикуляции, особенно в случаях, когда человек не выговаривал «ц», «с» и «ш».

От него она узнала, что ее язык – это не просто язык, а есть радикс, дорсум и апекс. И что это невыносимое «р», которое застревало у нее в горле, связано с неправильным ударением языка о нёбо. Только с какой его частью, она не знала. Может быть, радикс, а может быть, апекс был ответственен за это несчастное «р»?

И что с этого, эти знания ничем ей не помогли.

«Грушка» была и дальше «гдушкой», «грубый» звучал как «гдубый». «Играть» – заменялось в устах Сары на «игдать». «Короткий» на «кодоткий», а знаменитый с детства «фонарь» на «фонадь».

– Мы должны полюбить эту букву «ррр», – повторял с нежностью логопед и задавал Саре упражнения, от которых ей становилось плохо. – Ведь ты не хочешь целую жизнь говорить: «зеленый годошек»?

Саре было все равно, дети и так смеялись над ней – все, кроме Гражины, которая до названного памятного дня считалась ее наилучшей подружкой.

– Ротацизм вылечивается, только нужно упражняться, упражняться и еще раз упражняться, – повторял логопед Януш Жебжицкий. – У тебя на первый план выступает ротацизм, с одним ударением. Эти недостатки удается ликвидировать упорными упражнениями. Просто повторяй. – Он называл скороговорки, в которых по нескольку раз повторялся звук «р». Сара упорно их повторяла. «Карл украл у Клары кораллы, Клара украла у Карла кларнет»…

И так до умопомрачения.

В ванной, за своим письменным столом, утром, вечером, по дороге в школу и украдкой в перерыве после обеда, и перед завтраком. Когда никто не слышал.

Только Гражина одна была ей верной подружкой в эти изнурительные минуты. Она одна не высмеяла ее на той лестнице, и со средней школы они были неразлучны.

– Совершенно не слышно, что ты картавишь, – говорила Гражина, и Саре от ее слов становилось легче жить на свете.

– Гдажина, ты правда меня никогда не обманешь? – часто спрашивала она, когда ее обуревали сомнения.

– Я же твоя подруга, – отвечала тогда возвышенно Гражина. – Обманывать тебя – это так, как обманывать себя. Ты должна упражняться, у тебя всего полтора года до экзаменов!

И Сара, закрывшись в ванной, часами долбила скороговорки и специальные речевые упражнения.

Несмотря на старания логопеда, «д» все равно заменяло «р», хотя это было трудно себе представить.

И когда она совсем потеряла надежду, случилось чудо.

* * *

Как-то весенним днем вместо обеда в школе Сара купила себе ванильное мороженое и со всех ног помчалась домой – съесть его.

Угрызения совести, конечно, не заставили себя долго ждать. Она не была обманщицей по натуре, однако очень хотелось как-то себя наградить, а поскольку она худела, то вот уже целых две недели отказывала себе во всяких сладостях, так что одно маленькое ванильное – волшебное на вкус! – мороженое, если она даже не обедала, не могло лечь тяжелым камнем на ее совести. Это не преступление, сказала она себе и, еще в дверях отбросив чувство вины, кинула на пол сумку, сбросила куртку, вихрем пронеслась в кухню и там вынула мороженое из упаковки, положила в стеклянную зеленую мисочку, облила вишневым сиропом, украсила вокруг кусочками ананаса из банки, выискала два бисквита, воткнула их в самую середину и с упоением оглядела живописно-кулинарный шедевр.

Но лучшее, как известно, враг хорошего (уж ты поверь мне, сказала бы мама) – но мамы поблизости не было, а Саре пришла в голову мысль, раз она уж все равно грешит (хотя что это за грех!), то ложечка какао греха не добавит, а вкус обогатит. Но, доставая с верхней полки шкафа банку, она услышала скрежет ключа в замке, который означал опасность или компрометацию. Снова окажется, что она не сдержала данного себе слова, изменила своему же решению, вульгарно обжирается как свинья, а главное, что она ест? Сладости! Нет, такого позора Сара снести не смогла бы.

И, охваченная чувством опасности, она резким движением сиганула на верхнюю полку и пихнула мисочку со вкусностями. Пихнула, но она не впихнулась. Мисочка зазвенела, закрутилась в поисках равновесия и с треском шлепнулась в раковину, разлетевшись на мелкие кусочки. Какао с сиропом живописно разбрызгалось, а мороженое таяло среди кусочков зеленого стекла.

В дверях стояла Идена.

– Холера ясна! – вскрикнула Сара от неожиданности.

– Что??? – Идена, оторопев, приросла к полу.

О, ломака! – мысленно возмутилась Сара, я знаю еще и не такие словечки, как, впрочем, и ты, так что не строй из себя святошу, тоже мне выискалась святая, и пусть не притворяется, что не видит мороженого! Видит! И что с того! Я имею право есть что хочу и когда хочу, и никто мне в этом не помешает, и объясняться на эту тему я не буду ни с кем – бушевала Сара в душе, – в общем, пошла эта Идена куда подальше!

– Холера ясна! – повторила она уже спокойнее, ожидая ядовитой насмешки над своей «давшей течь» силой воли.

– Сара! – выкрикнула Идена.

– Сара, Сара, – зло передразнила ее Сара. – Я знаю, как меня зовут.

– Ты выговариваешь «р-р-р»!.. – Идена бросилась на кузину. И обняла ее – да так крепко, что Сара мгновенно выпустила из себя все остатки злости, как только сообразила, что с ней произошло. – Ты выговариваешь букву «р-р-р»! – счастливо бормотала Идена.

Компромата на Сару в виде остатков мороженого в раковине вперемешку с битым стеклом она не заметила.

– Я?

– Ты! Какое счастье!

– Холера ясна! – еще раз крикнула Сара и первый раз в жизни сама услышала свое – без сомнения, самое прекрасное на свете – выразительное, сочное «ррр»!

Идена схватила с кухонного стола картонную папку, усмехнулась и прошмыгнула в дверь.

– Я забыла сценарий! Уже убегаю. Как я за тебя рада!

И хлопнула дверями.

А Сара уставилась в раковину: мороженое таяло в темно-красной тине, гранулы какао выглядели до того противно!

Ничего не удалось спасти. Сара открыла кран и пустила воду. Потоком смывало остатки лакомства, а стекло задерживалось на ситечке.

Она тихо попробовала произнести упражнение-считалочку:

– За забором… – и т.д.

«Р» не исчезло. Это не был «забод», нет, это было нормальное мощное твердое «р».

Минуту вслушиваясь в свое долгожданное «р», она закрутила покрепче кран.

– Среди кур на дворе крутился петух в красном мундире, – добавила она смелее. – Боже! Боже! Я говорю!

* * *

В связи с этим возможность окончить театральную школу для Сары перестала граничить с чудом.

Не только окончить, но и поступить. Теперь Сару не страшили экзамены. На экзамен она пошла вместе с Гражиной, со своей верной Гражиной, поддерживавшей ее всегда и во всем. У нее был приготовлен кусочек прозы, стихотворение Юлиана Тувима о Еве, а также в памяти все упражнения, выученные с логопедом Янушем Жебжицким, задавая их, он сильно сомневался, что она станет театральной мировой известностью.

У Сары в голове вертелись труднопроизносимые скороговорки типа: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку» и прочими.

Но когда она входила в зал, от ужаса у нее подгибались коленки. А когда начала читать стихи, то заметила, что ее никто не слушает.

Она говорила все тише и тише, так что даже старая известная актриса махнула рукой:

– Хорошо, детка. Последнюю строфу, пожалуйста!

У Сары мелькнула кошмарная мысль, что она не знает, которая строфа – последняя. И вообще не знает, что такое строфа. И что она не помнит стиха вовсе. Но губы, словно заколдованные, правильно произносили текст, и последняя строфа благополучно выплыла из ее уст, в то время как мозг был занят повторением все тех же поговорок: «Шла Саша по шоссе…»

– У тебя есть приготовленный текст? Попробуй рассказать его наоборот.

Она вообще не понимала, о чем речь.

– Ну, наоборот. С точки зрения человека, который, наоборот, не любит. Понимаете, милочка?

Она не понимала. Сара приготовила благодарственное письмо Собеского к Марии. И просто стала рассказывать его с точки зрения Анджея, с той самой памятной лестницы, которую она никак не могла забыть. Комиссия была потрясена. Потом ей приказали изобразить молоко.

Она обняла себя за плечи и присела на корточки. Так продолжалось какое-то время.

– Что вы делаете?

– Свернулось, – отозвалась она, – молоко село…

И это выглядело правдоподобно.

– Представьте себе, что вы находитесь в помещении три на три метра. Сможешь, детка?

Она кивнула и смогла вообразить все, даже день, когда ее наградят «Оскаром».

– И эти стены приближаются к тебе, теперь у тебя совсем не осталось места. И повторяй предложение: «Снаряд, который я послала вчера в десять вечера, два раза облетел земной шар, в наименее ожидаемый момент ударил меня в плечи, я упала на Ренатку и грациозно покатилась». – Понимаешь?

Сара выдала все, что могла, и билась в судорогах настолько сильно, насколько ей досталось от жизни, и все меньше и меньше казался ей зал, в котором происходил экзамен, он вызвал у нее чувство клаустрофобии. Сначала она обследовала все углы, потом легла, потом не могла протянуть ноги, потом ее охватило безумие, и она бросалась на выдуманную малюсенькую поверхность, не обращая внимания на того, кто на нее смотрит.

Комиссия молчала, первый раз внимательно приглядываясь к Саре.

Сара, свернувшаяся в клубок, расправила плечи и прошептала:

– Снаряд, который я послала вчера в десять вечера, два раза облетел земной шар и ударил меня…

– …в наименее ожидаемый момент, – прервал ее актер из сериалов, который сидел справа от старой актрисы.

– …и в наименее ожидаемый момент, – повторила Сара.

– Попрошу сначала.

Сару охватил гнев.

И вновь она оказалась в комнате три на три метра, которая неумолимо уменьшалась и уменьшалась, она задыхалась, хрипела, но, собрав все силы, выкрикнула:

– Я вчера послала…

– Еще раз, и ближе к тексту, который вам был задан.

– Снаряд, который я послала вчера в десять вечера, который облетел земной шар, в наименее ожидаемый момент ударил меня в плечо.

– Да, так хорошо.

Те две женщины, слева, перестали шептаться. Актер усмехнулся.

Не с чего смеяться! Это трагично. Почему он смеется? Ах, так, теперь Сара знала, что она бездарна и что эта ее дурацкая мечта с театральной школой… И что ее соблазнило? Теперь уже никогда в жизни…

– Упала на Денатке… – выскочило из ее уст.

Комиссия рассмеялась, громко и душевно. Все без исключения.

– Спасибо, – единогласно проговорила комиссия. Сара заметила, как они все обменялись многозначительными взглядами.

Старая звезда, которую уже не все помнили по знаменитым ролям в театре и кино, посмотрела на старого актера, которого все знали по сериалу «Я серьезный», где он играл главную роль из семидесяти главных ролей (Сара знала, что он развелся с женой, женился на своей студентке, а жена требует от него возмещения за потраченные двадцать лет жизни, когда она воспитывала его детей), и эта старая звезда сказала:

– Но, но…

А актер сериалов, который использовал вызов в суд для огласки в прессе и оказался на первых полосах газет, заявил, что ему очень понравилось, и добавил:

– Именно, именно…

И все.

Однако во взглядах экзаменаторов не было искорки, свидетельствующей о том, что абитуриентка поразила их воображение, что вот наконец-то перед ними будущая великая актриса, которая, без сомнения, уже сейчас делает заявку на премию «Оскар».

Сара вышла и пообещала себе, что никогда в жизни ее нога не переступит больше порога театральной школы.

И не переступила. Только Гражина до конца ее утешала, твердя, что лишь идиоты становятся актерами, и что эти идиоты не обнаружили в ней таланта, и что это исключительно их вина.

* * *

В сентябре от Идены, которая вернулась после трех месяцев работы в Германии, она узнала, что была на третьем месте по списку.

Но так как «вы не явились на последующие экзамены, с сожалением сообщаем…».

Что ж, это был первый сюрприз, который преподнесла ей жизнь. Первый важный сюрприз. К сожалению, не последний.

* * *

Саре достаточно легко было примириться с фактом, что Оскара она не получит, тем более что она прочитала большую статью, в которой автор высмеивал всю церемонию вручения наград, которая происходила в зале с красной ковровой дорожкой, и как одного мужчину, который вышел покурить, чтобы это отметить, тут же схватила полиция, потому что в Америке не курят, и мужчина должен был объясняться по этому поводу, но никто ему – ха! ха! ха! – не поверил, что он получил Оскара, так как он был поляк и к тому же не актер, и только после скандала… ну и так далее. Смех, да и только!

И Саре только и оставалось, что смеяться.

Жизнь в руинах

C того самого мига, как она увидела своего будущего (несостоявшегося) супруга в постели со своей лучшей (бывшей) подругой, жизнь Сары навсегда и радикально переменилась.

Очнувшись, она обнаружила себя на постели Гражины, а над ней, наклонившись, стоял пожилой мужчина и хлопал ее по щекам.

Вот уж никогда такого не бывало, чтобы «Скорая» приехала меньше чем за семь минут!

– Ну вот, теперь уже все в порядке. Ваша жена будет еще прекраснее, это был только стресс.

Гражины в ее однокомнатной квартире не было, зато Конрад, уже одетый, держал Сару за руку, что было еще хуже той сцены, которую она теперь никогда не забудет.

Сара вырвала руку из его ладони и вытерла ее об юбку.

Встала и, картавя, спросила:

– Как ты мог со мной так мелзко поступить?

Хотя хотела спросить безупречно чисто и внятно:

– Как ты мог так мерзко поступить?

Так как «р» она выговаривала уже правильно, однако вышло «мелзко», то поэтому в собственных глазах упала ниже плинтуса.

Конрад вел себя как типичный мужчина: сначала уверял с жаром, что это не он был, потом сказал, что на самом деле не знал, что делает, потом шептал, чтобы Сара взяла себя в руки, что жизнь нельзя строить на одних только эмоциях, потом риторически повторял, что скажут родители, если она в последнюю минуту отменит такое грандиозное торжество без всякого повода, потом пробовал ее убедить, что это, боже мой, просто неудобно, потом шипящим шепотом спрашивал, зачем она устраивает скандал из-за пустяка и губит его любовь, а потом крикнул, какое она имеет право за ним следить!

А потом выбежал за ней на лестницу и кричал, что очень хорошо, что она настоящая идиотка и что он не позволит ей делать из себя дурака, и кто ему за все это вернет деньги, но Сара заткнула уши и бежала через улицу к дому родителей, уговаривая себя, что это все только сон, что она проснется и окажется на столике примеряющей свадебное платье и что все это неправда, что это расплата за ее воображение и что это невозможно.

Но, к сожалению, это было возможно.

Когда она вбежала в дом, Коротыш, увидев ее, радостно залаял и от счастья наделал лужу в прихожей, отец схватил ее за плечи, а мама побледнела.

– Не будет никакой свадьбы, – всхлипывала Сара. – Он трахался с Гражиной.

– Какие слова ты употребляешь? – вскипела мама и покраснела. От злости.

– Ах, сукин сын! – вырвалось у нее первый и последний раз в жизни.

Но на это никто не обратил внимания.

А отец спросил:

– Ну что мы теперь будем делать, дорогая?

* * *

Сару абсолютно не волновало, что они теперь будут делать. Она спрятала чудесное свадебное платье в шкаф в прихожей, но перед этим, ясное дело, запаковала его в пластиковый мешок, а потом словно заморозилась. Не уронила ни одной слезинки. Превратилась в скалу. У нее появился трезвый взгляд на жизнь и на себя. Она приняла твердое решение, что теперь ее никто и никогда не обманет.

Через две недели она расклеилась. Горе захватило ее в свои объятия, словно волна, она лежала в комнате, прижавшись к подушке, мокрой от слез, конечно же, в полном и трагическом одиночестве и не давала никому о себе знать. Ее жизнь покрылась мглой, и она обещала себе, что никогда-преникогда она никому не будет больше верить.

Конечно, она оплакивала и Конрада, и дружбу с Гражиной.

Она не могла ответить себе на вопрос, кто сильнее ранил ее: первая, неповторимая и необыкновенная любовь или подруга, которой она безгранично верила.

Иногда она представляла себе, что Конрад переспал с другой и что она может поделиться этим с Гражиной, найти у нее сочувствие и поддержку. Она представляла, будто они долгими ночами беседуют с ней об этом, и Гражина ей говорит:

– Он просто тебя не стоил.

И тогда она все-таки была с ней, а не оставалась одна на целом свете.

Нет, он стоил моей подружки, а я была глупее, дурнее, наивнее всех, кого знала! Так она порой думала о себе и заливалась слезами.

Нет, нет, это должно было быть иначе. Еще когда-нибудь у него внутри все перевернется от тоски по мне, – думала она в порыве ярости, в перерывах между жалостью к себе и планами, как отомстить Гражине.

– Оставь ее в покое. – Идена приходила к Саре, несмотря на то, что у нее теперь была собственная квартира. – Оставь ее, пусть она имеет то, что заслужила, – мужика, который ей изменяет. Большего ей пожелать нечего. И так у нее жизнь пропащая.

– Как она могла это сделать? – спрашивала Сара Идену.

– Нодмально, – передразнивала ее Идена… – Всунул, вынул и выплюнул ее, – ругнулась она, а Сара закрывала руками уши, чтобы не слышать столь вульгарного объяснения, и злилась на Ирену.

– Ты не сообдажаешь, не сообдажаешь, – кричала она на кузину.

– Это ты ничего не соображаешь, золотко, – злилась в ответ Идена. – Встряхнись, есть несчастья гораздо тяжелее.

Но Сара не представляла себе тяжелее несчастья, чем Конрад с Гражиной.

Родители были очень обеспокоены.

– Сара, так бывает в жизни, но это не конец света!

– Ты ничего не понимаешь, – кричала Сара на мать. – А если бы отец тебе изменил, ты об этом тоже легко говорила бы? – И выходила, хлопнув дверями, не подождав ответа.

Она стала невыносима, ее терзал стресс, исключающий любые конструктивные действия.

Сара получила бюллетень от психиатра и стала принимать маленькие таблетки, после которых мир не казался ей рухнувшим и академический отпуск стал единственным утешением в это время.

Мать и отец ходили на цыпочках вокруг нее, им казалось, что от любой мелочи она могла рассыпаться на миллион кусочков. Они были поражены еще сильней, узнав, что это Конрад вызвал «Скорую».

А Сара была сама не своя. Она чувствовала себя хуже всех женщин на белом свете. Она была разорвана на клочки, как старая фланелевая тряпка, потому что, к сожалению, могла часами вспоминать все радостные минуты, проведенные с Конрадом, его жизнерадостность, его нежность, первый поцелуй и тот первый раз, который, к сожалению, не был таким, как в книжках, ей было больно, а Конрад был на небесах от того, что она еще девственница. Она краснела при мысли, чем они занимались и как это было приятно, и раздражалась на свое бесстыдство, на то, что она его желала, и он об этом знал, что было достаточно понимающего взгляда, и они уже приземлялись в постели, и ей было все равно, ночь это или день, или рассвет, она отдалась ему всем телом и душой, и все это как бы должно было длиться вечно, и даже, о ужас, когда Гражинка спросила, какой Конрад любовник, она ответила ей, краснея:

– Необыкновенный, верь мне, необыкновенный.

Теперь она не могла себе этого простить.

Идена заскакивала к ней каждый день, они закрывались в комнате и разговаривали часами.

Когда в минуту слабости она доверилась в таком разговоре Идене, та только подняла брови.

– Ничего удивительного, что эта девка должна была сама проверить, она никогда тебе не доверяла.

И тогда впервые после долгого времени Сара рассмеялась.

– Будет жить! – заявила Идена и поцеловала Коротыша в нос.

Сара понемногу возвращалась к жизни.

– Знаешь что, поезжай-ка в деревню, посмотришь на все это издалека, институт не убежит, – сказала мама.

И в конце мая Сара поехала к бабушке.

* * *

– Я говорила всегда, – ворчала бабушка, – что мужик, как пес, где попало спит, где попало справляет нужду, что попало ест. Но если пес сам себя вылизывает…

– Ну, бабушка! – возмутилась Сара, храня в памяти образ чудесного дедушки и прекрасное их с бабушкой супружество. – А дедушка?

– Дедушку в это не мешай. – Бабушка поднялась с кресла, потянулась к буфету, в котором за хрустальным резным стеклом стояли графины с наливками собственного производства, и достала посудину. – Я говорю о мужчинах, не о твоем дедушке! – Она плеснула в две рюмки наливку из айвы, крепкую и ароматную, и первый раз в жизни угостила свою двадцатидвухлетнюю внучку алкоголем.

– Детка, ты совершенно не понимаешь мир, совершенно. Женщина, если расстается с мужчиной, должна это сделать как настоящая дама. Тогда он задумается, а был ли он любим вообще, и единственная вещь, которая его тронет, это воображение о себе, которое ты подрываешь.

– Никогда, никогда не позволяй ему думать, что ты любишь его больше, чем он тебя.

И никогда не говори, сколько тебе лет, – добавила она через минуту. Саре показалось, что это не имеет никакого смысла. – А теперь возвращайся спокойно домой, познакомься с каким-нибудь симпатичным мальчиком и притворись, что ты глупее, чем есть на самом деле, иначе останешься в старых девах. Твой дедушка до конца жизни думал, что он всем руководит в этом доме, и поэтому у нас была хорошая семья. Теперь женщины глупые, они считают мужчин своими партнерами. А мужчины, как петухи, они горды, глупы и у них короткая память.

– Бабушка, – сказала Сара, – но не все такие…

– Я не говорю обо всех, – занервничала бабушка и вновь налила настойки. – Я тебе, детка, рассказываю как есть, а какую выгоду для себя ты из нашего разговора извлечешь, это твое дело. А ты была зачарована! Влюблена по уши! И как ты вокруг этого Конрада крутилась! Он мне с самого начала не нравился, но я молчала, терпеливо ждала, когда ты разуму наберешься. А ты все танцевала вокруг него. Зачем? Научишься держать дистанцию, тогда будешь знать, как вести себя с мужчинами. Никогда не ссорься, признай, что они правы, и делай по-своему. Память у них короткая, если они сегодня на что-то не соглашаются, то скажи об этом через две недели: «Ну, ведь ты так хотел». И он тебе поверит.

– Принеси пирожное, на шкафчике в кухне с правой стороны, я испекла для тебя, такое, как ты любишь.

Бабушка в одну минуту сменила тему, и Сара послушно пошла за пирожным. Когда она вернулась в комнату, бабушка смотрела перед собой на образ, который всегда висел над кроватью стариков. Святая, кормящая голубей с малюткой на руках.

– Ешь, ешь, – кивнула она на тарелку. – Тешься жизнью и будь мудрой, годы научат тебя тому, чему не могут научить дни… А жаль терять время…

Саре казалось, что бабушка говорит больше для себя, чем для нее. Рюмка в ее руке дрожала, а золотистый напиток блестел на солнце.

– Понимаешь, что самое важное, – бабушка сделала круг ладонью с огрубевшими от ревматизма суставами. – Только семья, дети… И больше ничего. Ничего. Предназначение женщины – создание дома. Теплый, хороший дом, приветливый, без ссор и вздоров, без взаимных претензий. Нашим заданием является на многое закрывать глаза и беспокоиться, чтобы все не раскололось. А всякую чепуху оставь другим.

* * *

Пребывание у бабушки было как хорошее купание в холодном ручье после глубокой механической обработки щеткой, предварительно облитой соляной кислотой. Тело постепенно переставало болеть, а воспоминания о Конраде с каждым днем удалялись.

– Ты посмотри только, моя детка, сколько на этом свете терпения. – Бабушка положила курицу на твердый старый пенек, который Сара помнила с детства, и привычным движением топора отрубила ей голову. – А ты будешь себя жалеть. Мы приготовим хороший бульон. И знай, никаких искусственных кубиков в него не докладывай и в городе покупай кур не таких, которых в инкубаторе выращивают, а тех, что бегают по двору.

Сара отворачивала голову от бьющейся в бабушкиных руках курицы, из которой брызгала кровь.

– И не будь такой нежной, когда свиньи на бойне идут живыми в кипяток, то ты о них не думаешь, в то время как ешь вкусный гуляш, правда? Так устроен мир, и ты этому миру только не мешай, живи по его правилам, и это все. А подружка? Ну какой подружкой она тебе была? Ты просто не знаешь значения этого слова. Ты уже совсем взрослая, а что такое дружба, не понимаешь.

Наверняка ты так считала про Гражину. Гражинка блестела на фоне твоего сияния, а думала, что из тебя себе создала фон. Безобразная игра, никакого выигрыша, просто пригрелась рядом. А ты вся вышла, как пар, как пар.

А другие друзья у тебя есть? Нет, потому что Гражина – самая лучшая, единственная и наверняка понимала тебя как никто. А хороший человек должен быть в согласии с миром, не избегать людей, должен иметь других близких, не завидовать никому… Эх… Иренка, конечно, тебя умнее.

Иренка умнее меня, тоже мне новость! Ведь так было всегда.

Но Сара не слышала, что говорит бабушка. И если слышала, не понимала.

* * *

Но, оказалось, умнее Ирена не была. Так как, когда Сара вернулась домой, ее кузина сидела на диване у родителей – натянутая как струна и серьезная, а у мамы от боли было перекошено лицо.

– Боже мой! И что ты теперь будешь делать, детка? – шептала она, а Сары тут словно и не было.

Сара догадалась, что во время ее отъезда случилось какое-то несчастье, при котором ножки подружки на голых ягодицах любимого – это такая мелочь, попросту прыщ.

– Что случилось? – всполошилась она и даже на радостное попискивание собаки не обратила внимания.

– Как это, что случилось? – Мама снизошла наконец до Сары, чтобы ответить ей. Но ледяной тон ее голоса морозил даже воздух. – Как, что случилось?

Сара всматривалась в лица родителей.

– У нее будет ребенок!

Когда Сара это услышала, ее словно окатило горячей волной, и первый раз после долгих месяцев она почувствовала, что есть в жизни вещи и поважнее, чем какой-то там Конрад.

Ты бы не вышла за меня?

Матеушек родился утром в канун Рождества. И весил почти четыре кило. Сара сходила по нему с ума сильнее, чем его родная мама. Пеленала и купала. Восхищалась и целовала. Она окончила институт и пошла работать. После работы бежала к Идене, подежурить при маленьком, чтобы Идена не вылетела из труппы театра.

И снова восхищалась, и целовала, и помогала. Когда Матеушу исполнился год, она познакомилась на компьютерных курсах с Яцеком Зембой.

Когда ребенку исполнилось два года и три месяца, Яцек Земба стал жить с ней в однокомнатной квартире, которую он тем временем получил по наследству.

А когда Матеушку исполнилось два года и пять месяцев, Яцек спросил:

– Ты не вышла бы за меня замуж?

Сара глубоко вздохнула и ответила:

– Вышла бы.

Яцек не был Конрадом. К сожалению.

У Сары уже не билось так быстро сердце, когда он обнимал ее и ласкал. Мир вокруг не рассыпался, не дрожала земля, к большому счастью. Сара чувствовала благостное тепло, но прежде всего чувствовала себя в безопасности.

Яцек был красивый, но не такой красивый, как Конрад. Он был приятный, но не такой потрясающий, как Конрад. У него была хорошая работа и перспектива. А Сара, как известно, не искала потрясений, нет-нет.

Знала теперь, чем это может кончиться.

Саре уже хотелось иметь свою семью.

Сегодня Матеушу исполнилось пять лет.

* * *

Пока Сара сняла трубку, телефон трезвонил уже две минуты не умолкая.

– Клыска, это ты? – услышала она знакомый голос кузины. Та звонила из восьмидесятиметровой квартиры на улице Слынной Саре в однокомнатную, двадцатидевятиметровую.

– Я, – ответила Сара вполне приветливо.

Как будто кто-то другой мог снять трубку в ее квартире – с учетом, что Яцек сейчас в Варшаве.

– Не шути, – сказала кузина.

Но Сара не шутила, потому что это была она, во всяком случае, ей так казалось.

– Слушай у меня тут одно выгодное дело.

– Шутишь!

А что до этого Саре, ведь у нее выгоды никакой.

– Я бы хотела, чтобы ты мне помогла, – голос Идены звучал притворно. Но Сара знала все эти ее номера!

Иденка так разговаривала, когда ей куда-нибудь нужно было срочно идти и не с кем оставить сыночка, или когда она была без гроша в кармане и умирала с голоду, или когда на нее не лезла серая юбка в розовую клетку, или что-нибудь в этом духе.

Идена шла в кино, а Сара сидела с ребенком, кузина обжиралась на презентациях в ресторане, а у Сары был пустой холодильник, у Идены, в конце концов, был ребенок, а Сара…

Конечно, Идена должна была стать актрисой, так как она была наилучшая в притворстве.

В общем-то она и стала актрисой.

И все это было одним большим свинством, будто целый свет восстал против Сары.

– Ты меня слушаешь? – запищало в трубке.

– Ну, – подтвердила Сара.

– Я так взволнована, – голос кузины-актрисы, которая была у всех на слуху (с именем «Идена», произнесенным когда-то Сарой), звучал весьма убедительно.

Она требовала безотлагательно финансовой помощи, поддержки, похвалы, всего того, что на «по». Особенно когда нужно было привлечь к чему-то интерес.

– А что случилось? – Сара поддержала трубку плечом и открыла кухонный шкафчик.

Конечно, сковородка была засунута на самое дно, под три огромных кастрюли, вдобавок Сара сама же ее туда запихала, что лишь увеличивало ее раздражение.

– Ты даже не представляешь! – вздохнула Идена и была права.

Сара, конечно же, не представляла.

– Ну так что? – буркнула она, и сковородка упала на пол, за ней с грохотом покатилась крышка.

– Тебе не интересно? – В голосе кузины-актрисы звучали боль и разочарование.

Превосходная игра.

– Ну, средне, – отозвалась Сара.

Она положила крышку на место, поднялась с коленок со сковородкой в одной руке и с трубкой в другой. Открыла холодильник, вытащила последний кусок рыбы под названием «филе из трески», которая была не филе, она заметила две кости, и занялась их извлечением. Она ненавидела кости так сильно, что могла их найти везде. Последний раз даже в колбасе.

– Ты почти что моя сестра, самый близкий мне человек, – лилось из трубки тоном Джульетты с балкона.

Да, дело было поважнее, чем нянчить ребенка. Тон голоса, горловой, глубокий, почти любовный, говорил о том, что речь не идет о паре часов, возможно даже, о паре дней.

– Да, – Сара повысила голос и зажгла газ. Положила в сковородку немного масла и рыбу. Это было все, что она нашла в холодильнике, из чего можно было приготовить горячий ужин. Остатки зеленого горошка уныло плавали на дне банки. Так она ела всегда, когда не было Яцека. Яцек без конца ездил на какую-нибудь учебу для повышения профессиональной квалификации. А для себя не имело смысла готовить.

– Ты меня не слушаешь, – голос Идены задрожал и погас.

– Слушаю, – бодро отозвалась Сара и подкрутила газ. Рыба зашкворчала.

– Знаю, что нет. Коль ты так занята, не хочу тебе мешать.

И Идена отключилась.

А вот это Сара ненавидела больше всего. Загонять человека в ощущение вины, в тупик! Манипулировать так явно, что остается лишь злиться, грызть ногти и бить по груше.

На шкворчащую сковороду она бросила все приправы, какие были дома, а конкретно: соль, базилик, добавила кефир и засыпала это все остатками зеленого горошка.

Выглядело не аппетитно, однако было вкусно.

Она поставила чайник и с ненавистью поглядела на телефон.

Если позвоню сама, как всегда поддамся на ее манипуляцию, а если не позвоню, меня достанет чувство вины. Если позвоню, буду злиться на себя, что опять позвонила… – раздумывала Сара, приглядываясь к своему красному аппарату телефона.

Прикрыла глаза. Хоть один раз в жизни выдержать, сказать, что я чувствую, не прогнуться, крикнуть, разбить трубку, сказать: «Никогда в жизни больше не используй меня. Ты не помнила о билетах на премьеру, а мне очень было важно, а теперь, как всегда, когда я тебе необходима, вспоминаешь, что я существую, а я так не хочу. Нет и нет!» Она открыла глаза.

– Я тебе не девочка на побегушках, – громко сказала Сара сама себе. – А ты ведешь себя как свинья.

С удовольствием вообразила, что где-то там, на другом конце города, около телефона сидит маленькая розовая свинка-Идена, нервно суча копытцами-ручками… Образ помог погасить раздражение.

Сара принесла тарелку в кухню, налила себе негазированной воды, бросила туда дольку лимона, добавила одну вишенку из вишневого джема, чтобы напиток выглядел красиво, и вернулась в комнату. Устроилась удобно возле телевизора, на всякий случай сделала потише звук, чтобы не раздражал ее, и так досидела до десяти пятнадцати вечера.

Потом сняла трубку и позвонила.

– Долго же ты ела, – томно прозвучал голос на другом конце провода, однако звучал он с легкой претензией.

– Не твое дело, – элегантно отозвалась Сара. – Ну, говори.

– Ты могла бы…

– Нет, – сразу ответила прямо Сара, не дожидаясь окончания фразы. – Не могла. Не могла в любом случае ничего. Просто нет!

– Ага, – голосом Офелии, перед тем как ей предложили отправиться в монастырь, сказала Идена.

– К сожалению, нет.

– Я не знала, что ты такая.

Быть «такой» было самым большим оскорблением, какое кому-либо в жизни можно было услышать из уст Идены. Оно означало быть женщиной страшной, эгоистичной, вонючей, грубой, щербатой, рохлей, гулящей, неряшливой с целлюлитом…

– Ну, теперь я знаю, – парировала вежливо Сара и даже покраснела от того, что осмелилась так грубо ответить Идене, проклиная себя за звонок.

– Я вообще не буду с тобой разговаривать, это не мой уровень, – твердо сказала кузина тоном матери Макбет.

И прежде чем она успела подумать, из уст Сары опять вырвались грубости, и так легко, как если бы это были вовсе не ее слова.

– Ясное дело, что не твой, тебе бы подняться немного, а это для тебя слишком сложно, – бухнула она и аж испугалась, хотя Идена была единственной, при ком Сара не теряла остроумия, это качество ей подарила природа, впрочем, тщательно спрятанное от посторонних глаз.

– Ты безнадежна, – выдохнула Офелия в трубку как перед последним купанием.

– Знаю, но мы с тобой родственницы, и я должна быть похожа на тебя хоть немножко. – Сара и не думала дать себя сильнее вывести из равновесия, потому что уже достигла какой-то неведомой границы…

– Пожалуйста, Сара, – взмолилась кузина голосом Джульетты перед рассветом. – Я тебя умоляю.

Ого, когда Идена с Клыски переходит на Сару, значит, происходит что-то и правда очень важное.

– Нет.

– Ты ведь даже не знаешь, о чем идет речь…

– И не хочу знать.

– У меня запись в студии: «Сделай, чего еще не делала». И, во-первых, я не знаю, что бы такое придумать, во-вторых, не знаю, что бы такое надеть, а в-третьих…

И в-главных – наверное, не с кем оставить Матеуша.

– …не с кем оставить Матеуша, и потому я тебя очень, очень прошу…

– Я подумаю, – снисходительно-ласково ответила кузине Сара. Перед Матеушем она не могла устоять ни при каких обстоятельствах. Он был ее безусловной любовью.

– Я тебя люблю, – с облегчением прощебетала Идена. – Тогда в четверг, в два. – И положила трубку.

* * *

Идена действительно хорошая актриса. Когда она три года тому назад получила ангажемент в Городской театр в Познани и сыграла свою первую большую роль, все попадали от восторга.

Когда Идена третий раз вышла на сцену после долгих аплодисментов, Сара чуть не заплакала.

– Если бы твоя мама, боже мой, дожила до этого времени, как же она была бы счастлива, – сказала мама Сары, которая приехала специально на премьеру из Варшавы, и прижала Ирену к себе столь сердечно, как никогда не прижимала Сару.

Но Сара не была сироткой. А если б была, то мама ее тоже обнимала бы иногда.

– Я очень тобой горжусь, – сказал отец Сары, который тоже специально приехал на премьеру из Варшавы. – Твой отец тобой бы гордился! – И он прижал Ирену к себе.

Если бы Сара была сиротой, быть может, отец обнимал бы ее чаще.

Ну что ж, случается.

– Тетя, – всхлипнула Ирена, – это только благодаря вам! – И прижала Сару к себе так сильно, что Сара почувствовала, что они все и правда семья.

Ирена или Идена

Сара очень любила свою кузину, всегда, сколько себя помнила. Ирка была старше, умнее. Без преувеличения, она была примером для Сары. Ирка была очень привлекательная, а этого было достаточно, чтобы Сара хотела стать такой, как она.

Когда тетя и дядя погибли в автомобильной аварии под Вжешней, стало ясно, что она будет жить с Сарой и ее родителями. Это был кошмарный период в их жизни, сначала мама все время плакала, потом стала принимать антидепрессанты, отец стал красить квартиру и вовсе перестал разговаривать, а Сара после того, как привыкла к мысли, что никогда не увидит тетю Крысю и дядю Кароля, стала радоваться, что обрела настоящую сестру.

В комнату к Саре из квартиры дяди и тети переехали кровать и письменный стол Ирены и все ее вещи, и Ирка обязательно должна была получить место под окном, а Сару передвинули к стене, откуда ничего не было видно, ни кусочка дерева, а она так любила перед сном смотреть на небо и каштан во дворе, но…

– Доченька, ведь Ирка потеряла все, – говорила мама, помогая ей перебраться за шкаф, которым поделили их комнату.

Итак, Сара стала жить за шкафом, она больше не видела любимого дерева, но знала, что за Иркой нужно ухаживать, не важно, что она старше, и нужно ей уступать, не важно, что она старше, и ей положено больше, и не важно, что она старше, ведь она пережила трагедию.

– Не хочу вам мешать, – говорила Ирена, ее глаза наполнялись слезами, и она уходила из комнаты, где Сара с родителями собирались сыграть в карты. Для Сары это был очень приятный вечер. И они так давно не играли, потому что отец молчал, а мама плакала. Это был вечер после долгих недель, когда Сара наконец-то уговорила отца и мать, и…

– Ну, дорогая, что ты такое говоришь, ты нам никогда не мешаешь, как ты могла так подумать, садись вместе с нами. – Мама Сары вставала и прижимала к себе Ирену, и карты кончались в ту же минуту, потому что Ирка не выносила карт.

– Сыграем когда-нибудь еще, правда, доченька? – Отец безразлично гладил Сару по голове и тут же прятал карты.

А ведь когда-то они играли часто, даже при включенном телевизоре, и было так по-домашнему и так хорошо. И так давно. Сара скручивалась на маленьком кресле рядом с диваном, а Ирка теперь сидела на месте Сары и говорила:

– О, ты что-то смотришь?

А грусть в ее голосе настолько поражала, что мама Сары, оторвавшись от фильма, спрашивала:

– Ты что, дорогая, хотела?

– Ничего, ничего, – говорила Иренка больным голосом, – только в девять по программе идет такая отличная комедия, я думала, что мы немного развлечемся…

И на половине фильма телевизор переключали на другой канал, и все делали вид, что только об этом и мечтали, и никого не интересовало, что Сара никогда не узнает, как кончится фильм, который она только что смотрела.

Или Иренка не хотела идти в оранжерею.

– Нет, нет, я с вами не пойду, там так душно и горячо, но ничего не поделаешь, я посижу дома одна, идите, – отказывалась она, а отец Сары смотрел на дочь и говорил:

– Ну, нам совсем не обязательно именно туда идти, правда, дорогая? – И добавлял уже другим тоном, особенным, выразительно посмотрев на Сару: – Да ведь и Саре не так уж важно, правда, доченька?

И Сара отвечала:

– Правда.

Хотя это было неправдой, хоть ей это было важно, и они обещали, потому что в оранжерее плавали рыбы, было жарко и душно, как в настоящей экзотической стране.

А ночью, когда они обе лежали в кроватях, Ирка ей говорила:

– Погаси свет, я так устала. – И Сара гасила свет, несмотря на то, что хотела дочитать еще пару страниц и узнать, кто убийца.

Или наоборот, Ирка зажигала свет ночью, Сара поднимала голову, а Ирка усмехалась:

– Клыска, тебе не будет это мешать, я не могу заснуть, почитаю.

И Сара отворачивалась к стене и накрывалась почти что с головой одеялом, так как не привыкла спать при свете, он ей мешал, а под одеялом ей было душно.

– Читай себе, конечно, мне не мешает, – тем не менее говорила она, несмотря ни на что.

Но она никогда, конечно же, не была к Ирене ни в малейшей претензии, ведь она обрела сестру – хотя потеряла заботу родителей.

Отец был такой странный, а мама все время прятала красные от слез глаза. Теперь уже в доме никогда не было как раньше.

Когда она поймала себя на этой мысли, то побежала в костел и долго всматривалась в образ Божьей Матери в боковом нефе.

– А если бы твои родители погибли в этом автобусе? – слышалось ей. – Не будь такой эгоисткой. У тебя большое счастье.

И Сара возвращалась домой и корила себя за то, что была недоброй, что иногда ей в голову приходили мысли, что если бы она была у родителей одна, то мама относилась бы к ней лучше, а отец имел бы для нее больше времени.

И поэтому она не ела ветчины, которую обожала, чтобы себя покарать за то, что была эгоисткой.

Или не ходила с ними в воскресенье в кино. Так как зло должно быть наказано. Только чаще молчала, потому что Ирена говорила о вещах более интересных, и ее отметки в школе были более важны, чем ее, Сарины. И действительно: «Как ты хорошо со всем справляешься, детка», – говорил отец, обращаясь к ее сестре, и теперь уже никогда не хвалил Сару.

– Пойми, ей необходима наша поддержка, – убеждала ее мама, усаживаясь на краешке кровати. И клала одно яблоко на подушку Саре, а другое на подушку Ирены, а Сара хотела получить от мамы то, что не дают никому, и ненавидела себя в душе за это желание.

– Сегодня у нас праздник, Иренка сдала математику, – сообщал отец и вынимал из сумки безе, а ведь Сара предпочитала кремовое пирожное, и у нее были лучше отметки, чем у Ирены, только по этому поводу в доме никто не устраивал никаких праздников.

Это было несправедливо.

И Сара поплакала в ванной и еще сильнее стала себя ненавидеть за то, что не может быть такой доброй и не может радоваться, а только притворяется, что ей «это ничуть не мешает».

Хуже всего было то, что уже никто и не помнил, что Сара не закрывала рта, задавая вопрос за вопросом, на которые она обязательно хотела найти ответ в ту же минуту, невзирая на обстоятельства.

Никто не помнил, что она трещала без остановки, не обращая внимания на то, что вместо «р» у нее вырывалось «д» или наоборот – «наободод». И почему это не являлось теперь проблемой, хотя вызывало смех, главным образом у Иденки.

И мама усмехалась себе под нос, когда смущенная Сара прибегала из школы и кричала с порога:

– Мамочка, я получила четверку!

И это так было несправедливо.

Во время сильного возбуждения к Саре возвращался этот «холедный» ротацизм.

– Холеда! – в сердцах кричала Сара вместо «холера», и отец нет чтобы сурово сморщить брови, ибо ругательства возбранялись, а слегка усмехался и не обращал на Сару внимания.

В один прекрасный день она решила говорить меньше, возможно, кто-нибудь это заметит, и тогда спросит:

– Детка, а что ты такая молчаливая?

Или:

– Клыска, что с тобой такое делается?

Но никто не спросил, все слушали только Идену и были довольны, что она так хорошо со всем справляется.

А Сара знала, что она бездушная эгоистка, и это знание доставало ее еще сильней.

– Наша девочка взрослеет, – говорил отец, в то время как Идена извергала из себя миллионы слов, махала при этом руками, и от нее невозможно было оторвать глаз, а Сара молчала.

– Доченька, ты созреваешь, – говорила мама, и план Сары, что надо больше молчать и тогда все обратят внимание на ее странное поведение, сгорел как свеча.

Ну и что, в конце концов, она могла? Она не была так красива, и так умна, и так хороша, а также не была так несчастна, как Идена.

У нее были родители и проблемы с челюстью. И вдобавок в минуты стресса или от избытка радости ей случалось не выговаривать «р».

Однако Сара любила Ирену. Ирена была старше, знала, что делать, чтобы нравиться мальчикам, знала, как попасть в театральную школу, знала, как стать хорошей актрисой, и знала, что на Сару можно всегда рассчитывать.

* * *

Однако в последнее время Сара взбунтовалась.

Особенно против использования ее как няньки по требованию. А бунтовала не потому, что не хотела лишний раз поиграть с Матеушем, а потому, что хотела своих детей.

* * *

– Клыска, – в этот раз голос Ирки звучал радостно.

И Сара глубоко вздохнула, так как был только вторник.

– Это я.

– О, как я рада тебя слышать! – Голос зазвучал еще радостней.

И Сара вздохнула еще глубже.

– Ну, говори, – приветливо отозвалась она, желая загладить свою беспрецедентную колючесть во время их последнего разговора.

– Знаешь, дорогая, как это хорошо, что я могу на тебя рассчитывать, – из уст Ирены вырвался поток слов, который Сара сейчас не смела остановить. – Они позвонили мне… с телевидения! и там происходит такоооое… они записывают какие-то там разные… и вообще, откуда эта перемена в моей жизни?.. ведь я всегда мечтала об актерской карьере, а когда на меня навалился успех…

Сара прижала трубку плечом и поудобнее устроилась в кресле. Разговор обещал быть долгим.

– …ну вот, и я должна придумать какое-нибудь желание, и они его должны исполнить.

– Попроси у них для меня большую квартиру, – нагловато хмыкнула Сара.

– Ха-ха-ха, – радостно рассмеялась Ирка. – Хорошо! Я расскажу об этом в театре, вот будет смеху! Я тебя спрашиваю серьезно. Что, если я буду петь? Хотя я и так пою, сейчас ведь каждый поет! А лучше не перебивай меня!

Сара и не собиралась ее перебивать. Ей это и в голову не приходило.

– И не станцую, хоть я и танцую хорошо, опять же теперь каждый танцует. Как ты считаешь, что я еще могу сделать? Там уже все-все-все было! Люди прыгали с верхотуры на резиновом канате, хотя я никогда бы не прыгнула, а одна женщина прыгнула и вошла в землю по пояс, я видела по телевизору. И теперь сама не знаю, зачем я приняла это приглашение… Ну ничего не могу придумать! Или ты мне поможешь, или я пропала! – Тон Ирки постепенно приобретал опасные модуляции. – А я должна сделать то, что может изменить мой образ, то есть представление обо мне.

– Поработай уборщицей, – вырвалось у Сары (ах, холера, она должна себя сдерживать, а не нести все, что лезет в голову), и добавила вопреки себе: – Это, наверное, изменит твой портрет.

У Ирены была домработница, сама же она никогда не убиралась, только на кухне, да и то потому, что любит готовить, правда, это случалось нечасто.

– Не шути, хотя Родович[1] уже мыла машины. Так неужели ты думаешь, что я пойду по ее стопам?

Нет, такое Саре не приходило в голову.

– Уже играли в гольф, катались на скутерах, стояли как памятники! А я актриса, у меня должно быть что-то необычное, Клыска, я тебя прошу!

Мои родители хорошо устроились, подумала Сара. Сами три года назад переехали в Варшаву. Отец получил там отличную работу, и Идена звонит им, чтобы рассказать, как она ужасно скучает. Могла бы звонить мне, что она без меня скучает, это лучше, чем без конца о чем-нибудь просить.

Ну ладно. Возможно, она не назло мне стала актрисой. Возможно, наоборот, я хотела поступить в театральную школу, потому что ей это удалось?

Но почему она так подло меня использует?

– …и даже ловили рыбу, – продолжала Идена. – А я актриса! Я хочу играть! Или, может быть, лучше я в самом деле запою или станцую, как ты считаешь?

– Успокойся с этими песнями и плясками, замордуешь себя насмерть. Пусть тебе дадут сыграть последнюю сцену из «Касабланки» вместе с Брэдом Питтом или Дорочинским, и тогда пусть отваливают, придурки, – от полной безнадежности с раздражением бросила Сара.

– Ты гениальна! Ге-ни-аль-на! – заорала в трубку Ирена и разъединилась.

* * *

Понятно, что Сара была гениальна. Если бы она выговаривала «р», ее кузина звалась бы Ирена Крамак, но теперь на афишах повсюду пестрело Идена Крамак, и каждый, абсолютно каждый журналист, с момента, когда Ирка стала популярна, спрашивал: откуда у нее такое необычное имя? А Ирка отвечала, конечно, что это семейная тайна, ибо знала, что таким ответом подогревает интерес медиа к себе.

Хотя, по мнению Сары, уж коли Ирена уперлась, чтобы изменить имя, могла бы изменить и фамилию, по случаю десятилетия правильного произношения Сарой буквы «р». Можно взять совсем детские годы, когда Сара говорила о кузине «Иена Каймак» – сейчас это было бы более чем эффектно!

В отместку за Клыску!

Сенсационная новость

Сара разложила диван и вошла в ванную комнату. Налила воды в ванну и положила телефон на полочку под зеркалом. Было одиннадцать. Яцек должен был позвонить около десяти, но, наверное, не мог, так как его сотовый давно был выключен.

После случая два года тому назад с несчастной Гражиной и первым женихом, которого она безрезультатно хотела стереть из памяти, Сара знала одно: во-первых, нельзя доверять никакой женщине, дружбы между женщинами не существует, а во-вторых, вопреки добрым советам бабушки, нельзя думать, что каждый мужчина окажется сукиным сыном, иначе тогда так и происходит.

Нужно только мужчин воспринимать соответственно.

Сара налила несколько капель розового масла, и по маленькой ванной распространился приятный запах. Яцек уже скоро вернется. Сара усмехнулась про себя. Она не любила, когда его не было, но они оба любили встречаться после разлуки. Закрыла глаза и, хотя не почувствовала приятной дрожи желания, подумала, что это хороший момент для любви – за пару дней до овуляции, и тогда может исполниться ее самое главное желание. Наконец у них будет ребенок. Желанный, любимый, абсолютно собственный. Им не хватало только этого для полного счастья.

* * *

Вообще-то это было не совсем правдой. У Сары было еще одно желание, которое она тщательно прятала и в котором не призналась даже Яцеку.

Она мечтала о работе на радио. Радио, на ее взгляд, давало неизмеримые возможности, каких, например, не было на телевидении. Радио было интимным разговором, радио было магией, потому что никто тебя не видит, во внимание принимается только говорящий, что он скажет и как скажет, и почему он это скажет, а не как выглядит, какой длины у него ноги и какой объем талии.

Конечно, Сара понимала, что не подходит для работы на радио. После института она обратилась на радиостанцию «Вместе», которая объявила набор. И тогда она услышала:

– Ну, нет. Не переоценивайте себя. Радио нужна индивидуальность, а вы…

На ее правильный выговор никто не обратил внимания. Ничего удивительного, все журналисты говорят так, будто у них забит нос или они жуют комки одноразовых носовых платков. Если бы ей кто-нибудь сказал:

«К сожалению, с вашим произношением…»

Но было хуже. Оказалось, что она женщина без индивидуальности.

Очень смешно, очень!

* * *

Ее разбудил звонок Яцека.

– Дорогая, мы только что закончили, но у меня для тебя сенсационная новость. – Яцек радовался, как ребенок, и это в его голосе она почувствовала сначала и уж потом сообразила, что он, должно быть, выпил, и не меньше пары бутылок пива. – Я тебя люблю, Птичка, наша жизнь абсолютно изменится, – сообщил он, а она усмехнулась, потому что знала, что он имеет в виду.

– Я тоже тебя люблю, – пробормотала она и упала щекой на подушку. Она была счастлива, счастлива по-настоящему.

Это значит, что Яцек созрел для отцовства. На что она рассчитывала с начала их брака.

Наконец-то!

Сара прижалась к ярко-желтой подушке и заснула с улыбкой на губах и прекрасным ребенком, в воображении таким же прекрасным, как Матеушек.

И когда она улыбалась про себя, то позволила себе помечтать и о другом.

Конечно, после всего этого, ну совсем уже потом, когда-нибудь, когда она вырастит ребенка… как-нибудь однажды люди выключат радио и поищут определенную радиочастоту, именно ту, на которой будет ее передача. И для них не будет ничего более важного, чем слушать, что скажет им Сара… Сара Земба. Но что за ужасная фамилия… Как это будет звучать, когда она будет известной? Ну вот Сара Бирд, к примеру, это другое дело! Земба… Ох, это вопрос времени, наверняка ей придет в голову какой-нибудь необыкновенный псевдоним. Бирд, Бердзик – нет, нехорошо. Да, конечно, у Яцека много достоинств, он действительно такой… ответственный, но с фамилией ему не повезло.

* * *

– Привет, Птичка! – Яцек приподнял Сару и закружил, крепко прижав к себе. Сара обняла его за шею. Она почувствовала его запах, и у нее подкосились ноги. Он был такой родной, и это ее всегда волновало, Яцек и дом были для нее одним целым и всегда самым главным.

– Наконец-то дома, – сказал Яцек.

Он поставил ее на пол и снял куртку. Сара побежала в кухню и включила духовку: запеканка вот-вот должна быть готова, всего через несколько минут. Она быстро накрыла маленький столик и залила соусом салат. Такой, как он любит: очищенные от шкурки помидоры – сначала, как и положено, ошпаренные кипятком – лук, тоненько порезанный кружочками, все это перемешано с чесночным соусом, в который она добавила ложку малинового сиропа, чтобы было не так, как у всех, чтобы никто и никогда не подделал ее соус и чтобы Яцек знал, что это только у него в доме…

Яцек достал из сумки шампанское, которое купил на бензоколонке по дороге из Варшавы, и вынул из шкафчика два фужера. Когда она заглянула в кухню, он разливал шампанское. Наполнив фужеры, он поднял оба и объявил:

– Теперь садись и слушай. Даже в самых смелых мечтах ты не могла бы себе этого представить!!!

При этом его глаза так радостно блестели, что Сара послушно взяла у него из рук бокал и села.

* * *

– Но ты мне будешь звонить? Не забудешь меня? Боже! Что я теперь буду без тебя делать, Клыска? И вообразить не могу! У меня теперь тут не будет никакой семьи… Зато ты будешь рядом с родителями.

Ирена сидела в кресле, подобрав ноги, и по-настоящему всхлипывала.

После отъезда родителей из Познани прошло уже три года. Они уехали, несмотря на протесты и Сары, и Идены. Они обе считали, что на старости лет нельзя отрываться от корней, что люди, как деревья, не любят, когда их пересаживают. В любом случае решение о переезде в Варшаву было для них потрясением. Фирма отца наконец-то (как же быстро летит время) получила признание на мировых рынках.

– Из Варшавы всюду ближе, а я должен буду выезжать, – объяснял отец, и мама, конечно, как всегда, с ним соглашалась. Без сомнения, последнее слово в доме всегда было за отцом.

А из Варшавы на самом деле никуда не было ближе – разве что до Москвы и Дальнего Востока, до Ирака или Чечни. А вот из Познани было ближе к Берлину, Гамбургу, Лондону и так далее, в чем девочки старались убедить родителей.

Разве не удивительно, что ситуация повторяется, подумала Сара – и через секунду присела рядом с плачущей Иденой, тепло обняла ее, и золотая головка оказалась у нее на коленях, а мохеровый свитерок Сары, доставшийся ей после кузины, все более намокал от слез.

– Ну что ты, Ирка, это всего триста километров, это та же самая страна, ничего не изменится. Ты обязательно приедешь к родителям, это перемена к лучшему… – начала убеждать ее Сара и ощутила комок в горле.

Она не могла убедить даже саму себя. Ведь здесь ее дом, и тут ее знакомые, работа, а там чужой город – и вообще все должно было быть не так!

– Ты к нам будешь приезжать, правда? Матеушек будет без тебя так скучать, – всхлипывала Ирка, а водостойкая тушь для ресниц оставляла живописные пятна на розовом свитере и размазывалась по правой щеке.

Известие о переезде Сары и Яцека в Варшаву, конечно, должно было немало ее потрясти. Сколько Сара помнила себя с детства, Ирка даже при сильном стрессе глубоко вдыхала воздух, поднимала взгляд в потолок, открывала глаза пошире, быстро моргала ресницами, верхние поднимала двумя пальцами и шептала:

– Не сейчас, не сейчас, я накрашена, я накрашена, и сейчас не могу себе это позволить.

И разумеется, слезы мгновенно высыхали, так же легко, как у Сары в детстве проходил плач.

Ирка вытерла верхней частью ладони глаза, и темное пятно расплылось по носу и осталось на руке.

– Как ты забавно выглядишь… – улыбнулась Сара, однако сердце у нее дрогнуло от неожиданно накатившей жалости: что-то безвозвратно кончается. Хотя она знала, впереди ее ждет прекрасное начало чего-то нового.

– А квартира? – шмыгнула носом Ирка.

– Продаю. Это будет на первый взнос, Яцек получил кредит, уже нашел прекрасную четырехкомнатную квартиру на Урсынове. И еще Яцек получил служебную машину…

– Это очень хорошо! – Ирка вновь разразилась плачем. И Сара ее поняла.

Ведь если Яцек получит машину, то, по логике, они должны будут избавиться от своей старой. Сару пронзило трогательное чувство, что Ирка влет ухватила, о чем речь.

Сара любила свой отличный старый тринадцатилетний «Опель», и известие о служебной машине ее скорее не обрадовало, поскольку предполагалось, что они избавляются от «Опеля» в пользу неизвестного нового автомобиля, зато очень хорошего, ей стало неприятно, но сейчас она поняла, что в этом переживании она не одна. Птичка, ну зачем нам теперь две машины? Тебя же всюду будут возить.

– Мне тоже жаль Лампочку, – грустно сказала Сара. «Опель» был ржаво-розового цвета, от которого болели глаза, поэтому они так ласково его когда-то прозвали, и это были последние слова, которые наконец-то вернули равновесие Ирене.

Она отодвинулась от Сары с таким изумлением, что Сара ощутила то же, что много лет назад, когда Ирка пробовала ей объяснить, как вычисляется поверхность призмы.

– Ты что, сошла с ума? – проговорила вдруг Ирка совершенно нормальным тоном. И без зеркальца, послюнявив палец, тщательно стала стирать черную краску под глазами. – Ты что, совсем сошла с ума? Эта рухлядь ни для чего не пригодна уже давно!

На чем ездить? Если у Яцека есть выбор, то пусть берет «мерс». А впрочем, нет, это машина для форса. «Лексус»? Это авто что надо! Только «Лексус» ему никто не даст. Увидишь, дадут ему какой-нибудь «Форд», и это все. Любой «Форд» – это дерьмо. Хотя новый «Форд» всегда лучше, чем старый «Опель». Но не расклеивайся, Клыска, – все это она произнесла на одном дыхании, будто забыла, что не Сара расклеивается, а она. – Ты начинаешь абсолютно новую жизнь, черт бы тебя побрал, и наконец-то бросишь эту дурацкую работу… Теперь перед тобой все! – Она вскочила с кресла, почти что сбросив по пути Сару и заливая ее потоком новых слов: – Заберешь Матеуша от пани Зоси? Останешься со мной на ужин? Ко мне придет Марта с новым парнем, конечно, из этого ничего не получится, так как у него семья, но какая это семья, если он путается все время с Мартой, а муж Марты приезжает из Ирландии только на праздники, до этого времени нужно принять какое-то решение, купи по дороге салат и скажи Матеушу, чтобы он не снимал шапочку, на праздники приедем, не надо истерик, ты берешь этот буфетик, что оставила бабушка? Если нет, то я его с удовольствием…

– Конечно, беру! – с вызовом ответила Сара и сама себе удивилась, затем набросила куртку и пошла к пани Зосе за Матеушем, который, увидев ее, поднялся с пола, где собирал аэродром из кубиков, подбежал к ней и крепко прижался к ее коленям.

– Я тебя люблю, – радостно закричал он, – тетя, я тебя люблю! Миллион раз!

Только сейчас Сара поняла, что она теряет, и почувствовала, как у нее подгибаются колени.

– А я люблю тебя миллион и один раз! – Сара крепко обняла его и подняла на руки.

– Посмотри, какой у меня аэродром, пойдем в зоопарк, я должен увидеть крокодила или обезьяну, купишь мне мороженое или батончик, я хочу у тебя ночевать, Петрика вырвало, а меня нет, пусти меня, а то ты меня задушишь, ну ладно, а то у меня нет времени.

И все это он проговорил радостным голосом на одном дыхании, и когда Сара его отпустила, он убежал в кухню и оттуда донесся его тот же радостный голос:

– Пани Зося, я должен идти, потому что иду смотреть крокодила и купить мороженое, и еще батончик, и буду ночевать у тети, до свидания.

Он шмыгнул в прихожую. Из кухни выглянула пани Зося и улыбнулась Саре.

– Пусть наденет курточку и не снимает шапочку, иначе его продует, – предупредила пани Зося, будто Сара сама не знала, как обращаться с ребенком.

* * *

Вечером Сара и Яцек лежали рядом, как лежат миллионы других людей во всем мире. Яцек животом касался спины Сары, а его правая рука обнимала ее грудь. Он зарылся головой в ее волосы и шептал:

– Теперь все изменится, вот увидишь. Это невероятно, что меня пригласили на вице-президента, в истории этой фирмы еще никто в моем возрасте не занимал такой пост.

Я так завидовал твоему отцу, когда он сказал о переезде в Варшаву, но мне и в голову не приходило, что и нас это ждет. Я все время мечтал о Варшаве. Ну, просто фантастика! Я тебя так люблю…

Признание дошло до слуха Сары и разлилось теплом и страстью по всему телу, она почувствовала, что рука Яцека осторожно пробует ее повернуть, она повернулась сама, высвободила руку из-под одеяла и обняла его за шею. Яцек приподнялся на локтях и нежно начал ее целовать. Сару охватило чувство радости, может быть, сейчас все получится? Она искала его неспокойные губы, а когда он наклонился над ее грудью, утопила руку в его волосах и глубоко вздохнула.

Она была готова к любви сразу же и знала, что это его очень возбуждает.

– Ты предохраняешься? – услышала она тихий шепот, и ее словно окатило ледяной волной, прямо с Ледовитого океана. С ледяными айсбергами, несметной численности, о которые разбивались миллионы «Титаников» с миллионами тонущих женщин.

– Да, – отозвалась она и закрыла глаза, будто бы ответ мог защитить ее от воспоминаний об этом вопросе.

* * *

– За твою новую жизнь! Чтобы все исполнилось, о чем ты мечтаешь! – услышала она и захотела что-то сказать коллегам в ответ – коллегам с работы, которую она не переносила и радовалась, что не должна будет изо дня в день переводить договоры предприятий и все приложения к этим договорам, и приложения к этим приложениям, и поправки к этим приложениям, и письма, неизменно заканчивающиеся: «…с уважением, от имени президента». Но она не могла ничего сказать, так как ее вдруг неожиданно охватило трогательное чувство, которое, как всегда, мокрым большим комком застревало в горле и опускалось в гортани все ниже и ниже.

– Да здравствует новая жизнь! – прокричал кто-то в конце комнаты.

Шум усилился, и никто не заметил, что Сара так ничего и не сказала, а хотела сказать, хотела поблагодарить, хотела, чтобы они почувствовали, что она еще существует. Но, по правде говоря, никто не обращал на нее никакого внимания, все подняли бумажные стаканчики и выпили свою порцию вина, потому что каждый повод выпить был хорош, и после третьей бутылки никто не помнил, что с понедельника Сара тут не будет работать.

Собственно, ее как бы уже не было.

* * *

Пачки громоздились в прихожей, уставленные одна на другую, в самом низу книжки, восемь коробок, потом полотенца и постельное, потом стекло, потом две коробки с надписями «мелочи», в которые Сара заботливо уложила обернутых в старые газеты глиняных ангелочков, вазочку из хрусталя с необычным рисунком, в ней она держала ручки, карандаши, а также небесно-розовую ракушку, ее привезла Идена, деревянного кота, которого она когда-то купила на распродаже старины, шесть золотых гипсово-деревянных рамок, изящных и хрупких, большую деревянную ложку, ручка которой была в форме лежащей женщины, два подсвечника из кобальтового стекла и так далее.

– Я думал, что ты это, скорее всего, выкинешь, не станешь собирать старье, – Яцек наклонился и поцеловал ее в губы, – а ты все запаковала. Ах ты моя птичка-собирашка!

Сара усмехнулась. Если бы он знал, что даже сушеные розы почивают, заботливо уложенные в коробки с надписью: «Осторожно стекло!»

Каждую розу, полученную от Яцека, она сушила, прежде чем та завянет. Вынимала ее из вазы, когда цветок был в полном соку, и вешала головкой вниз в кухне рядом с батареей.

Этих роз насобиралось множество. Они заняли почти что полкоробки, только часть раскрошилась при упаковке, и это Сара приняла с дрожью в сердце. Двенадцать желтых роз на годовщину свадьбы рассыпались в порошок, когда Сара попробовала их разделить. Ведь Яцек должен знать, что он для нее очень важен.

Буфет был уже пуст и обклеен липкой лентой наискось для безопасности, полки вынуты, из кухни исчезли все мелочи, только ванная комната осталась местом, в котором не ощущалось переезда.

– Провода и прочие приспособления возьмем в машину. – Яцек отключил колонки и провода, осторожно положил их на пол. Распутал телевизионный кабель от телевизора и проигрывателя.

Сара смотрела на его спину, и в горле у нее снова появился мокрый клубок.

Известно, что эта перемена – к лучшему, но они были тут так счастливы. И хоть Сара и знала, что гибкость – это черта, которую ее муж больше всего ценит в ней, однако мокрый комок в горле не давал себя проглотить, и вообще Сара в целом не очень-то гибкая, и она совсем не радовалась тому, что они переезжают в Варшаву. Она дотронулась до темного чуба Яцека.

Он повернул голову и ласково ей улыбнулся, такой улыбкой, какую она больше всего любила.

– Ты радуешься, правда? – спросил он, и она, конечно же, кивнула, что да.

– Я знал! – Яцек поднялся и прижал ее к себе. – Как я тебя, однако, хорошо знаю.

Не об этом речь!

Сара приняла решение, что будет соглашаться на все, еще однажды апрельским днем в выпускном классе на четвертой лекции.

Неделей раньше она сидела в том же классе и внимательно слушала учительницу польского. Сара была ее любимицей, а та – авторитетом для ученицы.

– Прежде всего вы должны мыслить, мыслить и еще раз мыслить! Самостоятельно!

Ибо вы будущее государства! Потому что вы образованная молодежь… – Учительница стояла возле доски и обращалась к ученикам так громко, словно бы у всех были слуховые аппараты. А ее, наверно, слышали на футбольном поле, если бы окна были открыты, потому что голос у нее был на удивление зычный. Но окна были закрыты, шел дождь, стояли холода, и голос учительницы кружил по классу, ударялся и отлетал от шкафов и стен с портретами Мицкевича и Словацкого по правую сторону от орла в короне, над доской, разносился по углам и возвращался в Сарины уши высокими нотами.

– …и именно этому должна учить школа!

Шорох прошел по классу – повышение тона учительской речи означало окончание урока, но до звонка оставалось еще пятнадцать минут, и это было время ответов. Оно могло завершиться трагически, потому что никто не был готов к теме «Роль песенок кабаре в «Мамаше Кураж», а Брехта учительница польского любила особенно.

– И поэтому напишите работу, работу очень важную, которая будет оценена и покажет, кто из вас имеет шансы хоть чего-нибудь достичь в жизни. Тема: «Роман – это мешок, в который можно впихнуть все, что угодно» – как я понимаю эти слова. Срок – неделя.

Пусть вас не обманет свобода темы, я советую вам хорошо подумать и не выбирать легкого пути. Оценивать буду не только ваши знания, но и находчивость, творческие мысли, способность анализировать, а оценка за эту работу будет вашей оценкой за год. И… – повысила она голос, – в рамках новой программы лучшая работа отворит двери кому-нибудь из вас в гуманитарный вуз. Какое это имеет значение, я не должна и говорить, – и тут Сара могла присягнуть, что учительница со значением посмотрела прямо на нее.

Сара вернулась домой, как на крыльях. Ох, конечно же, было ясно, что она не будет перечислять виды романов, зачем похваляться хорошими знаниями литературы, незачем привлекать и школьные знания, тут нужно щегольнуть нестандартными взглядами, ну вот, наконец-то появится шанс проявить свою гениальность.

И учительница польского в нее верит! В нее! В ее творческий подход и самостоятельное мышление.

Она сидела над работой все праздники.

Роман – это эпический жанр. Действительно ли это так? А может быть, драма и лирика? А может быть, простое деление литературы на три закоснелые формы уже давно не актуально? Свободно выбранный фрагмент, написанный как стихотворение Бялошевского[2], заменится из прозы в лирику. А раздел Джойса о тоске сам по себе – разве не чистая это поэзия? Может быть, это и есть тот самый мешок?

Шесть машинописных страниц. Сара была горда собой. Начала с простого, с типов романа, с примеров, а потом аккуратно отошла от всего сказанного изящным пассажем: «Однако не об этом речь».

Опровергла на четырех последующих страницах косный раздел языка, запестрила примерами. Она не ограничилась лекциями, нет. Она привлекла Кортасара и Лемма, которого обожала всем сердцем. Нет разделений на эпику, лирику и драму, существует только взаимное проникновение всего, взаимное переплетение – это тот самый мешок!

И в тот самый октябрьский день, когда целый час должен быть посвящен обсуждению работ, она шла в школу, как никогда, в радостном настроении, с улыбкой, она шла уже победительницей! Теперь все увидят! Чего-чего, а уж в нехватке самостоятельного мышления ей нельзя отказать.

В мыслях она воображала себя неземной красавицей, необычной, сказочной, посредине класса, и учительница польского, которая стоит рядом, показывает на нее рукой и говорит с гордостью:

– Господа, представляю вам мою самую способную ученицу – Сару Улович! И стоило ей якшаться с такой бандой полуинтеллигентов, как вы, я рада, что моя скромная особа к этому причастна, что сегодня мы можем ее пригласить в гости уже как лауреатку большой литературной награды имени…

– Ты чего, ждешь отдельного приглашения?

– …имени…

– Ты чего, ждешь приглашения?

Нет смысла. Нет такой награды.

– Имени…

– Ты что, ждешь приглашения? – услышала Сара голос одноклассницы Ионы, которая стояла у нее за спиной в узком проходе у раздевалки.

А потом Сара должна была сменить обувь и быстро бежать на математику. Следующие три часа (математика, физика, география) она сидела как на раскаленных углях.

И наконец пришел этот час, четвертый урок. Ее работа лежала на столе первой. Каждая клеточка ее тела кричала от радости: «Это я! Наконец-то я! Наконец-то кто-то меня заметил!» Она ощущала глубокое удовлетворение, что в этот раз она будет героиней вечера, то есть дня, не Ирена, как тогда на втором курсе этой проклятой актерской школы. Только она, Сара! И удивленная мама, и обрадованный отец: «Доченька, как замечательно у тебя все сложилось! Невозможно в это поверить, у тебя будет высшая оценка в году? Мы так переживали, для нас это сюрприз! Наша доченька, мы так тобой гордимся…»

Учительница подняла вверх работу Сары. И взглядом прекратила шум в классе. У Сары появился горячий румянец, и ее охватило легкое смущение.

– Перед тем как мы приступим к обсуждению лучшей работы и, конечно, заслуживающей признание, – начала преподавательница, в этот момент Саре захотелось радостно во весь голос крикнуть, – мы займемся работой вашей соученицы Улович, – и она потрясла листами.

А Сара еще не поняла, что все произойдет не так, как она мечтала. То есть она догадалась, что речь пойдет о ней, но до нее еще не дошло, что случилось, так как внутри у нее еще бушевала радость, даже тогда, когда уже все сочувственные взоры учеников сосредоточились на ней.

– Перед нами пример абсолютной невнятности, непонимания темы, отсутствия контроля над словом и пренебрежения основами литературы! – загремело по классу, и страницы работы летали в руках учительницы, трепетали, как раненая птица, вынутая из силков, махая крыльями и теряя силы.

– Наша Сара, наша любимая Сара… – голос учительницы неожиданно сделался ласковым, сочувственным, теплым, и у Сары возникло ощущение, что это сон, начало которого оказалось каким-то неправильным, и только теперь начинается настоящая правда.

– Я любила тебя и считала, что в тебе дремлет определенный потенциал, который, если правильно его обработать, может дать определенные всходы… А то, что ты представила, – учительница вновь замахала работой, окровавленные и вконец задушенные листки пробовали вырваться из ее рук, – это покушение! Это хула на знания! Это недопустимо! Это похоже на насмешку. Сара, подойди.

Все взгляды сосредоточились на Саре.

– Пожалуйста, послушайте, это замечательная цитата Сары:

«Нет лирики, эпики и драмы. Слова невозможно связать, как охапки веток, слова – это руда, может быть алмазом, а может и угольной пылью. Этот взгляд на слова придает им значимость… Это мы придаем им значимость, наши знания привносят… – учительница сочувственно наклонилась к Саре. – Что привносят Сара твои знания? Твое невежество? Ты считаешь, что вобрала в себя все умы человечества? Считаешь, что специалисты по литературе глупее тебя? Только одно предложение из твоей работы чего-нибудь стоит: «Но речь не об этом». Единственное предложение, за которое я тебя могу похвалить: «Не об этом речь!» Запомни это!

Сара стала красной, как свекла. Хотела провалиться сквозь землю, ей казалось, что она вся пылает, что пол должен растопиться у нее под ногами, что сию минуту образуются дыры, и она провалится вниз аж до кабинета химии.

– Я обманулась насчет тебя, очень. – Преподавательница расстроилась и стала говорить тише. – Очень. Ты меня, Сара, разочаровала. Если не знаешь, что значит литература, если не отличаешь лирики от эпики, то как сможешь отличить добро от зла? – Голос ее завис в воздухе.

В классе стояла тишина, все словно воды в рот набрали.

Преподавательница обвела взглядом учеников, как бы привлекая их в свидетели, и задушенные белые крылья страниц отдала Саре, которая, протиснувшись сквозь тяжелые взгляды, вернулась на свое место.

Была никем.

Нужно поддакивать. «Не об этом речь».

Нужно соглашаться. «Не об этом речь».

Не позволено иметь своего мнения. «Не об этом речь».

Слушать намного важнее, чем говорить. «Не об этом речь».

* * *

Сара притихла еще больше. И не по своему выбору в этот раз, не назло родителям, чтоб переживали, чтобы спрашивали, что с ней случилось. Нет. Просто так.

И только Гражина, с которой (к сожалению, этого невозможно забыть) они дружили, спросила, что случилось. Она заметила, что Сара в основном молчит.

– Вдослею, – ответила Сара.

* * *

Идена стояла в дверях с бутылкой шампанского.

– Ты одна? – разочарованно спросила Сара. Она хотела увидеть Матеушка. Хотела обнять его еще раз, хотела ему сказать, что она его любит, хотела почувствовать тепло его разогретых щечек. О, теперь бы она сама, без всяких просьб приходила бы к Идене по вечерам, занималась бы с ним, купала и читала бы ему сказки, сейчас было бы все по-другому…

– Пани Зося осталась с ним, а то бы он только мешал. – Идена поставила на стол бутылку и осмотрелась.

– Ирка, хочешь виски? – Яцек высунулся из ванной с полкой в руке. – Сейчас закончу, только должен открутить.

– Хочу, – ответила Идена и уселась на диване.

Открыла сумку и вынула шесть дисков.

– Это для меня? – спросила Сара и достала три стакана. – Музыка? Твои роли?

– Сюрприз, – ответила Ирена, подставила свой стакан под прозрачно-желтый льющийся алкогольный напиток. – Посмотришь потом дома. А теперь скажи мне, что все будет хорошо, иначе я не переживу того, что вы уезжаете так далеко, – и Идена, несмотря на присутствие Яцека, расплакалась, так правдиво, без притворства, а потом одним духом выпила полстакана виски и крепко прижалась к Саре, у которой без всяких предчувствий сердце разрывалось от горя.

«Дедьмо»

Австралия вообще-то не так далеко от Варшавы, если брать, к примеру, расстояние от Земли до Проксимы. Если, положим, когда-то в Закопане ехали шестнадцать часов поездом, то, умножая расстояние на часы, Австралия находится так же, как тогда до Закопане, туда и обратно.

Этими рассуждениями Сара доверчиво поделилась с Магдой, своей единственной новой знакомой в этой ужасной Варшаве.

Ничего такого не произошло, что было запланировано. Сара была уже третий месяц без работы, а Яцек все это время постоянно был вне дома, работал до восьми вечера, ну конечно, квартира была хорошей, но даже мама не нашла времени, чтобы после такой долгой разлуки с Сарой помотаться по магазинам, посоветовать, как обставить квартиру, а ведь Сара себе представляла, что… А действительно – что? Что мама возьмет отпуск? Что займется ею, будто Сара по сей день ребенок? Что скажет: «Доченька, как все здорово, не буду вдаваться в подробности, но мы с тобой должны пойти, посмотреть, все обсудить…»

Но нет. Мама стала какой-то другой…

– Дорогая, я работаю до восьми, готовлю выставку во Франкфурте! Даже вздохнуть лишний раз не могу сейчас, честное слово! Думаю, ты сама все решишь, это же так приятно – обустраивать свой собственный дом…

Но это было абсолютно не приятно. С кем посоветоваться? С кем поссориться, выбирая цвет дивана? Она не могла показать Идене буклеты из мебельных магазинов. Идена была далеко, ох как далеко! Сара осталась со всеми проблемами одна, а вдобавок Яцек сказал ей, что, конечно, ребенок хорошо, но сначала Сара пусть все обустроит, и они хоть немного насладятся друг другом, кроме того, Сара должна найти работу…

И вот теперь ради их общего блага он улетал в Австралию. Правда, всего на три недели, но она снова оставалась одна.

Единственным человеком, с кем ей удалось за эти три месяца познакомиться, была Магда, соседка с третьего этажа, художница, живущая на птичьих правах с неким Петром, переводчиком с немецкого языка.

С Магдой они познакомились около лифта. Сара никак не могла впихнуть в лифт кресло, купленное на распродаже, которое хоть и привез таксист, но отказался втащить его в дом.

Кресло оказалось строптивым, и его чудом удалось протащить через три ступеньки, а вот в лифт оно не влезало никаким способом. Сара ласково уговаривала его, пробовала переворачивать вверх ножками и втискивать боком, пнула его в опору и прошипела сама себе:

– Да что за дедьмо такое!

И услышала в ответ веселый, обезоруживающий смех.

За ней стояла девушка в широкой юбке, в тапках с огромными розовыми помпонами и свитере, сшитом из разноцветных лоскутков. Она как раз закрывала почтовый ящик и держала в руке пачку цветных рекламок.

– «Дедьмо» – мне это нравится. Я Магда! А ты?

А Сара, вместо того чтобы смутиться, усмехнулась и очень выразительно, словно стояла перед экзаменационной комиссией театральной школы, вкладывая в это много сил, представилась:

– Сара.

– О, так ты не выговариваешь «р»! – огорчилась Магда.

– Да, если не… – могло и не получиться, так как Сара очень разнервничалась и не хотела рисковать: «недвничаю» – звучит ужасно, поэтому сказала: – …не злюсь.

– Ты смешная. – Магда посмотрела на рекламки. – Только подумай, почта теперь работает исключительно на рекламу, просто незачем открывать почтовый ящик. Я тебе помогу. Нужно боком, – решила она, подоткнула юбку повыше, вошла в лифт и схватила кресло: – Приподними чуть-чуть и разверни вправо. Какой этаж?

Пока они поднимались на Сарин седьмой этаж, Магда выспрашивала ее обо всем: когда стала тут жить, откуда приехала, какой у нее муж, а потом вместе с Сарой внесла кресло в большую комнату и сказала:

– Кошмар. Ну и кавардак у тебя! Пойдем со мной, выпьем кофейку.

Конечно, только вчера приехала кухня (ее должны собрать в конце недели, так как Яцек лично должен проверить), нераспакованные коробки лежали живописно уложенные под стенами, а кресло было первым предметом мебели, не считая матраса в спальне и бабушкиного буфета, который пока что не имел собственного места, поэтому Сара в нем еще ничего не расставляла.

И хоть Сара и пошла к Магде пить кофе, из этого знакомства, скорее всего, ничего бы не вышло из-за зажатости Сары, если бы Магда не начала брать у нее взаймы абсолютно все – последовательно и методично. Соль. Перец. Розмарин. Мясорубку. Утюг. Бордовую юбку. Взбивалку для яиц. Ножницы для птицы, которые Яцек получил от своей мачехи в подарок на последние именины. Рассказы О. Генри, несколько десятков других книг. Большую кастрюлю для бигоса[3].

Сара подружилась с Магдой между разговорами, ванильным сахаром в пакетике, формами для выпечки и остатками пшенной крупы, которую собиралась приготовить на обед.

Магда срочно переходила с одной диеты на другую и не могла ждать ни минуты. Магда беспрестанно на диете. Она или разделяла углеводы и остальное, или ела исключительно каши, или считала калории, или ела одно только мясо, и все это она делала от трех до четырех дней, потом мела все подряд, потому что «эта диета была глупая и так не худеют». После чего начинала все сначала.

Магда жила с Петром без регистрации – «зачем нам регистрация»? Она подчеркивает это с шармом, но нужно признать, что шарма в ней много.

Сара пришла к ней под видом того, что ей нужно забрать мельницу для перца, а по-настоящему, чтобы пожаловаться на судьбу: Яцек уезжает на три недели в Австралию, она остается одна, а так как она не знала с чего начать, начала со светлой мысли о расстоянии.

– Если помножить расстояние на часы, до Австралии будет как до Закопане, – повторила свою мысль Сара.

Магда посмотрела на нее с сомнением.

– Расстояние нельзя умножать на часы, – заключила она, вынимая из шкафа миксер Сары, о котором забыла, потому что одолжила его на прошлой неделе, две миски для супа, которые супа не видели, так как Магда не готовит суп, потому что от супа толстеют, и часть кастрюль из нержавейки, которые ей купил Петр на именины. Мельницы для перца не было.

– Нет, – Магда развела руками, – клянусь, что я тут ее положила.

– Не важно, возьму миксер, – сказала Сара не задумываясь.

– Миксер? Миксер? – повторила Магда без уверенности в голосе. – Но миксер мне еще нужен.

Сара тоже не представляла себе жизни без миксера. Особенно в отсутствие Яцека миксер будет ей необходим.

– Вечером тебе отдам. Ох, Сара, умоляю тебя, придите к нам сегодня вечером, у нас восьмая годовщина.

– Годовщина чего?

– Ну знаешь, – заколебалась она, – годовщина совместной жизни.

– Если люди не распишутся в первые три года, шансы на официальный брак уменьшаются, – ответила Сара.

Хотя она уже догадывалась, что Магда именно этого-то и не понимает.

– Нам роспись не нужна, он хотел расписаться, но настоящая любовь не требует никаких бумажек, – возразила Магда. Сара слышала эти слова по три раза на день или по меньшей мере два раза в неделю. А это означало, что Магда уже дозрела до свадебной церемонии.

– Придите, прошу. Для Петра будет такой сюрприз!

Сара неуверенно посмотрела на нее. Ей хотелось отказаться, но было как-то неудобно, и вновь эта ее безотказность вылилась для нее в проблему.

– Я приготовлю рыбу. Куплю на базаре. У пана Генрика всегда свежая… – быстро добавила Магда через минуту, так как знала, что Яцек обожает рыбу, и Сара опять, как всегда, согласно кивнула.

* * *

– Мой муж улетает в страну, которой даже нет на карте, она только на обратной стороне карты, а я не должна волноваться?

Сара накрыла стол чистой скатертью и посмотрела на маму с сожалением.

– Верь мне, дорогая, не хочу вдаваться в подробности, но не с каждым самолетом происходят аварии. – Мать Сары была занята тем, что шуровала у нее в шкафу. – У тебя какой-то удивительный подход к жизни. Отдам тебе в среду, заскочишь ко мне в среду, правда?

В среду мама работала дома.

Она вытащила фиолетовое пальто Сары и взглянула на часы.

– Боже, как поздно, я должна бежать! Или отдам тебе пальто в воскресенье, хорошо? Оно подходит мне к юбке, а у меня кое-какие встречи… Понимаешь? Вы же придете в воскресенье к нам на обед?

– Конечно, – кивнула Сара и добавила: – Хорошо.

– Не хочу вдаваться в подробности, только ты не переживай так. С черной вдовы никто не умирает.

– От черной вдовы, – автоматически поправила маму Сара и тут же занервничала.

– У них там прививки от всякой дряни. А ты должна непременно чем-то заняться, я вижу, что весь твой мир крутится вокруг Яцека.

– Он мой муж, – обиделась Сара и сникла. Как же она забыла, что в Австралии есть ядовитые пауки и скорпионы и все самое плохое, что может стать причиной болезни, если кто-то укусит ее мужа, и она никогда уже не станет матерью.

– Хорошо, что мы еще встретимся с ним перед отъездом, – бросила на прощание мама, и Сара закрыла за ней дверь.

* * *

Ничего не скажешь, квартира замечательная, и что с того?

В прежней, маленькой, они хотя бы не должны были искать друг друга. А тут? Три комнаты, в одной Яцек устроил себе кабинет, и теперь Сара, можно сказать, его не видит вообще. В старой, доставшейся от бабушки однокомнатной, когда он работал, а часто так случалось, что он должен был приготовиться к следующему дню, принтер иногда печатал до часу ночи, но он был рядом, она видела его, а он смотрел на нее, они были вместе…

Большое счастье, что она познакомилась с Магдой, но Магда не в состоянии заменить всего.

Неожиданно Сара почувствовала себя безнадежно одинокой.

Она подошла к телефону и набрала номер Идены.

– Это я, Сара, – сказала она и почувствовала, что сейчас расплачется.

– Дорогая, как замечательно, что ты звонишь, но я несусь на пробы, позвоню тебе вечером, пока, дорогая. – И Идена бросила трубку.

Ее вообще не волновало, что Сара собиралась ей сказать, а ведь это могло быть что-то очень важное, значительно важнее, чем вечерний спектакль Идены. Хотя это и не так.

– Не будет меня вечером, – буркнула Сара в пустую трубку.

Позвонила Яцеку. Яцек был настолько занят, что неожиданное предложение сойти на три этажа ниже к соседям могло стать для него чем-то ужасным. Но она позвонила главным образом для того, чтобы просто услышать его голос. Ей становилось не так страшно.

На телефон, как всегда, отвечала пани Ядвига, к которой еще пару недель тому назад Сара его ревновала, пока сама ее не увидела собственными глазами. Пани Ядвига была метр пятьдесят ростом, ей было шестьдесят, и перевес ее составлял более ста килограммов.

– Что, дорогая? – услышала Сара в трубке. – Пан президент занят на собрании, не смогу его оттуда вызвать, моя деточка… Обязательно позвонит, как только оно кончится… Я обещаю.

На пани Ядвигу можно было положиться.

Саре было очень одиноко в новой квартире, в новом городе и без работы. Родители разговаривали с ней реже и как-то по-другому, нежели пару месяцев назад по телефону, конечно, раз в две недели приглашали к себе на обед, но на что она, в конце концов, рассчитывала?

Мама заскакивала иногда, как на пожар, когда Саре уже казалось, что она по уши погружена в меланхолию, и приговаривала:

– Не хочу вдаваться в подробности, но верь мне, когда женщина не работает, то ей в голову приходят разные вещи, – и это доводило Сару до отчаяния.

Она, конечно же, все это скрывала, ведь она не ребенок, а взрослая зрелая женщина. И вдобавок жена президента компании. Последнее время она не занималась ничем, а только написанием своего убогого резюме и рассылкой его на всякие идиотские адреса, найденные в интернете. Фирмам больших предприятий, которые сотрудничали с венграми, бюро переводов, судебным переводчикам…

И – ничего, никакого самого маленького ответа, никакого даже «жди ответа, как соловей лета».

И была у нее только одна хорошая знакомая, совсем даже не подруга, Магда.

И ненавидела она этот город всеми силами. Не любила свою новую жизнь. И теперь не любила даже родителей.

Она очень скучала по Матеушеку, тосковала по собственному ребенку, а изображала, что счастлива. И Яцек как-то изменился.

Своим легким беспокойством, касающимся Яцека, она хотела когда-нибудь поделиться с Магдой, но Магда смотрела на нее, и в ее взгляде Сара не находила сочувствия, та только удивленно пожимала плечами.

– Я была бы спокойна, если бы у моего Петра была такая секретарша, – заявляла Магда. – О твоем муже это говорит лучше всего.

Ответ казался ей загадочным, только Сара поняла, что мужик, который вместо длинноногого молодого вампира берет на работу пожилую женщину, заслуживает уважения Магды. И нечего тут говорить о своих волнениях и, не дай бог, о том, что вот был бы ребенок…

Магда считала, что женщина должна состояться сначала как человек, а уж потом как мать, хотя еще ни разу не объяснила Саре, в чем разница.

Телефон разразился неприятным звонком. Сара быстро схватила трубку.

– Что ты хотела, Птичка?

Сара глубоко выдохнула. Пока есть Яцек – все имеет смысл.

– Магда приглашает нас сегодня вечером к себе на ужин.

– Ой-ой! Во сколько? Я хотел еще поехать в магазин купить какой-нибудь приличный чемодан. Ведь ты не хочешь, чтобы твой муж в самолете выглядел как последний…

Нет, Сара не хотела. Она не хотела вообще, чтобы он выглядел в самолете. Хотела, чтобы, возможно, он выглядел… в поезде, несущемся в Познань, а лучше всего, чтобы вместе с ней.

А больше всего хотела, чтобы он остался, чтобы было, как когда-то, чтобы они могли проводить те немногие свободные часы вместе. Чтобы он не был без конца усталый. И чтобы сделал ей маленького прелестного ребеночка, которого она могла бы любить безоговорочно.

– Будешь около семи?

– Хорошо, Птичка, – сказал Яцек и отключился.

Ужин для троих

Сара закрыла дверь на ключ и заскочила в лифт.

Поспешно соображала, что может доставить удовольствие Магде и Петру после семи лет совместной жизни без росписи. Придумала только шампанское и восемь роз. Что можно купить наскоро людям, которых знаешь всего пару месяцев?

* * *

Яцек позвонил в последнюю минуту, что не вернется до десяти, что должен остаться на работе, так как у него полный завал.

– Но ты, Птичка, иди и не дуйся.

Дуйся! Кто сегодня так говорит!

Итак, Сара стояла перед дверьми Магды с шампанским и розами и была очень зла на себя и на нее одновременно, неизвестно, на кого больше.

Во-первых, Сара злилась на то, что не умела отказывать, во-вторых, что встретила соседку, живущую напротив, паню Херц, которая снова пробовала ей выговорить, что пес Сары наделал на ее половик перед дверью и что она потребует от домоуправления, городской управы и вообще всей страны предписания, запрещающего держать собак в доме. А Сара не знала, как ей доказать, что нет у нее никакой собаки.

А если бы и была, то, конечно же, никому бы не наделала на половик. Хотя, без сомнения, этой тетке необходимо устроить какую-нибудь гадость, потому что она была самой занудной соседкой на этой половине земного шара. Сара знала, откуда берутся кучи на ее половике. Их постоянно приносили ребята из четвертой квартиры, на которых пани науськивала полицию еще с января.

Пани Херц была столь неприятна и столь уверена в том, что поймала Сару по горячим следам, то есть в попытке наплевать на нее и на собачьи отходы, что Сара послушно убрала чужое дерьмо, покорно выслушала длинную тираду, вернулась домой, тщательно вымыла руки, и тут оказалось, что к Магде она опаздывает.

* * *

Открыла ей Магда – в длинном фиолетовом вечернем платье, таком, какое когда-то хотелось иметь Саре – и сделала вид, что крайне удивлена.

– Сара, это ты? – Она смотрела на нее так, как если бы видела ее третий раз в жизни.

Магда со значением подмигивала ей, будто бы она очень удивлена, изображая, что Сара заявилась так неожиданно! Но ей, Магде, очень приятно (чего Сара в действительности не могла сказать о себе).

– Да, это я, – пропела в унисон Сара и вручила Магде цветы и шампанское.

– О, как это приятно, что ты помнишь… – разливалась Магда, и тогда за ней появился Петр.

– Ты одна?

– Яцек очень извиняется, но у него там что-то случилось, но мы не забыли. Это для вас.

Петр сделал жест, который означал радостное приглашение, но скорее был похож, будто он отгоняет муху. И Сара переступила порог.

Нет ничего хуже, чем одинокой женщине вламываться на восьмую годовщину двух людей, создавая будто бы премилый, но на самом деле неловкий треугольник.

Сара бросила на Магду убийственный взгляд, но та поцеловала ее настолько сердечно, что Сара почувствовала вновь необъяснимое чувство вины, которое жило в ней, как вторая кожа. Знакомое и неприятное.

– Входи, входи, – пригласил Петр и пожал Саре руку.

Магда засунула нос в красные розы.

– Четное число?

– На каждый год по одной, – промямлила Сара, пробуя изображать оригинальность.

Петр со следами усмешки, которая выражала презрение к женским забавам – отмечанию годовщин и прочим вещам, спросил:

– Ты тоже помнишь такие вещи? Поищу вазу.

Он взял цветы из рук Магды и пропал в глубине квартиры.

– Спасибо, дорогая, – зашептала Магда. – Видишь, как мужики не любят таких вещей. Но, конечно же, он вообще не помнил, однако сейчас… Им нужно осторожно напоминать, только не навязчиво. А теперь у него будет о чем подумать.

– Милый, – крикнула Магда в сторону кухни, – откроешь шампанское?

– Положил в холодильник, могу сделать вам коктейль. Где стоят стаканы? – откликнулся Петр, и Сара могла присягнуть, что в его голосе было что-то другое, нежели тогда, когда он здоровался с нею. Магда была права, с мужчинами нужно уметь себя вести.

– В шкафу справа, – откликнулась Магда и наклонилась к Саре: – Восемь лет живет в доме, словно он гость, и даже не знает, где в доме стаканы, можешь себе представить?

Это-то как раз Сара представляла себе отлично.

Магда устроилась в кресле, открыла соленые орешки и насыпала их в мисочку.

– Ужин у меня в духовке, а Петр даже не догадался… Ах, эти мужчины, – вздохнула она и посмотрела на Петра, который появился с бокалами.

– Прошу, – проговорил он вежливо.

– Ты не пьешь? – Магда чокнулась с Сарой, и Сара отпила большой глоток, несмотря на то, что это был обычный день, а она не любила пить без повода. Да еще Яцек уезжал далеко и без нее, и это было очень небезопасное путешествие, о чем она не переставала помнить.

– Нет… поскольку я должен, я тебе вчера говорил, – начал плести Петр, серьезно глядя на Магду.

– Но ты, наверное, шутишь! – воскликнула Магда. – Что, именно сегодня? Петрик, не валяй дурака! И покажи Саре книжку, сегодня пришли первые сигнальные экземпляры, как на заказ… Петр, напиши им пожелание.

Петр послушно повернулся и снял с полки книжку в твердой обложке.

«Смысл жизни и выживания», – гласило название. Сара знала, что уже пару месяцев он переводил какой-то талмуд, но не имела понятия, что это философская тема, с жутким названием. Он вынул ручку и открыл книжку на первой странице.

– И Яцеку, – подсказала Сара.

– Ну конечно. Пусть это будет вам.

«Саре и Яцеку, чтобы были счастливы», – прочитала она.

Это было не очень-то оригинально, но пусть.

– Время летит, скоро станем старыми, – выдохнула Сара. Ей было двадцать восемь.

Петр заметно оживился.

– Да что ты там говоришь. Между тридцатью и сорока начинается самое замечательное время для женщин, – он протянул руку Магде. – Это было семь чудесных лет…

Сара сделала порядочный глоток. Нет ничего лучше, как смотреть на счастье других людей. Магда тоже протянула ему свою руку, сделалось тихо, и Сара почувствовала себя, как всегда, лишней. Ее охватила тоска по Яцеку.

Когда последний раз они вот так сидели в молчании, в волшебном объятии, соединенные только легким прикосновением, она уже не помнила. С того момента, как она услышала от него, что им нужно немного повременить с ребенком, у нее отпало всякое желание заниматься сексом.

– Знаю, – шепнула Магда, – спасибо.

Сара смотрела на ее светящееся лицо и завидовала. Завидовала, что возле нее мужчина, который, не обращая внимания на присутствие приятельницы, может быть ласковым. Может, потому, что они не были настоящими супругами.

– Вы тут посидите, поговорите… Не буду вам мешать… – Петр осторожно отпустил руку и встал.

– Открой шампанское, Петрушечка, такая дата может быть раз в жизни, – попросила Магда.

Петр принес шампанское.

– Вы не думаете расписаться? – спросила Сара и тут же пожалела, так как не ее это дело, но после первой порции алкоголя у нее зашумело в голове.

– Думаем… – Магда усмехнулась, – медвежонок, фужеры для шампанского в шкафу.

Петр посмотрел на Магду с удивлением, налил в два фужера золотистый напиток.

– За вас! – Сара решила как можно быстрее исправить ситуацию и произнесла тост, но это не изменило ее уверенности в том, что она сейчас же должна уйти домой.

– Я ухожу, – Петр стоял в дверях.

– Купи мне сигареты, и сметана кончилась…

– Магда, я тебе ведь вчера говорил, что уезжаю…

Магда отставила фужер в сторону, и усмешка сошла с ее лица.

– Ты что, именно сегодня должен был договориться с приятелями? – Она посмотрела на Сару. – Он бывает страшный… Но ведь сегодня наш праздник!

– Знаю, – каким-то деревянным голосом произнес Петр и подошел к Саре.

Взял ее руку и пожал.

– Я рад, что ты здесь… потому что Магда не должна быть сейчас одна…

До Сары наконец стало что-то доходить. Рука Петра крепко стискивала ее ладонь, и Сара уже знала то, что через минуту должна узнать Магда, и то, о чем уже догадалась сама.

– Я не одна, я с тобой… – сказала Магда. – Ну, ничего не поделаешь. Я постараюсь тебя понять. Если хочешь идти, я тебя не держу… Завтра поговорим…

– Мы говорили об этом вчера. – Петр подошел к двери и поднял с полу огромную, набитую до предела сумку. – Я хочу, чтоб ты знала, ты была самой важной женщиной в моей жизни…

И закрыл за собой дверь.

* * *

Магда выла в ванной до восьми вечера.

В восемь часов три минуты Сара позвонила Яцеку и сказала, чтобы он ее не ждал, если случайно придет домой раньше, так как она не может оставить Магду одну.

В девять Магда одним залпом выпила остатки шампанского и перешла в кухню. Там она вынула из холодильника бутылку водки, размашистым движением поставила ее на стол и полезла за апельсиновым соком. Понюхала, покривилась и вылила в раковину то, что когда-то было апельсиновым соком, а упаковку выкинула в мусорное ведро. Еще раз открыла холодильник и вытащила концентрированный малиново-липовый сок. Налила в стакан сок, водки и добавила воды из крана. Повернулась к Саре, поднесла стакан к губам и сказала:

– Выпью за него!

Саре эта мысль не показалась умной, пить за мужчину, который ушел, да еще водку с малиново-липовым соком, было скорее всего актом сожаления, но она молчала, тем более что видела, как Магда переживает.

– Вот выслежу его и узнаю, где он теперь будет жить, – Магда, с красными пятнами на лице, строила планы, – а потом его оболью… соляной кислотой.

– Ты что, сошла с ума? – вырвалось у Сары, хотя она знала, что в такой ситуации нужно только слушать.

– Нет, не думай, это не моя авторская мысль, приятельница моей мамы с детства хотела кого-нибудь облить соляной кислотой… Сделаю тебе коктейль. – Она схватила пустой стакан Сары, сунула его в раковину, вынула другой стакан, налила в него водки, соку и воды из-под крана.

– Что правда, речь не о мужчине, а о женщине, – спокойно добавила она и поставила перед Сарой стопроцентно отвратный напиток, чуть пенящийся и скорее всего хлорированный.

– Это несправедливо, – сказала Сара, желая утешить Магду. – Но если Петр нашел себе другую женщину, ты не должна думать о том, как ей сделать плохо, это же Петр тебя предал, а не она.

Саре не пришло в голову обливать Гражинку всякими дерьмовыми средствами, может, и зря?

– Предал? – завыла Магда. – Ты знаешь, что у него другая?

– Нет, – Сара попробовала включить в свое нравоучение поправки, однако это не улучшило ситуацию. – Нет, я ничего не знаю, но если бы была другая, все равно не стоит ее ничем обливать…

– Ты что-то знаешь! – Магда расправила плечи и налила себе полный стакан из почти что пустой бутылки. – Ты что-то знаешь, я вижу!

– Да ничего я не знаю, за минуту до этого я вам еще позавидовала!

– Вот именно, – Магда начала расклеиваться, – ведь мы так счастливы…

– Были, – невольно поправила Сара и с опозданием прикусила себе язык.

– Бы-ли-и, – завыла Магда, – выпей за него!

– Магдочка, – Сара гладила ее по руке, – ну не плачь.

– У мамы моей знакомой был муж, – вовсю рыдала Магда, – они та-ак любили друг друга, прожили тридцать два года…

Сара сделала глубокий вдох и поднесла стакан к губам. Может, нужно поддерживать человека только в трудные минуты? Разные люди живут долгие годы вместе, менее или более счастливо. Только какое это все имеет отношение к Петру?

– И он заболел раком крови. – У Магды заблестели глаза, и Сара поняла, что для Петра безопаснее было бы иметь больше, чем нужно, белых кровяных шариков в крови, нежели вот так уйти без объяснения.

– Она хотела его спасти любой ценой, ну понимаешь, очень его любила, столько лет вместе, а врач не давал никакой надежды на выздоровление… И нашлась другая докторша, которая сказала, что у нее есть доступ к средствам, которые помогут наверняка, но есть проблема, что эти средства не приняты Министерством здравоохранения и что только она может по знакомству их достать. Вот нашлась такая сучка!

– Ага, – поддакнула Сара, что понимает, хотя не понимала, почему врач сука, если хотела неофициально спасти жизнь пациенту.

– И эта врачиха достала ей эти средства, понимаешь? Восемь тысяч злотых месячный курс, понимаешь?

– Да, – поддакнула Сара, хотя не понимала, почему аж восемь тысяч.

– Такая сучка!

Сара кивнула, что да, такая сучка.

– И она взяла кредит, чтобы спасти ему жизнь. А он умер, – Магда поперхнулась слезами, смешанными с алкоголем.

Сара погладила ее по руке и не отозвалась. Это был подходящий момент, чтобы рассказать Магде о Гражине, о том, что женщина должна уметь расставаться, как настоящая дама, элегантно, с достоинством, но Сара промолчала. Лучше пусть Магда плетет что угодно, чем планировать нападение на Петра.

– И эта женщина, ну, ты понимаешь, она его очень любила, пошла к той врачихе, а она ее не приняла. А она только хотела спросить, почему, почему она ее обманула, сука!

– Сука, – повторила Сара, поднесла к губам стакан, и ее затрясло.

– Но врачихи не было и не было. А она ходила к ней и ходила… Целыми неделями. И то эта поганая сука в отпуске, то ее месяц нет, а как-то заметила, что та врачиха, кстати, она вовсе не была настоящим, аккредитованным врачом, ну, знаешь…

– У-х ты! – поддакнула Сара.

– Ну, понимаешь, наконец она заметила, что та убегает от нее задними дверями из кабинета той, другой медицины. И тогда знакомая моей мамы, знаешь, что сделала? Почему ты не пьешь? Почему он меня бросил? Ведь мы были так счастливы! Я тебе показывала фотографии? С Мазур?[4] Ведь мы только вернулись из отпуска…

– Так что с той врачихой? – Сара попробовала направить разговор в другое русло. Магда была в отпуске с Петром в октябре, а сейчас был март.

– Ничего, все время убегала от нее, до тех пор, пока приятельница моей мамы не додумалась облить ее соляной кислотой, – с гордостью заявила Магда, и у Сары по спине пробежала дрожь, столько триумфальной радости было в словах Магды.

– Она купила соляную кислоту – у нее была знакомая в аптеке – и поставила на шкафчик в кухне. А шкафчики были подвешены высоко, вот как тут. Петр собирался их перевесить… сейчас-сейчас. – Магда хотела вернуться к плачу, но выпила глоток и продолжила: – Купила эту кислоту и поставила там, – она показала рукой между окном и шкафчиками.

Сара трезво посмотрела, хотя не было ни того места, ни того шкафчика. У Магды там стояли вазы и вазочки с сушеным вереском, который, как известно, приносит несчастье.

– Ты должна это выкинуть, – сказала Сара.

Магда отставила стакан, взяла табуретку, и не успела Сара среагировать, уже оказалась на кухонной столешнице и вынимала пыльный вереск из вазы, и, качаясь, придерживала другой рукой обогреватель, который на нее неожиданно навалился.

– Магда! – Сара бросилась к ней, протянула руки. – Я это сделаю сама.

Так как Сара знала, что алкоголь ее не берет, она была почти что трезвой. И еще она точно знала, что тоску нельзя топить в алкоголе, алкоголь усугубляет страх и печаль, он ничего хорошего не делает с человеком, во всяком случае с ней, с Сарой, потому что у нее всегда была слабая голова.

Но Магда бросила другой рукой вереск прямо в Сару и для человека, сражающегося с избытком веса, достаточно грациозно соскочила с табуретки.

– И та знакомая моей мамы через две недели решила воспользоваться этой кислотой и так же, как я, протянула руку и… – Магда повысила голос и посмотрела на Сару со значительным выражением.

– И?.. – спросила Сара и украдкой вылила половину содержимого своего бокала в раковину.

– И у нее внезапно заболело вот тут, – Магда схватилась за подмышку. – Тут. Очень. Ощупывая себя, она нашла у себя твердый узел. И тут же она забыла о соляной кислоте и на следующий же день побежала к врачу, и что у нее оказалось, как ты думаешь, что?

– Что? – эхом повторила Сара.

– У нее оказался рак! – триумфально возвестила Магда.

И допила хлор с водкой до конца, немилосердно кривясь от этой гадости.

– И что?

– И ничего. Попросту соляная кислота спасла ей жизнь, представляешь? Она сделала операцию, у нее теперь нет груди, но она жива! Жива!

– А та?.. – Сара застыла в ожидании главной мысли.

– Она тоже жива, к сожалению. Потому что приятельница мамы вылила эту кислоту. А может, кому-нибудь отдала. Не знаю. Но я не отдам. Найду его, и он увидит, что значит меня… меня бросить! – победоносно закончила Магда.

А Сара подумала, что рак груди был бы мечтой Петра, если бы он увидел сейчас Магду.

* * *

В девять тридцать Сара остановила Магду, чтобы та не звонила в ночные аптеки с вопросом о наличии соляной кислоты.

В девять тридцать пять Магда уже не хотела звонить ни в какую аптеку, только хотела позвонить автору книжки, которую Петр перевел, он жил в Соединенных Штатах, в штате Нью-Йорк, в городе Нью-Йорк, и заявить, чтобы он уже больше никогда не писал подобных дурацких книжек, потом отцу Петра, который жил в Катовицах, чтобы он никогда не заводил еще сыновей, его сестре, которая временно жила в Париже, чтобы ей заявить, что у нее брат – сукин сын, а также всем приятелям Петра, которые жили тут и там и чьи телефоны у нее были, позвонить с неизвестной целью, чего Сара ей не позволила.

В десять сорок Сара позвонила Яцеку, чтобы он не беспокоился, что она у Магды, но Яцек не брал трубку.

В одиннадцать они открыли следующую бутылку. В одиннадцать двадцать Магда поведала Саре, что Петр сидел у нее в печенках, что они вообще не спали, что он был способен лечь в постель не помывшись, и когда они познакомились, он носил брюки в полоску и вонял чесноком, и пусть катится, откуда пришел, что она сама хотела с ним порвать уже давно, только ей было его жаль, и что он без нее пропадет.

В одиннадцать двадцать пять позвонил Яцек и сказал, что все ОК, если с Магдой нужно остаться, то пусть Сара остается, он сильно устал и уже ложится спать и очень ее любит, на это Магда разразилась плачем.

В двенадцать ночи – Магда лежала на диване – с ней приключилась истерика, она кричала, что не выдержит этого, что не хочет жить, как он мог, и что это был единственный мужчина, которого она любила.

В час ночи кончились все бумажные носовые платки, бумажные полотенца и туалетная бумага. В половине второго у Магды начался истерический смех. Она смеялась над всеми мужчинами, которые уходят от женщин, их любящих, и которые потом трагически кончают в картонных коробках на дачных участках, без работы, денег, любви и детей, и становятся поживой для вшей, в особенности лобковых.

В два десять Магда лежала головой на коленях у Сары, с полотенцем на лице и повторяла, что она никогда уже не доверится никакому мужику и страшно завидует Саре, что у нее хороший муж.

Около трех она уверяла, что отыщет Петра, потому что он сам не знает, что делает.

В три часа две минуты Магда встала перед зеркалом и занялась исследованием своих грудей, потому что у нее наверняка уже есть узлы, которых она не чувствует, и что будет, если у нее рак. Мало того, что Петр ушел, как она может себе позволить вырезать грудь.

В три двадцать она стояла перед Сарой на коленях и умоляла ответить на вопрос, можно ли сделать операцию, при которой не удалят грудь, как Сара думает?

Сара в это время думать уже не могла. В три тридцать она укрыла Магду пледом, а сама легла на ее кровать и мгновенно заснула.

Это была первая ночь в замужестве, которую Сара провела не дома, не считая, конечно, ночевки у родителей, когда она еще жила в Познани. Если Яцек был дома, она всегда возвращалась. Он не мог без нее спать, и от одной мысли, что она заснет без его теплой руки, ей становилось тоскливо.

Сейчас она тихо открыла дверь и на цыпочках вошла в спальню. Яцек спал, раскинув руки, как ребенок, поперек кровати. Сара наклонилась и поцеловала его в губы.

Он с удивлением открыл глаза и отвернулся.

– Не делай этого, – пробормотал в подушку, а Сара погладила его по волосам. Он не переносил, когда она утром его целовала, считал, что это только в фильмах влюбленные пары едва открывают глаза, то сразу бросаются друг на друга с чувственно приоткрытыми губами, а ведь каждый после ночи обычно спешит сначала почистить зубы.

– Птичка, еще одна секундочка… – прошептал он.

Сара пошла в кухню и поставила чайник.

А потом пошла в ванную, открыла дверь душевой кабины и встала под поток. И это было счастье.

Вода текла по ее волосам, телу, смывая минувший вечер, всю печаль, беспокойство и расстройства.

Сегодня был новый день, Сара начнет новую жизнь, так же, как Магда. Перестанет ныть и возьмется за ум. Когда Яцек уйдет на работу, она сразу же позвонит Идене. И маме, чтобы та вернула ей пальто еще до воскресенья.

* * *

Яцек отвернулся, лег к ней спиной, а Сара лежала в кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в потолок.

Она не должна с ним спать для его удовольствия, он ее не заставит. Коль он хочет подождать с ребенком, она может подождать с сексом. Ну а если он обижается, то ничего не поделаешь!

Она вслушивалась в его спокойное дыхание. Он заснул. Даже не злился, Сара подумала, что он рассердится. Ведь должен был. Он уезжает уже в понедельник, столько времени не будет с ней видеться. А сам смеет повернуться спиной, просто сказать: «Спокойной ночи» и уснуть!

Она тихонько вылезла из постели и пошла в большую комнату, вставила диск в плеер, приятные звуки фортепьяно окутали ее. Ведь можно же создать счастливую семью! Без сомнения, у нее это получится! Разве перед ней не было самого лучшего примера на свете? Если ее мама была счастлива, если у ее родителей все сложилось, то что же с ней не в порядке?

Не может быть супружество таким трудным. Достаточно только доверия, общих планов на будущее – и согласия. Она создаст такой дом, какой был у нее, а после смерти тети и дяди такой же дом был и у Ирки.

Родители и их тайны

Мать Сары сидела напротив своего мужа и решала, как ему обо всем рассказать.

Они вкусно пообедали, последнее время вместе обедали нечасто, приходили с работы в разное время, но сегодня она специально постаралась.

Мать Сары всегда была склонна уступать. И знала, что в жизни необходим компромисс.

Компромисс, но не дискредитация. Прощала своему мужу, что он мастерил солдатиков или рыцарей (господи, ну как он их там называл), за тридцать лет совместной жизни их уже насчитывалось больше трех тысяч – три тысячи двести четыре штуки, если соблюдать точность, о чем мимоходом муж сообщил ей. Этими солдатиками он ее не обременял, однако в его комнате они стояли везде, а везде – значит на полках, полочках и подставках, на ночном столике, на кастрюле, которой нельзя было пользоваться, потому что там, обратив лица к окну, стоял четвертый полк из-под Грюнвальда в первой фазе битвы.

Простила она ему и то, что на вопрос, когда он вернется, он ответил: «А в чем, собственно, дело?» Так делало большинство мужчин, и вообще-то ответ не был так уж невежлив, но обидной была интонация, в ней скрывалась претензия, а вопрос предполагал любопытство.

Прощала ему, что их сбережения он тратил на своих очередных солдатиков, теперь уже выбирая и меняясь с другими фанатиками в интернете. И домой приходили посылки с разных концов страны и света. А солдатиков он отдавал на раскраску невестке своего знакомого – десять злотых за штуку. Конечно, лучше коллекционировать пластиковые средневековые фигурки, чем современных женщин из плоти и крови, это ясно.

Простила она ему, что он единолично принял решение об их переезде в Варшаву, словно это не подлежит сомнению и не нужно было ее согласия вовсе – хотя бы для видимости.

Но девушки по имени Ягода Мак, этой истории семнадцатилетней давности, простить ему не могла. Не могла простить себе по прошествии стольких лет, несмотря на то, что это выглядело бессмысленным.

К сожалению, она помнит все как вчера, помнит дивную осеннюю погоду, дождь после двухнедельной жары, совсем необычной в сентябре, освежающий ветерок, жаждущую землю, которая с благодарностью принимала капли воды, отвечая необычным для города запахом, тот вечер, когда она ждала своего любимого опаздывающего мужа, еще без всякого беспокойства, еще счастливая жена и мать.

И она помнит, как после десяти вечера, когда Сара уже спала, он появился в дверях и сказал: «Нам нужно поговорить».

И тогда первый раз в жизни у нее сжалось сердце. Она помнит, как он судорожно сцепил пальцы и старался не смотреть на нее. Его взгляд сосредоточенно уткнулся в ковер на полу, и спокойно, не повышая голоса, будто бы он учил на память свою речь, все ей рассказал о Ягоде, прекрасной и свободной девушке, которую полюбил со всей страстью.

– Понимаешь, первый раз в жизни настоящей любовью.

Нет, она не понимала. Она сидела как неживая, вцепившись в кружку с чаем.

Ох! Как отвратительны были воспоминания, жившие все эти годы. И подумать только, муж пришел к своей жене поделиться с ней секретом и проблемой и спросить, что делать в такой трудной ситуации.

А она, идиотка, совершенно не оценила чувств и откровенности собственного мужа, только плакала и умоляла, чтобы не уходил, приводила, как довод, прожитые вместе годы, общее жилье, совместные воспоминания и общие планы.

Станислав слушал ее с опущенной головой и шептал:

– Я за все с тобой расплачусь, обеспечу вас, ты ведь знаешь, что вы главное в моей жизни, но это сильнее меня.

И эти его переплетенные пальцы, и старый ковер под их ногами, первая вещь, которую они купили вместе за сто долларов (свадебный подарок его отца), и его спокойный голос, повторяющий:

– Не беспокойся, все будет хорошо, все сложится, я должен идти, я обещал.

И его ботинки, сходящие с ковра на пол, выходящие в коридор, переходящие через порог, и ее всхлипывания:

– Не делай так, прошу тебя, не делай!

И ее умоляющий жест, когда она сорвалась с дивана, чтобы его удержать, не позволить уйти, схватилась за плащ.

– Давай поговорим, не уходи еще, не уходи!

И его резкое движение, чтобы освободиться от ее рук, будто стряхивал какие-то крошки, и его повышенный голос:

– Оставь меня!

И как хлопнула дверь, и мир, который рухнул всеми стенами, погребая ее и все их прошлое. И сонная Сара, стоящая в дверях, со своим любимым затрепанным серым мишкой, без которого она не могла заснуть, с широко раскрытыми, удивленными глазами и криком:

– Папочка!

Не могла ему простить, что на дрожащих ногах она побежала к соседям за помощью и не могла утешить Сару, которая, впрочем, на следующий день ничего не помнила.

Через два дня погибли ее сестра и муж, Иренка осталась сиротой. До сегодняшнего дня не могла забыть того самого унизительного вечера и считала, что ничего более страшного в жизни не могло случиться. А однако случилось.

Она позвонила на работу Станиславу, оставила сообщение об этом несчастье, надеясь, что он опомнится и вернется.

Через два дня Станислав вернулся домой, помятый, погасший, безвольный, и сказал:

– Я вас не оставлю, она этого не хочет. Ягода слишком порядочная, чтобы пойти на это.

И взялся красить квартиру, как бы доказывая, что все как прежде.

Хелена стиснула зубы, чтобы заняться осиротевшей Иренкой, чтобы погасить свою печаль, которую она в душе поделила поровну между печалью по сестре и ее мужу – и Станиславом, которого Ягода ей отдала.

Если бы… Это «если бы» преследовало Хелену все последующие годы и каждое утро напоминало ей о себе, хоть жизнь и вернулась в свое русло быстрее, чем она могла надеяться. Но это «если бы» чихало на нее в те вечера, когда Станислав улыбался ей, читая газету, или когда они ложились спать, или когда уезжали куда-нибудь.

Если бы… если бы не смерть, такая ненужная, такая ранняя, такая неожиданная, была бы она одинокой матерью, брошенной ради другой женщины. Ее дочь бы росла без отца. Он остался даже не из жалости к ним, остался только потому, что его возлюбленную замучила совесть.

Она не была признательна своему мужу, так как это любовница отодвинула его от себя, и он от безысходности вернулся к ним. И это было страшно.

Для Хелены ее брак уже никогда не будет таким, как прежде. Сара тоже не стала такой, как прежде, вновь стала запинаться на этом поганом «р». Конечно, время лечит раны, однако большая любовь, которой Хелена одаривала Станислава, ушла безвозвратно.

Хелена посвятила себя дому и детям, старалась никогда не припоминать Станиславу о его «ошибке», но рана от обманутого доверия так и не зажила.

Когда оказалось, что Сарин жених провел свой холостяцкий вечер в однокомнатной квартирке ее подруги, она была счастлива, что его человеческие качества вышли на поверхность перед свадьбой. Хелена твердо знала одно: брак священен, и для нее никогда никакие разводы не приемлемы.

Особенно если у нее дочь, которая требует особенной заботы, потому что ее нервная система не выдержала бы этого, и которая готовилась исключительно к роли матери и ни о чем другом разговаривать не желала. Так что, поскольку дочь об этом не будет знать, и вообще никто не будет знать, то Станислава об их разводе уведомить все-таки нужно.

* * *

– Ну, рассказывай, что у вас происходит, – от твердого голоса Идены на сердце у Сары стало тепло. Значит, был во всей вселенной один человек, которому было до нее дело!

– Не знаю, – зашептала она в телефон, – мне как-то не по себе…

– Как? Что ты опять онемела? Что-то с родителями? – забеспокоилась кузина.

– Нет, у них все в порядке… Но Яцек уезжает и…

– Это прекрасно, будет много времени для себя. – Чувствовалось, что на том конце провода Идена вся брызжет энтузиазмом.

– Я не хочу время для себя, – грустно сказала Сара. – Я и так все время одна. Времени для себя хоть отбавляй.

– Ты должна пойти на работу.

Советы Идены были, конечно, очень ценны.

– Ищу, – скупо ответила Сара.

– Не очень хорошо ищешь.

– Возможно, – согласилась Сара и пожалела, что разговаривает с Иденой.

Воцарилось неловкое молчание.

– Знаешь что, а может, ты приедешь на пару дней, когда он уедет? Ведь у вас нет собаки, – рассмеялась Идена, словно ей удался хороший анекдот.

– Нет.

Сердце Сары болезненно сжалось. Даже нет пса, а собачье дерьмо она все равно должна убирать. Такой город. Такая страна. Такой мир.

– Клыска, приезжай. Матеушек так по тебе скучает! – В голосе Идены прозвучала настоящая тоска, а Саре сделалось как-то странно при воспоминании о мальчике. – Представляешь, он уже умеет писать. Написал тебе открытку, только я забываю послать, как раз и возьмешь ее… – Идена помолчала. – Когда он поехал и куда? Ну что, приедешь на выходные?

– Отвечаю на первый вопрос: в понедельник. Отвечаю на второй вопрос: в служебную командировку.

И она усмехнулась про себя.

А почему действительно не съездить к Идене? Возможность, что именно в эти пару дней кто-нибудь позвонит на ее объявление: «Перевожу с венгерского», была маловероятна.

– А ответ на третий вопрос? Сара, не валяй дурака, мы тебя ждем. Матеушек, тетя звонит, иди сюда.

Сара крепче прижала трубку к уху.

– Это я, Матеушек. Тетя, где ты там прячешься?

– Это я, дорогой мой, любимый мальчик. – Сарин голос пробовал ее не слушаться и перейти на высокие ноты, но она не позволила себе этого, только прокашлялась. – Матеушек, я люблю тебя миллион раз!

– А я тебя всегда на один раз больше, и ты меня уже не обгонишь. Мама, я уже все… – Она услышала треск в трубке и далекий крик Идены: – Матеушек, не бросай трубку, я тебя накажу. – И беспечный детский ответ: – Извини, мамочка, я не хотел, больше не буду, – а потом выразительный вопрос: – Ну, когда приедешь? Я приеду за тобой на вокзал, – будто Сара не знала, каким трамваем с вокзала доехать до дома Идены.

– Хорошо, – отозвалась Сара, – приеду к вам на выходные.

– Так сразу бы и ответила, а не морочила мне голову телефонными звонками, – проворчала Идена и шлепнула трубку.

О женщине в кабинете

Психотерапевт Юлиуш Завильский устроился напротив повергнутой в отчаяние семейной пары и молча приглядывался к пациентам. Женщина сидела вполоборота к мужу, обхватив себя руками поперек живота, вся какая-то маленькая, скукоженная, испуганная, но решительная.

Мужчина сидел в небрежной позе нога на ногу, глядя на терапевта с вызовом. Юлиуш знал этот взгляд. Этот взгляд красноречиво свидетельствовал: «Пусть пан видит мою готовность, разумеется, я сделаю все, что потребуется, но из нас двоих я абсолютно здоров, а она, ну что ж, пан сам увидит…»

– Чья это была мысль – прийти ко мне? – доброжелательно спросил Юлиуш.

Какое это счастье, что уже конец недели, после пяти дней работы он чувствовал себя вымотанным.

– Ее, конечно, ее! – вырвалось снисходительно у мужа.

– Моя, – подтвердило несчастье, сидящее рядом с ним, и женщина еще теснее обхватила себя руками.

– Чего вы ждете?

Они посмотрели друг на друга первый раз за длительное время.

– Чего вы от меня ожидаете? – спокойно и доброжелательно уточнил Юлиуш.

– Как это чего? – недоуменно ответил муж вопросом на вопрос и переложил правую ногу на левую.

– Я бы хотела, чтобы пан ему объяснил, что так не делается… – подуло с правой стороны кушетки.

– У жены ко мне претензии, что я… но знаете, это выше моих сил, – вмешался мужской голос.

– Что вы – что?

– Ну знаете, пан доктор…

– Не знаю.

– Он мне изменяет, – заявила женщина и расплакалась.

– Вот видите, какой разговор! – посетовал муж, явно ища у терапевта сочувствия. – С ней вообще нельзя разговаривать.

– Для пани это очень болезненно, как я вижу. – Юлиуш перевел взгляд на женщину. Та в подтверждение лишь кивнула, так как слезы не давали ей говорить.

– Возьми себя в руки, – цыкнул на нее муж.

Она согнулась еще больше, будто он хлестнул ее бичом.

– Пожалуйста, – Юлиуш подал ей бумажный носовой платок, который для такого случая постоянно имел под рукой.

– Спасибо, – всхлипнула женщина. – Вот такой он всегда. И всегда на меня так… А я этого больше не могу выносить.

Мужчина посмотрел в окно, затем на часы. Он старался не показывать своего нетерпения, но не мог, и Юлиуш это видел. О, как ему все это было знакомо! Он, можно сказать, знал наизусть весь их диалог. Впрочем, нет, ничего он не знал наизусть. Каждая пара была иная, каждый человек был другой.

– Чего вы ожидаете от визитов ко мне? – терпеливо повторил вопрос доктор.

– Я пришел сюда, чтобы помочь жене, – сказал мужчина и посмотрел на Юлиуша. – Чтобы она не нервничала, ее это губит…

Заботливый.

– Он должен понять, что он делает, – сказала женщина и уставилась на терапевта.

– У вас противоположные интересы.

– Но я хочу лучше себя чувствовать, – женщина приняла формулировку мужа.

– Я вам не могу изменить жену, как вы того желаете. Ваша жена независимая личность, – проговорил Юлиуш для мужчины.

– Речь идет о том, чтобы мы нашли взаимопонимание, – со злостью выдохнул тот. – Что вы можете для нас сделать?

– Я не знаю, чего бы вы хотели.

– Мы хотим как-нибудь договориться, – сказала женщина и заискивающе посмотрела на мужа, пытаясь найти у него поддержку.

Мужчина кивнул. Юлиуш выдохнул.

– Хорошо, я так понял, вы хотите разобраться в том, что между вами происходит? Вы имеете намерение прийти ко мне еще пару раз? – спросил Юлиуш. Он знал: если кто-то из супругов насильно тащит другого, из этого ничего не получится, лучше начать терапию с тем, для кого это важнее.

– Да, конечно. Правда? – Женщина тронула мужа за руку. И добавила почти виновато, однако с нажимом: – Ведь ты обещал!

Юлиуш смотрел на мужчину. Тот должен был дать согласие, а было видно, что делал он это по просьбе жены, под принуждением, под угрозами, возможно, ради малолетних детей, а если бы он мог, выбежал из этого кабинета и навсегда бы забыл этот адрес.

– Да, конечно, охотно, – сказал мужчина и быстро поднялся.

– Охотно – что?

– Охотно буду приходить.

Юлиуш подавил вздох.

– Если вы все-таки будете заниматься терапией, вы должны придерживаться определенных правил, которые обязывают, – сказал он, и мужчина вновь уселся. – Предлагаю встречи раз в неделю на час. Договорились? В ближайшем месяце договариваемся на четверг в семнадцать часов. С семнадцати до восемнадцати. Вас это устраивает?

– Да, – немедленно отозвалась женщина.

Мужчина молчал.

– Для вас это удобное время? – Юлиуш развернул корпус к мужчине.

– Скорее, да, – промямлил мужчина, – но если что-нибудь произойдет…

Ну, ясно, этого можно было ожидать.

– Конечно, в непредвиденных случаях можно постараться перенести время. Прежде всего речь идет о готовности договориться. В этом я могу помочь.

– Хорошо, – сказал мужчина, а женщина вытерла глаза и посмотрела с надеждой на Юлиуша.

Слишком часто он видел этот взгляд. Он не был чудотворцем, он не мог сделать так, чтобы люди полюбили друг друга, но поскольку они хотели использовать последний свой шанс, которым и являлись визиты в его кабинет, он мог им помочь достойно разойтись.

– Значит, договорились, до будущего четверга. – Юлиуш поднялся, мужчина вскочил на ноги с явным облегчением, женщина неохотно встала.

– До свидания, – вежливо попрощались они и вышли.

* * *

Юлиуш еще минутку подождал, посмотрел в календарь, следующий визит в восемь вечера, закрыл за ними дверь, потом открыл дверь в другую часть квартиры и вошел в большую комнату. Из кухни до него донеслась веселая песенка:

– Если бы ты упрашивал меня на коленях, а-а-а…

Он усмехнулся.

Увидев его, Гайка отложила кусок говядины, с которым ожесточенно сражалась, вырезая жилы, и раскрыла объятия, будто не видела его сто лет, тогда как она его не видела всего один час и шесть минут. Он оставил ее в той же позе, с тем же ножом и похожим на этот куском мяса.

На его лице было написано… дежавю.

– Как там? – спросила Гайка.

Он подошел и обнял ее за талию. С каблуками она была на четверть головы его выше, но это не имело никакого значения.

Она была самым лучшим из того, что его встретило в жизни. Он поцеловал ее в ключицу.

– Врачебная тайна, – ответил и посмотрел на мясо.

Оно выглядело ужасно неаппетитно. На столешнице около деревянной доски стояла миска, наполненная темной жидкостью, в которой плавал, во-первых, жир, а во-вторых, куски неизвестно чего. Час назад этой миски тут не было.

– Что это?

– Говядина по-охотничьи. Посмотри, какой великолепный соус, – Гайка сунула ему под нос миску. Он отшатнулся.

Однако нашел в себе силы сказать:

– Потрясающе, обожаю говядину по-охотничьи.

– Уксус, оливковое масло, приправы, можжевельник и так далее, в этом все будет мариноваться три дня, а после – в духовку, и пальчики оближешь. – Гайка вновь взяла в руки нож и отрезала жир. – Я взяла рецепт у Ендрека, у него тебе очень понравилось.

– Все, что ты делаешь, мне нравится, – сказал Юлиуш.

Она склонила голову над доской, и прядь волос, соскользнув с виска, полускрыла ее лицо. Гайка была красивая, светловолосая и моложе его на двенадцать лет. Как терапевт он должен был знать, что такая разница в возрасте ничего хорошего не сулит. Женщина в таком браке ищет в муже отца, чувства безопасности, абсолютного согласия и прочего, а когда это все у нее будет, уходит к молодому парню, так, как дочь уходит от отца к партнеру.

Но сейчас он не хотел омрачать себе этим жизнь. Он по уши был влюблен, и все его знания о брачных союзах, которыми он, без сомнения, обладал как признанный врач-терапевт по семейным делам, притом с двадцатилетним стажем, не действовали в ситуации с Гайкой.

Они были в браке уже два года, и Юлиуш не мог себе представить, что можно быть более счастливым человеком.

– О чем думаешь? – спросила Гайка, воткнув в мясо нож.

– О тебе, – ответил он, что было сущей правдой. Она лучезарно улыбнулась ему – так же, как в первый раз.

– Я сегодня буду занята и вернусь поздно, – сообщила Гайка.

Она увлекалась фотографией, а по образованию была специальным педагогом – проводила костры-игры для детей из неблагополучных семей. Работала главным образом во второй половине дня.

– А у меня пациенты до девяти.

– Ну и чудесно, – обрадовалась Гайка. – Так же, как у меня!

Юлиуш усмехнулся. Ее непредсказуемый энтузиазм потрясал его и иной раз ставил в тупик. Он не видел ничего хорошего в том, что будет работать до девяти вечера, она же разглядела в этом знак судьбы, поскольку тоже была занята до девяти. Можно ли было ей возразить?

– А что у нас сегодня на обед? – спросил он.

Может быть, действительно этот соус не вонял, а просто у него такой запах? В животе заурчало.

– Я заказала пиццу! – Она изобразила испуг, но он знал, что это такая игра. – Не будешь меня бить?

– Пицца, ну что ж… – глубокомысленно протянул он, поддерживая игру, а сам подумал: третий раз за неделю пицца, не скажется ли на холестерине, – возможно, переживу…

– Последний раз, клянусь, если бы не этот глютамин, – она трахнула ножом по мясу, – оно должно лежать по крайней мере три дня в соусе, а не то бы уже сегодня был настоящий обед. Но я правда хотела тебе приготовить что-нибудь особенно вкусное. Ендрек не говорил, что это так трудоемко. Даже сказал, что это вовсе не наука, так как оно, – она вновь ударила ножом по мясу, – делается само. У него-то, может, оно и делается само, а у нас не хочет, – и она рассмеялась серебристым смехом. – Но я правда скоро достигну высот в кулинарии.

Юлиуш опять усмехнулся и прошел в свой кабинет.

Вытащил ноутбук и открыл кликом «Терапия гештальт, семейная терапия».

Кулинарные высоты! Последним достижением Гайки было суши из мороженого минтая и карпа – другой рыбы она не достала. Но съесть суши не удалось. Во-первых, Гайка не вынула кости. Во-вторых – «Что, это так важно, какой сорт рыбы? Не будем преувеличивать» – пластинки из водорослей распались во время того, как она попробовала заворачивать в них рис, ну а рис и так оказался несъедобным, был твердым, недоваренным.

Зато соус, который она подала к этой рыбе, оказался отличным. Отличным, наверное, потому, что был готовым. Это был просто готовый соевый соус из магазина. Вполне приемлемый ужин: черный черствый хлеб, который опускали в соевый соус, с кусочками имбиря, тоже готового, из баночки. Гайка хохотала, что ужин оказался такой забавный.

– Ты видел их мины? – В кухне она вопросительно посмотрела на мужа, а за дверями сидели шеф Общества психологов с женой и автор «Моей ментальной биографии», тоже с женой.

– Чтобы посмотреть на их лица, стоило подать им такой ужин, – Гайка давилась от смеха. – Я никогда не видела, чтобы люди имели такое выражение лица. Ты видел? – допытывалась она у Юлиуша и юлой крутилась по кухне. – Ничего не поделаешь, мы должны отвечать за то, что случилось.

И быстро порезала черный хлеб, это была единственная еда в доме, поставила на стол мед, майонез и масло, открыла бутылку водки, налила всем по рюмке и после этого первая макнула хлеб в соевый соус.

– Отлично, – заявила она. – Я вам советую это, потому что в доме нет больше ничего другого. Можно перед этим выпить, тогда никто не будет знать, что ест. Да, Юлиушу не досталась хорошая кухарка, зато нам с ним очень хорошо в постели, – доверчиво сообщила она с обезоруживающей улыбкой.

Жена шефа Общества психологов задохнулась от услышанного.

– Извините, может быть, я не должна этого говорить при вас, потому что знаю… – Гайка почувствовала себя неловко, – знаю, некоторые браки не самые лучшие, – поправила она саму себя и показала пальцем на Юлиуша, – это он меня учит открытости в общении с людьми. Замечательно, что мы в таком составе и можем обсудить что-то, ведь тут столько терапевтов… Если вы поделитесь с нами своей историей, может быть, мы что-нибудь хорошее и услышим. Тем более что я не имею никакого понятия о терапии. Но Юлиуш говорит, если внимательно слушать даже таких консерваторов, то можно чему-нибудь научиться. Да…

И кто бы мог подумать, что это будет один из самых удачных вечеров, какой он провел с коллегами?

– У тебя интересная, неординарная, привлекательная жена, – сказала при прощании жена шефа Общества психологов, которую он знал тридцать лет и с которой только сегодня выпил на брудершафт.

– Я надеюсь, теперь мы будем видеться чаще, – с надеждой сказал ему шеф, с которым он сегодня тоже выпил на брудершафт, – сказал и обнял свою жену, а та прижалась к нему. Юлиуш видел такие их нежности впервые в жизни, хотя знал их вот уже девять лет.

– Гайка, вы с мужем обязательно должны к нам прийти, – сказал автор книжки, который ни с кем не переходил на «ты», ибо считал, что панибратство грозит ему – и кому бы то ни было – потерей уважения. И шепнул Юлиушу: – Где ты прятал ее от нас?

В Гайке было что-то такое, что нормальным людям не прощается, а ей не то чтобы сходило с рук, но она, наоборот, удивительным образом приобретала поклонников. Она покоряла своей невинностью, шармом, искренностью и умудрялась творить ляпы в таких ситуациях, в каких любой другой человек, даже если очень бы постарался, никогда не сумел бы.

Он любил ее и за это.

– А может быть, мы бы в субботу пригласили Ендрека на мясо по-охотничьи? Он наверняка себя чувствует так одиноко… – Гайка просунула голову в дверь. Она оставалась в фартуке с картинкой голого мужчины, который он купил ей в Италии. – Что ты об этом думаешь? Может быть, он с удовольствием попробовал бы блюдо по своему рецепту.

– Хорошо. Я с ним договорился завтра утром поиграть в теннис.

– А не могли бы мы… – начала Гайка.

– Нет, – прервал ее Юлиуш.

– Почему, у меня есть…

– Слишком рано, поверь мне… – он посмотрел на нее.

– Но если…

– Гайка, я знаю, но это не очень хорошая мысль.

– Но ты же говорил…

– Да, только в другом контексте.

– Но ты не сердишься, что я снова…

– Что ты! – Ему стало неприятно, что он довел ее до того, что она задала ему тот вопрос.

– Ну, это хорошо, ты ведь знаешь, я его очень люблю. Он хороший парень. Я тебе не мешаю, пиши себе…

И Гайка тихонечко закрыла двойную дверь. Юлиуш вздохнул. Знал, что Гайка любит Ендрека, и знал, что она охотно познакомила бы его с какой-нибудь из своих одиноких приятельниц. Но Ендрек был бы удивлен, если бы неожиданно, абсолютно случайно, попав к ним, застал какую-нибудь чужую женщину. Еще было рановато, а потом – такие «экспромты» с ним не пройдут. Конечно, он чувствовал себя одиноким и потерянным, тянулся к Юлиушу, они дружили много лет. Но нельзя манипулировать взрослым мужчиной. И хоть Гайка имела добрые намерения, Юлиуш был непреклонен. Нельзя подгонять судьбу. Нельзя вызвать дождь, дуя на тучи.

Путешествия учат

Ендрек съехал с Катовицкой трассы влево, рядом с магазином, на котором кто-то огромными буквами написал: «Будь человеком! Больше тепла для мороженой клубники!» Около голубой часовни с Божьей Матерью повернул влево по проселочной дороге. Машина начала подскакивать на выбоинах. Ендрек, проезжая автобусную остановку, откуда выскочил мужчина и начал вовсю махать руками, притормозил, открыл окно.

– Не могу вас взять, сейчас поворачиваю, еду на Поток, – крикнул он, а мужчина, поблагодарив, махнул напоследок рукой и снова уселся на полуразрушенную скамейку.

Ендрек, приезжая в родительский дом, чувства испытывал смешанные. Это было и одновременно не было приятно, это было и одновременно не было трогательно, это было и одновременно не было удивительно, это было исключительно знакомо, но так далеко, как Луна или Проксима. Временами он ловил себя на удивительной мысли, будто бы хотел сам себя убедить: неужели это я тут жил? Я тут жил? На этой остановке ждал автобус? На этой раздрызганной таратайке ездил в школу? Школу, которой уже давно нет… Так выглядело мое детство?

Возле дикой груши, которая вылезала на дорогу, повернул налево. Дом родителей стоял так же, как тридцать лет тому назад, и даже пятьдесят три, потому что построил его еще дед, сам обжигал на солнце кирпич. Остановил машину на обочине возле деревянной калитки, низкой, не защищающей ничего и ни перед чем. Вынул из машины большую картонную коробку с покупками для матери, с соками, которые мама не покупала сама: «зачем тратить деньги, сыночек», с консервированными ветчинами в банках и рыбными консервами в томатном соусе, которые она любила, хлопнул дверками, поддержал коленом коробку, просунул руку и открыл. Поросший травой дворик был вымощен булыжником, летняя кухня была распахнута настежь, это говорило о том, что его мама где-то крутится после обхода двора, как обычно уже много-много лет.

Открыл дверь в сени, положил коробку на старое кресло, которое стояло в углу так же много лет, постучал в дверь, не дожидаясь приглашения, вошел.

Мама стояла спиной к нему возле поленницы, стояла так, словно время остановилось несколько десятков лет тому назад. Только слух уже не тот, раньше, когда возвращался из школы, она стояла в сенях и слышала автобус еще с дороги, а теперь не услышала шума машины.

– Мамочка, я приехал!

Мама повернулась, и тут-то время понеслось вперед. Ее молодое, смеющееся лицо покрыли морщины, сгорбило спину, опустило плечи, и посинели жилы, которые неожиданно повылезали из-под кожи длинными полосками. Ендрек наклонился, как делал это раньше, над мамиными руками, время придало им темный цвет, пятнышки стали больше, а кожа – вяла и стремительно истончалась. Он поцеловал ее в этот пергамент, а потом в розовые щеки.

– Сынок, я думала, что ты приедешь позже, после работы. Не успела даже супу приготовить, – сказала мама, которую он любил и которая не понимала, что он может приехать к ней когда захочет, и утром, и в полдень, и ночью, а не только в пятницу перед обедом.

* * *

Затаив дыхание, Сара сидела между самолетным ангаром и площадкой аэропорта и впервые за много месяцев чувствовала себя счастливой. Правда, ей на ногу чуть не наехала «Скорая помощь», но Сара вовремя ее отдернула с проезжей части. За скорой, мигая голубым светом, катила пожарная. Обе машины остановились чуть поодаль за ее спиной.

– Горит, горит, – закричал Матеушек и добавил полицейскую машину к скорой и пожарной. – Тетя, мы можем сделать настоящий дым? Хоть чуточку. Хоть совсем малюсенький, вот такой? – Матеушек выставил палец и показал краешек ногтя.

– Сожалею, но нет, – улыбнувшись и любуясь им, ответила Сара.

– Ах, да перестань ты сожалеть! – раздался голос из-за двери. Идена. – Никакого пожара. На прошлой неделе у нас был потоп, и посмотри, что стало! – Идена возникла как дух и завернула угол ковра. На дубовом паркете чернело пятно. – А говорили, что лак водостойкий, хамы такие!

– Хамы такие! – радостно закричал Матеушек.

– Не говори таких слов, это нехорошо! – одернула сына Идена. – Расскажи лучше тете, как вы с Томашеком потоп устроили!

– Для потопа нужна вода, правда? – спросил у Сары мальчик и заявил с претензией: – Я спрашивал, можно ли мне поиграть в наводнение, и ты мне разрешила!

– Ну, видишь, так это выглядит с самого начала. Сначала тебе говорят, что роды – это не больно, будет что-то вроде внутреннего давления, что похоже на правду так же, как если сравнивать езду на велосипеде с прыжком без парашюта, а потом вот тебе! – Идена обвела рукой пространство, заключив в него и аэропорт, и самолеты, и паркинг. Там же оказались и Сара с Матеушем. – Приберись, ужин на столе, – сказала она и крепко прижала к себе Матеушека.

– Не надо меня обнимать, я уже большой. – Матеушек вывернулся из объятий Идены и прилип к Саре, потерся о ее колени: – Тетя, ты мне поможешь?

Потом Сара купала ребенка, потом прочитала ему шесть сказок, потом ответила на кучу вопросов, а точнее сказать – на один, который все время начинался с «почему» – только слова менялись. Ее терпение было вознаграждено:

– Тетя, а когда ты опять к нам приедешь? – Не дожидаясь ответа на вопрос, Матеушек неожиданно заснул с полуоткрытым ротиком и своим обожаемым Мишкой, прижатым к щечке, мишкой, которого Сара ему подарила пять лет назад.

Она погасила свет, вышла из детской и остановилась в дверях кухни. Идена окончила загрузку посудомойки. Кухня блестела, а на столе стоял фужер вина, которое Идена пригубляла в процессе уборки. На стекле остались следы от резиновых перчаток и остатки пены для мытья.

Идена повернулась к Саре:

– Ты даже себе не представляешь, как я рада, что ты тут! – и Сара почувствовала, что она дома.

* * *

Упираясь лбом в оконное стекло скорого поезда «Познань Центральный – Варшава Западная» в вагоне номер четыре, Сара всматривалась в окружающий мир сквозь наглухо запертое окно.

Кое-где поднимались озимые, зеленели между белыми пятнами остатков снега и черными лоскутами земли, на которой должно было вот-вот что-то вырасти, на вербах отчетливо обозначилось начало весны, словно кто-то опустил на ветки нежную паутину зелени.

В канавах по обе стороны железнодорожного полотна почки барашками пушились в лучах солнца. А небо приобрело синеватый цвет, который у Сары ассоциировался с весной.

Увидев за Конином стаю диких гусей, она почувствовала в них знак чего-то нового, хотя они ничем не напоминали аистов.

Новое начиналось в понедельник. Могла ли она вообразить себе, что у Идены все так просто!

Достаточно было Саре чуть расслабиться (так они не беседовали уже много лет, а может быть, и никогда?) и неосторожно рассказать о своей мечте, сначала об одной, потом о другой, и недоступное радио оказалось для нее в пределах вытянутой руки.

Идена тут же позвонила кому-то, кто был когда-то знакомым кого-то, кто теперь был приятелем кого-то, и тот кто-то сказал, конечно, если для пани Идены Крамак, то сию же секунду, что безусловно, как раз на Радио Амби ищут сотрудника, что, возможно, это как раз пока вполне интересная работа, однако нужно будет первое время делать все, но кто знает… И прежде чем Сара успела попридержать Идену, ведь одно дело – мечтать, а другое – эти мечты воплотить в жизнь, Идена успела позвонить в шесть мест. А перед десятым звонком абсолютно незнакомый ей человек позвонил и сказал, чтобы Сара пришла в понедельник утром туда-то и что это большое удовольствие для него – разговаривать сейчас с ней, Иденой.

Радио Амби прозвучало для Сары как музыка, это ничего, что на другом конце Варшавы, это ничего, ей будет приятно вылезти из дома, это будет настоящее чудо! Работать наконец-то на радио, готовить передачи, которые еще никогда никто не делал! Конечно же, не сразу, но с чего-то надо ведь начинать.

А потом заскочила приятельница Идены из театра, которую Сара видела пару раз на сцене, и Идена похвалилась, что устроила Сару на работу; подруга высоко подняла бокал, будто хотела проверить, поровну ли Идена всем налила, и сказала:

– На радио? Отличная работа! У тебя исключительно фоничный голос, это фантастично!

А Идена добавила:

– Я всегда тебе завидовала.

И Сара почувствовала себя так, словно ее намазали медом, от пяток до головы, и ей предстояло выкупаться в ослином молоке, хотя, по правде, она Идене не поверила. Идена не могла ей ни в чем завидовать, так как завидовать было нечему.

И когда наконец приятельница ушла, объявив окончание вечера, хоть было только два часа ночи и до следующего вечера еще очень далеко, они с Иденой пошли в ванную.

Сара погрузилась в янтарную пену в ванне, наполненной теплой пахучей водой, при свечах с запахом клубники, а Идена уселась на закрытое сиденье унитаза и открыла третью бутылку вина, которую они намеревались выпить только вдвоем. А Сара хоть и знала, что не должна пить, что у нее слабая голова, однако дала себя уговорить, и они пили вино из стаканов для чистки зубов – им казалось это забавным, пока Саре вино не ударило в голову и она не расплакалась от жалости к себе – к жене, с которой муж не хочет иметь пока что ребенка, и мало того, в довершение всего он в Австралии, а она так сильно любит его…

Идена в порыве ответного чувства прямо в платье – шерстяном, в красно-синюю клеточку! – держа в одной руке стакан с вином, шагнула в ванну и обняла Сару.

– Какой же ты глупый ребенок! – со стоном вздохнула она, булькнув водой, и на рукав ее платья обшлагом осел клуб пены, так что она стала похожа на сказочную фею-крестную из волшебной сказки. – Какая же ты глупая. Перестань распадаться. И начни быть женщиной. Ты не знаешь, как это делается? Перестань говорить и начни действовать. Ты опустилась. Ты не знаешь, что эти маленькие гормоны, отвечающие за чувства, выпариваются через три года. Где-то я читала. Но это наверняка правда. И тогда необходимо действовать. Заставить ревновать, завлекать, уводить. А что ты? В трениках дома. Без зеркала с корректировкой изображения? Клыска, дорогая, Яцек тебя любит больше жизни, только в него тоже влезли эти гормоны, отвечающие за привычки. Они как-то называются, я это тоже читала, но не помню где. И сделаешь так. – Идена наклонилась над Сарой и начала шептать: – И обещай, что будешь мне звонить и отчитываться. И поклянись, что послушаешься моих советов.

И Сара поклялась.

* * *

Ендрек сидел в кухне у Юлиуша и не отрывал взгляда от Гайки, у которой ни на минуту не закрывался рот. Она уже давно всыпала по три ложечки кофе в каждую из трех кружек и готовилась сыпать дальше, когда Юлиуш деликатно отобрал у нее банку.

– Достаточно, дорогая.

– Конечно же… А вы любите крепкий? Но для меня слишком крепкий. Ты бы мог мне и раньше сказать. – Гайка отсыпала кофе назад и поставила кружку под нос Ендрека. – Столько?

– Нет, чуть больше. – Ендрек посмотрел на дно кружки с просветами. – Мне две ложки.

– Боже! – Гайка высыпала кофе назад в банку и вновь стала отмерять. – Ты две, Юлиуш полторы, я полторы, а ты должен согласиться.

– Но я не знаю…

– Такая передача – это потрясающая вещь, представляешь, скольким бы людям ты смог помочь? Тебя будут слушать миллионы, правда, Ендрек?

Ендрек усмехнулся:

– Миллионы, наверное, нет, но знаешь, люди не очень-то знают, что значит терапия. Они думают, что те, кто ходит к психотерапевту, – ненормальные.

– Ну, конечно, – хмыкнула Гайка и залила кофе кипятком. Все трое любили кофе в зернах и не выносили растворимый. – Как я. Потому что я с тобой. И поженилась я на тебе потому только, чтобы к тебе не приходить на прием. Только чтобы иметь тебя под рукой.

– Вышла за меня замуж, – поправил ее Юлиуш и поцеловал в щеку.

– Это не одно и то же?

– Не очень-то, – улыбнулся Ендрек.

– Ой-ой, не об этом мы говорим. Пробую только тебя убедить, что пойти на радио – в этом нет ничего зазорного. Ты не должен стесняться.

– Я и не стесняюсь, – спокойно ответил Юлиуш. – Но я психотерапевт и не должен нигде выступать и делать из себя болвана.

– О, ты только посмотри, – Гайка признала в свидетели Ендрека, – с кем я живу? Какого еще болвана? Наконец-то люди услышали бы что-нибудь умное. Поняли бы, что не со всем могут справиться сами, есть кто-то, кто к их проблемам относится серьезно, и что не все в мидиях мусор. А кроме того… Скажи ему, Ендрек, что это прекрасно, что тебя ценят и приглашают как эксперта…

– Старик, ну я ж тебе говорю! Это прекрасно, что тебя ценят и приглашают как…

– Да отстаньте вы от меня, – отмахнулся Юлиуш. – Хорошо, уговорили, пойду, только давайте окончим этот идиотский разговор!

* * *

– Меня вы не обманете, – возмущенно проговорила пани Херц, открывая дверь своей квартиры, – я и так знаю, что у вас живет пес. Все вы врете мне, что его нет!

– Но правда же… правда… – прошептала Сара, вежливо повернувшись от своего замка в сторону соседки.

Невооруженным глазом видно, что она возвращается издалека, груженая сумка была полной и тяжелой, и она не могла ничего общего иметь со скандалом, который произошел в ее отсутствие.

– Я хорошо знаю, – триумфально огласила вердикт пани Херц. – И я позвоню в местное отделение полиции. Они меня защитят. Они наведут тут порядок!

– У нас нет… – Саре наконец-то удалось найти нужный ключ к своей двери, несмотря на то, что у нее уже тряслись руки.

– Те, кто жил перед вами, тоже говорили, что у них нет. А откуда эти кучи? Откуда?

– Не знаю, – не моргнув глазом, врала Сара, хотя отлично знала откуда. – Я не знаю…

– Они тоже не знали. Все не знают! А собака оставила следы. Вот эти следы. Еще пожалеете!

Сара вошла в дом и тяжело рухнула в кресло. Нужно быть исключительно невезучей, чтобы поселиться в таком соседстве. Она ненавидела пани Херц всем сердцем.

Ах, если бы она была другой. Сильной, решительной, бесстрашной. Если бы она была другой, то сказала бы этой бабе:

– У нас нет никакого пса. Ни пса, ни кота, ни мышей, ни крыс, у нас вообще нет никакого живого существа. Нет рыбок, нет слонов, жирафов, ленточных червей и змей. Нет никакой живности, кто бы мог гадить на ваш половик перед дверьми, и вы невыносимы. И если еще раз вы меня начнете цеплять, я вам скажу, что я о вас думаю. А думаю я то, что вы безобразная и одинокая и что у вас скверная душа и все от вас бегут. А теперь напишите мне подтверждение, что вы приняли к сведению, что у меня нет пса.

Или нет, иначе. У нее мог бы быть пес – огромный, коричневый, какой-нибудь бразильский убийца. И та соседка бы ворвалась к ней со скандалом, а она, Сара, вообще бы не сдвинулась с места, только бы приказала: «Взять!» И пани Херц вошла бы прямо в комнату, в которой она бы, Сара, сидела себе удобненько, а в ногах у нее сидел этот огромный и грозный пес. У него из горла вырывалось бы клокотанье, будто бы в желудке у него кипяток. И он готов был бы броситься молниеносно на каждого, у кого к Саре были претензии. А Сара бы усмехнулась и сказала:

– Скажите ему обо всем.

А пес взглядом бы умолял, чтобы она разрешила ему расправиться с вредной старухой.

А пани Херц очень вежливо обратилась бы к Саре:

– Прошу меня извинить, я очень люблю собак, – а потом очень вежливо обратилась бы к псу Сары, бразильскому убийце: – А ты можешь гадить на мой половик, и лучше всего, если ты сделаешь кучу сразу, – и она протянула бы псу газету, – я сама отнесу это домой, чтобы вас не затруднять, спасибо большое.

Вот это было бы весело!

Мечты Сары прервал требовательный звонок в дверь. Сердце у нее затрепетало.

– Ты чего не открываешь? – В дверях стояла Магда.

Выглядела она жутко. Синяки залегли под глазами, она похудела, и брюки висели на ней как на вешалке.

– О боже, – всполошилась Сара, – а я и не слышала звонка, входи!

– Где ты была? Ты не говорила, что уезжаешь! Я приходила к тебе… Уж думала… всякое… – бубнила Магда, идя за Сарой в кухню. – Я теперь все знаю, я ему устрою. Я не могу себе позволить, чтобы какой-то, какой-то… – она поискала нужное слово, – чтобы какой-то, в общем, такой никто так ко мне относился!

– Не можешь, – согласно кивнула Сара и автоматически поставила на огонь воду для чая.

Она очень устала и хотела побыстрее лечь спать. Завтра ей идти на радио. Она должна приготовиться к разговору, что-то предложить свое, блеснуть, иметь свежие неординарные мысли, произвести впечатление и выглядеть соответственно, а потому нужно принять что-нибудь успокоительное.

– Знаешь, что будет для него самым жутким? – не унималась Магда, усевшись за кухонный стол. Она отодвинула красную вазочку к самой стенке, словно ей не хватало места, так ее переполняли чувства.

– Нет, – безвольно отозвалась Сара.

– А я тебе скажу! – вдохновенно воскликнула Магда. – Самое плохое, что я могу для него сделать, будет… – Она повысила голос и взглянула на Сару.

– Так что? – спросила Сара и подала Магде чай.

Она налила в чашку кипяток и бросила туда кусок лимона. Без сахара.

Что ж, Магда пребывала в фазе осмысления вероломной мести. И после страданий и рыданий ей пришла в голову мысль найти средство, которое привлекает самок тараканов – его применяют при дезинфекции, – чтобы собрать всех тараканов в одном месте.

– И если бы я достала это средство, то договорилась бы с ним, – голос Магды потеплел, а в глазах ее Сара углядела мечтательность, – с Петром… Знаешь, под видом того, что мне нужно отдать ему пару книжек, так как оставшиеся сигнальные экземпляры пришли на мой адрес, я капнула бы на книжку этого средства, и тогда… Ты представляешь себе масштаб эффекта? Представляешь? – Сара не испытывала недостатка воображения и представляла. – Значит, я договариваюсь с ним спокойно, с достоинством, отлично выгляжу, так, как только что от косметички и так далее. А там, понимаешь, слово за слово… Догадываешься, о чем я?

Но Сара еще не догадывалась. Магда захохотала, и это был поистине дьявольский смех.

– Слово за слово, и помазала бы ему одну маленькую капельку все равно во что!.. Ну, конечно, я должна была иметь резиновые перчатки, такие, из толстой резины, чтобы мне самой себе не причинить вреда, но ты можешь себе вообразить? Он возвращается домой, а там к нему тянутся тараканы. Это действует в течение полгода, мне один мужик сказал. Полгода бы он имел прирост тараканов! – хохотала Магда и выглядела по-настоящему счастливой. Или ненормальной, это уж как кому угодно! Но это было пару дней назад.

Сара уселась напротив Магды и вернула на место красную вазочку, как бы желая отгородиться. Что же сейчас задумала Магда, чтобы совершить месть столетия? Нет ничего хуже раненой женщины. Или что-то в этом духе.

– Ну и что ты сделаешь? – повторила Сара и в общем-то не хотела услышать ответ.

– Не отгадаешь! Тотальная смена плана!

Что могла значить тотальная смена плана, если разведение тараканов уже ушло в прошлое, Сара даже не хотела догадываться.

– Знаешь что? Ты даже не ожидаешь. Я не сделаю ничего, – триумфально возгласила Магда и с выражением бухнула в чай сахар, хоть не ела сахару уже полгода.

– Ничего, – эхом повторила за ней Сара.

Магда, как всегда, была права. Сара очень удивилась.

– Как тебе такое? – Глаза Магды блеснули из-за стакана, из которого она не вынула ложечку.

– Ничего, – ответила Сара.

– Ты не считаешь, что это гениальный замысел? Просто ничего, будто бы его не было. Он для меня не существует. Это самое плохое для мужчины. Ни-че-го. Именно это я и сделаю! – И Магда решительно допила чай, не обращая внимания, что он горячий и сладкий.

К пульту управления не подходи!

Мало сказать, что Сара была разочарована. Она была потрясена! Не так, не так она себе все это воображала! Думала, что будет делать совершенно другие вещи. У нее было столько идей, но шеф, который ее принял на работу, пожилой, но молодящийся мужчина с излишним весом и легкой лысиной, выразился предельно ясно:

– Вы будете делать все.

И следующим предложением погасил ее скрытую радость:

– Главным образом отвечать на телефонные звонки, все записывать, а в случае чего оставлять контакт Еве, ну, еще подавать кофе, чай, сок… Да, вот так работают журналисты! Осмотритесь вокруг и будете знать, что делать. Кроме того, два ночных дежурства в неделю, так как никто не хочет сидеть и очень редко звонят, но шеф приказал, чтобы радио функционировало, понимаете, пани, интерактивно. А как шеф приказывает, так и делается. Если речь обо мне, то я являюсь вашим непосредственным шефом, надеюсь, мы найдем взаимопонимание?

Шеф представил Сару, проводив ее к режиссеру:

– Это наша новенькая, Сара, скажите ей, что она должна делать, пока нашу халабуду не закрыли.

Он хлопнул за собой дверью так сильно, что календарь, прикрепленный толстыми кнопками, долетел почти что до середины комнаты.

– Я Ева, – рыжеволосая девушка неторопливо поднялась из-за стола и неохотно протянула Саре руку. – К пульту управления не подходи, иначе чего-нибудь испортишь. Ты будешь сидеть тут, – она показала на пустое место под окном.

– Меня зовут Ян, – толстяк с правой стороны даже не встал. – Не привыкай, это место надолго не пригреешь.

А третий долговязый парень с орлиным носом подошел и пожал ей руку, можно сказать, от сердца, что-то пробормотал, она не расслышала, потому что в эту минуту из усилителей грянула музыка.

– Извините, я не расслышала, как вас звать.

– Обращайся ко мне Леон, это меня стройнит, – рассмеялся парень. И Сара в ту же секунду возненавидела и себя, и свой вопрос, и его за бездарный ответ.

– Ты, Рафал, полный дурак, – сказала Ева, – через три минуты выходишь в эфир.

Две другие особы у пульта управления только кивнули.

Сара уселась за пустой стол и подумала: всем им не она именно не нравилась, а просто начало в отношениях всегда очень трудное. Над стеклянной перегородкой, отделяющей соседнюю студию, загорелся красный свет.

Парень с орлиным носом начал читать новости, а Сара не знала, что с собой делать.

«Если ты безграмотный, напиши нам уже сегодня, – донеслись из динамика слова. – Высшая школа базового воспитания даст тебе возможность избавиться от комплексов. Не пропусти. Два семестра по цене одного, если запишешься в течение трех дней».

Красный свет погас – и вновь зазвучала эта ужасная музыка.

– Тебя понесло, Рафал? Как это безграмотный может написать?

– А мне-то какое дело? Я тут от чтения, а не от мышления. Может, такой безграмотный имеет жену, мать или дочь.

– Как мило, ты сразу решил, что это парень.

– Знаю, что этот безграмотный точно мужик, если бы речь шла о бабе, написали бы «безграмотная», правда ведь? – Рафал стукнул рукой по машинописному листу: – Так что мои знания подкреплены написанным словом.

– Пожалуйста, потише, тут работают, – откликнулся пан Ян, и в этот момент раздался телефонный звонок.

Единственный аппарат стоял на столе у Евы.

– Ну, снимай, – сказала Ева.

Сара протянула руку.

– Радио Амби, слушаю, – проговорила она как можно более приятным и вежливым голосом, при этом все взоры были обращены к ней, в режиссерской неожиданно наступила тишина.

Из трубки понесся поток оскорблений. Саре стало плохо. Она собрала все силы, что у нее были, но волнение оказалось сильнее.

– Благодарим вас за выдажение своего мнения о нашей станции, – сказала Сара в трубку и положила ее неловко, так что она звякнула.

Все разразились гомерическим хохотом.

– «Хорошо! Выдажение мнения о нашей станции» – это находка! Великолепно! Свежо и смело! – Постановщик, чьего имени Сара не знала, был по-настоящему рад.

– Извините, – прошептала Сара.

– Мужчина звонил? – отсмеявшись, спросила Ева.

– Да…

– И что сказал?

– Что ему очень не нравится… что это какая-то каша, что это… – Она чувствовала, что не сможет произнести «радио», у нее выйдет «дадио», и она изо всех сил искала в голове выражение на замену: – Что это передача для глухонемых…

Она была смущена.

Ева широко улыбнулась.

– Ну, видишь? Справилась?

«Полюби заново свою кожу», – раздалось из динамика.

Сара опустила голову.

Это какое-то недоразумение, работа не может быть такой, это невозможно! Люди не должны слушать такую чепуху. Нельзя им вбить в голову, чтобы они заново полюбили свою кожу. И что это значит? Что они ее когда-то уже любили и из-за чего-то перестали любить. И теперь должны полюбить ее заново… И вообще – разве это не бред?

– Идем, я тебе покажу, где кофе и чай, – позвала Ева.

Сара поднялась и двинулась за рыжей девушкой.

– Для меня кофе, Садачка, – съёрничал долговязый и сделал дурацкую мину, – и веднись к нам обязательно, будем без тебя скучать.

Боже, неужели зачавший этого типа сперматозоид когда-то смог победить в состязании с миллионом других? Никогда, никогда в жизни, ни в школе, ни в институте она не встречалась с такой агрессией, злобой, насмешкой. Огромное счастье, что Ева другая.

– Наш чайник на этой полке, она наша, а другая – студии номер два. Иногда они забирают что-то с нашей полки, ну и ладно, я беру с их полки в отместку. – Ева нагнулась и достала две кружки.

– Спасибо, – шепнула Сара.

Ева включила чайник и облокотилась о раковину.

– И как тебе тут нравится?

– Вы что, всегда несете такую чепуху? И люди это слушают? – вырвалось у Сары.

– Ну ты и наивная. Существуют исследования рынка, люди слушают то, что мы вещаем, и им кажется, что они это любят. В этом проблема. При следующих исследованиях они уже за это голосуют сами, чтобы было легко и приятно. Понимаешь? Они ведь идиоты!

– Люди слушают, потому что у них нет выбора, – отважилась возразить Сара. – Ведь это медиа учат людей, а не наоборот.

– А у нас именно наоборот. И это проверено. Культура шагнула на улицы. Ты бы очень подошла для радио с твоими недостатками речи, – рассмеялась Ева, выключила чайник и наполнила чашки. – На телевидении каждый шепелявит или говорит в нос, мода такая.

– Спасибо, – Сара протянула руку к кофе.

– О нет. Это для Рафала и для меня, а ты себе сделай сама, я тебе показала где. – Ева повернулась… и оставила изумленную Сару на маленькой кухне.

* * *

– Ну и как? – Громкий голос Идены звучал в телефонной трубке как колокол.

– Отлично, – бодро ответила Сара. – В целом неплохо. Знаешь, там, конечно, есть перспективы, но сейчас пока…

– Понятно, что тебе сразу, конечно же, не дадут сделать свою передачу. Но пока подожди, потерпи. Держи при себе пару задумок, и увидишь, что все будет хорошо. А люди как, хорошие?

Сара сглотнула.

– Понятно. Конечно, я спрашиваю глупость, всюду есть и хорошие, и плохие. Но я так рада, что у тебя наконец-то есть занятие!

– Я тоже так рада… – сказала Сара, положила трубку и расплакалась.

* * *

Сара опять сидела в кафе. Ее переполняла злоба – не на кого-нибудь, а на себя. Это просто немыслимо, что она так поддается Магде! Та из состояния «немести» Петру перешла в «я ему покажу, найду другого, в тыщу раз лучше», то есть речь шла о поиске заместителя. Она часами просиживала в интернете, а потом тащила Сару, «чтобы кто-нибудь мне объективно сказал, стоит ли, потому что я в стрессе».

И каждый раз повторялось все по кругу. Будто бы случайно, Сара сидела по просьбе Магды в каком-нибудь кафе, чего она просто не выносила, ей казалось, что каждый на нее пялится, в кафе входила Магда с очередным женихом и, увидев Сару, с выражением кричала: «О, а ты что тут делаешь?» Потом следовало:

«А мы можем к тебе присесть?» И никого не касалось, а меньше всего Магды, как Сара себя в этой роли чувствует.

На этот раз не должно было быть лучше, к сожалению.

Магда появилась в дверях с мускулистым таким мужиком, внешность его говорила: «Я не умею думать, я умею поражать своим видом».

Торс тесно облегала голубая рубашка, темный чуб слегка торчал вверх, взглядом победителя он охватил всех присутствующих, не исключая Сару, двух официанток и трех мужчин. Магда наметанно выбежала перед ним и привычно закричала-захлопотала:

– Ой, Сара, что ты тут делаешь? – и обняла ее так порывисто и радушно, как тетю, которую сто лет не видела.

– Камил, это Сара, моя горячо любимая приятельница, – она повернулась к рубашке, в которую был вбит мощный торс. – А это…

– Я Камил, – протянул руку Саре голубой торс.

– Можно присесть? – защебетала Магда, и у Сары аж заурчало в животе. У нее были на сегодня планы.

Она смотрела на Магду слегка потрясенно – впервые она была под таким сильным впечатлением от мужчины. За последнюю неделю та встречалась с четырьмя, и всех четверых она должна была показать Саре.

– Да, он Камил, – как-то совсем ни к чему подтвердила Магда, и они уселись.

Камил обводил взглядом кафе. Беседа не клеилась, потому что ее попросту не было.

– Ну, вот Камил… плавает, – начала Магда, и Сара влет догадалась, что Магда в таком состоянии, что вот-вот закипит. Приятельнице необходимо помочь, поэтому Сара через силу изобразила чуточку заинтересованности.

– Плавает?

– На спине на двести метров, – добавила Магда с гордостью, как будто все это сотворила она: и на спине, и метры, и плавание, и прежде всего самого Камила.

– Это интересно… – Сара повысила голос, хотя плавание казалось ей абсолютно не интересным занятием, и взглянула на Камила. Теперь он ее одарил взором и важно изрек:

– Ну.

Пиф-паф

– Ключи оставь в студии номер два, когда будешь уходить, – наказал Рафал и закрыл за собой дверь. Наступили сумерки… за окнами разливался фонарный свет. Саре стало не по себе. Она осталась одна – раньше такого с ней не случалось. Она огляделась вокруг, будто первый раз оказалась в этой комнате. Режиссерская без людей выглядела вполне нормально, хотя была захламленной. Сара убрала с пульта управления немытую кружку из-под кофе. Рафал всегда все бросал там, где стоял или сидел.

С брезгливостью выбросила коробки из-под продуктов с пятнами жира и уселась за своим столом. Уложила бумаги. Напечатала список музыкальных произведений на следующий день. Нужно только отвечать на телефоны – и ничего больше. Телефон не звонил ни разу. Сара спокойно заглянула во все ящики, вытерла их мокрой тряпкой и протерла сухим бумажным полотенцем.

Уложила старые планы, которые нашла в нижнем ящике, рассортировала соответственно датам. Нашла старые заявления о работе. Некоторые еще с прошлого года, отложила на завтра, чтобы спросить, что с ними делать.

Протерла от пыли другие столы – любое занятие лучше, чем ничегонеделание. Сняла телефонную трубку, сигнал был, значит, телефон исправный. Почему никто не звонит? Она воображала себе, что телефон будет звонить без устали, а она, взяв трубку, будет неизменно отвечать: «Радио Амби слушает», что она наконец-то будет кому-нибудь нужна. Что будут звонить одинокие люди, которых никто не любит, которым необходима помощь, совет. Или спросят ее о чем-нибудь, а Сара, хоть в общем-то на это и не подписывалась, ответит. Она знала много. И эти знания оказались никому не нужны.

Она посмотрела на часы над окном, было девять пятнадцать, секундная стрелка, двигаясь маленькими скачками, сделала круг.

Интересно, может ли она выйти в коридор? В конце коридора стоял автомат с кофе, кухня наверняка закрыта, она не подумала заранее, что ей захочется есть в это время, еды у нее не было никакой, а, к примеру, горячий вкусный шоколад ей бы сейчас оказался кстати.

Если оставить дверь открытой, то телефон будет слышен. Минуту подумав, она открыла дверь. Коридор был пуст, по обе стороны справа и слева двери, длинный ряд дверей, и все закрыто. Никого нет. Студия номер два размещалась этажом ниже. Проникни сюда какой-нибудь злоумышленник, никто бы не услышал ее криков. Господи, идиотка. Полная идиотка! Ну кто бы захотел прийти на радио, вдобавок заранее позаботиться о пропуске (кто бы его выдал!) или пройти незамеченным мимо пана Франчишка, это стало бы настоящим чудом (пан Франчишек работал здесь еще с тех пор, когда тут был Центр внешней торговли, и с ним такие номера не проходят), и неужели кому-нибудь могло бы взбрести в голову потихоньку проникнуть сюда только для того, чтобы проверить, есть ли там, в студии номер один, такая женщина, которой можно дать в лоб.

Она открыла дверь и вышла в коридор. Дверь с легким треском закрылась, Сара подскочила. Тьфу… Да они же всегда закрываются сами. Плохо отрегулированы. Поискала в сумке два злотых и, прислушиваясь, пошла в сторону автомата. Телефон молчал.

Вернулась через минуту с пластиковым стаканчиком в руке. Погасила свет, оставила только небольшую настольную лампочку. В студии сделалось неожиданно интимно, как это выглядело в воображении Сары на тему радио, когда она была помоложе. Она думала, что радио – это темная, без звуков комната, без окон, с одним микрофоном, где всегда полумрак и тишина, прерываемая только голосом ведущего передачу.

Она сняла трубку, там был слышен длинный сигнал. Телефон работал, только никто не звонил, а она сидела как дура и будет так сидеть до часу ночи в ожидании звонков, которых так и не будет.

«Если не будут звонить, я уволюсь». Она не хотела быть уволенной.

Вчера шеф шлепнул ее по заду, может, был в хорошем настроении, конечно, она не среагировала, ведь она не могла иначе, а он сказал:

– Отличная мысль, отличная, поздравляю.

Она не знала, о чем он говорил, то ли о той паре слов, которые она дописала к планам программы, то ли о разговоре с Рафалом, которому она сказала, что это мертвое радио, если оно ничего не может предложить, кроме визжащей музыки и новостей. Ничего нового. А может быть, просто ему захотелось ее шлепнуть. Он хлопал всех женщин, а ту из студии два в столовке лапнул как-то за грудь, да, да! Сказал: «Однако же пани испачкалась» – и просунул руку под декольте. И та девица тоже ничего не сделала, вдобавок в одной руке у нее был поднос с комплексным обедом за девять пятьдесят, а в другой томатный сок, от которого, пролей она его, были бы неприятные последствия. Сара встала и подошла к пульту управления. Только раз осмелилась она сделать это при них, хотела попросту присмотреться, полюбопытствовать, а Рафал тут же поднялся за ней.

– Тянет к микрофону, тянет. Тут всех к нему тянет…

Она быстро отскочила и помотала головой.

Рафал отложил гамбургер, который принес себе на обед, приблизил к ней лицо, натянул губы и сказал очень выразительно и медленно:

– Ра-а-а-дио. Говоря гру-бо-о-о… основано на том, что через него говорится. Говорится! Грубо гово-ря, в твоем слу-ча-е-е… Хочешь попробовать?

Сара молчала.

– У тебя есть ребенок? – спросил Рафал.

Она снова покрутила головой.

– Жаль, научил бы тебя говорить, – Рафал рассмеялся и рассмешил всех, даже Еву. – Может, и к лучшему, – сказал Рафал, – опыт учит, что радиокарьера кончается на первой беременности.

– А я могу показать, как такая беременность делается, – откуда-то возник в комнате шеф.

«Ничего удивительного, выглядит так, как бы был беременным добрых пару лет», – промелькнуло в голове у Сары.

– Спокойно, я это знаю…

– Так как слышал по радио, – тихо сказала Ева, а Рафал покрылся румянцем, чего Сара никогда бы от него не ожидала, и откусил приличный кусок мягкой булки.

Вот такая встреча была у нее с пультом управления.

Еще три часа. Но это одиночество лучше, нежели отсидка тут днем.

Интересно, как было бы, если б было иначе, с другой стороны? Красный огонек, который предостерегает перед выходом, абсолютная тишина, только она и микрофон.

* * *

Сара оперлась на руки и приблизила лицо к стеклу, разделяющему студию от режиссерской. Она не могла заметить, что нажала кнопку «запись», которая мигнула желтым огоньком. Тишина, никаких звонков. Ведь если бы она зашла в студию и не закрыла дверь, то телефон бы услышала. Не все ли равно, где сидеть? Никто не узнает. В конце концов, нигде не написано, что ей туда нельзя входить.

Она осторожно открыла дверь и вошла. Темный стол, из которого выступал… кабель для двух микрофонов и четырех трубок, повешенных на крючках под столом. Два кресла и абсолютная тишина. Сара слышала, как бьется ее сердце. Глухое помещение, как она себе его и воображала.

Она уселась поудобнее в кресле, повернулась два раза вокруг себя. Вставила наушники, пусто, тишина, она повесила их назад. А потом ударила пальцем по микрофону. Раздался глухой звук. Осторожно придвинула микрофон ко рту и тихо сказала:

– Извини, не хотела тебя обидеть или раздразнить! Но ты такой маленький. Пррр… раз-два, раз-два, – и прокашлялась.

«Р» в слове «раздразнить» прозвучало выразительно.

Через стекло она видела темное окно, свой стол, освещенный маленькой лампой, и заднюю часть компьютера, выступающую из-за пульта управления. Наклонилась над микрофоном, подняла его повыше, на высоту своих губ, и произнесла значительно громче:

– Пуффф, ппиффф, алло, Центр?

Ей в ответ тишина.

– Король Кароль купил королеве Каролине кораллы, колору кораллового, – это она произнесла очень быстро и без ошибок.

Она постучала пару раз в микрофон, одним духом произнесла еще одну скороговорку и рассмеялась. Она могла говорить! Могла говорить при условии, что никого нет рядом и никто ее не слышит. Могла говорить!

И, огрубив голос до баритонального, она начала:

«– Я бы хотела сказать вам, что новостей не будет, потому что состоялся конец света… Бабушка! – Она сменила голос на тонкий фальцет. – Почему у тебя такие большие глаза? А уши? В этот день в Польше низвергнут коммунизм, и поэтому… – ее голос приобрел энергичность, как у политиков, которые доходили до визга, – мы построим четвертую Речь Посполитую, пятую, шестую, разбудим седьмую и поставим девятую. Тысячу школ на тысячелетие, ече-пече, ече-пече, – она растянула губы и опять произнесла скороговорку.

– И что, скажите на милость, это не лучше той белиберды, которой вас кормят с утра до ночи? Впрочем, я не это хотела сказать… – Она неожиданно остро ощутила свое одиночество, не данное сиюминутное в режиссерской, а одиночество в жизни. – Микрофон, нет, «микро» – это очень обидно, потому что ты мужского рода, я буду к тебе обращаться иначе – «макро». Макрофончик, – она нагнулась и почти что губами дотронулась до клеточек сетки. – Макрофончик, я так одинока на этом свете, где никто никого не слушает… а того, кого могли бы послушать, например, радио, так оттуда какой-то дерьмовый глупец вещает, – и тут Сара вложила все свои способности в сарказм, – благодарим за интересные высказывания, но сейчас состоится прямая конференция вице-премьера…

А я этого вице-премьера видела в белых тапочках, что мне до вице-премьера? Работает с какими-то индивидуумами… Один меня не заметил, другой шлепает по заднице, я на это не обращаю внимания, потому что зависима от работы… Третий беспрестанно жует гамбургеры… И рассказывает, что знает, как избежать голода и безработицы, наверное, голодные должны жрать безработных…

А сам загоняет в себя гамбургеры! Как будто не знает, из чего они сделаны. Я тоже думала, что из мяса… И вдруг нахожу в интернете, что там содержится каучук. Мясо в одном гамбургере происходит из нескольких коров, а может быть, из нескольких десятков коров. Перемалывают коров целиком. А ты знаешь, как этих коров кормят? Стотысячное стадо замкнуто в одном помещении с длинными рядами бетонных корыт… При кормлении добавляют стероиды и гормоны роста. А потом коров убивают посредством автоматических линий для бойни, сооруженных по примеру фабрики автомобилей «Форд», когда каждый работник стоит около ленты транспортера и выполняет одни и те же действия. Десять тысяч американцев в год умирает от отравления бактериями «Е коли», и доказано, что эта же смерть возможна от мяса, содержащегося в гамбургерах.

Бактерия Коли живет там, где что-то разлагается и гниет. Однако об этих исследованиях никто, конечно же, тут не расскажет, ведь так? Так как никто не заплатит за антирекламу.

Зато очень много можно услышать о кризисе. Потому что это возбуждает. Всегда легче руководить людьми, которые чего-то боятся, как я. Знаешь, ведь было время, когда в Америке пустили слух, что будет голод. И фермеры переехали поближе к городам, известно, что его там легче пережить. И никого не стало, кто бы занимался землей… И стал господствовать голод. Меня не касается кризис. И зачем мне курс биржи, когда мой муж поворачивается ко мне спиной… Мой муж, которого я люблю. – Голос ее изменился, и Сара шмыгнула носом.

– Я должна тебе рассказать, как мы любили друг друга… как планировали будущую жизнь. Как мы верили, что будем счастливы.

А теперь я ощущаю его безразличие, это сравнимо с тем, как если бы я дотрагивалась до раскаленного утюга, поставленного на хлопок. И держу руку, несмотря на то, что кожа уже слезает, в надежде, что я ошибаюсь, что это не правда, что это мое воображение… Я делаю именно так, потому что все делают вид, будто все в порядке, а мне так плохо… и я не могу ни с кем поговорить, потому что все спешат, я тут чужая, потому что никто не хочет слушать о проблемах, ведь правда? Я бы так хотела изменить это! Ведь мы не вечны… Зачем ждать, когда что-то случится и нам кто-нибудь поможет? Не лучше ли сказать правду, чем бесконечно обманываться. – И Сара стала откровенно хлюпать носом. Ох, да она же наверняка была обманута Яцеком, и это началось не сегодня. – Знаешь что? – Она дотронулась пальцем до холодной клеточки сетки. – Может быть, я что-то упустила?»

* * *

Хелена вынула свою ладонь из рук Густава. Только один Бог знал, как ей было тяжко. Это правда, что она обещала навести порядок в своей жизни, но присутствие Сары в Варшаве усложняло принятие последнего решения. Точнее, решение было принято, требовалось только сообщить об этом как можно более деликатно мужу и попросить его, чтобы пока эту информацию попридержал в тайне от девочек. Чтобы все прошло без осложнений, оскорблений, обвинений, без тех вещей, которые неизменно связаны с разводом.

Она бы хотела, чтобы и Сара, и Идена были в Познани, тогда бы все пошло легче.

О самом Станиславе Хелена беспокоилась меньше всего. Он всегда был человеком согласным и, наверное, понял бы, что фикция, каким являлся их брак, не может сохраняться бесконечно.

Больше всего она беспокоилась о Саре. Как она это примет, простит ли ее или встанет на сторону отца? А Идена?

Будет ли она выглядеть для них смешной со своей любовью после пятидесяти? Сможет ли она с ними нормально разговаривать? Или они ее возненавидят? И ее связь с Густавом перечеркнет всю ее прошлую жизнь. Этого она не могла себе позволить.

– Подожди еще пару дней, прошу тебя, – ее голос звучал хрипловато, она не хотела расплакаться, но и его потерять не хотела тоже. Она также не хотела выглядеть смешной со своей неожиданной трогательностью.

– Я буду ждать тебя всегда… – Густав поднял на нее глаза, – но такая жизнь в обмане, она для всех ужасна… Пощади себя, пощади нас. Твой муж не заслужил такого обмана.

И кто ей это говорит? Именно он. Необыкновенный мужчина, которого она встретила, мягко говоря, не в самом начале жизни. Она сейчас имеет то, о чем мечтала все годы, а с другой стороны – дом, дети, прошлое, воспоминания. Со стороны Густава – чувства, понимание, разговоры… и, даже стыдно в этом признаться, секс, о котором она давно забыла. Достаточно ли этого, чтобы начать все строить заново? На старость? Перечеркнуть все, что было? Делать вид, что все, что было перед этим, не считается?

Они встречаются уже два года. Два года жизни в обмане, два года она делала вид, что ничего не происходит, два года, можно сказать, мошенничества – что у нее работа: выезды, встречи; что приятельница, что гости из Франции, что партнеры, что книжная ярмарка во Франкфурте осенью, что Краков в сентябре, в декабре Вроцлав, что школа молодых кадров…

И Станислав ничего не подозревал. Никто и ничего не подозревал. Но представьте себе, кто бы подозревал женщину в ее возрасте в том, что у нее роман? Это было неприятно, но правда. Женщины в ее возрасте ездили в санаторий, в СПА, неподозрительно и безнаказанно. Если менялось настроение, то это в результате менопаузы, а не потому, что молчал телефон. Если начинали о себе заботиться, неожиданно, без предупреждения, это хорошо.

Это значит, что у них нет депрессии, что они заняты собой. Если неожиданно начинают ходить на йогу, это значит, что они состоялись в жизни и могут тратить время на поиски духовного, ха-ха.

Позади рождение, воспитание, они выпускали птенцов из гнезда и не морочили голову пожилым мужьям. В самом плохом случае имели какое-нибудь хобби.

Несмотря ни на что, она заботилась о муже. Перед каждым своим выездом – обеды на пару дней, баночки с голубцами или запеченным мясом, на самой высокой полке те, которые надо съесть в первую очередь, на второй – те, которые могут постоять. Салат из квашеной капусты на завтра, а подслащенные огурцы на послезавтра: «Дорогой, у тебя обед на три дня. – Позвони, как доехала. – Доехала, позвоню завтра. Я выключу телефон во время лекции. – Понимаю. – До свидания. – До свидания».

Сорочки выстираны и выглажены. Как всегда, как все годы до того. Квартира убрана, и в ней приятно все устроено. Чтобы никто не догадался. А кто-то бы догадался?

– …это именно самое плохое, – донесся до нее голос Густава.

– Извини, я тебя не слушала, – сказала Хелена. Вот до какой степени она могла быть с ним откровенна. – Я думала, как ему это рассказать.

– Обыкновенно, – отозвался Густав. – Нужно сказать правду.

* * *

Хелена остановила машину на парковке перед домом. Выключила мотор и достала сигарету. После почти семи лет, как бросила, она вновь стала покуривать. Обманывала себя, что это не возврат к привычке, а только минутная слабость, но сигарета становилась необходима, особенно в такие минуты, которые предстояли ей сейчас.

Процесс развода, о котором еще ничего не знал ее муж, должен был состояться в среду. Она сама получала извещение. И делала то, что все предыдущие годы делала столько раз – подписалась за мужа. Теперь осталось только сообщить ему, что они разводятся. Мелочь.

И уговорить его, чтобы пока он ничего не говорил ни Саре, ни Идене. Чепуха!

Ничего трудного.

Хелена вытерла глаза – слезы неожиданно потекли у нее по щекам, будто она нажала какую-то кнопочку, и она наклонила сосуд с соленой водой. Слезы, оставляя следы, капали ей на блузку.

Первый раз она не сказала правды Густаву, что подала на развод шесть недель назад, хотя, честно говоря, не ожидала, что так быстро назначат день – адвокат предупредил, что ожидание может продлиться до полугода.

Это решение она должна была принять сама, без Густава, как будто его и не было в ее жизни. Или жизнь в фальши – или в правде. Она не хотела обременять его собой. Конечно же, его заверения служили ей поддержкой, но она поняла, что дело не только в другом мужчине, но и в ней самой. Речь идет о ее желаниях, потребности мечтать обо всем, от чего она отказывалась в течение многих лет во имя… ну, действительно, во имя чего? Во имя семьи, которую создала для Идены, для Сары, для Сташка! Всегда считались только они. Теперь она хотела быть важнейшей для себя.

Хуже всего было, что Станислава за все эти годы нельзя было ни в чем обвинить, он не сделал ей ничего дурного, не предал ее ни разу после измены с Ягодой, не пил, не бил. Только все это было таким постным…

Она пожалела, что у нее хороший муж. Насколько – она искренне думала так – ей было бы легче бросить алкоголика!

К сожалению, Станислава упрекнуть было не в чем. Он был такой покладистый. Соглашался на все, во всем разделял ее мнение. Ждал, когда она проявит инициативу, если шла речь об отпуске, о контрольных у девочек, о перемене работы…

«Как ты считаешь, Хеленка, как будет лучше? Как решишь, так и будет. Делай так, чтобы ты была счастлива». Как это было страшно, мучительно – решать все самой. И забывать о себе. Не создавать неприятностей.

Мы ведь никогда с ним не ссорились, однажды отметила она про себя. С ужасом. Ни разу в течение этих совместно прожитых тридцати с хвостиком лет. Никогда. Даже тогда, когда он пробовал уйти – не повздорили. Она не хотела провести остаток жизни под боком у человека, которого только любила… но с которым ее ничто не связывало, кроме обязанностей.

Она включила радио.

«– …никто не хочет слушать о проблемах, правда? Я так хотела что-нибудь изменить, мы ведь не вечны… Зачем ждать, когда что-нибудь случится? Не лучше ли сразу сказать правду, вместо того чтобы бесконечно обманывать?»

И всхлипы.

Удивительная передача. Может быть, это фрагмент какого-нибудь репортажа? Но слова были адресованы ей. И голос какой-то знакомый…

Сигарета обожгла ей пальцы. Она открыла дверь и бросила сигарету на тротуар. Пригасила каблуком.

Я должна с ним поговорить и попросить его подержать все в секрете. Во имя той семьи, которую тридцать лет мы с ним создавали. Но о Густаве я ему не скажу, не смогу его так ранить.

Вот это хит!

Сара ждала Яцека в аэропорту уже около часа. Конечно, она очень скучала, конечно же, она не любила с ним расставаться, но прежде всего она чувствовала себя брошенной. Ее злило, что он оставил ее так надолго, и именно в тот момент, когда она начала работать. Она не желала напоминать себе, что, когда он уезжал, никакая ее работа еще ей не светила, в то же время она знала точно, что не может выказывать своего недовольства, тогда они не будут заниматься любовью, а она этого очень хотела. У нее были дни, благоприятные для зачатия.

Яцек ускорил шаги, прижал ее к себе крепко и выдохнул в ее волосы:

– Я очень по тебе скучал, Птичка.

* * *

Хелена сидела напротив Станислава в ожидании приговора. Она сказала ему все. Это значит – почти все, в самой вежливой форме, на какую была способна. Станислав не показался ей удивленным. Смотрел серьезно и слушал, когда она говорила, что такой жизни ей не достаточно, что она хочет сохранить между ними дружбу, что пока просит сохранить все в секрете, ибо пример родителей очень важен для девочек, в особенности для Сары, ей будет невыносимо пережить развод родителей, она сейчас в трудном положении, и ей повредят такие внезапные перемены, и вообще…

– Помнишь, как мы себя чувствовали, когда сюда переехали? А ведь мы были так поглощены переменами, ни минуты свободного времени…

Она не рассказала ему, что Сара, когда они уезжали из Познани, изо всех сил прижалась к ней, как делала, когда была маленькой, прижалась так, как не прижималась уже много лет, и сказала:

– Я так рада, что вы у меня есть.

Ее сердце, чувствующее любые перемены в настроении дочери, тревожно заколотилось. Хелена легко впадала в беспокойство, едва стала матерью.

Не повредит ли ее дочурке прикорм бульоном, не будет ли от клубники аллергии, научится ли Сара читать и писать, выпадут ли своевременно молочные зубы, сможет ли она приспособиться в школе, не случится ли с ней что-нибудь в лагере, сможет ли она самостоятельно пойти в поход, поступит ли в среднюю школу, переживет ли грусть расставания с первой любовью, вырастет ли у нее грудь, придет ли в нужное время первая менструация, не станет ли Сара мучиться подростковыми драмами: ах, какая я толстая, не станет ли баловаться наркотиками, и, если она проводит вечера с ровесниками, не случится ли с ней чего, когда она будет одна возвращаться домой, найдет ли мужчину, которого будет любить и который будет любить ее, и будут ли у них дети?.. Эти и другие страхи – по степени взросления дочери – мучили ее постоянно…

Теперь она беспокоилась, что у Сары нет детей. Если же речь об Идене, то Хелена беспокоилась после смерти сестры обо всем. А как только Идена стала самостоятельной и знаменитой актрисой, она стала беспокоиться о Матеуше. Как Матеушек станет жить, не ошибка ли выбор школы, в которую он уже два года записан и скоро должен пойти? Будет ли Идена достаточно зарабатывать, чтобы содержать ребенка в платной школе? Подхватит ли Матеуш ветрянку, краснуху, а главное – свинку? Сейчас самое время, чтобы переболеть свинкой, потом, когда станет старше, будут большие проблемы.

Но страхи страхами, а Хелена занималась всем добросовестно. До тех пор, пока держала себя в руках, пока повторяла себе как мантру: это не твоя жизнь, это жизнь твоих детей, ты не имеешь на нее влияния, значит, не беспокойся «впрок», займись собой, а девочек просто люби.

Девочки давно перестали быть девочками, и хоть Хелена очень о них заботилась, до сих пор ей случалось сказать:

– Клыска, покажи, что у тебя под свитером, март – месяц ветров, ты должна носить кофточку, – потом прикусывала себе язык, особенно заметив взгляд Станислава. Теперь этот взгляд был направлен в пол, в ее туфли и зеленую юбку.

– Если ты считаешь, что так будет лучше, – сказал Станислав, – то так и сделаем. Я согласен.

Тогда она расплакалась. Плакала, не обращая внимания, что течет у нее из носа и что она ужасно выглядит. Плакала о себе и о нем, плакала о том, что необратимо кончилось, будто она спрыгнула с высокого трамплина, но внизу не видно бассейна, и летела она в бесконечность, не ведая, есть ли в том бассейне вода, но ведь должна быть, коль был трамплин.

Сташек поднялся и подал ей носовой платок. Она вытирала нос, и в ней зрела уверенность – все будет очень трудно, но будет правдиво. Она с благодарностью посмотрела на мужа.

– Я тоже считаю, что нужно поберечь Сару, – сказал он в ответ на ее благодарный взгляд. – Я поищу другую квартиру, хорошо?

Она кивнула, что, мол, да, конечно, и ее пронзило привычное беспокойство: как же так, я останусь одна? Я не справлюсь…

Однако она справится, сказала она себе. Как обычно, как всегда. Раньше она думала, что навсегда останется домашней курицей, а тем временем, вопреки распространенному убеждению, что в ее годы это уже поздновато, да и медиа твердили о том же, она подыскала себе работу – после сорока, когда девочки выросли. И окончила институт, получила диплом. И освежила французский и итальянский. И получила повышение на работе. И почувствовала задачу выполненной. А теперь еще и была по-настоящему любима, хотя в этом уже не было никакой заслуги Станислава.

Она вытерла нос и поменяла платок. Что теперь делать? С удивлением она отметила, что помимо удовлетворения испытывает что-то вроде разочарования… Станислав разочаровал ее… Конечно, она хотела, чтобы все обошлось без скандала, скандал ей даже трудно было себе представить. Но чего-то ей не хватило в поведении Станислава. И это было неприятное чувство. Ощущение пустоты. Или раненая мысль…

Попросту думала, что она, однако же, для него что-то значит, а к ее большому удивлению, оказалось, что ему все равно, и в этом нелегко было себе признаться.

Это ее ощутимо задело.

* * *

– Раз так, спи один, я буду спать в большой комнате! – Сара забрала из постели подушку и повернулась спиной к Яцеку. Она закрыла за собой дверь и минуту за ней постояла.

Он ее не позвал.

Нет так нет.

Ох, она не так себе представляла их встречу, совершенно не так.

Как случилось, что у них нет секса, что он обижается, а она не понимает на что и чувствует себя оскорбленной, как тогда… Нет, нет, я не буду об этом думать.

Каждый мужчина после трех недель разлуки бросается на женщину, если она для него желанна. Каждый. Только не ее муж. Когда они легли в постель, он прижал ее к себе, а она – да-да! – бросилась его целовать. Тогда он погладил ее по голове и сказал:

– Птичка, я так устал…

– Я ли твоя Птичка? – не выдержала Сара.

Через три дня будет поздно, если речь о ребенке, и вновь нужно будет ждать месяц.

– Сара, я тебя не узнаю, – отвечал ей супруг после трехнедельной разлуки и отодвинулся. – Поговорим завтра, хорошо? Я абсолютно измученный, летел двадцать шесть часов.

И тогда она решила выйти, чтобы он пришел в себя, чтобы потом, как отдохнет, поцеловал ее, чтобы попросил прощения, чтобы мог прижать ее к себе, и она ощутила бы, что желанна… А он просто-напросто заснул.

Я безразлична ему, пронеслось у нее в голове. У него другая.

Неожиданно ей стало душно. Она широко распахнула балконную дверь, зимний воздух заполнил комнату, Сара глубоко и медленно дышала, а сердце ее стало болезненно колотиться. Голова закружилась, она легла на диван, завернулась в плед и расплакалась от всего сердца.

* * *

Утром, не разбудив Яцека, Сара убежала из дома, когда еще не было семи. Несмотря на то, что до радио было далеко, часа было достаточно на дорогу. Она не позавтракала, желудок скручивало от страха и боли. Только бы успеть, чтобы на работе никто не имел к ней претензий. Но она просчиталась: на перекрестке Маршалковской и Иерусалимской столкнулись трамваи и заблокировали две улицы.

Сара вышла из автобуса, глянув на проезжую часть, где стояли машины, и нетерпеливые водители сигналили, будто бы от этого пробка быстрее рассосалась.

На радио она вбежала после восьми. Одновременно с ней в дверях режиссерской появился мужчина – Сара отметила про себя, что знает его, только не могла вспомнить откуда: наверняка из телевидения или кино. Сара улыбнулась, мужчина пропустил ее в дверях, и она пронеслась на свое место.

– Это здесь студия номер один? – У мужчины был приятный голос.

Но Яцек тоже имел приятный голос, а теперь у него любовница.

Ева, которая разговаривала с первым гостем из программы «Ранний гость», наклонилась к Саре и прошептала:

– Займись им.

Рафал готовился читать новости, измененные минуту назад. Пан Ян дискутировал о перемене в программе с постановщиком, Сара, не садясь на место, повернулась. Да-да, она откуда-то знает это лицо, причем отлично, только не может вспомнить ни фамилии, ни имени, ни профессии его обладателя.

Почувствовав пустоту, ужас, испуг, вдруг она снова сделает что-то не так, она сказала себе, что должна показать всем, чего она стоит: и Рафалу, и постановщику, и Еве, показать, что она может, превосходно умеет входить в контакт с людьми и не боится их, хотя колени у нее подгибались.

– Добрый день! – Она смело протянула руку, а мужчина ей улыбнулся. – Прошу вас. – Сара заставила себя вернуться в свою молодость, когда она еще не была такой робкой. – Я вас очень хорошо помню… Извините, вы ведь актер, правда?

Неожиданно в режиссерской воцарилась тишина.

– Отчасти! – отозвался мужчина и усмехнулся.

Сара выдохнула с облегчением. Ну конечно же, актер! Если выступает по телевидению, то кем бы ему еще быть. Укротителем ящериц?

– Знаете, я вообще-то не смотрю телевизор и поэтому прошу извинить мою бестактность… – Она знает, знает это лицо, это известное лицо, боже мой, кто же это? Сара твердо решила исправить свою неловкость:

– Наверное, пан играет в каком-либо сериале?

– Что-то в этом роде, – мужчина рассмеялся от всего сердца.

– Ну, сериалы я не смотрю. – Сара почувствовала, что обязана срочно объяснить это: – Я не считаю участие в них чем-то зазорным для актера… – Боже, помоги мне, что я несу! – А просмотр сериалов я не поддерживаю, потому что…

– Пожалуйста, в студию, – прервала ее объяснительную тираду Ева, встав у нее за спиной, и через минуту она услышала из динамика голос того, кто представлял гостя:

«– Сегодня наш особый гость – пан президент, мы от души приветствуем его на нашем радио, правда, выборный срок пана президента кончился, к сожалению, пару лет тому назад, но все же, что пан считает…» И Сара захотела сию же секунду умереть.

Но она была жива, к сожалению, и когда она отвернулась от стекла студии и захотела спрятаться за своим столом, она увидела шефа.

Она не видела, как он вошел, он двигался, как лис. Шеф наклонился к ней и медленно, цедя сквозь зубы слова, начал ее передразнивать:

– Вы ведь актер, правда, пан играет в сериалах, правда? Ох! – Он забавно махал руками, как актрисы сороковых годов, а голос у него был писклявый. – Я тоже не смотрю сериалы, прошу меня простить. – Его живот трясся от того, что он крутил бедрами, это выглядело бы смешно, если бы Сара могла выжать из себя хоть каплю веселья. – Я тоже не имел глаз, когда принимал вас на работу… Это всегда так бывает, когда принимаешь кого-нибудь по знакомству. Завтра опять приглашаю на ночное дежурство. Может быть, хоть одно умное слово скажешь по телефону. А не будешь строить глазки. Твою мать! Актер! Я тебя… – и он грубо выругался.

Сара сжалась в кресле. Когда она осмелилась поднять голову, шефа в комнате уже не было.

Ева сидела над разложенной газетой и что-то подчеркивала желтым карандашом, пан Ян разговаривал по сотовому, а длинноногий, обезьяноподобный Рафал приблизился к ней и наклонился.

– Потрясающий трюк, отличный. У них нет чувства юмора. Дай пять! Очень хорошо! – Но Сара не дала пять, только смотрела на него с нескрываемой ненавистью.

– Оставьте меня в покое. Все, – сорвалось у нее с языка, и она тут же пожалела об этом.

– Рафал, знаешь, какие были последние слова моей лучшей приятельницы мужу? – Ева даже не оторвала голову от газеты.

– Какие?

– Отвали.

– Вижу, дорогая, что женщинам больше позволено. Если так говорит мужик, значит, он хам, а если женщина, то открыто выражает свои эмоции. Но мир, как известно, против женщин. Мужчины, как принято считать, изменяют, а вот что касается женщин, то они переживают приключения. Мужчина отыгрывается на близких, а женщина переживает стресс. Мужчины разводятся, разбивают семьи, женщина кончает связь без всяких перспектив. Спасибо, обращайся ко мне «Леон», меня это стройнит.

До конца дня Сара немилосердно мучилась. Хотела позвонить домой, но каждый раз останавливала себя в надежде, что Яцек отзовется первый. И как-то вообще не помнила, что Яцек не только не имел никакого понятия, где она работает, а даже не знал, что она работает и что ее сотовый сегодня заряжается на столешнице в кухне.

* * *

Шеф сидел в кабинете своего начальника и держал в руке последнюю запись.

– Слушай, я чуть изменил голос, и уже ОК. Поверь мне.

– Но, извини, ты сам решил?

– Ты был в отпуске, а сказал, что важно лишь то, что увеличит количество слушателей, ведь так?

– Ну, да…

– Поверь мне, это просто хит.

Начальник отодвинул от себя подписанные листы.

– Речь не о том, чтобы верить или не верить, я видел рейтинги. Люди не спят по ночам. Даже моя жена влюбилась. Не знаю, законно ли это, но знаю, что это хорошо.

– Я, собственно, потому и пришел. А может, председатель это все одобрит? Видишь ли, голос неузнаваем, и она вообще этого не знает… А если бы председатель…

Начальник поднял руку, дескать, хватит-хватит.

– Старик, у председателя на все эти вещи не хватает головы. Вчера рынок так тряхнуло, что он в заднице, а я не хочу знать, на сколько. Десять таких радиостанций, как эта, мог бы себе купить. Я беру все на себя. Давай.

– Письменно подтвердишь? – Шеф попридержал записи.

– Расслабься, старик. Что ты мне не доверяешь? Давай, давай.

Да, это было что-то другое, абсолютно другое, чем до сегодняшнего дня. То, что может спасти их радиостанцию. По крайней мере устроить шум. Эти из Duck Macka уже устроили скандал. И очень хорошо, очень хорошо. Об этом и речь. Середины нет: либо холод, либо жара.

* * *

Сразу после работы Сара поехала на такси к родителям. Она должна была поговорить с теми, кто ее поймет.

– Сара? Ведь завтра вы к нам должны приехать на обед? – Мама была не рада.

– Мамочка, я не знаю, что делается, – прошептала Сара.

– Как это не знаешь? – разнервничалась Хелена.

– Все не так, как должно было бы быть! – Слезы заблестели у нее на глазах. – Все! Я только хочу, чтоб у меня была семья, такая же, как у вас с папой.

– Как у нас? – осторожно повторила мама.

Отец стоял, облокотившись на косяк двери, и молчал.

Мама глубоко вздохнула:

– Яцек не вернулся?

– Конечно же, вернулся! – взорвалась Сара.

– Сделай нам, пожалуйста, чаю, – попросила Хелена Станислава.

Когда он исчез в дверях, она обняла Сару за плечи.

– Я не хочу вдаваться в подробности, доченька, но верь мне, в супружестве случаются трудные минуты, однако всегда все можно изменить.

– Но вот вы ничего не должны были менять? – Сара отпихнула руку матери. – Сколько раз я могу что-то менять? В жизни что-то должно быть постоянным… Что-то, во что можно верить, то, что неизменно, что будет всегда, разве ты этого не понимаешь?

Мать вздохнула. В жизни единственным постоянством является сменяемость… То, о чем Сара и так когда-нибудь узнает.

– Что, Яцек не хочет ребенка? – спросила она, хотя хотела рассказать Саре о чем-то совсем другом, о том, что разводится с отцом.

– Хочет, только не сейчас.

– Сара, дорогая, поверь, но мне кажется, ты немного паникуешь. Вы молодые, а Яцек сегодня звонил два раза и спрашивал о тебе, – сказал отец, ставя перед ними чай. – Не знал, что случилось.

– А ты мне ничего не сказал! – Хелена посмотрела на Станислава с претензией.

– Ты вернулась за минуту до того, как пришла Сара, я не успел.

– Звонил? Беспокоился обо мне? – обрадовалась Сара. – Ясно. – Внезапно до нее дошло, что Яцек вообще не знал, куда она подевалась. – Я должна идти, – она быстро отставила кружку и бросила взгляд на обеспокоенные лица родителей. – Все будет хорошо. Я должна идти! – И выбежала из дома.

Хелена посмотрела на Станислава.

– Ты и сейчас считаешь, что ей можно сказать о разводе? Она снова расклеится.

– Когда-то будет необходимо. – Он взял в руки кружку Сары и отвернулся, чай нужно вылить, кружку вымыть.

– Когда-нибудь, да. Но не сейчас.

* * *

«Зачем ждать, когда что-нибудь случится и кто-то нам поможет? Не лучше ли сразу сказать правду, чем бесконечно обманываться… Может быть, я что-то проглядела?»

Это удивительно, как иногда случайные слова оседают у человека в голове. А может быть, и я что-то проглядела, не только эта всхлипывающая актриса. Наверное, передавали фрагмент какого-то рассказа. Рассказ по радио ночью? И кто это мог выдумать, радио и так никто не слушает.

Малгожата посмотрела в зеркало и усмехнулась. Она выглядит так, как и должна выглядеть особа, которая достигла успеха и имеет все, что захочет.

Шесть с половиной тысяч в месяц чистыми, хорошую должность, кредит в швейцарских франках с рассрочкой на двадцать пять лет, помада того же цвета, что и лак, вес на три килограмма меньше, чем в октябре, как планировала, и…

Вот так. Жизнь имела свои плюсы. Единственное, что пока под вопросом, – не проворонила ли она свой шанс?

Теперь уж Малгожата ничего не пропустит. И уж точно не этого мужчину.

В ее жизни было не так уж много приключений, она знала, что трудно выбираться из легкого секса, а легко впаковаться в трудную связь, поэтому не привязывалась к мужчинам. Когда она приняла решение уехать в Варшаву, отец ей строго сказал:

– Не связывайся с мужиками, им всегда нужно одно, ты сначала встань на ноги, а потом уж выбирай.

А мама прижала ее к груди, вечно пахнущей настоящими булочками, она всегда пахла дрожжевым тестом, и сказала:

– Доченька, настоящую любовь стоит дождаться.

Малгожате как-то раз показалось, что она влюблена. Она потеряла девственность в двадцать лет на втором курсе института, с парнем из своей группы.

– Боже мой, девочка, ты совсем не выглядела такой, – удивился он после всего, когда, вернувшись из ванны, она со стыдом натянула одеяло, чтобы скрыть следы крови, оставленные на простыне. – Если бы я знал, то точно бы тебя не тронул, я не такой… я бы с тобой другим видом… любви… семь ворот твоего тела… – Он посмотрел на нее и увидел ужас в ее глазах, она даже не представляла, о чем это он говорит, хотя, возможно, интуитивно догадывалась.

– Ты что, Гийома Аполлинера не читала? – обаятельно усмехнулся он. Юноша он был чрезвычайно начитанный.

Они встретились потом еще три раза. Он старался быть приветливым, не хотел так просто ее бросать, потому что был действительно приличным парнем, старался как мог, чтобы она не так болезненно перенесла то, что для нее было началом, а для него – концом в общем-то даже и не романа, а так… импрессионистического настроения…

– Знаешь, в наших встречах нет ничего плохого, – говорил он, гладя ее волосы. – Я к тебе очень хорошо отношусь, но я думал… ну, ты понимаешь… я думал, что мы так, по-приятельски, покувыркаемся, как все… Если бы ты мне сказала, то, честное слово, я бы до тебя не дотронулся…

Она отплакала свое в институте, в компании двух своих подружек, которые не знали, с чего это у нее такая печаль.

– У меня умер один близкий человек, – всхлипнула Малгожата, стиснув зубы. – Оставьте меня, умер близкий…

По институту быстро разнеслись слухи, что умер ее жених, ребята и девочки относились с уважением к ее горю, к ее неизвестной жизни и неизвестному парню, тут все были из разных районов Польши, никто не знал ее прошлого, и даже тот парень, что лишил ее невинности, смущаясь, сказал:

– Я тебе очень сочувствую, ты не говорила, что кто-то тебя ждет.

Малгося свой траур пережила глубоко – она испытывала множество чувств, от горести из-за ошибки и злости на себя, что так обманулась и так бездарно отдала свои чувства, до абсолютной уверенности, что никогда никому не позволит себя так ранить.

И теперь судьба преподнесла ей совершенно другого мужчину, не похожего на тех, кого она знала. Мужчина, который адекватно относился к себе и к миру, который не пускал слюни при виде ее или любой другой женщины, который делал свое дело, профессионально во всех отношениях, об которого не вытрешь ноги, который, честно глядя в глаза, отвечал на все вопросы и от которого у нее билось сердце.

– И за любовь, доченька, надо бороться. То, что приходит легко, ничего не стоит, – говорила ей мать. Она помнила эти слова и понимала, что за такую любовь она поборется. А чем будет труднее, тем дороже будет эта любовь.

Не должна она его проворонить. Мудрые люди говорят, что это женщина выбирает себе партнера.

Я избавлю вас от хлопот

Хелена накрывала на стол и беспокойно посматривала на часы. Станислав должен был бы уже явиться. Услышав радостный лай, она открыла дверь еще до того, как муж нажал на кнопку звонка.

– Я же тебя просила, чтобы ты пришел пораньше, – упрекнула она его, при этом ей не удалось скрыть свое недовольство.

– Я и так пораньше. – Станислав наклонился и отцепил поводок, повесил его на вешалку, а Коротыш бросился носиться по квартире, словно был здесь впервые. На Хелену он не обратил никакого внимания, в отместку она только повела плечами. Верный пес, тоже мне!

– А если бы они уже пришли?

– Они всегда опаздывают, – спокойно отозвался муж, ее муж до среды, если все хорошо пойдет.

– Ты без галстука, – заметила Хелена.

– В цирк в галстуке не ходят, – уронил Станислав и прошел мимо нее.

Хелена закипела.

– Как ты можешь? Как можешь? Это для ее же блага! И ты сам согласился. Какой ты пример хочешь показать ребенку?

– Я-а??? – Станислав изменился, в его голосе зазвучали твердые нотки, что-то похожее на претензию. – Я? Это ты подала на развод!

– Так от тебя я такого решения бы не дождалась… даже в этом вопросе я не могу на тебя рассчитывать, – возразила Хелена и поняла, что раздражение ее бессмысленно.

Раздался звонок, и она бросила на него умоляющий взгляд. Он кивнул – дескать, не волнуйся, я помню, как мы должны вести себя. Хелена открыла дверь и развела руки, открывая Саре объятия. Простит ли ее ребенок, когда все узнает?.. Яцек вручил теще букет нарциссов, которые она так любила, а отцу протянул флягу.

– После этого не бывает похмелья, – сказал он и со знанием дела усмехнулся.

– Ну так сегодня и откроем, – с пониманием принял презент Станислав.

– Пожалуйста, садитесь, дорогие, – Хелена чуть сильнее, чем нужно, старалась скрыть беспокойство.

* * *

Обед был прекрасный, и как-то удалось обойти все трудные темы, такие как: где собираетесь провести отпуск? когда поедете к Идене? что будете делать на следующей неделе?

Яцек отодвинул от себя тарелку, наевшись:

– Очень вкусно, как всегда. У мамы талант. Возьми рецепт, – предложил он жене.

– Уже взяла, – ответила Сара, – пять лет тому назад.

– Почему же ты так никогда не готовишь?

Котлеты с большим количеством чеснока, свинина, лучше всего из лопатки, это блюдо Сара сделала во вторник. Сама ела до пятницы. Яцек теперь чаще всего ел не дома.

– А как там у тебя на работе? – быстро спросил Станислав дочь.

– Хорошо, – так же быстро ответила Сара.

– Очень хорошо, – вместе с ней отозвался Яцек, и их голоса прозвучали как «хорошохорошо».

– Это радует, – кивнул отец.

– А для себя у вас остается время? – спросила Хелена, приглядываясь к Саре.

– Конечно, правда, Птичка? – Яцек положил ладонь на запястье жены.

– В общем-то, я сама по себе – и он сам по себе, – негромко буркнула Сара.

– Пользуйтесь жизнью, пока молоды, – Хелена почувствовала тревогу.

– Именно, – печально добавил Станислав по привычке присоединяться к тому, что сказала Хелена. – Я в вашем возрасте…

– Не хочу вдаваться в подробности, но поверьте мне, что о супружестве нужно заботиться, – сочла нужным вмешаться Хелена. – В жизни нет ничего более важного, чем удачный брак двух людей, – она знала это лучше всех, и ее голос звучал правдиво.

– Это точно, – расстроенно добавил Станислав. Он тоже понял, что нет более важной вещи в жизни. Жаль, что так поздно…

Он поднялся и полез за бутылкой, принесенной Яцеком. Хелена встала и начала прибирать на столе, подав дочери знак, чтобы та сидела, она и сама управится.

А Сара смотрела на родителей и понимала: они говорят то, что думают, такие вещи чувствуются безошибочно.

– Мамуся, как всегда, права, – Яцек посмотрел на жену, и Сара заметила в его взгляде тепло, которое помнилось ей еще с Познани.

Это со мной что-то происходит, подумала она, а не с ним.

– Может, рюмочку? – Станислав наклонился над Яцеком с бутылкой в руке.

– Не откажусь. – Яцек поставил свою рюмку и повернул голову к Саре: – Птичка, ты выпьешь?

– Я же за рулем.

Это были считаные моменты, когда она могла водить машину Яцека. Когда он участвовал в застолье и позволял себе выпить.

– Вот и хорошо, выпьем! – удовлетворенно проговорил Станислав и наполнил рюмки.

Хелена внесла чай и торт. Расставила маленькие тарелочки, подала чашки – она любила кормить свою семью и всегда старалась красиво накрыть стол, даже для сугубо домашних застолий. И, возможно, поэтому среди звона тарелочек, вилок и чашек потеряла бдительность, когда услышала, как Сара сказала:

– Я возьму свое пальто, мама, ладно?..

– Ой, дорогая, я оставила его на работе.

– Я заскочу тогда в среду.

Она потеряла бдительность, и неожиданно из нее внезапно вырвалось:

– А в среду, дорогая, мы не сможем встретиться… меня не будет на работе…

– …так как у нас суд, – вмешался Станислав, а Хелена так занервничала, что маленький чайник с чаем чуть не выпал у нее из рук.

– Суд? Какой еще суд? – Сара недоуменно взглянула на мать.

Случилось что-то такое, чего она не знала, и, наверное, очень важное, поэтому мама какая-то другая все последнее время…

У родителей проблемы – у нее словно включилась лампочка предостережения.

– Суд? – Хелена с ужасом посмотрела на Станислава, и Сара мгновенно предположила, что это касается только отца, отец что-то скрывает от мамы…

– Ну ты что, не помнишь, мы ведь свидетели… – отец успокоительно махнул рукой, а мать уселась, и из ее глаз исчез ужас. Сара вздохнула с облегчением, этого еще не хватало, чтоб у ее родителей были проблемы.

– Свидетелями чего? – тем не менее уже спокойно поинтересовалась она, это ведь не могло быть чем-то важным, если мама забыла.

– Ну, помните, этих, того, ну, как его… – Станислав налил себе еще, и на этот раз Хелена ему помогла:

– Петрыковский.

– Новак, – их голоса слились в один, и это прозвучало как «Новотрыковский».

– Приди к знаменателю… – шепнула Хелена Станиславу.

– Петрыковский, а его жена Новак сохранила свою фамилию. – Станислав почувствовал облегчение, удалось.

– Да-да, – закивала Хелена и энергичными движениями дорезала еще три куска творожного торта.

– О чем этот суд? – Яцек посмотрел на родителей. Если у них проблемы, он им охотно поможет.

– Может быть, ты им скажешь, – решилась Хелена.

– Я? – Станислав полез за бутылкой, избегая взгляда дочери.

Сара посмотрела сначала на мать, потом на отца. Что-то было у них не в порядке, только она не могла понять что.

– Ты лучше объясняешь, – сказала Хелена, и Сара в который раз отметила, как же хорошо ее родители понимают друг друга – с полуслова.

– Выпьем, – не отвечая жене, Станислав сделал жест рукой с рюмкой в сторону Яцека.

Что можно сказать? В голове пусто, но Хелена просит. Станислав не переносил загадочности, он считал, что все надо говорить напрямик.

– Я с удовольствием, – Яцек уже давно держал рюмку наготове. Водка полилась в нее тоненьким ручейком.

– А ты продолжаешь водить машину? – спросил Станислав дочку. – У Петрыковского суд по поводу счетов-фактур…

– Угу, – с облегчением поддержала его выход Хелена.

– Подписали с обратной датой, и теперь налоговая вызывает их, то есть его, но жена является его партнером, и, в общем, это неизвестно, а мы должны…

– Подожди, подожди, что ты имеешь общего с этими фактурами?

– Да, действительно, неизвестно, – Хелена нервно прикусила губу.

Коротыш тоненько заскулил возле двери и замельтешил юлой, оповещая хозяев, что его нужно вывести, а не то он написает в доме, даром что недавно был на прогулке.

– У меня есть свой прекрасный юрист, как раз по этим делам, – Яцек уверенно и обнадеживающе посмотрел на тестя. – Пусть папа не переживает, я вам дам телефон, он свяжется… – Сара посмотрела на него с благодарностью.

– Ой, храни нас Бог перед этими юристами! Мы справимся сами! – И Хелена с беззаботным видом шлепнула себе на тарелку вторую порцию торта, хотя боялась потолстеть.

– Нужно друг другу помогать, вас еще во что-нибудь втянут, лучше подуть на воду.

Да, все же Яцек такой человек, на которого в трудную минуту всегда можно положиться.

– Так, может, я ему позвоню… – Станислав нерешительно посмотрел на Хелену.

– Еще рюмочку, – Хелена протянула бутылку к рюмке Яцека, это было единственное, что ей пришло в голову.

– Пожалуйста, – он подставил рюмку и обратился к тестю: – Нет, лучше будет, если он позвонит завтра сам, так будет проще.

– Я принесу рюмочки побольше. – Станислав встал из-за стола и прошел на кухню.

– Я подумала о том же самом, – вслед ему послала благодарный отклик Хелена.

Как-то удалось вывернуться.

Когда Яцек и Сара ушли, она почувствовала чрезвычайное облегчение. Начала убирать со стола. Из прихожей она услышала, как муж говорит псу:

– Идем, идем, Коротыш. Умница, что дождался… потерпел…

Он вышел не попрощавшись. Хелена закрыла дверь и оперлась о нее спиной.

Нет, ничто легко не делается.

* * *

А Сара, уже за рулем, думала про себя: как бы она хотела прожить в таком же прекрасном браке тридцать лет, когда люди достигли полного взаимопонимания. И что она воспользуется советом Идены, нечего ждать.

* * *

Малгожата не была довольна собой, она скинула темное платье и натянула черные узкие брюки и черный свитер.

Эта одежда не обязывает, мысленно сказала она себе, не буду специально наряжаться, не следует делать того, о чем потом буду жалеть. Пусть не думает, что это свидание, это просто… внеслужебная встреча.

Такой ход ей кое-чего стоил – объяснения, извинения, что именно этих выписок у нее нет на руках, они на службе, потому что работала допоздна, но, конечно же, она охотно привезет их в любое место и очень просит ее извинить, она не хотела создавать ему проблемы, она думала, что они понадобятся только на заседании правления, но ей не трудно…

А он так приятно улыбнулся и сказал, что все в порядке, он подождет в офисе.

Тогда она осмелела и спросила, не могла бы она в этой связи подбросить их под вечер, сейчас она на встрече в банке, а после шести будет в районе Мокотова… А он сказал, что так даже будет лучше, возьмет их у нее по дороге домой… А она будто бы удивилась, правда? Это стечение обстоятельств…

И таким образом они договорились встретиться вне работы.

Мужчины как дети. Они думают, что все дело случая. А ведь совсем не трудно узнать, где она живет, ведь так?

Ага, действительно! На Мокотове! Встреча у нее на Праге, да и то в три часа. Абсолютно случайно сегодня Мокотов по дороге.

Кафешка на Ружевой, маленькая, пять столиков. Она придет чуть-чуть раньше, успеет заказать кофе, он, вероятно, подсядет, он хорошо воспитан, не оставит ее одну, обменяются хотя бы парой слов. Спешить не надо, мужчины привыкают медленно, а он на нее смотрит с восхищением, она это видела. Только спокойно, только без спешки. Они знакомы всего пару месяцев.

Лепестки розы

Ох, как хорошо вновь оказаться перед микрофоном. В абсолютной тишине, где никто не мешает.

Сара нагнулась и стукнула пальцем по сетке.

– Привет, Макро! – Она вновь произнесла скороговорку, на всякий случай, проверить. «Р» выговаривалось отлично. Никогда ее голос не звучал так хорошо.

Она отвернулась спиной к стеклянной двери и направила микрофон на себя. Она не заметила, как кто-то вошел в режиссерскую и включил кнопку записи. Она ощутила себя в своей стихии.

– Знаешь ли ты, что энергия, которую создает мозг мыслящего человека, может осветить комнату, как двухсотпятидесятиваттная лампочка? Конечно, у меня на работе было бы темно… И это не потому, что у меня такое большое помещение. Было бы темно, темнюсенько, хоть выколи глаз.

Ты слышал, какие глупости говорили сегодня? Выставка человеческих тел… Искусство. Интервью с этими идиотами, что пришли. Дело не в том, что люди мертвы, и не в том, что они голые, и не в том, что с некоторых из них содрана кожа. Речь идет о вранье. Речь идет о том, что пришедшие дали себя уговорить, будто это искусство, и не видят в этом подлости.

Почему подлости, Макроф? Так ведь это выставка тел китайских заключенных. Конечно, кажется, они подписали согласие. Сам бы подписал согласие на все в китайских тюрьмах. И если ты идешь на такую выставку, то попираешь права человека, значит, ты за убийства и за геноцид, ты за те танки, что ездят по площади Тяньаньмынь. Скажи, это так трудно объяснить? Что вы все абсолютно лишены мозгов? Что это нас не касается?

Знаешь, что я тебе скажу, ведь Магда… не хочет никакого другого мужчину, а только того, кто ее бросил. Мы очень интересно сконструированы. Магда крикнула, что это только деньги, заработанные на тех, замученных насмерть людях… Ведь даже я склонна была считать это Искусством, потому что так все говорят…

Знаешь ли ты, что самое большое число разводов на Мальдивах? А ведь там так замечательно… Я бы хотела когда-нибудь туда поехать…

Но сейчас, конечно же, для меня важнее всего ребенок…

Я скучала по тебе, – Сара глубоко вздохнула, – ты единственный на свете, с кем я могу поговорить. Ведь это страшно? Вчера я приготовила прекрасную музыку, рассыпала лепестки роз на постели, зажгла благовонные палочки и свечки и стала его ждать… До полуночи…

Первое, что он сделал, включил свет.

– Почему так темно? – Саре удалось передразнить голос Яцека. – Потом встряхнул постель: – Это что за ошметки? – И открыл окно: – Чем это так воняет?

Вот такое у меня было романтическое приключение с любимым мужем…

Ты думаешь, у него кто-то есть – или он просто много работает?

Знаешь, я бы хотела вместо информации о необходимости продавать или покупать валюту, чтобы обезопасить себя перед будущим, услышать, что лучший способ создать счастливую жизнь – это окружить себя хорошими приятелями, весело смеяться, общаться с друзьями, хорошо питаться. А остальное не важно. Только скажи мне, как это сделать? С едой проще всего… Хотя нет, нет. Тоже нет.

Но я не хочу болтать о еде. Я бы хотела обратиться к нему: любимый, выслушай меня, я так по тебе тоскую… Я бы хотела быть лучше, но не смогу, я не умею без тебя жить… И не понимаю, что происходит… но, конечно же, не скажу. Бабушка была права, если только покажешь мужчине, что он для тебя важен, то твоя позиция потеряна. И не каждая позиция – это пропозиция.

Но, с другой стороны, есть такое мнение, что через желудок можно повлиять на сердце. Как ты думаешь, если бы я приготовила какой-нибудь изысканный ужин и еще раз попробовала…

* * *

Удар был убийственный, невозможно отбить. Юлиуш совершенно напрасно бросился к мячу, было ясно, что он его не отобьет. Какого черта играть в теннис, если все время проигрываешь?

– Гейм и матч, – Ендрек, стоя возле сетки, протянул руку приятелю.

– Ты меня уделал, как никогда, старик.

Юлиуш переложил ракетку в другую руку и крепко сжал ладонь Ендрека. Он ценил воспитанность, но, к сожалению, это была только воспитанность, ничего больше. У него не было никаких сомнений, теннис никогда не будет его сильной стороной.

Зато зимой он обыграет Ендрека в пинг-понг у себя в подвале. Он хитро усмехнулся.

– Я еще прорвусь.

– Не на этом корте. В пятницу бассейн?

– Бассейн. Из-за тенниса у меня проблемы с локтем.

– Интересно, что ты думаешь о плавании. Будешь жаловаться, что ты мокрый?

– Не жалуюсь, только утверждаю, – хмыкнул Юлиуш и спрятал ракетки в чехол.

– Ой, старик, – Ендрек от души рассмеялся, – не любишь ты проигрывать, ой не любишь!

– Считается только игра, – ответил Юлиуш; в общем-то он не любил проигрывать, – а не результат!

– Игра, я тебя умоляю, считается на пианино, а в спорте считается тот, кто лучший.

– Я лучший, – Юлиуш выпятил грудь, – только пока об этом никто не знает…

– Старик! – Ендрек стукнул Юлиуша по плечу, так сильно, что у того почти задержалось дыхание. – Я из тебя сделаю человека!

– А я вот из тебя делать не возьмусь, уж очень много с тобой работы, – и отплатил тем же: так же стукнул Ендрека, при этом совсем неожиданно.

Ендрек легко перебросил сумку через плечо, будто бы два часа пробежек по корту было для него плевым делом, в то время как Юлиуш старался восстановить дыхание.

– Ну что, до будущей недели?

– А может, ты бы заскочил к нам, Гайка была бы рада… Я что-нибудь приготовлю, – через минуту добавил он, желая его заинтересовать.

– Снова говядина? – Ендрек надевал свитер, он не любил общественный душ, в то время как Юлиуш не мог себе представить, как надевать одежду на потное тело.

– Говядина по-охотничьи? – тогда Ендрек не пришел, а жаль. – Подошва, к сожалению, получилась, настоящая подошва. Ты ей дал плохой рецепт, – смело заявил Юлиуш.

– Так, может, я чего-нибудь приготовлю? – оживился Ендрек. – Сделаю хорошую рыбку? Но вы будете одни? Никаких женщин, которые случайно заскочат к вам, потому что проходили мимо?

– Обещаю, – сказал Юлиуш и, когда Ендрек ушел, посмотрел ему вслед.

Нужно с Гайкой поговорить серьезно. Ендрек его приятель, а приятели не делают друг другу таких «сюрпризов», как некоторые женщины, которые думают, что они тоже приятельницы мужчин. Для него было ясно, если бы Ендреку понадобилось бабское общество, то он бы ему сказал. А может быть, он уже с кем-то встречается? Конечно, он не собирался его об этом спрашивать, так как Ендрек, если бы захотел, не стал бы скрывать этого.

Последний визит Ендрека был каким-то кошмаром. Гайка, втайне от него, пригласила свою знакомую с работы. И так неумело выдумывала, будто это случайность! Только вызвала недоумение. Приятельница оказалась на диво простодушной, а Гайка, та вообще не умела обманывать, и он именно это в ней и любил.

– А откуда ты знала, что застанешь нас дома? – так Гайка приветствовала свою приятельницу, которая тут же и ляпнула:

– Ну так ведь ты сама говорила, чтобы я забежала к вам.

Только приятельница не имела такого шарма, как Гайка, у Гайки бы все в этом случае прошло гладко.

Теперь быстро в душ – и домой. Вечером еще два пациента, нужно спешить.

* * *

Ей повезло, маленький рыбный магазинчик на рынке был открыт, хотя половина палаток уже позакрывались.

Она поставила сумки с покупками: салат, картошка, апельсины, Яцек любил апельсины, еще купила для него пиво, руки просто отрывались. Рыба. Яцек любил рыбу.

Сара стояла в небольшой очереди, она оказалась не последней из опаздывающих, за ней встали еще два человека.

И что купить на изысканный ужин для своего мужа? Нилового карася? Красивое название, только черт его знает, как готовить карася нилового?

– Свежий карась радужный. Вам килограмм? – Продавщица улыбнулась Саре, она уже ее знает, Сара как бы ей не чужая.

– Давайте сегодня полкило лосося, – решает Сара.

Продавец подает ей знаки головой, она не согласна с решением Сары, совсем чуть-чуть, почти незаметно, и твердо повторяет:

– Я вам взвешу карася.

– А что, нет лосося? – спросил кто-то сзади Сары.

– Есть-есть, – говорит продавщица и продолжает отрицательно мотать головой. – Так что, пани Сара?

– Я хотела чего-нибудь особенного. Может, ниловый карась… Такое красивое название.

– Ну, значит карась, – говорит продавщица с нажимом и выбирает хороший кусок филе.

– Возьмите рыбные палочки, очень вкусные, ну сколько можно стоять? – Это соседка снизу, Сара узнала ее по голосу, она часто зовет внука обедать, выкликая его со двора.

И Сара ответила:

– Карась, пожалуйста, – она не любила усложнять никому работу, а уж тем более, ясное дело, мешать.

* * *

Рыба замечательно запеклась, соус бешамель стал чуть коричневатым, Сара отложила рукавицу и погасила духовку. Осмотрела квартиру и улыбнулась.

Поправила фотографии, стоящие в золотых рамках, Яцека и свою, на них они отлично выглядели, протерла рюмки, на одной оставался след от воды, поправила тарелки и зажгла свечи.

Включила радио: оттуда доносилась песня Стива Вондера: «Isn’t she lovely».

К воркованию ребенка, которым начиналось произведение, Сара отнеслась как к знаку злого рока.

Она села на диван и включила телевизор. На экране роскошный пупс падал на попку и вставал, падал и вставал, а сексуальный голос за кадром вкрадчиво пояснял, что, заботясь о комфорте вашего ребенка, мы сделали все, но вот это абсолютно другие пеленки…

Сара выключила телевизор.

Взяла глянцевый журнал. Что-нибудь глупое и легкое скрасит ей ожидание. Она открыла разворот: «Брэд Питт и Анджелина Джоли снова стали родителями». На огромном снимке они прижимали к себе очередного малыша. «Радость материнства оценивают самые популярные актеры», – гласила подпись под снимком. Сара со вздохом отложила журнал.

Вытянула из-под стопки газет «Бурду», она была не из новых, однако стоило посмотреть, что было модно в прошлом году. «Мода для будущих мам – выкройки и одежда для тебя».

Нет, это невыносимо! Издевательство! Весь мир против нее. Она взяла любимый журнал Яцека «Автомото» – уж тут-то наверняка не будет детей. Первую страницу журнала украшал Ягуар-кабриолет. Вторая страница и третья были посвящены детским автокреслам: «Заботясь о детях, мы разработали…»

Закинула «Автомото» за топчан и встала перед зеркалом. Из зеркала на нее смотрела достаточно обыкновенная девушка: слегка подкрашенные глаза и бледные щеки, в вечернем платье.

Она чувствовала себя как-то странно, ведь не было никакого праздника. Но, может быть, именно его и не хватает в их союзе? Чуточку праздничного настроения?

Поколебавшись, Сара вынула из холодильника белое вино и положила открывалку на стол. А потом сняла тапочки и надела туфли на каблуке. И подошла к апельсиновому дереву, которое купила, как только они сюда переехали, чтобы сделать мужу приятное. Он был очень обрадован, улыбнулся ей как-то особенно и сказал:

– У тебя такие неожиданные идеи… за это я тебя и люблю…

Она потрогала пальцем землю в горшке с апельсином. Сухая, нужно полить. Посмотрела на часы. Полдевятого. Яцек давно должен был бы вернуться, но сегодня она не будет в претензии из-за опоздания. Перед ними чудесный романтический вечер. Он обрадуется, удивится?

Она услышала, как хлопнула дверь лифта, и погасила свет.

– Привет, Птичка, – Яцек мимоходом прикоснулся губами к ее щеке и зажег свет. Повесил куртку и взял в руки портфель. Миновав накрытый стол, он прошел в свой кабинет.

– Я уже ужинал, я должен поработать, меня ни для кого нет.

И закрыл за собой дверь.

Минуту Сара стояла остолбенев, усилием воли придержала слезы, затем убрала со стола, рыбу так и оставила в духовке, спрятала приборы, сняла туфли, надела тапки, налила полстакана воды под апельсиновое дерево и съела холодную котлету. А чуть позже села около телефона и набрала номер Идены.

* * *

Идея с ужином была, в общем-то, отличной, и хорошо, что у нее было чем закусить. Это, конечно, правда, что путь к сердцу – через желудок.

Она не призналась этому мужчине, что и мясо, и салат заказала в ресторане на углу. В его распоряжении было только полчаса, а между тем он остался почти до полуночи. И так им отлично разговаривалось.

На прощание она поцеловала его в щеку, это вышло абсолютно естественно, по-приятельски. Единственная вещь, которая поможет завоевать мужчину, кроме кувыркания в постели, – безусловно, умение слушать, а в этом Малгожата была неплоха. А кроме того, мужчина был интересный и неглупо умел вести беседу, что значительно облегчало дело. Да, с таким мужчиной она бы могла связать свою жизнь!

* * *

Мужчина, с которым Магда пришла на этот раз, был ужасно неприятный, неинтересный, у него были грязные ногти, и он все время говорил о том, какая ему выпала тяжелая судьба и как женщины бывают неблагодарны.

Каждое предложение он начинал со слов:

– Потому что моя первая жена…

Его первая жена была виновата, что он выглядел неинтересным, что у него не было ни гроша и были грязные руки…

Если бы Сара не выволокла Магду из ресторана через двадцать минут, она, вероятно, узнала бы, что его первая жена была ответственна за начало Первой и Второй мировых войн, за результаты последних выборов и начало мирового кризиса…

Они сели на лавочке недалеко от дома. Дни становились длиннее, Магда выглядела расстроенной.

– Сама говорила, что он не должен быть солидным!

– Конечно же нет, – когда-то после встречи с Камилом Сара провозгласила достаточно длинную для себя сентенцию, в которой объясняла Магде, что не внешность самое важное. – Я ведь только говорила, чтобы он был нормальный!

– А откуда я такого возьму? – Магда снова была на дне печального колодца.

– Мир полон фантастических мужчин! – Сара изо всех сил пыталась изобразить энтузиазм. – Достаточно только оглядеться. – И Сара повела вокруг рукой.

Они сидели в парке одни, не считая мальчика на велосипеде. И дедушку, который читал газету. И бомжа, который накалывал на острую палку пластиковый мусор. И пьяньчужку, лежавшего на скамейке под каштаном, набухшие почки которого готовы были распуститься и выпустить листья. И мужчину, который отвернулся к забору и справлял нужду.

Магде не было дела до всех этих фантастических мужчин. Она тупо смотрела на носки своих фиолетовых туфель.

– Я люблю только Петра.

У меня самая лучшая жена на свете

К сожалению, ее станцию невозможно было слушать, передачи не поймешь о чем, грохочущая музыка в таком обязательном одном-единственном ритме, господствующем на всех радиостанциях, на бензоколонках, в торговых галереях. А в «Новостях» можно было рассчитывать только на приблизительную температуру воздуха. Сара выключила радио и поставила диск. Музыка Фрэнка Синатры, старый хит «Летнее вино», поплыла из динамика.

Это было романтично, Идена была права, не дай себе сойти с ума. На что рассчитывать? Что Яцек тут же заметит отличие от повседневности, обнимет ее за плечи и понесет в кровать? В тот вечер, наверное, ему нужно было срочно что-то написать или проверить, или какой-нибудь мейл, да может быть все, что угодно. Не нужно разочаровываться только потому, что она не посчиталась с его планами на вечер.

Сегодня она приготовит для них совместное купание в ванне, и все будет как когда-то. Она насыпала в ванну морской соли и влила несколько крышечек пены с запахом шишек. Это должно им напомнить первые минуты их любви – в сосновом лесу на Мазурах, над Миколайским озером. Они разбили палатку в запрещенном месте, на мысе, до которого доплыли лодкой. Они любили друг друга тогда до рассвета, слышали, как просыпаются птицы, а после рассвета пошли поплавать. Над водой висел туман, а Яцек прижал ее к себе в воде и зашептал:

– Ты всегда будешь напоминать мне запах сосны, самый прекрасный запах на свете.

А потом они спали до полудня, а потом снова любили друг друга, а потом пекли картошку, она была несоленой, потому что они забыли соль, и Сара втерла в нее перец с майораном, это была единственная приправа, которую они захватили, но и так вкус был неземной, вместе с банкой английского фарша, зато он оказался пересолен.

А потом они снова любили друг друга возле костра… И их страшно покусали комары.

Она позвонила Яцеку, он уже едет, очень хорошо, как раз ванна будет готова. Она сняла одежду, надела халат, слегка прозрачный, длинный до пола, зато дорогой. Сегодня она получила первую зарплату и решила не экономить.

Услышав ключ в замке, она высунула ногу из-под халата. Яцек остановился возле нее и чмокнул в кончик носа.

– Привет, Птичка, – бросил он и двинулся было в сторону своей комнаты. Сара схватила его за руку.

– Я приготовила ванну, – она заставила себя улыбнуться.

– Это прекрасно, но я уже мылся. Я должен поработать, меня нет ни для кого.

И закрыл за собой дверь. Сара закрутила воду, скинула с себя халат и легла в ванну. Она закрыла глаза и решила ни о чем не думать. Яцек после возвращения из Австралии перестал вообще существовать. Что правда, привез ей красивый цветной рисунок: две рыбы, две шпаги, фигурки двух людей в умопомрачительных тонах, желтых, красных, апельсиновых, зеленых, неизвестное нам буйство красок. И был немногословен. «Все время был затраханный, ничего не видел, о чем я могу тебе рассказать? Ведь это тебе не отпуск…»

Идене позвоню завтра. Или послезавтра, или еще позже.

* * *

Малгожата тихонько поднялась с постели и посмотрела на лежащего рядом мужчину. Улыбнулась и погладила его по щеке, он даже не вздрогнул.

– Тебе пора идти, – сказала она, позаботившись о том, чтобы в голосе не прозвучала команда, а только грусть.

Он улыбнулся:

– Знаю.

Все было именно так, как она себе представляла в мечтах, спокойно, страстно, уверенно. Обнаженная, она пошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало.

Она увидела там ясные глаза, красивое лицо, упругую грудь, обхватила ладонями талию и рассмеялась. Стоило так долго ждать!

Конечно, она не оставалась в одиночестве, секс был необходим для здоровья, но она не увлекалась никем со второго курса института. Без преувеличения! Если мужчины могут относиться к сексу как ни к чему не обязывающему наслаждению, то женщины тем более.

Приятное кувыркание в постели – то, чему она научилась от своего первого мужчины. Дружеский секс был приятным и не разрушал душу. Она не любила тех мужчин, они ей просто нравились, и это все. Если кто-нибудь из них оказывался хорош в постели, то она встречалась с ним какое-то время, если нет, то что ж…

Она не была ни учительницей, ни психотерапевтом. Ее раздражали беседы о том, каким разочарованием для мужчин является современный мир. Ее утомляли откровения мужчин, которые жалели себя и искали в ее объятиях мамочку, а не партнершу. Ее нервировали мужчины, которые считали: пойти в постель – значит также пойти с ними на светский раут, или на банкет, или в кино. Она не считала нужным этого делать. Она не доверяла тем, кто в первую очередь хотел знать, как они будут воспитывать ребенка, по-светски или по-католически, и какие у нее взгляды на этот вопрос. Может быть, кому-нибудь из них она сделала плохо, но они сами того хотели.

Разве можно считать ответственным мужчину, заявляющему о любви через пару недель, совместно проведенных в постели?

Мир устроен просто – нужно брать, что дают, радоваться сегодняшнему дню, делать свое дело и не проморгать чего-нибудь важного.

С этим мужчиной все будет по-другому, она знала это с самого начала и не ошиблась.

Только нужно быть терпеливой.

«Я особа межличностная…»

Яцек нажал на клаксон. Сара посмотрела на мужа. Ничего удивительного, что такой нетерпеливый, снова пробка в самом центре. А он должен успеть на работу. Но и так хорошо, что он ее возит через весь город. Она положила руку ему на шею:

– Не нервничай, на следующем наверняка проедем.

Но они продвинулись только на пару метров, и светофор снова включил красный. Яцек посмотрел на часы.

Сара приняла решение.

– Выброси меня на переходе, я быстрее доберусь трамваем.

– Точно?

– Да, конечно. – Она наклонилась в его сторону, Яцек чмокнул ее в щеку.

Когда Сара добежала до остановки, он повернул направо. На переднем стекле были видны капли первого весеннего дождя.

* * *

Она промокла, как курица, весенний дождик сменился проливным дождем, Сара вбежала в режиссерскую. Пять пар глаз посмотрели на нее, но ни в одном она не увидела сочувствия.

Сара стряхнула зонтик, который ни для чего не пригодился, потому что при первом сильном порыве ветра вывернулся наизнанку, она поставила его в углу. Потом отбросила назад волосы и вытерла ладонью мокрое лицо.

Ева выразительно посмотрела на часы. Двадцать минут опоздания.

– Ты сегодня кабриолетом? – злобно спросила она.

Сара не ответила, двери в режиссерскую порывисто открылись, ворвался шеф, положил на пульт управления пачку листов и бросил взгляд на Сару:

– Пани только что пришла на работу, а уже мокрая?

И бесцеремонно захохотал, что Саре показалось ужасно противным, а потом, даже не принимая во внимание ее реакцию, которой и не было, обратился к Рафалу:

– Что вы там за музыку пускаете, ведь есть плей-лист, черт бы вас побрал!

– Но она хорошая…

– Если тебе нравится, запиши на айпед и слушай ее под душем. Мы не делаем радио для старцев. Таргет – это молодая, образованная, городская интеллигенция. Исполнять! – И громыхнул за собой дверью, а Сара подскочила.

– Точно такая, как он, – сказала Ева, и все резко залились смехом.

* * *

В субботу в радиостудии не было Евы, она была выходная, и Сара шла на работу с меньшей неохотой, нежели всегда. В субботу вообще было нечего делать, передача была записана раньше, ничего в прямом эфире, только постановщик должен быть внимательным с материалами. И, конечно, с плей-листом.

А Сара должна была быть. Кто-нибудь мог захотеть кофе или чаю…

Рафал слегка улыбнулся, когда увидел ее в дверях, или ей показалось?

Она сказала: «Добрый день» и уселась за свой стол.

– Сара, вы свободны, если можно так выразиться, у вас нет срочных дел? – Шеф всунул голову в комнату.

Она согласно кивнула.

– Отлично, отлично, пока вы не требуетесь, ха-ха-ха. Я пошутил. У меня тут парочка прошений, их нужно просмотреть, на последнее объявление все набросились, а у меня для этого всегда головы не хватает, хотя с другими органами все в порядке, – он бросил на стол Саре пачку бумаг, шлепнул по заду постановщицу, которая бросила себе под нос: «фак», и его след простыл.

Сара не переносила анекдотов шефа. Вообще не переносила анекдотов, в глубине которых таились пенисы, сексуальные двусмысленности, дешевая эротика и злоупотребление нецензурной лексикой.

Перед ней лежали сорок прошений о работе, с которыми она не знала, что делать. И с удивлением заметила, что те самые, которые пару недель назад она нашла в столе, теперь добавлены к свежей стопке.

Постановщица повернулась и уловила ее удивленный взгляд.

– Отбрось те, которые абсолютно не годятся, и это все, – сказала она и опять отвернулась к пульту управления.

Из динамика поплыло:

«Ну и что мы имеем, пан председатель? Ничего. Как это случилось, что в нашей стране, такой прекрасной и богатой ресурсами не только минеральными, но также и людскими, – я разговариваю с председателем дешевых автобусных линий, паном Яном Кобылко, ну, извините, Ежи так Ежи, – происходит такое? Этот вопрос останется без ответа? Я, например, когда последний раз хотел поехать вашим маршрутом, то не поехал. Почему? Оставим этот вопрос без ответа. Время рекламы…»

Из динамика полился теплый дамский голос:

«Только протекторы новой генерации покрышек обеспечат тебе достижение цели…»

Радио Амби было безнадежно, люди были безнадежны, шеф использовал психологическое давление, а Яцек с того момента, как она отказалась от контрацептивных средств, перестал с ней спать. «Впрочем, речь не об этом», – зазвучала у нее в ушах фраза из ее бесславно проваленного школьного сочинения.

Но это неправда. Вне зависимости от того, как Сара хотела выглядеть в глазах других, она была нормальной женщиной и хотела хоть чуточку нежности, хотела чувствовать себя любимой и желанной хотела иметь ребенка, несмотря на то, что Магде, например, это казалось смешным, «мы не машины для родов», хотела по вечерам разговаривать о пустяках, хотела часами смотреть фильмы, которые заканчиваются хеппи-эндом, даром что «только люди, для которых поп-культура является самым важным, смотрят эту солому», с удовольствием читала Нору Робертс или Джеффри Арчера, в зависимости от того, что ее душе требовалось: романы или детективы, она не хотела хвалиться, что знает наизусть все книжки Лема только для того, чтобы завоевать признание снобов, – одним словом, не хотела притворяться, что она иная, чем есть на самом деле.

Она хотела работать с каким-то смыслом, а не только чтобы получать тысячу четыреста в месяц. Делать то, что принесет добро или радость, может быть полезным или неглупым.

А тем временем она приносила из автомата, который стоял на углу в коридоре, кофе или чай, лимонную воду, какие-нибудь искусственные напитки. Отвечала на телефонные звонки слушателей, которые главным образом хотели выиграть два билета в кино или на концерт, или книжки, или делились с ней льстивыми мнениями о станции. Количество слушателей уменьшалось с неимоверной силой. И Саре казалось, что если бы она подметала улицы, то ее работа имела бы больший смысл, по крайней мере какое-то время было бы чисто, и она сама получала бы удовлетворение.

– Принести кофе? – спросила она постановщицу в результате своих размышлений.

Рафал носом уткнулся в компьютер.

– Нет, спасибо, пани, – ответила постановщица, которая, к сожалению, работала только в субботу.

– Я вас попрошу, – сказал Рафал, – капучино. Знаете, если бы я тут портил воздух шесть лет и девять месяцев, то произвел бы столько энергии, сколько имеет атомная бомба. Интересно, можно ли это сказать по радио? – стукнул он в экран компьютера.

Мужчины – это что-то невероятное! Их привлекает прежде всего то, что ниже пояса. Итак, Сара встала, пошла за кофе, принесла две кружки, одну поставила перед Рафалом, другую возле себя и потянулась к стопке бумаг. Ну вот, пожалуйста, правая сторона – не годятся, левая – шефу.

«У меня права с 1981 года и с 1981 года вожу машины, мотоциклы и велосипеды, что попадется…» – она отложила это на правую сторону. «Могу предложить себя в широкой сфере услуг и времени», – правая сторона. «Считаю, что я особа межличностная, поэтому в радио такая, как я, может очень пригодиться», – Сара усмехнулась, правая сторона. «О других предпочтениях сообщу по запросу, так как их очень много», – правая сторона. «Не буду вам писать глупостей, которые обычно содержат письма с мотивацией, так на это жаль времени…» О-о-о! Точно левая. «Нашла объявление, что вам можно написать, вот я и пишу, и прикладываю ксерокопии лабораторных исследований моего мужа Влодимежа Майя, который заболел в последние годы и его состояние ухудшается год от года. И свидетельство о ренте, которая невысокая. Даю вам номер счета и хочу вас просить о помощи, уже даже не знаю, к кому могу обратиться, так как на лекарства не хватает, и счета за лекарства, если бы вы посчитали, тогда бы увидели, а ведь медиа многое могут, даже влиять на судьбу государства, может, вы мне поможете».

Сара минуту посомневалась, потом отложила письмо в третью стопку. Что, правда, не было прошением о работе, но может быть, она его направит в какой-нибудь фонд…

«Свою просьбу мотивирую тем, что меня зовут Янина Квятковская, я воспитывалась и окончила школу в Хожове, с этим вы можете ознакомиться…»

«Я очень хорошо пою и самая лучшая в танцах, мой адрес…»

«Я такая отчаянная, что буду ждать ответ».

«Я молодая, здоровая, без ограничений в работе и могу быть кем угодно, хотя моя мечта быть журналисткой, такой, как пани Олейник, которой я каждый день восхищаюсь.

P.S. К тому же я блондинка».

«У моего мужа другая, что делать, скажите про это по радио, я даже стыжусь дать свой адрес…»

«Я так долго безработный, хотя перед этим работал в гипермаркете, за что я очень благодарен, у вас могу делать все равно что, даже физическую работу, прошу не отбрасывать меня опрометчиво».

Закончив раскладывать почту, Сара остановила внимательный взгляд на трех стопках. И неожиданно поняла: то, что ее рассмешило, было смертельно важно для тех, кто сидит без работы, а потому отважился писать о работе все равно куда и так, как у него получилось.

Это была тема для передачи, а не какой-то там очередной разговор с каким-нибудь идиотом, прерывающийся рекламой ковров, новой краски или стирального порошка.

Она вздохнула. Сложила письма в кучку, взяла чистый листок и написала пару слов. Писать ей было значительно легче, чем говорить.

Боюсь, что взорвусь

– Ну и что, Клыска? – Голос Идены ввинтился в Сарино ухо. – Почему ты все время от всего отказываешься? Жизнь – это борьба, понимаешь? Ну и что с того? Именно потому что он так работает, стоит постараться. Не играй во всякие тити-мити, купи себе сексуальное белье и жди его в постели. Будь, в конце концов, женщиной! Медленная музыка, соответствующий запах… Создай атмосферу секса.

Сара не была уверена, что это отвечает ее характеру. Если мужчина поворачивается спиной, можно только заплакать в подушку, а не навязываться ему бесконечно.

– Какое это навязывание? Собственному мужу? Ты правда дура? Брак требует удобрения. Верь мне. Если тебя будет так клинить, то твое супружество перестанет существовать! Пусть он тебя наконец заметит, черт побери, Клыска! А если тебе не хватает смелости, налей себе немного спиртного.

Итак, Сара, абсолютно не поверив Идене, открыла бар и налила полрюмки коньяка. Выпила одним духом, коньяк был противным, но через минуту почувствовала себя легко. А что плохого в том, что она хочет нравиться мужу? Ничего. Снизу послышался лай собаки. Хотела взять палку от швабры и треснуть по батарее, но взяла себя в руки.

Пес и так не поймет, что должен заткнуться, а хозяев, наверное, нет дома, если он так воет. Не ее дело. Музыка это заглушит. Вчера она получила от него потрясающие цветы.

Как она могла подумать, что ему нет до нее дела? Просто он тяжело работал, сейчас это изменилось, но он помнил о ней, был единственным из всех известных ей мужчин, который покупал цветы просто так, без повода, это не так часто бывает после свадьбы. Она почувствовала себя значительно лучше.

Сегодня суббота, у Яцека встреча с немецким представителем, вернется после ужина, завтра они могут спать сколько захотят. А сегодня будут любить друг друга.

* * *

Сару разбудил поворот ключа в замке, она встала с постели, сбросила плед, которым укрывалась, и стала ждать.

Яцек открыл дверь в спальню и зажег свет.

Чары развеялись.

– Птичка, привет! – сказал он и наклонился над ней.

Она схватила его за шею и задержала, он поцеловал ее, и Сара почувствовала себя счастливой.

– Я падаю с ног. Что за день!

Яцек тяжело уселся в кресле возле кровати. Сара видела босые стопы Яцека, его лодыжки, штанины брюк, брошенных на спинку кресла. А потом она увидела, как эти ноги уходят в ванную, и ей захотелось плакать. Теперь, даже если бы он и бросился на нее, она бы его отпихнула – первый раз в жизни.

Она лежала, вслушиваясь в тихое похрапывание Яцека. Занавески были приоткрыты, она видела очертания мебели, и тень от цветов, стоящих на подоконнике, падала на стену.

* * *

«– Как долго можно позволять себе абсолютно ничего не делать? Только беспрерывно поддерживать огонь?

Я, наверное, правда ненормальная. Мой коллега говорит, что если бы он портил воздух шесть лет, то бы сгенерировал атомную бомбу, а я ничего не говорю, только глупо усмехаюсь, а ведь он похож на такого, кто задирает все, что двигается, ну, а если быть уж совсем честней, просто все подряд, а его бредовые анекдоты станут поводом к тому, что я сама превращусь в атомную бомбу.

Я боюсь, что когда-нибудь взорвусь. И это может быть в самый неподходящий момент. Это так должно быть? Почему я не могу адекватно реагировать на ситуацию? Если я этому не научусь, то пропаду… Улыбаюсь, когда мне хочется плакать, молчу, когда хочется что-то сказать, соглашаюсь, когда моя душа кричит «нет»! Уже ничего больше не скажу, так как должна была бы перерезать себе вены. Пока, любимый!»

Сара погладила микрофон и встала с кресла.

На сегодня все в порядке.

На далеком Жолибоже, в квартире четыреста шесть на втором этаже пани Крыся сидела, прилипнув к радио. Женский голос, который она так серьезно слушала, умолк. Еще минуту она ждала у приемника, она не была уверена, что передача закончена. Потом со страхом взглянула в сторону двери. Из динамика бухнула музыка. Она быстро приглушила ее. А потом осторожно увеличила звук. Ведь можно послушать музыку, в целом она не такая уж громкая. В конце концов, она у себя, правда?

* * *

– Что вы сделали?

– То, что пан приказал, – зашелестело с дивана.

Юлиуш протер лоб.

– Я не мог ничего приказать пани. Никогда ничего никому не приказываю, иногда, конечно, показываю дорогу, возможности, но ничего не приказываю.

– Прошу вас, – зашелестело немного более уверенно, – вы не помните, что было неделю тому назад?

Хорошо помнил. За годы работы он натренировал память так, что помнил даже клички животных своих клиентов, или, если кто-то желает, самих пациентов. Он не мог ошибаться, пациенты были очень чутки к этому, должны знать, что для него они необыкновенные и единственные, и Юлиуш был свято убежден, что так стоило трактовать каждого человека, так как каждый – неповторим. Предыдущий визит? Серое существо, пани Крыся, убеждена, что живет с мужем-насильником. Ее собственные слова: «Он насильник», и в доказательство этого рассказ, как должна бежать на каждый зов, что картошка должна быть горячей после четырех пятнадцати и хорошо перемешана, без комков.

Мусолила она долго. А он терпеливо слушал. Все равно, с чего начинать, картошка так же помогает понять проблему, как каждая другая вещь, которая беспокоит. Значит, картошка должна быть горячей, в противном случае он отодвигал тарелку и ничего не ел, а она чувствовала себя виноватой, каждый раз все больше.

Известный круговорот – чувство вины, несправедливости. Тот, кто чувствует себя виноватым, через минуту сам станет причинять боль, а потерпевший будет отплачивать тем же самым. Люди живут так годами, неспособные ничего изменить, привыкнув друг к другу, предпочитают то, что знакомо, а не то, что улучшит их жизнь. Пани Крыся не желала, поэтому оказалась в его кабинете. И позволила бы она дать себе совет? Да исключено.

– Я помню очень хорошо нашу беседу. Вы мне рассказывали в деталях, как муж отодвинул от себя подальше помидорный суп. Потому что вы не дали ему сметаны, и он за весь вечер так ничего и не съел. И с вами не разговаривал. И еще речь шла о картошке.

– Да, – обрадовались с диванчика. – И я сделала, как пан мне велел. – Глаза пани Крыси блеснули. Он консультировал ее уже третий месяц, и это был ее первый живой взгляд. – Когда я ему приготовила картошку, такую, как он хотел, а он отодвинул тарелку, я взяла эту тарелку и бахнула ее об стену! И тут же убежала, потому что очень испугалась, чего он мне сделает! – Пани Крыся выдохнула и посмотрела на терапевта. Во взгляде было ожидание поощрения.

– Я вам точно… – Юлиуш знал, что таких советов он ей не давал.

– Вы меня спросили, не приходило ли мне в голову бросить тарелку, вы этого не помните?

Ну, так и есть. Люди слышат то, что хотят услышать. Пани Крыся вопрос восприняла как приказ, притом внешний. Она еще не знала, что человек не делает ничего, в чем сам не убежден. Или что не выходит из его глубоко скрытых потребностей.

– Вы знаете, есть большая разница между вопросом, хотели ли вы когда-нибудь иначе среагировать, нежели поддаться…

– Все равно, – голос пани Крыси набрал уверенности, чуть-чуть, но все-таки, и впервые она его прервала. До сих пор он ее вынуждал говорить. – Все равно! Я это сделала! – В ее голосе прозвучала гордость.

– И когда вы убежали? – повысил голос Юлиуш. – Надолго вы убежали?

– Но нет, я же должна была вернуться, там мой дом… Я крикнула, чтобы он сам себе готовил еду, если не видит, как я стараюсь, а эта картошка разбрызгалась по стене, – пани Крыся повторила еще раз, а Юлиуш про себя усмехнулся. Может быть, пани Крыся первый раз в жизни сказала «нет».

– И что случилось, когда вы вернулись?

– Ну, вот именно, – пани Крыся посмотрела на него, – ничего. Картошка была убрана, а он со мной стал разговаривать. Я ничего не понимаю, – закончила она, и Юлиуш знал, что она говорит правду.

– У нас будет о чем поговорить через неделю, – он поднялся с кресла.

– Уже? – пани Крыся посмотрела на часы. – Сегодня как-то очень быстро… До свидания.

Ничего себе! Юлиуш любил этот момент, когда у пациентов пробуждается желание жить.

Они еще не догадывались, что эта перемена вела их к лучшему, не знали, что меняются сами. Они считали – это мир вокруг них изменился, что по большому счету шло параллельно.

Он услышал тихий стук. За раздвигающимися дверями стояла Гайка. В короткой юбке, которая открывала ошеломительные ноги, на каблуках. Это ему не мешало, он, наоборот, уговаривал ее носить такие туфли, чтобы она не думала, будто он стесняется, если она в них выше его. Гайка любила нравиться, но разве можно ожидать иного от молодой женщины? Он не собирался ее ни в чем ограничивать. И о будущем он тоже не будет тревожиться. Ага, синдром Скарлетт. Нет, он не будет думать о завтрашнем дне, будет жить сегодняшним.

– Ты знаешь, что эта сволочь ему сделала? Да, конечно, мне показалось, что пациентка уже вышла. У меня получились баклажаны. Идем съедим их вместе, я уже попробовала, не бойся, так знаешь, что эта сволочь ему сделала? – Гайка все это проговорила на одном дыхании, но он успевал за ее мыслью.

«Эта сволочь» была женой Ендрека, бывшей женой, которую Гайка не переваривала, ни когда та была женой, ни когда стала бывшей женой. У Гайки был нюх на людей, это уж будьте уверены.

– Не имею понятия, – сказал Юлиуш.

Понятие-то он имел, только поделиться этим понятием с Гайкой не мог. Раз случилось ему необычно откровенно и открыто разговаривать с Ендреком, тот был в тяжелом состоянии, Юлиуш подъехал к нему ночью, и Ендрек рассказал ему все, как на исповеди, полную жизненную историю, о своей боли и своей печали, а Юлиуш хоть и не имел привычки быть психотерапевтом для своих приятелей, благодарил Бога, что мог ему пригодиться умным советом. Они никогда больше не возвращались к этому разговору, но отношения у них стали значительно ближе. Ендреку было нелегко, нет, он знал это точно.

– Она забрала даже портсигар его отца, представляешь себе? Единственная память, которая у него оставалась, так как ей, видите ли, он подходит для ее длинных сигарет, она ему так сказала.

Это означало, что Гайка, однако, постоянно обсуждала с Ендреком его развод.

– И что на это Ендрек?

– Вот именно, что ничего! Может, ты с ним поговорил бы! Он вообще не напористый. Он просто трус. – Нельзя позволять себе таких вещей, я у нее этот портсигар отберу, – сказала Гайка и выставила из духовки баклажаны, запеченные с помидорами. Пахли они вкусно, а выглядели ужасно.

– Не вмешивайся, – сказал Юлиуш и, превозмогая легкое отвращение, положил себе немного скользкой мази, покрытой чем-то вроде плесени, в которой плавали помидорные шкурки.

– Помидоры я должна была очистить от шкурки, но мне не хотелось их ошпаривать кипятком, а с твердых шкурка отходит трудно, – и Гайка наложила себе внушительную порцию. – Не ешь?

Юлиуш приготовился к атаке на цветное месиво.

– Ну, ешь, прошу тебя, а почему я не должна вмешиваться? Сам говорил, что некоторые люди не могут справиться.

– Но я не говорю, что за них надо жить. То, что хорошо для меня, не обязательно должно быть хорошо для тебя. Или наоборот.

– Юличек, ну что ты! Значит, ты думаешь, если я тебе говорю, что вкусно, то для тебя это противно? Попробуй, прошу тебя, – и Гайка через весь стол подала ему на своей вилке кусок не поймешь чего, с которого свисала длинная шкурка.

Юлиуш закрыл глаза и открыл рот, стараясь определить, где у него – конечно же, только в случае с Гайкой – проходит граница приемлемости.

Ему показалось, что он ест жабу. Вынул изо рта шкурки и отложил на тарелку, выглядело неаппетитно.

– Ну и?.. – Он увидел полные ожидания глаза Гайки.

– Потрясающе, – похвалил Юлиуш, Гайка улыбнулась, в кухне стало в два раза светлее, Гайка улыбнулась не только губами, но и щечками, глазами, шеей, волосами, просто всем.

Меня нет ни для кого

Сегодня Сара услышала от шефа, что ей меняют время работы. Каждый второй день утром, и каждый второй день ночное дежурство. Руководство решило провести какие-то изменения, ограничивающие количество работающих, и только это. Всем сотрудникам приказали анонимно написать свои идеи, чем более бредовыми они будут, тем лучше, и поклялись, что не будет последствий. И только Рафал среагировал с энтузиазмом. Сара не сомневалась, что он бросит там пару советов, как получить огромное количество атомной энергии после поедания фасоли и гороха.

Смена часов работы восторга не вызывала.

Магда была недоступна, или у нее не было времени, или она бегала на свидания и уже значительно реже спрашивала у Сары ее объективное мнение, так что даже таких бездарных встреч в этих кошмарных кафешках Саре теперь не хватало.

Разве что посмотреть в очередной раз какой-нибудь хороший фильм вроде «Это только любовь»… Сара потянулась к шкафу с дисками. Но в коробочке с надписью «Это только любовь» лежал «Рядовой Руан».

Сара вынула все диски и решила их упорядочить.

Пес пару этажей ниже все выл.

Зачем иметь пса, которого закрывают дома одного? Как ее?

Укладка дисков заняла у нее сорок минут. Две упаковки были пустые, зато у семи фильмов упаковок не было вообще. И десять дисков оставались неподписанными, из них шесть, которых Сара не опознала. Она вставила один из них в плеер.

На экране она увидела маленького Матеушека, которого вел Яцек за плечики. Матеушек с огромной пеленкой между чудесными ножками. Боже, это были диски, которые дала ей Идена при переезде!

Сара сидела на полу, и слезы навернулись ей на глаза. Матеушек смотрел вверх – это снимала она, Сара, камерой Идены. Сколько лет тому назад это было…

На экране Матеушек улыбался ей шестью новенькими молочными зубками.

– Осторожно! – Сара услышала свой голос из телевизора, он казался каким-то неприятным, хриплым и чужим. Через минуту Матеушек упадет, она помнила.

На экране Матеушек упал и жалобно расплакался.

Сильные мужские руки подняли его вверх, но было не видно ничего, кроме мелькающих в небе ножек Матеушека. Это Сара оставила камеру на земле и подбежала к ним, видно ее туфли и ее лодыжки, смешные виды, и слышно теплый голос Яцека:

– Ну все уже, любимый, не плачь, дядя тебя поцелует, и не будет болеть…

И в этот момент Сара услышала звонок в дверь. Нажала «стоп», картинка на экране сменилась информацией о погоде по первому каналу, она открыла дверь.

На пороге стояла пани Херц.

– Я слышу, как лает, – повысила голос соседка, – я ведь слышу!

– Я тоже слышу, как лает, – также повысила голос Сара и с удовольствием увидела, что пани Херц удивлена. – Все слышат. Но это не моя собака!

– А, тогда простите, – вежливо сказала пани Херц, Сара закрыла дверь и вернулась в комнату.

Идена ей записала целую жизнь Матеушека… И Яцека, который был таким восхитительным для маленького. Увидела минуту назад, вспомнила, почему так сильно тосковала по ребенку, напомнила себе, каким был Яцек для мальчика, как его обнимал, играл и как его подбрасывал до потолка, один раз так высоко, что Матеушек набил себе шишку, ходил с ней целую неделю. Сара вернула запись, снова увидела ножки Матеушека и услышала заботливый и полный любви чудесный голос Яцека:

– Ну все уже, любимый, не плачь, дядя тебя поцелует, и не будет больше болеть… – И вновь: – Ну все уже, любимый…

Мужчина, который так говорит с ребенком, создан для того, чтобы быть отцом. А она создана для того, чтобы быть матерью. Она почувствовала такое сильное желание иметь ребенка, что даже испугалась.

Она подошла к бару и налила себе рюмку коньяка. Что это – она становится алкоголичкой? Уже третий раз в течение месяца она сама тянется к алкоголю. А потом поставила рюмку на столе. Подождет Яцека.

* * *

Придя домой, Яцек увидел Сару, сидящую за столом. Перед ней рюмка коньяка. Он вошел в квартиру пошатываясь, поцеловал ее в шею, она даже не повернула головы.

– Привет, Птичка, – пробормотал он и сообщил: – Я уже выпил. – Он старался говорить выразительно. Сара повернула голову и посмотрела ему в глаза. Он сейчас же ей объяснит, что не вел машину в таком состоянии, что он не идиот.

– Меня отвозил шофер, – «ил» ему удалось выговорить лучше, чем любому актеру, «отвозил», «привез» – трудные слова, чтобы так сразу их выговорить выразительно. А ему удалось. Нате, пожалуйста!

Яцек закрыл за собой дверь, а Сара тихо добавила:

– И меня нет ни для кого…

А потом залпом выпила коньяк и влетела в спальню. Яцек сидел на кровати и пробовал раздеться.

– Для меня ты должен быть, – крикнула она. – Я не «никто»!

Яцек удивленно поднял голову: как порядочный, вернулся домой, а она скандалит?

– С меня достаточно! У тебя всегда важнейшие дела. Тебя никогда нет!

Никогда нет? Конечно же, его нет. Кто-то должен зарабатывать на дом! Что он – должен бросить работу? Она сошла с ума?

– Потому что я работаю на дом, – произнес он очень медленно и выразительно.

– Ты знаешь, что не об этом речь… В котором часу ты возвращаешься?

– Согласен, сегодня вернулся поздно, обычно раньше. Сегодня, конечно, позднее, но тоже не так уж поздно. Не позднее, чем другие, которые были в пабе.

«Возвращаешься, текущее время непрерывно. Интересно, действительно время непрерывно? Должно быть. Возвращаешься, ешь, то есть делаешь то, что делаешь всегда, то есть возвращаешься. То есть хорошо».

– Птичка, я пару месяцев возвращаюсь позднее. Работаю до восьми, – Яцек снимает свитер и добавляет слово, которое неожиданно кажется ему важным: – …ведь.

– Но сейчас… сейчас тебя больше нет. – У Сары уже на глазах появились слезы, а Яцек был очень чувствителен к ее слезам, поэтому выразительно пожал плечами – жест, означавший, что он не может ничего поделать.

– И чем я тебе могу помочь? – говорит он, а Сара разражается плачем и хлопает дверями без всякого повода.

Абсолютно без повода, ведь именно сегодня он не виделся с Малгожатой.

* * *

– Рафал. Где Рафал? Нужно прочитать важное сообщение! – Ева влетела в режиссерскую и положила листок на пульт управления. – Позовите Рафала, он должен быть в эфире через две минуты.

– Вы сами прочитайте, – вежливо сказал пан Ян и повернулся к Еве спиной.

– Я не могу, ведь вы знаете, какой у меня голос… – сказала Ева и повернулась к шефу, который, как всегда, появился ниоткуда. – Пан шеф, может быть, вы…

– Вы издеваетесь? – Шеф двинул плечами. – Минута двадцать. Всего три предложения – и такая проблема?

– Сара, ты прочитаешь?

– Я-а? – Саре сделалось холодно.

– Ты!

– Но я…

– Через минуту выходим, – напомнил пан Ян и что-то нажал.

Из динамика поплыла музыка.

– Иди, только три предложения, – и Ева всунула ей в руку листок.

В специальном сообщении говорилось, что переговоры руководителей государств переносятся с девятнадцати часов на восемнадцать.

Ева выпихнула Сару за стеклянную дверь.

Пан Ян дал ей знак, чтобы она села. Сара села, развернула лист. Ей было плохо.

Она слышала, что музыка стала тише, и неожиданно зажегся красный огонек на микрофоне. Воцарилась тишина. Пан Ян махнул ей рукой. И Сара действительно хотела прочитать. Это было совсем нетрудно. Она нагнулась в сторону микрофона, и… голос застрял у нее в горле.

Она хотела, она знала как, но… была не в состоянии выдавить из себя голос.

Дверь за ее спиной открылась, и Рафал вырвал у нее листок.

«Специальное сообщение «Польского пресс-агентства». Сегодняшние переговоры, которые все вы ждете, по причинам, абсолютно не зависящим от нас, переносятся. Время трансляции переносится с девятнадцати на восемнадцать часов пятнадцать минут. За изменения приносим свои извинения».

Сара свернулась в кресле, она знала, что не может пошевелиться, пока Рафал не кончит, потому что будет слышен каждый шорох и треск, так как иногда был слышен шелест листов при прочтении новостей или громкое проглатывание слюны. Сидела без движения, пока красный свет не погас и Рафал не бросил листок на стол.

– Что с тобой? – спросил он. – Онемела? Человек в туалет сходить не может, потому что ты онемела? Ну, девушка, ты меня удивляешь, – и он с недоверием покачал головой.

Сара действительно онемела, она встала, прошла мимо Рафала и вышла из режиссерской.

Значит, она не способна прочитать в эфире даже одно предложение. Микрофон ее парализует, как многих людей, которых она имела возможность наблюдать через стекло. У нее не получится. Просто не получится – и все!

* * *

Сара стояла перед зеркалом. Подняла волосы вверх, пригляделась к себе спереди, сбоку, опустила волосы, растрепала их… Узкая юбка открывала колени. Расстегнула на блузке верхнюю пуговку и улыбнулась… Надела вторую сережку, потрясла головой, и кристаллики заблестели, попадая в полосу света. С проколотыми ушами она себе даже понравилась. И эти сережки ей, несомненно, идут.

Она кокетливо прижмурила глаза, облизала губы и слегка их надула…

Расстегнула еще одну пуговицу на блузке. Затем отступила на шаг назад и увидела в зеркале свое недовольное лицо.

– Что я делаю? Что я делаю? – шепнула она, и та Сара, в зеркале, тоже что-то сказала.

Она вошла в спальню, сняла юбку и аккуратно повесила ее на вешалку, сняла блузку и пихнула ее на полку. Потянулась к джинсам и нервно начала их натягивать, штанины перепутались, наконец она их надела, надела черную футболку – футболка оказалась тесна ей в плечах.

Сара попробовала ее быстро сдернуть, но тут в дверях появился Яцек.

– Привет, Птичка, – сказал он. – Я должен еще поработать. Иду к себе. Сделаешь мне чайку?

Она в знак согласия кивнула.

– Отлично выглядишь! – вежливо уронил он и удалился в свою комнату.

Камера, стоп

– От всего сердца благодарим за выражение своего мнения о нашей станции, – сказала Ева и понуро посмотрела на Сару.

Сара бросила на нее вопросительный взгляд, Ева подняла палец и медленно указала им в пол.

– Теперь ты отвечаешь на телефонные звонки. О, уже пришел! – Ева посмотрела на стеклянную перегородку.

Рафала на работе не было. Его замещал Бартек из соседней редакции. Напротив Бартека сидел незнакомый мужчина симпатичного вида, с серьезным взглядом. Новый гость.

– Семейные проблемы или сплетни для самоубийц, – пояснила Ева.

Из микрофона донесся резкий голос журналиста.

– Сейчас у нас в студии нетипичный гость, психотерапевт Юлиуш Завильский.

– Здравствуйте, господа, – терапевт наклонился над микрофоном.

– «Наша эротическая жизнь умерла…» Но, конечно, речь не обо мне. Это высказывание нашей слушательницы. Она считает… – голос Бартека был веселый, – она исходит из того, что когда-то она все же существовала, да, пан доктор?

Сара делала вид, что она не слушает, хотя превратилась в одно большое ухо.

– Знаете, я не вижу в этом ничего смешного, это настоящие человеческие трагедии.

– Пан попал в десятку, – как всегда, прервал его Бартек. Сара рассердилась. – Вокруг нас столько безразличия, как с этим быть?

– Не стыдно иметь проблемы. Если их вовремя заметить, можно обратиться за помощью к психотерапевту. Я вспоминаю такой случай: достаточно любящая друг друга пара, а мужчина в этом союзе очень боялся показывать свои чувства, потому что…

– Это очень интересно! Но, к сожалению, мы должны прерваться. Сейчас вы услышите заявление депутата Вышины, после рекламы будут новости, а к этой теме мы еще вернемся, пока же благодарим слушателей, – и Бартек поднял руку, давая знак постановщику, чтобы тот выключил микрофон.

* * *

– У тебя на второй программе, – сказал пан Ян в микрофон.

Из динамика раздались нескладные слова:

«Я тут, чтобы исключить сплетни на мою тему. Это неправда… И моя особа не является такой, которая на эту тему должна хранить молчание. Антидепрессант поможет тебе сохранить спокойствие духа до самой смерти и даже дольше. Комплексный Радомил Ультра Форте Плюс, прими уже сегодня! При применении ты не должен консультироваться ни с каким врачом и ни с каким фармацевтом. Достаточно прочитать инструкцию. Счастье так близко!»

Дверь студии открылась, и психотерапевт, которого провожал Бартек, попрощался и исчез в коридоре.

Сара проследила за ним глазами.

– Никогда бы не пошла к психотерапевту, а ты? – Ева посмотрела на нее серьезнее обычного.

– Я преникогда! – отозвалась Сара.

И в этот момент у нее создалось впечатление, что они с Евой могли бы найти общий язык. Но это ощущение продлилось недолго. Зазвонил телефон, и Ева знакомым движением головы кивнула, указывая подбородком на стол со звонящим на ней аппаратом, и повелела:

– Чего ждешь, снимай трубку!

– Радио Амби слушает… – проговорила Сара, и из трубки раздался шум на полкомнаты.

Сара минуту слушала, затем покрутила отрицательно головой и отложила трубку.

– А ты не могла просто сказать, что ты думаешь? – заверещала в ее сторону Ева. – Почему ты проглатываешь все время язык? Тебе нужна эта работа? Может, тебе больше подошла бы газета… с алфавитом Брайля? Из-за таких немых, как ты, которые ничего не могут выразить, наша жизнь вот такая и есть… – закончила она совсем уж непонятно для Сары и отвернулась.

* * *

Ендрек стоял в очереди в киоск. Он должен был обязательно купить «Праздничную газету», а начало моросить.

Ближайшее укрытие в радиусе двухсот метров находилось на автобусной остановке, забитой столпившимися там людьми, рядом с киоском – сразу же половина пешеходов вспомнили, что они должны что-то купить. Он был восьмой, а за ним стояло еще пять человек.

– Сигареты и какую-нибудь газету с программой, нет, может быть, ту… А фильмы какие-нибудь у вас есть? – Люди медлили, используя возможность постоять в сухом месте.

Улица в мгновение ока опустела, пешеходы спрятались в широкие арки домов, капли все сильнее ударяли о мостовую. И неожиданно до ушей Ендрека донесся сильный женский голос:

– Эй, ты там, я к тебе обращаюсь! Оставь ребенка и проваливай! Что ты себе позволяешь? Думаешь, никто вокруг не сдеагирует? А вот я сдеагидую!

Ендрек выглянул из-за спины впереди стоящего мужчины и увидел сидящую под дождем у края тротуара девушку, замотанную в тряпки, почти ребенка, над ней склонился хорошо сложенный молодой и уверенный в себе мужчина. К нему-то и был обращен возмущенный призыв-угроза.

– Эй ты, педофил! – Голос прозвучал с удвоенной силой. – Ты слышишь? Оставь ее!

Ендрек не мог понять, кому из этих сбившихся в кучку людей принадлежит голос, но мелодия и тембр его были необычными.

«Эта женщина не видит того, что видно мне».

И тут из клубка тряпок на краю тротуара возникла фигура молодой девушки, в полном макияже, с глубоким вырезом белой блузки. Девушка сделала неуверенный шаг к мужчине.

– Женщина – это тебе не предмет, – продолжал женский голос в толпе. – Пусть это и не ребенок, но ты думаешь, что это радио, которое ты можешь включить и выключить, когда тебе вздумается? Ошибаешься! А пани не должна себе этого позволять! Мы так ведем себя, поэтому с нами так и поступают! Пани еще пожалеет!

Крупный мужчина, было видно, что растерялся, отступил в сторону. И что за темперамент у этой женщины! Какая смелость! Одним движением пальца силач мог бы ее смести с поверхности земли.

– Вместо души показываем сиськи! Ха-ха!

– Видите ли… Вы не так поняли… – мужчина был явно сконфужен.

– Что значит неправильно поняла? Я все поняла! Я отлично все поняла! Я слышала, что вы ей пъедлагали!.. Какое вы имеете право! Что уж никто не может защитить…

Ендрек подался вперед.

– Камера, стоп! – Из окна второго этажа ближайшего дома высунулась седовласая голова мужчины. Ендреку все стало ясно. Но было и интересно узнать, как эта стихийная спасительница выберется из ситуации. На улице появился режиссер.

– Сенсационно, пани, сенсационно! Сегодня, пани, я снимаю по теме «Домогательства», но на будущей неделе – «Права женщин». Если пани будет так любезна… – Он пошарил в кармане, нашел визитку и протянул ее женщине, стоявшей неподвижно под большим синим зонтом.

– Пдава женщин вы должны защищать каждый день, а не на будущей неделе, – выговорила ему женщина, и порыв ветра вывернул ее зонт.

Ендрек увидел молодую девушку с гневным взглядом, раскрасневшуюся, с гордо посаженной головой. У нее были прекрасные глаза. Ну, и этот голос… И легкий дефект в произношении…

– Пан покупает или нет? – услышал он за собой нетерпеливое.

– Покупаю, покупаю, – заторопился Ендрек. Это была именно Та женщина, он был уверен.

– И чего вы ждете?

Ендрек наклонился к окошку и попросил «Праздничную». Когда же он повернулся, женщины с синим зонтом и след простыл.

Что с нами случилось?

Сара сидела неподвижно с прямой спиной на кушетке рядом с Яцеком.

С непослушных волос спадали капли дождя, она стирала их ладонями. Такая глупость! И кто просил ее вмешиваться! Ужас, какой позор! Хорошо, что ее никто не знает в этом районе. Собственно, в других районах тоже.

Но сцена, в которой мужчина наклонился над девочкой и предлагал ей что-то, выглядела двусмысленно… Нет, конечно, она должна была догадаться, что это фильм или реклама, ведь девочки не сидят на бордюрном камне посреди столицы. И не выглядят так нарочито картинно. Но закутанная в тряпки модель или какая-то там актриса на первый взгляд вовсе не была похожа ни на артистку в роли, ни на взрослую женщину, а только на несчастного ребенка. Надо было приглядеться получше.

Но мужик отошел, усмехнулась она про себя с гордостью, такой здоровый, а опешил, даже стал извиняться… Ей не хотелось думать, что это был просто актер – но если бы это был настоящий уличный приставала, наверное, он бы нашел чем ей ответить!.. И никто бы не среагировал! Что за дурацкий мир!..

– А ваша специальность, пан, извините…? – неуверенно спросил Яцек.

И Сара мгновенно вернулась к действительности.

А действительностью был кабинет психотерапевта – и ее муж, который согласился с ней сюда приходить.

– Я не врач, я просто доктор психологии, – ответил Юлиуш.

– Но, Птичка, – зашептал Яцек, – ты не говорила мне, что мы идем к психиатру.

Она все ему объяснила, уговорила посетить психолога, а теперь он в претензии. Он вообще ее не слушал!

– Я не психиатр, я психотерапевт, – поправил его Юлиуш.

Хорошая пара, молодые люди. Это приятно, что они вместе пришли к нему. И, конечно же, его уговорила женщина, это ясно.

– И вы нас будете лечить? – Мужчина наклонился к жене, будто бы не давал себе отчета в том, что и Юлиуш слышит каждое его слово: – Я вообще-то здоров, а ты?

Сара посмотрела на терапевта, потом на мужа.

– Пан Завильский – специалист по проблемам семьи.

– У нас что, проблемы? – удивление Яцека подскочило до небес.

– У нас нет ничего общего, – хмуро сказала Сара, и у нее вырвалось ненамеренно: – Мы даже не спим вместе.

– Не при людях… – начал Яцек и посмотрел на терапевта.

– Вы хотите об этом поговорить? – Юлиуш доброжелательно наклонился к ним.

Сара в знак согласия кивнула и посмотрела на Яцека. Яцек поддакнул через минуту.

– Когда вы последний раз имели сексуальную связь с женой?

Яцек огляделся в кабинете, будто этот вопрос касался абсолютно кого-то другого.

– Ты говорил, что хочешь поправить наш брак… – шепнула ему Сара и взглянула на терапевта в поисках поддержки.

– Но так радикально? – Яцек пробовал обратить в шутку неловкую для себя ситуацию.

Воцарилось молчание.

Юлиуш смотрел на них и ждал. Он знал, что пары слишком долго не молчат, он мог ждать.

Сара опустила голову. Она ухватилась за последний шанс спасения, быть может, Яцек принадлежит к людям, которые подавляют чувства, боятся их показать, быть может, происходит что-то, что она должна понять, она хотела понять своего мужа, хотела быть счастливой, а тем временем наткнулась на стену, которую невозможно пробить. Она смотрела на узоры на ковре и молчала. Она сделала уже все, попросила, чтобы они попробовали, и дома Яцек, казалось, готов был понять, о чем речь, сказал, что хочет ей помочь, если сможет…

Юлиуш смотрел на них и видел: женщина на грани отказа, чтобы и дальше бороться, а мужчина обеспокоен.

– Я могу вам помочь при условии, что вы оба этого хотите.

Сара посмотрела на Яцека, потом на терапевта.

– Я хочу, а ты?

– Я тоже, – сказал Яцек, и Сара с облегчением вздохнула.

Юлиуш открыл календарь.

– Мы можем встречаться в ближайшие три месяца, по четвергам, в восемнадцать. Это вас устроит?

Он был уверен, что женщина согласится сразу же, но она ждала ответ мужа – с напряжением, таким явным, что Юлиушу сделалось ее жаль.

– Хорошо, – сказал Яцек.

– Хорошо, – сказала Сара и добавила тихо: – Спасибо.

* * *

Сара лежала в постели с открытыми глазами и смотрела на тень от лампы на стене. Она слышала, как Яцек лег, но не повернулась к нему. Он погасил свою лампу, тень пропала, и спустя мгновение она почувствовала, как он дотрагивается до ее спины. Его руки заскользили ниже, потянули вверх ее рубашку с медведями. Она тут же ее одернула. Яцек прижался головой к ее шее.

– Птичка, что с тобой? Ты же говорила, что хочешь…

Сара уселась на кровати и зажгла свою лампу.

Яцек приподнялся на локте. На его лице было искреннее удивление.

– В чем дело?

– Ни в чем, – буркнула Сара, и ей захотелось расплакаться.

– Я тебя не понимаю, – Яцек положил голову на подушку, а ладонь на бедро Сары.

Она была такой теплой… Вместо дурацкого разговора они могли бы приятно провести время.

Сара отвела его руку.

– Неужели ты ничего не понимаешь?

Разумеется, он не понимал! Согласился идти к этому психиатру, поскольку видел: с Сарой творится что-то неладное. Со времени переезда она стала странной, внутренне не согласная ни с переменой места, ни с его работой, ни с его успехами, ни со своей работой. Она стала другой, это ясно. И когда он тянется к ней, она его отталкивает. Женщин невозможно понять, невозможно!

– Я не понимаю, в чем дело. Сначала ты говоришь, что тебе этого не хватает, а когда мы можем при обоюдном желании заняться сексом, изображаешь обиженную. Если ты не хочешь, то и не надо, достаточно сказать, к чему только эти претензии?

– Я не хочу, чтобы ты со мной спал по заданию терапевта, неужели это так трудно понять? – Сара чуть было не потеряла сознание, сообразив, что выдала свои мысли.

– Не понимаю, – Яцек тоже сел, опираясь спиной о подушку, – сначала хочешь, а потом сама же меня и отталкиваешь…

Он действительно не понимал, и именно это Саре показалось хуже всего. Она вся сжалась и произнесла:

– Я бы хотела, чтобы было как когда-то…

Когда-то, когда-то. Когда-то ему не приходилось так много работать и она не была такой капризной.

– Но я тебя тоже хочу, проверь, – он придержал ее руку внизу живота, но Сара вырвалась и встала.

– Ты делаешь это только потому, что думаешь, будто все будет ОК, правда?

Он посмотрел на нее и не знал, какой ответ будет хорош. Чего она хочет? Ведь действительно он хотел заниматься сексом, но это желание потихоньку проходило. Ничто так не охлаждает мужчину, как беседа на тему «Ты меня абсолютно не понимаешь».

– Ну хорошо, спим, – Яцек залез под одеяло и погасил свет. – Спокойной ночи.

Он видел в темноте ее силуэт, она встала, открыла дверь спальни, она не хотела дальнейших дискуссий, которые вели в никуда.

– Что с нами случилось? – шепнула Сара скорее себе, нежели Яцеку, и закрыла за собой дверь.

Закутанная в халат, она села в кресло. Он за ней не пришел, он заснул. Когда они перестали понимать друг друга? Когда перестали разговаривать? Когда стали чужими? Неужели он не видит, как сильно ранит ее? Речь ведь идет не просто о сексе, а о том, чтобы любить друг друга, быть вместе… А Яцек почувствовал угрозу после визита к психотерапевту и думает, что так, по-быстренькому, можно все решить. Как он может к ней так относиться?

Хуже всего, что об этом ей абсолютно не с кем поговорить. Что она должна делать вид, будто все в порядке. А на самом деле все безнадежно.

Магда не видит ничего, кроме себя. Она занята исключительно тем, что представляет себе, как бы досадить Петру, что он ей скажет, если она его случайно встретит, как она будет выглядеть при этом, что ему скажет, когда он захочет приползти к ней на коленях, конечно же, будет уже поздно, а Сара абсолютно ее не волнует.

У Идены своя жизнь, и вообще она не видит проблемы, «если хочешь иметь ребенка, ты его просто имеешь». Мама не тот человек, с которым можно говорить о браке, а тем более о браке с Яцеком. Она сразу бы начала давать хорошие советы или искала бы вину в ней, Саре. Ну и вообще, у нее нет времени, она готовит очередную выставку.

– Ты не умеешь вести себя с мужчинами, – сказала она однажды, когда Сара в первый и последний раз исповедовалась ей, как подружке. – Ты должна держать мужчину на расстоянии, – услышала Сара, когда влюбилась в Ласло, венгра, с которым познакомилась в спортивном лодочном лагере между вторым и третьим классом средней школы.

Это позднее сказалось на ее решении заниматься Венгрией, несмотря на то, что от Ласло в ее душе не осталось никакого следа, хотя они обещали друг другу писать каждый день.

Ласло был старше ее на четыре года и целовал ее с такой страстью! Она научилась в этом лагере, как можно вывернуть лодку в четверке и как по-венгерски «я тебя люблю».

Это было и так много, другим столько не удалось.

– En szeretlek, – повторял Ласло и целовал ее в шею.

Было очень приятно, но если посмотреть на все это ретроспективно, то жаль, что он не был китайцем. Переводчики с китайского имеют работу и еще выезжают очень часто в Китай. Но что случилось, то случилось.

А Яцек, который был таким чудесным мужчиной, делает вид, что не понимает, о чем речь. Или, что еще хуже, не делает вид, а действительно не понимает.

Сара чувствовала, что сойдет с ума, если с кем-нибудь не поговорит. Но в квартире было тихо и пусто, не считая спящего Яцека. И уже перевалило за полночь, так что Сара не могла позвонить Идене.

Ты не знаешь, что такое одиночество

Ендрек с клюшкой в руках примерялся, чтобы ударить. Юлиуш заставил его нервничать. Сначала нескончаемые беседы о том, чтобы не замыкаться в своих переживаниях, а теперь это!

Ендрек ударил по мячу, он полетел, хороший долгий бросок, он следил глазами, где упадет. Коротко стриженная зеленая трава не заслонила мяч. Лунка недалеко, неплохо. Теперь Ендрек повернулся к Юлиушу:

– Ты мне говоришь, что такое не случается, а вот случилось!

Он встретил женщину своей жизни, запросто, мимоходом, неожиданно для себя самого, обыкновенную женщину, с прекрасным голосом и чудесным темпераментом, смелую, искреннюю, которой есть дело до других людей, которая не изображает из себя кого-то…

– То, что ты называешь любовью, особенно по отношению к незнакомым, является простым перенесением чувств. Иначе говоря, ты перенес свои чувства на нее. Сам твой способ изложения свидетельствует, что она не шла по улице, она шла в твоем мозгу…

Юлиуш неправильно держал клюшку, потому что не видел в гольфе ничего захватывающего, и кроме того, мячик был слишком мал, чтобы по нему попасть. Абсолютно точно, гольфу он предпочитал теннис. Ракетка, по крайней мере, была больше, нежели головка клюшки для гольфа.

Ендрек вызвал в сознании образ той женщины и мечтательно усмехнулся.

– Она… летела, – повторил он, при этом его взгляд выражал телячий восторг.

– Что-что? – Юлиуш посмотрел на Ендрека. Никаких сомнений – его приятель в отличной физической и психологической форме, полностью адекватный.

– Она не шла, она летела… И этот громила-мужик рядом с ней казался таким маленьким… А ее темперамент…

Юлиуш был недоволен. Он видел, как Ендрек каждый раз точно попадал в мяч, а он, несмотря на то что старался, попадал вбок.

– Образы… Восторги души… С точки зрения психологии ты не готов для настоящей близости. Тебе не двенадцать лет, такие вещи со зрелыми людьми не происходят. – И он сильно ударил клюшкой. И это был действительно мощный выстрел, пучок травы унесся в воздух и пролетел пару метров вперед.

Он подошел, взял в руки траву, вернул на место и притоптал ботинком. Ендрек, развеселившись, приглядывался к нему.

– Когда я тебя слушаю, то прихожу к выводу, что ты должен чинить велосипеды, а не человеческие браки. Пожалуйста, может, попробуешь мою? – И Ендрек подал ему свою клюшку. – Показать тебе еще раз?

– Спасибо, – ухмыльнулся Юлиуш.

Он завел клюшку за спину – достаточно только сконцентрироваться, это не может быть таким трудным, махнул клюшкой – и мячик отскочил точно вбок.

– В гольф ты тоже не должен играть. – Ендрек взял у него клюшку и двинул в сторону мяча.

Юлиуш дернул сумку, тяжелая, черт побери.

– То, о чем ты мне рассказал, является навязчивой идеей, ничем другим, как манией, понимаешь? А мания в любом союзе не хороша. Любовь должна быть рациональной, знать границы…

Однако Ендрек его не слушал, он все думал, как же найти ту девушку с улицы.

* * *

– Тебе хорошо говорить, – вздохнула Магда и поправила прическу. – Ты счастливая замужняя женщина и не знаешь, что такое одиночество. Ты не представляешь себе, как просыпаться одной, входить в пустой дом, не иметь того, к кому можно прижаться… Я нормальная женщина и хочу встретить нормального мужчину, что в этом стыдного? – И Магда бросила второй бульонный кубик в кастрюлю, поскольку решила начать новую жизнь, а это значит вести дом так, как если бы она не была в одиночестве.

Она начала с приготовления супа. А точнее, суп, который она готовила на глазах Сары, был ее первым опытом. Куриный бульон без курицы. Магда не переносила вареного мяса. В кастрюле кипела вода с двумя кубиками, а рядом в ожидании лежали два помидора, кусочек капусты и две луковицы.

– Капуста и помидоры излишни, – подсказала Сара.

– Но ведь теперь я уже это не выброшу, – возразила Магда и бросила все в кастрюлю. – Это будет такой суперсовременный бульон. Помидорный бульон. На будущей неделе у меня обследование.

– Тогда брось больше помидоров, вынь капусту, и будет у тебя помидорный, – трезво заметила Сара.

– У меня больше нет помидоров, но зато есть перец, – обрадовалась Магда, заглядывая в холодильник.

– Нет, перец не надо!

– Ой, какая ты странная. Человек учится готовить суп, а ты подрываешь его веру в себя. – Магда минуту приглядывалась к зеленому перцу, а потом капитулировала. – Если не хочешь, могу не класть. Как ты думаешь, Петр ушел, потому что я не готовила супов?

– Не думаю, – откровенно отозвалась Сара. – А какие обследования?

– Да так. Знаешь, мой научный руководитель бросил свою жену, а она отличная скульпторша, Болошова, и связался со своей, ну, в общем, с их домработницей. У них разница двадцать семь лет. Та окончила только начальную школу. И он наконец-то чувствует себя свободным, так как творит ее заново.

К сожалению, Сара в это верила. Потребность Пигмалиона была не самым страшным вожделением многих мужчин.

– Мужики вообще не знают, чего хотят, – Магда впала в философское настроение. – Мне было бы легче, если бы я знала, почему Петр ушел.

– Он тебе не сказал?

– Знаешь, что-то там говорил, только я к этому не относилась серьезно, ну, ты же была свидетелем, – Магда запустила в волосы пальцы.

Сейчас у нее была абсолютно новая прическа, локоны обрамляли лицо, и, нужно признать, выглядела она хорошо.

– Говорил о свободе, пространстве… Наводил тень на ясный день… – закончила она через минуту. – Но я думала, что он хотел куда-то поехать… что-то в этом духе… а не уйти. Я даже, кажется, поддакивала. Кажется, говорила, что он прав. Ну так, в общем, не прислушивалась. Знаешь, ведь они разные вещи болтают, у меня в одно ухо влетало, в другое вылетало, иначе с ума сойдешь.

Сара задумалась.

– Знаешь, я и Яцек…

– Когда я на вас смотрю, – оживилась Магда, – то понимаю, что союз двух людей возможен. Вы такая хорошая пара… Знаешь, я встретила хорошего мужчину на именинах у Люськи.

– Нет, – автоматически проговорила Сара.

– Да, – подтвердила Магда. – Нормальный. Приятный. Нетолстый. Никаких вывихов…

– Это тебе приснилось? – Сара вдохнула запах, который поплыл по кухне. Сегодня у нее было дежурство в студии после полудня до двадцати трех, в первой половине дня она была свободна, а Магда рисовала дома, и Сара решила провести все это время с ней.

– Ну, знаешь, ты… Правда-правда, особенный мужчина. И посмотришь сама…

– Не посмотрю… – сразу же предупредила ее Сара.

– Ты мне отказываешь?

– В чем?

– Ну, я тебя прошу, – Магда посмотрела на Сару так покорно и так просительно. – Я тебя прошу. Я тебя умоляю, будь другом… Я договорилась с ним на пятницу, он обещал, что даст мне на время «Дневники Сильвии Плат».

– Я тебе тоже могла дать «Дневники Сильвии Плат».

– Господи, ну, речь вовсе не о Сильвии Плат, а о нем. Я тебя прошу, не хочу, правда, в этот раз не хочу, чтобы это выглядело странно. Но ты такая здравомыслящая… Мы просто пойдем вместе, я не буду разыгрывать спектакли, клянусь… Боже, кипит, – Магда сорвалась с места и помешала суп. – Хочешь попробовать? Кажется, готов.

– Будет готов через тридцать минут. Овощи должны быть мягкие, – объяснила Сара.

– Помидоры уже, – Магда метнула ложку в кастрюлю. – При таком мужике я могла бы забыть, что Петр даже когда-то существовал. Забыла бы, как его звали. Все бы забыла. Прошу тебя в последний раз… Клянусь.

Нет, нет и еще раз нет, подумала Сара и сказала вслух:

– Ну хорошо. Но только в последний раз.

* * *

– Слушай, с этим звонком можно выйти в эфир, – Ева постучала постановщика по плечу.

– Хорошо, – ответил постановщик Еве. – Давай, – скомандовал он Рафалу и переключил беседу в студию.

Рафал придал своему голосу специальную модуляцию:

– А вот у нас следующий телефонный звонок, с нами на связи пани Наталья. Алло, алло, здравствуйте, пани Наталья, что веселого вы нам расскажете?

– У моего мужа другая, – забренчало сквозь шум.

– Между прочим, девиз нашей станции «Любите друг друга», – весело рассмеялся Рафал. – Но если серьезно, найди себе другого, если твой муж тебя недооценивает. После рекламы новости, спасибо!

Из динамиков раздалась музыка, на фоне которой какой-то мужчина рассказывал о красках для внутренних помещений, которые разнообразят жизнь.

Рафал передачу вел потрясающе. Саре никогда не приходило в голову, что существуют мужчины, у которых настолько отсутствуют чувства.

– Снимаешь или нет? – Ева смотрела на нее враждебно.

Сара автоматически выбросила руку и сказала в трубку:

– Алло, Радио Амби слушает.

И спокойно выслушала поток проклятий.

Удивительно, как люди не могут найти времени на важные вещи, но чтобы анонимно своей озлобленностью поделиться все равно с кем, на это не жаль жизни.

– Спасибо большое, что вы нашли время нам позвонить, – вежливо сказала она, гася досаду, и положила трубку.

Индюк думал, думал, да в суп попал

Прибравшись после всех, Сара уселась перед компьютером и вошла в интернет. Последние несколько часов она уже думала о том, что с удовольствием останется одна, видно, это было ее предназначение.

Сначала она позвонила Идене, которую не застала. Потом маме, которая только спросила, придут ли они на обед, как всегда. Она хотела поговорить с отцом, но мама сказала, что он пошел на прогулку с Коротышом. Потом позвонила Магде и поинтересовалась, как ей удался очередной суп. Из ответа было ясно, что не удался – Магда уклончиво ответила «вообще-то удался» и быстро спросила, точно ли она ее не подведет в пятницу?

А теперь в компьютере она попала на текст, от которого у нее застрял комок в горле.

Какой-то мужчина описал вечер со своим приятелем, который при нем прибирался в шкафу и вытащил нераспакованное шелковое белье своей жены…

Сара выключила компьютер и вытащила книжку. Она не должна обижаться на работу, на которой можно читать книжки, да ей еще за это платят. Всего два раза чтение прервал телефон. Первый раз какая-то женщина спрашивала, не скорая ли это газовая помощь, и Сара дала ей правильный номер (все номера срочной помощи висели, прикрепленные к доске информации), а второй телефонный звонок был предложением срочно закрыть радиостанцию…

Она вежливо поблагодарила звонящего и с жаром заверила его, что это первый такой звонок и она немедленно доложит о нем начальству.

Когда опустились сумерки, она проверила, точно ли осталась одна, и прошла за стеклянную перегородку. Уселась перед микрофоном и улыбнулась:

«– Прррривет, – сказала она, – привет, Макрофонек! – И спела: – «По узкой тропинке через садик идет гномик… гей… раз, два, три…»

Не знаю, почему я с тобой разговариваю. Ведешь себя как мой муж. Я говорю, а он молчит… Не испытываешь ли ты иногда потребности с кем-нибудь побеседовать? Знаешь, что я минуту назад нашла в интернете? – Сара повысила голос и будто действительно подождала ответа. Но в ответ ей была тишина.

– Встретились два мужика. Один из них наводил порядок в шкафу. Вытащил из шкафа или еще откуда-то какой-то пакет, развернул бумагу, и оказалось, что это шелковое белье, которое его жена восемь лет тому назад купила в Париже. Никогда его не надевала, ждала какого-то особого случая. И этот мужчина рассказал обо всем приятелю и расплакался, и разложил это белье на топчане среди всех других вещей, приготовленных, чтобы одеть для погребения свою жену, которая умерла.

Голос Сары дрогнул. Она откашлялась и продолжила более ровно:

– С этого момента он не откладывал на завтра вещей, которым можно радоваться сегодня. Не оставлял вышитых скатертей для Рождества, пользовался ими, когда хочется. Свою самую лучшую посуду вынимает каждый день, чтобы есть из фарфоровых тарелок, пьет из хрустальных рюмок. Перестал бояться, что они разобьются, встречается с приятелями, которых давно не видел, не жалко ему времени на разговоры и мелкие удовольствия, перестал прикрываться работой и тратить время на неважные вещи, садится и смотрит заход солнца, слушает, как поют птицы, он стал добрее относиться к людям. Потому что их жизнь так хрупка… А прежде всего он знает, что любой день может стать последним в его жизни, поэтому старается наполнить смыслом каждую минуту каждого дня…

Я это прочитала и поняла, что я, как та женщина, которая покупает белье и хранит его для специального случая… Я ничего не делаю сегодня, будто бы моя жизнь будет продолжаться вечно… Я требую от своего мужа, чтобы он меня понимал, и вовсе не стараюсь понять его… Я запланировала каждый шаг, а ведь мы ничего не можем запланировать… Могу только стараться быть лучше, даже для соседки… – Сара оперлась руками о подбородок. – Я говорила, что она мне подбрасывает дерьмо на половик? Собачье… Может, если бы мы все знали, что в каждую минуту умираем, и умирают все, кто рядом с нами, то относились бы чуть-чуть лучше друг к другу. Ненамного, вот настолько… Капельку, совсем чуть-чуть… Пиф-паф, пиф-паф, пррр, видишь, у меня неплохо получается, правда?»

* * *

Пан Вацек, который занимался доставкой рыбы на рынок, серьезно слушал программу. Он вел машину быстро, как всегда, не любил стоять в пробках, ехал слаломом, меняя полосу, каждую минуту был настороже, издалека видел, кто включает мигалку влево. На программу попал случайно, вообще-то это было повторение, он не слышал никогда такого сумбура. Но спокойный женский голос как-то так успокаивающе на него действовал. Кроме того, эта передача так смешно началась, как бы кто-то плевал в микрофон и валял дурака. Будто бы она подслушана, а не записана. А потом перестало быть весело, пан Вацек сделал потише радио.

Его жена умерла шесть лет тому назад, и первый раз он задумался, нашел ли он то, что она отложила на специальный случай. Не обратил внимания… Они хотели поехать в Египет. Всегда об этом мечтали, и всегда оказывались более срочные расходы, чем такая фанаберия… Жаль, что не повез ее в Египет…

Он въехал на территорию рынка, запарковался перед задним выходом. Подкрутил громкость.

– Ну чего, ты даешь рыбу или ждешь отдельного приглашения? – услышал он сзади.

– Сейчас, момент! – откликнулся он и открыл багажник.

Вынул первую коробку замороженного минтая, он был покрыт кусками льда. Задержался возле открытых дверей машины. У этой женщины был очень интересный голос.

«Перестал бояться, что они разобьются, встречается с приятелями, которых давно не видел, не жалко ему времени на разговоры и мелкие удовольствия, перестал прикрываться работой и тратить время на неважные вещи, садится и смотрит заход солнца, слушает, как поют птицы, он стал добрее относиться к людям. Потому что их жизнь так хрупка… А прежде всего он знает, что любой день может стать последним днем в его жизни…» – долетело из радиоприемника.

Хозяин магазина вышел на улицу.

– Ты чего ждешь, пока разморозится? Вацек, двигай задницей!

Вацек схватил обеими руками коробку и задержался возле пана Генрика. Они встали рядом и слушали:

«Я говорила, что она мне подбрасывает дерьмо на половик?»

– К кому она обращается? – спросил Вацек и отбросил коробку.

– Ни к кому, – ответил владелец магазина. – К тебе.

«– Может, если бы мы все знали, что в каждую минуту умираем и умирают все, кто рядом с нами, относились бы чуть-чуть лучше друг к другу. Ненамного, вот настолько… Капельку, совсем чуть- чуть… Пиф-паф, пиф-паф, пррр, видишь, у меня неплохо получается, правда?»

Хозяин магазина заглянул в открытую машину и тоже взял коробку.

– Как ты думаешь, у них были какие-нибудь планы, а? – Вацек посмотрел на замороженных рыб.

– Индюк думал, думал, да в суп попал, – философски заметил пан Генрик.

– Я про птиц ничего не знаю… – Вацек исчез в глубине. Следом за ним вошел хозяин с коробкой лосося.

Ну и ну, подумал Вацек, что это делается с людьми? Чтобы шеф взялся разгружать доставку? Ведь для этого есть люди, а именно он. И помощники в магазине, конечно же. Но эта баба так говорила! Не побоялась сказать про дерьмо. А дерьмо – это и есть дерьмо, в особенности собачье. Где же она живет, в трущобах, что ли, если у нее такие соседи? Он бы таким соседям показал, зачем женщине с таким сексуальным голосом такие вещи подкладывать!

А как живут ваши родители?

Хелена сменила куртку и посмотрела в зеркало.

Сегодня все разрешится, первое заседание суда было коротким: «Хотите ли вы поддержать развод, спасибо, спасибо». Сегодня, если все пойдет хорошо, она выйдет из суда разведенной.

Она накрасила губы бледно-розовой помадой, присмотрелась к себе критически, потом вынула бумажный платок и стерла помаду. Она должна выглядеть похуже.

Она закрыла за собой дверь и побежала по лестнице вниз. Такси ее уже ждало.

* * *

Станислав сидел в коридоре суда, немного отрешенный. Он думал о Коротыше, который скребся в дверь, когда оставался один дома, чего он никогда раньше не делал. Пес был в стрессе даже больше, чем он. Когда Станислав проснулся сегодня утром, он подумал: нет, черт побери, нет. Это его жизнь, и он тоже принимает решения! А потом послушал какую-то странную передачу. Собака неспокойно крутилась по комнате и заставляла хозяина выйти на раннюю прогулку. Когда он вышел с Коротышом на улицу, то отчетливо осознал, что не стоит ничего делать, Хелена приняла решение, и он этого решения не изменит, она его просто не любит. И не стоит из-за задетых амбиций ранить кого-то, с кем прожил столько лет… Может быть, они смогут хотя бы остаться друзьями…

Да, конечно, у него была мысль не соглашаться. Все это растянулось бы во времени, но ничего хорошего бы не принесло. Его мучило только обещание, что пока ни Саре, ни Идене ничего не стоит говорить… Хелена звонила ему, чтобы он позвонил Саре, так как она ей сказала, что он гуляет с псом. А если бы Сара захотела поговорить с ней, то теперь она уже в ванной. Это было не только неудобно, но и смешно, и следовало бы с этим срочно покончить.

Он увидел жену в конце коридора. Его жена, мать его единственной дочери, женщина, с которой он провел жизнь…

– Еще чуть-чуть, и ты бы опоздала, – сказал он с упреком.

– Но ведь не опоздала. – Хелена села рядом с ним.

– К большому счастью. А то я уж думал, что будет как всегда, – вырвалось у него.

Теперь уже не будет как всегда.

– Что как всегда?

– Что в последнюю минуту ты отступишься, – Станислав не хотел этого говорить, но сказал.

– Я никогда ни от чего не отступаюсь.

А потом Хелена на него посмотрела. Ему должно быть несравнимо тяжелее, чем ей. Считается каждая минута, та, которую он проводит сейчас в коридоре суда, и она такая же значимая, как те, что наступят потом, когда ситуация будет ясна.

– А может быть, мы попробовали бы не ссориться? – спросила она.

Станислав глубоко вздохнул. Не ссорился всю жизнь, а может быть, и стоило.

– Ты права.

– Откуда ты знаешь, что сегодня тебя не переедет трамвай?

– Или тебя? – задумчиво отозвался Станислав.

Достаточно, конечно, посмотреть с другой перспективы…

– У тебя все документы? – волнуясь, спросила Хелена.

– Удостоверение личности.

– Проверь на всякий случай, – Хелена подобрела, а Станислав полез во внутренний карман пиджака. У него было все в порядке.

– У меня есть, – он открыл бумажник.

– Дай, еще потеряешь, – Хелена протянула руку, и Станислав подал ей свое удостоверение личности.

– Ну и когда у нас закончилась совместная жизнь? – еще раз спросил он.

Он приготовил себе целый доклад, но сейчас ему показалось, что все не имеет смысла: приспособлюсь, как всегда, к Хелене, как делал это всю жизнь.

– Ну, о чем мы договорились? Помнишь?

– Хелена и Станислав Улович, дело о разводе, – белокурая голова высунулась из-за двери.

Оба встали как по команде.

Хелену охватила паника.

– Так, когда решили? – Станислав сказал ей на ухо. Он ничего не помнил, может, они и договорились, но в голове было ужасающая и огромная пустота.

– Три года тому назад. И не живешь уже два. Ты выехал, – шептала она, проталкиваясь одновременно с мужем в одни двери.

– Я-а-а??? Так договорились? Почему я?

– Так как квартира… на тебя… и ты должен… ее оставить… – отрывисто отвечала Хелена, хотя это была какая-то бессмыслица, и переступила порог зала семейного суда номер 239 столичного города Варшавы.

* * *

– А как живут ваши родители? – Юлиуш смотрел на них, и у него создалось такое впечатление, что они оба где-то в другом мире.

Сара даже не ждала знака вопроса, заканчивающего предложение:

– Отлично, мои родители исключительная пара.

Она посмотрела на Яцека. Яцек переложил правую ногу на левую и легко ответил:

– У отца третья жена, но мы с ней ладим.

– Вы не имеете никаких обид с детства? – Юлиуш задал этот вопрос не случайно, люди иногда вспоминают свою прошлую жизнь как череду травм и обид, и некоторые более осознанно относятся к своим ощущениям, касающихся разных событий, которые когда-то с ними произошли.

– Никаких, – ответила Сара очень быстро и одновременно с Яцеком.

Юлиуш посмотрел на часы. Девятнадцать и одна минута.

– На сегодня все, но… – он повысил голос и решил сделать то, что обычно делал, чтобы проверить, существует ли между ними то, что можно спасти.

Обычно он предлагал парам, чтобы они вернулись к месту первой встречи… Это достаточно освежающее переживание и сближает нас с прошлым. Обновляются чувства, о которых мы давно забыли.

У женщины блеснули глаза, у нее были исключительно красивые глаза, что Юлиуш заметил на первой встрече. Она повернулась к мужу и протянула ему руку, ее голос был наполнен радостью. Сара не помнила, что сидела перед чужим человеком, даже несмотря на то, что отдавала ему деньги за каждый час, она видела только Яцека и видела озеро, видела себя пять лет назад и радостного, будущего мужа, вытягивающего меч и освобождающего ее от шкот. Она почувствовала запах озера, капли воды на лице и увидела белый парус, гонимый ветром, и чистое небо, и мачту на фоне неба. А потом почувствовала запах сосновых иголок, и она любила психотерапевта за то, что он сказал. Конечно же, это было так просто. Они ведь не были на Мазурах столько лет!

– Помнишь, мы на лодке одни, вокруг вода, тишина, солнце, птицы… Может быть, увидим ту самую сивую цаплю. Поедем?

И Юлиуш видел, как мужчина поворачивает к нему голову и кивает в знак согласия.

И еще Юлиуш видел, что он недоволен.

* * *

Сара шла за Магдой и, в общем – но только в общем, – не была на нее сердита. Конечно, каждый может ждать своей настоящей любви, каждый может заботиться о партнере и быть важным для другого человека. И Сара охотно будет ей другом в этих поисках; Магда была страшной эгоисткой, которая видела только кончик своего носа, а ведь расставание с близким на втором месте, если говорить о пике стресса, оно идет сразу же после смерти близкого человека, и гораздо «первее», чем переезд и смена работы. Ведь Магда жила с Петром восемь долгих лет. Дольше, чем она была с Конрадом, дольше, чем она живет с Яцеком, почему же она была такая холодная, чтобы об этом не думать?

Сара была в прекрасном настроении, дошла до того, что убрала кучу дерьма с половика пани Хенрик. Когда она выходила из дома, то заметила у нее на половике перед входом кучу, а также спины ребят из четвертой квартиры – заливаясь смехом, они сбегали по лестнице. Сара тихонько подошла к двери и убралась, пока пани Херц не устроила ей скандал. И была этим горда. Она сделала что-то для кого-то, не дожидаясь награды, просто так!

Сейчас она была счастливой женщиной, преодолевшей плохой период. Последнее время она тоже достигла третьего места в пике стресса и даже не отдавала себе в том отчета. Такой переезд не шутка. Но теперь все будет иначе.

– Сядем здесь, я лицом к выходу, чтобы он меня сразу заметил, а ты тут, хорошо? – Магда выбрала столик и уселась, поправив волосы. – Как я выгляжу?

– Чудесно, – откровенно ответила Сара.

Магда выглядела чудесно, благородно, хотя последнее время она еще сильнее похудела.

– Что-нибудь закажем? Или подождем, хотя не будет ли это глупо выглядеть, так сидеть за пустым столиком? А если закажем, а он опоздает, то будет видно, что мы уже долго его ждем, правда? – Магда беспокойно огляделась.

Сара улыбнулась. Выглядела Магда как женщина, а вела себя как четырнадцатилетний подросток.

– Так как ты думаешь, закажем что-нибудь или нет?

– Почему ты шепчешь? – Сара рассмеялась. – Давай вести себя нормально.

Магда смотрела на двери, Сара повернула голову – только два пожилых человека.

– Нормально, это как? Заказываем или нет? О боже, я бы сейчас чего-нибудь выпила, я имею в виду спиртного!

– Лучше не надо, – сказала Сара. – Его бы это отвратило, если бы ты заявилась под хмельком.

– По одной рюмочке?..

– День добрый, я вас слушаю, – перед ними стояла официантка.

– Мы можем попросить меню? – спокойно спросила Сара.

– Сейчас принесу, – официантка посмотрела на них с неприязнью.

Магда наклонилась к Саре:

– Не будем ничего есть, хорошо? Я худею. – Магда вытерла ладони об юбку. – Как ты думаешь, я могу закурить? Но может, он не любит курящих?..

– Немного подождем, – усмехнулась Сара и напомнила себе, как пятнадцать лет назад Шимон пригласил ее в кино.

Она вела себя точно так же. А когда он взял ее за руку, во время сеанса, так у нее с руки начал капать пот. Хотя у нее в жизни не потели руки.

– И брось курить вообще. Никто не любит целоваться с пепельницей.

Магда казалась ей смешной и вместе с тем трогательной. Что должно произойти в жизни взрослой женщины, чтобы она так поглупела?

Сара склонилась над меню, которое принесла официантка. Холодный кофе, холодный чай, кофе капучино, кофе эспрессо, соки, алкоголь, тропические фрукты с кремом, горячая шарлотка. И только когда ногти Магды вцепились ей в ляжку, Сара подняла глаза.

Теперь она понимала, что же случилось с Магдой. В дверях стоял мужчина. Это был не просто мужчина, он был мечтой каждой женщины – от пяти до ста семнадцати лет.

Мечта была высокой, прекрасно сложенной, с темными, хорошо причесанными волосами, неимоверной густоты, с зелено-карими глазами, переходящими в василек (который давно уже истреблен искусственными удобрениями), темные брови придавали лицу серьезное выражение, а ресницы! Такие ресницы не растут у человека, к сожалению, только, например, у коровы.

Сара проглотила слюну. Мужчина был божественным во всех смыслах.

Он увидел Магду, улыбнулся, махнул рукой, и белый шарф, обернутый вокруг шеи, будто бы он сошел с какого-то рисунка прошлого века, всколыхнулся.

Магда покрылась румянцем, а мечта стояла возле них и протягивала руку Магде.

– Приветствую, – сказал он теплым низким голосом, и Сара поняла, что если сию секунду она не найдет в нем какого-нибудь самого маленького недостатка, то влюбится в него тоже по уши.

Магда не отвечала, а Сара почувствовала сильное мужское прикосновение, когда протянула ему руку над столиком.

– Добрый день, я Сара.

– Меня зовут Марианн, мне очень приятно познакомиться. – И повернулся к официантке: – Мы сейчас решим, хорошо?

Официантка кивнула и не тронулась с места, очевидно, впала в ступор. Марианн сел и вытащил толстый том «Дневников», положил книжку перед Магдой.

– Потрясающая, особенно если разбираешься в творчестве ее мужа, но и знаешь, какой будет последний акт драмы. Из каждого предложения выглядывает мольба о помощи и невозможность возврата к тому, кто самый важный…

Сара смотрела на него словно загипнотизированная, пока Магда сильно не ущипнула ее под столиком. Только тогда она отмерла.

– Ну так что будем пить? – Марианн посмотрел на них васильковым взглядом и снял шарфик.

На шее у него был белый воротничок ксендза.

Я люблю только тебя

– А откуда я могла знать, что он ксендз? – Магда умирала со смеху, и все напряжение у них спало. – Ты видела мину официантки? Я думала, она упадет в обморок…

Сара не хотела говорить, что выражала мина самой Магды. С ней самой тоже было не лучше.

– Со мной вот так все время, если хороший мужик, то либо гей, либо женатый, либо ксендз. Мне надо кончать с мужиками. Да, я действительно приняла такое решение. Я займусь собой. Только собой. Одиночество имеет свои хорошие стороны…

Саре не хотелось спрашивать какие. Марианн оказался фантастическим человеком – умным, невероятно начитанным, исключительно деликатным, необычайно чутким, и так далее, мужчиной. Короче говоря, ксендзом.

– Знаешь, когда я первый раз его увидела, то первый раз в жизни подумала, что могу быть матерью… ха-ха-ха! его дети… – захохотала Магда. – Это я-то, которая никогда не хотела иметь детей! Но ты выглядишь потрясающе! У тебя губа отвисла до колена! Если бы ты себя видела! Но нет… ты подумай, будто бы какое-то заклинание кружится надо мной, а?

А если бы ты себя видела, подумала Сара, то ушла бы в монастырь.

– Приходите ко мне завтра, я приготовлю ужин… – Магда завернулась в свитер, вечера и дальше были холодные. – Я не могу так закрываться от людей… Потом я ложусь на пару дней в больницу.

– Что-нибудь серьезное? Завтра не можем, мы уезжаем на Мазуры, – ответила Сара, а голос у нее звенел как колокольчик. – Только на один день. На Мазуры, там, где мы провели самые лучшие дни нашей совместной жизни.

– Зачем?

– А так… только на один день, хотим освежить воспоминания… – Из глаз Сары так и била радость, хотя она понимала, что не должна этого говорить женщине, недавно потерявшей мужчину.

– Я вам завидую, мы с Петром тоже были на Мазурах, в прошлом году…

И Сара даже не обратила внимания, что Магда не ответила на ее вопрос о больнице.

* * *

Дорога была той же самой, и озеро то же самое. И то же небо, и тот же лес. Только белый парус не трепетал на ветру, и оба они были закутаны, и лило как из ведра. Только темная стена деревьев, и издалека почти не видна.

Сара сидела скорчившись в желтом непромокаемом плаще и смотрела, как Яцек мучается с мотором. Вода с палубы змейкой лилась на сиденье. Проблемы нахлынули сразу: нельзя взять внаем лодку, так как еще не сезон. Их направили сюда. Новый порт на озере Миколайском оказался полон машин класса люкс и крикливых людей, которые ели, пили и начинали развлекаться напропалую, ну ведь это же отпуск! Не было места для парковки машины, они вынуждены были остановиться перед воротами отеля. Оттуда их прогнала охрана. Яцек пошел о чем-то договариваться с рецепцией. Места для парковки в отеле были, но только для гостей отеля. Из динамика раздавалось: «Дай мне эту ночь, эту одну но-о-о-очь», – вой на пол-озера.

К моменту, как они отплыли от берега, оба были порядком раздражены. Хотя нужно признать, что старательно скрывали это друг перед другом.

– Полезай в кабину и там закройся, иначе тебя смоет дождем, – пытался мрачно шутить Яцек.

На нем была штормовка и абсолютно вымокшие брюки. Мотор и дальше не желал заводиться. Теперь на озере появились пузырьки от больших капель дождя.

Яцек еще раз дернул ручку, мотор тихо закашлял и заработал.

– Ну наконец-то, зараза такая, – негромко вырвалось у Яцека.

Он взял старт и направил «Морса» прямо в сторону берега до дома отдыха «Черный сом», которого пять лет тому назад еще не было. Сара закрылась в кабине, но все равно промерзла до костей.

Ну что ж, не пахло ни лесом, ни иглами, ни костром. Солнце не играло с водой, а паруса не трепетали на ветру. Яцек не обнимал ее за талию, не любовался ее телом, зато уже хлюпал носом. Нужно срочно отдать лодку и возвращаться домой.

* * *

Яцек держал ноги в тазике и наслаждался комфортом. Теплая вода разогревала его, закутанный пледом, он натужно кашлял.

Когда же в последний раз он был окружен такой заботой? Наверное, лет с двадцать тому назад, когда он вернулся с прогулки на санках, абсолютно промерзший, и мама засадила его в ванну, а потом поила чаем с ромом, чтобы оттаял.

Он почувствовал щекотание волос на спине и улыбнулся блаженно. Женская рука подала ему горячую кружку, запах малинового варенья попал в ноздри, пробив насморк.

Он взял кружку одной рукой, а другой взял женщину за руку и посмотрел на нее с благодарностью.

– Я расхворался, но это того стоило. – Он прижал ее руку к лицу, а потом нежно поцеловал в ладошку. – Я понял, что люблю только тебя…

Малгожата присела рядом. Он выглядел ужасно – нос красный, глаза воспаленные… что и говорить, хорош! – но она была счастлива. Нет ничего лучше, нежели заботиться о мужчине, который позволяет себе отказаться от мужских амбиций и от желания справиться самому.

Она наклонилась к нему и поцеловала в губы. Яцек отодвинул ее, но неуверенно.

– Я тебя заражу…

– Надеюсь, – радостно отвечала она и положила руки ему на шею, притянула к себе, не так уж он был и болен!

Яцек тут же вынул ноги из тазика, немного воды расплескалось на голубой ковер, и поднял на руки Малгожату. Она привлекала его так же, как в самую первую ночь. Он нес ее в спальню и страстно расстегивал на ней блузку.

– Ты мой несчастненький… – шептала она, подставляя шею под его поцелуи. – И зачем ты туда поехал?

– Знаешь, мой партнер любит рыбалку… – невнятно выдохнул он в ее волосы. – Я столько раз ему отказывал… Но успел ведь к тебе, правда? И считается только это!

* * *

Коротыш скребся в дверцу духовки, сверху чем-то пахло, а он еще ничего не получил, и это было очень несправедливо. Хелена нагнулась и дала ему кусок мяса. Не должна, но ничего не поделаешь, он ведь тоже в гостях.

Станислав сидел перед телевизором и смотрел катастрофу в Колумбии. Говорилось об обрыве изоляционной пластины, и повторено предупреждение одного из работников НАСА. Хелена хотела что-то сказать, но сдержалась. Вынула четыре глубокие тарелки, четыре мелкие, четыре вилки, ножи, ложки. А потом вновь спрятала тарелки и вынула те, что специально держала на Рождество, они были значительно лучше. Действительно, зачем их держать, почему нельзя ими наслаждаться чаще?

Она вошла в комнату, накрыла стол.

– Помочь тебе? – спросил Станислав.

– Нет, смотри себе, – перед каждым Хелена положила фиолетовые салфетки.

Станислав выключил телевизор и встал.

– Я все же помогу.

Она подала ему приборы, очень любезно с его стороны.

– А может, мы все-таки им скажем? – спросил Станислав.

– Что ты, нет, не сейчас. – Хелена была уверена, что это неподходящий момент. – Нет, прошу тебя, еще нет. Знаешь, я чувствую, что у Сары какие-то проблемы.

– Она ничего не говорила, – возразил ее бывший муж.

Вот именно, об этом и речь: если о чем-то не говорит, значит, этого нет. Такие вот мужчины.

– Что – ты считаешь, обо всем надо говорить? – ехидно спросила она. – Некоторые вещи видны невооруженным глазом.

– А говорить о них нужно!

– Тебе всегда вынь да положь. У женщин интуиция. А мужчины… – Хелена уж было хотела рассердиться, но неожиданно этот обмен мнениями показался ей бесполезным. – Не то я хотела сказать…

– Вот, – подтвердил ее бывший муж и хотел что-то добавить, но Коротыш начал заливаться сильнее, и прежде чем раздался звонок, он почувствовал, что Сара и Яцек приближаются к двери.

* * *

– То, что любите, – Хелена была горда собой, лазанья удалась отлично. За столом началось движение, Хелена резала лазанью, Сара подавала тарелки. Хелена исподтишка присматривалась к дочери. В общем-то, нельзя сказать, чтобы выглядела она хорошо.

– Мама, мама, вы потрясающе готовите, – сказал зять.

– Сара делает лучше, – почувствовав своей обязанностью это сказать, Хелена посмотрела на Сташека. Заметил ли он?

Но Станислав был занят едой.

– А что у вас?

– Отлично, – хором ответили Сара и Яцек.

Если люди говорят, что у них все отлично, значит, наверняка нет. Хелена была умной женщиной и вдобавок матерью. Она не могла ошибаться.

Яцек громко чихнул.

– Извините… – Он посмотрел по сторонам. Она сразу же подала ему платок.

– Мы вчера были на Мазурах, – сказала Сара.

– В такую погоду? – Станислав покрутил головой. – В начале мая?

– Прекрасное путешествие в прошлое, правда? – Сара повернулась к Яцеку, и в ее глазах была исключительно просьба о подтверждении.

– Было очень приятно, – подтвердил Яцек и потянулся к салату. – Можно попросить? – блюдо стояло достаточно далеко.

Станислав поставил салатницу рядом с Яцеком.

– Потрясающий, – сказал он и посмотрел на Хелену.

Она тепло улыбнулась ему в ответ. Однако, возможно, они создадут отношения, чтобы остаться приятелями, кто знает?

Сара любовалась родителями. Так должна выглядеть жизнь двух людей, наполненная пониманием любого взгляда, они взаимно ценят друг друга, после стольких лет, отец может поблагодарить маму за хороший обед, а мама – опустить глаза, как молодая девушка, обескураженная каждым комплиментом.

– Что ты так смотришь? – Станислав доложил и себе, а салат действительно был потрясающим. Хелена каждый раз делала разный соус, добавляла или малиновый сок к горчице, оливки, чеснок, или мед, или все вместе.

– Знаете, когда я на вас смотрю, то так бы хотела быть на вашем месте! – отважилась Сара сказать то, о чем думала.

– Не-ет!!! – вскричали хором Станислав и Хелена, будто договорились.

– Почему? – Сара разнервничалась.

– Ну зачем бы ты хотела иметь мои годы? – Хелена аж фыркнула.

– Или мои? – подхватил отец.

– Лучше пусть все будет как есть, – сказал Яцек, – такой порядок вещей.

Все смолкли, будто сговорились.

Что стало с людьми, так трудно разговаривать. Вот сидят самые близкие… И что?

– А как с тем делом? – спросила Сара, желая нарушить гнетущую тишину.

– Каким делом? – Отец посмотрел на нее удивленно и взял еще один кусок лазаньи…

– Отлично, – сказала в тот же момент Хелена.

Слова родителей слились в один непонятный звук.

Яцек отложил вилку и нож, культурно, как положено, когда кончают есть обед, вытер губы и бросил салфетку на тарелку.

– Мне говорил Ежи, тот юрист, что искал ваше дело в хозяйственных разбирательствах и в перечне вас не нашел.

Хелена посмотрела на Станислава, тот приглядывался к лазанье на столе, как бы не узнавая ее.

– Но действительно… потому, – Хелена толкнула бывшего мужа, – ответь ты…

– Я? Снова я? – Станислав обвел всех недоуменным взглядом.

– Дело закрыто, – сказала Хелена, – кому еще положить? Яцек, могу я тебя этим соблазнить?

– Нет, спасибо. – Яцек сделал отрицательный жест рукой, салатница снова вернулась на стол. – Сняты обвинения?

– Нет, не совсем. – Станислав замялся, а потом уверенно закончил: – Эта Новак оказалась вообще ему не жена…

– А все думали, что она жена, – Хелена поддержала его слово в слово, будто бы эта новость была не только удивительной, но и радостной.

– Вот, она не была. Ни на секундочку, – так же обрадовался Станислав.

Сара ничего не понимала. Родители явно оживились, но то, что они говорили, звучало невразумительно.

– Это значит, что она не имела права подписывать эти фактуры? – спросила она.

– Какие фактуры? – Хелена была по-настоящему удивлена.

– А действительно, она вообще не была его партнером. – Станислав триумфально обвел всех взглядом. – Коротыш, ко мне!

– Я ему дам в кухне, – сказала Хелена и стала тут же прибирать со стола.

– Я ничего не понимаю. – Саре все это дело казалось странным. – Что вы имеете со всем этим общего?

Яцек отодвинулся вместе с креслом от стола.

– А, я начинаю понимать. Фирма-однодневка, уход от налогов, левые фактуры, папа, вы что-то подписывали?

– Кому? – Станислав решил напрочь отпираться.

– Ну, той фирме, – Яцек правда был заинтересован.

Хелена неожиданно разнервничалась.

– Действительно, что ты там вообще подписывал?

Станислав смотрел на нее ошарашенно.

– Папа? – Сара дотронулась до его руки.

Незачем переживать, Яцек хорошо знаком с фактурами, с бумагами и управлением фирмой, а папа производит впечатление испуганного, напрасно, мы не оставим его одного с этими проблемами.

– Ну да, что-то там подписал… – выдавил из себя Станислав.

Яцек поднялся, встал возле окна, после чего повернулся ко всем:

– Папа, я тебя должен из этого вытащить. Ежи к тебе заскочит, и ты ему все объяснишь, – он сказал это тоном, исключающим сопротивление.

Сара смотрела на Яцека с благодарностью.

– Осталось еще немного той водочки? – Станислав поднялся и пошел к бару.

Он вынул две рюмки и посмотрел на Хелену.

– Возьми те, хрустальные, и для меня тоже, я с удовольствием выпью, – попросила она и сделала вид, что не видит изумленного взгляда дочери.

* * *

Они вышли от родителей поздно, Сара села за руль.

– Отпусти ручник, – сказал Яцек, – и будь осторожна, сзади машина.

Сара отпустила ручник и была осторожна.

Ну, что говорить, он отвык от того, что раньше Сара водила часто и хорошо. Тут ездила только тогда, когда возвращались к себе от родителей. Это ли неудивительно, что здесь они не имеют знакомых. У Яцека есть партнер и, наверное, множество коллег на работе. А она еще ни с кем из них не знакома…

– Может быть, когда-нибудь ты бы пригласил к нам своего партнера, – предложила Сара и двинулась с места.

Наверное, он был усталый, спешил вчера с этих Мазур на важную служебную встречу и вернулся очень поздно. Сара уже спала, до часу она смотрела какой-то идиотский фильм ужасов.

Она посмотрела на улицу перед собой. Ряд лип по правой стороне сверкал свежей зеленью, солнце садилось на западе, тучи ушли с неба, теперь только на западе они перешли в узкие разноцветные линии. Варшава уже не была таким страшным городом. Они остановились перед светофором. Еще не так поздно, могли бы пойти куда-нибудь погулять в город, сегодня воскресенье, люди в воскресенье что-то делают, этот день отличается от других, он необычный…

– Посмотри, как хорошо, – Сара посмотрела перед собой, солнце осветило деревья и отбрасывало длинные тени на маленькие домики, стоящие по левой стороне. – Может, пошли бы прогуляться?

– Зеленый, – сказал Яцек, и Сара послушно поехала на светофор в сторону дома.

Нелегко прыгать вниз головой

– Она живет где-то тут, я уверен, – утвердительно сказал Ендрек и обвил шею полотенцем.

– Где-то тут – это где?

– Ну, не знаю, в Варшаве.

– Откуда ты знаешь? – Юлиуш стряхнул с волос воду и надел шапочку.

– Не знаю. Мне так кажется. Выглядела как варшавянка.

Юлиуш посмотрел на приятеля с любопытством.

– Интересно, как выглядит варшавянка? – Ему действительно было интересно.

– Что ты цепляешься к человеку! – Юлиуш тоже надел шапочку, и они вошли в бассейн.

– С точки зрения наблюдателя, твоя оценка действительно любопытна. Я лично не различаю, кто местный, а кто нет, – Юлиуш направился за Ендреком.

– Я тоже нет, но мне так казалось.

– У тебя задание облегченное. Полтора миллиона людей, из них пятьдесят два процента – это женщины, примерно, конечно, то есть каких-то восемьсот тысяч, среди них дети и старушки, это…

– Послушай, старик, я рассказываю тебе не для того, чтобы ты подорвал мою веру, а чтобы что-то посоветовал. Я должен ее найти. Я должен с ней познакомиться. Я настроен решительно.

А вот это Юлиуш видел.

– Ты настроен решительно, поскольку объект недоступен. Это повышает твою решительность, потому что ты азартен.

Ендрек задержался в конце бассейна, бросил полотенце на лавку и повернулся в сторону Юлиуша.

– Я люблю азарт? Это ты любишь азарт, – он показал рукой на трамплин. – Ты хотел сюда прийти. С какой высоты будем прыгать?

– Я должен отсюда прыгнуть? – Юлиуш пригляделся к лестнице, она вела, по его мнению, в небо, это означает под крышу, которая находилась очень высоко, слишком высоко, определенно высоко.

– Сам хотел.

Юлиуш не припоминал, чтобы он хотел прыгать с трамплина. Даже точно не хотел.

– Не хотел, – сказал он, так как ему казалось, что четкая позиция очень важна в жизни.

– Хотел, ведь ты ходишь в бассейн.

– В бассейн да, – подтвердил Юлиуш. – Плавать. Не прыгать.

– Когда прыгнешь в бассейн, у тебя не будет выхода, ты должен будешь плавать.

– Если я просто войду, то тоже буду плавать.

– Ну, боже, посмотрите на него, почему ты такой трус? Сказал, что гольф тебе скучен. Что бассейн интереснее. Ну все, я иду, ты ведь можешь хотя бы с трех метров, попробуй. – Ендрек схватил полотенце Юлиуша и бросил на свое, потом зашагал к ступенькам.

Юлиуш минуту подумал. Он хорошо плавал. Прыгал, конечно, с тумб. Под водой выдерживал достаточно долго. Можно прыгнуть, почему нет.

– Идешь? – Ендрек отвернулся.

Никто его трусом обзывать не будет. У него больше смелости, чем у Ендрека.

Лестница была из металла, а расстояние от земли увеличивалось с каждым шагом вверх прямо пропорционально и даже в геометрической прогрессии. Всего на одну ступеньку выше, а как бы на три. Следующая ступенька, а как бы шесть, черт побери!

Когда первый раз он приостановился и посмотрел вниз, ему стало нехорошо.

– Это три метра? – он посмотрел еще раз.

– Три.

– А с виду будто…

– Сколько?

– Больше, чем три метра, – ответил Юлиуш и посмотрел еще раз. Даже бассейн был меньше, чем обычно.

– Да это трамплин для детей, иди. Только входи в воду как надо, чтобы не удариться головой.

Юлиуш придержал рукой лестницу. Ендрек стал на конце трамплина и распростер руки.

– Нет, я не прыгну, – заявил Юлиуш.

– Ну чего ты, черт побери, ты же…

– Не валяй дурака, смотри, на нас пялятся. Знаешь, что о тебе подумают?

– Это не мое дело, – решительно сказал Юлиуш и стал по лестнице сходить вниз. Не будет он прыгать ни с каких трех метров, ни больших, ни маленьких. Не должен он никому ничего доказывать, его не касается, что подумают те болваны внизу. Это он решает, прыгать или нет, а не Ендрек, не надо ему никакого натиска извне. Вот так поступает взрослый человек. Он не ребенок, чтобы кому-нибудь или что-нибудь доказывать. Может, прыгнет еще, но не сегодня. Сегодня то, что он увидел, для него решительно высоко.

Ендрек оттолкнулся и прыгнул, рассек воду легко, вошел в нее, как нож в масло.

Юлиуш смотрел на него с удивлением.

Он оставил за собой ступеньки и поднялся на тумбу, поправил очки. Поднял руки вверх, оттолкнулся и прыгнул головой вниз.

* * *

Сара ходила по рынку и разглядывала людей. Желтого сладкого перца, то есть такого, как любит Яцек, не было, но был слегка коричневатый и слишком дорогой для этого сорта. Она могла бы приготовить что-нибудь вкусное, только не знала что. И зачем.

– Мед хороший, липовый. Или падевый, – молодой продавец улыбнулся ей. – Падевый хорош для сердца. Или гречишный.

Сара тоже улыбнулась ему.

– В другой раз.

Она остановилась около следующего прилавка, апельсинов нет, зато есть грейпфруты. Купи себе грейпфруты. И ешь с сахаром. Сахару должно быть много. Сделай себе приятное.

Прошла мимо соседки по этажу. Пожилая сгорбленная женщина кивнула в ответ на «день добрый» Сары. В авоське с прошлого века у нее лежали хлеб и кусок творога. Сара и раньше встречала эту женщину на рынке.

– А яблоки коштели у вас есть? – услышала Сара за спиной.

– В это время года? – удивился продавец. – А вот на запись в тетрадку, в долг, ничего не дам.

Сара повернулась, старик копался в луке.

– Почему? – Он поднял блеклые глаза на продавца, взглядом зацепил Сару, но продавец был для него важнее.

– Тетрадка у меня кончилась, смотри, дед, – огрубевшими от тяжелой работы руками продавец показал тетрадь, исписанную от начала до конца столбиками цифр.

– Я попрошу те два грейпфрута.

– Уже взвешиваю… – продавец положил на весы фрукты. – Почти килограмм.

– Я пану дам тетрадочку… для дочки купила… – молодая женщина подала шестнадцатилистовую тетрадку с Микки-Маусом на обложке.

– Подожди, пан, – продавец задержал деда и подал Саре два грейпфрута. – Четыре пятьдесят. Яблоки есть там, в конце, по правой стороне… Апельсины тоже…

* * *

– Девочки, можете посмотреть ленту новостей, а то я не успеваю? – Рафал стоял над Евой.

Сара сделала движение, которое означало: я-то, конечно, могу пойти, а могу не пойти. Ева посмотрела на нее с вызовом, и этот взгляд осадил Сару, вернув на место.

– Ты не справишься, вероятно, – сказала Ева и вернулась к работе.

– Ну вы и… – грубо буркнул Рафал и выбежал из комнаты.

Сара сидела за своим столом и ждала, когда все выйдут. Она не нашла себе на работе ни приятелей, ни просто знакомых. Если бы на следующий день она не появилась в режиссерской, никто бы не заметил, может, только Рафал, потому что не было бы, у кого попросить кофе. Что нужно такого сделать, чтобы стать такой незаметной?

Сара встала и спросила:

– Принести кому-нибудь что-то?

Ответом ей было молчание и голос из динамика:

«Погода сегодня в Варшаве установилась, будет семнадцать градусов, вечером короткие дожди и гроза. Приглашаем послушать рекламу».

Пока она ждала, когда начнет капать из автомата скверный чай, у нее зазвонил телефон в кармане.

– Клыска, это ты? – Голос Идены звучал будто с того света.

– Я, – обрадовалась Сара и сделала два шага вбок, связь в здании была нестабильной.

– Дорогая, я приезжаю в субботу, у нас гостевое выступление в театре Модрым.

– Чудесно, – у Сары даже заблестели глаза. Первый раз, не считая премьер, которые были тысячу лет назад, Идена приглашает ее на представление сама по себе, без просьб с ее стороны.

– Я буду с Матеушеком, можно тебе его подбросить? Мы будем ночевать в отеле, и он меня замучает!

Сара стиснула зубы. А-а, вот оно что. Она не будет в театре, она будет няней. Но зато целый вечер и целое утро она будет с Матеушеком. Вот пример смешанных чувств, они обезоруживали, и победить Идену она никак не могла.

– Ясно, ты тоже можешь у нас переночевать.

– Я об этом уже думала, только родителям может быть неприятно. Чтобы никого не обидеть, я остановлюсь в гостинице, Матеушек у тебя, можете перед обедом пойти в зоопарк, а потом все встретимся у родителей на обеде, хорошо?

– Конечно.

– Клыска, встретишь нас на вокзале? Знаешь, мы будем всей труппой.

Встретила бы, если бы у нее была машина, у Яцека, наверное, не будет времени.

– Вы когда приезжаете?

– В семнадцать с какими-то минутами.

Это значит, что она должна уйти с работы и сломя голову нестись на вокзал. На нормальной работе не было бы проблем, но тут… Ну, поговорю с шефом, ясное дело. Который будет гладить ее по плечам или хлопать по заду, а она при этом должна улыбаться, как будто бы ничего не происходит.

– Это ваш чай? – Голос сзади заставил Сару оглянуться.

– Да, – сказала она.

– Чудесненько, – откликнулась Идена из Познани. – До встречи, дорогая!

Сара осторожно открыла дверь, чай был очень горячий, и как-то в этот раз налилось очень много. Она поставила его на письменный стол и села за компьютер. Только уселась и поднесла кружку к губам, как дверь громко отворилась.

Легок на помине, подумала она про себя.

В комнату вошел шеф.

– Пани пьет? – обратился он к ней и радостно рассмеялся. – Пей-пей, будешь доступней, как говорят.

Лицо Сары залило румянцем.

– Пей, пей, не сможешь ничего, так говорят, – пробубнила себе под нос Ева.

– Слышал, слышал и уверяю, что я могу значительно больше, нежели ваш маленький мозг в состоянии вообразить, – шеф наклонился над Евой, а потом вытянул палец в направлении Сары.

– Когда у вас дежурство?

– В пятницу, но…

– Без всякого «но», это замечательно, – обрадовался, по мнению Сары, без всякого повода шеф. – Сегодня пятница, и у меня предложение, чтобы в понедельник вы тоже… да, в понедельник тоже.

– Но, пан шеф, совершенно ведь нет телефонных звонков, – Сара посчитала нужным сказать правду.

– А почему это меня должно колыхать? – удивился он. – Хочу, чтобы вы нам посвятили также понедельник. Есть вопросы?

Сара в глубине души обрадовалась. Три предобеденных дня и три вечера. Те же самые деньги, а взамен молчание и работа в одиночестве.

– А можно… – она решила использовать случай и попросить о выходном в субботу.

– Можно, только осторожно… ха-ха-ха, – рассмеялся он.

Рафал фыркнул.

– В субботу я должна уйти около четырех.

– А, пожалуйста. На предвечернюю гуляночку?

– Значит, так: понедельник, среда и пятница, вы тут руководите, хорошо? Я вписываю в график.

И шеф хлопнул за собой дверьми.

– А что касается секса, – сказал Рафал, – знаете, что вепри имеют оргазм, который продолжается тридцать минут?

– Я все слышал. – Дверь приоткрылась, и голова шефа снова появилась в узенькой щелке. – Попрошу без комментариев!

Ева весело рассмеялась.

– Я не о нем, клянусь богам, слышит звон, а не знает, где он.

В режиссерскую всунул голову молодой брюнет.

– Hol van itt kijarat?

– Balra es egyenes, – ответила Сара, и все повернули голову в ее сторону.

Даже постановщик при пульте управления.

– Что-о? – У Рафала чуть не выпала челюсть.

– Он спрашивал, как отсюда выйти, – тихо объяснила Сара.

– Венгр?

Она кивнула и уткнулась в компьютер.

– Венгр, что с него взять… Что, он английского не знает? И кто это тут знает венгерский? – Пан Ян бросил взгляд из-под очков.

– Она, – кивнул Рафал в сторону Сары. – И только она, – от удивления он поднял брови аж до начала волос. – Ну, даешь, теперь обращайся ко мне Леон, это меня стройнит! Ты полна неожиданностей, боже мой!

– Мама мне этого тоже не может простить, – тихо сказала Сара и снова уткнулась в экран.

Может быть, если бы она посмотрела на них, то увидела бы в глазах Евы и пана Яна и Рафала не только искреннее восхищение, но и подлинное изумление. Но Сара на них не смотрела.

Из усилителя изрыгнулась реклама банка: «Кредит – это твое будущее».

Сара открыла почту, в ней ничего не было, не от кого было и ждать, а потом вышла в интернет.

Привет, дорогой

Никто не позвонил.

Сара сделала пару важных дел, это значит позвонила Яцеку, напомнила ему, что рыба в холодильнике, спросила, помнит ли он о завтрашнем сеансе, он подтвердил, и спросила, приедет ли он за ней, в ответ услышала: «Возьми такси, будет дешевле», она позвонила маме и услышала: «Мы идем с отцом в театр, хорошо, что ты займешься малышом, я запеку в воскресенье индюшку, дорогая, ты не взяла пальто», а потом позвонила Магде.

Магда икала в телефон.

– Я ничего не могу с собой поделать, это правда. Сара, придумай что-нибудь, хоть я не должна этим тебе морочить голову! Он в Варшаве. Его видела Аська. Он не изменился. Отлично выглядит, представляешь себе?

Сара представляла себе это спокойно. Для Магды было бы лучше, если бы Петр чем-нибудь заболел, проказой или что там еще более страшное существует? Мысль, что мужчина, который тебя бросил, хорошо выглядит, непереносима.

– Что-нибудь придумаем, – пообещала Сара.

– Я тоже хочу быть счастливой, как ты!

– Не дай тебе бог, – крикнула она в трубку.

Тишина на другом конце провода была долгой. Затем Магда спросила спокойно:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты хотела бы сидеть в пустом здании за тысячу четыреста грязными? – ответила Сара и отключилась.

Она не могла дождаться сумерек, будто темнота давала ей пропуск туда, в студию. Тогда она погасила весь свет и скользнула к микрофону.

«– Пиф-паф, привет, дорогой. Ты слышал, что делается?

Ты должен забастовать, когда говорят эти глупости, – она ударила ладонью по микрофону, – сделать так: блям-блям-блям-блям. Или сказать точно таким голосом, – Сара мобилизовала все свои артистические способности, в точности воспроизведя рекламный голос за кадром: «Кредиты – это ваше будущее». И вы думаете, что вы берете кредиты? Это кредиты берут вас. Все перестает быть важным. Хотите иметь, но не хотите быть. В результате и не имеете, и не существуете.

Зарабатываете все больше, чтобы покупать все больше ненужных вещей. Зарабатываете все больше, чтобы отложить на путешествие, на которое у вас никогда не будет времени, потому что вы должны зарабатывать. Аминь!

Потом нагнулась и тепло сказала:

– Привет, Макрофонек, тебе хуже, радио – это чудесная находка, одно движение руки – и ничего не слышно, а ты, бедненький, немногое можешь. Тувим придумал это сто лет тому назад, или пятьдесят, и его изречение актуально до сегодняшнего дня. Это должно стать рекламным слоганом нашей станции. – Тут Сара отодвинулась назад и крикнула грубым голосом, диктаторским голосом, разделив предложение на слова:

– Ра-ди-о – это чу-дес-ная на-ход-ка. Одно движение руки… – Сара повысила голос и быстро крикнула: – И ничего не слышно!!!

И рассмеялась от всего сердца. А потом замолчала и постучала в микрофон:

– Ты тут, на этой стороне, и не слышишь, правда, что делается на другой. У тебя нет коллеги, который все время вещает о сексе… Представляешь себе? Жаль, что как только он тут, перед тобой, то болтает о кредитах… Лучше бы говорили о популяции львов. Ты знаешь, что они это делают пятьдесят раз в день. Везет им.

Я покупала вчера апельсины, – Сара подперла голову ладонями и стала говорить потише, – так как он любит апельсины. И пиво. Интересно, ему это не приносит вреда… Одна женщина хотела купить четыре яблока, но оказалось, что это больше чем килограмм. А она хотела четыре… Может быть, у нее четверо внуков…

Продавец не нашла ей четырех небольших яблок, а у нее не было денег, чтобы заплатить на злотый больше… Ее кошелек был такой же дряхлый, как и она сама… Знаешь, как выглядит такой кошелек, который закрывается на два узелочка. Выглядит как конверт… Уже нет таких кошельков. Никто даже не употребляет такого слова. Моя коллега говорит, портмонетка. Я стояла за той старой женщиной и видела, что у нее нет денег…

Вот, кстати… Только что прочитала письмо, разосланное для всех пользователей сети… Прочитать тебе? Подожди…

Сара встала и прошла в режиссерскую, взяла со своего стола лист. Вернулась к микрофону, развернула листок, хорошо, что она его распечатала…

– Знаешь, что если ты имеешь немного мелких денег при себе и счет в банке, то ты принадлежишь к восьми процентам богачей на свете. А если ты проснулся утром, ты счастливее, чем миллион тех людей, которые не переживут этой недели… Если ты ходишь в костел и тебя за это не преследуют, то тебе лучше, чем миллиарду людей на свете…

Что, она не могла поискать для нее яблочек чуть поменьше? Ведь никакой очереди не было. И эта женщина пошла себе… И что, я не могла дать ей пару грошей? Не могла, потому что боялась ее обидеть… И теперь мне стыдно… Ты иногда стыдишься? Если ты не стыдишься, то я буду за тебя стыдиться…»

* * *

Хелена хлопнула дверьми и выбежала из дома. Как назло, автобус не пришел, а ведь должен курсировать каждые восемь минут. Раннее утро было резким, майский ветер приятно холодил легкие. Нежная до этой поры зелень разбухала на скверах и газонах, тюльпаны высунули красные и желтые головки, они впускали солнце к своим нежным серединкам… Когда подъехал автобус, Хелена вошла через задние двери и пробила билет, она осмотрелась в поисках свободного места – чистая блажь, автобусы в это время всегда переполнены.

Удивительно было, что стояла полная тишина, никто ни с кем не разговаривал. А потом со стороны водителя до ушей Хелены долетел теплый голос:

«…если ты имеешь немного мелких денег при себе и счет в банке, то ты принадлежишь к восьми процентам богачей на свете. А если ты проснулся утром, ты счастливее, чем миллион тех людей, которые не переживут этой недели… Если ты ходишь в костел и тебя за это не преследуют, то тебе лучше, чем миллиарду людей на свете…

Что – она не могла поискать для нее яблочек чуть поменьше? Ведь никакой очереди не было. И эта женщина пошла себе… И что – я не могла дать ей пару грошей?»

– Вы не могли бы пробить мне билет? – услышала она из-за спины.

Молодая женщина с кульками, опершись на спинку сиденья, протягивала ей билет.

Хелена пробила билет и прошла пару шагов вперед.

– Пан, сделайте немного громче, – попросил мужчина с газетой на коленях.

Водитель сделал громче:

«…тогда я буду стыдиться за себя, это такое чувство, о котором большинство из нас забывает. Чувства ценны. Как только человек перестает стыдиться, он перестает быть человеком, ведь так? Сейчас есть мода на бесстыдство, мы такими хотим быть? Хей, вперед! И поэтому так выглядят политики, и поэтому мы спим с чужими мужьями или женами, и это повод для раздумий. Это означает, что я нет и ты тоже нет… Я тебя люблю, знаешь?»

Теплый голос стал сникать на фоне Бари Вайта, музыка заполнила салон автобуса.

– Пожалуйста, пан, какая это остановка?

– Не знаю, я включил случайно. Вот тут нажал, – ответил водитель выходящему перед Хеленой пассажиру.

– Я спрашиваю, это «Охота» или «Центральная»?

– «Центральная» следующая, – быстро ответила Хелена. – И пассажир перед ней хотел отойти назад, но не было места, тогда он выскочил из автобуса, повернулся и подал ей руку.

Вот это да!

Хелена почувствовала себя на двадцать лет моложе, несмотря на то, что он улыбнулся ей шельмовской улыбкой, она тоже улыбнулась ему и, опершись на его руку, вышла.

А потом увидела, что он всем подает руку, как бы высаживая из кареты очередную английскую королеву. Это приятно, что утром люди не лишены чувства юмора.

Говори за себя

Юлиуш совсем незаметно посмотрел на часы. Еще шестнадцать минут. Ну что же, это только начало их совместной дороги. Невозможно ожидать чуда.

Последнее задание не удалось. Просил, чтобы попробовали понимать друг друга без слов, одними жестами. Люди часто забалтывают все, много говорят, анализируют, хвастаются своей осведомленностью, но прежде всего знают лучше, чего тот, другой человек, хочет. Молчание вызволяет часто такие вещи, о которых мы бы даже не подозревали. Тогда вылезают болезни, неуверенность, немощь. Так, как в их случае.

– Я приспособилась, но ты… – Сара смотрела на Яцека.

– Совершенно наоборот, я молчал, а ты мне говорила…

– Говорила, потому что ты притворялся, что не знаешь, о чем речь!

Яцек взглянул на терапевта и дернул плечами. Выразительно искал союзника.

– Значит, молчание ничего вам не дало для взаимного понимания?

– А что можно сказать или спросить при молчании… Когда ты вернешься? – Сара была обижена.

– Прикосновением можно успокоить и раздразнить, выразить презрение, выказать уважение… показывая любимую кружку и кофе, спрашиваем, хочешь ли ты кофе, для этого слова не требуются. Звери ищут друг друга, не только чтобы показать иерархию в стаде, но чтобы сохранить связь. Прикосновение ладонью в тот момент, когда близкий нам человек нервничает перед экзаменом, трудным заданием, чьим-то визитом, какой-нибудь важной встречей, может значить больше, чем слова. Именно этого я и хотел от вас. Как я понимаю, эксперимент не удался.

Сара смотрела в окно, интересно, в этом году каштаны будут болеть? Это ей пришло в голову без всякого смысла, так как под окном терапевта цвела груша. Хорошее место и для жизни, и для работы.

Конечно, Яцек не разговаривал, он делал это с огромной радостью, но молчали они каждый день и так, это была глупая, с ее точки зрения, мысль. Единственный жест, которым удалось овладеть в течение этой недели, это приложить палец к губам: «заткнись» или, как кто пожелает, «не отзывайся». А теперь выглядит так, что терапевт против нее.

– Почему нет? Если речь обо мне, я доволен, пользовался вашими указаниями, но жена и так без конца в претензии. – Яцек не смотрел на Сару, он разговаривал с мужчиной.

С какого времени он стал о ней говорить «жена»? Всегда говорил о ней «Сара», а если обращался к ней – «Птичка». Когда это все изменилось?

– А как вы себя чувствовали все это время? – обратился терапевт к Саре.

Яцек посмотрел на терапевта с недоумением. Конечно, он на ее стороне, он знал изначально, что так и будет.

– Нормально, – ответила Сара.

– Это значит?.. – Юлиуш был дотошный.

– Так, как всегда, так, как от момента, когда мы перестали быть супружеской парой, которой были много лет, ничего нового, – язвительно уточнила Сара.

– То есть?.. – Юлиуш не сдавался.

– Одиноко, – тихо сказала Сара, – у меня такое впечатление, что мы надоели друг другу.

– Говори о себе, – быстро вмешался Яцек.

Юлиуш смотрел на них с минуту.

– Вы часто ведете себя как дети?

Они взглянули друг на друга в четвертый раз за время сеанса.

– Ну знаете, детство у нас далеко позади.

Яцек был человеком взрослым, ответственным и на ответственной работе.

– Люди часто вязнут в рутине, и эта проблема может также касаться и вас. Хотите ли вы дальше продолжать терапию?

– Конечно, – сказала Сара.

– Я всегда держу слово, – проговорил Яцек. – Я правда хочу, чтобы моя жена была в лучшем состоянии.

Ничего нового. Каждый мужчина, который сидел тут на кушетке у Юлиуша, хотел бы, чтобы его жена была в лучшем состоянии.

– Для вас сюрприз! – проговорил Юлиуш.

– Что такое? – Яцек посмотрел на него с еще большим недоумением.

– Это следующее задание для вас. Один другому сделает сюрприз. Элемент неожиданности должен быть необычно творческий. Ну, в общем, какая-нибудь неожиданность.

Сара подняла голову.

– Ну, извините, если мы знаем, что должны себе сделать, то мы ожидаем этого. И что это за сюрприз?

– Вы не должны делать это сразу же после выхода из моего кабинета. Вы можете сделать это позднее. Мне тоже очень интересно, что вы можете сделать друг для друга. Ну что же, на сегодня закончили?

Сара и Яцек встали, сказали вежливо «до свидания» и вышли, Юлиуш отворил дверь в зал.

– Ааа-а, – из-за шкафа на него выскочил белый медведь. Юлиуш отпрянул, сердце у него бешено заколотилось. Медведь схватился за голову и поднял ее. Из белой головы показалась Гайка.

– Дорогой, но ты со мной не скучаешь, правда? Какой я замечательный костюм придумала для детей…

У нее были такие ясные глаза, и она так очаровательно улыбалась, что он прижал ее к себе. У Гайки, однако, была необычная изобретательность, временами она была как ребенок, правда-правда, как маленький ребенок.

* * *

«– Привет, Макроф! – Сара убрала со лба волосы. – Знаешь, что одним оргазмом свиньи можно было бы наделить около ста женщин? Если тридцать минут поделить на среднее, ну, скажем, пятьдесят секунд, то будем иметь тридцать шесть женщин, добавим тех, которые притворяются, как я, к примеру, то тридцать пять, вместе будет семьдесят, добавим тех, которые и не притворяются, и не имеют, то выходит сотня, как в морду дать.

Я вернулась вчера домой и стала думать, как случилось, что я теперь завишу от него гораздо больше, чем когда-либо раньше? Может, это правда, что умная женщина выбирает партнера, который обеспечивает достаток в жизни ее детям. Что этот партнер не должен быть, понимаешь, аж такой потрясающий в постели или в беседах, просто должен быть ответственный, добрый, уравновешенный и работящий? Может быть, этот выбор свидетельствует о нас, женщинах.

Почему он не готов стать отцом именно теперь, когда у нас все отлично складывается, кроме, конечно же, того, что свинья имеет более удачную сексуальную жизнь… Но также договоримся, что мир не опирается на секс… И подумай, ведь в Греции мужчина, который опоздал на работу, может сказать, что занимался сексом с женой.

Посмотри, что делается… Все больше красивых женщин, и все меньше ответственных мужчин. А уж если что-то случается, то дети «вон»… А ведь дети являются тем самым, что нас с ним связывает больше всего… Вчера вернулся домой уже после восьми. Мне было интересно, какой он мне придумает сюрприз, так как сейчас мы должны делать себе сюрпризы, что должно вылечить наш союз… Ждала целый вечер… И дождалась. Отложил газету и спросил: «Ты когда идешь на работу в ночь?»

Я побежала на третий этаж, но мне никто не открыл. Уехала Магда, что ли? И даже мне не сказала?

Я вернулась домой, и вообще-то мне не хотелось устраивать ему скандалы, вышло само. Что ничего нас не соединяет, что ничего о нем не знаю, что у нас нет никаких друзей, что у нас никто не бывает… Я немножко увлеклась, поскольку дошла до итогов кризиса и последних выборов, за которые он тоже должен почувствовать ответственность, но только тогда и остановилась. А он смотрел на меня вот такими глазами…

А относительно выборов, знаешь, что кряканье уток – это единственный отголосок в природе, который не отдается эхом? Интересно, правда?

Бабушка говорила, делай что хочешь, но хорошо в этом случае иметь при себе мужчину…

Мне кажется, что я нахожусь в состоянии гипноза, между сном и явью… Что это все не по правде. Если бы мой муж был морским коньком, то я сделала бы ему ребенка. Морской конек – это единственный парень на свете, который бывает беременным…»

За мужчиной не поспеешь

На другом конце города Иза выключила радио. Да, та девушка была права, нужно было делать свое и опрометчиво не разводиться. Тем более что она вообще этого развода не хотела.

Иза отбросила красный плед, которым она накрывалась, и вошла в ванную. Открыла крем для глаз и помазала веки. Потом открыла ночной крем и помазала лицо. Потом открыла крем для шеи и декольте и помазала шею и декольте. Потом открыла тюбик с маслом для тела и помазала тело. Потом выжала из тюбика прозрачный гель для груди и круговыми движениями втерла его в бюст.

Иза хорошо знала о своей необыкновенной красоте с пяти лет. Со временем эта уверенность в красоте крепла, а Иза искала пути, как эту красоту использовать. Она знала, что достигнет всего, чего захочет во взрослой жизни, так как получала добавку малинового пудинга еще в детском саду, игрушки во время больших закупок у родителей, неплохие отметки по физике и так далее. Достаточно только было посмотреть на учителя особым образом, попробовать расплакаться и пообещать, что исправится, с обязательно расстегнутой верхней пуговицей на блузке, сделать из себя девочку с добрыми намерениями, но птичьими мозгами, затрепетать ресницами и сказать: «У меня правда-правда были хорошие намерения, но если бы мне сказали раньше, я не сделала бы этого никогда». Это был вариант первый. Вариант второй звучал так: «Поверь мне, у меня были добрые намерения, если бы я знала раньше, я сделала бы это точно». И тогда мир открывался перед ней. Конечно, нужно было соображать, и на этом основывалась ее мудрость, какой из этих двух вариантов применить.

С мужчинами было легче. Когда она была маленькой, мама часто говорила:

– Иди попроси отца так, как ты умеешь…

И маленькая Иза входила к нему в комнату, в которой он сидел за столом, и ни для кого у него не было времени, залезала к нему на колени, прижимала головку к его серому пиджаку и говорила:

– Извини меня, папочка, я знаю, что тебе мешаю, но Изеньке сегодня так грустно… Мне ничего не надо, просто хотела прижаться к тебе.

И отец откладывал скоросшиватель и спрашивал, что случилось, а потом доставал из правого шкафчика шоколадку с вишнями, которую припрятывал там, и давал своей маленькой любимой доченьке.

А любимая девочка росла-подрастала и была совсем не глупенькой, никогда не говорила прямо, о чем речь. Моргала глазами, глазки наполнялись слезами, она прижималась к отцу.

– Не хочу, не хочу тебя заставлять переживать, не скажу, – говорила она и исподтишка наблюдала за обеспокоенным отцом.

– Скажи, доченька, мы, наверное, что-нибудь придумаем, – и отец брал ее на колени.

– Нет, я знаю, что не должна этого делать, столько других расходов.

Но мне так неприятно, надо мной смеются, что у меня нет… что я не поеду… что не смогу…

И тут в зависимости от того, что нужно было срочно выпросить, выскакивали из нее бессвязные слова о юбочках, которые на каждой девочке в классе, а у нее нет, или о приемнике, или об экскурсии, на которую едет целый класс…

А потом смотрела на отца, гладила его по лицу и говорила:

– Знаю, что мы этого сделать не в состоянии, извините, что я вам об этом сказала, не хотела вас заставить переживать, я действительно это понимаю, извините, папочка, простишь меня? Я бы хотела, чтобы у тебя был новый свитер, я видела такой прекрасный у Гуччи, как только я стану богатой, то куплю тебе…

Посмотри, у твоего вытертые локти, так мне неприятно, что я думаю только о себе. Лучше, чтобы ты маме купил новую куртку… прости.

И быстренько выбегала из комнаты, украдкой вытирая слезы, и не так уж украдкой, чтобы отец этого не видел.

Она не должна была долго ждать результатов.

Она лежала в кровати и слышала повышенный голос мамы:

– Балуешь ты ее.

И голос отца:

– Ну, этот ребенок думает о нас, не о себе. А теперь такие времена, что она не может быть хуже других! Она не просила ничего для себя, она просто переживает. Ты несправедливо к ней относишься. Она разговаривала со мной о куртке для тебя!

– Мне не нужна никакая куртка, – отвечала мать.

– Но ей нужны эти брюки…

Целый класс ездит, а она нет? Как она может так жить, бедненькая наша…

Мы должны поставить сателитарную антенну, там есть программы, по которым ее учительница задает им вопросы, а она стыдится сказать, что мы не в состоянии… Любимая наша девочка…

Иза действительно была любимым ребенком.

Никогда ничего не хотела для себя, всегда сначала думала о них, ей за это полагалась награда, хорошее поведение и хорошие привычки нужно умело обозначать.

И отец, тронутый тем, что у него такая хорошая дочка, высыпал последние гроши, и у Изы было все, что она хотела.

Это было так просто.

С подружками было немного сложнее, они завидовали ей. Но было достаточно, чтобы она восхитилась кем-то в естественной пылкой манере:

– Беата, как я тебе завидую, видели, какой у нее почерк!

Или:

– Ой, Крыся, сколько бы я дала, чтобы выглядеть в этом платье, как ты.

Или:

– Маженка, уму непостижимо, что ты это умеешь, а я такая тупица!

Все это для того, чтобы ее срочно полюбили и захотели с ней подружиться.

С коллегами было проще. Достаточно было сказать:

– Ты действительно понимаешь это? Объясни мне, пожалуйста…

Или:

– Я видела тебя на беговой дорожке… это потрясающе, ты так бегаешь…

Или просто удивиться:

– Правда? – сказать с глубоким убеждением, а потом только делать вид, что она слушает, от этого они больше всего млели.

Вообще Иза всегда знала один принцип, и тут она побила всех знатоков проблемы, она знала, что чем меньше женщина говорит, тем интереснее она для окружающих. Она не знала всех психологических механизмов, не знала, что мужчина, глядя на женщину, смотрящую ему в глаза, считает, что разговаривает с женщиной умной, светлой, доброй, интеллигентной, сексуальной и таинственной, потому что ее такой хотят видеть.

Она не знала этого, но чувствовала с невероятной интуицией.

Иза запланировала свою жизнь уже в начальной школе. Во всяком случае, знала, кем она не хочет стать.

Она не хотела быть медсестрой, как ее мать, которая целую свою жизнь посвятила этой работе и ничего с нее не имела, ничего, кроме тысячи двести злотых и ночных дежурств, усталости и отсутствия дома, и всегда у нее было что-то более важное, чем она, Иза, так как мать могла даже носить бульон в больницу, потому что там Бася, или Мася, или Срася приходит в себя после операции. У нее не было инстинкта самосохранения, и она не умела позаботиться о своих интересах, потому что никогда не брала денег, даже когда делала уколы всяким соседкам или прививала их детей против гриппа, или против желтухи, мужа кого-нибудь из них, иначе ему нужно было идти в больницу. Этого Иза не понимала, мама, если бы хотела, заработала бы значительно больше. И мама не хотела уходить в частную клинику, предпочитала работать в больнице, что Изе казалось глупо, ах как глупо!

Итак, Иза знала, что вот такой она не будет. Она не станет идиоткой, которая будет посвящать себя кому-то или чему-то, так как это ничего хорошего не даст. Также она знала, что никогда не будет бухгалтером. Ее отец был бухгалтером. Он сидел вечерами и ковырялся в этих цифрах, он занимался бухгалтерией нескольких предприятий и от каждого получал по пятьсот злотых и ни на что не имел времени, поэтому она точно не хотела стать бухгалтером. По правде сказать, ее вообще не интересовала тяжелая работа, и она весьма за это себя хвалила. Не намеревалась жить, как большинство людей, и говорила об этом с гордостью.

– Увидите еще, будете мной гордиться, – она смотрела на своих измученных родителей и знала, что ее жизнь будет выглядеть абсолютно по-другому.

– Что мы сделали не так? – услышала она однажды слова мамы, когда та вернулась с дежурства после второй смены и сидела с отцом в кухне поздним вечером за чаем. Вот она не собиралась сидеть со своим мужем в кухне. Родители почти что никуда не ходили, единственно, какие-то дурацкие именины каких-то соседей, или маму приглашали коллеги на домашние пирожки. Тоже мне радость! Иногда ходили в кино. Они словно целую жизнь были стариками.

Она, конечно же, без сомнения, их любила, они дали ей хороший пример для жизни, как она жить не должна – это ценно!

На первые деньги, которые заработала в шестнадцать лет, позируя для рекламы колготок, она купила им большой цветной телевизор. Думала, что они обрадуются, но они уж так сильно не обрадовались. А ведь она думала о них, правда? Могла все эти деньги оставить себе, это было больше восьми тысяч – огромная сумма. Но Иза желала купить телевизор и еще инвестировать в свое будущее. Сдала срочный курс для моделей, купила брендовые шмотки, которые подчеркивали ее красоту, и тут же записалась на дополнительные курсы английского, которые сама оплатила.

Отец очень гордился ею, мама меньше. Потому что она должна была идти по ее следам, не так, что ли?

Сейчас ее взяли моделью, несмотря на ее тридцать. Английским она владела хорошо и была интеллектуальнее многих, кого знала. Она была после развода, который обеспечил ей квартиру и долю в доходах фирмы мужа в течение трех лет, у нее была шикарная машина и перспективы. Теперь она могла наконец-то начать жить.

Когда она посещала родителей, то радовалась как ребенок, она всегда приносила сумку, переполненную подарками. Для матери всегда привозила первосортную одежду из дорогих английских магазинов. Для отца всякие мелочи, всегда фирменные. Но он даже не так уж радовался ручке с вечным пером, которую она купила в дорогущем магазине. И она не видела маму в тех платьях, которые она ей привозила и о которых мечтала каждая женщина. И никогда мама не ходила с сумкой от Прада, потрясающего малинового цвета, которую она, Иза, буквально оторвала от себя.

Все это должно было быть по-другому, они должны были бы ею гордиться и наконец-то ее похвалить, признаться, что ошибались: «Дочка, мы были не правы», и это бы было для нее бальзамом на сердце. Ведь у нее была такая жизнь, о которой мечтают тысячи женщин!

Но она не дождалась. Ну что же, видно, узость кругозора родителей не позволяла им одобрять ее поступки. Когда она заработала в Париже первые большие деньги, она их вложила в поездку на Таиланд. Аж скривилась при воспоминании об этом: она с гордостью положила на стол авиабилеты, а они посмотрели друг на друга, не веря собственным глазам, а отец сказал, что у него, кажется, кончился паспорт, так и сказал: «У меня срок паспорта истек», словно это был повод не радоваться такому подарку.

А потом мама спросила, а она тоже с ними поедет?

Ведь она не для себя сделала подарок, а только для них. И она, Иза, не могла себе позволить никакого отпуска.

Но мама тоже не могла себе позволить три недели отпуска. Неужели после стольких лет работы не могла попросить неделю за свой счет! И не поехали, и она должна была вернуть эту путевку и потерять десять процентов.

Деньги накрылись, но то, что они отказались от такого замечательного подарка, она им простить не может!

Они как бы радовались ее успехам, только эта радость была черной.

– Вы что, не радуетесь? – показывала она свой снимок на обложке журнала «Вог».

– Конечно радуемся, – кивали они и изображали энтузиазм.

Но притворялись они плохо. Их глаза были переполнены беспокойством.

Только надо признать, что Ендрека они приняли сразу, а она думала, что будут проблемы. Не знала почему. И только потом додумалась, что и мать, и отец только тогда видели в ней женщину, когда какой-то мужчина был рядом с ней навсегда. Так, будто бы мужчина свидетельствовал о том, кем является женщина. А ведь мужчины сходили по ней с ума всегда.

Иза усмехнулась. В седьмом классе один там перерезал себе вены, когда она ему сказала, что никогда-преникогда она рядом с ним не будет сидеть. Идиот! Потом надевал одежду только с длинным рукавом, потому что покалечился, ему наложили швы, но в школе все знали, что это из-за нее.

Ендрек был другой, не такой, как все, он смог ее постичь, понять.

Сначала думала, что это потрясающе – иметь рядом с собой мужчину, который решает, не позволяет себе лишнего, является личностью. Думала, что ощутит с ним чувство безопасности, а обрела вечную скуку.

А ведь так было хорошо в первый месяц. Везде ездили, играли, танцевали в ночных клубах. Если ей зимой не хватало солнца, он брал ее с собой в Марокко или на Канарские острова. А потом опустился, как старый дед.

Кроме того, супруги должны хорошо друг друга узнать, а он сразу хотел детей. С детьми можно подождать. Ее карьера была так же важна, как и его, но ведь беременеет женщина, а не мужик. Интересно, если бы они становились беременными: полнеть целых девять месяцев, лежать, а после этого никогда уж не прийти в себя, что – так же бы хотели иметь детей? Жаль, что Ендрек не морской конек, вот интересно, она не имела понятия, что в природе бывает так хорошо устроено.

Ведь в жизни столько всего еще можно осуществить!

Ну а что касается развода, решение она приняла слишком поспешно. Разве Ендрек чем-нибудь мешал ей?

Да, конечно, он в ее глазах терял с каждым месяцем, больше работал, меньше времени имел для нее, не хотел выходить с ней на светские рауты, а она должна была показываться, ведь она с этого жила!

Но за мужчиной не поспеешь! Это правда, она имела то, что хотела… Но она хотела это с ним делить… А он, вместо того чтобы радоваться ее обществу, предпочитал сидеть дома и читать.

Казалось, что он недоволен из-за того, что, где бы она ни появлялась, производила фурор. Будто бы это не было поводом для гордости, что красивейшая из женщин – его жена!

Но сейчас, спустя пару месяцев после развода, она поняла точно: он был просто ревнив.

Ревность было легче простить, если бы она догадалась об этом раньше. Возможно, до развода бы не дошло.

И вдобавок родители! Они переживали значительно тяжелее, чем она. Иногда ей казалось, что они больше рады Ендреку, нежели ей. Паранойя!

У нее было время все это осмыслить. Ендрек, в конце концов, повел себя очень… ну, как джентльмен, было видно, что он переживает, а с другой стороны, согласился на все ее условия. Ну а коль согласился, это означает, что он ее любит. Супруги, расстающиеся в злости, борются за все, он не боролся ни за что.

Что та женщина еще сказала? Иза включила радио случайно, она не любила радио, очень много новостей и очень мало развлекалки. Умничают или пускают старые хиты. Но сегодня ее эта свинья случайно привлекла, это смешно: свинья имеет то, что в жизни так трудно дается.

«– Потом понимаешь, что сделала ошибку, что принимала за чистую монету то, чему не стоило верить. А не видела того, что под носом, это было так близко и казалось таким очевидным. И только на определенном расстоянии видишь целую картину, а не смазанные пятна, те пятна начинаются складываться в незнакомый узор. Так бывает с любовью, когда ее теряешь – только тогда думаешь. «Так она меня любила?» – спрашивает потом такой мужик, который думает в течение сорока лет, что его жена готовит, поскольку любит стоять над кастрюлями. «Так она от любви для меня готовила? Убиралась? Стирала? Не спрашивала и не кричала? Потому что меня любила?» – удивляется он, будто только сейчас об этом узнал.

Но уже поздно для всего. И только тогда, когда кого-то не будет хватать…

Это как с едой, пока она есть – нет проблемы, жрешь суши, ходишь по кабакам, тебе противно, потому что твоя мать делает лучше грибной суп, вот пусть тебя вывезут куда-нибудь в горы на три дня, а потом ты пройдешься по улице и понюхаешь, как пахнет из пекарни. А там есть только хлеб, остатки которого ты вываливаешь в мусорницу. Обязательно нужно что-то потерять, чтобы это оценить?»

И Иза подумала, что слишком поспешно приняла решение о расставании с Ендреком. Потому что он точно ее любил, у нее не было в этом никакого сомнения. Поэтому она срочно позвонила ему и захотела встретиться. Он согласился встретиться с ней неохотно, но, правда, согласился. А тем временем у нее для него был сюрприз. Иза усмехнулась про себя.

Она простит ему все, все ему простит и скажет, что тоже кое-что поняла. Кроме того, она для него припасла такой сюрприз, который он оценит, она была в этом уверена.

И она будет выглядеть божественно, купит новые туфли, видела потрясающие на Кренглиньской, она не могла их купить вчера, потому что эта идиотка, продавщица, уже закрывала магазин, но зато она сказала этой идиотке, что она о ней думает. Будто бы она не могла для такой хорошей клиентки продлить время работы на пару минут. Но зато она поговорила с заведующей. А туфли и так она купит.

У меня другая

Ендрек сидел в кафе и думал, зачем он согласился встретиться с Изой. Все дела были закончены, она обеспечена, как хотела, это была закрытая глава в его жизни, глава, за которую ему было стыдно перед собой. Не только потому, что как жизнь, так и расставание с Изой стоили ему дорого, речь не только о счете в банке.

А мама всегда считала, что достаточно только дать по-настоящему много, чтобы много получить, что достаточно терпеливо любить, чтобы та, другая особа, отвечала любовью. К сожалению, это не его случай. Он не должен был сюда приходить, но она сильно нажимала.

Этот период жизни уже позади, и он переболел его, да, конечно, не признался бы в этом даже Юлиушу, Иза должна была повысить его «статус» не только мужчины, но и успешного человека.

Это была одна из его болячек, которую он не мог себе простить. Он старался делать все, чтобы она чувствовала себя с ним как королева, чтобы видела в нем опору, обольщался, что в конце концов она увидит в нем человека, которому сможет доверять и которого полюбит.

Но невозможно требовать от жабы, чтобы она летала.

Иза была просто не способна любить. Избалованная девочка, она превратилась в избалованную женщину. Она ждала лишь восхищения собой.

Он восхищался ею и понял, что восхищается прекрасной шкатулкой, ожидая увидеть ценности внутри, а когда открыл, то увидел пустоту.

Но согласился с ней встретиться, так как, несмотря на то что о нем думали окружающие, он был человеком, который хотя и никогда не отказывал, но уж если что-то решил, то не мог поступиться этим своим решением. Да, такой уж он был!

Он сидел спиной к входу, однако услышал, что это она. Разговоры внезапно утихли, у кого-то что-то упало, звон разбитого стекла разнесся, как пушечный выстрел в ночной тишине.

Он услышал шаги у себя за спиной и сказал, не оборачиваясь:

– Тебе удалось опоздать всего лишь на пятнадцать минут, очень мило.

Это была Иза. Она нагнулась над ним, он отвернул голову, но не так, чтобы она почувствовала его неприятие, и ее губы коснулись его щеки.

– Извини, правда, извини… – и уселась напротив, при этом она улыбнулась в пространство, заметив взгляды других мужчин, она улыбалась им, сидя при нем, так было всегда, только он не видел этого так отчетливо, как в эту минуту.

– У меня только полчаса, а сейчас уже осталось всего пятнадцать минут, – он посмотрел на часы и кивнул официанту.

Тот появился в ту же секунду, хотя Ендрек свой холодный кофе ждал десять минут.

– Не говори так… ведь ты знаешь, как у меня летит время, – она умильно посмотрела на Ендрека.

– Извините, что подать? – Официант впился глазами в Изу.

Длинные волосы она откинула за спину, голубое платье облегало ее стройное тело, скорее выставляя его напоказ, нежели скрывая. Она заложила ногу на ногу, демонстрируя необыкновенную линию бедер. Туфли были на высоких каблуках, сбоку застежка под цвет платья, подчеркивающая изящность щиколоток – но он этого не замечал!

Она была слегка загорелой, не сильно, солярий в маленьких дозах делал так, что она выглядела всегда, будто только что вернулась из двухдневного пребывания в Греции.

Иза поправила на плечах белый кашемировый шарфик.

– Негазированную воду… с лимоном, – сказала она и подняла зеленые глаза на Ендрека. Она была несколько удивлена, ожидала, что «Голубой фазан» – ресторанчик, они поедят, поговорят, а это оказалось кафе, что означало – Ендрек еще обижается.

Официант ушел, Иза выглядела божественно – Ендрек с неохотой должен был признать это. Некоторым женщинам нужно было бы пожелать временами выглядеть чуть похуже.

– Извините, – кельнер снова стоял над Изой, – что пани заказывала?

– Все равно что, – ответила Иза, не удостоив его взглядом, – негазированной воды.

Она приглядывалась к Ендреку с вниманием, он был… какой-то другой. Его нельзя было назвать красавчиком, это правда, но он был очень неплох в своей мужественности, да, отлично сложен, но приземистый, с выразительным лицом, узкими губами, серьезными глазами. Ее обеспокоило то, что он изображает, будто ее присутствие не производит на него впечатления – он не спрашивает ее ни о чем, его взгляд безразличен, а к этому она не привыкла, о нет!

– Почему ты со мной такой черствый, и мы не можем поговорить как люди? – Она надула губы, а ее глаза заблестели, словно она собиралась заплакать.

Ендрек вздохнул, он не знал, что ответить. Они разговаривали именно так, как она и сказала – как люди, которых ничто не связывает.

– Но ведь все еще можно исправить… – трогательно пролепетала Иза и коснулась его ладони, он машинально и мгновенно отдернул руку. Он молчал, потому что не знал, что сказать. Исправить можно кран. Он верил, конечно, что много других вещей можно исправить – и тех, что происходят между людьми. Проблема состояла в том, что он ничего не хотел исправлять, потому что ничто не сломалось, просто с его глаз спала пелена, и он увидел и себя, и Изу такими, какие они есть на самом деле, тут не было ничего, что можно – или нужно – исправить. Он не чувствовал себя поломанным, наоборот, ощущал себя исправленным!

Иза полезла в сумку, вынула что-то, подержала в ладони, затем медленно, со смыслом, положила перед ним на стол. Это был портсигар.

– Я немного переборщила при разделе имущества, знаю, что ты привязан к памяти о своем дедушке… – тихо сказала она и затаилась, ожидая его реакции.

Что касается памяти… Ничего после отца не сохранилось, ни одной фотографии, ни одного документа, ни одной памятной вещи, кроме этого вот серебряного портсигара с изящно выгравированными инициалами Л. Б. – Люциан Бассара…

Ничего, все пропало, когда они в очередной раз сорвались с места, когда бежали от немцев, остался только один не очень-то ценный серебряный портсигар, который Иза взяла себе: «Ты ведь сам дал его мне».

Не давал он его никому, и ей не давал, потому что помнил, как мама вынула его из шкафа сразу же после смерти отца и сказала:

– Теперь в твои руки, сынок, это все, что осталось, – при том, что он не курил.

А Иза курила, она нашла портсигар случайно в шкафу, села ему на колени и выпросила на время: «Он такой смешной, ни у кого нет такого…»

Приятно, что она его отдает. А вот что забрала, неприятно. Ендрек взял портсигар. Что-то в нем загремело. Он открыл его и увидел два обручальных кольца.

– Ты тут оставила… – сказал он и выложил кольца на стол.

– Это наши обручальные, – прошептала Иза и схватила его за руку.

Конечно же, это были их кольца. Которые она тоже взяла себе.

– Извините, что пани заказывала? С газом или без?

Иза поглядела на официанта и раздраженно выкрикнула:

– Что угодно, мне все равно! Может быть, коктейль, – и тут же голос ее потеплел, когда она обратилась к Ендреку: – Это наше… – повторила она. – Все может быть, как было…

Ендрека передернуло, как после горячей бани на сквозняке.

– Нет, спасибо, – он сподобился на два слова и положил портсигар в карман.

– Ты не понимаешь, – мягко нажимала Иза, – ты ничего не понимаешь! – Она рассмеялась, и смех у нее был такой же чудесный, как и она вся сама.

Мужчина, сидевший рядом, повернулся в их сторону, однако она не обратила внимания. Опустив ладонь на его руку, она стала его уговаривать:

– Но я поняла и сейчас знаю, мы проносимся мимо друг друга, мы как воздух. Я от тебя ничего не хочу… Я прямо сейчас подпишу брачный контракт. Ведь я люблю тебя. Знаешь, тут нужно время, я рожу… – Она почувствовала, что дала маху, и мгновенно поправилась: – Мы возьмем на воспитание де… Обдумаем адаптацию. Поедем туда, где мы с тобой были когда-то, ведь так было чудесно, можем полететь, когда хочешь, ты не рад?

Ендрек слушал и смотрел на нее с удивлением. Манерой она напоминала маленькую простодушную девочку, для которой слово «прости» было чем-то вроде волшебной палочки – произнеси его, и время повернет вспять, съедая недели и месяцы. Будто полгода можно вычеркнуть из памяти по желанию. Только ничего не случилось! Он должен радоваться, ибо она неожиданно увидела его в другом свете!

– Не поедем, – твердо проговорил он.

– Коктейль для пани, – сказал официант и поставил перед Изой что-то оранжевое с воткнутым в лимон зонтиком.

– Хорошо, – быстро согласилась Иза и обворожительно улыбнулась. – Тогда не поедем! Останемся дома! Будем заказывать себе еду, все будет как было… увидишь…

– Нет, – Ендрек посмотрел ей в глаза.

– Нет? – неуверенно повторила за ним Иза.

– Нет, – подтвердил он.

Иза знала: она должна срочно что-то сделать, она должна что-то исправить, он до конца не понимает, что она ему предлагает.

– Я понимаю, задето твое самолюбие, но я тебя награжу…

– Спасибо за портсигар, Иза, – скупо уронил Ендрек и поднялся.

Он хотел уйти?! Уйти без объяснений? Без выяснения? Может быть, она как-то не так начала… Он отвернулся, словно ее тут не было… О нет, она не позволит так с собой обращаться!

– Ведь нам было так хорошо вместе! – крикнула она в спину Ендреку, и плевать ей было, что все на нее смотрят.

С силой отодвинув кресло, она встала, коктейль вылился на столик, она зацепила шарфом край бокала.

– Ты не можешь уйти, не можешь вот так оставить меня, я знаю, что у тебя много работы, я знаю, что у тебя ранено сердце, но ведь я не изменилась, я все та же!

В том-то и проблема, подумал Ендрек и, оглянувшись, посмотрел на нее. Она была на редкость хороша сейчас – с таким обманутым выражением лица, непритворным разочарованием… Ему захотелось сказать ей: то, что она все та же, и есть причина, чтобы они никогда не имели ничего общего, но он лишь сказал:

– У меня другая, – и почувствовал, что ему стало легче.

Затем повернулся и вышел. Он не видел, что Иза так и осталась стоять, как стояла, а ее прекрасное, дивной красоты лицо скривилось в ужасной гримасе досады и злости.

* * *

– Какие проблемы? Клыска, скажи, ну кому ты расскажешь, если не мне?

– Я должна ему сделать сюрприз. Вот только не знаю, что бы такое придумать. Всякие там ужины, ванны с купанием не оправдали себя.

– А чего бы ты никогда не сделала? – У Идены блеснули глаза.

– Да много чего. Верь мне…

– Я на твоем месте…

– Нет, – ответила Сара.

– Послушай, – Идена переложила трубку в левую руку, – у меня прекрасная мысль. Завтра я тебе кое-что вышлю. Из театра, но только ты мне должна будешь вернуть. Этим ты его наверняка удивишь, никто бы от тебя такого не ждал, даже я, – захохотала Идена.

– Никогда!

– Никогда не говори никогда. – Идена таинственно усмехнулась. – И хоть раз поверь мне на слово. Я старше и знаю, что говорю.

– Нет, – прервала ее решительно Сара.

– Хорошо. Сама примешь решение. Ты завтра будешь дома?

– Нет. А послезавтра я тоже не буду получать от тебя никакой посылки. Нет, нет, нет.

У нас, у женщин, есть инстинкт

Гайка сделала погромче радио и открыла кухонную книгу на странице четыреста восемнадцать. Утку положила рядом с книжкой, красная капуста лежала в раковине. Сколько же все-таки нужно зелени? И всего остального – моркови, петрушки, сельдерея и лука-порея? У Гайки не было кухонных весов. А что значит «потрошеная утка»? А-а, есть сноска. «Приготовь птицу по рецепту номер сто двадцать восемь. Посоли и поперчи по вкусу». По чьему вкусу, по ее или по вкусу Юлиуша?

Щепотка сахара, что это значит – щепотка? Ничего не значит. Рецепты глупые, глупые и еще раз глупые.

«Положи утку в духовку и запекай, часто поливая ее соусом, чтобы не высохла». Как можно печь и поливать одновременно и каким соусом? Откуда она должна взять соус к этой утке, если в рецепте этого не было?

Вынула мобильный. Ендрек отвечал тут же.

– Ендруш, у меня утка и капуста, и зелень, и я вообще не понимаю, что я должна делать, – пожаловалась она.

– А зачем тебе капуста? И зелень? Подожди минутку, – она отчетливо услышала, что он заслонил ладонью трубку.

– Я тебе мешаю?

– Уже нет, – ответил он. – Утка лучше всего с яблоками. Солишь, через час докладываешь какие-нибудь кислые яблоки. Потрошеная?

– Что-что?

– Ну, утка нормальная?

– Я не видела ненормальной утки, поэтому я не отличаю.

– Есть ли у нее в середине потроха?

Гайка вздрогнула. Как это есть ли потроха? У курицы ведь нет, наверное, и у утки тоже нет, откуда бы им взяться?

– Всунь руку в середину и проверь. И внутри посоли тоже, пусть полежит часок в соли, перед тем как запекать, будет вкуснее. Я должен закончить разговор, удачи тебе!

О, черт, передача уже началась, а она пропустила начало. Она увеличила звук и засунула руку в утку. Вынула внутренности и шею. Надо же, как странно!

«– У нас, у женщин, есть инстинкты. Этот будет отцом моего ребенка. Тысяча лет эволюции мы интуитивно чувствуем. Ты принимаешь решения. Зачем я тебе это говорю, Макрофонек? Потому что ни к кому не могу обратиться. Я не пересекаюсь с людьми, будто бы я абсолютно одна… А… есть нас больше шести миллиардов. В минуты, когда я это говорю, несмотря на войны и стихийные бедствия, в мире брызжет гейзер спермы, равный самому большому гейзеру в Исландии. А каждые двенадцать секунд какая-то пара на свете разводится. У нас очень удачный брак. Но вдруг мы поняли, что ничего о себе не знаем… Никогда ничего о себе не знаем, правда?

Ничто нас не касается, кроме нас самих. Знаешь, у меня была коллега… Она всегда вставала на полчаса раньше, чем ее муж, красила глаза серой тушью и накладывала на лицо легкий румянец. Чтобы он не видел, как она по-настоящему выглядит, без макияжа… И действительно, он ее никогда не видел натуральной, это означает, что он думал, что она такая и есть…

Все мы обманываем, правда? И вообще мы не знакомы…

Любим кого-то за что-то… вместо того чтобы говорить друг другу все…»

Сумбурно говорит эта женщина. Гайка вздохнула. Но это очень хорошая передача, она уже третий раз на нее попадает. Хорошая мысль – взять кого-то на радио, кто так естественен. И все звучит, будто предварительно не написано, говорит просто, что ей в голову приходит…

Гайка отставила утку и включила духовку.

Юлиуш тоже ее не знает, но она его очень любит и во многих делах может пойти на компромисс. Например, чтобы носить туфли на высоких каблуках. Если он хочет, чтобы возле него болталась на шпильках этакая девица легкого поведения – то пожалуйста… Хоть она этого терпеть не могла. Но догадывалась о комплексе Юлиуша, знала, ему легче горло себе перегрызть, чем в этом признаться. Юлиуш одного роста с ней, а на каблуках она выше. И Юлиуш делает вид, что ему это вовсе не мешает, поэтому уговаривал ее, чтобы она так одевалась. Короткие юбки, открывающие ноги, каблук, свитерки с вырезами, блузки с декольте… Его мужское эго прямо-таки ликовало, когда она одевалась несколько с вызовом. Это было его слабостью. Только сама Гайка этого не переносила. Ненавидела, мучилась ужасно, и у нее болели ноги.

Кроме того, она хотела иметь нормальную семью. Нормальная семья в представлении Гайки такая, в которой воспитывалась она сама. Это значило дети, совместные вечера при телевизоре, да, это было действительно так! Или с книжкой, на диване, в домашней одежде. А Юлиуш без конца ее брал с собой, они где-нибудь бывали, куда-нибудь выходили. В театр – на каждую премьеру. В кино – на любой новый фильм. На каждый терапевтический симпозиум, на приемы у знакомых, на специальные балы, на курсы танцев. Если речь о спорте, то она категорически отказалась. Она не захотела играть в гольф, не захотела играть в теннис, не захотела играть ни во что. Да, конечно, она любила поплавать в море, охотнее всего в теплом, во время отпуска. Никаких йоги, тай-чи, искусств борьбы, аэробики, гимнастики, соляриев, нет, нет и еще раз нет! И так при его и ее режиме работы оставалось очень мало времени для себя.

Но Юлиуш был мужчиной ее жизни, поэтому Гайка решила немного свои желания унять и идти на компромисс. Зрелость в этом и проявляется, а она хотела быть для Юлиуша абсолютно зрелой женщиной. Чтобы он никогда не пожалел, что выбрал ее.

* * *

Малгожата сидела в машине. Очень трогательно та женщина говорит о ребенке! Интересно, Яцек думал о детях? Хотя она еще не готова к материнству… но если в этом случае она что-нибудь могла упустить, тогда нет! Она готова забеременеть прямо сейчас. И она так здорово сказала, та женщина: чувствуешь, что этот будет отцом твоего ребенка, ты выбираешь…

Она повернула на паркинг. «Ты выбираешь», – ясное дело, выбор за женщиной. А Яцек был бы потрясающим отцом – в этом у нее нет никаких сомнений.

Аккуратно поставив машину задом, будет легче выезжать, она вытащила скоросшиватели из багажника, поправила блеск на губах и направилась к офису.

Грудь из леопарда

Сара всматривалась в Яна, который объявлял новый диск Дороты Цурилло. Не слышала о такой певичке, но ее первое произведение, которое он пустил полчаса тому назад, было необычным. Сара не могла поверить, что этот джазовый голос принадлежит не негритянке, а настоящей польке.

– Прекрасный день сегодня, правда?

Сара посмотрела с удивлением на Еву. Ева обращалась к ней.

– А что такое Рождество? Праздник леса?

Она кивнула в подтверждение.

– А чего вообще слышно? – Ева смотрела на нее с вниманием.

Сара облилась горячим потом.

Что это значит? Чего она хочет? О чем речь? Это какой-то розыгрыш?

Она посмотрела вокруг, постановщик сидел задом, Ян не вышел из студии, они были одни в режиссерской, Рафал не явился на работу, но как ее это касалось?

Сара слегка пожала плечами и неуверенно улыбнулась.

– А знаешь, – сказала Ева и посмотрела в окно, – я так думаю, что мы все проносимся мимо друг друга и ничего о себе не знаем…

– У меня все хорошо, – тихо ответила Сара.

– Знаешь, если бы… ну его… знаешь, – бессвязно пробормотала Ева и умолкла.

– Прекрасно, – сказала Сара и тоже замолчала.

Может, стоило что-то сказать? Только что? Спросить ее о чем-нибудь? Но о чем? Если она о ней ничего не знает… Или дальше молчать? Да. Лучше ничего не говорить.

– Пойдешь за кофе? – прервала молчание Ева.

Идти? Не идти? Может быть, она хочет, чтобы я ей принесла кофе и поесть что-нибудь? Что я должна сделать?

– Ну, – Сара встала, – тебе принести?

– Я с удовольствием пойду вместе с тобой, – к удивлению Сары, заявила Ева и тоже встала.

Темная жидкость лилась в одноразовые стаканчики.

– Я хотела тебе сказать, если у тебя есть какие-то проблемы…

Сара набралась смелости.

– У меня? У меня нет, но спасибо… – и увидела разочарование на лице Евы.

А потом подумала про себя, что вышло глупо. Первый раз Ева заговорила по-человечески, а она сразу ее оттолкнула. Может, уже никогда к ней не обратится по-человечески. А с другой стороны, она же сама мечтала, чтобы на работе были какие-то человеческие отношения. Если она не откликнется, то Ева будет уже всегда знать, что имеет отношения с идиоткой.

– Знаешь, но у моей приятельницы проблемы…

– Давай рассказывай, одна голова хорошо, а две лучше, но не всегда, конечно, – оживилась Ева с улыбкой, и Сара тоже ей улыбнулась.

И пока Сара раздумывала, из ее уст полился рассказ о приятельнице, которая правда абсолютно не знает, как холодные отношения с мужем сделать теплыми, и она, Сара, не знает, что ей посоветовать, как она могла бы вылезти из повседневной рутины, из однообразия, которая их захватила и держит в ледяных объятиях.

– Ну, знаешь… – Ева внимательно слушала, хотя давно уже должна была вернуться в режиссерскую, они стояли у подоконника, и Ева курила, что было в здании запрещено, – …я если бы была на твоем месте, то посоветовала бы ей воспользоваться проверенными способами, поверь мне, это всегда действует…

И начала расписывать удивленной Саре множество разных способов обратить на себя внимание мужчины, говорила о женщинах, которые запускают себя, а потом переживают, о пресловутых тапочках, о чувстве безопасности, которое действует усыпляюще, а ведь брак – это всегда, ежедневно, новые вызовы, и Сара даже не заметила, что Ева в конце добавила предложение, которое должно было ее возмутить:

– Это правда действует… на твоего мужа тоже подействует.

Магда рисовала.

Уже три дня она знала, что ее предназначение – рисовать, рисовать и еще раз рисовать.

В больнице ее задержали на три дня. Взяли анализы, что-то им не понравилось. А рисование всегда действовало на нее хорошо. Холст, два метра на метр восемьдесят, стоял на двух стульях, сзади подрамник прижимала бельевая веревка, зацепленная за карниз. Никаких мужчин, никакого винопития, никакой печали, просто искусство, она его выбрала, и она целиком посвятит себя искусству.

Услышав звонок в дверь, она даже не отложила кисть. В дверях стояла Сара с коробкой в руках.

– Что я могу с этим сделать?

К сожалению, Магда должна была отложить кисть.

Из коробки на нее смотрела голова леопарда. Под ней лежал материал, удачно имитирующий леопардовую шкуру, и потрясающие сапоги до середины икры, с таким же узором.

– Сколько хочешь? – воскликнула Магда и приложила к себе костюм. Он застегивался на плечах, и она выглядела как Джейн. Тарзана, к сожалению, она вспомнила в самую пору.

– Нет, он не на продажу, мне Идена прислала.

– Не болтай! – Магда была в восторге. – А она может мне тоже прислать? Для меня будут маловаты, – она с сожалением отложила сапоги. – Зачем тебе это? Новый год уже был, – добавила она себе в утешение.

– Мы с Яцеком готовим сюрпризы… – промямлила Сара.

– Приготовлю кофе, – предложила Магда и пошла в кухню.

Придержала дверь шкафчика, чтобы не хлопнул, хотя у нее было желание треснуть им со всей силы. Ведь так хорошо рисовалось!

Им не достаточно, что женаты, так еще могут оба валять дурака. С ней жизнь обошлась несправедливо, уж точно.

Сюрприз!

А сам маскарад, надо сказать, супер! За исключением головы. Голова была какая-то такая… голая. Если бы Петрек увидел ее леопардихой, наверняка не ушел бы, она уверена. Они уже не делали друг другу никаких сюрпризов. Но то, что Петрек сделал своим уходом большой сюрприз, это она признавала. И счастье, что она вновь начала рисовать, и только искусство для нее главное. С ним она об этом забывала. Да, да, огромное счастье, что он пошел себе к черту…

Она вошла в комнату с двумя кружками чая. Сара сидела на диване, обняв рукой голову леопарда, и нельзя сказать, чтобы лучилась счастьем. Магде сделалось не по себе. Бедная недотепа… У нее такие потрясающие одежды, а она о чем-то переживает.

– Это кофе? – спросила Сара. – Примеряю!

Но сверху наряд был тесноват ей.

– Снимай лифчик, – посоветовала Магда.

Сара стыдливо отвернулась, сняла белье, и Магда помогла ей застегнуть пряжку, натянув ткань до предела.

– Распусти волосы, – распорядилась Магда.

Сара послушно стянула резинку.

– Потряси головой, – приказала Магда, и Сара потрясла.

Волосы рассыпались, как в хорошей рекламе.

– Теперь сапоги, – тоном, не терпящим возражений, приказала Магда, и Сара наклонилась за сапогами. Застежка на плече расстегнулась, и Сара прикрыла груди руками.

– Будь осторожна, – Магда поправила ткань. – Или уж тогда абсолютно наоборот, – захохотала Магда.

В сапогах Сара выглядела офигенно – фантастично и маскарадно.

– Вы куда-то идете? – спросила в этой связи Магда и, чтобы Сара не съехала с катушек, погасила в своих глазах блеск восхищения.

Она приспособила голову леопарда на плечах Сары, из пасти вылезали только глаза, если так можно сказать, и рот.

Красной помадой Магда провела по губам Сары.

– А ты вообще какой-нибудь косметикой пользуешься?

Если бы эта девушка еще макияж наводила, вот тогда бы выглядела секси! Такую бы Петр не оставил, подумала было она, но опомнилась. Если бы я так выглядела, то меня бы Петр не оставил, поправила она себя. И еще ей пришлось признать, что у Сары очень стройные ноги. Без преувеличения, ведь перебор всегда плох!

Сара стояла перед зеркалом и всматривалась в себя критически. Критически, так как убедилась, что отлично себя чувствует в шкуре леопарда, можно так сказать, что это ее вторая кожа, голова леопарда ей была очень к лицу, а сапоги на километровых каблуках делали ее ноги длинными и стройными.

В довершение Магда привязала ей хвост, обнаруженный на дне коробки. Что она выглядит хорошо, ей пришло в голову после бутылки вина, которую открыла Магда, двух чашек чаю и еще рюмочки вишневой наливки. Сара подозревала, что это был спирт, разведенный вишневым соком. Наливку достала Магда после того, как кончилось вино. Одной-единственной проблемой оставалась застежка на груди, которая держалась не так уж крепко. Но на самом деле важной проблемой, черт бы побрал эту застежку, было добраться в этой одежде домой или пройти три этажа наверх. Конечно же, она не будет, упаси бог, входить в лифт, в лифте ее мог бы кто-нибудь увидеть.

Если бы она взяла у Магды длинное пальто, то осталась бы в этом сюрпризе до тех пор, пока Яцек не вернется. А вернется наверняка раньше, после той ужасной ссоры, что там ссоры, после произнесенного ею монолога, когда она сто раз повторила, что она одна, одна, одна как перст. И его это абсолютно не волнует, так как у него свои приятели, или там партнеры по бизнесу, или коллеги, а она в этом дурацком, дурацком, дурацком радио даже не знает, с кем разговаривать. Он таращился на нее, и глаза у него делались все более круглыми, а потом он обиженно сказал:

– Но я тебя такой не знал!

На что Сара расплакалась и закрылась в ванной. Утром он ее прижал к себе и сказал, что постарается вернуться пораньше и что у него для нее сюрприз. И лучше бы они не ссорились, сказал он, так как это не имеет смысла.

Однако счастье, что Идена ей прислала этот чудной костюм.

– Я заходила позавчера, но тебя не застала, – с обидой сказала Сара.

Магда, очень довольная собой, вытянула ноги на столике. Из серой мышки она преобразила Сару в котяру. Конечно, помучилась с макияжем у глаз, но пусть кто-нибудь попробует нарисовать глаза под леопарда. А как ей классно удалось!

Еще когда она впервые увидела Сару в машине с надписью «Переезды», то сразу поняла, что этой девушке нужна помощь. Всей повадкой она напоминала испуганного зверька с поджатым хвостиком. Как только подошел смотритель дома и сказал, что тут нельзя парковаться, она была готова приказать водителю отъехать! Счастье, что она, Магда, была поблизости. Еще чего!

Если бы она не дала отпор смотрителю, Сара таскала бы свои коробки аж от парковки. А потом это кресло… Горе луковое – не могла запихнуть кресло в лифт! Плевое дело! Ничего удивительного, что потом она смотрела на нее так, будто Магда спасла ей жизнь, не меньше! Странная она, эта Сара. Она так пришиблена всем… Такая никакая… Никакая. Послушная и покорная, во всем готовая подчиниться.

– Может, я на свидании была, – быстро ответила на ее вопрос Магда.

Магде попросту было жаль ее. Сначала она помогла ей с креслом, потом заскочила посмотреть, как она устроилась, потом пришла за солью, потом за кофе, потом за кашей…

Саре нужно было освоиться, а Магда очень хорошо помнила свои первые месяцы в Варшаве. Это был кошмар. И никого, с кем можно было бы поболтать… Только после того, как она познакомилась с Петром, все изменилось. Однако Магда никогда не была такой недотепой, как Сара, это нужно признать.

Ну кто бы поверил, что у соседки снизу нет ни соли, ни сахара, ни перца, ни каши, и каждую минуту она должна бегать не в магазин, а тремя этажами выше? Только Сара. Но кофемолка действительно была ей нужна. А миксер она одолжила лишь потому, что у Сары был отличный миксер, а она как раз замыслила приготовить особое блюдо.

И интуиция Магду не подвела. На Сару можно положиться, если понадобится.

При мысли, что бы произошло, если бы Петр ушел, а она осталась бы в тот день одна, мороз по коже. Но о больнице она говорить не хотела. Не нужна ей никакая помощь, сама со всем справится, как до сих пор справлялась.

– Я дам тебе пальто, и иди по лестнице, лучше не переодевайся, сама себя потом так не застегнешь, – предупредила Магда и вытащила из шкафа длинное черное пальто.

– Не снимай голову, – крикнула она, заметив, что Сара тянется к голове. – Не снимай, и так тебя никто не узнает! – захохотала она и, поймав испуганный взгляд Сары, добавила: – Я тебя провожу.

Сюрприз

И снова они у психотерапевта. Сара сидела на диванчике и молчала. Молчал и терапевт, и, конечно же, молчал Яцек. Сара не хотела смотреть на них и тем более разговаривать. Все это было глупо и не нужно. И визиты сюда тоже, теперь она была в этом уверена. Но кто-то должен был начать разговор – не посидеть же в молчании они тут собрались втроем.

– Итак, сюрпризы… – начал терапевт и прокашлялся. – Я жду ваших рассказов.

Сару при воспоминании о вчерашнем вечере бросило в пот. Никогда, никогда-преникогда она не сделает больше того, что будет противоречить ее глубокому убеждению. А у нее не было убеждения, что это нужно – делать из себя идиотку. О нет! Это был замысел Магды, Идены и даже Евы – и любой другой идиотки, которая не видит других возможностей нравиться и которая думает, что женщина должна быть одета как в цирке и только этим надеется возбудить желание или интерес, или что-то другое на эту тему. Вот вам и сюрприз!

А так было отлично у Магды! И так было радостно, когда она вернулась в свою квартиру! Хохотали на лестнице как припадочные, потом Магда исчезла, а она, Сара, еще прыскалась духами, которые получила на именины, немного покривлялась перед зеркалом и была в восхищении от собственного преображения.

Она выглядела соблазнительно, необычно, по-другому себя чувствовала, по-другому, и это было хуже всего. Она чувствовала себя радостно, приподнято, когда услышала, как Яцек ковыряется в замке.

Она погасила свет, встала задом к двери, ноги слегка расставила, как это делают манекенщицы, выгнулась через правое плечо…

И услышала, как Яцек открыл дверь. Она изготовилась игриво повернуться, и тут заколка на плече расстегнулась, а в глаза ей ударил резко включенный свет. Она схватила спадающую с нее леопардовую шкуру и еще не видела, что Яцек не один.

– О, кошмар! – воскликнул Яцек и смотреть на нее не стал.

Боже мой! За всю свою жизнь она не натерпелась столько стыда, сколько хлебнула вчера в этой звериной шкуре. Сюрприз Яцека состоял в том, что он пригласил всем составом коллег, чтобы она наконец-то с ними познакомилась. Он собирался сделать сюрприз ей, а не им! Отпадный видок у супруги, на ней ничего, только хвост леопарда, а сверху сиськи!

Она в полуобмороке заперлась в ванной, а Яцек топтался в дверях, заходясь в извинениях за непотребное зрелище.

Конечно, она не вышла из ванной, пока он не вывел их в ближайший ресторан покормить ужином, на который они рассчитывали, приняв приглашение, а когда вернулся, она сделала вид, что спит.

– Говоря о сюрпризе, я имел в виду нечто другое. – Юлиуш, как мог, сдерживал смех, услышав печальное в устах этой пары повествование. Но ни тому, ни другому смешно не было, а вот если бы что-то в этом роде случилось с ним и Гайкой, то уж было бы о чем вспоминать. Сколько здесь возможностей проявить творчество, чувство юмора и находчивость!

– Что вы чувствовали во время происходящего?

– Стыд, – сказала Сара одновременно с Яцеком.

– Ну вот, есть же что-то, что вас объединяет, сближает, – сдуру обрадовался Юлиуш и только потом сообразил, что этот его комментарий – не лучший. – А теперь? – Он снова прокашлялся для солидности.

– Что теперь? – Яцек рассеянно взглянул на него.

– Ну да, и что теперь? – расстроенно проговорила Сара.

– Что вы чувствуете теперь?

Повисло молчание, Сара вновь смотрела в окно, а Яцек нетерпеливо поглядывал на часы, до конца сеанса оставалось еще три минуты, которые требовалось отсидеть.

– У вас проблемы с самовыражением. Разговор. Это мое задание. Разговор обо всем, непрерывный разговор, разговор без табу. Раскрываемся перед другим человеком, говорим, что хотим сказать, а не что полагается говорить. Относимся к разговору не как к возможности предъявить друг другу претензии, поссориться, а только говорим и слушаем друг друга. Разговор без всяких ограничений, повторяю. Попробуете? Можем так договориться?

Оба молчали. Юлиуш положил ладони на стол и ждал.

Ведь зачем-то они пришли сюда, они как-то пробуют договориться, ну – не увидели главного, и один, и другой постарался что-то сделать, но не вышло… Вообще-то вышло гораздо лучше, чем у большинства других его пациентов, только они в таком состоянии, что не могут это заметить.

– Хорошо, – ответил Яцек.

– Хорошо, – эхом отозвалась Сара.

– Возьми такси, – сказал ей Яцек, торопясь выйти из кабинета, – я опаздываю.

Яцек сбежал по лестнице, он должен был вернуться в офис около восьми, его ждали, и так хорошо, что не отменил сеанса, Сара должна быть довольна, что он столько для нее делает, но она все равно наверняка будет иметь к нему претензии. Все начинает походить на насмешку. В это время пробки, он может не успеть.

Сара в свою очередь заплатила Юлиушу, попрощалась и вышла на пару минут позднее. Огромное счастье, что у него какие-то дела. Ей было так стыдно, что даже не пришло в голову: случись такое два года тому назад, оба смеялись бы до упаду.

* * *

– Это она, она, она, – крикнул Ендрек, влетая в дом Юлиуша.

Юлиуш отскочил от Гайки как ошпаренный, у Гайки была расстегнута блузка, и что это за манера не стучать, ну да, он не закрыл за последней клиенткой дверь, и что с того?

Гайка рассмеялась и притянула Юлиуша снова к себе.

– Я ведь твоя жена, ты не должен стыдиться, что меня щупаешь! Вот если бы этого не делал, тогда да. Кто это она? – спросила она гостя и, застегнув блузку, добавила: – Приятно тебя видеть, добрый вечер.

– Это та, о ком я тебе говорил! Та, о которой я говорил Юлиушу. Добрый вечер! – У Ендрека глаза блестели, и только теперь он понял, что влетел как буря. – Мне выйти и постучать?

– «Та, о которой я говорил…» Постучи себе по голове, – добродушно посоветовал Юлиуш и протянул Ендреку руку. – Откуда ты знаешь, что она вышла от меня?

– Огорченная была!

– Я веселая, а я с ним каждый день, это абсолютно не аргумент, – рассмеялась Гайка. – Останешься на ужин?

– Ты знаешь, о чем я говорю, – Ендрек подошел к Юлиушу, – и ты мне скажешь!

– Даже если бы она от меня вышла, а я не утверждаю, что это так, ты считаешь, меня не обязывает профессиональная тайна? Что я тебе доложу, где она живет, к примеру, на Весенней улице.

– На Весенней?

– Например, на Весенней или Осенней, – заерзал Юлиуш. – Не живет она ни на какой Весенней, просто я привел пример, может быть, глупый, но ты считаешь, что я тебе помогу? Оставь меня в покое, за кого ты меня принимаешь?

– По меньшей мере за приятеля, – хмыкнул Ендрек и решил пощадить Юлиуша.

– Возможно, мне правда показалось, извини, – сказал он, и только чуткий взгляд Гайки свидетельствовал, что Юлиуш поддался обману, но его жена – точно нет, и быстро добавил: – И с удовольствием останусь на ужин.

* * *

Сара торжественно обещала себе, что перестанет придуриваться, придумывать черт знает что и комбинировать. Она не вампир и не будет привлекать собственного мужа изощренным способом, это что-то из рода цветных открыточек для пятнадцатилеток, и ничего не станет добиваться. Будь что будет.

Наверное, ее заклинило, она не умеет найти своего места, возможно, она не умеет принять изменений, которые со временем происходят в каждом браке? Может, она должна была подумать о себе, нежели о ребенке. Она была уверена, что ребенок бы изменил все.

Ребенок любил бы ее, и она бы его любила. Она была бы хорошей матерью, если бы что-то он разбил, то она не кричала бы:

– Что ты сделал? Не знаешь, что это хрусталь еще от бабушки?

Только бы поднесла такого крошечку, такого испуганного ребеночка, взяла бы на ручки и спросила:

– Ты себе ничего плохого не сделала, дорогая? Это хорошо…

И поцеловала бы такое маленькое перепуганное существо, которое наверняка не разбило бы намеренно бабушкин хрусталь, так, как когда-то Сара.

И никогда бы не делала замечаний вроде:

– Не прерывай отца, дети и рыбы голоса не имеют!

Только бы сказала Яцеку:

– Послушай, что он говорит… хорошо?

И никогда бы не ругалась при своем ребенке. Не снижала бы голос так, как мама, почти до шепота, сверлящего уши малышу, который не знает, что он такого плохого сделал, почему мама такая злая. Никогда! Она была в этом уверена.

Ее ребенок не должен был бы ничего воображать, и никогда бы ему она не сказала так, как Идена Матеушеку:

– Я такая плохая мама, очень плохая, если у меня такой сынок, который меня не слушает, которого я не сумела воспитать.

А Матеушек тогда расплакался и бросился к Идене.

– Неправда, мамочка, неправда, ты самая лучшая мама, не говори так, ты самая лучшая мама для моего воспитания! – Это было забавно и трогательно, но в этом была и драма, ребенок переживал в душе горько и глубоко.

Ее ребенку позволялось бы и скакать, и кричать от радости, где бы это ни было, а она никогда не сказала бы ему:

– Ты с ума сошел? Смеешься как дурачок.

Никогда!

Только смеялась бы вместе с ним.

И никогда бы не закрывала своего ребенка в комнате в наказание. Не сказала бы:

– Иди в свою комнату и не выходи, пока я тебе не позволю!

И не прерывала бы сразу беседу, когда ее ребенок входил в комнату. Отвечала бы на вопросы так, как отвечала всегда Матеушеку. Объясняла бы все. А если бы ребенку приснилось что-то плохое, говорила бы:

– Идем спать к нам, дорогой.

А не:

– Марш, в свою постель!

Не позволяла бы, чтобы большой паук сидел на стене, даже если этот паук был бы тенью ветки. Купила бы занавески, через которые бы не проходил свет. Или оставила бы в комнате маленькую лампочку и никогда не сказала бы:

– Что ты придумал с этим светом! Другие дети спят в это время.

Да.

Заботилась бы о своей доченьке. Охраняла бы ее от паучьей тени и никогда бы не разрешила перенести ее кровать за шкаф, даже если бы родился другой ребенок. Все равно кто, мальчик или девочка…

Наверное, Яцек хотел бы мальчика…

Интересно, ее отец хотел бы иметь сына?

Говорили ли с ней когда-нибудь так, как она никогда не будет говорить со своим ребенком?

* * *

«– Привет, Макрофончик… Не знаю, на чем я остановилась…

А, на том, что нужно было преподнести сюрприз мужу! Представь себе меня с накрашенными губами, с головой леопарда, из-под которой торчат только волосы, на мне сапоги на высоченных каблуках, шкура, пристегнутая на плечах, и тут звонок в дверь. И в тот самый момент, когда дверь открывается, у меня выскакивают наружу сиськи, потому что расстегнулась застежка. И те четыре мужика – у них челюсти опустились аж до груди, хотя питаю надежду, что все остальное у них поднялось… – Сара хихикнула.

– Если говорить объективно, то это был самый удачный сюрприз, который я ему преподнесла за все эти годы. Он не мог из себя выдавить ни одного слова, только стоял и просил коллег извинить его за непотребное зрелище. Это я-то – непотребное зрелище! И икал. Я не слышала, чтобы он когда-нибудь икал.

Знаешь, то, что я делаю, называется напором на микрофон. Как только я тебя вижу, мне сразу хочется произносить и произносить трудные фразы… Зачем мне пользоваться кремами? Знаешь, как тестируют эти свинства на животных? Тест на толерантность дыхательных путей, к примеру… Берешь маленького кролика и втираешь ему в глаза препарат. Кроличьи глаза не слезятся, и значит, это остается в глазах на двадцать четыре часа. Иногда кончается воспалением конъюнктивы, временами просто уничтожением глаза. Или стригут их до голой шкуры, и покалеченных и обнаженных животных мажут этим, не поймешь, чем… А они страдают от мучений, предохраняемые специальными ошейниками, чтобы не могли себя поцарапать или вылизать себе раны…

Крыс кормят через внутренние зонды, или им впрыскивают тестеры внутримышечно, внутривенно, в живот, или крыса такой тестер должна вдохнуть. Потом паралич, судороги, смерть. А если животное само случайно не сдохнет, его убивают, чтобы оценить опасное действие этих субстанций.

И конечно, это все для нашего блага, ведь лучше, чтобы страдал кролик, чем я, правда?

И как-то все молчат, что результаты тестов на животных не оказывают никакого влияния на людей. И не говорят, что проверенных продуктов у нас огромная масса, но нужно создавать спрос на что-то новое, что-то потрясающее, что-то, чего еще не было, чтобы бесконечно можно было обманывать и верить, что время не существует. А оно существует и неумолимо уплывает. Если чего-нибудь не сделаешь сегодня, можешь не сделать никогда… Я посылаю к черту такие игры. Правда, если написано, что испытано не на животных, могу втереть разок-другой…

Я решила, что больше не буду добиваться мужчину… даже если он мой муж… Подумаю о других вещах, о мире, например. Глобально. Может быть, я как-то неправильно ориентировала себя… знаешь… на что. Имеешь ли ты понятие, что через семь лет нам не будет хватать воды? Тут, в этой стране? Хотя у нас нет пустыни.

В каждую минуту каждый из нас спускает в канализацию такое количество воды, которое позволит спасти жизни десяти человек на свете. Если бы он был мужчиной и брился, то из крана бы текла вода или нет? Если бы чистил зубы при закрученном кране? Нет, у тебя нет перед глазами того ребенка, который в Африке умирает от жажды. Ты не думаешь об этом, потому что у нас идут дожди, а на Кипре только три дождливых дня в течение целого года… И не думаешь о том, что в Эфиопии когда-то в течение семи лет не упало и капли дождя, правда?

Ты ограничиваешься новостями, которыми тебя шпигуют… – Сара постучала в микрофон. – Ты ведь все примешь, правда? Всякую глупость, которую тебе будут втискивать.

Скажи мне, как это происходит, что новости должны быть ужасными, чтобы их хотели слушать, кто-то должен кого-то повесить, убить, запаковать в бочку, изнасиловать – и вместе с тем господствует уверенность, что люди, в том числе я, глупы, и для них должно быть конфетно неправдоподобно? Какой во всем этом смысл и где логика? Не думаешь ли ты, что вместо того, чтобы рассказывать бесконечно об экономии воды, нужно сказать: «Убиваешь двоих детей, когда не закручиваешь воду при бритье? Убиваешь десять человек, если прокладка крана пропускает воду? Убиваешь свою мать, отца и сына, потому что, когда ты чистил зубы, вода текла из крана». Выбросил две корочки старого хлеба в мусор – значит как бы завязываешь веревку на шее того, кого любишь больше всего на свете? Какой все это имеет смысл, если только посредством эпатажного зла мы можем заставить себя взглянуть дальше собственного носа?

Посмотри, ребенок возродился из мертвых и улыбнулся тебе, потому что ты починил прокладку, потому что из слива туалета не сочится вода, и вместо того чтобы ежедневно наполнять ванную, ты принимаешь быстрый душ. Конечно, мы не в Африке, и воды у нас полно. Только никто не говорит, что через семь лет не будет столько же, поскольку уровень грунтовых вод снижается. Мы не в Африке, но земля у нас одна для всех…

Не знаю, почему я говорю о воде, так, пришло в голову… Наверное, потому, что мой муж сидит в ванной пятьдесят минут, а вода льется и льется… каждый повод хорош, чтобы провести вместе… как можно меньше времени. Но кто любит людей, которые имеют претензии? А у меня они есть. Ничего с этим не поделаешь. У меня к нему претензии, но я об этом не говорю… Чем больше их у меня, тем я его больше люблю. Хотя это самый плохой способ показывать чувства… Ну все, кончаю.

Да, у меня еще одна хорошая новость, на этой неделе я не нашла никакого дерьма на половике. Может, у моих соседей улучшился характер? Потому что у моей коллеги с работы очень… Целую тебя, любимый… жизнь не такая плохая…

Разговаривать, разговаривать, разговаривать – открыто, до боли…

Может, и правда нужно разговаривать – да только как с бухты-барахты заговорить о чем-то, о чем никогда не разговаривали? Это как нарушить какую-то договоренность… Делаешь вид, что ты малоразговорчивый, а потом у тебя рот не закрывается. Ешь этот чертов помидорный суп годами, потому что она готовит. А потом тебя рвет в ванной, чтобы ей не доставлять неприятностей… где тут смысл? Я чувствую себя так, словно нажралась помидорного супу, который не переношу. Но я выдержу. Не буду на себе сосредотачиваться. Есть столько вещей поважнее! Может, тебя поцеловать? Давно никого не целовала… Я тебя целую. Пока…»

И Сара поцеловала микрофон.

Прошла в дежурку и приоткрыла окно. Вечер был теплый, в окно ворвался варшавский ветер, издалека донося звук сирены «Скорой помощи» и смрад готовящегося ко сну города. Трамвай возвращался в депо, автобусы подбирали припозднившихся пассажиров в свое толстое брюхо. Зелень в фонарном свете двух галогенных ламп была почти изумрудной, особенно перед зданием радиостанции. Сара подперла кулаками подбородок и смотрела на город. Он оставался чужим для нее, но стал красивее. Весна везде. И тут тоже.

Дочка, масло и сперматозоид

– Ева, что случилось? – отважилась спросить Сара.

Ева вошла в режиссерскую, опоздав почти на два часа. Такого Сара за ней не могла припомнить. Она бросила сумку на стол и тяжело бухнулась в кресло. Закрыла лицо руками.

– Ничего со мной не случилось, – буркнула она и хлопнула дверцей шкафа.

Все подскочили, за исключением пана Яна – он медленно повернул голову и опустил очки на кончик носа.

– Это видно. И что дальше? – Рафал, сунув нос в текст следующих новостей, нашаривал бутылку с минеральной водой.

– Взбешена. Я взбешена!

Рафал поднял голову поверх машинописного листа.

– Я тут ни при чем. Я считаю, что, конечно, когда женщина раздражена, то, в отличие от мужчины, она имеет на это полное право. Ба! Имеет право даже изменить, так как это означает, что она в поиске своей тождественности – в отличие от мужика, который прямиком движется в направлении достижения звания «сукин ты сын».

– Успокойся, Рафал, я просто не справляюсь со школой…

– Школу необходимо заканчивать в свое время, тогда это принесет меньше боли…

– Да речь не обо мне, а об Аньке.

Анька, кто это – Анька?

Рафал подвинул свое кресло к креслу Евы.

– Рассказывай. Когда человеку есть кому сказать три слова, то уже лучше! Что там с Анькой?

Сара делала вид, будто этого разговора не слышит, не важно, если она первой спросила, что случилось. Но ведь всегда так было, никто с ней не считался, а теперь Рафал изображает дружка Евы, хотя известно, что…

Но что именно было известно, этого Сара не знала.

– Ну и что с того, что сбежала с биологии, знаешь, какие дети…

– Но понимаешь, она говорила, что учительница противная, что ее вызывает, что ее терпеть не может, на что я, конечно же, не обращала внимания, если ребенок напроказничает, то всегда сваливает вину на кого-то другого.

– Ну… и?.. – Рафал в последнее время не жрал гамбургеров, абсолютно, будто бы его осенило, только арахис.

– Ну и я была сегодня в школе, чтобы поговорить с этой учительницей. Выяснить, спросить, что делается…

– Очень благородное решение. И смелое. Вернуться после стольких лет в школу, мне временами еще снится по ночам…

– Все в твоих силах. Разговаривала с этой учительницей. Разговаривала! – Ева фыркнула. – Она орала на меня, понимаешь? Что я чуть ли не ненормальная, если так воспитала дочку, что это за семья, что она психически больная, что она не потерпит чьих-то там замечаний в свой адрес. – И Ева закрыла лицо ладонями.

Ничего себе! У Евы есть дочь, которая ходит в школу. Сара не могла в это поверить.

– Это прекрасно! – обрадовался Рафал.

Идиот, абсолютный идиот, подумала Сара.

– Не смейся.

– Я не смеюсь, я ужасно серьезен. А знаешь, почему прекрасно? Потому что оказалось, что твоя дочка, прогульщица, права, сбегая с уроков. И не врет. У тебя можно сказать дочка, которая до сего времени неправильно получала выговоры за то, что не уважает той учительницы, помнишь, что было под конец прошлого учебного года? У твоей дочери был запрет на весь май, пока не исправится. Это также характерно. А эта учительница ее, конечно, ненавидит. И ты должна сейчас же написать письмо директору школы, что ты не желаешь, чтобы учительница к тебе так относилась.

– И получила две единицы: за прогул и за то, что не сделала домашнюю работу, а ведь ее не было в школе.

– А это уже не согласуется со школьными правилами. Давай сейчас что-нибудь нацарапаем. Сада, у тебя свободный компьютер? Выйди из Ворда и пиши, пригодишься хоть для чего-нибудь.

И он стал диктовать: «Сегодня утром из-за прогулов моей дочки Анны я разговаривала с…» – как эту шлюху звать?

Боже, как она ненавидит такое обращение. И почему он ей говорит: «Сада»? Все время цепляется и насмешничает.

Но Сара послушно кладет руки на клавиатуру. Может, это и хорошая мысль. Хотя она никогда бы на такое не решилась. Такой наезд на учительницу только навредит ребенку. Но, с другой стороны, если мама не среагирует, то кто? И с чего бы этот долговязый паяц так разбирался в детских проблемах? Он и Ева дружат? Нет? Тогда откуда он о ней знает?

* * *

Иза была потрясена. Просмотрела все баночки, бутылочки, коробочки, тюбики. Только на двух нашла информацию, что они не проходили тест на животных. Она вывалила все в мусорное ведро, не глядя на цену. Как она могла дать себя так обманывать? Это что-то ужасное! Крыс она не переносила, но к кроликам это не относилось. Объективно говоря, и даже с крысами это ужасно. И подумать, что она, в общем-то, слышала, знала, но как-то по-другому, нежели эта женщина, что вчера опять говорила по радио. Все слушали – и Марлена, и Яшка, и Теодор, и девушки из «Make-up». Какой-то кошмар!

Нет, с ней такие номера не пройдут. Она готовилась к интервью для нового открывающегося журнала. Ну и на тебе, пожалуйста, она сразу скажет, что она считает по этому поводу. В свою очередь, стоит узнать, как теперь Радио Амби отзовется. Так как уже все об этом говорят, даже фотограф, который ей делал фотографии, спросил, слышала ли она.

А что она, дура последняя, чтобы не слышать?

* * *

Сара стояла перед дверьми Магды и жала на кнопку звонка. Она должна была с кем-нибудь поговорить. Идена в субботу не приехала, так как Матеушек заболел свинкой.

– К счастью, он заболел, и вы можете идти на представление, я вам организую билеты, вместо меня играет Ася, она тоже хорошая актриса.

У Сары не было желания идти ни на какое представление. Она радовалась исключительно потому, что должен был приехать ее любимый мальчик. Только почему «к счастью»?

Ага, это долго ожидаемая свинка.

Магда не открывала, а ведь была вся в творческом процессе, значит, дома. Это уже третий раз, что Сара, как нищенка, выстаивает под ее дверьми. И почему Магда не снимает трубку?

– Вы к кому? – Невежливый голос сзади – она аж подскочила.

– К пани Магде.

– А по какому делу?

А с какой стати это его касается? Тоже мне, смотритель при исполнении… Она не должна ему ничего объяснять.

– Она моя приятельница, я живу на седьмом.

– Приятельница – и не знаете, что пани Магда в больнице? – Он повернулся к ней спиной и подвинул грязное ведро, да так сильно, что вода плеснулась на лестницу.

В больнице?

– Несчастный случай?

– Какой несчастный случай, ей был назначен день, вот она и легла, – смотритель дома мыл лестницу и не удостоил ее даже взглядом.

День назначают, когда роды. Ну, эта Магда! Какой-то дворник знает о ней больше, чем Сара?

Она была не на шутку задета. И это называется дружба? Как утешать – то, пожалуйста, сиди, слушай, гладь ее по коленочке и по плечику, подавай носовые платочки, оставайся на ночь, помоги приготовить суп. А когда настоящая проблема, то она делится с дворником, не с тобой. Ну, вот тебе, пожалуйста. Она понуро проскользнула в лифт. Нет так нет! Такая же, как Яцек. Пожалуйста, на тебе! И очень хорошо! После обеда она идет на радио, у нее есть что делать, она не будет переживать.

* * *

Станислав всем этим был сыт по горло. Он смотрел на юриста, с которым договорился его зять, и пробовал не потеть. Но возьми и скажи своему организму: «Стоп!» Станислав повторял «стоп» пару раз, но пот его абсолютно не слушал. У него вспотели даже подмышки.

Юрист был симпатичный и действительно имел добрые намерения. Он вытащил блокнот и пробовал делать записи по их беседе.

– Есть ли у вас письменные документы по этому делу?

Станислав не имел понятия, о каком деле говорит юрист, но на всякий случай сильным голосом сказал:

– Нет.

– Я знаю дело только в общих чертах, знаю, что речь идет только о счетах-фактурах?

– Так думаю, – подтвердил Станислав, мечтая о том, чтобы эта встреча немедленно закончилась.

Юрист минуту что-то писал, потом спросил:

– Вы работаете в этой фирме?

– Нет.

И он не соврал.

– Я так понимаю, что ваша жена также выступает в этом деле как свидетель?

Что сказать? Закончить этот фарс? Полмира втянуто в то, чего нет, что объяснить невозможно. Развод официально подтвержден, почему все это тянется? Станислав одним глотком выпил остатки кофе и кивнул в подтверждение.

Теперь у юриста возникла проблема, он стал потирать лоб.

– Начнем сначала. Какой адрес у этого предприятия, я не мог найти его в реестре. Помните?

– Нет.

Наконец-то хоть слово правды.

– Ага, – юрист был слегка рассержен. – Видите ли, дело немного сложнее, чем я себе представлял.

– Да.

Наверняка. Это самое сложное дело, с каким юристу пришлось иметь дело. Тем более что несуществующее.

– Так что подойдем к нему более системно. Я беру это на себя. Узнаю, когда и где…

В то время как юрист развивал свои планы и рассказывал о возможностях, Станислав уставился в пустую чашку с темным осадком на дне и размышлял, почему он так дает собой манипулировать.

В нем поднималось раздражение. Он не намеревался и дальше оставлять все как есть. Сейчас же поговорит с Хеленой.

Сейчас же!

Хуже всего было то, что он не мог взять себе своих солдатиков, и с этим сегодня же нужно навести порядок.

* * *

– Заглянут в шкаф, а там нет твоей одежды! Посмотрят на полки, там нет твоих любимых книжек! Войдут в ванную, нет зубной щетки! Откроют ящик, нет твоей коллекции марок. Все это ничего, в шкафах Сара не будет шуровать, но этот балаган нужно оставить!

Балаган? Станислав бросил взгляд на своих рыцарей. И она была права. Теперь он заметил, что второй ратник в первой фазе битвы бессмысленно переставлен и даже, о кошмар, рыцари стоят спиной к врагу, что абсолютно недопустимо.

– Но у меня там ничего нет! – попробовал протестовать Станислав.

– Ну, купи ты себе еще! И пусть этот пес перестанет лаять!

Коротыш бегал по дому и радостно обнюхивал углы, повизгивая.

– Я не собираюсь это дольше тянуть, – заявил Станислав и позвал Коротыша.

– Дай мне неделю. – Хелена подошла к нему и положила руки на плечи. – Прошу только неделю, хорошо? В воскресенье они придут к нам на обед, и я с Сарой договорюсь, все ей расскажу сама. Выдержи только неделю.

Станислав прикрепил поводок – в уверенности, что на просьбу Хелены он уж точно не согласится. Затем отвернулся и сказал:

– Хорошо.

* * *

Сара держала в руках микрофон, ей удалось отцепить его от стояка. Она сидела в кресле, положив ноги на стол. Хорошо бы не спихнуть коленом кружку с горячим шоколадом.

Дверь в режиссерскую была закрыта на ключ, на случай, если бы пан Франчишек захотел пройтись по зданию. Наконец-то она чувствовала себя в безопасности и не должна была прислушиваться к каждому шороху. На коленях она держала вырезанное из газеты интервью с каким-то инспектором качества товаров сельскохозяйственной продукции, вырезку нашла на своем столе, под плей-листом, прицепилась случайно.

«– Сегодняшний главный лозунг специального выхода моей передачи звучит: «Нам думать не приказано!» Я сегодня разгневана, и пусть так останется. Речь не пойдет о людях, которых вытолкали взашей, меня это не касается.

Я так зла, Макроф, потому что меня в очередной раз выставили как дурочку…»

* * *

– Иди, иди, она уже начала! – Гайка крикнула из другой комнаты. Не знаю, почему нет постоянного времени, раз – в десять, раз – в пол-одиннадцатого, а иногда в пять вечера. Но факт, что есть!

– Сейчас иду! – крикнул Юлиуш из своего кабинета.

Ему самому была интересна эта передача, ибо половина его пациентов только об этом и говорили. И в общем-то на людей она хорошо действовала, они начинали присматриваться к собственной жизни, что-то менять в ней и смотрели на него с изумлением.

– Как, вы ничего не слышали о Таинственной Незнакомке?

Он сложил бумаги и сел возле Гайки в кухне. Из усилителя звучал теплый голос:

«– Я не существую не только для своего мужа, я не существую также для своих так называемых друзей. Может быть, я не та, кому можно доверять. Может быть, мы все теперь такие… дедьмовые, – о-хо, однако же, когда я сержусь, мое «р» по-прежнему не выходит, – мы глупы, если не принимаем во внимание, что рядом с нами есть кто-то, для кого мы очень важны. Сами воздвигаем стену, а потом имеем претензии, что больно, когда бьемся о нее головой. Что в конце концов способствует потере ста пятидесяти калорий. Смешно, правда? Взвесив и узнав, что в шоколадной фигурке тысяча сто шестьдесят калорий, подумаем: сколько раз надо приложиться лбом, чтобы похудеть?»

Гайка рассмеялась. Юлиуш подумал, что женщина говорит только о себе. Чего она не видит в себе, что должна переходить на других?

«– Конечно, я могла бы помочь ей, но не заслужила, чтобы она поделилась со мной тем, например, что ложится в больницу. Кому нужна больница? Когда в шестьдесят седьмом году в Лос-Анджелесе в Калифорнии забастовали врачи, дневное количество умерших упало на восемнадцать процентов. А у нас по пять часов ждешь хирурга и не беспокоишься, потому что время лечит раны.

Но нет, я не услышу: «Помоги мне! Что-то со мной не в порядке». Нет, я не по этому делу. Ну его куда подальше, это знакомство, если можно говорить только о вещах на поверхности. Достаточно имею такого каждодневного хлама. Ну все, обо мне хватит. Сейчас хорошая новость для тебя, Макроф».

– К кому она обращается «Макроф»?

– Понятия не имею, только это звучит смешно, и он никогда не отзывается.

Такая таинственность, видимо, нравилась Гайке.

«– Хорошая, потому что в Польше в последний месяц резко упало потребление junk food, то есть помойной еды, – понеслось из динамика. – Того искусственного дерьма, что можно погрызть, вроде чипсов, а самая большая сеть в Польше Duck Mack закрыла уже тридцать своих представительств. Это значит, что не только я не поддаюсь обману. В этой связи сейчас я прочту тебе, что нашла о рыбах. Приходит инспектор в рыбный и спрашивает: откуда эта панга, а ей отвечают: из Кошалина. А они ведь там не родятся, – смех Сары прозвучал в кухне Гайки, как смех самой Гайки. – Панга родом из Вьетнама, ее разводят в дельте Меконга. А Меконг является стоком…

Приятного аппетита! Знаете, почему килограмм рыбы после размораживания весит гораздо меньше? Потому что она глазированная, то есть замороженная, то есть в нее впрыскивают шприцами воду, существуют такие приспособления, густо покрытые тысячами иголок, и через эти иголки идет вода с полифосфатами, которые задерживают воду внутри рыбы, чтобы не вытекала. С ветчиной – то же самое. Итак, еще раз «приятного аппетита». А знаете, что такое порядочность в торговле? Вам могут написать, что в колбасе – семьдесят процентов воды, и это якобы норма! Приятного аппетита!

Кто любит свежее маслице? Ты тот, кто его ешь, правда? Я люблю. Знаете, как меня надули? Коровку нарисовали, и я поверила, что это масло. Или назвали его «Брусок сливочный», каждый дурак знает, что «Брусок сливочный» – это масло. И было когда-то. Когда-то во времена моей бабки.

А вот, пожалуйста, состав такого «Бруска сливочного», только написано малюсеньким шрифтом, но я тебе прочту: смесь из жиров, содержащая шесть с половиной процентов молочного жира, соль, регулятор кислотности в виде молочной кислоты, эмульгатор, ароматизатор, краситель. Химия с добавлением масла. Масло «Экстра»: производитель написал, что в нем восемьдесят процентов молочного жира, а там содержится шестьдесят два процента чужих жиров, пальмового масла, самого низкого качества, которое предусмотрено для производства жиров. Приятного аппетита!

Теперь о говядине. Читаем: иногда добавляется сало, свиной жир. Это, мой дорогой, фрагменты интервью к приложению газеты «Выборчей» за февраль месяц. Откуда только это взялось, когда у нас весна на дворе? Не знаю. И какой-то умный мужик об этом рассуждает. Марек Щигельский, инспектор качества товара. Никто наверняка это не читал. И смотри, вместо известного «дай мне, дорогая, корочку того свежего хлеба»… ой, что я плету? Хлеба нет настоящего, есть, но встречается редко, и он дорогой. Не об этом речь. Значит, так, вместо того чтобы сказать «пожалуйста, корочку хлеба с маслицем», с сегодняшнего дня говори «пожалуйста, корочку этого улучшенного, с увеличенным сроком годности, со свиным жиром».

Интересно, есть ли где около меня продуктовый магазин с экологическими продуктами? Там по крайней мере хлеб как хлеб, а масло как масло… Если я найду какие-нибудь сведения о курах, тоже удивишься. Кстати, о птичках, знаешь, что двадцать пять лет тому назад каждый мужчина в среднем имел под рукой одноразово сто двадцать миллионов сперматозоидов. Это значит…»

Гайка начала смеяться.

– Однако же, что она говорит! Интересно, кто ей такое разрешает…

«– …что я говорю, речь о том, что мужчина имел при себе, понятное дело. А теперь у него двадцать миллионов. Видите, что сделала с мужиком цивилизация! Скоро сперматозоид днем с огнем не найдешь… Что я такое несу, поздно уже, пока, дорогой…»

Дворник знает лучше

Гайка помыла посуду и поставила ее в шкаф. Юлиуш вернулся к своему лэптопу, но она чувствовала, что тоже должна быть с ним откровенна. И, честно говоря, не имело смысла ждать.

Она вошла в кабинет. Юлиуш сидел носом в компьютер, но поднял на нее глаза.

– Я забываю тебе сказать, что сегодня я виделась с Мартыной, знаешь, о ком я, ой, я тебе не мешаю?

– Ты мне никогда не мешаешь.

Юлиуш с улыбкой смотрел на Гайку. Гайка уселась прямо на стол и принялась болтать ногами.

– Они два месяца тому назад купили себе хомяка, и он сделал в потолке дырку, возле обогревательной трубы, и как-то раз они выпустили его из клетки, он пополз по трубе и сделал там себе гнездо.

– Хочешь меня уговорить на хомячка?

– Ну что ты?

Какие же, однако, недогадливые эти мужчины…

– Как это в потолке? – Юлиуш обратил внимание на сюрреалистичность такой ситуации.

– Нормально. – Гайка повела плечами. – Пошел там себе по книжным полкам, выгрыз кирпичи, они живут в старом доме, выбросил щебень, и теперь у него там нормальная квартирка! И они его теперь вообще не видят… В конце концов, между прочим, Мартына перекрасилась…

Поспеть за потоком Гайкиных мыслей непросто. Какое счастье, что он каждый день купается в этом потоке.

– Что ты говоришь? Она уже не брюнетка?

– Рыжая. Хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

Гайка начала энергичней болтать ногами. Мужчины ничего не понимают.

– И тот хомяк, представь себе, выходит по ночам, забирает еду, хомякует… И у них вот так, есть как бы хомяк, хотя его нет, а Мартына боится крыс.

– У них и крысы тоже? Я что-то упустил?

– Ой, дикий хомяк – это почти как крыса. Но они очень любят друг друга…

Юлиуш уже понимает, что сегодня ему много сделать не удастся, он закрывает программу в компьютере и покорно спрашивает:

– А это интересно… хомяк и Мартына? Хочешь мне об этом рассказать?

– Не хочу. Точно! Мартына с мужем. И теперь проблема, что она, представь себе, беременна. И немного боится, что если эта крыса или хомяк будет бегать по ночам по дому, это может быть небезопасно. И что они должны делать? Ведь глупо ставить капкан на собственного хомяка, который стал почти крысой…

– Мартына беременна? Это отлично!

Наконец-то до него дошло!

– Да, на третьем месяце. Конечно, если бы она об этом знала, то не красилась бы…

Юлиуш не видел связи между цветом волос и ребенком.

– Ты считаешь, что трехмесячному эмбриону не все равно, какая его мама – черная или рыжая?

– О боже, так ты вообще ничего не знаешь. Краска иначе схватывается, когда гормональный всплеск. А кроме того, возможно, такому ребеночку краска принесет вред? Не знаю. Когда у женщин месячные, то тоже нельзя красить волосы. – Гайка соскочила со стола. – Но не буду тебе мешать, пойду лягу, а ты себе спокойно закончишь… Ты пишешь об эриксоновской терапии? Нужно было сказать. Жду тебя в спальне…

И Гайка пропала в дверях, Юлиуш быстро захлопнул крышку лэптопа.

Приятно вместе лечь в кровать.

* * *

Сара искала смотрителя дома достаточно долго. Он жил не в их доме, а на три дома дальше. Дверь ей открыла плотная женщина.

– Муж на двойке, – сказала она через приоткрытую дверь.

Сара еще раз проверила на информационной доске, как звать их смотрителя дома. Януш Пухала. Как к нему обращаться? Пан смотритель дома? Пан Януш? Ян? «Пан Ян рано встал». И всегда встает рано. «На двойке» – значит в подъезде номер два.

Сара решила доехать до десятого этажа и спокойно по лестнице идти вниз. Не пропустит его. И заставит его рассказать что-нибудь о Магде, раз та пожелала общаться с дворником, а не с ней. А может, никого не было рядом, кроме дворника. Или, может, Сара была настолько глупа, что не заметила ее болезни. Что-то она говорила об обследовании. Она была какие-то два дня где-то. Но где и зачем? Нужно было ее выспросить. Ну да, однако Сара была занята важными делами своей семьи. И вдобавок Сара поняла между восьмым и седьмым этажом, что ничего не знает ни о семье Магды, ни о том, откуда она есть, ведь она тоже приехала в Варшаву из какой-то провинции, вся Польша для столицы считалась провинцией, во всяком случае она не была знакома ни кем, кто бы хоть что-нибудь о ней знал. Кроме пана Януша Пухалы. Есть!

– Извините, – сказала Сара. – Вы что-нибудь знаете о Магде? Я уезжала, – чуть-чуть обманула она. – А ее телефон молчит. Я беспокоюсь, – это была уже правда.

– Да ничего я не знаю, – изрек пан Януш и продолжил мыть окна. Очень даже аккуратно протирал их резиновой щеткой.

– У меня никого нет, кроме нее.

Тишина. Повернувшись спиной, пан Януш теперь протирал окно газетой.

– У нее никого нет, кроме меня, – поправилась Сара.

В ответ ей было только шуршание бумаги.

Она отвернулась и побежала по лестнице вниз.

Свиное рыло. Дерьмовый дворник. Ни на кого нельзя рассчитывать в этом безнадежном мире.

– Я ей такси заказывал к больнице Вольского, – на пятом этаже долетели до нее слова смотрителя дома.

– Большое вам спасибо, – громко, на целый подъезд, откликнулась Сара.

И побежала вниз аж через две ступеньки, какое это счастье, что на свете еще есть какие-то нормальные и милые люди!

* * *

– Как ты меня нашла? – Магда говорила так тихо, что Сара должна была наклониться.

– Нормально, – повела плечами Сара. – Почему ты не сказала, что едешь в больницу? Ведь мы бы тебя отвезли… И вообще…

Что вообще? На что присутствие Сары могло бы оказать влияние? На то, чтобы Магда не была настолько больна?

– Не хотела вам морочить голову, – Магда закрыла глаза и ровно дышала.

– Но, Магда, что ты…

Сара взяла ее за руку.

Где были мои глаза? – подумала она о себе с отвращением. И вдобавок ко всему она пришла в больницу без ничего, не купила никаких фруктов, ни соков. Как всегда, она оказалась безнадежной дурой.

– Я тебе ничего не принесла, извини.

– Ничего, хорошо, что ты тут…

– Ну и что, пани Магда, – в палату вошла медсестра и отодвинула Сару от койки, отсоединила капельницу, вынула пластиковую трубку, сделала укол и снова соединила капельницу. – Ну что, наконец-то дождались свою сестру? Все будет хорошо, – она похлопала Магду по руке и стерла ваткой капельку крови. – Самое главное не поддаваться.

Сара села назад на стульчик.

– Она приняла меня за твою сестру, – сказала Сара. – У тебя есть сестра?

– Да, но она в Сухой, она не приедет, очень далеко. Кроме того, я им ничего не говорила… Только бы беспокоились, все равно у них не на что приехать, – прошелестела Магда.

Сара почувствовала, как у нее стиснуло горло, она откашлялась.

– Что это была за операция?

– У меня рак, – прошептала Магда.

– Дак? Ты шутишь? – всполошилась Сара и почувствовала, что сейчас расплачется.

– Шейки…

Ой, какое счастье, без шейки можно жить, даже можно иметь детей, просто все подвязывают и только! Какое счастье, что рак только шейки, боже мой, какой ужас. Что я могу ей сказать, мама моя, даже не знаю, что сказать, – пронеслось в голове у Сары, и она решила молчать.

Она тихонько погладила Магду по руке и сказала:

– Самое главное, что ты будешь жить. Я буду о тебе заботиться.

– Нет, это не самое главное, – сказала Магда и посмотрела Саре в глаза. У нее был пустой взгляд. – Это был далеко зашедший рак шейки. Мне удалили матку и яичники. Я не хочу поправляться, я не хочу жить, понимаешь?

– Можно вас попросить на минутку? – Медсестра наклонилась над кроватью и поменяла Магде мочеприемник.

– Магдочка, я вернусь через минутку. – Сара вышла в коридор и тяжело уселась в кресло перед палатой.

Светло-зеленые стены резали ей глаза. Коридор больницы был тихий. Это она могла там лежать с перспективой никогда не иметь ребенка. Закрыла глаза и почувствовала, как ее сердце начинает ускоренно биться, и ей стало душно, она ущипнула себя.

Успокойся, идиотка, сказала она себе твердо, успокойся сию же минуту, и не дай бог тебе потерять сознание.

Но организм вовсе не желал ее слушаться. Ей стало плохо, она наклонилась вперед и увидела перед собой чьи-то туфли.

– Извините, что происходит?

Она заставила себя поднять голову. Перед ней стояла врач. Сара покрутила отрицательно головой. Зеленая стена начала рассыпаться. Сара вновь впилась ногтями в кожу возле коленки. Перестало шуметь в ушах, и сердце постепенно начало стихать.

– Вы к…?

– К Магде…

– Вы родственница?

– Да, – ответила Сара и глубоко вздохнула.

– Прошу вас, пройдемте со мной, – врач направилась в сторону кабинета, не оборачиваясь.

И Сара заставила себя встать. Коридор уже не вилял, и стены тоже успокоились, вернулись на свои места. Она стояла в дверях кабинета. Три включенных монитора на трех столах. Кушетка между шкафом и окном.

– Пожалуйста, сядьте.

Врач не смотрела на нее, только что-то искала на столе.

Сара огляделась и уселась на ближайший стул.

– Это хорошо, что вы наконец появились. Карта не заполнена. Дайте номер вашего телефона. Это просто формальность, прошу вас не беспокоиться, у нас должен быть контакт с семьей.

Сара, запинаясь, назвала номер сотового телефона и домашнего тоже. Нужно предупредить Яцека.

– Состояние больной нельзя назвать легким. Мы сделали все, что в наших силах, но это запущенный рак шейки. Почему ваша сестра не делала цитологии? Но главное, операция прошла удачно, а через пару дней будем знать больше, когда придут результаты исследования гистологии. Дай бог, чтобы кусочек оказался в границе здоровой ткани. Ее ждет еще лучевая терапия… но об этом позже. Однако меня беспокоит ее психическое состояние. У молодой женщины известие о такой обширной операции, даже если это ради спасения ее жизни, вызывает шок. У вашей сестры нет детей, – врач просматривала карту, – и это тем более травматично. Ей необходима заботливая опека. Шансы любого больного уменьшаются, если он не видит смысла в жизни. Ваша сестра, – врач прервалась, после чего вновь начала перекладывать какие-то листики, – находится под наблюдением нашего психолога… но это не поможет делу. Она должна хотеть выздороветь, она должна с нами сотрудничать… Но я, буду откровенна, я этого не вижу. Теперь все зависит от вас, от того, какую поддержку вы ей дадите. Вы должны быть сильной. Перед вами важная задача.

Дыхание Сары вернулось в норму, хоть сердце билось быстро. Как она могла думать о себе, а не о Магде? Как ей помочь?

– Как я могу ей помочь?

– Быть при ней. Разговаривать. Убедить, что мир не кончается… Могло быть хуже. Она обратилась в последний момент. Ах, девочки, что вы творите… Когда вы обследовались?

– Я-а? – Сара онемела.

– Да, вы-вы.

Когда? Но ведь у нее нет никаких проблем, зачем ходить к врачу?

– Не помню.

– Год назад? Два?

– Да, что-то в этом роде, – соврала Сара.

– Что-то в этом роде, ну что вы делаете, я вас прошу, вы видите свою сестру, – сказала врач. – Не знаю, какие у вас отношения в семье, но факт, что никого с ней рядом не было перед началом операции, это для нее тоже ничего хорошего.

– Она ничего не сказала, – буркнула, пытаясь оправдаться, Сара.

– Да, понимаю, нам нелегко хвалиться, что с нами что-то не так. Она ведь не замужем, правда?

– Нет, – ответила Сара, и ей вдруг вспомнилась спина Петра в дверях два месяца тому назад.

– Жаль, в хорошем браке было бы легче через все это пройти. Но теперь у нее вы. Возвращайтесь к ней, ей необходимы близкие люди рядом.

Сара вышла в коридор и расправила плечи. Как она могла быть такой невнимательной? Она все исправит, она не безнадежная эгоистка. И подумать только, она беспрестанно откровенничала с Магдой по поводу ребенка, а Магда ее покорно выслушивала, как это должно быть страшно, ведь она узнала о раке уже какое-то время назад. Но Магда ее сбила этими дурацкими свиданками, она так дала себя обмануть!

Какой-нибудь интеллигентной женщине хватило бы одним глазком на все это взглянуть, ясное дело, только не ей, чтобы понять: Магда это делает все из-за отчаяния, а не по зову сердца. Тупая ты, Сара, как валенок, – сказала она себе твердо. Теперь она вернется и будет сидеть при ней, не позволит ей гонять в голове всякие глупые мысли. Ведь жизнь прекрасна вне зависимости от того, что в ней происходит.

Когда она вернулась в палату, Магда спала. Из очередной капельницы медленно сочилась прозрачная жидкость. Она посмотрела на часы, было семь часов. Магда пошевелилась.

– Магдуся, это я, – наклонилась она над больной.

– Ты еще здесь?

– Да, но я должна идти на радио. Я сегодня вечером там одна. Я должна. Приду завтра с самого утра. Принесу тебе что-нибудь хорошего, не переживай. И мы будем с тобой вместе.

– Это хорошо, – прошептала Магда. – Но мне ничего не надо… Я не могу есть…

Сказать ей, что я разговаривала с доктором, или лучше не надо? Сара решила ничего не скрывать.

– Врач меня приняла за твою сестру.

– Это хорошо… Это хорошо, – еще раз повторила Магда.

– Приду завтра, – пообещала Сара.

И тихо вышла из палаты номер три.

Я в лесу

В магазине обуви на углу Неземской и Кренглиньской продавщица Аннета Клыз сидела камнем, хотя сидеть во время работы было нельзя. Из приемника, который она проносила тайком от начальницы, звучали тихие слова незнакомки.

«– Не знаю, что делать, так как все другое становится неважным. Если бы я набралась смелости, то сказала бы, – голос в приемнике изменился, та женщина через минуту расплачется. – «Петрек, приди к ней, поинтересуйся ею, она умирает, люди без надежды на жизнь не выздоравливают. Ведь ты был с нею восемь лет, я знаю, что без регистрации, но какое это имеет значение… Ведь это все равно, вы были супружеской парой.

Она без тебя умрет. Теперь она уже другой человек, нежели та, кого ты бросил. Она вернулась к рисованию. Поняла, как жить самостоятельно, не донимала тебя телефонными звонками, уважала твое решение, но сейчас, сейчас ситуация изменилась… Я для нее не так важна, как ты… Ее семья не знает, что она больна… И она не хочет, чтобы они знали. Все равно из своего местечка Сухого ей не помогут. Она не выживет без тебя». Но, конечно, этого я не скажу. Мужчины бросают собственных жен, когда узнают, что они больны… а не становятся для них лучше. И некому эти слова сказать, ведь ты мне, Макроф, не ответишь, правда? Этот сегодняшний вечер показал мою огромную глупость и как я на себе зациклена. Как можно было быть такой эгоисткой… Смотрю в зеркало, и так мне хочется в себя плюнуть…

Петрик, не отбирай у нее надежду… Люди без поддержки и любви не справятся с такой болезнью…»

– Извините, есть ли у вас сорок шестой размер, вон из этих черных? – молодой мужчина подсунул Аннете левый ботинок из итальянской серии Адиамо.

– Тут нет никаких ботинок, вы что, не видите? – пискнула продавщица, а удивленный мужчина отступил на два шага назад.

Аннета расплакалась. Мужчина отложил ботинок на прилавок, из-под прилавка доносился тихий расстроенный голос:

«Как мне найти тебя, чтобы тебя убедить…»

Так, так: радионовелла. Хорошо сыграна. Без преувеличения. Переживательно. Но чтобы так реагировать? Без перебора. Тут еще должны и работать. И эти ботинки именно такие, какие он искал. И он не будет так легко от них отказываться, потому что ненавидит заниматься покупками. И если он уже попал в этот магазин, то обязательно купит. Женщины несносны, неуравновешенные, нестабильны в чувствах. Нет, нет, его это не касается, ботинки он приобретет. А как же принцип: клиент всегда прав?

Он посмотрел на красные глаза продавщицы. Мама моя, ну прямо сердце разрывается. Залез в карман и вынул старомодный большой чистый носовой платок в красно-черную клетку и подал Аннете Клыз.

– О боже, боже, какие вы страшные, а она там умирает, а она там умирает, – запищала Аннета и громко вытерла нос. Потом всхлипнула: – И вообще мы закрываемся, – она отдала мокрый платок мужчине.

Ну что это такое, магазин по субботам открыт до восьми вечера.

* * *

Охо, Юлиуш уже пришел. И не буду откладывать этот разговор ни на минуту…

– Юлиуш?

– Дорогая, я заскочил только для того, чтобы переодеться, – донеслось до нее из ванны.

Гайка постояла под дверями ванной, а потом деликатно постучала.

– Входи, входи, – Юлиуш с голым торсом чистил зубы. – Я сегодня играю в бридж, ты не помнишь? У меня такси заказано, придет через пять минут.

– Значит, откажись, – сказала Гайка каменным голосом. – Я должна с тобой поговорить.

* * *

Петр съехал на обочину и встал. Сильный свет осветил стену леса.

Одиноких сосновых пней было не пересчитать, и каждый раз в том свете появлялись синие пятна мха. Из динамика раздавался теперь приятный концерт Дворжака. Выключил радио. У него тряслись руки. Вынул сотовый и набрал номер.

– Абонент временно недоступен, – проинформировала его сердитым тоном машина.

Набрал домашний номер Магды. После десятого сигнал отключился.

Положил руки на руль. Косточки побелели от напряжения. Когда он приедет в Варшаву, будет два часа ночи.

В два часа он не может пойти к Саре и Яцеку. Какой у них домашний телефон? Не знает. Но знает адрес. ОК информация. Что-то от птицы. Ворона. Ворон. Воронковские. Нет, это большая птица. Голубь? Голубковские. Нет. Воробьевские. Воробей. Нет, маленький. У них фамилия какой-то цветной птицы. Павлин? Колибри? Черт побери, нет памяти на фамилии. Горихвостка? Зяблик? Да, зяблик. ОК, спокойно. Какой телефон в информацию? Не имею понятия. Кто это знает? Кликнул на телефонную книжку в сотовом – Анджей. Анджей наверняка знает, но он в Мюнхене. Агата нет, не видел ее уже два года. Беднаж, кажется, банковский советник. Цыкада нет, он редактор его книг в Кракове.

– Извини за поздний звонок, не дашь ли мне телефон для информации.

– Информации чего?

– Как чего, информации.

– А ты где?

– В лесу, – проворчал Петр.

– Железнодорожной, авиационной? Зачем тебе?

– Номеров… Извини, это срочно, не знаю, кому позвонить… – Петр неожиданно дал себе отчет, что у него нет никакого приятеля, которому в субботу вечером он мог бы позвонить для того, чтобы узнать номер справочной, и ему сделалось нехорошо.

– Подожди минуту…

Петр записал номер на старом квитке для парковки.

К сожалению, телефон Яцека и Сары не отвечал. Жаль, что не обменялись сотовыми. ОК, тут еще один телефон для информации, он сразу поедет в город.

Сзади увидел свет, включил первую и съехал на боковую дорогу. Понадобится время. Он выключил свет.

– Добрый вечер, попрошу номера всех больниц в Варшаве, – сказал он.

– Всех? – удивились на той стороне трубки.

– Кроме детских и заразных, – поправился Петр и приготовился записывать.

Все, кроме контроля

Гайка неподвижно сидела в кухне и раскладывала снимки детей на три разные кучки. Первый раз Юлиуш просто сказал, что ничего не будет отменять, что можно поговорить завтра. А она до утра не хотела ждать.

Конечно, Юлиуш раз в месяц играл в бридж с Ендреком и профессором урологии и его женой. И до сих пор она ничего не имела против, кроме того, что Юлиуш возвращался перед рассветом. Так как карты ее не интересовали, и она не собиралась учиться.

Хотя Юлиуш повторял, что бридж – это не игра в карты, только игра с помощью карт, а она не видела в этом никакой разницы.

И сегодня не могла понять, почему какой-то бридж неожиданно оказался важнее, чем она. Если это так, то пожалуйста. Пусть играет. Пусть он сам проводит воскресенье. И понедельник. Она сгребла все фотографии, взяла сумку и ключи от машины и написала на листочке: «Поехала к маме, вернусь в понедельник» и, обиженная на целый свет, вышла из дома.

В общем, до Подковы не очень далеко. Полчаса езды в это время.

* * *

Они лежали рядом, он зарылся рукой в ее волосы… Когда же все вышло из-под контроля? Сары почти что все время не было дома, а ему в пустую квартиру спешить незачем. Но это уже раньше… Малгожата стала ему близкой, но он ведь не хотел разрушать свой брак. Роман на стороне, ничего особенного, тысячи мужчин на целом свете имеют приключения, и ничего плохого не происходит. И наконец, при Малгожате он может быть собой, а при Саре он должен стараться. И не смешно ли – она всю их совместную жизнь подозревала его в измене, когда он и не думал об этом! А когда выпало ему приключение, она этого не заметила, к счастью.

Проблема в том, что Малгожата начинает питать надежду на что-то более постоянное. Однако его мир уже сложился.

– Встретимся завтра? – Малгожата подняла голову.

– Завтра у меня обед у тестя, – извиняющимся голосом ответил Яцек.

Она улыбнулась.

Она не имела к нему никаких претензий, ее не надо было обманывать, как-то лавировать, что-то изображать, с ней он чувствовал себя свободно, а с Сарой должен следить за каждым своим словом, чтобы не сказать что-то не так и быть неправильно понятым.

– А в понедельник?

В понедельник, конечно! Ах нет, черт побери, у них перенесенный с четверга сеанс, так как терапевт уезжает, а на Сару эти сеансы действуют благотворно.

– В понедельник у меня после работы дантист, но потом я, наверное, могу вырваться – сказал Яцек, а Малгожата обхватила его шею руками.

– Ну, тогда иди ко мне еще раз, – замурлыкала она. – Я так тебя хочу…

От Сары он этого никогда не слышал. А это было очень сексуально. Сегодня еще его жена на радио, и он не должен спешить, они условились, что он ее заберет после двух, чтобы сама не возвращалась ночью. Значит, времени у него еще было много.

Он наклонился над Малгожатой и отбросил все мысли.

* * *

Хелена тихо встала с кровати. Она была счастлива, в кои-то веки после многих лет. Густав спал поперек, и ноги его смешно свисали над ковриком.

Осторожно поправив одеяло, она вошла в кухню и закрыла за собой дверь. Улыбнулась. Это он ее так научил, в той жизни со Станиславом дверь в кухню всегда была открыта.

Она однажды проснулась ночью, Густава не было рядом, испугалась ужасно… Решила, что он ушел. Дверь в кухню была закрыта, открыла ее и с облегчением увидела, что он сидит там с газетой, а перед ним стоит малиновый чай, который он так любил. Он поднял глаза от газеты и взглянул на нее, будто не видел ее две недели. У нее аж коленки ослабли.

– Ты от меня закрываешься? – спросила она, усаживаясь рядом.

– Чайник громко шумит, я не хотел, чтобы ты проснулась, я не могу спать, – ответил он, а она расплакалась, сама не желая того.

Никогда и никто не закрывал дверь, чтобы она могла выспаться. Будила ее всегда возня домочадцев, даже если она хотела поспать в воскресенье, но кто-нибудь наливал воду в ванну при открытых дверях, или Сара спрашивала, где сыр, или Станислав общался с Коротышом:

– Уже идем гулять, уже…

Или Идена придиралась к Саре:

– Что снова с моей юбкой?!

Никому и в голову не приходило говорить потише.

И вот она расплакалась…

– Что случилось? – Он гладил ее по голове, а она впервые не в одиночестве выплескивала свою грусть.

– Никогда еще кто-то для меня… – шептала она в его теплых объятиях, стыдясь своих чувств.

– Ты тоже первая женщина, которая искала меня ночью, – с чувством проговорил он. – Потрясающе выглядишь, когда плачешь.

За окном серело. Было бы хорошо купить новый чайник, этот страшно долго греет воду.

Она любила Густава сильнее, чем осмеливалась в этом признаться. Уже не хотела, чтобы он возвращался к себе. Она уже созрела для того, чтобы они жили вместе. Только как рассказать это Саре? С Иденой, наверное, пойдет легче, она была в этом уверена.

Чайник выключился. Налила полкружки кипятка, добавила пол-ложечки меду и положила кружочек лимона. Через минуту нужно его разбудить и сказать, чтобы ушел. А потом приготовить семейный обед и сделать вид, что все в порядке. Настало время с этим покончить. Еще только этот один-единственный раз.

* * *

– Куда идешь? – Яцек с трудом открыл глаза. Раннее солнце заглянуло в спальню, над ним стояла Сара, готовая выйти из дома.

Яцек посмотрел на часы, половина одиннадцатого. Протер глаза и зевнул.

– Магда лежит в больнице. Я еду к ней. Встретимся у родителей, хорошо?

Он кивнул и упал головой на подушку.

– В два, не опаздывай.

– Так рано? – скривился Яцек.

– Не завтракай, будет легче. Я возьму машину, хорошо?

Он мотнул головой в знак согласия. Сара вышла, закрыв за собой дверь.

Не нагнулась над ним, не поцеловала его, голос чужой, деревянно-информирующий. Но и хорошо. Магда в больнице? Это не могло быть что-то серьезное, иначе бы Сара ему сказала. Воткнул кулак под подушку и перевернулся на живот. Чертово солнце, подумал, натягивая одеяло на голову. Воскресенье, а человек не может выспаться в собственном доме.

И заснул.

* * *

Юлиуш проснулся поздно. Перед тем как открыть глаза, вытянул руку на Гайкину половину. Но Гайки в кровати не было. Повернулся на бок и посмотрел на пустую подушку. Никогда Гайка так себя не вела, как маленький раскапризничавшийся ребенок. К мамочке! Конечно, когда они ссорились, хотя он и не помнил, когда это было в последний раз, Гайка смогла даже разбить от злости тарелку, а потом плакать, но никогда не убегала.

И всегда они могли об этом поговорить, когда эмоции утихали.

Юлиуш сполз с постели. Конечно же, он ей позвонит. Но главное, именно сегодня такой номер? Воскресенье без Гайки будет пустым. Хотя можно закончить статью, да, сядет за компьютер и поработает. Не будет думать, что же такое случилось. И так узнает.

Юлиуш пустил воду в ванну и начал бриться.

Вот черт побери! Капля крови поплыла со щеки на шею. Эти машинки… У Гайки были проблемы, и Юлиуш, к сожалению, подозревал, что знает какие. И эти его знания не были ему приятны. Он достал ватку, промокнул рану и посмотрел на себя в зеркало. Оттуда выглядывал изрядно струхнувший мужчина за сорок.

* * *

Сара припарковала машину перед больницей. Дотянулась до заднего сиденья и вынула сумку с покупками. Один сок из свежих фруктов, две бутылки минеральной воды без газа, пара импортных яблок, творожная запеканка с вишенками. Тушь для ресниц и легкая пудра в шариках, осветляющий крем для лица, крем для рук и тоник для лица. Незаменимая больничная посылка. Может быть, Магда почувствует себя лучше, если будет лучше выглядеть? А то бледна как смерть.

Хорошо, что приехала пораньше, когда еще нет толкучки. Сможет с ней посидеть целых два часа, только о чем говорить? Что все будет хорошо?

Ничего не будет хорошо. Как разговаривать с приятельницей, которая в возрасте тридцати двух лет узнает, что даже если выживет, то не будет иметь детей? И что? Нужно спросить Магду, может ли она сказать Яцеку, что с ней. А можно спрашивать об этом больную женщину? Которая не хочет, чтобы семья о ней знала?

Сара выпрямила спину и сделала на лице вымученную улыбку. Чтоб этот рак, взяли бы его черти!

Она вошла уверенным шагом в палату и остановилась как вкопанная – дверь за ней громыхнула.

На кровати у Магды сидел Петр, с темной щетиной, измученный, и держал Магду за руку, а Магда улыбалась Саре такой улыбкой, от которой даже бледные стены в комнате стали золотистыми.

– Сара, посмотри, кто меня нашел!

И Сара вместо того, чтобы сделать какой-нибудь приятный жест, который бы свидетельствовал, что она рада, что не может быть, или хотя бы сказать: «Петр, привет!», выдавила из себя:

– День добрый, – и расплакалась как ребенок и, кажется, поверила в чудеса.

Кайманы или Кипр

Сара сидела на лавочке в ботаническом саду. Какое-то дерево – выше каштана – обсыпало все вокруг золотым дождем из пыльцы. В траве ходили птицы и прыгали белки, привлеченные угощением посетителей.

Она не могла поверить, что все это случилось на самом деле. Словно сам Бог услышал ее.

Она громко рассмеялась, так что старая женщина, которая читала на соседней скамейке, оторвала глаза от книжки и посмотрела на нее с интересом.

Белочка стояла посреди дорожки и забавно сделала стойку, в ожидании чего-нибудь вкусненького. Фиолетовая сирень, кругло постриженная, пахла, а в траве вились маленькие птички, которые точно не были воробьями, но Сара не имела понятия, как они называются. Они танцевали возле друг друга, радостно щебеча, и не обращали внимания ни на людей, ни на большого павлина, который прохаживался рядом и был похож на индюшку.

Такие вещи в жизни не происходят, а однако! Увидев Петра, Сара поверила, что в жизни может случиться все. Магда судорожно держала его за руку, не позволяя отойти ни на шаг. Внезапно все отступило. Потому что, конечно же, только чудо могло сделать так, чтобы он появился в такой момент. И вчера он посмотрел на Сару очень серьезно, как бы оправдываясь перед ней – он хотел вернуться к ней раньше, но так совпало…

Магда говорила Петру:

– Иди отдохни, возьми ключи и отдохни, потом придешь, – но их руки были так крепко переплетены на белом пододеяльнике с голубой печатью отделения, что, казалось, их невозможно разъять. Петр смотрел на Магду, как на икону. У Магды были жирные волосы, зачесанные со лба и застегнутые заколкой, бледная, с кругами под глазами, и при этом она так хорошо смотрелась, так что Саре при воспоминании о ней – о них – делалось как-то необычно, возвышенно, и это было невозможно передать словами.

– Мы с этим справимся, – говорил Петр Магде. – Увидишь, будет лучше, чем было. Как это хорошо, что мы снова вместе, я бы не смог без тебя, любимая!

А она, Сара, сидела рядом и словно видела вокруг райский свет как во сне.

Но это была действительность, так как потом Магда шепнула:

– Мне хочется спать, – и закрыла глаза.

Петр сказал, что еще минутку с ней посидит… и Сара пошла, потому что она им была уже не нужна.

Она не почувствовала себя ненужной, о нет! Она почувствовала себя счастливой – за них обоих.

До обеда с родителями у нее еще оставался час, и она не спешила, она хотела побыть одна, одна со своей радостью. Теперь все изменится в лучшую сторону. Самое главное не думать только о себе. Присмотреться к миру.

* * *

Только Хелена заметила, что с Сарой происходит что-то хорошее. Она не была хмурой, а светилась внутренней радостью. Это хорошо, ей будет легче узнать обо всем.

Она задумалась и не обратила внимания, о чем это зять разговаривает с ее бывшим мужем.

– Как однодневка? – спросил Станислав.

– Ну, та фирма. Нигде не зарегистрирована, это значит не у нас, Юрек подозревает, что это Каймановы острова или Кипр.

– Какая фирма? – спросила Хелена.

– О, вы должны поехать на Кипр, там замечательно, – подхватил Станислав.

– Я говорю о той вашей фирме, – Яцек посмотрел на них с недоумением. И взгляд его говорил: он делает все, чтобы уберечь их от серьезных проблем, а тесть с тещей не то дурака валяют, не то впали в совместную амнезию… – Юрек, юрист, говорит…

– Что-что? – Станислав подавился компотом из ревеня.

Хелена тут же машинально ударила его по спине, что только усугубило ситуацию. Боже мой, его убьют за этим столом! Станислав вынырнул из-под руки Хелены и схватил салфетку.

Сара с беспокойством взирала на муки отца. Он побагровел, лицо его сделалось страшным.

– Папа… папочка…

Станислав махнул рукой и, пытаясь откашляться, не мог выдавить из себя ни слова.

Хелена ударила его еще раз, Станислав наклонил голову ниже и пробовал защититься.

– Отец задыхается, а ты себе так сидишь!

На столе не было ни капельки воды, Сара сорвалась с места и бросилась за водой к буфету – налила в стакан из графина и подала отцу, и прежде чем кто-нибудь сообразил, что это водка, Станислав опрокинул в себя ее одним махом.

Глаза его вылезли из орбит, он встал из-за стола и сделал несколько шагов по комнате. Все замерли. Его это раздразнило, но приятное тепло разлилось по всему телу.

– Хорошо, все хорошо, только оставьте меня в покое! – возопил он, увидев, что Хелена делает попытку тоже встать на ноги и подойти к нему.

Сделав замысловатый жест рукой, Станислав уселся назад к столу. Он никогда не пил больше чем пару рюмочек водки, никогда столько, да еще одним махом.

До сих пор он не был поклонником питья. Сейчас он почувствовал легкий шум в голове, и обед не казался ему таким уж кошмаром. Понемногу он отходил: воткнул вилку в кусок отбивной и отправил его в рот.

– Ну и что? – Он посмотрел на перепуганную Сару и подмигнул ей.

Сара села.

Яцек почувствовал, что теперь он может вернуться к криминальной проблеме и выяснить все до конца.

– Так вот… Что касается фирмы…

Хелена посмотрела на Станислава бессмысленным и тоскливым взглядом.

– Боже мой, во что ты влип? – прошептала она.

За столом воцарилась тишина. Хелена посмотрела на Сару. Сара потянулась к салатнице, да так неловко, что ложка упала на скатерть. Станислав дернулся. Рука Сары с салатницей замерла в воздухе.

– Папа, что у тебя случилось?

– Ничего, – быстро и отчасти развязно среагировал Станислав.

– Отец последнее время очень чувствительный, – попробовала восстановить статус-кво Хелена.

О нет! Это уж слишком. Слезут наконец-то с него или он сам их сбросит? Так поддаться манипуляциям Хелены! Станислав сам себя презирал.

– Оставьте меня в покое, – с легкой угрозой напрягся он, игнорируя умоляющий взгляд бывшей жены.

– Я вам, папа, не удивляюсь. – Яцек сочувственно посмотрел на Станислава. – Вам, видимо, руки выкручивают…

– Именно, – Станислав выразительно посмотрел на Хелену.

– Юрек сказал, нити тянутся к ливийцам, – гнул свое Яцек.

И тогда случилось то, чего никто не ожидал.

Станислав поднялся и стукнул ладонью об стол.

Все снова замерли – второй раз за сегодняшний обед. Станислав обвел их взглядом и сильным решительным голосом, очень спокойно процедил:

– Вот уж мне до задницы, что твоему Юреку кажется и куда тянутся нити. Нет никакого Юрека! Нет никакой фирмы! Нет никакого дела! А я никакой не свидетель. – И для ясности повторил: – Я не являюсь свидетелем ничего!

С лица Сары спало выражение спокойствия, с которым она пришла к родителям. Что-то было не в порядке, только она не могла понять что.

– Что происходит? Мамочка?.. Папочка…

Родители не смотрели на нее, смотрели друг на друга. Испуганно, отчужденно. Станислав как-то воинственно схватил ложку и наложил себе внушительную порцию картофеля. Вторую порцию за этот обед.

– Подай мне, пожалуйста, мясо, – бросил он расстроенной Хелене, шмякнул себе на тарелку отбивную и повернулся к Саре: – Родная, нет никакой мамочки, папочки. Есть развод!

И впихнул себе кусок мяса в рот.

Хелена хватанула ртом воздух. У нее не хватило смелости посмотреть на Сару. Ей казалось, та сейчас потеряет сознание. Господи, что Станислав наделал…

Но в воцарившейся тишине вопрос Сары прозвучал вполне буднично:

– Пап, ты чего, ошалел?

– Не совсем, доченька.

Хелена встала и положила руки на плечи дочери.

– Я был за то, чтобы сказать тебе сразу, – угрюмо пробурчал Станислав.

– Сказать о чем? – недоуменно спросила Сара, еще не понимая, что случилось.

– Мы развелись… – тихо сказала Хелена.

Станислав посмотрел на нее – отличный обед, вот только он бы еще выпил! – и махнул вилкой в сторону Сары.

– Развод, только развод. И никаких фирм, мы ни в чем не замешаны! Мог бы я попросить еще немного водки?

– Эх, Юрек расстроится, – вырвалось у Яцека.

Все уставились на него.

– Ну, я налью папе, – поняв, что сморозил глупость, нашелся Яцек.

– Можешь радоваться. Нам ничто не грозит, – выдавила из себя Хелена, адресуя реплику Саре.

Та повернулась и посмотрела на мать.

– Развод? И вы не могли сказать раньше? Так неожиданно… Почему? – спросила она совершенно спокойно, будто речь шла о потере билетов в театр. Событие не потрясло ее. Она уже знала, что на свете случаются вещи и хорошие, каких она даже выдумать не смогла бы – например, Петр у кровати Магды.

* * *

– Знаю, для тебя это должен быть шок, – Яцек старался быть внимательным и участливым.

Они стояли перед клеткой со львами. Оба льва лежали на боку, почти касаясь один другого хребтами. Сонно, не обращая внимания на зевак.

– Посмотри, как они счастливо живут, – сказала Сара, хоть не была уверена, что именно это она хотела сказать: клетка была, мягко говоря, небольшая.

– Всю жизнь вместе, – с готовностью поддакнул Яцек.

– И что им ударило в голову? – Сара смотрела на Яцека, ища у него ответа. – Как можно разводиться без повода после стольких лет?

– Это не был их выбор. Поймали, посадили в клетку, и они сидят, – Яцек все разглядывал львов. – А точнее, лежат.

Сара перевела взгляд на львов, они лежали как мертвые, только львица легонько пошевеливала концом хвоста.

– Я про родителей! Ты меня не понимаешь.

– Ах ну да, разумеется… Не переживай так! Развод – это не конец света. Не такие они и старые… Что это – пятьдесят лет? – попробовал он как мог утешить Сару.

Хотя пять десятков казались ему по меньшей мере порогом могилы.

– Может, твой отец так же, как мой, найдет себе другую женщину…

Сарин взгляд красноречиво свидетельствовал, что она готова его убить. Куда подевалась та спокойная, податливая девочка, в которую он влюбился?

– Что ты такое говоришь?

Она отошла от клетки, уселась на лавочке и закрыла лицо руками. Давно ли они имели такие намерения? Ждали, когда вырастут дети? И так прекрасно изображали из себя гармоничную пару! Но ведь дети уже выросли… Ничего удивительного, что они очень охотно уехали из Познани. И уже тогда все изменилось, семья перестала существовать. Просто она еще не понимала этого.

Яцек в нерешительности стоял рядом. Что делать – и надо ли что-то делать – он не знал.

Хотел как-то поддержать ее, повел в зоопарк. Да и что делать с остатком воскресенья, было неясно. Но все же это чудесно – теперь не будет нужды вымучивать визиты к родственникам.

Но пусть она немного возьмет себя в руки, ведь действительно не стоит так переживать, а она целое представление устраивает.

И, конечно же, нужно такому случиться, что экскурсия малолеток с сахарной ватой оказалась почти что возле них. Воспитательница посмотрела сначала на льва, потом на Сару.

– Видите, – она показала на нее пальцем, – эта пани тоже считает, что звери должны жить на свободе.

Дети с интересом обернулись к ней и Яцеку. Яцек легонько стукнул Сару в плечо. Та очнулась от размышлений:

– Собственно, зачем ты меня сюда привел? В зоопарк ходят с детьми!

Она для меня ничего не значит

Дом без Гайки казался Юлиушу чужим и неприятным. Кухня оставалась той же самой, однако была другой, из шкафчиков вылезали какие-то ненужные вещи, а нужных не было под рукой. Когда он захотел найти кофе, который Гайка вынимала одним движением руки, из шкафа вылезали крупа, макароны и приправы. Вода кипела дольше, а картошка без всякого на то основания пригорала, учитывая, впрочем, то, что он никогда не пробовал готовить. Дом без Гайки казался непослушным. И в душе Юлиуша нарастало беспокойство. И хоть он давал себе отчет, что нет никакого рационального повода для тревоги, тем не менее статья, которую он должен был редактировать для «Мира психологии», становилась все менее важной, а мысль «есть что-то, чего ты не знаешь» становилась все более навязчивой.

Делаешь вид, что тебя это не касается, но меня не обманешь, себя не обманешь, думалось ему.

Уселся за работу только после обеда, целый день бессмысленно слонялся по дому и пытался понять, чем он обидел Гайку.

Потом открыл лэптоп и занялся статьей.

Потом сделал себе кофе.

Потом его выпил.

Потом пошел в кухню с кружкой и сразу ее вымыл. И вытер.

Потом залил сковородку кипятком, но черные картофельные следы держались на дне крепко.

Потом протер столешницу тряпкой.

Потом открыл холодильник и выпил пива.

Потом понял, что целый вечер будет один, поэтому включил телевизор, вяло следя за первенством мира по бильярду, хоть это и было интересно: парень бил прямо, а шар отлетал вбок и точнехонько попадал по кривой в нужную лузу.

Потом наступил вечер.

Юлиуш пошел в кухню приготовить себе ужин. После ужина убрался и остался недоволен, еда не показалась ему вкусной. Тогда он вернулся к компьютеру и распечатал во второй раз статью, так как забыл, что он уже это сделал. Потом взял бумаги и уселся за стол. Принес себе чай и прянички. Взял рукопись в руки и отложил ее.

Потом позвонил Гайке. У нее был нормальный милый голос, будто она его и не оставляла на два дня без предупреждения.

– Я тут переночую и к середине дня буду дома, – сказала она в трубку. – Когда ты закончишь с пациентами?

Сами себя прикончат, подумал Юлиуш.

– Последний сеанс около восемнадцати.

– Ну, значит, буду дома около семи. Если ты никуда не собираешься.

– Что значит, «если не собираешься»? – Юлиуш был чувствителен к каждой перемене в голосе своей жены.

– Я хотела бы, однако, с тобой поговорить. Знаешь, может быть, я запишусь к тебе на двенадцать?

– Отличная мысль! – отозвался он и положил трубку.

К сожалению, Гайка не шутила, не смеялась, как обычно, была абсолютно другой. Что-то случилось, только он не имел понятия что.

Бридж? Нет, это абсурд. Он играл в бридж с самого начала их замужества, и Гайка ничего не имела против полуночных посиделок. И в конце концов, он сам ее уговаривал, чтобы она научилась. Нет, он ничего не сделал, что могло бы ее обидеть! Кроме того, он не отказался от встречи, потому что не мог, а прихоть Гайки казалась ему просто детской.

Он очень по ней соскучился. Самое плохое, что люди могут себе сделать, – это не выяснять до конца того, что у них наболело. Уходить от разговора, обижаться, убегать, уезжать. Если им, конечно, важно взаимопонимание. Юлиуш разложил машинописные листы на столе. Лучшее, что он мог сделать, – это взяться за работу и не думать слишком много.

* * *

На этот раз они не опоздали, и это очень приятно. Но все равно сидели и молчали, будто бы в их жизни ничего не случилось. Они приходят уже второй месяц и решительно не продвинулись вперед. Не очень-то хотят говорить о том, что их объединяло или объединяет. Юлиуш глубоко вздохнул. Не обязательно терапевт должен раскрываться своим пациентам, но иногда достигнутая таким способом близость раскрепощает, дает ощущение безопасности.

Сара и Яцек – хорошая молодая пара. И, наверное, действительно хотят быть вместе, коли так настойчиво сюда приходят.

Юлиуш принял решение и посмотрел на них.

– А что, если сегодня начну я? Я женился на чудесной девушке, младше меня на двадцать лет. Я очень ее люблю, но не обольщаюсь. Знаю, что я не высокого роста, не красивый, хотя отнюдь не глуп.

Сара посмотрела на терапевта с удивлением. Не заметила она, что он небольшого роста! Он казался ей необычайно интересным, от него веяло таким спокойствием и уверенностью, какой-то зрелостью… Почему он им рассказывает, какой он?

– Моя жена обожает игры, смех, развлечения, не думает серьезно о супружестве, о детях, об ответственности. И этого я не могу от нее требовать. И соглашаюсь со всем, лишь бы ее не потерять. Хорошо ли мне со всем этим?

– Да, – сказал Яцек.

– Нет, – ответила Сара в тот же самый момент.

Юлиуш посмотрел на них с пониманием.

– Вот именно. И да, и нет.

– Выбор всегда тянет за собой отказ от вещей, которые не выбраны… – Юлиуш поразмышлял какой-то момент и откашлялся. – Это был пример, что вещи не всегда такие, какими кажутся. И поэтому я повторяю: откровенность. А вы не готовы к этому.

Сара услышала в голосе терапевта что-то, в чем хотела убедиться, и отважилась спросить:

– А вы ее любите?

Юлиуш посмотрел в окно.

– Я каждый день узнаю ее заново и помню, что это та женщина, которую я выбрал и которая выбрала меня… Помню ее запах, ее смех, ее плач, первую нашу встречу и все, что у меня с ней связано. Я знаю, как она режет мясо и какой рукой вешает фотоаппарат на шею. Какие любит цвета и цветы. Каждый день я напоминаю себе, как я ее люблю, и радуюсь, что она рядом. Когда мы должны что-то выяснить между собой, мы разговариваем. Хотим помолчать – молчим. Мы разные – мы встречаемся, расстаемся, не сливаемся в одно целое, не нарушаем пространство друг друга, однако мы вместе…

Яцек слушал терапевта со всею серьезностью, хотя достаточно смелое откровение в начале сеанса несколько обескуражило его. Он ведь тоже любил Сару. Четыре года с хвостиком – это тоже немало времени, чтобы кого-то узнать. Никогда у него не возникало такого чувства, что он в ней обманулся, дома всегда все убрано и приготовлено. Хотел ли он что-то менять в своей жизни? Нет.

Это была та девушка, которую он полюбил, так ужасно обманутая другим парнем, он хотел о ней заботиться и жить с нею вместе.

– Если люди что-то замалчивают, чего-то не выясняют друг с другом, то американцы говорят об этом так, и у нас прижилось это выражение: «Если мусор заметать под ковер, он начинает гнить и разлагаться». Союз должен строиться на элементарном доверии, – заключил Юлиуш.

Впервые ему случилось так расклеиться при пациентах. Но разве то, что он сказал, не было правдой?

Яцек посмотрел на Сару. Она красивая, хотя могла бы подчеркивать свою красоту, но он любит в ней и эту ее скромность, и эту стыдливость. А то, что она хочет ребенка?.. Это нормально в ее возрасте. Рассказать обо всем?

Малгожата недавно спросила его, когда он расскажет о них своей жене. Быть может, сейчас подходящий момент? Они не одни, может быть, этот терапевт для чего-то да пригодится, как-то объяснит все Саре, а он, по существу, уже сыт по горло этим враньем…

И тут его жена повернулась к нему. Да, Сара захотела сказать Яцеку, что сделала… исповедника из микрофона – так сильно она чувствовала себя отринутой и ненужной.

– Начну я. Я расскажу тебе все!

Яцек схватил ее за руку. Он знал, что должен опередить ее в этом странном турнире, если хочет что-то спасти. Возможно, она уже знает. Может быть, догадалась? А может быть, Малгожата сдержала свою угрозу: если он Саре не скажет, то она сама это сделает. Если что-нибудь еще осталось в их супружестве, что можно спасти, он должен оказаться сильнее и прежде всего прекратить обман!

– Нет, я! Позволь, я!

Юлиуш молчал, переводя взгляд с жены на мужа и обратно. Наконец-то между ними забрезжило что-то ценное с точки зрения дальнейшей терапии! Только не надо им сейчас мешать, сами договорятся.

– Сара, – начал Яцек, и голос перестал его слушаться. – Сара, ты для меня все, правда… но я должен тебе сказать…

Не должен он ничего говорить! Сара видит его волнение, впервые после стольких месяцев слышит искренность в его словах, ее охватывает радость…

– Я знаю, – сказала она и стиснула его руку.

– Знаешь? – Яцек ощутил такое огромное облегчение, что ему казалось: ну все, теперь он может вздохнуть полной грудью. Он видит глаза Сары и ощущает тепло на сердце. – Знаешь? – повторяет он и уже уверен, что все будет в порядке и что можно объяснить друг другу какие-то вещи и все простить.

– Да… – Сара гладит его по щеке, а Юлиуш парит в небесах…

– Но она для меня ничего не значила! – с облегчением заканчивает Яцек исповедь и смотрит на Юлиуша – он мужчина, наверняка поймет его.

– Кто это – она? – в один голос интересуются Юлиуш и Сара.

– Ну, моя Гошка, – как ни в чем не бывало поясняет Яцек, еще не подозревая, какую грандиозную ошибку он только что совершил.

– Какая Гошка? – те же два голоса, с недоумением.

– Ну, моя Малгошка… – невозмутимо уточняет Яцек, и Сара вырывает свою ладонь из его руки.

Яцек непонимающе смотрит на терапевта.

Сара начинает всхлипывать. Яцек посылает Юлиушу взгляд, полный мольбы о помощи.

– В браке больше всего ценится открытость, – с профессиональной интонацией подтверждает Юлиуш. – Без нее дальнейшая терапия лишена смысла. Супруги должны друг другу говорить все. А говоря «все», я имею в виду все, что необходимо, чтобы строить союз… А та… – Юлиуш поискал эвфемизм, ведь не мог же он брякнуть как есть: любовница! – Та женщина… важна для вас? – спросил он у Яцека.

– Нет! – горячо поспешил заверить тот и добавил для убедительности: – Я с ней только пару раз спал!

– Как терапевт я не могу приветствовать такой метод… – Юлиуш прокашлялся. – Хотя иногда это действует… – вздохнул он. Сара на его глазах превращалась в символ несчастья. – Это… это такой момент в вашей жизни, – он снова кашлянул, – когда вы должны обо всем договориться… – Он предпочел не смотреть на Сару, но и на Яцека не смотрел, а направил взгляд куда-то в пространство между ними. – Строить ли этот союз, простить ли – или подумать над причинами такого положения вещей… Я боюсь, дело сейчас не за мной, а за вами – вы должны сами, поскольку ситуация так радикально изменилась, решить, чего вы от меня ждете. А прежде всего, чего ждете от себя…

Разложи по полкам

– Я боялась, что будет гораздо хуже! – Хелена бросилась на шею Густаву. Они были на улице, вокруг толпился народ, но ей было все равно, они никого не замечали. – Сара приняла это как взрослая женщина.

Густав был изрядно наслышан о Саре и подумал на эти слова, что Сара совсем взрослая уже добрых пару лет, но никак не прокомментировал эту информацию, и без того ситуация была непростой.

Хелена договорилась встретиться с ним только сегодня после работы, вчера она и Станислав допоздна паковали солдатиков. И это оказалось не так-то легко, потому что сначала их следовало особым образом разложить.

– Раскладывай их полками! – сказал Станислав и принес из ванны запас туалетной бумаги.

– А как я узнаю, где полк?

Хелена потерянно смотрела на фигурки солдатиков и не видела в их расстановке никакой логики – как не видела ее все предыдущие годы.

– Не полками в смысле полков, а в смысле полок, – засмеялся Станислав. – На каждой полке – свой состав битвы.

И вот они трудились не покладая рук – завертывали каждого воина в клочок туалетной бумаги, и несть числа было этим ордам… А потом всех требовалось разложить в коробки, которые она принесла из подвала-кладовки, где они ждали своего часа после переезда, спрятанные, как водится, на всякий случай. Станислав был ей благодарен за помощь, хотя не спускал с нее глаз, дабы с более ценными или более хрупкими ничего не случилось и чтобы никакой лук или меч не сломался в процессе дислокации войск. Закончили они около двенадцати, Станислав заказал такси, и она была так измучена, что упала как подкошенная.

Густав крепко обнял ее.

– Теперь конец с этим обманом? Пойдем выпьем коньячку по этому поводу.

Хелена светилась радостью освобождения.

– Конец! Так, как обещала.

Однако не так она представляла себе разговор с Сарой, не в обществе мужчин. Но хоть Сара и была взволнованна – нет, скорее печальна, – она ни о чем не допытывалась. Может быть, хотела бы не при Яцеке… Но они расстались на том, что все в семье будет по-прежнему – их разговоры и встречи, совместные обеды и праздники.

Густав потащил ее в сторону кафе на углу Маршалковской.

– Большую порцию коньяка, – оживленно попросила Хелена у официантки.

– Два. И два кофе, – уточнил Густав.

Хелена знала, что она хочет ему предложить, и не собиралась тянуть с этим ни минуты дольше. Теперь, когда ситуация прояснилась, не имело смысла ждать. В последнее время она чувствовала себя молодой, необычно молодой, однако понимала, что времени у нее не так уж много. Двадцать, может быть, тридцать лет.

Золотистый напиток всколыхнулся, когда они чокнулись. Она отпила глоток, ощутила себя подростком и, отставив рюмку, сказала:

– Я как женщина после пятидесяти… хочу тебе предложить, чтобы ты жил со мной. И не желаю терять ни минуты.

* * *

Юлиуш закрыл за пациентами дверь и вернулся в квартиру. Гайка была уже дома, она вошла, когда у него проходил сеанс, его чувствительное ухо поймало характерный, почти что неслышный в его кабинете звук ее шагов. Она не бросилась ему на шею, как это делала всегда, не сделала ни одного жеста в его сторону, лицо у нее было напряженное, застывшее.

Юлиуш почувствовал, как у него подгибаются ноги. Он ожидал, что такой день может когда-нибудь наступить, но чтобы так быстро…

Он знал, Гайка догадывается, что он этого боится, и потому сел за стол и спросил:

– Что ты мне хотела сказать?

А Гайка сказала такое, от чего волосы у него на голове встали дыбом. А именно:

– Я хочу быть с тобой откровенна.

– Почему? – Безнадежное «почему» вырвалось у него случайно, и это был наиглупейший вопрос из всех, какие он мог ей задать.

– Союз, который держится на обмане, не имеет никаких шансов. Сам говорил. – Гайка села перед ним, как деревянная, будто была не его женой, а испуганной пациенткой, впервые пришедшей на прием к психологу.

– Иногда лучше, когда люди не знают всего о себе, – сказал Юлиуш и проклял себя за те необдуманные слова.

– Но с меня достаточно, не хочу притворяться, – бросила Гайка.

Юлиуш молчал. Он внутренне сжался, словно удар попал ему в самое сердце. Теперь нужно только сохранить достоинство, позволить ей уйти, не обвинять, не задерживать, не манипулировать, сохранить уважение к своей любви и стать выше своего эгоизма. Если человек, которого любишь, может быть счастлив без тебя, позволь ему быть счастливым во имя своей любви. А Юлиуш был уверен, что Гайка умеет любить необыкновенно.

Он встал и сел рядом с ней.

– Перед тем, как ты скажешь, – начал он, несмотря на ее возникший было протест, – позволь, я что-то скажу. Я предполагал, что такой день когда-нибудь наступит. Хочу, чтобы ты знала, что мне с тобой было чудесно, но ты свободный человек. – Его сердце разрывалось от боли, но он чувствовал, что поступает правильно. – У меня нет к тебе никаких претензий. «If you love somebody» – так говорил Стинг. Ну, так мог сказать только идиот, но, видно, он был идиотом. «Я буду тебе благодарен за эти годы». Ну что ж, – он стиснул зубы, чтобы не завыть от тоски. – Я должен буду с этим справиться. Извини. – Юлиуш почувствовал, что переоценил свои силы. – Не хочу тебя обременять своим расстройством. Я справлюсь. Ну что ж!

Гайка молча смотрела на него. Просто смотрела. Не сказав ни единого слова, она встала и вышла из комнаты.

Юлиуш повел плечами. Уйти вот так, без слов?

И тут он услышал шаги Гайки. Она вошла, прижимая к груди ворох одежды – шмотки, что он покупал ей. Он оторопело глядел на нее. Она что, думает, что он такой мелочный?

Но Гайка начала швырять ему в лицо наряды. Весь ее гардероб поднялся в воздух, и вещи по одной планировали вокруг них, распространяя легкий запах ее духов. Он отбросил с лица красную юбку и посмотрел на нее:

– Хватит, хватит! Не слишком ли ты разошлась? Я понял твои намерения. Ты не хочешь иметь со мной ничего общего.

Голубая блузка осела ему на голову, пущенная меткой и уверенной рукой Гайки.

– Хорошо, достаточно. Но это все твое. И я оставляю тебе квартиру.

И тогда Гайка начала смеяться, смеяться так заразительно, что если бы она смеялась не над их жизнью, то он смеялся бы вместе с ней.

– Ты ба… Ты ба… – ее душил смех. – Ты баран, ты глупец, ты дурень, ты больной психотерапевт. Ты, психолог! Просто я не хочу в этом ходить! Я ненавижу каблуки. Я люблю спортивную одежду. Я хочу иметь от тебя ребенка!!!

– Но я… – богатырски рыкнул Юлиуш, прежде чем до него дошел смысл ее слов.

– Ооох, не говори больше ничего! С тобой и ни с кем другим на свете. Хочу нормальную семью, и мне до лампочки, что ты этого не хочешь! – почти зло крикнула Гайка, а Юлиуш ринулся с места и схватил ее за плечи, боясь только, чтобы от счастья не поломать ей ребра.

* * *

– Триста! – выдохнула Сара и опустилась на полу на живот. Она качала пресс и собиралась сделать еще триста. Физические упражнения уменьшают психическое напряжение. Она должна идти после обеда на радио, и большое счастье, что она не увидится с Яцеком – к концу сеанса у терапевта он стал похож на побитого пса и так же вел себя.

Мог бы гадить на половик возле дверей пани Херц, подумалось Саре, но она немедленно прогнала эту мысль, раскаявшись, что так безобразно думает – и это не важно, что он обманул ее.

– Вам предстоит многое пережить, и вы, пани, сами понимаете это. А вы, пан, должны взять вину на себя. Ибо вина, бесспорно, на стороне пана, а ответственность – с обеих сторон, – подытожил идиот-терапевт общий расклад событий.

Сара еще раз отжалась. С утра она мучилась, как со всем справиться. В одном она была уверена, что Яцек это не Конрад, он ее муж, и ей не двадцать два, а уже двадцать семь.

Она не хотела звонить Идене и плакать ей в трубку. Сейчас она должна со всем справиться сама. И быстро. Но как? Или… «Мамочка, я тут поругалась с мужем… – Не страшно, дорогая, в супружестве случаются ссоры… – Но что мне делать с телом?»

Сара насмешливо покривилась. Конечно же, он не хотел ей делать ребенка, если трахал какую-то зловредную суку.

Она ему еще покажет! Пусть все летит в тартарары. Ева оказалась права, когда ей втолковывала, что мужик должен терзаться ревностью, тогда он будет знать, что в доме у него что-то очень ценное. А она-то, дурочка, вырядилась в леопарда.

Сару охватил смех. Звонок.

Яцек звонил сегодня шесть раз, этот звонок седьмой. Но Сара не желала с ним разговаривать. Выключила телефон, но звонок не уставал. Звонок в дверь. Наверное, снова кто-то наложил кучу на половик пани Херц. Как же она всем этим сыта!

Она вскочила, злыми шагами протопала к двери и распахнула ее, приготовившись дать отпор незаслуженным оскорблениям, но за дверями стоял Петр.

* * *

Если бы несколько лет назад Станислав предвидел, что его супружество в одночасье прекратит свои дни в зале суда, то не принес бы в дом Коротыша – пес должен иметь семью, а не одинокого человека.

Коротыш вновь пищал у дверей и подскакивал до поводка, неугомонный. Он места себе не находит, все рвется куда-то – хоть каждый час его выводи. Слишком опрометчиво он заверил Хелену, что хочет оставить Коротыша у себя. Эта роль для него не подходит – быть одиноким владельцем собаки. Коротыш любит кашу с овощами, которую готовила ему Хелена, а он, Станислав, варить кашу не любит. На сухой корм пес реагировал с удивлением, он казался ему слишком твердым, и Коротыш терял зубы со страшной скоростью, хотя ему всего пять лет.

Станислав вновь надел ботинки и снял с вешалки поводок. Коротыш отозвался на свое имя коротко и радостно. Станислав подумал, что, однако, попросит Хелену, чтобы она взяла пса. Он его может иногда навещать. Он посмотрел печальным взглядом на коробки, громоздящиеся в углу комнаты. Он даже не мог разложить на полу солдатиков по эпизодам битвы – Коротыш все бы испортил.

Не знаю, как это сказать

– Тебе в кружке или в стакане? – Рука Сары зависла над чаем, она ждала ответа Петра.

– Мне все равно, – долетело до нее из комнаты.

Понятно, что все равно. Хорошо, что Петр пришел. Есть браки, которые не распадаются просто так. Настоящая любовь все переживет.

Две кружки, два чая, два сахара. Нет никаких пирожных, орешков и этих свинских чипсов.

– Как Магда?

Сара подала Петру кружку и уселась на ковре по-турецки.

Она навещала ее вчера, но очень недолго – к Магде приехала ее настоящая сестра и настоящая мама, Сара не хотела мешать, посидела только чуточку, но ей показалось, что Магда счастлива, хоть это звучит абсурдно.

– Я пришел, чтобы…

Сара посмотрела на Петра без сочувствия. Последнее время все мужчины заикались при ней. Отец. Терапевт, Яцек. Рафал. Что с ней не так?

– Вижу, – помогла ему Сара.

– Я хотел, чтобы…

Ну что с тобой? Выдави из себя наконец-то.

– Не знаю, как сказать, но…

Сару охватило нехорошее предчувствие. Что он снова хочет оставить Магду на волю судеб. И снова сказать, как тогда: «Это хорошо, что при тебе есть Сара». Или попросту: «Я надеюсь, что ты поможешь пережить ей эти трудные минуты, а я смываюсь…»

Узор на ковре был бездарный. Сара в жизни бы не выбрала такого ковра, но Яцеку он нравился. Но пусть говорит, и тогда она, Сара, не пощадит его, нет!

– Да говори же.

– Чувствую своей обязанностью, – начал Петр, – выяснить в отношении тебя некоторые вопросы. – Петр повысил голос, но Сара не стала ему помогать. Ждала.

Не хотела она ему ничего облегчать. Если уж набедокурил, то пусть несет ответственность.

Петр смотрел на нее растерянно, что она отметила с определенным удовлетворением.

– Я приехал, потому что хотел, давно хотел. Знаешь, ведь мы расстались, – Сара с удовольствием отметила краковский оборот речи: «мы расстались» – там так говорят, когда расстались по недоразумению. – Я объяснял Магде, что дальше так не хочу, а она как бы вообще этого не замечала. Думал, что если я уеду, то она отнесется к тому, что я ей говорил, серьезно, будет меня искать, подумает над тем, что я предлагал ей в последний день, но она абсолютно не поняла, о чем речь.

– А что ты ей предлагал? – спросила Сара. Все объяснение Петра было какое-то сбивчивое, недосказанное. И почему он из нее сделал исповедника?

– Понимаешь, жизнь – это не игра, тем более жизнь вдвоем. Меня душил этот свободный образ жизни. Не знаешь, что будет завтра. Будешь ли ты в чести, или появится кто-то другой, более интересный, лучший, умнее, я знаю, может, более богатый… Без обязательств – это значит без любви… Человеку необходимо пространство, в котором он может на что-то рассчитывать.

Сара смотрела на Петра с вниманием. Ничего удивительного. Если он так же дурил голову Магде своими невнятными формулировками, то ничего удивительного, что та ничего не понимала. Как и она сейчас.

– Я хочу тебе сказать, что я и так бы вернулся, – внятно сказал Петр, уловив ее недобрый настрой.

Ну и хорошо. Почему все хотят ей что-то объяснить?

– Это хорошо, – ответила Сара.

– Я рад, что ты понимаешь. – Петр вздохнул с облегчением. – Я думал, что ты думаешь, что это я… ну, в общем… Мы распишемся, – сообщил он неожиданно твердо и первый раз улыбнулся Саре. – Хотим, чтобы ты была нашей свидетельницей. Как ты на это смотришь?

Теперь Сара посмотрела на него с участием. Это хорошая новость. Пару дней назад развод, теперь свадьба, жизнь должна продолжаться.

– Когда? – тем не менее деловито спросила она.

В больницах расписывают только в английских фильмах.

– Магду выпишут через два-три дня. Не знаю, когда, но я бы хотел как можно быстрее, потом у нее лучевая терапия, и она хочет после облучения, но я знаю от врачей, что это очень изнурительное лечение… – Петр опустил голову, и Сара почувствовала, что она не должна быть зла на каждого мужчину, который появился у нее на горизонте, а этому мужчине сейчас действительно важно ее понимание и сочувствие.

– Эй, Петруш, – сердечно воскликнула она и поднялась с ковра. – Все будет хорошо, – она стукнула его по плечу. – Это будет самая прекрасная свадьба на свете, увидишь!

– Ну, – пробормотал он и опять улыбнулся, – я знаю. Только чтобы она поправилась…

Черешня и незнакомец

Напоследок перед работой Сара решила заскочить в магазин на углу, купила себе черешни, а потом вспомнила, что хотела бы еще йогурт, пошла назад к полкам, взяла баночку и снова встала в очередь. Она опаздывала – отметила, впрочем, без особого беспокойства. Но все же нужно было спешить. Она быстро спрятала сдачу и побежала к выходу, где возле самых дверей на улице наткнулась на какого-то мужчину. Сара очень глупо вмазалась в него на бегу, уронила сумку, черешня рассыпалась. Ее счастье, что мужчина успел придержать ее, иначе бы она грохнулась.

– Это вы?.. – спросил он и казался восхищенный тем, что она его ударила.

Но прежде чем она сообразила, о чем он хочет ее спросить, краем глаза она заметила Яцека. Он стоял совсем близко, удивленный, у открытых дверей машины.

Понятно, здесь всегда есть место для парковки, перед самым входом в офис радио, в это время другого места он просто не смог бы найти. Наверное, ждал ее, хочет ей впарить еще какую-нибудь байку.

Недолго думая, Сара обхватила мужчину за шею.

– Пожалуйста, прикиньтесь, что вы меня знаете! – прошептала она в теплые плечи. Ее тут же обняли. От него пахло хорошей туалетной водой, не очень сильно, в самую меру.

Когда она через пару секунд снова посмотрела на улицу, машины Яцека не было. Она в легком смущении отодвинулась от мужчины:

– Извините, мы не знакомы. – Она посмотрела на рассыпанные ягоды. Оставить или собрать?

– Нет, я вас знаю, – возразил Ендрек и придержал ее за руку.

О нет, теперь он не позволит, чтобы она исчезла.

– Значит, это знакомство одностороннее, – буркнула Сара и наклонилась, чтобы все же собрать черешню.

– Прошу меня извинить, – Ендрек тоже присел на корточки. Хотя ему не казалось уместным собирать ягоды с тротуара. – Я был свидетелем шестого марта, как пани набросилась на одного джентльмена на Браницкой, в полдень. И как вы отказались от роли в очередном фильме или, как его там, в рекламном ролике. Я знаю, что вы мне не поверите, но я так ждал этой встречи…

* * *

Сара удивлялась сама себе. Она сделала то, чего не делала никогда в жизни. Посторонний мужчина пригласил ее на чашечку кофе, а она согласилась, при условии, что это будет не кофе, а алкоголь, и не сейчас, а только в двенадцать ночи, и не где-нибудь в центре города, а только тут же, в этом самом месте.

На всякий случай, если бы Яцеку вдруг взбрела мысль сюда за ней приехать. О да, теперь она ему покажет.

А тот мужчина, если бы на него радостно не набросился какой-то знакомый, наверное, пошел бы с ней вместе до угла здания радио. Смешной. Хорошо, что она с ним встретится. Она была очень собой довольна.

И убираться сегодня она здесь не будет. Пошли все подальше. Она не уборщица! Сразу закрыла дверь и, не обращая внимания на грязные кружки от кофе, художественно понаставленные кругом, даже на пульте управления, пошла в студию.

Уселась у микрофона и расправила плечи.

«– Привет, Макрофка! Меня вот-вот разорвет от злости и бешенства. Я рассказывала тебе, что он просто-напросто завел другую? Нужно быть полной дурой, чтобы этого не замечать и каждый раз верить, что у него то продлился ужин, то приехали шведы и нужно их отвести, привезти, поздороваться, попрощаться, напиться, поблевать и так далее. А все оказалось просто! Я думала, что это сказка, а это просто репортаж. И только. Не знаю, что сделаю, что нужно сделать. Хоть бы раз отозвался… Или, может быть, нет. Может быть, снова наврал бы. И подумать только! В воскресенье на какой-то момент я была счастлива. Видела, как цветут хризантемы, они цветут лишь один день, а я как раз в этот день там была и видела. У некоторых чудесные бледно-розовые цветы, и это необычайно, что смотришь, очарованная тем, чего завтра уже не должно быть, и это еще сильнее притягивает. Этот цветок утром умрет. И поэтому только сегодня ты можешь радоваться его красоте. Был такой прекрасный день, необычный, он к ней приехал, и я увидела, как он сидит и смотрит на нее, и видно, что он по-настоящему ее любит… А смотрит на нее так, как смотрел бы на те цветы… которые цветут всего один день.

А потом был обед, курица в имбирном соусе с медом… – я, конечно, не ем их… И вечные отбивные – для отца, которому куры напоминают грудничков, и он их не ест из этих соображений…

Моя мама не может понять, что не следует прикладывать руки к страданиям этих бедных существ… Всю свою короткую жизнь они не ходят, втиснутые в клетки, и должны только жиреть. У них подкашиваются ноги из-за недостатка фосфора, а лампы зажжены все двадцать четыре часа в сутки, чтобы они думали, какой длинный день, и ели, ели и ели… В их мясе отсутствует вкус, значит, нужно комбинировать, чтобы как-то достичь его, вкуса… Некоторые добавляют им в пищу зерно, к тем ненатуральным кормам, которыми кормят их, а некоторые, как моя мама, отлично их заправляют. Но они остаются все теми же самыми курами, и поэтому я их не ем…

Итак, курица на столе, разговор ни о чем, и неожиданно твои родители, которых ты знаешь с самого рождения и которые для тебя единственная постоянная вещь на свете, вещь в смысле фразеологическом, ну, это ясно, и самые важные люди, постоянная единица в космосе, признаются, что они развелись, хотя остаются друзьями.

Я это проглотила, ибо нельзя осуждать своих родителей. Но почувствовала, что земля уходит у меня из-под ног. А он – такой замечательный, добрый, любимый – взял меня на прогулку. Я даже не помню, когда в последний раз мы были с ним на прогулке, он обнимал меня и развлекал… в воскресенье. А в понедельник признался, что трахает другую. О, извините, дамы не употребляют таких слов. «Не дай почувствовать по своему поведению, что он тебя ранит», – говорила моя бабушка. А если женщина говорит «трахает» – это значит, она ощущает себя раненой, правда? Конечно же, он сразу добавил, что она для него ничего не значит, что любит он только меня. Это единственное предложение, которому учат маленьких мальчиков, когда они находятся еще в животе у мамы. Они с этим рождаются. «Но она для меня ничего не значит, я люблю только тебя!» Знаешь что, Макроф? Как можно спасать мир, если ты не можешь спасти даже себя?

Это была моя передача, моя собственная, – добавила Сара с более деловой интонацией, – если я на этом свете вообще имею хоть что-то свое». И она разрыдалась.

* * *

Ендрек ждал Сару возле магазина. Хотя ему казалось удивительным, что она согласилась с ним встретиться – не пришлось уговаривать.

Все эти шесть часов он не мог найти себе места: как некстати директор программ, в отличие от Сары, набросился на него в абсолютно неподходящий момент. Но ничего удивительного, радиостанция тут, за углом. И из-за этого Ендрек не взял у нее номер телефона, не спросил, как ее зовут, – показал воистину безнадежный уровень сообразительности.

Если она не придет, он никогда себе этого не простит.

– Извините, сержант Война, – представился подошедший к нему полицейский и отдал честь. – Что тут гражданину нужно?

Ну, понятно, если человек крутится возле магазина, то, значит, он подозрителен.

– Вы не поверите, но… – начал Ендрек.

– Попрошу документы, – полицейский отступил назад.

А у Ендрека в груди запрыгало сердце, а еще чуть-чуть, и он сам бы подпрыгнул от радости. К нему шла Сара. Но это не была та самая девушка, которую он обнимал пару часов назад. Он отодвинул полицейского и подошел к ней. Она не удивилась. У нее были необычные глаза, красные, словно заплаканные.

– Извините, – сказал Ендрек полицейскому, хотя прощения просить было не за что.

Она смотрела на него невидящим взором.

– Ах, это вы… я прошу прощения, но, видите ли…

Сара остановилась в полушаге от них. Как можно объяснить свой детский глупый заскок? Ей не важно, что подумает о ней этот мужчина.

– В машине меня ждал мой муж, я хотела сделать ему назло… Я не должна была, но он мне изменил.

Сара считала, что такого объяснения достаточно, и попробовала обойти Ендрека.

– Какое это имеет значение? Прошу вас, пойдемте на чашечку кофе! – Ендрек схватил ее за руку.

Сара посмотрела на улицу. Яцека не было, она все же надеялась, что он будет ее ждать, ведь знал, когда кончится дежурство. Какой-то момент она сомневалась. А потом подумала, что нет никакого повода возвращаться домой.

И поэтому повторила:

– Я ведь сказала, нет. На кофе, нет. Можем выпить что-то покрепче, – и зашагала вперед, не глядя, успевает ли он за ней.

И полицейский сержант Война увидел, как гражданин поднял глаза к небу, а потом поспешил за девушкой. Претензий к гражданину у полицейского более не было.

* * *

Сара ни на секунду не пожалела, что пошла с незнакомым мужчиной. Такси привезло их в ночной клуб, работающий до последнего гостя.

Они оказались последними гостями. Она боялась, что их выгонят, но официант, наоборот, выглядел довольным.

Шампанское зашумело в голове. Наверное, она впервые в жизни пила такой эксклюзивный напиток. А Ендрек оказался совсем не незнакомым, а лучшим приятелем. Он рассказал ей, что целый месяц искал ее по Варшаве, веря, что они встретятся.

Забавно передразнивал ее уличное «выступление», о котором она старательно пыталась забыть. Он оказался свидетелем всей той сцены и так мило об этом рассказывал, что они смеялись до упаду. И так забавно изображал испуг того здоровяка, которого она себе вообразила.

Он помнил каждое слово, которое она сказала тогда, и это было так замечательно! Сара забыла, что она замужняя женщина, время будто потекло вспять, будто снова ей было двадцать и она никогда не должна была выходить замуж за Конрада и не знала Яцека, словно все было еще впереди. И никаких разочарований, только надежда и беззаботность.

У нее кружилась голова, и это было приятное чувство. Неправда, что наступил конец света, просто все возвращалось на круги своя, на свое место, какое-то неопределенное, быть может, кем-то предустановленное, и ее жизнь до сих пор была просто ошибка.

Ендрек засмотрелся на Сару. Он чувствовал: интуиция его не подведет. Он верил, что это произойдет – рано или поздно. Верил в предназначение, и только один Бог знает, во что еще. Сара была прекрасна, особенно когда смеялась. У нее был смех Гайки, радостный и счастливый. Этот ее муж – урод, как он мог желать другую женщину, имея рядом такую.

И то, что Сара сидела сейчас с ним назло мужу, не мешало ему. Она в этом в конце концов призналась, а не каждый на такое способен. Она открытая, щедрая и беззащитная. Пускай это месть, но самое главное, что есть она, а он ей ничего плохого не сделает. Он покажет ей, что мир необыкновенный, он даст ей все, что мужчина может дать женщине, которую любит. А Ендрек много чего мог предложить, он это знал.

Вторая бутылка шампанского и у него отозвалась в голове, но он не мог определить, вина ли в том алкоголя или близости девушки, в которую он влюбился, как школьник.

Слишком много ей досталось в последнее время, эти слабые плечи не вынесут такой тяжести.

* * *

– Завези меня домой, – попросила Сара, когда они опорожнили третью бутылку шампанского и когда она выплакала всю печаль нелюбимой женщины. А он слушал, она должна была перед кем-нибудь выговориться.

– Где ты живешь?

– Не ко мне домой, к тебе, – проурчала она и положила голову ему на грудь, они давно сидели рядом, а не напротив друг друга. Он нежно обнял ее. Махнув рукой официанту, он попросил заказать им такси. Он позаботится о ней. Он не будет спешить. Он нежно провел губами по ее волосам. Эта девушка заслуживала всего самого лучшего. Он поможет ей развестись, будет рядом все время. А теперь пусть отдохнет дома, он даст ей кофе и аспирин.

Сара отмечала в голове отдельные картинки, такие, как такси, пустой город, желтые огни на перекрестках, район вилл, три ступеньки, по которым она должна входить, дубовые двери с кошками, темный кофе, который должна была выпить, но ведь только дураки пьют кофе на ночь, и комнату, абсолютно чужую, в которой ее уложил спать Ендрек, совершенно не похожую на ее комнату.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Он чувственно поцеловал ее в губы.

– Проспись, поговорим завтра.

И вышел.

Сара минутку, и эта минутка пронеслась быстро, казалась разочарованной, но потом большая скульптура, которая стояла в углу комнаты, деревянная голова коня, усмехнулась ей и шепнула: «Спокойной ночи», и Сара вежливо отозвалась: «Спокойной ночи», а потом заснула мертвым сном.

Она проснулась в четыре часа утра и тридцать две минуты. Это время показывал мобильный телефон – и шесть звонков от Яцека. У нее схватило живот, и она должна была срочно бежать в туалет. В окошке было почти совсем светло, но она не знала расположения комнат у этого симпатичного мужчины. Она встала и пошатнулась. Содержимое желудка торопило ее. И Сара тихонечко двинулась в поисках нужной ей комнатки. Третья дверь направо, к счастью, оказалась именно той. Сара успела в последний момент… Почувствовав себя лучше, она дала себе зарок: эта черешня с шампанским – последняя в ее жизни. Она прополоскала рот и поискала глазами зубную щетку. Черт. Тут нет ее зубной щетки, и это для нее было несчастьем.

Ей следовало срочно покинуть этот дом, чтобы не опозориться до конца. Но так просто уйти нельзя. Надо хоть попрощаться. Мужчина произвел на нее самое приятное впечатление. И может быть, он захочет ей позвонить?

Она вынула помаду, которой почти не пользовалась и носила ее с собой просто за красивый футлярчик, и написала свой номер телефона на зеркале. Вышло красиво – красный миленький цвет и аккуратные циферки. А потом решила, что она полная идиотка, и недолго думая, взяла полотенце и стерла помаду. Она не полная дура и не будет ждать звонка от какого-то мужчины, которому она заблевала ванную и при котором налакалась как никогда в жизни и который даже не дотронулся до нее пальцем, несмотря на то, что, когда Сара это припомнила, ее лицо в зеркале стало как красный украинский борщ, кажется, она хотела его.

О нет, если бы в этой ситуации она оставила свой номер, это оказалось бы непоправимой ошибкой. Она сильно терла стеклянную плитку, но на зеркале все равно остались красные разводы, а на полотенце кровавый след.

С каждой секундой становилось все хуже. Она в панике посмотрела на ванную комнату. Большая, красивая, с правой стороны стеклянные полки, на трех косметика, на двух верхних аккуратно сложенные полотенца. Нужно бы спрятать где-то это использованное полотенце. Она сложила его очень аккуратно и не без труда запихнула под самый низ.

Теперь осталось только выйти, выйти, как можно быстрее. Мама, дорогая, что я сделала?

Она крадучись добралась до входных дверей, тихо открыла их и тихо закрыла за собой.

Ее охватил холод раннего утра.

Как она могла так себя вести? Что она теперь скажет Яцеку? В голове она прокрутила свое замужество – нет, у них больше нет перспектив. Что теперь делать? Как вернуться домой? И где она, собственно?

Она посмотрела на номер дома Ендрека и на табличку с названием улицы и заказала по телефону такси. Название улицы и номер дома засели у нее в памяти. Она отошла на пару шагов. Варшава была тиха и спокойна. Птицы пробуждались к жизни, несмело попискивали, неслись над пустой улочкой. Сара подумала о маминых теплых объятиях и решила поехать к ней. Мама, наверное, что-нибудь ей посоветует. И разговор их по крайней мере оправдает перед Яцеком ее отсутствие ночью дома. Еще не все потеряно.

* * *

Она стояла перед дверями и нажимала на кнопку звонка. Было начало шестого, ничего не поделаешь, но мама, как знала Сара, и так рано встает. И у нее не будет претензий к раннему сегодняшнему визиту дочки. Прошло около минуты, и двери открылись. Сара увидела незнакомого бородатого мужчину.

– Извините, – пробормотала она и отвернулась. Видимо, черешня с шампанским еще творят свое неблагое дело… – Педепутала этаж, пдостите.

А за спиной бородатого мужчины она увидела свою маму.

Не говорил, не спрашивала

Она минутку ковырялась с замком, но неожиданно услышала, как Яцек открывает дверь изнутри.

В одежде, не ложился, злорадно отметила она про себя.

Она положила сумку на столе в кухне, сняла обувь и села в кресло. Яцек пришел за ней в комнату и стал напротив. Выглядел, как полтора несчастья, умноженные на два. Это хорошо, это очень хорошо.

– Ну, значит, мы с тобой квиты, – начал Яцек.

Выглядел он отвратительно, как будто не спал целую ночь.

– Здравствуй, – хриплым голосом ответила Сара.

Пусть думает что хочет, ей все равно. Все ее обманывают. И мама туда же! Обманывала отца так, как Яцек обманывал ее. А она у нее искала помощи! Это ж надо было такое вообразить!

– Я тебя понимаю и прощаю тебя, – многозначительно проговорил Яцек. – Можем больше никогда на эту тему не разговаривать.

– Ты меня… прощаешь? – Сара посмотрела на него с такой лютой ненавистью, что он аж отступил на шаг.

– Прощаю тебя, – повторил он серьезно, – именно так.

Сару охватило бешенство. Шампанское, выпитое с Ендреком, утратило силу, но вид бородатого мужчины в пижаме и мамы в ночной сорочке еще действовал на нее, и Сара не хотела брать себя в руки.

Ей хотелось выкричаться, выкричать все, что в ней накопилось.

– Ты – мне? Меня, – поправилась она тут же, – да знаешь ли ты, что ты мразь и тебе нечего мне прощать! И скажу тебе больше. Если бы ты стоял передо мной на коленях и умолял меня, умолял несколько дней, то я бы и тогда тебя не простила!

После этого взрыва она упала назад в кресло. Мир вокруг нее был отвратительный, и она в этом мире не знала, что делать. У мужа роман на стороне, а ее мать… Сара не хотела об этом думать. Все это было одним большим кошмарным обманом.

– Я виделся с ним, – прошептал Яцек, ужаснувшись той Саре, которой он не знал до сего момента.

– А мне по фигу! – фыркнула его жена, обычно такая придирчиво-деликатная в выражениях.

Она выпила бы еще чего-нибудь, да только в доме нет ничего, кроме пива, а пива она категорически не выносила.

– Виделся, – повторил Яцек с нажимом.

Ева была права: мужик, как узнает, пес его возьми, что его жену кто-то жарит, так жена для него сразу стоит дороже.

– Хрен тебе – виделся! – снова сразила Сара супруга элегантностью формулировки.

– Ты же пьяная, – простонал Яцек. – Я не буду с тобой в таком состоянии разговаривать. – И пошел в ванную.

Сара рванулась за ним, как раненый зверь, и фурией влетела в ванную следом. Яцек успел снять рубашку и стоял с голым торсом.

– Нет, ты будешь со мной разговаривать! – истерически взвизгнула Сара в лучших традициях площадной заварушки и ударила мужа в грудь. Он схватил ее за руки.

– Успокойся, Сара, – Яцек понял, что его жена не в себе – она сейчас запросто может распасться на части… Или взорвется, или умрет.

– Скажу тебе, любимый, что я терпеливо выносила четыре года и шесть месяцев тебя и все твои важные дела. Теперь уж ты постарайся вынести меня. Ты хотел поговорить – да, поговорим, пожалуйста, и никогда, я тебе говорю – никогда! – не поворачивайся ко мне спиной, или я тебя убью!

Яцек развернулся, взял халат и вышел из ванной.

– Пожалуйста, давай поговорим, я готов…

– Почему ты так сделал? – очень тихо спросила Сара, идя за ним следом. – Почему?

– Не знаю, – откровенно ответил он. – Правда, не знаю. Ну, просто подвернулась. Не хотел тебя ранить.

– Не хотел? Ну что, что она – лучше меня, красивее? Умнее? У нее длиннее ноги? Скажи!

– Это не имеет значения. Речь не о ней.

– Ага, – мстительно осклабилась Сара. Она очень старалась не быть желчной, но у нее это не получалось. – Не о ней речь. А обо мне?

– Да, – кивнул Яцек.

Сара глубоко вздохнула, сердце ее вновь начинало учащенно биться.

– Чего ты хотел – и чего я тебе не давала? Ведь заниматься сексом со мной у тебя не было никакого желания, – насмешливо припомнила Сара, и ей сделалось нехорошо от собственного цинизма.

– Нет, почему, было, – спокойно ответил Яцек. – Но ни один мужчина не хочет, чтобы к нему относились как к банке спермы. А ты хотела только этого.

Сара сконфузилась.

– Банка спедмы? – повторила она, не понимая…

– В общем, именно так, – Яцек посмотрел на нее исподлобья недобрым взглядом.

– В таком случае… если не хочешь сделать мне ребенка, то катись ты куда подальше.

– Твой сотовый звонит. Это он?

Яцека перекосило. Сара быстро метнулась в кухню, вынула телефон, издающий трели, из сумки и резким движением выключила.

– Не берешь? Ничего, возьми, я подожду, а потом договорим.

Она промолчала, не отвечая на его нотку издевки в голосе. Но в это время раздался сигнал их домашнего телефона – телефон стоял около Яцека.

– Возьми, я подожду, а потом договорим, – в тон ему брызнула ядом Сара.

Яцек со злобой схватил трубку. Но ему пришлось мгновенно сменить манеру общения.

– Сара? – вежливо переспросил он. – Она… она здесь, да… Нет, ничего не случилось. Да, даю, – тоном дипломата на светском рауте проговорил Яцек и протянул ей трубку.

Она отрицательно покрутила головой – нет, не станет она сейчас ни с кем разговаривать!

– Она в ванной, – так же дипломатично ответил Яцек. – Была… у вас? Нет, ничего не сказала. Хорошо, попрошу.

Он положил трубку и посмотрел на жену. Он уже не злился, просто ничего не понимал.

– Это твоя мать, – пояснил он, будто ее не было при разговоре. – Она говорит, что ты была у нее. Позвони ей, она сказала, что беспокоится за тебя. Ты ей говорила о нас? – неожиданно в лоб спросил он.

– Нет, у нас свои, другие дела, – ответила она, а когда заметила, что он с удивлением поднял брови, добавила: – Ты не обо всем должен знать.

– Я-то это давно заметил, – загадочно ответил Яцек и пошел в кухню.

Оставшись одна в комнате, Сара почувствовала, что у нее начинает болеть голова. Шум в ушах начался еще раньше. Яцек вернулся с двумя чашками чая, одну молча поставил на столике перед ней, а своей принялся согревать руки, будто его бил озноб.

– У меня никогда не было от тебя никаких секретов, но так, как я хотела, не получилось.

– Нет, конечно, как ты хотела, нет. Зато я всегда должен приспосабливаться к тебе, чтобы случайно не подвернуться под руку, чтобы тебя не обидеть, чтобы быть осторожным, ведь ты столько пережила! Я должен был приспосабливаться к твоим родителям, к Идене, к праздникам, к поездкам, к твоим планам. Мы никогда не приходили к моему отцу на праздники.

– Ты не говорил, что хочешь к нему поехать! – снова взвихрила Сара свое возмущение.

Это был абсолютно бесполезный разговор. У него любовница, а теперь он предъявляет ей претензии о каких-то праздниках, о которых никогда не было и речи!

– Ты ведь никогда не спрашивала, может, у меня какие-то другие планы? Всегда как бы заранее было все решено: Рождество у твоих родителей с Иденой и Матеушем, для вас всех это ясно. Я всегда приспосабливался. Квартира у тебя, ясное дело, так как однокомнатная квартира твоя, зачем жить в моей, правда? Так ближе к родителям. Мою можно сдавать, так как она далеко от твоих родителей. А они-то вас послали куда подальше и убежали, – засмеялся Яцек. И это было противно.

К сожалению, Сара отдавала себе отчет, что это правда.

* * *

Ендрек проснулся ни свет ни заря, чувствуя себя полностью отдохнувшим. Быстро вскочил на ноги и тихо прошел в кухню. Включил кофеварку, достал круглый серебряный поднос, поставил на него две чашки. Нет, еще так рано, не будет он ее так рано будить. Приготовил тосты, вынул из холодильника масло, чтобы не было твердым. Тихонько включил радио и пошел в ванную.

Он чувствовал себя как перед первым самостоятельным полетом. Возбужденный и счастливый. Адреналин. Теперь все изменится. Если бы не такая рань, еще не было шести, он позвонил бы Гайке. Она бы обрадовалась, что он нашел эту девушку.

Неохотно посмотрел на себя в зеркало. Интересно, ей будет мешать, что он старше ее? Ему тридцать шесть. А ей около тридцати, не больше. Она разводится с мужем, у нее нет детей. Начинает новую жизнь – прямо сейчас.

Он принял душ и оделся. Его распирала радость, как какого-то школьника. Он не будет ее будить, только заглянет в комнату и посмотрит, как она спит. Потихоньку приоткрыл дверь.

Кровать, на которую он положил Сару, оказалась пустой. Ендрек, не веря собственным глазам, побежал посмотреть в две другие комнаты, напротив кухни. Они тоже оказались пустыми. Потом поднялся по лестнице до некогда бывшего здесь королевства Изы и их бывшей спальни, в которой он теперь не спал. Везде было пусто.

Он вернулся в кухню и шваркнул подносом об пол. Две китайские чашечки разбились вдребезги. Шуранул ногой о кусочки фарфора, они неприятно заскрежетали под ногами на светлом кафельном полу.

– Черт побери, чтобы все… – крикнул он, хотя никогда не кричал, даже когда потерял очень много на бирже.

«– Здравствуйте все, кто ждет наступивший прекрасный день, – раздалось из радио. – Вставайте, сони, вас приветствует Каролина и Анджей, температура в Варшаве не превышает…»

Но Ендрек не дослушал радио до конца и не узнал, чего не превышает температура, он треснул приемник об пол.

* * *

– Я всегда приспосабливался к тебе, да, все эти четыре года и сколько-то месяцев. Все, что я делал, я делал с мыслью о нас, о нашем будущем. Пахал как вол, чтобы нам стало лучше. У тебя было все, что ты хотела, – он обвел рукой вокруг, и Сара посмотрела на плазму двадцать восемь дюймов, висящую на стене перед ней. И на комплект DWD, на кресло, которое она сюда втащила с помощью Магды. И на ковер, который ей не нравился, но он был очень яркий, объективно приличный, шерстяной и недешевый.

– Ты знаешь, где я работаю? – Он наклонился над ней.

Он абсолютно не был похож на ее мужа, которого она знала.

– В химпроекте, – ответила Сара. – Ты самый молодой президент этой фирмы.

– А знаешь, что мы делаем? – Яцек не спускал с нее глаз.

– Проектируете, – отозвалась через минуту Сара.

– Проектируем что?

– Перестань менять тему! – Саре это все надоело.

– А ты работаешь на Радио Амби. Ты бесперспективна. Ева тебя не любит с самого начала. Шеф дурак и хлопает всех баб по заднице. Еще есть эротоман Рафал и какой-то пожилой гость, который вообще не разговаривает.

– Я тебе по крайней мере все это рассказывала. А ты нет.

– Я тебя не интересовал. Ну, конечно, извини, только как носитель спермы. А ребенок – это решение двух людей.

– Ребенок цементирует союз, – цитатой из маминого репертуара крыла Сара его карту.

– Если союза нет, то нечего цементировать. Обе стороны должны этого хотеть. А я даже не знал, хочу я или нет, просто ты все решила, – сказал он и поставил кружку на подоконник.

Ее чай стоял нетронутым на столике.

Сара протянула руку к своей кружке. Чай остыл, но пускай, у нее в горле все пересохло.

Возможно, ее муж был прав. Может быть. Но она услышала претензии лишь к себе, и ни разу он не сказал: «Извини, я никогда больше с той не встречусь».

– Что с нами будет? – прошептала Сара.

– Не знаю, я должен… – Яцек замолк, несмотря на то, что Сара смотрела на него с напряжением. – Я должен вымыться и идти на работу.

Он ушел в ванную. Сара проскользнула в спальню и в одежде залезла под одеяло. Спать, спать, спать! Она не пойдет сегодня ни на какую работу, хотя должна. Ей хочется только спать и ни о чем не думать, а потом она позвонит Идене.

У меня нет матери

– Тетя, я не пошел сегодня в детский сад, потому что мама говорит, что я приболел. И еще у меня выпал зуб!

Сара сильно прижала трубку к уху и постаралась придать своему голосу нормальный тон.

– Зуб? – Ей удалось удивиться, так сильно, как будто это короткое слово она слышала первый раз в жизни.

– Ну да, зу-ууу-б. И отгадай, какой? – с гордостью спросил Матеушек.

– Какой? – спросила Сара.

– Тот, что спереди.

– Дашь мне его? – Сара прижала голос Матеуша к уху, и ей захотелось плакать.

– Я его сразу же потерял, но я и так получу от мамы десять злотых. А зачем тебе мой зуб, который я потерял?

Действительно, зачем ей потерянный зубик Матеуша?

– Ну, у меня от тебя бы остался зубастый сувенир.

– Ой, надо же, а я думал, что у тебя такой план, ты собираешься спрятать его под подушку, чтобы он принес тебе много денег, – одним духом выпалил Матеуш. – В следующий раз я тебе его дам. Мама! Тетя Сара звонит, – и Сара услышала его удаляющиеся шаги.

– Привет, Клыска, – поздоровалась Идена, – я как раз хотела тебе звонить, я разговаривала с мамой, я все знаю…

– У меня уже нет матери, – сказала Сара и расплакалась.

Идена без единого слова положила трубку.

* * *

Ендрек сел в машину и покатил к дому Юлиуша. Дверь ему открыла Гайка – как всегда, она излучала свет.

– Что ты так рано, что-то случилось?

Не отвечая, Ендрек прошел прямиком в кухню и поставил чайник. Наметанным жестом достал с верхней полки шкафа банку – как ему показалось – растворимого кофе и в две кружки, которые достал из сушилки, насыпал по две ложечки коричневого порошка. Гайка в молчании следила за его действиями.

– Кофе? Гайка, если ты мне не поможешь, то мне конец. Буду караулить ее у вашего дома. Найму детектива. Она приходит к Юлиушу, а у меня даже нет ее телефона, умоляю тебя, Гайка, мы провели с ней ночь, скажи что-нибудь своему мужу! – Вот так единым духом, на одной ноте, Ендрек объяснил Гайке все.

Ясно, Ендреку нужна помощь, сообразила Гайка. В первую очередь, чтобы выпить кофе.

– Кофе? – спросила она, высыпала из кружек какао назад в банку, задвинув ее подальше на полку, кружки прополоскала и поставила вновь на столешницу.

– У Юлиуша пациенты до двух часов, потом перерыв. А теперь расскажи все сначала.

* * *

Станислав торопливо вышел из офиса. Он был в растерянности. Просьба Хелены встретиться, и как можно скорее, не вызвала в нем энтузиазма. Но он, конечно же, подчинился. Войдя в «Конвалию», маленький кофейный бар, о котором они условились, он быстрыми шагами подошел к столику. Хелена уже ждала его.

– Что случилось? – еще не сев и не отдышавшись как следует, спросил он.

– Ты должен объяснить ей про Густава! – тоном приказа объявила Хелена.

– Какого еще… Густава? – не понял Станислав и махнул официантке. – Томатный сок.

– Мужчина, который со мной живет, – Хелена опустила глаза.

– У тебя кто-то есть? – Удивлению Станислава не было предела, и Хелена это заметила – к своему неудовольствию.

– Нет томатного сока, – ответила официантка. И подумала: «Мужики – круглые дураки. А этот мог бы по меньшей мере вести себя как джентльмен. Радовался бы, женщина ведь уже в возрасте, а он глаза вытаращил и застыл как восковая фигура в музее мадам Тюссо… Удивляться можно, когда во время мытья посуды вода польется в обратную сторону… Вот тогда пожалуйста. А любовь в зрелом возрасте, это, я вам скажу…» Официантке как раз сегодня стукнуло сорок.

* * *

– Решительно не могу! – возмутился Юлиуш в ответ на просьбу Ендрека. – И удивляюсь, почему ты меня об этом просишь. Если бы даже Сара была моей пациенткой, а я этого не утверждаю, это было бы глубоким неуважением ее прав и абсолютным нарушением всяких принципов профессиональной этики. Я вообще не могу вести сеансы с пациентами, которые замешаны в какие-нибудь дела моих знакомых. Нет, я не сделаю этого. Ендрек, мне очень жаль.

– Если бы она вдруг оказалась твоей пациенткой, а я не утверждаю, что это так, ты мог бы ей сказать, что твой приятель случайно, а это соответствует правде, тут ее видел и умоляет дать ему какую-нибудь зацепку, чтобы найти ее. Можешь дать ей мой телефон, и тогда, если она мне не позвонит… – Ендрек поднял руки в жесте «сдаюсь!».

– Да, Юличек! – Гайка смотрела на мужа таким умоляющим взглядом! Он прекрасно знал этот взгляд и никогда, если она так смотрела на него, ей не отказывал.

– У этой девушки есть муж, и он приходит ко мне на терапию, ты что, не понимаешь этого? – Юлиуш привел последний свой аргумент.

– Вот именно, – обрадовался Ендрек, – он ходит на терапию, я ее люблю!

– Все с этим! – Голос Юлиуша набрал так хорошо известную Гайке степень твердости, за которой он стоял как скала – ни обойти, ни с места сдвинуть, а только лишь отступить. Она в очередной раз посмотрела на Юлиуша и поняла, что он прав.

– Я выхожу из игры, – вздохнула Гайка и взяла мужа под руку. – Извини меня, дорогой, он задурил мне голову. Я люблю тебя.

Ендрек обескураженно смотрел на нее. Что за финты? Только что была на его стороне, а теперь вдруг «выхожу из игры»… Ничего себе у них игры! У него вся жизнь встала ребром, а они игры играют… лучшие друзья, называется! Неужели просьба о номере телефона – это так много? К тому же он поклялся, что и под пытками не расскажет, откуда он у него.

– И это называется друг? – только и сказал он.

– Ну все, успокойся! – Гайка сжала ему руку повыше локтя. Такая миниатюрная, а рука дай бог каждому, какая сильная. – Молчи. Пойдем! – И она потянула Ендрека из кабинета.

Она очень ему сочувствовала, даже вознамерилась было покопаться в бумагах Юлиуша, он записывает имена и телефоны пациентов в блокноте, а теперь ее охватил жгучий стыд, что ей даже на секунду эта мысль пришла в голову.

– Ендрек, ты встретил ее раз, встретишь и второй, если вам это предназначено. И не берись выслеживать пациентов Юлиуша, пожалеешь. Забудь об этом, – проговорила она зловещим тоном, и Ендрек впервые понял, что с ней шутки плохи.

* * *

Магда была дома, но была очень слаба. Живот заживал хорошо, но факт, что нужно идти в другую больницу на лучевую терапию, она переносила с трудом.

– Незачем ждать, чем быстрее, тем лучше, – в один голос убеждали ее доктора.

Разве две недели что-то решают? Она хотела бы расписаться.

– А что, нельзя отложить? – удивился какой-то из докторов. Он говорил, осматривая ее и думая совсем о другом, и вопрос его прозвучал как-то просто и буднично, почти по-домашнему, и это неожиданно ее убедило, что она будет жить.

– Можно, но я не хочу, – стоял на своем Петр.

Магде стало ясно, что на решение о свадьбе повлияла ее болезнь. Но Петр этого и не скрывал, наоборот, сказал, что это коронный аргумент. Не каждому случаются такие предупреждающие звоночки. Нельзя терять ни минуты.

– А дети? – отважилась она спросить у него. И ее голос завяз в горле.

Не хотела иметь детей, пока могла. Теперь хотела их иметь – и не могла.

– Не думали мы о детях…

– Да, только теперь…

– Всегда хочется то, что недосягаемо. А если… и дальше будем хотеть, то мир полон детей, которые ждут любви, – ответил Петр, и она ему поверила. – Я знаю, что это трудно, но вместе мы с этим как-нибудь справимся.

Как она могла не заметить, что восемь лет она жила с таким мужчиной? Судьба действительно коварна.

Магда открыла духовку. Сырный пирог хорошо подрумянился сверху, еще немножко, и пора вынимать. Услышав звонок в дверь, она пошла открывать. Это Сара. Несет ей продукты.

– У Яцека любовница, – с порога бухнула Сара, пронесла сумку в кухню и стала выкладывать из нее рыбу, картофель, и помидоры, и овощи для бульона… Сегодня Магда хотела приготовить бульон. Нормальный, не из кубиков, не томатный. Стоять за мольбертом было ей сейчас тяжело, зато она могла посвятить себя кулинарии и наконец разобраться с готовкой.

– Ужасно! – огорчилась Магда, оглядывая продукты, принесенные Сарой. – Хочешь сырный пирог? Только он должен немного остыть. Вытащишь из духовки?

Сара наклонилась к плите и вытащила пирог. У Магды была только одна форма для выпечки, и она попеременно готовила в ней то запеканку с чесноком, то сладкий кекс.

– Ой, вот же она! Моя форма для торта! – обрадовалась Сара.

Да, может быть, и ее, только она уже полгода у Магды, а значит, принадлежит ей по праву давности.

– Она тебе нужна?

– Да нет…

– Сделай нам чай и все расскажи! – Магда, почувствовала, что должна лечь. С утра на ногах, а должна беречь здоровье.

Разумеется, подумала Сара, что такое любовница по сравнению с раком? И на какой мне фиг форма для торта?

Теперь Сара перестала готовить обеды.

* * *

Перед тем как пойти на работу, Сара встретилась с отцом, он очень настаивал. В небольшом парке, недалеко от радиостанции.

Но встреча не оказалась удачной. Отец, можно сказать, сделал ей выговор. Такое впечатление оставили у Сары его поучения относительно мамы и ее, их с мамой дочери.

– Нельзя никого из родителей так воспринимать и отзываться о них таким образом. А ты сделала именно так, – начал он еще прежде, чем они поздоровались.

Коротыш обрадовался ей больше, чем родной отец, и это было обидно. Он не отставал от нее ни на шаг, путался между ног.

– Я требую!.. – Он прокашлялся. – Я хочу, чтобы ты немедленно, да, немедленно, извинилась перед матерью и перестала вести себя как принцесса.

– Это как? – искренне изумилась Сара, это было уж слишком.

Отец, которого она защищала, был тоже против нее. И даже сейчас, после развода, он подкаблучник у бывшей жены!

– Ты не имеешь права влезать в ее жизнь и нас осуждать, – заключил отец и потянул Коротыша за собой. – Пока ты не изменишь своего отношения к матери… Я не знаю, как мы будем общаться…

Вот так приехали… Сара чувствовала себя ужасно. Никто ее не понимал, никому она не была важна. Отец, тот отец, кому она сочувствовала от всего сердца, так несправедливо к ней относится. Даже не спросил, что с ней происходит. Их ничто не касается. У них своя жизнь – у нее своя.

Идена лаконично ответила, чтобы Сара ей пока не звонила, не объяснив почему… Магда была сейчас не в той форме, чтобы вешать на нее свои неприятности… А мать предала ее даже более ощутимо, нежели Яцек.

Она не могла понять, как так происходит, что мир вокруг нее рассыпается. Куда бы она ни повернулась, везде пепелище. Может быть, она ничего другого и не заслуживает?

Только поздним вечером она зашла за стекло в режиссерской и наклонилась над микрофоном.

«– Привет, Макроф, – поздоровалась она и замолчала. – Пузырьки от шампанского… движутся со скоростью полкилометра в час… – вспомнила к чему-то она, но голос у нее был мертвый – низкий, печальный. – Что я могу тебе сегодня сказать? Ничего… Все меня обманывают, – уныло вздохнула Сара прямо в серебристые клеточки. – Но какое тебе до этого дело, правда? Японские куры онагадори имеют самые длинные на свете перья, семиметровые…»

Сара встала и обошла вокруг стола. Кому нужны ее дежурства? Непонятно, из каких технических соображений – ночные телефоны переключены в студию на улице Новосельской. Она надела наушники. Они помогали ей обрести самое себя. Крепко прижав руки к наушникам, она покрутилась на кресле, которое отозвалось легким скрипом. Отложила микрофон на стол.

В далеком варшавском районе Урсынове семья сержанта Войны сидела возле радио. Они неуверенно смотрели друг на друга. Из радиоприемника донеслось сначала несколько предложений, сказанных на этот раз каким-то странным голосом, гундосым и почти безразличным, а потом только шаги… Какие-то шумы, как бы в комнате что-то происходило, о чем они не имели понятия, но если пускают это по радио, то должно быть что-то важное…

– Что она там делает? – спросил сержант Война жену.

– Не знаю, что-то откручивает.

– Может, хочет повеситься? И может, у нее это получится, – их двенадцатилетний сын не казался сильно взволнованным. – Давайте послушаем!

– Не говори глупости!

– А этот скрип, что это? – Он наклонился к радио. – Что, это правда, с этими шариками? Ну… пузырьками… И откуда она это знает?

– Тихо, – родители разом повернулись к нему. – Ничего не слышно.

– Она ничего не говорит, может, уже умерла, – оживился сын. – Как в Америке, пустили такой слух об атаке марсиан, люди паковали вещи и убегали, несмотря на предупреждение, что это передача.

– А кто-нибудь говорил, что это передача? – Жена сержанта посмотрела на мужа. – Может, это какая-нибудь прослушка…

– Не то время, – недовольно скривился муж и покрутил ручку настройки, приемник был старый, ламповый, он сам его обновил и очень этим гордился.

«– Знаешь, каково число самоубийств в Польше? Почти четыре тысячи. Тех, которым удалось…»

– О, жива, – сказал сын сержанта.

– Тихо! – цыкнули на него родители.

«– А знаешь, что на втором месте среди причин самоубийств?»

– Семейные неурядицы, – сказал сержант Война. – На первом – психические болезни.

На третьем – неизлечимая болезнь, потом профессия…

– Что ты говоришь? – Жена посмотрела на него с большим уважением.

– Я хочу послушать, – заявил их сын.

«– Семейные неурядицы. Расскажу вам кое что… Один студент за хорошую учебу поехал на сафари в Африку. Американский студент. Однажды, когда он продирался сквозь джунгли, то увидел слона на поляне, а африканские слоны очень опасные… Значительно более опасные, чем индийские. Знаешь, почти все слоны когда-то имели клыки. Калек без клыков было процента три. А теперь каждый четвертый родится без клыков. Словно их генетический материал откуда-то сам узнал, что их ради клыков убивают…»

– Мама, это правда? – сына впечатлило сообщение про слонов.

– Тихо, – снова шикнули на него родители.

«– У этого был клык. Он стоял на трех ногах и мотал головой – вверх, вниз. Четвертая нога была поднята. Глаза слона выражали невообразимую боль. И только теперь студент увидел, что у слона в подошве заноза, ужасно большая заноза, которая должна очень мешать этому слону. Он сделал несколько шагов в сторону животного. Слон только легко захлопал ушами. Перепуганный студент остановился, но ему было этого слона очень жаль, и он сделал еще пару шагов, и еще… Слон не двинулся, только легко захлопал ушами, но легко, очень легко. Студент подошел близко, еще ближе. Он знал, что рискует жизнью, но наклонился к ноге и потихоньку, осторожно, вынул занозу. Всаженную очень глубоко. Слон опустил ногу, замахал ушами, еще раз они посмотрели в глаза друг другу, слон отвернулся и пошел. А потом через двадцать лет…» – неожиданно женский голос замолк.

– Что через двадцать лет? – приникла к приемнику жена сержанта.

– Конец. Продолжение завтра. Это нас так подсаживают на передачу, – пояснил сын со смешком.

– Она не могла прерваться в такой момент! Тихо! Она что-то делает! – Отец прибавил звук до максимума. Из приемника послышался шум, хлопок дверью и снова шаги.

– Возвращается, – обрадовался Война.

– Лучше, чем теленовелла, – вздохнула жена сержанта.

* * *

Сара сделала себе перерыв, у нее пересохло в горле, а сок она оставила в режиссерской. Но микрофону было все равно. Это она была тем студентом, может, он это поймет. Через минуту она вернулась и взяла микрофон в руки.

«– Двадцать лет спустя этот самый мужчина пришел в зоопарк со своими детьми, в Чикаго. На выгуле стоял слон. Вся семья остановилась. Слон повернулся и увидел того студента, который уже, конечно, не был студентом, и при виде того мужчины он поднял ногу, хлопнул ушами и посмотрел ему в глаза. Мужчина онемел, у него не умещалось в голове, что слон спустя двадцать лет мог узнать его. Одним прыжком он перескочил ограждение и подбежал к слону, и посмотрел ему в глаза… а слон осторожно обвил его ноги, очень осторожно поднял в воздух… и изо всей силы шваркнул его об стену… череп мужчины треснул, как орех.

Мораль? Скорее всего, это был не тот слон. Это все, что я сегодня могу рассказать. Это все, что я вообще могу рассказать…»

Сара поднялась и погасила свет – хотя должна была еще три часа провести на работе.

* * *

В этот момент в режиссерскую влетел Рафал, почти что ударив ее дверьми.

– О, ты тут?

– О, – отозвалась Сара, – будто бы ты не знал, что я дежурю.

– Я не слежу за графиком, – ответил Рафал и уселся к компьютеру. – Я должен на завтра приготовить обзор прессы, а мой компьютер показывает мне голубой экран, кошмарный сон всех компьютерщиков. Диск сломался. Хочешь что-то попить? – спросил он, включил монитор, потом компьютер и встал.

Да что за наказанье такое! Дурацкое общество.

– Я тебе принесу, – и он пропал за дверьми.

Сара села за свой компьютер и сделала вид, что сильно, очень сильно чем-то занята. У нее не было желания ни о чем разговаривать, а уж меньше всего с Рафалом.

– Я никому не скажу, не бойся, – проговорил Рафал, вернувшись и ставя перед ней банку с каким-то противным искусственным пойлом.

Сара непонимающе посмотрела на него, потом на экран. На экране высветились какие-то голые женщины.

Идиот, ведь она сегодня ничего не трогала.

– Я только что включила.

– Хорошо, иногда входят без приглашения, подожди. – Рафал пододвинул стул к ее столу, она отодвинулась от него, когда он положил пальцы на клавиатуру. – О, смотри, как развиваются девочки.

Экран замигал еще сильнее.

– Кто-то нам подослал приличное дерьмо, а? Что нажала?

– Ничего, открыла почту со ссылкой, – вспомнила Сара.

– Кто-то нас не любит, – быстрые пальцы бегали по клавишам. Но страница за страницей появлялись новые ужасные вещи. Сара встала и обошла Рафала, пространство оказалось узким, и она облокотилась на его спину.

– Подожди, я сейчас отошлю это к дьяволу, – сказал Рафал, но не обратил на нее никакого внимания, уткнув нос в экран.

Ну, понятно, это его заинтересовало.

Сара любой ценой хотела остаться одна. А судьба распорядилась так, что этот дурак именно сейчас должен был устроить ей сбой компьютера. Огромное счастье, что он не пришел минутой раньше. Она не закрыла дверь, вела себя неосторожно. Вот бы он получил острые ощущения, если бы застукал ее с микрофоном, одну. Аж дрожь побежала у нее по спине. Этого еще не хватало.

– Ну вот, уже, о черт, даже вспотел, – наконец-то Рафал пересел на свое место.

Ничего удивительного, что вспотел. Мужчины так реагируют на голых девок, подумала Сара. Интересно, ты тоже изменяешь своей девушке, если у тебя такая имеется?

– Ты знаешь, если это вирус, то, случается, с целым диском можно распрощаться. Я должен из прессы выбрать только несколько эпизодов, – Рафал все время болтал. – Может, ты мне поможешь кое-что сократить?

Ей отвечать ничего не надо, достаточно одного взгляда.

– Я пошутил, – громко рассмеялся Рафал. – Слезь, я напечатаю, если хочешь, сиди у меня, на завтра все будет подготовлено, я ведь тебе не мешаю, правда?

Неправда! Мешаешь! Мне мешают все люди на свете! – хотелось выкрикнуть Саре, но она не отвечала.

– Тебе попадались когда-нибудь радиопромахи? Вот наши послушай. – И Рафал включил компьютер.

«Ваш вопрос поставлен с каким-то внутренним смыслом», – донеслось до Сары от стола Рафала.

– Отлично, да? Или вот еще, посмотри.

«Я оказался свидетелем события, которое меня воз… возбужило, ну что я говорю, меня возмутило…»

– Я люблю иногда влезть на эти странички, есть чему посмеяться: «возбужило»!

Он сказал как ребенок, дети часто переворачивают слова. «Булгодать», например, звучит для них лучше, чем «благодать».

Господи, ну кончится эта глупая болтовня или нет? У нее действительно важные проблемы, а он болтает, как нанятый, и ему кажется, что он такой остроумный и такой привлекательный. Идиот!

– Или вот это, послушай, звонок на радио!

И Сара в режиссерской услышала тоненький детский голосок:

«Извините, я девочка, и у нас нет лавочки перед домом…»

– Сладенькая такая, как ты считаешь?

Да, сладенькая. И что с того? Иди себе подобру-поздорову, иди, – повторяла Сара про себя, будто это могло сопроводить Рафала к выходу.

– Посмотри!

Ты, идиот, слова невозможно посмотреть, их можно только услышать, но лучше не слушать вообще, так как все это не имеет никакого значения.

«Дом охраняет полицейский кондон».

– Очень хорошо, очень!

Ну конечно, как что-то связанное с членом, то должно быть хорошо.

«…послал пяч в боковую сетку ворот», – услышала Сара возбужденный голос спортивного комментатора.

«Закипели перед воротами…» – показалось действительно смешно.

«…стоят ученики, которые будут шефствовать при родах», – оповестил очень серьезный голос.

Сара невольно улыбнулась.

«Я обращаюсь к пожилым людям, чтобы не стыдились ласки. Ласка придает старому человеку обаяние. Не избегайте этого, господа!»

– А слышала нашего Вятерка в понедельник? Он вот так начал прогноз, послушай.

«Завтра будет начало большого дуновения ночью».

Рафал ей улыбнулся.

Зачем это он ее развлекает?

– Ты знаешь, что половина людей вообще не улавливает таких ошибок и оговорок! А самые хорошие передачи – когда дети что-то объясняют взрослым. У детей ужасная способность к наблюдениям.

Ужасная способность к наблюдениям! Тоже мне, разве так говорят журналисты!

– Это они должны делать радиопередачи.

– Ты прав, – отозвалась Сара. Рафал так разошелся, даже пробует быть приятным, а она сидит и не реагирует. Еще подумает, что у нее вообще отсутствует чувство юмора. Правда, ей все равно, что подумает о ней Рафал, однако на всякий случай она сказала:

– Ну, давай что-нибудь еще, я все равно должна тут сидеть. – И добавила: – Когда закончишь распечатку, я помогу тебе это отредактировать… если хочешь.

И Рафал по-настоящему обрадовался.

* * *

Иза выключила радио. Сегодня было что-то странное. Какое ей дело до какого-то там слона? Рассказала бы что-нибудь полезного, что-нибудь на важную тему.

А какие-то там разговоры об африканских зверях не очень-то ее интересовали.

Хотя откуда маленькие слоники могут знать, что люди на них будут охотиться из-за клыков? И поэтому они у них не растут. Может ли такое быть? Откуда она это знает? Но если сперматозоиды исчезают, то как удивляться клыкам?

Вот с кремами получилось хорошо. Это, пожалуй, могло быть. Так как ботокс, кажется, разжижает мозг, что видно по некоторым стилистам.

Иза засмеялась, хотя ей было совсем не до смеха. С Ендреком у нее облом, это ясно… Обидно!..

Если так, то надо взять из дома парочку мелочей, которые она там забыла, когда уезжала после развода. А о ключах от дома Ендрек забыл спросить у нее, вот и славненько.

Прыгаем?

Яцек, казалось, примирился с судьбой. Они встретились перед кабинетом терапевта, на улицу вышли вместе.

Юлиуш стал счастливым человеком. Он всем желал такой жизни, как у него. У него не было никаких заблуждений по поводу этой пары. Оба ждали, что он что-то сделает. А он не обладал созидательной силой. Чудеса случаются редко в этом кабинете, а точнее, никогда. Чудеса в обычном понимании этого слова, потому что для Юлиуша чудом был момент, когда он видел, как два человека сближаются друг с другом и наконец начинают понимать друг друга. Он пару раз оказался свидетелем такого сближения. Начинают взаимно видеть в себе реальных мужчину и женщину, а не созданные их собственным воображением образы.

Они вновь молчали.

– И что мы в этой ситуации должны сделать? – первый не выдержал Яцек.

– Ну что, господа, – Юлиуш обратился к ним обоим. – Я не даю таких советов, я только помогаю людям принять решение.

– Но какое?

Оба вели себя как дети, пара потерянных, обманутых детишек.

– Я надеюсь, что хорошее. А что вы хотите? – обратился он к Саре.

Сара не отвечала. Она повела плечами.

«Я не могу хотеть за тебя», – подумал Юлиуш.

Он, конечно же, мог что-то сказать, но то, что говорится обычно, не имеет значения, они могут только тогда услышать друг друга, когда будут к этому готовы.

– Что бы вы сделали на моем месте?

Юлиуш вздохнул. Все время одно и то же. И люди приходят, чтобы услышать готовый рецепт:

«Сколько раз в неделю я должна с ним спать, чтобы он не хотел других?»

«Что сделать, чтобы вернулся?»

«Что сделать, чтобы ушел?»

«Как с кем-то познакомиться?»

«Я вообще-то привлекательный мужчина, и всегда при мне виагра, а у меня жизнь не складывается», – жалуется такой тридцатилетний, который понятия не имеет о союзе сердец.

– Что бы сделал я, не имеет никакого значения. Я не на вашем месте и не могу стать вами. Вы любите свою жену?

– Но… наверное, да…

– А вы любите своего мужа?

– Не знаю, – Сара посмотрела на мужа и отчетливо поняла, что соврала сейчас.

Она глубоко вздохнула и сказала на выдохе:

– Уже нет. Я хочу развода.

Яцек встал с кушетки и протянул руку терапевту.

Юлиуш заметил на его лице облегчение. Ясно. Вообще говоря, именно женщины принимают решение о расставании.

– У нас не кончился сеанс.

– Я закончил, – сказал Яцек и со словами, обращенными к Саре: – Встретимся у адвоката! – вышел из кабинета.

Юлиуш посмотрел на Сару. Не расплакалась. Не съежилась, наоборот, расправила плечи. Он знал это состояние: «Я справлюсь!»

– Если я могу вам помочь… уже не на супружеской терапии, а так, чтобы себя собрать…

– Не совсем поняла вас…

– Перед вами трудный период. Если вам будет необходима помощь, то, пожалуйста, можете мне позвонить. Мы договоримся на пару сеансов индивидуальной работы.

– Спасибо, – поблагодарила Сара, – я позвоню. Но сейчас я должна заняться собой.

– Я именно это и предлагаю, – сказал Юлиуш и слегка улыбнулся.

* * *

Сара, однако, решила извиниться перед Иденой за свои слова. То, что она сказала, было недопустимо. Ведь сирота Идена, а не она. Как она могла забыть, что Идена потеряла мать. Она вела себя, как… Она позвонила ей уже шестнадцать раз в течение трех дней.

Три дня назад Яцек собрал свои вещи. Ждал ее дома, чемоданы стояли в прихожей, как в плохом дешевом романе.

– Я оставляю тебе квартиру, – сказал он, – но хочу взять машину, пока мы еще ничего не решили.

– Я хочу, чтобы ты купил мне однокомнатную квартиру, у меня же была однокомнатная, – напомнила ему Сара.

– У тебя есть право на половину нашего имущества, и я хорошо зарабатываю.

– Мне не нужны твои деньги, – отказалась Сара.

Деньги оказались ничем, на них можно, конечно же, хорошо питаться, что-то купить, но они не гарантируют ни хорошей семейной жизни, ни любви, ни ребенка.

– Посмотри в агентствах, возьму кредит и куплю тебе двухкомнатную квартиру. Решено!

Решено. Кто-то, где-то, что-то решил. Не она и даже не он. Это кто-то решило. Неизвестно, кто решил за них всё.

– Я звонил твоим родителям. Жаль, что они от меня должны узнавать такие важные вещи. Вина, без сомнения, моя, а я как виновный не могу подать на развод, так как мне его не дадут.

Ага, значит, уже был у адвоката.

– Значит, ты должна подать на развод. С разводом проблем не будет, у нас нет детей. Если, конечно, ты согласна.

Конечно, она согласна. Огромное счастье, что у них нет детей. Вот бы началось! Сара была спокойна, она не уронила ни одной слезинки. Была так спокойна, что удивлялась своему спокойствию.

– Хорошо.

– Если что, звони на мобильный.

– Хорошо.

И что теперь, броситься в объятия, прижаться, подать руку, поцеловаться, обнять – или ничего?

– Ну, пока тебе, Птичка, – попрощался Яцек и вынес чемоданы из квартиры, сначала два больших поставил около лифта, а потом вернулся за сумкой.

Дверь пани Херц тут же открылась.

– Вы уезжаете? С псом?

– У нас нет пса! – крикнула Сара и закрыла за Яцеком дверь.

А теперь еще один звонок на номер Идены. Семнадцатый. Безрезультатно. Взяла в руки сотовый и набрала: «Извини, извини, извини в первый раз».

Она аж подскочила, когда телефон тут же ожил.

– Ты не передо мной должна извиняться, дурында, – понеслось из трубки Саре прямо в самое ухо, – не передо мной. Ты должна идти к матери и просить прощения на коленях. И любить ее, потому что она твоя мать. И не оценивать ее поведение, потому что она твоя мать. И если уж хочешь знать, то их супружество, по сути, не существовало уже много лет, поэтому можешь поговорить с отцом, конечно, когда подрастешь, так как после разговора с ним ты станешь утверждать, что и отца у тебя нет тоже. И скажу тебе еще одно – я вообще-то не удивляюсь, что Яцек с тобой расстается. И если в эту минуту ты потеряешь сознание, то меня это ничуть не трогает. Всем бы надоело поклонение перед любимой Сарочкой, ношение над ней зонтика, чтобы ребенок не увидел, что с неба падает дождь. Пока ты сама с собой не разберешься, не хочу тебя знать. – И Идена отключилась.

* * *

Сара стояла перед шефом и ждала, что он скажет.

Она предложила пару проектов и не могла дождаться решения.

– Неплохо. Но, пани Сара, я буду с вами откровенен. У нас есть редакторы и хуже, и лучше, и пусть они этим всем занимаются. А вы делайте свое дело. Вы делаете это лучше других.

Дверь приоткрылась, и появился редактор из второй студии.

– Шеф, у меня слишком длинный блок реклам. Валят и в двери, и в окна.

– Выброси половину.

– Что?

– То, что ты слышал. Радио существует для людей, а не для рекламы, – и шеф махнул рукой в его сторону, как бы его прогоняя.

Сара попробовала еще раз:

– Знаете, то, что я делаю, может делать каждый, а я тут подумала…

– И это ошибка. Но знаете что, пани, у меня для вас лучшее предложение, я дам вам…

– Шеф, шеф, на второй линии! – прервала его секретарша.

– Позже… позже… – отмахнулся он от нее.

– Но это… – и она лицом показала, что на звонок ответить необходимо.

Сара собрала свои бумаги, ничего не выйдет из этого разговора… Она понуро двинулась к выходу.

– Пожалуйста, прошу вас подождать, пани Сара, – настигли ее в дверях слова директора. – Я тут, пан президент, – проговорил он в трубку. – Да-да… Знаю, пан президент. Поблагодарить эту журналистку? Конечно. Двукратно. Да, пан президент. – Закончив разговор, он сказал Саре: – Вы получите повышение.

– Какое? – Она не понимала, в чем дело.

– Большое. Значительное. И давайте беритесь за работу! Пани Юстина, пожалуйста, принесите два кофе. – Он вопросительно посмотрел на Сару: – А может быть, чаю? Тогда два чая. Так вот, пани Сара, – повернулся он к ней всем корпусом. – Теперь вы займетесь тем, в чем вам нет равных. Да-да, я не шучу. Я не должен вам этого говорить, прошу забыть это, чтобы у вас в голове все не перевернулось и чтобы вас не свалила с ног звездная болезнь. За работу! – И он почти вытолкал Сару за дверь, не вспомнив про чай.

Оказавшись за дверью, Сара увидела, как секретарь Юстина пробует сохранить равновесие. Бесполезно.

Чашка, сливки и сахар в кусочках опрокинулись на палас.

* * *

В очередной раз она не остановилась около дома Ендрека, только прибавила шаг. А ведь она приняла решение, что постучит, по крайней мере, поблагодарит его за тот вечер, за то, что ухаживал за ней, и извинится за свое поведение.

Так делает взрослый человек.

Перед въездом в гараж стояла машина. Наверное, он был дома. Никто чужой бы так по-дурацки не припарковался.

Она прошла в очередной раз дом с белым штакетником. Ну сколько раз еще она пройдет туда и обратно? А может быть, он за ней наблюдает из какого-нибудь окна. Это было бы самое плохое, что можно себе представить. Может, сию же секунду вернуться домой и не делать из себя посмешище?

Сара остановилась. Огромный пес, почти что без шерсти, рвался к ограде и начал лаять. Она сделала шаг назад. С чего-то нужно же начинать, осадила она себя. Встреча с Ендреком казалась ей хорошим началом, чтобы брать ответственность за свою жизнь.

В четыре у нее встреча с отцом. В шесть она должна быть на радио.

Она глубоко вздохнула, чтобы исчез шум в ушах.

Позвонила.

Двери открылись сразу же. На пороге стояла необыкновенной красоты женщина с каким-то свертком в руках.

– Я вас слушаю? – вопросительно проговорила она.

– Ой пдастите, я педепутала… – пробормотала Сара и повернула назад.

А Иза закрыла дверь и пожала плечами.

* * *

Она впервые была у отца в его съемной квартире. Квартира оказалась небольшой, две удобные комнаты. Наверное, когда она найдет, у нее будет такая же. Это интересно, что они оба пришли к тому же.

Коротыш царапал ей колени, просил, чтобы она взяла его на руки.

– Что ты хотела бы знать? – спросил отец, и она увидела, что он за последнее время очень постарел.

– А где твои солдатики?… – неуверенно начала она, разглядывая обстановку.

– Да мне бы их Коротыш все испортил… Вот найду постоянное жилье… и тогда … – Нет, не хочет он разговаривать про солдатиков. – Ты ведь не об этом хотела спросить меня, правда?

– Я хотела перед тобой извиниться. Понимаешь, для меня это был такой шок, что у мамы кто-то есть. А ты против меня, несмотря на то, что я…

Отец поднялся и встал возле окна.

– Я понимаю, – медленно проговорил он, не глядя на дочь. – Наверное, у тебя такой же шок, какой пережила она, когда много лет назад я ей признался, что у меня кое-кто есть.

* * *

В Гданьске, в чердачном помещении с окнами, выходящими на территорию, соединяющую лес и городскую застройку, которая стала раем для стада диких кабанов, не обращающих внимания на присутствие людей, женщина заканчивала раскрашивать маленькие фигурки. Это требовало большой ловкости пальцев: белые плащи, черные кресты на спине, лица, руки и ноги телесного цвета, обувь она делала им разную, когда желтого, когда черного, когда коричневого цвета.

Иногда ей удавалось сделать румянец на щеках или брови, это зависело от того, как хорошо они сделаны. Она старалась не повторяться, если только это была не целая рать одинаковых рыцарей, и хозяин заказывал одинаково их раскрасить.

Она сидела за большим чертежным столом, перед ней лежала коробка… и пять маленьких кисточек. Она купила их в Германии. Тут в Польше не могла достать. Она любила свою работу. Две чертежные лампы по обеим сторонам освещали рыцарей, блеклых и без ее раскраски абсолютно не интересных. И только тогда, когда фигурки набирали цвет, они оживали. Набор для рисования она тоже купила за границей, в нем было три пары щипчиков, щипчики придерживали фигурки, и лупа. Лупа необходима, чтобы разглядеть заломы в полах плаща или легкие утолщения в ляжке солдатика. Ее кисточка открывала дневному свету ножны для меча, нож или колчан и спрятанные в нем стрелы. Некоторые из них были настоящими произведениями искусства.

Она умела распознать те старые, которые еще делал кооператив инвалидов польского союза глухонемых, он уже не существует, но ими продолжают торговать в интернете, фигурки некрашеные и крашеные. И те новые, итальянской фирмы Итальери. На коробочке тех, последних, у нее был список красок и номер заказанных цветов. Она знала, что самые дорогие стоят сто евро, и они выпущены в Санкт-Петербурге, и очень редко в Польше, а еще дешевле, пятьдесят евро, приезжают из Мадагаскара. Их там делает один француз, имеющий необычное хобби, и из его коллекции у нее тоже было несколько образцов.

Иногда заказы приходили очень конкретные, заказчик точно называл цвета всех частей, но иногда разрешал ей делать на свое усмотрение, и тогда из-под ее кисточки выплывали вместе с краской настоящие произведения искусства.

Шесть почти что готовых фигурок сохли с краю стола, потом она немного оттенит им полы плащей, но для этого нужно еще подождать, чтобы верхняя поверхность краски просохла.

Пани Мак поднялась и расправила плечи. Время Таинственной Незнакомки. И опять неизвестно, когда же она появится. Такая интересная передача, и такое отсутствие профессионализма.

И это какая-то локальная станция, внезапно ставшая общепольской. Это значит, другие локальные станции втемную выкупили право ретрансляции. А тот, кто создал эту программу, остается загадкой. Не далее как вчера она купила какой-то печатный хлам лишь потому, что заголовок на первой странице поразил ее крупными буквами:

«Таинственная незнакомка из программы «Пиф» разводится!»

Но ничего конкретного, и она почувствовала себя одураченной, поскольку никогда не покупала никакой ерунды, пусть печатной. Она злилась на себя, что ее провели как последнюю из простушек.

Она включила радио поздно, сегодня начали раньше.

«– …и никто об этом не знал, ни я, ни она, до сегодняшнего дня.

Я думаю, что все эти годы он был несчастен. Я им признательна, что у меня была семья, но мое сердце разрывается на части из-за того, что они так долго мучились и так долго не могли принять того, что им выпало на жизненном пути. Мама не простила…»

Пани Мак вернулась назад к столу, взяла кисточку и осторожно вывела черный крест. Немного подождала.

«– Она простила, можно так сказать, внешне, во имя того, что сама для себя считала важным, но не простила внутри себя… Видно, не могла иначе. А отец… старался приспособиться… Что это была за женщина, которая отправила его назад в семью, к дочери?

Она тоже страдает? А может быть, он был для нее только приятным антрактом в скучной жизни? А может, он ей надоел и она воспользовалась случаем – смертью в семье? Или не могла жить с мыслью, что лишит нас опоры? И что она любила его больше, чем себя и свое желание разделить с ним жизнь?»

Кисточка прошлась по ногам рыцаря, оставляя черный след.

«– Не имею понятия и, наверное, уже не узнаю. Отец сказал, что эти годы, проведенные с нами, он не считает прошедшими зря, они для него бесповоротно кончились, но этот период был для него самым лучшим и прекрасным в его жизни, однако он никогда не забывал о Ягоде».

И тогда у Ягоды Мак кисточка выпала из руки и покатилась к ногам сохнущих рыцарей, оставляя черные пятна.

Но она этого не видела. Закрыла лицо руками и расплакалась как девчонка.

* * *

– Это самолет транспортно-пассажирский. Их выпуск закончился в тысяча девятьсот девяносто втором году. Но они еще летают, ясное дело. – Ендрек с гордостью показывал на самолеты, будто сам их собирал.

Двухмоторный, турбовинтовой, размах крыльев двадцать два метра, длина тринадцать, высота четыре девяносто, полезная площадь тридцать девять и семь десятых квадратных метров, собственная масса три тысячи пятьсот…

– С нами? – прервал его Юлиуш.

– Запас топлива – тысяча девятьсот литров, скорость – триста тридцать пять километров в час. Как это с нами? Машину тоже взвесишь вместе с собой? Подумай, старик, – Ендрек был в своей стихии. А Юлиуш покорно плелся за ним. И как так вышло, что он согласился на предложение Ендрека?

– А это турболет, двухмоторный, турбовинтовой, вмещает шестнадцать парашютистов, но отличается расположением выходов, в нем прыжок совершается из боковых дверей. На высоту четырех тысяч метров взлетает примерно за восемнадцать минут в зависимости от условий.

Они шли по аэродрому. Ендрека каждую минуту кто-то цеплял, обнимал, здоровался с ним.

– Первый раз? – Они смотрели на Юлиуша свысока. – Ничего не запомнишь, такой прыжок надо повторить два, три раза, чтобы прочувствовать.

Для Юлиуша и один-то раз слишком много, но он дал себя уговорить, потому что, как сказала Гайка:

– Ты предлагаешь людям избавиться от внутренних барьеров, а сам в них завяз.

По сути, прыжок с парашютом – ничего особенного.

– Поверь мне, старик, прыжки в тандеме весьма безопасны, это форма отдыха. Даже семилетние дети могут прыгать, если родители разрешат. Ты ведь не хочешь быть хуже?

Юлиуш не хотел быть ни лучшим, ни худшим, он вновь не хотел быть вообще. Он хотел сидеть дома с Гайкой, а не прыгать в небе. Но согласился, так как аэродром и самолет при болтовне за столом выглядели вполне безопасно. А здесь?

– Не трусь, я же буду с тобой, – заверил Ендрек и показал ему тандем, двойной парашют и упряжку, которую Юлиуш должен надеть на себя. – Ты ничего не делаешь, только летишь, а я за всем слежу.

– А если не откроется? – недоверчиво спросил Юлиуш.

– У тебя десять секунд, чтобы научиться летать. Ха-ха. – Ендрек, пошучивая, помог ему застегнуть систему пряжек. – Яйца в порядке? Знаешь, если не подгонишь плотно ремни, в полете может так защемить, что заскулишь на все небеса. Приладь все хорошенько.

Сам Ендрек уже застегнулся.

В комбинезоне он выглядел как настоящий покоритель небес.

– Парашют имеет много систем безопасности. Он состоит из двух парашютов – главного и запасного, который складывает тот, кто управляет парашютом, его называют укладчик. Ендрек заметил проступившую вдруг бледность в лице Юлиуша.

– Не переживай, старик, с нами Кипарис.

– Кипарис? – автоматически повторил Юлиуш, но не потому, что хотел узнать, что это, а чтобы проверить, сохранил ли он еще способность разговаривать.

– Это электронное приспособление, которое в процессе прыжка анализирует высоту, давление и скорость полета, а в случае необходимости открывает запасной парашют. После этого знаешь, что надо делать?

Юлиуш кивнул. Ну, теперь неизвестно, как из этой ситуации выбраться.

Вместе с шестью другими мужчинами они вошли в самолет.

– Знаешь, старик, у меня к тебе претензии. Ты всем помогаешь, только не мне. Так ведь не делается, признайся. Когда с кем-то проводишь ночь, то, по крайней мере, оставляешь ему номер телефона.

– Советы я даю в кабинете, а тут буду прыгать. Думаешь, меня удержишь?

– Не я тебя буду держать, а купол. Увидишь, это гораздо лучше, чем секс. А у меня нет с ней контакта… Из-за тебя.

Моторы включились, и последние слова Ендрек должен был выкрикнуть, чтобы Юлиуш услышал его.

Самолет потихоньку выруливал на нужную полосу.

Он хочет мне отомстить, пронеслось в голове у Юлиуша.

– Мы полетим?

– Сейчас полетим, а потом будем падать! Ты не можешь посоветовать, что мне делать?

– Удержать меня! – откликнулся Юлиуш.

Самолет взревел и оторвался от земли.

– Будем прыгать с полутора тысяч, – прокричал Ендрек.

– Так высоко?

– Это не высоко! Но скажу тебе, старик, что, конечно, у меня к тебе претензии, но я бы тебе точно помог, например, в случае, если бы то же самое произошло с Гайкой.

Пассажиры глядели на них с любопытством.

– Еще выше? Зачем? Мы оба знаем, что она работает в Радио Амби! Оставь меня в покое!

– Как это знаем? – крикнул Ендрек.

– Ну, ты и я, – Юлиуш поднялся и пошатнулся. – Я не прыгаю. Спасибо. Передумал.

– Не можешь ты передумать! – радостно заорал Ендрек.

– Даже и не проси! Не прыгну!

– Не бойся!

– Я не боюсь, старик, у меня воображение! – Юлиуш продолжал упираться, хотя моторы перестали так сильно гудеть. – Что, я тебе напоминаю ласточку?

– Скорее мумию, – засмеялся Ендрек, к радости остальных.

– Вот именно, видел ли ты когда-нибудь летающую мумию? Не стану я прыгать, раздумал.

– Поздно! Это безопасный спорт. Легче утонуть в бассейне. Или теннисисту повредить локоть.

– Ты меня бесишь. Хотел поговорить, а вынуждаешь меня прыгнуть!!!

– Мы ведь разговариваем. Ты был прав, это было видение. Я видел в ней кого-то, кого хотел увидеть, а этого никогда не стоит делать. Она такая же, как все другие.

– У тебя склонность впадать в крайности. Я не прыгну.

– Не знаю, почему ты меня так оцениваешь. Как это не прыгнешь?

– А ты прыгал?

Ендрек посмотрел на приятеля с недоумением.

– Я инструктор! Сто двадцать прыжков!

– Я не говорю о тебе, дебил, я говорю о жизни. У тебя никогда не было смелости посмотреть правде в лицо. Я считал тебя отважным человеком. Но ты ведь боишься любви. Ты вообще не любишь рисковать.

Мужчины слева следили за их разговором.

– Я раз с тобой согласился – и сразу ссора. Сам же мне объяснял, что это видение. – Ох, не нравилось Ендреку, что курсанты, у которых не было за плечами ста двадцати прыжков, напряглись и слушают всю их дурацкую перепалку…

– Что ты мелешь о каком-то видении! – Юлиуш был взбешен. – У меня все с тобой кончено! Я выхожу!

И направился в сторону люка. Ендрек рванулся за ним.

– Прыгаем, придержи яйца, а то останешься вовсе без них.

И это все, что зарегистрировал мозг Юлиуша во время его первого прыжка с парашютом.

* * *

Станислав вошел в свою старую квартиру.

– Его нет, – сказала Хелена и вздохнула с облегчением: – Было бы немного неудобно.

– Да, пусть пройдет сколько-то времени, – согласилась она и тут же выругала себя за эти слова. – Я нашла вот еще! – Хелена подала ему темный чемоданчик. – И два твоих свитерка. Но если хочешь, все это можно оставить здесь, а за зиму мы решим проблему с квартирой.

– Нет, я возьму. Может быть, я вернусь назад в Познань. Не знаю.

– Выпьем по чашечке кофе? Или рюмочку чего-нибудь хорошего? Коньяка.

– Ну а что, можно! – поддержал Станислав, который вообще-то не пил, и посмотрел на чемоданчик.

Чемоданчик был двадцатилетней давности, он верой и правдой служил ему для безопасной перевозки фигурок, допустим, на выставку. Он думал, что чемоданчик потерялся после его последнего переезда.

– Если хочешь, возьми подставку, ту, знаешь? – крикнула ему Хелена из глубины помещения.

Где теперь у нее коньяк, спросил себя Станислав, но его это теперь не очень-то и касалось.

Хелена вернулась из кухни и поставила перед ним два коньячных фужера. Новые. У них таких не было, он бы помнил.

– Я хочу поблагодарить тебя за Сару, – сказала она. – Я вообще хочу тебя поблагодарить за все. За то, что мы были семьей.

– Я тоже хотел, чтобы мы были семьей, Хелена, – ответил ей Станислав и подумал, что это правда.

Он не простил бы Ягоде уход от жены, если она допустила бы это. Она оказалась мудрее его.

– Я, возможно, испортила тебе жизнь, была плохой женой… Я старалась, но не могла тебя простить. Я постоянно чувствовала, что ты жалеешь, что это я, а не она… Очень обижалась на тебя. Может быть, она была тебе предназначена.

– Говоришь так, потому что ты сейчас с этим…

– Густавом, – подсказала Хелена.

– Густавом, – повторил Станислав. – Со временем все кажется по-другому. Мы не испортили себе жизнь, мы вылечили то, что можно было вылечить… – Станислав выпил коньяк, ему сделалось тепло. – Я ни о чем не жалею, – повторил он, – и радуюсь тому, что ты счастлива. Я не был хорошим мужем.

– Так, может, будем добрыми друзьями? – отважилась спросить Хелена.

– Может, и будем. Если дашь мне немного времени, чтобы я привык к твоему, как его там…

– Густаву, – доброжелательно подсказала Хелена.

– Густаву. Знаешь, это ничего более как задетое мужское самолюбие… Я должен это проглотить, – сказал Станислав и неловко обнял Хелену. – Хорошо было бы подружиться после стольких лет…

* * *

«– Добрый день, Макроф. Время заняться миром. Знаешь ли ты, что сорок процентов американцев с высшим образованием уверены, что во время Второй мировой войны американцы воевали на стороне немцев против Советского Союза. Вот в чем внутренняя сила Джеймс Бондов.

Макроф, я тебе скажу откровенно, я узнала с радостью, что, представь себе, Билл Гейц со своей женой Мелиндой… отгадай, что? Не отгадаешь… Так вот, он пришел к выводу, что нужно поддержать Польшу… А? Польские библиотеки. Удивительно, нет? Нет.

Они провели исследование и сделали вывод, что библиотеки в Польше – не только место культуры, и дело не только в том, что почти половина библиотекарей – с высшим образованием и знает, на чьей стороне была Америка во время Второй мировой войны… А в том, что в Польше тринадцать процентов населения имеют высшее образование. Приличное количество людей сидит носом в книжках. И библиотеки считаются безопасным местом – понимаешь, родители могут туда отправить ребенка, в большинстве библиотек есть интернет, и ребята приходят туда попользоваться этим достижением, и пожилые приходят тоже – поинтересоваться, каким бюджетом располагает их район.

Библиотека живет не только книжками, значит, я права. С жестких дисков информация иногда стирается по невниманию, а CD после пяти лет пользования можно засунуть куда подальше. А вот Библию тысяча пятьсот шестьдесят пятого года можешь взять в руки, конечно, если тебе позволят.

Считаются только книжки. И того же мнения Билл Гейц и его жена Мелинда. И ты ужасно удивишься, Билл и Мелинда решили вложить в наши библиотеки триста миллионов долларов. Я знаю, что больше вкладывают в СПИД, то есть в борьбу с ним, а не хорошая ли это новость для тех, кто думает, что они заняты только наживой? Все почти семь тысяч польских библиотек будут иметь благодаря им настоящие возможности, и, может, дети, вместо того чтобы идти на улицу, придут туда? Книжки можно почитать даже при свече.

Перестаю заниматься мужчинами. Может, уеду? Может, поищу чего-нибудь нового? Может, пойму, чего я хочу? Туда, где нет генетически модифицированной продукции? Хорошей вам жизни. Счастья вам в баре. Это была передача как дача! До вторника».

Чудо в эфире

«Президенту Радио Амби.

Совет международного объединения европейских радиовещателей решил ежегодную премию «Хрустальный ангел» в этом году вручить Радио Амби за передачу «Пиф». Новаторский подход, необычный способ контакта, умелое использование приемов, которые делают общение как бы индивидуальным, а также точный выбор проблем, актуальных для мыслящего европейца, воздействие которых на широкие круги слушателей было доказано благодаря исследованию европейского союза радиовещателей – все это повлияло на решение совета. Приглашаем автора передачи на международное гала-представление, которое состоится в Комеди Франсэз в Париже. Награда является денежной…»

Ендрек аж подскочил от радости. Ну конечно, это та самая передача, о которой ему говорил директор программ Радио Амби! Теперь нужно только найти девушку, которая, он надеялся, не уродлива. Люди не очень-то любят узнавать, что голос принадлежит конкретному человеку, и этот человек может выглядеть совсем не так, как рисует слушателям их сладкое воображение. А, как правило, чем лучше голос, тем прискорбнее внешность… Или наоборот, как в случае с Изой.

– Пан президент, телевидение будет транслировать вручение наград! Его будет проводить, кажется, Пирс Броснан, но нам еще не подтвердили это. Во всяком случае, готовится необычный концерт! Что-то невероятное! – В кабинет влетела секретарь, она сияла от радости. – Ну, будет реклама для нас!

На столе у Ендрека зазвонил телефон.

– Старик, ты слышал?

– Да-да, только что узнал о награде.

– Я не об этом! Подтвердили эмиссионный проект. Мы выходим на рынок. Идем в гору, старик.

На этот раз секретарь постучалась.

– У нас на линии президент Комитета. Вы будете сейчас с ним разговаривать?

Ендрек отрицательно покрутил головой и ответил на мобильный.

– Ендрек, у меня для тебя есть покупатель, английская станция хочет купить права, вместе с той журналисткой… она знает английский? Впрочем, это не важно, видишь, я же тебе говорил, только терпение, старательная работа и также хороший коллектив, а успех – он совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, зайди ко мне вечерком.

Ендрек положил ноги на стол. Жизнь прекрасна, подумал он. Жизнь так прекрасна.

Нажал на клавишу и наклонился над микрофоном.

– Пани Эвелина, попросите ко мне директора программ.

Через две минуты перед ним стоял директор программ.

– Кто эта Таинственная Незнакомка? Ее хоть можно показывать? Кто-нибудь с ней разговаривал?

– Это Сара Земба, с первой программы. Та, которую ты вчера приказал найти. Но вчера у нее не было дежурства. Не знаю, говорил ей кто-нибудь или нет?

Ендрек вскочил.

– Такая маленькая скрюченная, ей так примерно за сорок? Крашеная блондинка?

Директор посмотрел на него, стараясь не выдать всей гаммы обуревающих его чувств.

С понедельника все радио сходит с ума, ибо шеф ищет какую-то Сару, которая работает у него, они ее находят, а он даже не знает, что она делает и как выглядит!

– Нет, ей около тридцати, темные волосы, худенькая.

– Где она сейчас?

– Как это где? – Интересно, их шеф в своем ли уме? Сам же вчера велел принести ему из отдела кадров прямо на стол персональное дело Сары, и там была ее фотография и номер комнаты, где Сара работает. – В режиссерской студии номер один, – крикнул директор программ в спину Ендреку, который в мгновение ока исчез в дверях.

* * *

Этот день начался очень странно. Не успела она усесться, как к ней подошел Рафал и наклонился так близко, что губами почти коснулся ее уха.

– Поздравляю, – шепнул он.

– Поздравляешь?

– Не притворяйся, я знаю, – хмыкнул Рафал и вернулся к своему столу.

А потом кто-то заскочил в режиссерскую, и все сразу же повскакали со своих мест. Все, кроме Сары, именно в этот момент она вошла на страницу противников генетически модифицированной продукции и скачивала информацию о генетически модифицированных семенах и последние новости о двухстах шестидесяти тысячах самоубийств в Индии. Зерна дают всходы, но зерна из этих всходов нельзя посеять, потому что они пустые.

Будущее несет страшную опасность. Об этом нужно рассказать Макрофу.

Она подняла глаза и увидела… Ендрека! Сердце у нее забилось быстрее.

Как это он ее тут нашел? И почему все на нее так смотрят? Почему ему никто не скажет, что в студию входить нельзя, особенно когда идет запись?

– Откуда ты здесь? Я-то тут работаю, – так встретила она его, и взгляд ее скользнул по Еве, которая стояла, как жена Лота, за паном Яном, а тот слегка наклонился и сел около Рафала, который разглядывал ее, будто она с луны свалилась…

– Я знаю, – ответил Ендрек, – прошу, выйди со мной на минутку.

– Не могу, я тут нужна. Я не могу выходить в процессе работы, – законопослушно ответила ему Сара.

– Можешь, – подала голос Ева, – иди.

– Нет, приди, пожалуйста, позже, – шепнула Ендреку Сара, пробуя убедить его вести себя поприличнее. – Шеф будет недоволен, я не могу.

– Ты должна, – шикнул на нее пан Ян.

И конечно, в эту минуту в комнату не мог не войти шеф.

– Что тут у вас происх… – он почему-то осекся и не одарил их очередной двусмысленностью сортом ниже пояса.

– Я хотел на минутку украсть у вас пани Сару, – ответил во всеуслышание Ендрек.

– Конечно-конечно, она нам сейчас не нужна! – с готовностью дал добро шеф. Неслыханно!

– Так я могу выйти? – Сара не очень-то понимала, шутит шеф или говорит серьезно.

– Пани Сара может выйти всегда, когда ей это потребуется. И никого не спрашивать, – шеф был сегодня сама любезность. Что это с ним?

– Спасибо, – поблагодарил его Ендрек. И шагнул к Саре. – Пойдем! Уже время ланча, а у нас есть кое-какие дела для обсуждения, пойдем, Сара, – и он взял ее за руку.

Сара вырвала руку.

Как он себя ведет? Почему он выбрал ее целью своих глупых шуток? Почему все над ней подтрунивают, и чем дальше, тем больше?..

– Я-я… пдошу пдощения, это один мой знакомый, он меня тут нашел… – Сара попробовала объяснить эту странную ситуацию коллегам.

– Отлично шутите, пани Сара! – воскликнул шеф, хлопнул ее по плечу, но спохватился: – Простите, извините!

И только Рафал смотрел на нее в упор.

– Ну, тогда до свидания, – попрощался со всеми Ендрек, и опять все встали.

– До свидания, пан президент, нам было очень приятно принимать вас у себя, – шеф услужливо распахнул перед ними дверь.

В коридоре Сара остановилась перед машиной с кофе, чаем и шоколадом.

– Какой еще пан президент?

– Каждый человек – кто-то, но это не имеет значения, у меня для тебя необычная новость, потрясающая, ох, Сара! – Ендрек поднял ее и закружил, да так быстро, что у нее все поплыло в глазах.

– Пусти меня немедленно, что люди подумают, – шепнула она, стукнув его кулачком в грудь, хотя то, что он ее нашел, ей было приятно.

В коридоре стоял Рафал и смотрел на нее так, будто первый раз видел.

А потом пошел в сторону лестницы, хотя держал в руках чайник, а кухня находилась тут же, поблизости.

– Не компрометируй меня. Я и так в ту ночь отличилась, – начала было Сара.

– Пойдем отсюда, – Ендрек потянул ее за руку. – Выйдем, я тебе все объясню.

– Объяснишь – что? – не поняла Сара.

– Добрый день, пан президент, – проходивший мимо пан Франчишек низко поклонился им и посмотрел на Сару как-то особенно.

Извинившись, Сара оставила Ендрека и подбежала к пану Франчишеку.

– Президент? Кто это – президент? – шепотом спросила она, округлив глаза.

– Владелец Радио Амби, – ответил ей пан Франчишек тоже шепотом, – ты что, не знаешь?

* * *

– Я не пью, я на работе, – упиралась Сара и попросила негазированной воды, несмотря на то, что официант уже принес бутылку вина к салату, который они заказали.

Она остыла от первого шока, но смотрела на него теперь совсем иначе. Он оказался ее шефом, и в ее отношении к нему что-то безвозвратно изменилось.

– Но ведь ты работаешь для меня, и я тебе позволяю выпить по такому случаю.

Передача «Пиф» завоевала «Хрустального ангела»! – Он всматривался в ее глаза в поисках… чего?

– Это отлично, – заключила Сара, не понимая, почему по такому случаю она должна пить вино. – Но я все равно не пью во время работы.

Он радовался не их встрече! А радовался только тому, что какая-то там передача… Однако разочарование оказалось не настолько сильным, ну что ж, так случается в жизни. Она вновь ошиблась.

– Сара, это потрясающая новость! Теперь у нас самое высокое число слушателей, наивысшее после войны, и это благодаря тебе!

– Я ничего не делаю. И если быть до конца откровенной, то в нашу студию никто не звонит. Словно дали не тот номер. – Сара понемногу пила воду и присматривалась к Ендреку при свете дня.

Он выглядел очень привлекательно, солидно, начальственно и одновременно вел себя как школьник. И кроме того, он являлся владельцем Радио Амби. Она провела ночь со своим шефом, какое это счастье, что он ее не захотел, а то она должна была бы снова искать работу.

– Сара, ты что, смеешься надо мной? Ты едешь в Париж, получать приз, понимаешь! Поедем вместе!

– Я? – испугалась Сара. – Почему? Как это с тобой?

– Ты ведь и есть та самая Таинственная Незнакомка, а награда – для этой программы. Ты опять не понимаешь?

– Я не таинственная, – усмехнулась Сара.

– Ой, Сара, Сара, не понимаешь, о чем я? Твоя передача – хит. А ты – хит для меня! Я уже не позволю тебе уйти, пропасть, провалиться сквозь землю.

Я тебе помогу во всем. Хотя ты мне должна две китайские чашечки, я так разозлился, что ты ушла не простившись… Я ведь тебе бы ничего плохого не сделал. Но теперь все изменится. Я найду тебе адвоката, ты ни о чем не должна беспокоиться!

– Откуда ты знаешь, что я развожусь? Я никому не говорила…

– Боже, я тебя обожаю, и твое чувство юмора. Ты знаешь, у тебя такое лицо, будто ты и правда не понимаешь, о чем речь! Я тебя обожаю. Мы будем потрясающей парой. Я знаю…

Сара почувствовала знакомый шум в ушах: пара? адвокат? Париж? Сердце стало биться быстрее.

– Откуда ты знаешь, что я развожусь?

– Как это откуда? Из твоей передачи. Вся Польша знает. Вся Польша ее слушает. Ты набралась смелости говорить о таких вещах, какие в душе у каждого, только не каждый отважится так обнажить душу перед всеми. Это невероятно. Тебе люди поверили, понимаешь, Сара! Как только ты рассказала о каучуке и гамбургерах, я сам перестал есть гамбургеры.

– Моя передача? – Сара побледнела, однако Ендрек этого не заметил.

Он чувствовал себя как на наркотиках.

Правильно сказала Гайка, что если судьбе угодно, то она их соединит.

– Твоя. Именно твоя. Твоя вечерняя передача. И скажу тебе честно, когда ты рассказывала о своих родителях, то даже моя мама сказала, что ты воспитывалась в семье, переполненной любовью, коль ты смогла так подняться над всем…

Шум в ушах нарастал, и мраморное покрытие стола начало потихоньку дрожать.

– …и моя Сара, моя Сара в свете софитов над всей Европой!

Сара не знала, что с ней творится. До нее дошло, что Макроф предал ее, а может быть, они оба оказались преданными. Кто-то записывал ее разговоры и пускал их в эфир. Но понимание, что наконец-то она всем покажет, казалось невероятным, гордость распирала ее. В голове пронеслась неспокойная мысль о родителях, Яцеке, который теперь увидит, что он потерял, коллегах с работы, для которых она была глуповатой чучундрой, и мире, который упал перед ней на колени. А потом это чувство гордости было вытеснено одним предложением, получившим наконец право голоса: «Но речь не об этом!» – она говорила как раз о том, о чем хотелось ей говорить…

Это непорядочно, это без ее согласия. Что делать?

А потом она увидела себя на сцене в блеске прожекторов и фотовспышек, реальное воплощение своей мечты…

А Ендрек?

В ее жизни было не так уж много мужчин. Этот мог бы быть отличным, именно мог бы! Но не будет. Пусть займется своей красоткой блондинкой. Именно!

– Я ведь к тебе приходила, – сообщила она, прерывая поток его слов, которых не понимала.

– Я редко бываю дома. Знаешь, мне там тяжко быть одному, бегаю везде, играю в теннис, жизнь такая короткая, чтобы…

– Я тебя не застала, но там была какая-то женщина, – Сара опорожнила стакан с водой, перед ней стоял нетронутый салат, медовый соус плыл по его листикам.

– Она для меня теперь никто. Была моей женой, у нее остались ключи, и она все время вспоминает, что должна себе взять что-то из моей квартиры. Пусть себе забирает. Мы и так можем иметь все, – Ендрек протянул к ней руки и задержал ее ладони в своих. Сара осторожно высвободилась.

– Что случилось?

Рядом за столиком две пожилые женщины, одна у другой пробует десерт. На одной тарелке яблочный пирог с мороженым, а на другой ореховый торт. Приятно, что они ведут себя как две птички, выедают друг у друга, делятся. И никто из них не главнее. За спиной у Ендрека трое мужчин. У них точно перерыв на обед. Перед каждым в тарелке суп. Можно ли взрослому мужчине наесться такой порцией супа?

Что он там говорит, будто это всего лишь его бывшая жена, поэтому, дескать, не стоит переживать. Мужчины ухоженные, гетеросексуальные. Официантка несет три огромные булищи в их сторону. Булки горячие, сыр вытекает на тарелку.

Говорит, что он может купить все новое. Возможно, я несправедлива к нему, ведь я его до этого момента не знала. А он меня использовал. Теперь у него такое число слушателей, какого он не имел прежде… И это была его цель? Что ж, цель достигнута…

И снова она ощутила то распирающее ее чувство удовлетворения. Нет. Она должна подумать. Должна поразмыслить, что делать. Она не готова ни на какое замужество. Вернется к пану Завильскому. Он ей поможет. Ибо она ничего не понимает.

– Я не знала, что вы меня записываете.

– Не важно, это не запись, ты сразу шла в эфир, понимаешь?

– А кто знает, что это я?

– Никто. Никто не знает, но вскоре узнает весь мир! Разве не здорово? Какой прекрасный конец истории!

Сара встала из-за стола. Какой еще конец истории? Ничего не кончилось, все только начинается.

– Туалет вторая дверь направо за баром, – подсказал Ендрек.

– Кто еще знает, что это я? – Сара наклонилась над ним… – Не хочу в туалет, хочу вернуться на работу, предстать перед всеми.

И она не будет делать вид, что не знает, о чем речь. Она должна вернуться.

– Я понимаю, – усмехнулся Ендрек, и Сара почувствовала, что она для него важна. – Знает директор программ и твой непосредственный шеф, он ко мне и пришел с идеей. И, честное слово, больше никто.

– У меня нет договора о передаче, – заявила Сара.

Она была очень серьезна.

– С этим не будет проблем…

– Я вижу проблему, – возразила Сара. – Никто не должен об этом знать. Если я говорю «никто», это означает никто больше. И это твоя проблема, как ты сохранишь эту тайну.

А я подумаю, что с этим сделать. Сейчас я возвращаюсь на работу, дай мне свой номер телефона, я позвоню, когда буду знать… – Сара оборвала себя на полуслове, так как не знала, что и когда она будет знать. Достала мобильный, вбила «Ендрек» и подождала, пока он продиктует ей номер. Потом положила телефон назад в сумку, кивнула на прощание Ендреку и ушла.

А он начал мучиться опасением, что она сбежала.

Он знал, что она не исчезнет, понимал, что она пережила потрясение. Такая награда в таком возрасте – это начало необычной карьеры, она еще не догадывается о заграничных перспективах, не считая пары сотен тысяч евро. Жизнь может преподносить сюрпризы.

* * *

Перед тем как войти в режиссерскую, Сара заскочила в туалет. Решительность и смелость ее покинули. Она долго стояла перед раковиной и смотрела на свою мокрую челку и бледное лицо. Она похудела. Скорее даже осунулась. У нее красивые глаза. Только какие-то невыразительные.

Вот сейчас получше – она чуть взъерошила челку, достала помаду. Вот так-то получше. Хотя помада чуть ярковата. Ну ничего. Никто не знает, никто не знает, мысленно повторила она. Она не должна бояться. А то, что она с президентом на короткой ноге, как быть с этим? Они все его знали. А то, что она понятия не имела, что это президент фирмы, в которой работала… Ну, ведь это он должен представляться работникам, а не они ему?

Втянула губы и расправила плечи. Как смешно она выглядит с таким грозным выражением лица. Растянула губы в улыбке, но глаза остались испуганными.

Сейчас уже уходит Ева, она первая убегает с работы, у нее дочка, которая рано возвращается из школы, но, честно говоря, Ева раньше всех приходит на работу, еще когда нет восьми. Пан Ян – но он не обращает внимания на мир, он сидит носом в газетах и ничего не знает, что делается вокруг него. Он никого не цепляет. Постановщики не знают, как ее зовут. Они работают посменно, день во второй студии, день у них. Она ведь тоже не знает, как их зовут.

А Рафал? Рафал не считается. Рафала интересуют только другие женщины.

Секундочку, ведь это Рафал сказал: «Поздравляю», так что теперь понятно, Рафал все знал! А если знает он, то знают все! Боже, ну что же делать!

И в зеркале на Сару смотрела вновь мокрая курица.

О нет, она не будет мокрой курицей на большом представлении. Она будет прекрасной женщиной. Великолепной – маникюр, педикюр, платье Идена ей посоветует, длинное или короткое, а может быть, просто шелковое? И все полягут, когда увидят ее. И Сара изменилась в зеркале, так как Сара, стоящая перед зеркалом, изменилась тоже. Она стала просто интересной женщиной. Привлекательной. И пусть все узнают. Все! OK, вперед! – сказала Сара в зеркало и вышла в коридор.

* * *

Когда она вошла в режиссерскую, все делали вид, что ничего не произошло. Ну конечно, приняли ее за пассию президента. Никто не проронил ни слова.

– Рафал, можешь мне тут помочь? – Сара прилипла к монитору, словно там сидела бактерия, которую невозможно было рассмотреть с нормального расстояния.

Рафал неохотно поднялся и подошел к ней.

– Что? – с неудовольствием спросил он.

– Вот, – Сара ткнула пальцем в экран и быстро положила руки на клавиатуру. На экране появился пустой открытый документ, и черные буковки, которые выскакивали из-под ее пальцев: «Можешь ли ты остаться, когда они уйдут?»

Рафал смотрел на экран.

– Это делается так, – он положил пальцы на клавиатуру.

«ОК», – выскочило на экране.

– Спасибо, – ответила Сара, не глядя на Рафала.

– Не за что, – ответил Рафал, не глядя на Сару.

Она удалила документ и открыла новую папку.

– Будешь завтра? – повернулась к ней Ева.

Она сказала это другим тоном, не таким, как всегда, а каким-то более напряженным, неприятным, искусственным – таким, как если бы ничего не случилось, а на самом деле случилось, будто бы Ендрек все еще обнимал ее при них.

– Да.

– Я должна быть утром в школе, приду позднее, – объяснила она так, будто решать было Саре, можно ли ей, Еве, прийти на работу позднее или же нет… Ужас!

* * *

Станислав положил трубку.

– Пойдем, Коротыш, – позвал он пса. – Идем! Едешь в гости к своей хозяйке.

Коротыш понимал слово «идем». Это было самым прекрасным человеческим словом, и означало оно встречу с приятелями, вынюхивание, ощущение окружающего мира, и каждый день мир казался другим, по-другому пах и вел себя иначе.

Итак, Коротыш соскочил с кресла, на которое ему уже нелегко было впрыгивать, и пролаял три раза, что означало: «Ура! Ура! Ура!»

И почему хозяин не мог его понять столько лет и почему каждый раз спрашивал:

– И чего ты разлаялся, Коротыш?

Вот поэтому и разлаялся.

Коротыш подбежал к двери и заскулил.

– Минутку, я должен взять твою миску.

Станислав пошел в кухню и взял миску.

Коротыш тут же оказался рядом. Отличная новость, незапланированная еда! А потом прогулка! Что это такое произошло?

Обман он понял через минуту, когда увидел, что обе его мисочки оказались в сумке у хозяина.

Ни тебе питья, ни тебе еды! И с прогулкой может быть то же самое. Слишком рано обрадовался.

– Все получишь у хозяйки, – утешил его Станислав и погладил пса. – Мы с тобой отправляемся на долгую, долгую прогулку, – сказал он Коротышу, закрывая квартиру и беря собаку на поводок. – Пройдемся до Хелены, хотя это добрых шесть остановок.

* * *

После пяти часов ушли постановщики, Ева тоже ушла. Пан Ян еще складывал газеты. Рафал делал вид, что у него срочная работа, но очень неловко: крутился, что-то изображал, менял бумагу в принтере, хотя ее было достаточно.

– Не идете? – Пан Ян посмотрел на них.

– Нет, я еще должен кое-что сделать, – Рафал наклонился над корпусом своего компьютера, залез под стол, – что-то здесь не в порядке.

– Тогда до свидания, – пан Ян вышел, закрыл за собой дверь.

Рафал продолжал сидеть под столом.

– Рафал! – Сара повернулась вместе с креслом к длинным ногам Рафала, которые доставали до середины комнаты. – С чем ты меня поздравлял?

– Ну, знаешь…

Видно, что не хочет говорить первым.

– С Ангелом. Утром передавали по Би-би-си, я слушаю эту станцию, потому что у них… Ну, в общем… все ненужное можно заменить…

А, значит, знает!

– Когда ты узнал, что это я?

– С самого начала.

– С какого начала?

– Ээ-э, в первой передаче у тебя голос как-то смешно поплыл, когда ты «недвничаешь», Садочка! Узнал тебя по твоему милому «р». И стал подбрасывать тебе иногда что-нибудь на стол, чтобы запас твоих мыслей не исчерпался, ты ведь перла вперед, как локомотив.

– Почему ты мне не сказал? – Сара встала на колени и заглянула к нему под стол.

В ее голосе Рафал услышал столько печали, что невольно дернулся, желая как-то коснуться ее с утешительными намерениями, но порыв его был так силен, что он, не рассчитав расстояния, шарахнулся головой о крышку стола. Аж искры из глаз полетели. И вместо того чтобы утешить Сару, он взвыл – страшно и коротко. Это и был ей ответ.

А Сара вспомнила материалы, которые странным образом появлялись у нее на столе: либо это были газеты, которые вызывали у нее раздражение, либо новости из интернета, которые приходили неизвестно от кого.

– Коль у тебя была договоренность с верхами, я не вмешивался, – просипел Рафал, потирая ушибленное место. – Холодненького ничего нет? Приложить…

Сара молчала с напряженным лицом, словно его не слышала. И вдруг его осенило. Или удар так подействовал, что прояснились мозги? Человек не может так притворяться! Она действительно не знала! Кто-то подложил ей свинью.

Кряхтя, он вылез из-под стола и подал ей руку, чтобы она вылезла тоже.

– Ах, глупые негодяи! – рассердился Рафал, а у Сары задрожали колени. – Глупые негодяи, – повторил он, хотя заметил, что она побледнела. – Это же противозаконно!

Но как объяснить ее знакомство с президентом? И то, что она с ним на «ты»… Почему она все это скрывала… Хотя нужно признать, она не извлекала никакой пользы из этого знакомства… Ведь она могла быть стукачкой? Или любовницей? Или и тем и другим вместе. Но Сара вовсе не тянет на стукача, она скорее похожа на ребенка, которого используют в своих целях…

– Что ты собираешься с этим сделать? Хотя ты уже сделала… Чтобы так изменить мир… Тебе удалось очень многое. Ты повернула в лучшую сторону жизни стольких людей! И не отдаешь себе в том отчета. А знаешь, сколько звонков мы получили на радио?

Просмотр телевизионных программ во время нашей передачи упал на двадцать четыре процента, такого еще не случалось на свете. Наверное, только во время военного положения, когда люди, чтобы сбросить напряжение, во время новостей специально выходили на улицы…

Он пробовал ее порадовать. Только Сара не выглядела счастливой. Она выглядела потрясенной.

– Что мне делать? – тихо спросила она и посмотрела ему в глаза. – Все знают, да?

– Не все. Я знаю. Но все в конце концов все равно узнают. Это самая высокая награда, какая есть в мире радио. Такой Оскар для радиожурналистов. Невероятно, что ты ее получила.

И Рафал неожиданно понял: он очень рад, что «Хрустальный ангел» попадет в руки Сары.

«Хрустальный ангел»

– Он сказал мне, что я буду руководить радиостанцией, что у меня будут собственные программы, я буду создавать что-то новое, что моей интуиции полностью доверяют, так как радио начало приносить огромную прибыль, и все благодаря передаче «Пиф», – Сара наклонилась и подняла тряпку.

Она приготовила ужин. Запеканка с овощами и креветками в жароупорной кастрюле отлично зарумянилась по всей поверхности. Сара влила в салат соус, он был красноватый, так как она добавила в него малинового сиропа.

– Готово.

– Тетя, когда это будет? – Матеуш вертелся у нее под ногами.

– Матеуш, уйди из кухни, мы тебя позовем.

Идена вытащила из холодильника шампанское и поставила его на поднос.

– Я хочу гренки, с сыром и кетчупом, я не хочу этой свинской еды!

– Матеуш! – Идена схватила мальчика за руку. – Успокойся сию же минуту, иначе не будешь смотреть. И не говори так о еде!

– Тетя! – Матеушек вывернулся из рук Идены. – Можно мне гренки, ну, пожалуйста!

– Я сейчас тебе сделаю, – согласилась Сара, стараясь не смотреть на Идену. И добавила: – Если мама согласна.

– Мамуся!

– Выйди с кухни. Тогда тебе тетя сделает. Не крутись под ногами, иначе сейчас что-нибудь…

Но Матеушека уже не было. Идена посмотрела на Сару и повела головой.

– Если бы это не был такой большой для тебя день, ты получила бы тряпкой по лбу.

– А из чего делается кетчуп?

– Из помидоров, – буркнула Сара.

– Мамочка, начинается, – донесся из комнаты возбужденный голос Матеуша. – Джеймс Бонд начался!

Идена схватила бутылку шампанского и салат.

– Бери запеканку, тарелки уже на столе! Ой, вилки! Матеуш, иди возьми приборы, – крикнула Идена в дверях.

Сара спокойно надела две толстые рукавицы и взяла горячую запеканку.

Да, именно так все и должно происходить.

* * *

Петр подложил Магде под спину еще одну подушку и принес стакан кипяченой воды. Магда решила покончить с кофе и чаем.

– Тебе удобно? – Он наклонился и дотронулся губами до ее лба.

– Как в небесах.

– О нет, слишком торопишься, ты должна еще со мной помучиться.

– Ну, Петруш, ты совсем, что ли, глупенький? Может, сделаешь мне бутербродик?

Она лежала под пушистым пледом, который Петр случайно купил в каком-то магазине. Плед был зеленого цвета, приятный на ощупь и теплый. Он точно подходил тому, кто любил полежать перед телевизором на диване.

– С чем тебе хочется? – Петр высунулся с кухни.

– С лучком, пожалуйста, Сара мне сказала, что зелень помогает против рака.

– Тогда съешь плед, – пошутил Петр, и Магда услышала, как хлопнула дверь холодильника. Она была счастлива.

– Зеленые овощи! Петрушка, зеленый лук, салат, брокколи и все такое, – откликнулась Магда. – Иди, уже начинается.

– Что, Сара получает награду за ту передачу?

– Нет, что ты. Это какая-то Таинственная Незнакомка. Сегодня выяснится, кто, поэтому все смотрят прямой эфир. Сара только работает на этом радио, и все, понимаешь?

– На каком? – Петр ничего не понимал из того, что говорит Магда.

– Ну, на том, что получает главную награду. Может, она где-нибудь будет сидеть там. Так как она уехала из Варшавы. Может быть, в Париж?

– Но ведь она…

– Но скоро она станет известной, это я тебе говорю.

В этом Петр не сомневался, наступит время, чтобы обо всем рассказать Магде, но только потом, после того, как они распишутся. А пока пусть останется все как есть.

Раздалась музыка, потрясающее исполнение Чайковского, фрагмент «Ромео и Джульетты». У Магды по спине поползли мурашки.

– А сейчас мы приглашаем на сцену Таинственную Незнакомку из радиопередачи «Пиф».

Заиграли фанфары.

– Магда, я хочу тебе кое-что сказать, – Петр понимал, что ему нужно опередить действие, которое сейчас произойдет. Он вглядывался в экран и не верил собственным глазам.

– Что? – Магда дотронулась до его щеки.

Он глубоко вздохнул:

– Спасибо, что ты у меня есть… – Он наклонился над Магдой и поцеловал ее в щеку.

– Я тоже тебя люблю, – отозвалась Магда и рассыпала зеленый лук по зеленому пледу.

* * *

А теперь, пожалуйста, послушайте фрагменты радиопередачи, которая изменила облик наших медиапрограмм:

«– Я хотела бы сказать ему: любимый, выслушай меня, я так по тебе тоскую».

– Тетя, это ты говоришь? Это я «любимый», это ты обращаешься ко мне?

Матеушек с полным ртом гренок, перепачканный кетчупом, повернулся к Саре. Он сидел на диване и пробовал построить корабль.

И правда, Джеймс Бонд стоял в правой части сцены, но Матеушек был разочарован, так как Бонд не стрелял, не летал и вообще выглядел не так, как в фильме.

* * *

«…Я хотела бы ему сказать, любимый, выслушай меня, я так по тебе тоскую. Я хотела бы быть лучше, но не смогу, я не могу без тебя жить… И не понимаю, что происходит…

Но, конечно же, не скажу. Бабушка была права, если только покажешь мужчине, что он для тебя важен, то ты теряешь свое преимущество перед ним…»

Конрад посмотрел на Гражину.

– Откуда я знаю этот голос?

– Ну, ясно откуда, ведь ты наслушался много дамских голосов. Особенно если тебе говорят: «Любимый».

Гражина насыпала себе в ладонь лесных орешков и по одному кидала их в рот.

В это время должны были показывать хороший фильм, но из-за этого дурацкого вручения все отменили.

– Заткнись, я хочу послушать, – огрызнулся Конрад. Кого-то ему этот голос напоминал, но он был не в состоянии его распознать.

Сейчас… Сейчас…

– Ты всегда хочешь слушать каких-то других женщин. Всегда кто-то другой для тебя важнее, чем я. – Гражина злилась на Конрада.

– Я хочу только послушать, что она…

– А я хочу, чтоб ты хоть раз послушал меня, – Гражина встала перед телевизором и заслонила экран, – меня, а я тут, а не там!

Конрад поднялся. Он был сыт по горло от ее вечных претензий.

– В собственном доме я не могу спокойно посмотреть телевизор!

– Можешь, можешь, все можешь!

– Куда ты идешь? – позвала Гражина.

Но он захлопнул дверь в комнату. Ему было все равно, смотреть или нет. Хорошо, что это не чемпионат по футболу, тогда бы он ушел к соседям вниз.

* * *

Аннета Клыз, продавщица из обувного магазина, что на углу улиц Кренглинской и Неземской, сидела перед телевизором с тарелкой только что испеченных оладий и смотрела на своего мужчину. Езек открывал пакетик чипсов. Аннета взяла у него из рук упаковку, посмотрела на этикетку и сказала:

– Знаешь, что тут внутри?

– Чипсы, – ответил мужчина.

– Это очень вредно, чистая химия, и не надо это есть.

Она отложила пачку в сторону, затем встала и отнесла на кухню. На секунду задумалась – и выбросила в мусорное ведро.

К телевизору она вернулась с тарелкой оладий для мужчины. О, как они пахли!

– Я знаю, ты любишь что-нибудь пожевать, – улыбнулась она.

– А я знаю, что ты это знаешь, я от этого поправляюсь.

– Лучше от этого, чем от того. Но ты все равно худой, – сказала Аннета и погладила мужчину по руке. – И подумать только, что эта передача нас соединила. Получается, что эта передача – как бы наш праздник, а?

Езек не считал, что награждение «Хрустальный ангел» было их праздником, но плач продавщицы из обувного магазина необычно тронул его сердце тогда.

Она оказалась теплой, приятной девушкой, которая создавала уютный дом. А он всегда тосковал по такому дому.

– Да, это наш праздник, – согласился он. И глаза Аннеты Клыз засияли, как звезды, что он очень любил.

* * *

Малгожата наклонилась к Яцеку. Он сидел рядом с ней, но на коленях держал ноутбук. Она провела рукой по его волосам, он отклонил голову.

– Знаешь, когда я первый раз услышала эту передачу, то поняла, что не стоит тратить время на неважные вещи… Мне очень интересно, как выглядит эта Таинственная Незнакомка… А тогда, когда я ее первый раз слышала, я сразу подумала о тебе.

– Я не слушаю радио. Но там работает Сара, в этом Радио Амби, – сказал Яцек и с облегчением вздохнул: наконец-то в почте он нашел проекты.

Малгожата проглотила слюну, только спокойно, их это уже не касается.

– Что она там делает?

– Знаешь… она редактор, проверяет фактический материал, готовит новостные программы, делает переводы.

Какое счастье, что он не удалил почту. Потому что на рабочем столе не удалось бы ее восстановить. Он посмотрел на Малгожату:

– Она всегда хотела работать на радио.

Главное – не обнаружить себя, не проявить нетерпения, злости и, что самое важное, ревности. Ей хотелось бы сказать: «Не будем об этом говорить, это прошлое!» Хотя хорошо знала – это еще не прошлое, нужно какое-то время… Но она будет терпелива.

* * *

Иза смотрела на родителей, как они садятся за круглый стол, накрытый белой скатертью, и готовятся к этому гала-представлению, будто бы будут показывать очередную серию из их любимого телесериала. Это вызывало у нее смех. Ей приходилось бывать в таких местах, что представление в Комеди Франсэз было ничем по сравнению с теми показами, в которых она принимала участие.

– Доченька, ты не будешь смотреть? – Мама взглянула на Изу. – Это не обычная передача, даже мои пациенты становятся другими, потому что ее слушают. Участливыми, понимаешь? А сегодня первый раз покажется она, та Таинственная Незнакомка…

– Да, я тоже из-за этого стала пользоваться для кожи только оливками с лимоном и еще косметикой с Мертвого моря. И, сохрани Господи, только не той, которая тестируется на животных.

– Это очень хорошо, доченька, очень хорошо.

Иза мешала ложечкой чай из пакетика, налитый в стакан с подстаканником. Такие подстаканники сохранились только у ее родителей.

Только здесь она делала чай сладким и ела мамину выпечку серебряной вилочкой. Эти вилочки все богатство, которое удалось сохранить ее дедам после войны.

Иза приглядывалась к залу, время от времени камера скользила по лицам людей. Она считала, что тоже должна там находиться, но ее никто не пригласил. Ендрека вроде тоже не было видно.

Иза бросила взгляд на родителей. Отец держал свою огромную лапу на нежной маминой руке. И вот так они прожили целую жизнь. Как в глупом фильме, без всякого адреналина.

– Вам что, не нужно новых впечатлений? – как-то раз спросила она.

– О, доченька, я же работаю в больнице, а после всего того, что там происходит, мне нужен покой. Но Бог ко мне добр, он послал мне хорошего мужа и хорошую дочь. – Мама высвободила свою руку из-под отцовской и, протянув ее над белой скатертью к Изе, дотронулась до нее. Мама умела это делать необычайно деликатно. Годы, проведенные с больными людьми, приучили ее к этому. Они любили ее. Однако, подумала Иза, ее жизнь куда интереснее, чем жизнь ее родителей. Может быть, она у нее и не лучше, но интереснее.

И еще у нее возникла другая мысль: надо бы позвонить юристу в связи с растущими акциями Радио Амби, которое Ендрек основал в период их совместной жизни, не имеет ли она, случайно, сейчас на них права?

* * *

Хозяин рыбного магазина Хенрик, когда увидел выходящую на сцену женщину, буркнул пану Вацеку:

– Знаешь, по ее голосу мне казалось, что она выше.

А пан Вацек опрокинул стопку водки и вытер губы.

– Мне тоже, – поддакнул пан Вацек, вытирая ладонью губы.

* * *

Рафал смотрел в телевизионный экран и не верил своим глазам.

* * *

Сара посмотрела на женщину в длинном фиолетовом платье так, словно видела ее первый раз в жизни. Она выглядела замечательно и очень молодо. Женщина была сильно накрашена и смотрелась действительно превосходно. Она несмело улыбнулась и подняла вверх «Хрустального ангела». Он засиял, будто был выточен из одного бриллианта.

Идена дотронулась до ее плеча.

– Не жаль тебе?

Сара покрутила головой, но у нее перехватило в горле. Она, конечно, могла быть там и выглядеть так же прекрасно, как Ева.

– Немного жаль, правда?

– Это закалит мой характер, – Сара проглотила предательские маленькие комочки в горле.

– Я в этом не сомневаюсь! – Она, Идена, не смогла бы так легко отказаться от показа себя всему миру. В особенности если бы ей удалось совершить что-то стоящее.

– От имени Таинственной Незнакомки я бы хотела всех поблагодарить: спасибо! – У Евы был мощный голос, непонятно, почему она ничего не читает сама на радио, говорила, что не получается, а на самом деле получается, и еще как!

Идена залезла за кушетку, вынула маленькую коробочку и положила ее Саре на колени.

– В случае если тебе, однако, не отдадут, – прокашлялась она, ибо вдруг у нее пропал голос, – то это тебе специальный приз от меня…

На дне, выстланном красным плюшем, лежал маленький стеклянный ангелочек.

– Почему тетя плачет? – Матеушек отвернулся от своего кораблика, который он почти достроил. – Мамочка, ну почему тетя плачет?

– От счастья, – отозвалась Сара и крепко обняла Идену.

– Женщин не поймешь, – важно заявил Матеушек и вернулся к кораблику.

Сестры засмеялись.

А потом, чтобы они не услышали, тихо добавил:

– Глупые бабы!

Он ходил уже в нулевой класс и знал, что женщины, как девчонки, сами не знают, что им нужно.

* * *

Януш Пухала сидел перед телевизором вместе с женой. Он был недоволен, что из-за какого-то гала-представления отменили трансляцию мотогонок. Однако жена обязательно хотела посмотреть на Таинственную Незнакомку.

Впрочем, не одна она, вся Польша сидела перед телевизорами.

«– Я бы хотела сказать ему, любимый, выслушай меня, я так по тебе тоскую… Я хотела бы быть лучше, но не смогу, я не могу без тебя жить… И не понимаю, что происходит… Но, конечно, не скажу. Бабушка была права, если только покажешь мужчине, что он для тебя важен, то теряешь свое преимущество перед ним».

Януш вообще не хотел этого слушать. Он встал, пошел в кухню и взял кусок деревенской колбасы.

– Иди быстрей, сейчас ее покажут!

Он остановился в дверях и посмотрел на экран.

– Ну ведь это не она!

– Что ты говоришь? Как это не она, когда она!

– Ничего подобного! – Пан Януш отступил назад и открыл пиво, с которым собирался смотреть мотогонки.

Эти медиа, холера их забери, каждого хотят обдурачить, но только не меня, подумал он, я знаю своих жильцов!

* * *

Матеушек заснул, как ангелочек, темные волосы рассыпались по подушке, а мишка, прижатый к груди, шевелился вверх-вниз от его дыхания. Идена осторожно вынула мишку и положила его рядом с сыном. Укрыла их одеялом.

Они с Сарой вышли из комнаты и уселись в гостиной. Идена тихонько включила Баха.

– Я так хотела ребенка, – сказала Сара, – а теперь вдруг поняла, что я не люблю детей… то есть детей вообще, понимаешь?

– Понимаю. Ты любишь конкретного ребенка, Матеушека, – спокойно объяснила Идена, будто знала это всегда, но молчала.

– Вот именно! Я хотела такого же вот Матеушека!

Сара и сама была потрясена своим открытием.

– Любовь проснется, когда заведешь своего малыша… Когда встретишь «своего» мужчину… Ты просто понемногу становишься женщиной, но еще не стала ею, – заключила Идена и перевернула уже пустую бутылку из-под шампанского. – Хочешь еще?

– Нет, – Сара обхватила руками колени. – Нет. Это был чудесный день благодаря тебе.

– А теперь рассказывай, только подробно, что ты ему говорила.

– Я его испугала, сказала, что если только Таинственная Незнакомка останется анонимной, то я не буду заводить против них судебного дела.

И он пообещал, что никто и никогда не узнает, а те, кто знает, будут молчать.

– А деньги? Ведь там огромная сумма… Надо их получить…

– Конечно, и это весьма соблазнительно. Но тогда я должна подписать встречный договор, и они могли бы в этом случае делать что захотят. А так – это моя гарантия на будущее и уверенность в том, что они меня не используют, не продадут другим фирмам, не включат в мою передачу рекламу. Я проверила по закону об авторском праве, они ничего не могут сделать без моего согласия.

– И что теперь? Согласишься на эти условия?

– Сама не знаю. Пока я попросила две недели отпуска.

– Только не говори, что этот мужчина не производит на тебя впечатления! Если тогда ночью… – Идена схватила Сару за ногу. – Признайся, что потрахалась бы с ним!

– Тогда да, а сейчас нет! Я не могу тебе объяснить, – Сара замолчала, она и сама не понимала, что случилось. Ничего не случилось, но могло бы случиться.

– Он многое запланировал, не спрашивая меня ни о чем: развод, юрист, выезды за рубеж… а я сама должна знать, чего я хочу. Ты ведь знаешь, какой был Яцек.

Идена серьезно посмотрела на нее и сказала:

– Я – не знаю. А ты знаешь, какой он был?

И Сара впервые поняла, что она не может ответить на этот вопрос, потому что так и не узнала своего мужа за эти годы, и немногое о нем знает, а теперь так уж и не узнает вовсе. Очередная глава в ее жизни закончилась, и если бы ей захотелось туда заглянуть, она бы увидела белые, пустые, не заполненные шрифтом страницы.

Она посмотрела на кузину и вдруг спросила:

– А кто отец Матеушека?

Идена с минуту молчала, потом налила в рюмку воды, надкусила кусочек завядшего салата:

– Ну… есть там один… из театра.

– А почему вы… ты… он… – у Сары заплетался язык, потому что никогда, а ведь Матеушеку уже почти шесть лет, она не спрашивала об этом Идену, эта тема всегда была у них под запретом, а может быть, и спрашивала, но давным-давно, когда Идена еще ходила беременной, однако ответа не получила. – Дети должны иметь отца!

– Я знаю, – отозвалась Идена, – но я забеременела и… попросту захотела ребенка. Он не знает, что это его…

– Ты просто захотела ребенка? – Сара разнервничалась. – Да ты просто обыкновенная эгоистка!

– Ой, заткнись, святая нашлась! – Идена шлепнула ее по колену, и Сара захохотала. – Теперь вдруг после стольких лет ты проявляешь к этому интерес. Успокойся!

Идена встала и начала прибираться на столике. Задребезжали стаканы, тарелки.

– Оставь, я съем, – Сара вырвала у нее блюдо и поставила тарелки на стол.

– Я уже решила, что скажу ему. Мужик он порядочный… – Идена вновь сложила тарелки в стопку и вытерла салфеткой стол. – Но я должна подумать. Мы же никогда не будем вместе.

– Он женат?

– Нет, ну… знаешь, это не была большая любовь… так… обыкновенный случай… и с его, и с моей стороны… Просто встретились два одиночества. По дружбе. Поэтому не знаю, скажу ли я ему. Это непорядочно. Я ничего от него не хочу! Сама со всем отлично справляюсь!

– Это непорядочно…

– Да. А ты думаешь, мне просто? – Идена легла на диван поближе к Саре. – Конечно же, нет, когда ты была рядом, я знала, что малыш в безопасности, что я могла бы задержаться где-то подольше… Я ведь с ним одна и день, и ночь, и когда у него температура, и когда я в плохом настроении – я совсем одна. Я и должна сдерживаться, чтобы на нем не срываться, ведь он в этом не виноват. Хотелось бы иногда отдохнуть… Просто сесть и потосковать. Поделиться с кем-нибудь, в какую школу ему пойти, и поговорить об этом не только с вами… Но есть как есть… и этого не изменить…

Сара погладила Идену по голове. Никогда они вот так не сидели, не откровенничали о самом-самом… Она думала, что первый раз в жизни они вот так могут посидеть и поговорить. Именно так и не наоборот. И это Идена ее всегда утешала и в отношении экзаменов в театральную школу (если бы она была в тот момент с ней, то проверила бы, почему я уехала), и тогда, когда Конрад выбрал Гражину, и тогда, когда она уезжала с Яцеком в Варшаву. Это Идена была с ней от того самого момента. Это Идена требовала тепла и любви, а она ее ревновала.

– Я так скучала по всему этому… Я представляла себе иногда, что мама меня так гладит, – прошептала Идена Саре в колени.

У Сары сжалось сердце.

– Ты моя самая любимая сестра. Самая лучшая. Самая умная. И самая важная в моей жизни. Прости меня, что я ревновала тебя, – от всего сердца проговорила Сара в самое ухо Идене.

Она пропускала ее волосы между своих пальцев, и ей так хотелось ей помочь. Идена должна быть любима и не так одинока. Это Идене наконец-то должно улыбнуться счастье. А может, тот мужчина…

– Идена, а… это кто из театра? Монак? Или Вежбицкий?

Сара припомнила знакомые ей фамилии.

– О нет, дорогая! – Магический момент миновал, Идена подняла голову и вскочила. Она вновь была сильной и независимой. – Не пробуй влезать в мою жизнь. Я об этом думаю давно и сама приму решение. Не сомневайся! – отвечала она и занялась тарелками.

Так, Сара знала, что должна делать. Она поискала тапочку под топчаном, так и не попав в нее. Потом взяла в руки посуду из-под запеканки и попросила:

– Пожалуйста, отдай мне Матеушека на эти две недели. Я буду очень хорошей теткой, клянусь тебе, он точно обрадуется, а ты немножечко отдохнешь!

Идена повернулась к ней, и одна из тарелок съехала ей на блузку, оставив красный след от кетчупа.

Сара стояла и в молчании ждала ответа. Она понимала, что это ведь абсолютно вопрос доверия. Это, конечно же, глупое предложение, одно дело посидеть с ребенком два часа, а другое – провести с ним две недели. Глупое предложение. Она бы не отдала своего ребенка на две недели в чужие руки.

– С условием, что сводишь его в зоопарк, – улыбнулась Идена, и Сара бросилась ей на шею, не беспокоясь, что пачкает ее блузку остатками риса и креветок.

* * *

Самолет выруливал на взлетную полосу. Гайка сидела возле окна, она всегда любила смотреть на тучи, но самым захватывающим моментом для нее были старт, взлет, когда земля убегала и становилась все меньше и меньше, или когда приближалась, спокойная и величавая – в связи с этим сейчас она вообще не обращала внимания ни на Юлиуша, ни на Ендрека, который сидел рядом с нею.

Впереди были две недели у теплого Средиземного моря в Греции, которую она любила всем сердцем.

– Я вам точно не испорчу отпуск? – Ендрек повернулся к Юлиушу.

– Ну ты спохватился, старик! – Юлиуш рассмеялся. – Самое время менять планы! Нет, не беспокойся, ничего ты нам не испортишь, даже если приложишь старания.

И Юлиуш поудобнее устроился в кресле. Он всегда спал в самолете.

Ендрек толкнул его в локоть.

– Ты думаешь, я правильно решил уехать?

– Правильно.

Нет у Ендрека повода для беспокойства. Он сам предложил ему провести этот отпуск с ними. Ендрек в расстройстве, пусть отдохнет, поразмыслит…

– Что ты такой неспокойный?

– Я не люблю летать, – вырвалось вдруг у Ендрека.

– Что-что? – рассмеялся Юлиуш, чуть не напугав стюардессу, проходившую мимо с проверкой, все ли пассажиры пристегнуты.

– Люблю, когда я сам за штурвалом.

– Значит, у тебя проблемы с передачей контроля, а не с полетом как таковым, – уверенно констатировал Юлиуш и закрыл глаза.

– Над кем ты смеешься? – Гайка посмотрела на мужа и просияла лицом.

Эта пара была для Ендрека недосягаемым эталоном.

– Над ним, – кивнул Юлиуш в сторону друга.

– Думаете, что я когда-нибудь устрою себе жизнь и найду такую же женщину, как ты? – спросил Ендрек.

– Я не женщина, – ухмыльнулся Юлиуш.

– Такую же, как нашел себе ты! – поправился Ендрек.

– Такую же – наверняка нет, – утешил Юлиуш, – может быть, какую-нибудь другую. При условии, если примешь к сведению, что получишь ту, которая тебе необходима, а не ту, которую ты пожелаешь. Ну, дай поспать, старик.

– Что он имеет в виду? – спросил Ендрек у Гайки.

– Не знаю, запишись к нему на пару сеансов, – посоветовала та.

– Юлиуш, ты тоже считаешь, что мне необходим психотерапевт?

– Сейчас нет, потому что терапевт пробует уснуть.

– Я спрашиваю серьезно. Речь не о тебе. А вообще.

– Вообще? Возможно, пара сеансов тебе помогли бы…

– Только не сейчас, – до Юлиуша вдруг дошло, что в голосе Ендрека нет и кванта веселья.

– Ты серьезно? О бог мой…

Меня не обманешь

Поход в зоопарк с Матеушем оказался весьма смелой затеей. Сара и не предполагала, сколько ей понадобится сил и терпения. В этом она убедилась сразу перед входом в парк, до которого они наконец-то доехали двумя автобусами и одним трамваем, что само по себе не так просто.

– Хочу жирафа! – запросил Матеушек. Он просто врос в землю перед самым входом возле продававшихся там воздушных шариков с фигурками зверей по двенадцать злотых за каждый.

– Купим, когда будем уходить отсюда, – беспечно пообещала Сара. Но не тут-то было.

– Нет, сейчас! – заупрямился Матеушек.

Сара, вздохнув, достала деньги.

– Будешь носить его сам.

Матеушек расцвел.

Женщина дала сдачу с двадцати злотых, вытащила из связки шар в форме жирафа, подала Матеушу и только потом сказала:

– С шариками в зоопарк не пускают.

Саре ничего не оставалось, как вступить в переговоры с Матеушеком. Переговоры продолжались довольно долго и стоили Саре жвачки. Договорились, что шар их тут подождет.

Но начались переговоры с женщиной, чтобы та подержала их шарик, пока они побродят по зоопарку и вернутся сюда, – и надо сказать, эти переговоры оказались более продолжительными, чем с Матеушеком.

Женщина, поломавшись – «у меня тут не камера хранения», – все же снизошла до них, тем более что ей все равно стоять здесь до закрытия.

Они купили билеты и вошли на территорию зоопарка.

– Где тут крокодилы? Хочу посмотреть крокодила! – закричал сразу Матеуш и понесся в сторону зубров.

– Там зубры, крокодилы в другой стороне, – Сара понеслась за ним по широкой аллее.

– Хочу посмотреть зубров. – И Матеушек устремился в сторону зубров, но, бросив взгляд на двух вялых зверей, щипавших траву поблизости, вернулся к первоначальному плану: – Хочу к крокодилам! – и потащил ее в противоположную сторону.

Сара настигла его у самолета-ракеты возле загончика с ламой.

– Там лама, – обрадовалась Сара, – хочешь на нее посмотреть?

– Хочу на ракету, – намертво встал Матеушек.

– О, а тут недалеко львы!

– Хочу на ракету! – Матеушек успокоился, только усевшись в ракету.

– Но ведь звери…

– Хочу полететь! – орал Матеушек, не слушая ничего про зверей.

Сара достала пять злотых и пропихнула в щель автомата.

Металлическое устройство сначала заколыхалось, затем загудело, потом немилосердно загрохотало и стало подбрасывать Матеушека вверх и вниз. Длилось это довольно долго, Сара даже забеспокоилась, не вернется ли Матеушек домой в виде дрожащего желе.

– Тетя, я хочу посмотреть крокодила! – снова вспомнил Матеушек, слез с трясущегося устройства и понесся в ту сторону, где был слон. Сара догнала его около киоска с напитками.

– Хочу пить, – сообщил ей ребенок и ткнул пальцем в темную пластиковую бутылку с жидкостью неизвестного цвета.

Она подчинилась, ибо ей было уже понятно, что вступать в пререкания – означало потерпеть в них поражение, каковое укрепило бы верховенство ребенка над взрослым, а это не входило в Сарины планы.

– И батончик, тетя! – с характерным «кряком» выдохнул газ Матеушек и протянул ей пустую бутылку. – Купи и спрячь на потом! – Стратег, подумала Сара и купила батончик. Как потом оказалось, Матеушек про него благополучно забыл.

– Ну как, ты все еще хочешь посмотреть крокодила?

– Хочу! Хочу! – вспомнил Матеушек и понесся вперед по аллее.

Сара побежала за ним.

Догнала его возле огромной надувной горки из мягкого пластика. Маленькие дети, еще меньше Матеуша, скакали на трамплине и бились об мягкие стены. Дети постарше, такие же, как он, взбирались по веревочной лестнице на самый верх, чтобы с воплями нестись вниз.

– Тетя, я хочу туда! – Матеуш в приступе восторга схватил ее за руку.

– А крокодил? – бессильно возмутилась Сара.

– Хочу на горку! – Матеуш глядел словно загипнотизированный на детей, которые весело съезжали с горки на попе под взглядами сбившихся в стайку родителей.

– Пожаааалуйста… – начал канючить Матеушек. И Сара подошла к молодой женщине, которая занималась сбором денег за развлечение.

– Сколько стоит?

– Десять минут – восемь злотых, – ответила женщина и взяла деньги.

– Только будь осторожен, – крикнула Сара, а Матеушек уже скинул обувь и вовсю карабкался по веревке. У Сары от ужаса замерло сердце.

– Тетя, тетя, смотри! – Матеушек расправил плечи и упал на живот, пару раз подскочил и опустился возле ног Сары. Поднялся и побежал снова.

Сара устала даже смотреть на это, а Матеушек бегал как заведенный: бежал, взбирался, прыгал, снова бежал и так далее.

Десять минут спустя Сара решительно поняла, что ей этого достаточно, даже с лихвой.

– Матеушек, все!

– Да оставь его, пусть поразвлекается! – услышала она за спиной – и увидела Рафала.

– Еще раз, – крикнул Матеушек, снова вскочил и побежал к веревочной лестнице.

– Матеушек, это последний раз! – крикнула Сара пустому месту, где он секунду назад стоял, и повернулась к Рафалу: – А ты что тут делаешь?

– Это тебе только кажется, что ты такая строгая. – Рафал оставался рядом с ней. – Дай ему перебеситься, потом он станет спокойнее. Это что, сынишка подруги?

– Сестры.

– Тетя, смотри! – Матеуш прыгнул, подогнув под себя ноги.

Когда она хотела снова обратиться к Рафалу, его рядом не было. Она посмотрела по сторонам и увидела, что он стоит сбоку и вытирает какому-то малышу нос.

– Смотрю! – откликнулась Сара на призыв Матеуша.

Но Рафал взял мальчика за руку и подвел его к ней.

– Мой сын, Алекс, – с гордостью сообщил он, и блондинчик с большими голубыми глазами спрятался за его ногу. – Алекс, поздоровайся с пани.

Алекс опустил голову.

– Привет. Меня зовут Сара.

Она присела около маленького.

– О-о-о, ребеночек! – обрадовался, неожиданно появившись рядом, Матеуш. – Привет, дядя! – Он посмотрел на Рафала, потом на спрятавшегося за его ногой мальчишку. – Меня зовут Матеуш, пойдем поскачем! – И он схватил Алекса за руку. Тот с конфузливой радостью побежал за ним – к детям постарше маленькие идут с явной охотой, и этот случай не стал исключением.

– Воскресная прогулка с семьей? – отважилась спросить Сара и поозиралась в поисках женщины. Там, где ребенок, всегда должна быть женщина. Она в жизни бы не подумала, что у Рафала есть ребенок.

– Угу, – кивнул Рафал, – то есть мы одни.

Мальчишки поднялись по лестнице вверх и дружно шлепнулись на живот. Сара отвернулась:

– Не могу я на это смотреть…

– Ну что ты! Это же мальчики! Им надо показывать свою доблесть! Вот и сходят с ума.

Минуту они молчали, звучали только детские голоса вокруг.

– Эээ… может быть, объединим усилия для дальнейшего осмотра зверей? – предложил Рафал, и Сара охотно согласилась.

– Матеуш, пошли, а то не успеем к крокодилу.

– Хочу к крокодилу! – заорал во всю глотку Матеушек, последний раз съехал и обулся. – Алекс, вперед! К крокодилу!

И мальчики побежали.

– Крокодилы тут, а там леопарды! – заорала им вслед Сара.

– Хочу посмотреть леопарда! – Матеушек задержался на пару секунд перед клеткой и помчался вдоль ограждения. Алекс погнался за ним.

– Снежная пантера… тигр… лев… – задыхаясь, бежала за ними Сара.

– Ой, тетечка, купи мне это! – Матеушек притормозил у автомата с шариками, в каждом была спрятана какая-нибудь игрушечка. Ужасная, хотя и цветная. Рядом с автоматом стояла группа детей – и лица у всех были просительные.

– Тетя, тетя, дай мне пять злотых! – крикнул Матеушек и стукнул по автомату. – Я так тебя прошу, я ведь такой послушный!

– Я тоже послушный, – включился Алекс.

Сара вытащила две монетки по пять злотых, опередив Рафала.

– Спасибо тебе, тетечка, – взвизгнул в восторге Матеуш и покрутил ручку.

– Спасибо тебе, тетя, – повторил за ним Алекс и встал рядом с Матеушем.

Из автомата выплыл серый шарик, Матеушек аккуратно его раскрутил и вынул маленького пластикового грубо раскрашенного Винни-Пуха.

– Ой, спасибо, тетя, какой замечательный, тетя! – крикнул Матеуш и пихнул его ей в руки.

– Спрячь его, пойдем к крокодилу! А у тебя что? – Он взял из рук Алекса шарик и помог ему раскрутить его. Из него тоже выпал маленький пластиковый уродец, цветная свинка.

– Спрячь тоже, только не потеряй, – наказал Алекс Саре, и мальчишки побежали вперед.

Рафал посмотрел на Сару и широко – очень широко – улыбнулся. Они поспешили за мальчиками и догнали их возле слонов.

– Это воооовсе не крокодиииилы, – разочарованно протянул Матеушек и влез на стену.

– Сейчас же слезь, – Сара стянула его вниз. Другие дети стояли на стене, их поддерживали родители.

– Хорошо, хочу посмотреть крокодила, – Матеушек вырвался и побежал к павильону с надписью «Рептилии».

– А где крокодилы? – Он смотрел на небольшой загон, наполненный водой.

– Эта серо-зеленая колода и есть крокодил, – выдохнула Сара, тяжело отдуваясь.

– Ну хорошо, тетя, купи мне крокодила!

И Матеуш побежал к магазину при входе в павильон. Резиновые звери притягивали толпы экскурсантов. Толпы детей и толпы измученных родителей.

– А может, ящерицу? – Матеушек влез в корзинку по пояс и стал там рыться.

Сара оглянулась в поисках Рафала. С ним она чувствовала себя в большей безопасности. Он стоял при входе в магазин.

– А может, жабу? – Матеуш отложил ящерицу.

Алекс послушно держал отца за руку.

– Беру крокодила! – крикнул Матеуш и выбежал из магазина.

Сара заплатила и выбежала следом за ним.

– Ну и как тебе активное материнство? Приобретай сноровку, – рассмеялся, глядя на нее, Рафал. – Ничего, ничего, сейчас будет перерыв, – добавил он утешительно.

И точно, за магазином оказалась маленькая железная дорога с тремя вагонами.

– Теперь плачу я, – Рафал протянул мелкие деньги кассиру и посадил Алекса в первый вагон. Матеушек уселся рядом.

– Я буду за ним следить, – важно сказал он Рафалу, и вагончики тронулись.

– Хороший мальчик. – Рафал показал Саре на лавочку.

Она с удовольствием села.

День стоял прекрасный, наконец-то не жаркий, просто приятное летнее тепло.

Сара была счастлива, хоть и измучена.

– Ты к нам вернешься? – спросил Рафал.

– Еще не знаю, – Сара взглянула на него.

Хороший он парень, Рафал! С длиннющими своими ногами и умелым обращением с маленькими детьми. Он помогал ей и не ждал от нее никаких благодарностей. Какой же он и правда хороший! Только раньше она этого не замечала. И один-единственный он узнал ее сразу, с первой же передачи.

– А что, жена осталась дома? – вырвалось у Сары, и она тут же об этом пожалела.

Какое ей дело? Они просто коллеги.

– Она… она… ушла, – ответил через минуту Рафал.

– Глупая сучка, – немедленно отреагировала Сара, – уйти от такого парня…

Ууу… что она такое говорит! Какой прекрасный повод провалиться сквозь землю! Ее бросило в жар. Вагончики подкатили к финишу, и Рафал подбежал к Алексу, чтобы его вытащить, Матеушек выбрался сам.

Мальчишки снова побежали вперед и остановились только возле кафе. На открытой террасе стояли столики.

– Хочу мороженого! – заорал Матеушек.

– Хочу мороженого! – вторил ему Алекс.

– Садитесь и ждите, – строго велел им Рафал и обернулся к Саре: – Ты не возражаешь?

Он встал в очередь и через минуту появился с четырьмя порциями. Мальчики сидели за столиками, Рафал и Сара встали под раскидистым каштаном. Мороженое было так себе, слишком сладкое.

– Когда я сказал «ушла», я имел в виду – умерла. Три года тому назад, – тихо сказал Рафал. Сара вздрогнула.

– Ой, я стдашная идиотка, пдости меня…

Сара почувствовала, что ее заливает море печали, она посмотрела на Матеушека, который ковырялся в мороженом Алекса, и у нее сжалось сердце от любви к обоим мальчишкам.

– Не извиняйся, Сарочка. – Она почувствовала руку Рафала под своим подбородком, и слезы застыли в ее глазах. – Я просто избегаю называть вещи своими именами. «Ушла» – это эвфемизм, так легче жить. Но она умерла. А называть вещи своими именами – стоит, как говорит Таинственная Незнакомка. Успокойся, Сара. Я рад нашей встрече. Может быть, пообедаем вместе? Мальчишки так хорошо играют. Если у тебя нет других планов…

Сара с благодарностью посмотрела на Рафала. Неожиданно стыд и печаль исчезли куда-то. Ну что ж, нужно подумать, перед тем как что-то сказать. Мысль с обедом показалась ей превосходной, ей хотелось поговорить с ним, как-то все это сгладить, не хотелось, чтобы он и дальше принимал ее за круглую дуру.

– Хорошо, – улыбнулась она.

– Кто проголодался? – зычным голосом вопросил Рафал у мальчиков.

– Я! – крикнули оба. – Идем обедать! На обед в «Дак Мак»!

– Только не туда! – в один голос запротестовали Рафал и Сара.

И тут Сара вспомнила, что их ждет мама с котлетами, которые Матеуш заказал утром. Она вынула телефон:

– Мама, ты не обидишься, если…

– У тебя изменились планы?

– Я встретила коллегу, и…

– Так приезжайте вместе…

– Нет-нет, этот вариант отпадает, – и мама поняла, что это не тот, кого приглашают на семейный обед. – Но может быть, ты бы дала нам, – Сара хихикнула, – так сказать, «навынос»?..

– Конечно, дорогая, – рассмеялась мама, и Сара почувствовала, что у нее самая лучшая мама на свете. – Алло, дорогая, а может быть, ты возьмешь Коротыша? Отец уехал на побережье, а мы хотели пойти в кино, вернемся поздно, надо его вывести!

* * *

В такси поместились все – два шарика, один в виде жирафа, другой в виде зебры, Матеуш, Рафал, Алекс, Коротыш и Сара с котлетами плюс килограмм сырого картофеля, который в последнюю минуту она выпросила у мамы, и баночка соленых огурцов.

– А можно мне его подержать? – Голос у Алекса был трогательно-тоненький.

– Тетя, Алекс может подержать Коротыша?

– Не сейчас. – Коротыш крутился у нее на коленях и чувствовал себя счастливым. – Но можешь его повести на поводке домой.

– Я тебе покажу, как это делается, – очень взрослым голосом покровительственно пообещал Матеуш.

– Ты не ответила, так ты вернешься к нам или нет? – продолжил Рафал их диалог и наклонился к ней, она ехала на переднем сиденье и почувствовала его дыхание на своей шее.

– Я сама не знаю.

– А будешь дальше вести «Пиф»?

– Пиф-пиф-пиф, – заверещали мальчишки и закатились хулиганским смехом. Коротыш поддержал компанию – азартно залаял.

– Тетя, а можно, когда мы приедем, поиграть с твоим леопардом? – вспомнил Матеуш в русле звериной темы. – У тети есть такой леопард, что в него можно влезть, – с жаром стал он объяснять Алексу.

– И только груди торчат неприкрытые, – добродушно добавил Рафал финальный штрих, и Сара почувствовала, что краска заливает ей щеки, шею и грудь.

И рассмеялась.

– Дядя, у леопарда нет грудей, у него мех, – со всей предметной серьезностью внес ясность Матеуш и попросил без перехода: – Я хочу позвонить маме!

Сара набрала номер и подала ему трубку.

– Мамочка, мы были в зоопарке, и там жирафы, и это самый чудесный день в моей жизни! – прокричал Матеуш в аппарат и метким броском вернул его Саре.

– Я тебе позвоню вечером, – быстро сказала она в трубку без объяснения и спрятала телефон.

– Тетя, а я могу поиграть с леопардом? – несмело спросил ее Алекс.

Когда они вышли из такси, Сара с облегчением вздохнула.

Рафал нес шарики и пакет от мамы, она объясняла ребятам, чтобы они не тащили Коротыша, он должен еще пописать, а сама тем временем нашаривала в бездонной сумке ключи от дома, лихорадочно вспоминая, оставила ли она утром в доме беспорядок кошмарный или привычный обыкновенный, но потом сообразила, что Рафал лучше ее понимает, что значит ребенок в доме.

Матеушек уже был почти что в дверях, Рафал стоял рядом с Алексом, наклонившись над псом, которому приговаривал:

– Ну, сделай свои дела, сделай, – но Коротыш только лизал его ноги и суетливо подскакивал.

Они набились в лифт: два мальчика, два шарика, двое взрослых и один пес.

– Знаешь, по поводу передачи… Ты бы не спешила отказываться, а? Видишь ли, те, кто тебя слушал, они ведь не просто так звонят после эфира… Например, одна позвонившая женщина рассказала про себя такую историю… у меня есть приятельница, ну, в общем знакомая, у которой муж врач. Чудесный человек, собирает мзду с подчиненных за то, что много времени проводит с пациентами и так далее. Он уехал на какие-то учения, и какой-то там целитель из Америки ему задурил мозги. Убедил его, что она во всем виновата. Алекс, не тяни поводок!

– Я не тяну, он сам тянет! – сказал Алекс.

– Знаешь, – Рафал завелся, видимо, хотел ее убедить, чтобы она поспешно не отказывалась, – они развелись, в течение шести лет он мучает ее судебными процессами, дает какие-то фальшивые показания, что она его избила в том маленьком городке, судья ему улыбается с извинениями, что отнимает у пана ординатора время, а свидетельнице говорит:

– Возраст? Пятьдесят два года, это невозможно, пани, наверное, шутит.

А когда она просит, чтобы в протоколе было то, что говорят свидетели, а не в интерпретации судьи, то слышит в ответ:

– Вы слишком много насмотрелись американских фильмов.

А адвоката ей не дали, чтобы не наносить ущерб государственной казне, потому что, послушай: пани хорошо сама справляется, о чем свидетельствуют ее обращения в суд.

Лифт остановился.

– Выходим, дома расскажешь…

Мальчики вышли из лифта и пошагали по длинному коридору.

Рафал придержал Саре дверь, чтобы ее не задело створкой, их взгляды встретились, и Сара почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь.

«Дома расскажешь», – осталось звучать у нее в мозгу. Ее охватило странное чувство – словно это был их общий дом, и она так говорила ему всегда. И он это тоже почувствовал, она видела это по выражению его лица.

– А ты мне закончишь историю про слона. После твоих первых слов я, как идиот, помчался на радио, у тебя был такой голос… Я перепугался, боялся, что не успею, сам не знал, что бы такого сделать, чтобы тебя немного развлечь, и не знаю поэтому, чем там все закончилось… Подружился он с этим слоном?

Сара смутилась, до нее почти не доходил смысл того, что он говорит. Однако сообразила – выходит, никакой компьютер у него тогда не испортился? А прибежал он, подумав, что она что-нибудь с собой сделает?

В конце коридора перед дверями Матеуш открепил Коротышу поводок.

– Нет, – крикнула вдруг она, и мальчики в испуге остановились: что такое?

Освобожденный от поводка, Коротыш деловито подбежал к половику пани Херц, обстоятельно обнюхал его и…

– Нет, – с надрывом провыла Сара, но было поздно.

Коротыш задрал заднюю ногу – и писал, писал, писал…

Они не заметили, как открылась дверь.

– А я ведь знала, с самого начала знала! – триумфально заорала пани Херц.

И с удовлетворением добавила:

– Меня не обманешь!

КОНЕЦ

Примечания

1

Марыля Родович – первая звезда польской эстрады с семидесятых годов до сего времени. – Прим. перевод.

2

Мирон Бялошевский (1922–1983) – польский поэт и драматург. Его поэзия характерна тем, что часто выходит за границы нормативного литературного языка, разрушает его.

3

Бигос – национальное польское блюдо, мясо с квашеной капустой.

4

Мазуры – озера в Польше, престижное место отдыха.

Content

Катажина Грохоля
Хрустальный ангел

Подружкины ножки

Наследство

Монашка или актриса?

Жизнь в руинах

Ты бы не вышла за меня?

Ирена или Идена

Сенсационная новость

Не об этом речь!

«Дедьмо»

Ужин для троих

Родители и их тайны

О женщине в кабинете

Путешествия учат

К пульту управления не подходи!

Пиф-паф

Вот это хит!

Я избавлю вас от хлопот

Лепестки розы

У меня самая лучшая жена на свете

«Я особа межличностная…»

Боюсь, что взорвусь

Меня нет ни для кого

Камера, стоп

Что с нами случилось?

Ты не знаешь, что такое одиночество

Индюк думал, думал, да в суп попал

А как живут ваши родители?

Я люблю только тебя

Нелегко прыгать вниз головой

Привет, дорогой

Говори за себя

За мужчиной не поспеешь

У меня другая

У нас, у женщин, есть инстинкт

Грудь из леопарда

Сюрприз

Дочка, масло и сперматозоид

Дворник знает лучше

Я в лесу

Все, кроме контроля

Кайманы или Кипр

Она для меня ничего не значит

Разложи по полкам

Не знаю, как это сказать

Черешня и незнакомец

Не говорил, не спрашивала

У меня нет матери

Прыгаем?

Чудо в эфире

«Хрустальный ангел»

Меня не обманешь

Примечания