Валерий Перхавко

КУЗЬМА МИНИН

на фоне

Смутного времени

*

Составитель серии Владислав Петров

В оформлении обложки использована картина

Михаила Пескова

«Воззвание Минина к нижегородцам в 1611 году»,

1861 год

Иллюстрации Ирины Тибиловой

© Перхавко В., 2023

© ООО «Издательство «Ломоносовъ», 2023

Введение

В истории любого государства есть переломные моменты, связанные с острым и всесторонним кризисом, расколом общества на противоборствующие группировки, беспорядками, ожесточенной борьбой за власть, падением ее авторитета в глазах народа. В нашей стране такие кризисные эпохи именуют смутными временами.

С таким кризисом, который вошел в историю как первая русская Смута, Россия столкнулась чуть более 400 лет назад, в начале XVII в. Начался он в 1604 г. и продолжался четырнадцать лет, до конца 1618 г. Став порождением целого ряда объективных и субъективных причин, первая Смута обнажила болевые точки на теле российского общества. О Смутном времени написано сотни книг, о нем писали выдающиеся отечественные историки, начиная с В. Н. Татищева, но до сих в нем хватает неразгаданных тайн. В историографии и сегодня продолжается оживленная дискуссия по целому ряду проблем этого драматического периода истории России и ее столицы{1}.

Слово «смута» в древнерусском языке означало «неустройство, смятение, нарушение привычного порядка, бунт». Вопреки встречающемуся порой в исторической литературе заблуждению, будто словосочетание «смутное время» впервые употребил в середине XVII в. перебежавший к шведам Г. Котошихин, оно было введено в оборот самими участниками Смуты{2}. В договоре московских бояр с польским гетманом С. Жолкевским (август 1610 г.) было поставлено условие о принудительном отъезде в Польшу Марины Мнишек, лишавшейся права титуловаться «государынею Московскою, чтобы «смуты никоторые вперед в Московском государстве не делати». Там же упоминалось о ситуации до нынешние смуты»{3}.

Псковская летописная повесть о Смутном времени имеет следующее авторское название: «О смятении и междоусобии и отступлении пскович от Московскаго государства; и како быша последи беды и напасти на град Псков от нашествия поганых и пленения, пожар, и глад; и откуду начаша злая сия быти и в кое время». Филологи обычно переводят древнерусское слово «смятение» как «смута»{4}. В Псковской 3-й летописи дана такая общая характеристика того времени: «И в Руси бысть великое смятение и кровопролитие и межеусобие по градом; понеже царьство Рус кое разделися на два начала и двем царем, и двои люди стали в домех и во градех; к сему же погании Немцы и Литва и свои воры, убийцы и грабители и мучители. И бысть Московское государьство в разорении и осаде 9 лет»{5}.

В дворянских челобитных московское восстание 1648 г. именовалось как «смутное время» либо «смутное время черных людей»{6}. Эти термины присутствуют и в документах о Медном бунте 1662 г.{7} Современники по праву именовали Смутой борьбу за власть, развернувшуюся в Москве между кланами Милославских и Нарышкиных после смерти царя Федора Алексеевича и протекавшую на фоне Стрелецкого бунта. В указе, составленном от имени царей Ивана и Петра Алексеевичей после событий сентября-октября 1682 г. и обращенном к боярским людям, в частности, говорилось: «Да вы же, будучи на Москве в смутное время и ныне в полку, ни х каким смутным словам и к дурну не приставали, а от кого какия непристойныя слова слышали — и на тех извещали, а иные про то сказывали бояром своим» (в передаче автора сочинения «Созерцание краткое» Сильвестра Медведева, курсив мой. — В, П,). Смутные слова именуются здесь «злыми»{8}.

В. И. Даль толковал смуту как возмущение, восстание, мятеж, крамолу, общее неповиновение, раздор между властью и народом{9}. После революций 1917 г. и Гражданской войны русские эмигранты (А. И. Деникин, автор мемуаров «Очерки русской смуты», и др.) стали применять понятие «смута» («красная смута») и по отношению к этим событиям{10}.

Ряд историков (С. Ф. Платонов и др.) начинают отсчет Смутного времени с 1584 г., другие — с 1598 г., а завершают 1613 г.{11}Но современники определяли его как период с 1604 по 1618 г., то есть с начала похода Лжедмитрия I на Москву до подписания Деулинского перемирия с Польшей{12}. И нам, историкам, следует согласиться с ними.

Действительно, Смутное время не завершилось с освобождением Москвы от польско-литовских интервентов в начале ноября 1612 г. и избранием царем М. Ф. Романова в феврале 1613 г. И не только потому, что поляки по-прежнему занимали ряд районов страны, а король Сигизмунд III продолжал претендовать на царский трон. Далеко не сразу удалось подавить мятежные казачьи отряды, не желавшие подчиняться новым властям. Кроме того, вне пределов Московского государства находился до 1617 г. Великий Новгород, оказавшийся в уникальной политической ситуации. Вот что, в частности писал по этому поводу Р. Г. Скрынников: «В начале XVII в. «первая империя» не выдержала бремени бесконечных завоевательных войн, гипертрофированной государственной земельной собственности и порожденной ею налоговой системы. В стране началась гражданская война, царская власть пришла в состояние полного паралича. «Империя» начала разваливаться. От нее отделилось «Новгородское государство», перешедшее под власть Швеции. Заколебались Казань и Астрахань…»{13}.

Смута, расползаясь по территории России постепенно и волнообразно, в разной степени охватила регионы страны. Первичным ее очагом стала с октября 1604 г. Северская земля (Чернигов, Путивль и др.), куда вторгся из Польши Лжедмитрий I. Фактически началась скрытая интервенция, поощряемая польским королем, магнатами и католической церковью. Затем отряды самозванца, к которому присоединилась часть казаков, захватили другие города южных уездов России (Белгород, Воронеж, Елец, Кромы, Рыльск и др.). В январе 1605 г., после поражения от царского войска под Добрыничами, Лжедмитрий I бежал в Путивль, и ареал смуты временно сократился. Но в конце апреля под Кромами на сторону самозванца перешли царские воеводы Голицыны и П. Ф. Басманов, что фактически открыло для него дорогу в Москву. Далее в течение почти целого года, пока царствовал Лжедмитрий I, наступило определенное затишье, прерываемое заговорами против самозванца в Москве.

Боярин В. И. Шуйский, захвативший власть в стране после гибели Лжедмитрия I, недолго, однако, почивал на лаврах. С июля 1606 г., с похода крестьянского войска во главе с И. И. Болотниковым из Путивля на столицу России, начинается новый виток смуты. После поражения Болотникова под Москвой ее очаги переместились в 1607 г. в Калугу, позже в Тулу. Затем вновь случилась короткая передышка, после которой с апреля 1608 г. через Северскую землю в поход за царской короной отправился Лжедмитрий II. После организации им Тушинского лагеря под Москвой в стране воцарилось двоевластие. С началом открытой интервенции, ознаменованной вторжением армии польского короля Сигизмунда III, которая в 1609 г. осадила Смоленск, возник и третий, иноземный центр власти.

В это же время от польско-литовских отрядов Лжедмитрия II, несмотря на огромные потери защитников от ран и болезней, упорно оборонялся Троице-Сергиев монастырь. На военно-политическую и экономическую ситуацию в центральных и северо-западных уездах влияли также успешные действия против тушинцев русско-шведского войска под командованием М. В. Скопина-Шуйского и Я. Делагарди. Все это сопровождалось бурными народными волнениями.

Смутное время стало явью по ряду объективных и субъективных причин. Это:

пресечение династии Рюриковичей со смертью в 1598 г. царя Федора Иоанновича (сына Ивана Грозного);

загадочная гибель в Угличе в 1591 г. самого младшего из детей Ивана Грозного — царевича Дмитрия;

ожесточенная борьба боярства за власть и связанные с ней привилегии;

недовольство родовитых бояр воцарением в 1598 г. не столь знатного, как они, Бориса Годунова, избранного царем Земским собором;

нарушение каналов воздействия верхних слоев дворянства и купечества на низшие слои своих социальных групп;

отмена Юрьева дня и прикрепление крестьян к земле (начало окончательного оформления крепостного права);

не преодоленный до конца раскол общества, вызванный опричниной Ивана Грозного;

стремление правителей Польши и Швеции ослабить Россию, захватить ее западные и северо-западные земли;

страшный голод в России из-за суровых погодных условий и неурожаев, а также эпидемия чумы, унесшие в 1601–1603 гг. жизни десятков тысяч людей;

уход от несостоятельных помещиков части крестьян и холопов, в том числе боевых, которых хозяева не могли прокормить во время массового голода;

падение авторитета Бориса Годунова;

народная вера в доброго царя-избавителя ото всех бед;

распространение в народе, жаждавшем улучшения своего тяжелого положения, слухов о подмене царевича Дмитрия и его чудесном спасении.

В Смутное время произошло смещение ключевых представлений о законности и незаконности тех или иных деяний, легитимности либо нелигитимности власти, о «своих» и «чужих». Люди из противоборствующих военно-политических лагерей нередко называли своих противников «изменниками». Вчерашние «свои» быстро превращались в «чужих». Русского казака того времени по праву можно называть «переметной сумой». Кто-то героически защищал интересы Московского царства, а кто-то малодушничал и переходил на сторону иноземных интервентов и их русских пособников. Кто-то лишался имущества, родных или собственной жизни, а кто-то наживался на народных страданиях накануне и в годы Смуты. В Смутное время по-разному вели себя представители социально-правовых групп (чинов) населения России и ее столицы.

Россия вышла из кризиса Смутного времени, который историки порой называют гражданской войной, с людскими, материальными и территориальными потерями. Ряд земель на западе и северо-западе страны отошли к Польше и Швеции. Уменьшилась численность городского и сельского населения, от феодалов разбежалась часть крестьян. Для постепенной ликвидации последствий смуты понадобилось несколько десятилетий.

Наиболее ценными источниками о Смутном времени представляются синхронные ему актовые и эпистолярные материалы{14}. Среди них «Сказание» Авраамия Палицына, Новый летописец и др.{15} Во второй половине 20-х гг. XVII в. смоленским дворянином, участвовавшим в действиях Второго земского ополчения, была создана «Повесть о победах Московского государства»{16}. Реконструируя историю Смутного времени, исследователи очень часто используют также свидетельства иностранцев (И. Будилы, К. Буссова, Ю. Видекинда, С. Жолкевского, Ж. Маржерета, Н. Мархоцкого, С. Маскевича, И. Массы, П. Петрея, Я. Сапеги и др.){17}. Часть важных материалов хранится в Государственном архиве Швеции{18}.

Смутное время отразилось не только в многочисленных письменных русских и иностранных источниках и памятниках материальной культуры, но и в фольклоре. Его восприятие и отражение в более позднее время сопровождались значительным налетом мифологизации, осознанным и невольным искажением исторических реалий.

Проблема роли мифологизма в зарождении смуты переплетается с мифологизацией истории Смутного времени в более поздней литературе XVII–XX вв., самозванчеством, а также с особенностями социальной психологии людей Средневековья (религиозной экзальтацией, верой в чудеса, восприятием разного рода слухов). Кому-то в безвыходной, казалось, ситуации Великого голода 1601–1603 гг. и последующих бедствий очень хотелось верить в мифы о чудесном спасении царевича Дмитрия в Угличе в 1591 г., а затем и Лжедмитрия I в Москве в 1606 г. В то же время многие из участников тех драматических событий, не веря в эти мифы, попросту использовали их в своих корыстных целях. Сохранение в общественном сознании памяти о Смутном времени и его героях также сопровождалось мифологизацией. В настоящей работе сделана попытка проанализировать истоки, причины и последствия синхронных и более поздних мифов, вольных и невольных искажений, фальсификаций исторических реалий.

Драматические, переломные моменты истории нередко сравниваются с аналогичными поворотными вехами, давно уже пережитыми народом. Так было и во время Отечественной войны 1812 г., и в течение первой русской революции 1905–1907 гг., и в 1917 г., и в последующий период ожесточенной Гражданской войны. Чаще всего у мыслящих людей тогда возникали ассоциации со Смутным временем, также характеризовавшимся анархией, жестокостью, наличием нескольких центров власти, произволом и хаосом. Им хотелось, чтобы появились новые бескорыстные спасители Отечества, вроде Кузьмы Минина. Во всяком случае, для Белого движения Минин и Пожарский были символами российского патриотизма, и не случайно в лексике близких к белым политиков, военных, публицистов, писателей, поэтов, ученых в 1917–1922 гг. нередко встречались словосочетания «смутное время», «смутные времена».

В приказе по армии и флоту № 6 от 6 мая 1917 г. Керенский, только что ставший военным и морским министром, призывал: «Граждане капиталисты. Будьте Миниными для своей Родины. Откройте свои сокровищницы и спешите нести свои деньги на нужды освобожденной России». В докладе на совместном заседании III городской и областной петроградских конференций партии социалистов-революционеров 23 мая 1917 г. лидер эсеров В. М. Чернов также ссылался на пример Минина, призывавшего для сбора средств на создание Второго народного ополчения заложить жен и детей{19}.

В 1917 г. Московская просветительная комиссия при Временном комитете Государственной Думы выпустила брошюру видного деятеля старообрядческой церкви Николая Петровича Ануфриева «Два русских Учредительных собрания. Исторические параллели (1613–1917 гг.)», напечатанную в типографии «Товарищества Рябушинских». Пытаясь установить связь революционных событий 1917 г. со всей историей России, автор писал: «Изучая Смутное время, мы найдем источники и пути развития народной политической мысли, которая, пройдя в народной среде не замеченный историками путь развития через темные XVIII и XIX столетия, пробилась на поверхность жизни мощным ключом в 1917 г. То, что совершилось на Руси в 1917 г., есть дело именно народа, дело масс, корни мировоззрения которого как раз уходят вглубь XVII столетия и его смутной эпохи… Времена и люди сильно изменились, но основа мировоззрения действующего начала той и другой эпохи осталась та же; ведь народ и его мировоззрение меняется за столетия сравнительно мало, и можно вполне принять, что народ Смутного времени XVII ст. и народ переворота XX ст. хотя и измененная, но все же та же самая сила»{20}.

Профессор Новороссийского университета, член-корреспондент АН Борис Михайлович Ляпунов (1862–1943) писал 8 декабря 1917 г. из Одессы академику А. А. Шахматову: «Мне кажется, что переживаемая нами смута, так много напоминающая Смутное время начала XVII столетия, еще тем невыгодно отличается от последней, что теперь почти все население пропиталось ложно понятыми идеями социализма в самых крайних проявлениях, совершенно недоступных для понимания крестьянской массы, а отсюда, во-первых, погромное настроение крестьянства, понимающего социализм в смысле захвата чужой земельной собственности, а не в смысле ограничения своей, во-вторых, травля интеллигенции, неправильно отождествляемой с богатыми классами»{21}.

В день созыва Всероссийского Учредительного собрания, 5 января 1918 г., А. А. Блок отметил в дневнике: «Медведь на ухо. Музыка где у вас, тушинцы проклятые?»{22}. Под «тушинцами» поэт, принявший советскую власть, подразумевал приверженцев Учредительного собрания. 22 января 1918 г. З. Н. Гиппиус записала в «Черных тетрадях»: «Сегодня хватили декрет о мгновенном лишении церкви всех прав, даже юридических, обычных. Церкви, вероятно, закроются. Вот путь для Тихона сделаться новым Гермогеном. Но ничего не будет. О, нет людей! Это самое важное, самое страшное»{23}.

Выступая 31 января (13 февраля) 1919 г. в Екатеринодаре (совр. Краснодаре) при обсуждении программы Всероссийского национального центра — общественно-политической организации либеральной оппозиции большевистскому режиму в годы Гражданской войны, — член ЦК кадетской партии и депутат Учредительного собрания профессор Павел Иванович Новгородцев (1866–1924) сказал: «…Упоминание об Учредительном собрании важно, потому что независимо от того, как в действительности сложатся события, такое собрание есть наиболее желательная и ясная форма народного волеизъявления. Наша история наглядно показывает, как шаток оказался трон Василия Шуйского, «выкрикнутого» боярами и московскими людьми без участия народа, между тем как династия Романовых, поставленная всенародным Земским собором, прочно укоренилась». Ему, впрочем, возразил Василий Александрович Степанов (1873–1920), тоже член ЦК кадетской партии: «Что касается ссылок на историю, то они не убедительны потому, что речь шла о кандидате в цари, теперь же будет решаться вопрос о форме правления, и можно опасаться, что Народное собрание даст на него ответ, искажающий действительную народную волю»{24}.

Выдавая желаемое за действительное, антибольшевистская газета «Новая Россия освобождаемая», издававшаяся в Пскове, восклицала 24 июня 1919 г: «Как в далекие годы московских самозванцев на Руси, 300 лет тому назад, как в 1812 г. при нашествии Наполеона Бонапарта, началось, наконец, всею землею всеобщее народное восстание за родину». 5 декабря 1919 г., когда уже Юденич потерпел поражение под Петроградом, редактор нарвской газеты «Приневский край», уповая на Божью помощь, по-прежнему ждал появления личностей вроде Дмитрия Донского, Марфы-посадницы и Дмитрия Пожарского, способных стать во главе белых армий и повести их на Москву. Однако чуда не произошло, да оно и не могло произойти в условиях отсутствия у белых массовой народной поддержки, единства и достойной политической программы вывода России из острейшего кризиса.

В работе «Размышления о русской революции» историк и философ П. Б. Струве сделал ряд интересных и в то же время небесспорных наблюдений, касавшихся русских смут. Как полагал Струве, изучавший труды Н. И. Костомарова и И. Е. Забелина, но особенно ценивший С. Ф. Платонова, в начале XVII в. «Россию от смуты спасло национальное движение, исходившее от средних классов, среднего дворянства и посадских людей и вдохновляемое духовенством, единственной в ту пору интеллигенцией страны». Аналогии с событиями начала XX в. он считал не только уместными, но даже поразительными: раскол общества, гражданская война, анархия и хаос, падение нравственности, разброд и шатания, действия внешних сил. Выступление путивльского воеводы Г. Шаховского против царя в защиту Лжедмитрия Струве именовал «чисто большевистским восстанием». «Любопытно само собой напрашивающееся сравнение Добровольческой армии с Нижегородским ополчением, — писал он. — Ядром Нижегородского ополчения явились беженцы, смоленские дворяне, изгнанные из своей родины поляками и нашедшие себе приют в нижегородской земле, подобно тому, как ядром Добровольческой армии явились беженцы-офицеры, нашедшие себе приют в Донской области и на Кубани… И то, что старый летописец говорит о кн. Пожарском и Минине, всецело применимо к Корнилову и Алексееву: «Положили они упование на Бога и утешили себя воспоминаниями, как издревле Бог поражал малыми людьми множество сильных»{25}.

В самом начале 1920-х гг. в эмигрантской среде зарубежной Европы сформировалось такое самобытное идейно-философское течение, как евразийство, связанное с именами лингвиста Н. С. Трубецкого, географа П. Н. Савицкого, музыковеда и публициста П. П. Сувчинского. Евразийство стало реакцией части творческой эмигрантской интеллигенции на российскую национальную катастрофу 1917 г., за которой она усмотрела болезнетворные процессы в русской и западноевропейской культуре. К евразийству с 1920-х гг. примкнули несколько историков-эмигрантов, прежде всего Г. В. Вернадский, С. Г. Пушкарев и М. В. Шахматов.

«Именно от соприкосновения внешних и внутренних элементов разложения произошла Смута», — подчеркивал Г. В. Вернадский. Успех Лжедмитрия I, по его мнению, зависел от самых разных причин: «слабости московского правительства после смерти Бориса, энергии самого самозванца, боязни московских служилых людей идти против истинного царя, наличия недовольных московскими порядками среди высших нижних элементов общества»{26}. По мнению еще одного приверженца евразийских идей юриста Н. А. Алексеева, в Смутное время к казачьим образованиям «примыкали целые массы довольно случайного, беглого люда, всякой голытьбы — и тогда массы эти выступали на политическую арену как самостоятельная революционная сила». Тушинский вор, будучи «казацким царем», как полагал Алексеев, стал орудием в руках народных масс. Опираясь на народную утопию, он разделял идеалистическую идею о «государстве как союзе правды»{27}. Как полагает В. Жарков, став кризисом династического государства, «Смута во многом была вызовом деспотизму как таковому», поскольку сопровождалась расцветом деятельности земских соборов, «утверждавших не только царские указы, но и саму царскую власть»{28}.

Что же было общего между двумя российскими смутами начала XVII и начала XX в. и чем они различались? Для обеих характерны острый кризис российской государственности и гражданская война; распад территориальной целостности России; ожесточенная борьба за власть; сопровождавшаяся самозванчеством, социально-политической и экономической нестабильностью; возникновение нескольких властных центров; раскол российского социума на противоборствующие группировки, линия которого нередко проходила внутри социальных групп; использование всеми сторонами конфликта террора в качестве средства возмездия и устрашения; неоправданные жертвы среди мирного населения; голод и эпидемии; распространение слухов; ускорение движения социальных лифтов; вмешательство во внутренние дела России других государств. Синхронная информация о событиях русских смут начала XVII и начала XX в., ее восприятие и отражение в более позднее время сопровождались значительным налетом мифологизации, осознанным и невольным искажением исторических реалий.

Центральное место в этой книге занимает реконструкция биографии и характеристика деяний простого посадского торговца Кузьмы Минина — знаковой фигуры российской истории. Сведений о нем сохранилось мало, но многое можно восстановить. Реконструкция жизненного пути любой личности, однако, будет полной и объективной только на многоцветном фоне эпохи, с учетом общей характеристики социальной и профессиональной группы, к которой принадлежал этот человек. Поэтому автор обратился прежде всего к рассмотрению жизни посадских людей русского Средневековья, рыночных будней Смутного времени, а также стихийных бедствий накануне и в годы Смуты, которые влияли на условия существования городского и сельского населения. В заключительных главах прослеживается, как изменялась в общественном сознании память о Кузьме Минине и Дмитрии Пожарском, а также рассказывается история монумента, поставленного им на Красной площади в Москве.

Глава 1

Посадский люд в чиновной структуре

Московского царства

Прежде всего попытаюсь ответить на вопрос, какое место занимали посадские люди, к числу которых относился Кузьма Минин, в социально-правовой структуре Российского государства XVI–XVII столетий. В разработках о стратификации старого русского общества как зарубежных, так и отечественных социологов не хватает панорамных обобщений и сравнительного анализа информации огромного комплекса исторических источников. В современной научной и учебной литературе нередко встречаются устаревшие либо расплывчатые, явно не соответствующие действительности представления о социальной структуре допетровской России. Чтобы реконструировать правовую, социальную и экономическую политику самодержавия на протяжении XVII в., накануне Петровских реформ, необходимо прежде всего представить многофакторную характеристику российского социума, учитывая все его параметры (этнические, конфессиональные, демографические, социально-правовые, чиновно-иерархические, служебно-должностные, профессиональные, имущественные, семейные), вертикальную иерархию и горизонтальные связи между лицами разного социального и имущественного статуса.

Отсутствие классового и сословного

деления общества

Реконструируя стратификацию средневековых сообществ, историки и социологи чаще всего пользуются понятиями «классы» и «сословия». Однако при обращении к данным русских письменных источников допетровской эпохи и их сопоставлении то и дело возникают сложности классового и сословного определения.

М. Ф. Владимирский-Буданов, например, вообще считал Московское государство бессословным. Население допетровской России было разделено им не на сословия, а на два класса: 1) служилый класс (те, кто служит государству); 2) тяглый класс (те, кто уплачивает деньги в пользу государства); каждый из этих классов подразделялся на несколько разрядов. Различие между классами «истекало не из прав, а обязанностей в отношении к государству: именно одни служат государству лично, другие — уплатой налогов в его пользу»{29}. Характеризуя русское общество XVI–XVII вв., В. Я. Уланов прослеживал превращение «свободного класса» в «низшие классы», включавшие холопов и крепостных крестьян, которые сливались в «одноцветную бесправную массу с едва заметными теневыми полосами, говорившими скорее о разнице их правового положения в прошлом, чем о фактически-существенном различии бытового их положения в настоящем»{30}.

Профессор Русского юридического факультета в Праге М. В. Шахматов (1888–1943) давал определение «Московского государственного строя XV–XVII вв. как умеренной формы властвования в историческом облике сословной монархии». По его мнению, можно выделить целый ряд политических сдерживающих моментов (противовесов) власти московских государей: 1) христианские нормы, закон и обычай; 2) сословное представительство в лице земских соборов; 3) соучастие сословий во власти (Боярская дума, самоуправление общин); 4) «права сословий, выросшие на почве феодализма»; 5) регламентация прерогатив низших органов исполнительной власти; 6) обеспечение гарантий личности против судебно-полицейской власти и злоупотреблений низших органов исполнительной власти при помощи приставов, а также другими способами. Как подчеркивал М. В. Шахматов, все эти элементы и зародыши установлений существовали у нас в иных вариантах и сочетаниях, чем в странах Западной и Центральной Европы в течение сословно-монархического периода их исторического развития{31}.

По утверждению Б. Н. Флори, уже в середине XVI в., в период реформ правительства Ивана Грозного, Россия сделала «важный шаг по пути к образованию «сословного общества»: «Отдельные социальные слои русского общества стали превращаться в сословия — общности людей, соединенных не только общими условиями существования, но и сознанием общих интересов, которые они активно отстаивали. В социальной структуре общества обозначились сословие воинов-землевладельцев — дворянское, городское сословие — посадские люди, сословие духовных лиц — духовенство и, наконец, крестьянское сословие. Они обладали своей организацией и своими органами самоуправления, к которым перешел в 50-е гг. XVI в. ряд важных функций местного управления. Такие явления в жизни русского общества имеют очевидное сходство с процессом формирования сословий в других странах средневековой Европы, где аналогичные процессы протекали в более раннее время»{32}. Однако права и обязанности всех перечисленных «сословий» не были оформлены в законодательном порядке ни в XVI, ни в XVII в. В. И. Буганов, выделив среди классов и сословий России XVII в. феодалов (бояр и дворян), крестьян и холопов, посадских людей, почему-то игнорировал в этом перечне духовенство{33}. За пределами сословного либо классового деления и у В. И. Буганова, и у Б. Н. Флори по непонятной причине осталась купеческая верхушка — гости, члены Гостиной и Суконной сотен, возвышавшиеся в правовом и податном отношениях над черными посадскими людьми. Авторитетный отечественный историк-демограф Я. Е. Водарский, вынужденный руководствоваться марксистско-ленинскими догматическими определениями, писал в 1973 г.: «В XVI — начале XVIII в. основными классами в России были крестьяне, феодалы (землевладельцы), посадские люди (торговцы и ремесленники)… Перечисленным классам соответствовали следующие группы сословий, которые уже резко отделялись друг от друга к концу рассматриваемого периода: крестьяне, посадские люди и прочие так называемые городские сословия; светские феодалы и духовенство»{34}. Сегодня нет нужды прибегать к механическому сословно-классовому делению, в рамках которого все крестьянство включалось в один класс или сословие, хотя в действительности государственные (черносошные, ясачные) крестьяне, отличавшиеся по социально-правовому статусу от крепостных людей (холопов) и крестьян, владели землей и промысловыми угодьями, могли продавать их и передавать по наследству. Поэтому не только феодалов, но также государственных крестьян и однодворцев можно называть землевладельцами (правда, мелкими, а не крупными). Землями и промысловыми участками владели в северных уездах Европейской части России и зажиточные посадские люди. Применительно к XVII в. нельзя характеризовать как однородную сословную среду и духовенство, представители верхушки которого, владевшие вотчинами, являлись по отношению к зависимым крестьянам феодалами, как и крупные общежительные монастыри. А сельские приходские священники, вынужденные, чтобы прокормить свои семьи, заниматься не только духовным кормлением паствы, но и земледелием и животноводством, по образу жизни и быта мало отличались от крестьян.

Поскольку социальную структуру феодального общества оказалось невозможно втиснуть в жесткие одномерные рамки самостоятельных классов и законодательно оформленных сословий, в советской историографии изобрели гибридное понятие «класс-сословие». В результате в научной литературе стали писать о классе-сословии феодалов и классе-сословии крестьян, выдавая их за целостные социальные группы, якобы существовавшие в России задолго до XVHI столетия{35}. Однако далеко не всегда создаваемые научные схемы точно отражают реальную картину общественной иерархии и саморегуляции.

В социально-правовом отношении население допетровской России распадалось на свободных (вольных) и несвободных (зависимых) людей, в фискальном — на неподатные (служилые люди «по отечеству», духовенство), полупривилегированные (служилые люди «по прибору», беломестцы, члены купеческих корпораций) и тяглые (черные посадские люди, крестьяне) группы. От государева тягла в XVII в. были освобождены и холопы; по отношению к ним в источниках применялось несколько категориальных определений: кабальные, крепостные, полные, старинные холопы{36}.

Чиновная система

позднего русского Средневековья

Только свободные (вольные) люди делились на чины (ранги, разряды).

Автор «Слова о Хмеле» (список 70-х гг. XV в.) обращается к разным категориям населения: «и ко священническому чину, и ко князем и боляром, и ко слугам и купцем, и богатым и убогым, и к женам»{37}. Понятие «чин» в двух его значениях (как порядок-канон и как социально-правовой ранг-статус) еще с середины XVI в. охватывало все стороны жизни русского общества{38}. Л. А. Черная пишет о торжестве «чина» (определенного порядка-канона) в русской культуре начиная с XVI в.{39}

Во второй половине XVI в. в России окончательно формируется чиновная структура общества, заимствованная из церковной (небесной) иерархии и отличающаяся более дробным делением. Русский еретик середины XVI в. Федор Карпов писал, как «человеци в сем мире, скорбем подлежащие, в разных чинех плавают»{40}. Ермолай-Еразм в «Правительнице» (XVI в.) по праву утверждал, что больше остальных социальных групп обществу «потребни суть ратаеве», ибо их трудом питаются все: от царя до простых людей. Чтобы облегчить тяжкую долю крестьянства, с которого власти собирали большие налоги на содержание вельмож и воинов, писатель предлагал установить для земледельцев единственный натуральный налог хлебом в размере одной пятой урожая, а обеспечение ямской гоньбы возложить на купцов{41}. В главе «Послание и наказание ото отца к сыну» Домостроя священник Сильвестр, призывая своего сына Анфима почитать «священнический чин и иноческий (мнишеский)», советовал ему держаться «добрых людей во всяких чинех»{42}.

Появляются более полные, систематизированные представления о чиновном устройстве общества. Самое раннее упоминание о воинском, духовном (священническом) и купеческом чинах, а также крестьянстве, подвластных «державным» (правителям), которые поставлены от Бога, имеется в сочинении Андрея Курбского «Второе послание к старцу Вассиану Муромцеву» (рукопись Соловецкого монастыря, 852/962): 1) «Посмотрим же и на священнический чин, в каких обретается — не яко их ссужаем, не буди то, но на беду свою оплакуем, — не токмо душа своя за паству Христову полагают, но и расхищают, вем, — яко бедно ми глаголати — не токмо разхищают, но и учители расхитителем бывают, начало и образ всякому законупреступлению собою полагают»; 2) «Воинской же чин ныне худейши строев обретеся, яко многим не имети не токмо коней, к бранем уготовленных, или оружий ратных, но и дневныя пищи»; 3) «Купецкий же чин и земледелец всех, днесь узрим, како стражут, безмерными данми продаваеми и от немилостивых приставов влачими и без милосердия биеми, — и, овы дани вземше, ины взимающе, о иных посылающе, и иныя умышляюще»{43}. Запись тайнописью 1640-х гг. в «Увещании о летописце» (л. 365–69) с текстом «Риторики» 1620 г. информировала: «торъговаго чину человек Великаго Новаграда Иван Козырев… За некое дерзновение слова сослан бысть… От окияна моря за опалу в Соловецкий монастырь»{44}. Чиновная иерархия запечатлелась и в устном народном творчестве. «Чин чина почитай, а меньший садись на край», — гласит одна из русских пословиц{45}.

Чины-ранги находились в определенном соответствии со служебными должностями (разрядами) на военной и гражданской службе. Чиновно-должностная структура отражала социально-правовую градацию допетровской России. Тем не менее чины Московского царства, бывшие дробными предсословными группами, неверно именовать сословиями, формирование которых находилось еще в стадии начального процесса{46}. По отношению к XVII в. мы не вправе еще говорить о дворянском, купеческом, мещанском и прочих сословиях, укоренившихся чуть позже, уже в период Российской империи. И дворянство, и духовенство, и купеческая среда, и посадские жители допетровской эпохи состояли из совокупностей социальных разрядов-чинов.

Периодом междуцарствия 1610–1613 гг. первоначально датировалась «Записка о царском дворе», недавно отнесенная Д. В. Лисейцевым к 1605 г., к началу правления Лжедмитрия I{47}. В ней перечислен «Порядок всяких людей Московского царьства», начинающийся с патриарха и высших духовных чинов (митрополитов, архиепископов, епископов), за которыми следуют думные чины (бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки), дворяне большие московские, придворные (стольники, стряпчие, жильцы, дьяки по приказам, подьячие), затем выборные дворяне из городов и «дворовые, дети боярские»{48}. Гости, члены Гостиной и Суконной сотен почему-то в этом перечне отсутствуют. Далее в документе перечисляются обязанности разных чинов-рангов, функции Дворца, Казенного двора и приказов. Глава 2 сочинения Григория Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича» именуется «О царских чиновных людех: о боярех и околничих и думных и ближних людех, о столниках, о стряпчих, о дворянех, о полковниках и головах стрелецких, о диаках, о жилцех и о всяких служилых и дворовых людех»{49}. Как видим, носители чинов именуются Котошихиным «чиновными людьми». В Служебной чертежной книге Семена Ремезова (СЧК. Л. 24) записано 22 апреля 1698 г., как сделали «в Тобольску земляного города валу 785 сажен посажено сами собою чиновные люди», то есть на свои средства{50}.

Утверждение Г. Л. Фриза о том, что термин «чин» в допетровской России «относился только к привилегированным служилым классам, а не ко всему остальному обществу», не соответствует показаниям разноплановых письменных источников XVII в.{51} В челобитной 2 июня 1648 г. к царю Алексею Михайловичу обращались «все от всяких чинов людей и всего простого народа»{52}. Согласно статье 1 главы X Соборного уложения 1649 г., предписывалось «судити бояром и околничим и думным людем и дияком, и всяким приказным людем, и судьям, и всякая росправа делати всем людем Московского государьства, от большаго и до меньшаго чину, вправду»{53}. Отдельные главы Соборного уложения 1649 г., рельефно отражавшего социальное устройство России, правовое и экономическое неравноправие населения, посвящены крестьянам, холопам, посадскому населению, стрельцам, казакам, ратным, патриаршим и монастырским людям, владельцам феодальных вотчин и поместий. Высшие чины пользовались, естественно, правовыми привилегиями. Порой власти отступали от общего правила — рассматривать исковые дела по подсудности ответчика с целью ускорения и упрощения прохождения дел. Такие исключения допускались в отношении, например, стольников, стряпчих, дворян, ратных людей на период их пребывания в Москве{54}.

В наказе из Устюжской чети о переписи Тотьмы и Тотемского уезда (февраль 1646 г.) упоминаются «всяких чинов люди», а в тексте Новоторгового устава, принятого 22 апреля 1667 г., фигурируют «купецких всяких чинов люди»{55}. В отписке белозерского воеводы В. Замыцкого вологодскому воеводе (май 1655 г.) употребляются словосочетания «всяких чинов торговым людем», «выборным из всех чинов людем», «торговых всяких чинов людей государевою десятою денгою было по чему обложити»{56}. В переписной книге Ярославля 1668 г. зарегистрированы имена «приказных людей и пушкарей и разсылщиков и стрелцов и посадцких и всяких чинов градцких жилетцких людей»{57}. Согласно статьям о раздаче земель в заоцких местах (21 июня 1672 г.), они выделялись «всяких чинов начальным людем по чинам». Там упоминаются также «многие всяких чинов люди» и «московские чины»{58}. В дворцовых разрядах последней четверти XVII в. встречаются словосочетания «всяких чинов служивые и приказные люди» (1679 г.), «всяких чинов духовные и мирские люди» (1688 г.){59}. 13 июня 1678 г. царь Федор Алексеевич пожаловал в Измайлове стеклянными сосудами местного заводского производства «все чины, которые были за ним за великим государем»{60}. Порой в русских источниках XVII в. упоминаются и крестьяне «всех чинов». В торгах на перестройку церкви Рождества Богородицы на Сенях в Московском Кремле в 1681 г. участвовали «розных чинов люди»: горожане, каменных дел подмастерья, крестьяне{61}. Сильвестр Медведев в сочинении «Созерцание краткое» описывал, как во время бунта 1682 г. стрельцами «простолюдины разных чинов посечени быша»{62}.

В приказной избе дворцового села Измайлово, согласно описи 1687 г., хранились «книги крестоприводные Измайловской волости крестьяном и всяких чинов людем»{63}. Согласно крестоприводной книге г. Арзамаса 1676 г., жители города давали присягу новому царю Федору Алексеевичу по чинам и служебным должностям в следующем порядке: 1) «воевода»; 2) «приказной у мордвы»; 3) «стряпчие»; 4) «дворяне»; 5) «жилцы»; 6) «недоросли московских чинов»; 7) «арзамасцы дворяне и дети боярские»; 8) «началные люди» (рейтар); 9) «рейтары»; 10) «салдаты»; 11) «приказные избы подьячие»; 12) «площадные подьячие»; 13) «приказные избы сторожи»; 14) «дети» (солдатские); 15) «стрелцы»; 16) «пушкари»; 17) «патриарша двора подьячие»; 18) «приставы»; 19) «дворники» (содержатели дворов); 20) «кирпичники» (казенные); 21) «ямщики» (казенные); 22) «посадцкие люди» (начиная с земского старосты и завершая сидельцами гостя Семена Сверчкова); 23) «мурзы» (татарские); 24) «татаровя» (рядовое татарское население){64}.

В сметных списках Пскова XVII в. оброчные «окладники» (духовные корпорации, прочие церковные учреждения, частные лица, вносившие установленный оброк с торговых помещений, соляных варниц, кузниц, мельниц, гостиных и кружечных дворов, таможен, кабаков, рыбных ловель, бань, дворовых мест, огородов, нив, лугов) регистрировались по чиновным группам в следующем порядке: Троицкий собор, мужские и женские монастыри, приходские церкви, богадельни, дворяне и их вдовы, дьяки и подьячие, стрелецкие сотники, сторожа, казаки, рейтары, воротники, пушкари, каменщики, дворцовые, ямские и монастырские крестьяне, стрельцы, посадские люди. Порядок записи «окладников» в Опочке был иным, более соответствующим иерархии чинов: церковный клир, помещики, казаки, стрельцы, пушкари, воротники, посадские люди, дворцовые и помещичьи крестьяне{65}.

Славянский просветитель Юрий Крижанич (1618–1683), много лет проведший в России, в сочинении «Политика», считая, что «как человеческое тело складывается из своих членов — головы, рук, ног и всего прочего, так и духовное, воображаемое тело государства», выделял здоровые и больные члены общества. В привилегированную группу здоровой его части он включал бояр, дворян, воинов, торговцев, в состав черных людей — ремесленников, земледельцев, холопов. Кроме того, к здоровым членам социума причислялись церковники, женщины, убогие люди, ученые, а к нездоровым — волхвы, еретики, армяне, евреи, цыгане, шотландцы, бездельники, воры, игроки, лихоимцы, пьяницы, разбойники, скупщики хлеба{66}.

Недавно уральские историки, характеризуя социальную стратификацию в России XVII в. и по праву отказываясь от сословно-классового деления, попытались заменить термин «чины» более общим определением «люди», что мне представляется малопродуктивной идеей{67}. И вот почему. Понятия «люди» и «чины» имеют разный смысл. В широком смысле под «людьми» (без уточняющих прилагательных «вольные», «гулящие», «деловые», «крепостные», «посадские», «приказные», «служилые», «черные» и т. д.) подразумевались подданные либо совокупность подданных московского царя, но они, в отличие от чинов, не были обозначением конкретного ранга, разряда. А в узком значении слово «люди» входило в состав чиновного определения (ранга): «гулящие люди», «посадские люди», «служилые люди», «торговые люди» и др. Таким образом, люди — это в основном носители либо обладатели определенных чинов, имеющие, согласно главе Соборного уложения 1649 г. (статьи 27–99), законодательное право на денежное возмещение за «бесчестие» (в случае отсутствия должной суммы денег их обидчики по суду наказывались кнутом){68}. Исключение составляли «крепостные люди» (полные, старинные холопы, дворовые люди), которые не входили в чиновную иерархию и не могли воспользоваться таким правом, как социальная категория населения, лишенная «чести».

Самые верхние ступеньки чиновной лестницы России XVII в. занимали служилые люди «по отечеству», как правило, владельцы вотчин и поместий. Эти крупные земельные владения они имели по наследству, приобретали либо получали за службы от московских царей. Среди служилых людей «по отечеству» выделялись носители думных чинов, прежде всего бояре. Бояре, входившие в Боярскую думу, обычно возглавляли центральные административные органы (приказы), а также посольства в другие государства. В их руках находилось высшее правосудие. Членами Боярской думы были также окольничие, думные дворяне и думные дьяки{69}.

Более низкие позиции в чиновной группе служилых людей «по отечеству» занимали титулованное (князья) и нетитулованное дворянство, столичные дворяне (стольники, стряпчие, жильцы), провинциальные уездные дворяне и дети боярские, татарские мурзы, также владевшие вотчинами и поместьями. Непременной обязанностью всех представителей дворянства (и помещиков, и вотчинников), была военная или гражданская служба, которая регистрировалась в разрядных книгах, а также в боярских списках{70}. В них указывались как чиновный, так и должностной статус служилых людей. На смотры и в походы они должны были отправляться во главе отрядов из определенного числа вооруженных конных либо пеших воинов. Часть мелких служилых людей «по отечеству» южных уездов Европейской части России не была испомещена, их потомки составили группу свободных земледельцев-однодворцев{71}. Их малоземелье и, по сути дела, крестьянский образ хозяйствования и быта породили русскую пословицу: «Понес черт однодворцев на базар, да решето и опрокинул над Каширой»{72}. Служилые беспоместные люди «по отечеству» имелись и в Сибири.

К приказным чинам относились дьяки, подьячие, писцы, работавшие в государевых и патриарших приказах, в уездных воеводских, земских и судных избах. Представители приказной верхушки (дьяки) получали не только должностные оклады и надбавки, но и поместья{73}. Для составления челобитных и прочих документов городское население обращалось к площадным подьячим.

С чиновно-должностной иерархией было тесно связано местничество, которое оформилось в период формирования объединенного Российского государства в конце XV в. и на протяжении последующих двух столетий играло роль стабилизирующего фактора в отношениях между аристократическими родами, а также между царской властью и аристократией, хотя и сопровождалось распрями при дворе и в вооруженных силах{74}. Оно широко применялось на протяжении большей части XVII в. и в аристократической, и в приказной среде, но к концу столетия стало сильно тормозить военные реформы, прежде всего создание на постоянной основе полков «нового строя» во главе с офицерами-профессионалами (как иностранными наемниками, так и русскими), чьи чины не соответствовали местническим порядкам{75}. За его искоренение стали выступать и высшие церковные иерархи. «А до сего настоящего времени от отечественных местничеств, которыя имелись меж высокородными, велие противление той заповеданной Богом любви чинилось, и аки от источника горчайшего вся злая и Богу зело мерзкая и всем нашим царственным делам ко вредительному происходило, и благая начинания, яко возрастшую пшеницу, терние подавляло и до благополучного совершения к восприятию плодов благих не допускало, и не точию род, егда со иным родом за оное местничество многовременныя злобы имел, но и в едином роде таковое ж враждование и ненависть содевалась; и аще бы о всех тех противных случаях донести вашему царскому величеству (царю Федору Алексеевичу. — В. П.), то б от тягости ваша царская ушеса понести сего не могли», — изрекал патриарх Иоаким в Соборном деянии об уничтожении местничества (12 января 1682 г.){76}.

В число служилых людей «по прибору», получавших только жалованье и занимавшихся наряду с военно-гарнизонной службой также торговлей, ремеслами, промыслами, входили стрельцы, пушкари, воротники, городовые и сторожевые казаки{77}.

Особое место занимало вольное казачество Дона, составлявшее своеобразные военно-служилые общины с архаичной для России XVII в. организацией и стремившееся сохранить свои вольности{78}. Казачья грабительская вольница буквально захлестнула в Смутное время и Центр Европейской части России, способствуя еще большему ожесточению развернувшейся тогда Гражданской войны, которая сопровождалась иноземной интервенцией. Казачество в XV–XVII вв. существовало преимущественно за счет грабежей и практически не занималось крестьянским делом — землепашеством. Как писал в Москву на исходе Смуты, 16 октября 1618 г., нижегородский воевода Б. М. Лыков, казаки, забравшись в очередной раз в пределы вверенного ему уезда, «многие села и деревни разорили, и крестьян и всяких людей грабят, и побивают, и ломают, и жгут»{79}. Чуть раньше, впрочем, в феврале 1613 г., казачество сыграло первостепенную роль в выборах царя Михаила Федоровича на Земском соборе. И клан Романовых щедро расплатился за эту поддержку, наделив 33 казачьих атамана и есаула земельными пожалованиями в Вологодском и Галицком уездах{80}. В XVI в. на Северном Кавказе зародилось Терское казачество, а в XVII в. — Сибирское казачество{81}.

На вершине церковно-монашеской иерархии находились патриарх, митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты и настоятели крупнейших монастырей. Среди монашества выделялись игумены и игуменьи, келари, строители, казначеи, иеромонахи{82}. Роль поверенных в делах монастырей и церковных иерархов играли стряпчие, от которых требовалось не столько знание российского законодательства, сколько изворотливость, умение за счет «посулов» нужным людям уладить дело. Более низкое положение занимали служки, деловые (зависимые) люди, монастырские детеныши (наемные работники). Белое приходское духовенство и причт состояли из попов, дьяконов, дьячков, псаломщиков, пономарей, звонарей, сторожей, проскурниц (просвирниц, пекущих просвиры). Хотя П. В. Знаменский подчеркивал преобладание в XVII в. наследственного характера передачи мест священниками преимущественно своим сыновьям, П. С. Стефанович, проанализировав приходскую жизнь допетровской эпохи, пришел к выводу, что духовенство тогда еще не оформилось в отдельное сословие{83}. Приходское духовенство выполняло ряд обременительных для него повинностей в пользу самой церкви, а также казны. Сельские же дьячки и пономари наравне с крестьянами несли государево тягло{84}.

К беломестцам относились приказные люди, гости, служилые люди «по прибору», население частных (до 1649–1652 гг.) и государевых слобод, казенные ремесленники, жители слобод, записные каменщики, кирпичники, ямщики (ямские охотники). Вот перечень беломестцев Белоозера, согласно дозорной книге 1617/18 г.: «В городе на осадных дворах и за городом на посаде 3 человека подячих, 12 человек пушкарей, 50 человек стрелцов, 17 человек каменщиков, 7 человек кирпищиков, 11 человек розсылщиков»{85}. Часть казенных ремесленников (кузнецов, оружейников, каменщиков, кирпичников и др.) проживала в государевых слободах, другие же — на посадах, вперемешку с посадскими людьми. Во второй половине XVII в. в Оружейную слободу Тулы переселялись местные кузнецы-оружейники, стремившиеся освободиться от посадского тягла{86}.

Еще в XVI в. власти создали три корпорации служилых людей по финансово-хозяйственной части — гости, Гостиная и Суконная сотни, — пользовавшиеся, как и «московские торговые иноземцы», за выполнение казенных служб определенными привилегиями{87}. Как считает В. Д. Назаров, гости еще со второй половины XV — первой половины XVI в. «возглавляли институты самоуправления тяглых горожан», распределяя между ними денежные и натуральные налоги, а также казенные повинности (военную, подводную, строительную и др.), контролируя городское благоустройство{88}.

Гости, как правило, располагались на лестнице чинов ниже дьяков. Однако в 1649–1659 гг. это положение ненадолго изменилось. В 1649 г. гости подали иск с претензией, что дьяки «хотят их затеснить, написали в Уложенной книге (Соборном уложении 1649 г. — В. П.) после всех чинов людей последними людьми, а свой чин написали выше их, гостей, многими места»{89}. В обстановке социально-политического кризиса 1649 г. царское правительство удовлетворило притязания гостей, перепечатав тираж Соборного уложения, и в перепечатанных экземплярах гости были названы выше дьяков. Но в 1659 г. местническое дело разгорелось вновь, и дьяки вернули себе положение в чиновной лестнице выше гостей, которое существовало до 1649 г.{90} В отличие от дьяков, гостей не включали в боярские списки и книги{91}. Ряд приказных дьяков XVII в. (Алмаз Иванов, Аверкий Кириллов, Назарий Чистой и др.) происходили из гостей{92}. Сыновья гостей, не удостоенные звания гостя, стали именоваться «гостиными детьми», а внуков гостей в первой половине следующего XVIII в. назвали «гостиными внуками». В «Повести о Горе-Злосчастии» добра молодца, прогулявшего в кабаке купеческий капитал, сажают на пиру «за дубовый стол, не в болшее место, не в меншее, садят ево в место среднее, где седятдети гостиные»{93}.

В таможенных книгах Вологды 1634–1635 гг. не раз упоминаются приказчики гостей Григория Никитникова, Андрея и Василия Юдиных, Надей Светешникова, а в отношении других торговцев нет указаний на принадлежность к Гостиной или Суконной сотням{94}. В таможенных книгах сибирских городов XVII века (Верхотурья за 1673/74 г., Красноярска за 1673 г., Сургута за 1674/75 г., Тары за 1662 г., Тобольска за 1672/73 г., Тюмени за 1672/73 г.) чаще всего фигурируют просто «торговые люди», «посадские люди», «промышленные люди», «гулящие люди», «служилые люди», «лавочные сидельцы», приказчики торговцев без указания их точного чиновного статуса{95}. Он был важен для таможенников только, когда дело касалось товаров тарханщиков, наделенных привилегией освобождения от уплаты пошлин, каковой не обладали торговые люди Суконной сотни.

Посадские общины объединяли людей разных чинов и профессий: торговцев, ремесленников, ремесленников-торговцев, строителей, возчиков, бобылей, захребетников, подсоседников, лекарей, скоморохов («веселых людей»). В фискальном отношении они именовались черными людьми, несшими государево тягло и делившимися в зависимости от имущественного положения на «молодших», «середних» и «лучших» тяглецов{96}. Посадские люди выполняли разного рода казенные повинности и службы{97}. Некоторые из городских жителей занимались землепашеством, а те, кто не имел либо лишился собственных промыслов, становились наемными работниками, не чураясь «черной работой»{98}. По переписи 1646 г. на посаде в Вязьме числилось 240 дворов, том числе «23 двора торговых людей, торгуют в лавках и не в лавках и, отъезжая, всякими тавары, 162 двора всяких промышленых и ремесленых людей, а иные работают чорную работу»{99}.

Социальная стратификация городского населения России отражена в статье 26 «О бесчестье» Судебника 1550 г., в которой выделены три категории горожан: 1) большие торговые гости; 2) средние торговые и посадские люди; 3) черные городские люди «молодчие». Спустя несколько десятилетий именно из числа средних торговых людей власти стали формировать Гостиную и Суконную сотни. Приговор церковно-земского собора 1584 г. обращал внимание лишь на тех торговых людей, кто стал закладчиком{100}. В приговоре о служилых холопах от 1 февраля 1597 г. говорилось о людях, находившихся в холопстве у представителей разных чиновных групп, в том числе «и у гостей, и у всяких торговых людей»{101}. Во главе городских общин стояли земские (посадские) старосты, которым помогали земские целовальники. «Староста градцкий» переводился на греческий язык в старшем Азбуковнике второй четверти XVII в. как «архисинагог»{102}.

К числу посадских людей относились и лекари. Во Фрев-кове переулке Новгорода Великого находилось «место пусто тяглое Савки ликаря: и Савка сшел безвестно, обнищав, в 89-м году (1581/82. — В. П.), длина шестнатцать сажен, а поперег восмь сажен». Некоторые из народных лекарей специализировались на кровопускании. В писцовой книге Великого Новгорода 1583–1584 гг. зарегистрированы: на Прусской улице «место пусто тяглое Васюка кровопуска: и Васюк умер в 78-м году (1570/71. — В. П.), длина семнатцать сажен, поперег пять сажен»; «с Чюдинцове улицы на левой в переулок к Апостолом на правой стороне» нетяглый «двор владычня повара Наумка да вдовы Марьицы Семеновы жены кровопуска; длина осмнатцать сажен, а поперег семь сажен». Согласно царскому указу 1649 г. предписывалось «всяких чинов людей слободы», устроенные в городах, «на государевых посадских землях», отныне «со всеми людми и с землями по роспросу взять в посад»{103}.

Посадская община в России представляла собой территориальную корпорацию, которая пристально следила за тягло-способностью каждого своего члена и за сохранением своей целостности{104}. Помимо прямых налогов (стрелецких, ямских, полоняничных денег), на посадское население возлагались разного рода обременительные государевы повинности (дорожная, строительная, подводная, постойная и др.) и службы (при таможнях, кабаках, банях, мельницах и др.){105}. По имущественному положению оно делилось на «лучших», «серед — них» и «молодших» людей. Наряду с общностью интересов, существовали и значительные противоречия между верхушкой и низами посада. Посадские люди Сольвычегодска (1648 г.), Устюжны Железопольской (1649 г.), других городов и уездов не раз обращались к царю Алексею Михайловичу с челобитными, умоляя снизить налоги{106}.

Горожане-тяглецы постоянно проявляли недовольство тем, что от государева тягла были освобождены жители белых слобод, которые принадлежали крупным светским и духовным землевладельцам, а также закладчики. В результате повышалась налоговая нагрузка для тяглого посадского населения. Только в Боровске в XVII в. насчитывалось до 15 слобод, принадлежавших монастырям и храмам. В Москве и ее окрестностях слободами владели патриарх, ряд монастырей (Данилов, Донской, Новодевичий, Симонов, Чудов и др.) и представителей высшей аристократии (Н. И. Романов и др.).

Восстание 1648 г. в Москве ускорило начало посадской реформы. Ее правовая база была заложена указами, принятыми 13 ноября, 25 ноября, 18 декабря 1648 г. в ответ на челобитные дворян и посадских людей. Чтобы удовлетворить эти требования, указом 25 ноября 1648 г. предписывалось взять на государя в Москве и других городах все торговые и ремесленные слободы беломестцев «без лет и сыску», то есть без учета времени их возникновения. По указу 18 декабря 1648 г. в состав посадского тяглого населения зачислялись также ремесленники и торговцы из пригородных сел и деревень{107}.

Глава XIX «О посадских людех» Уложения 1649 г., в которой была изложена в целостном виде программа посадской реформы, узаконила конфискацию белых слобод, принадлежавших частным лицам и церковным учреждениям, и возвращение в тягло посадских людей-закладчиков{108}. Особое внимание уделено посаду столицы России: Москва и москвичи упоминаются в 26 из 40 статей данной главы нового свода законов.

Сыскной приказ под руководством князя Ю. А. Долгорукова в течение трех лет, с 1649 по 1652 г., занимался «строением» (устройством) посадов. Впервые такое посадское «строение» в фискальных интересах государства проводилось при Б. Ф. Годунове, в 1600–1602 гг.{109} Оно выражалось в пополнении тяглого городского населения за счет жителей белых слобод, пригородных сел, а также закладчиков и других лиц, выбывших из посадов{110}. Главную роль в проведении посадского «строения» играли специально назначенные администраторы-«строельщики», направлявшиеся на места из Москвы Сыскным приказом и составлявшие «строельные» книги городских посадов. Активное участие в «строении» принимали также уездные воеводы и местные посадские миры.

В процессе посадского строения нередко возникали конфликты с владельцами белых слобод и их торгово-ремесленным населением. В целом по стране в результате деятельности «строельщиков» в 1649–1652 гг. число посадских дворов, а значит, городских тяглецов увеличилось более чем на 10 тысяч (на одну треть). Цифры прироста податного посадского населения по разным городам Европейской части России отличались. В Москве к посаду приписали 1410 дворов бело-слободчиков{111}. Боровский посад стал состоять из 237 тяглых дворов, тогда как до проведения реформы там насчитывалось только 107 дворов. Крупная посадская община в результате приписки к посаду монастырских крестьянских слобод сформировалась к концу XVII в. в Курске{112}. В Новгороде Великом и Пскове «строение» завершилось уже после подавления народных восстаний. Новгородский посад должен был увеличиться на 20 процентов за счет 130 дворов, которые надлежало изъять у патриарха, митрополита, монастырей, помещиков, приказных людей, служилых людей «по прибору». Однако при поддержке патриарха Никона новгородскому митрополиту удалось сохранить за собой 18 городских дворов{113}. К псковскому посаду были приписаны 46 белых дворов. Сравнение результатов переписей Пскова 1646 и 1678 гг. не выявило ожидаемое увеличение численности тяглых дворов, что объясняется социальной мобильностью городского населения (переходом на другие посады, записью в служилые люди «по прибору» и т. д.){114}.

В результате безвозмездных конфискаций 1649–1652 гг. пострадали интересы не только духовных корпораций и светских владельцев белых слобод из среды высшей аристократии, но также «именитых людей» Строгановых, десяти московских гостей, ряда членов Гостиной сотни, у которых было отобрано несколько сотен дворов{115}. Патриарший дом и монастыри вели борьбу за свои слободы. Под напором их обращений власти порой шли на уступки и возвращали городские владения церковным учреждениям, хотя это и противоречило фискальным интересам казны и вызывало недовольство посадских тяглых общин. Уже в 1649–1650 гг. на основе боярских приговоров было разрешено патриарху и Богоявленскому монастырю не отдавать часть своих слобод на посад Костромы{116}. Посадские общины Старой Руссы и Ярославля вели длительную борьбу за приписку в тягло крестьян ярославского Спасского и Иверского монастырей{117}. В результате двойственной политики властей во второй половине XVII в. городские владения церковных организаций (от единичных дворов до целых слобод) сохранились в 60 городах Европейской части России{118}.

Власти смирились и с несанкционированными переселениями предприимчивых крестьян на посады, совершенными с 1649 по 1684 г., о чем, в частности, свидетельствует царская грамота новгородскому воеводе князю Б. Прозоровскому от 8 ноября 1693 г. о зачислении в посадское тягло крестьян, поселившихся в Новгороде в этот временной промежуток{119}.

Крестьянство состояло из нескольких категорий: государственные (черносошные, ясачные) крестьяне; дворцовые крестьяне; частновладельческие (вотчинные, помещичьи) крестьяне; монастырские и архиерейские крестьяне; сельские бобыли; захребетники; подсоседники{120}. В жесткой крепостной зависимости от светских и духовных феодалов оказались частновладельческие (вотчинные, помещичьи) и монастырские крестьяне. Государственные и дворцовые крестьяне входили в резервную армию для пополнения крепостного люда, поскольку населенные ими села и деревни царские власти порой передавали в частные руки. Кое-кто из вотчинных, монастырских и архиерейских крестьян проживал не в сельской местности, а в городских частновладельческих слободах и занимался не сельским хозяйством, а ремеслом, промыслами и торговлей. Спорным является вопрос о социально-экономическом положении так называемых крестьянских детей — одной из категорий оброчных крестьян, освобожденных от барщины{121}.

Существовали и просто вольные (гулящие) люди, ярыжки, не гнушавшиеся любой поденной работой по найму. Маргинальное положение занимали нищие. В Смутное время начала XVII в. вследствие полосы неурожайных лет, серии эпидемий, действий отрядов интервентов и казаков число обездоленных людей в стране значительно возросло. Не имея возможности уплатить государев налог и выполнить прочие повинности, кое-кто из мужчин не выдерживал, бросал семью и уходил из родного города в поисках счастья. Оставшись без глав семейств и без средств существования, многие женщины нищенствовали. Только в Великом Устюге, поданным писцовой книги 1623–1626 гг., вдовы, проживавшие в 27 из 689 городских дворов, бродили по миру, прося подаяние. Для не имевших жилья нищих, а также для немощных одиноких стариков горожане построили на мирские деньги две богадельни у храма Иоанна Богослова{122}.

В Московском царстве сформировалась целая лестница чинов (думных, дворянских, духовных, приказных, купеческих, посадских, крестьянских) и должностей (придворных, казенных, военных, уездных, земских, общинных), назначаемых либо выборных. Термин «чин» («чины») широко использовался в официальной делопроизводственной терминологии и государственной практике. Согласно представлениям В. О. Ключевского, «ход начавшегося приблизительно с половины XVII в. разрушения чиновного уклада русского общества обозначился тремя процессами — соответственно трем основаниям, на которых были построены различные части лествицы чинов»: 1) разверстка приказной службы между служилыми людьми по отечеству; 2) распределение казенных поручений между земскими людьми по личному доверию; 3) раскладка ратной службы и тягла между служилыми и земскими людьми по их хозяйственным состояниям{123}. Как мне представляется, эти тенденции более четко прослеживаются лишь с конца XVII в.

Московские служебные чины (ранги) допетровской России так и не объединились в сословия, а представляли собой предсословные (либо квазисословные) группы, лишь позднее, в XVIII в., слившиеся в сословия. В отличие от Западной Европы, в России процесс законодательного оформления сословного строя шел медленно, неравномерно и затянулся до второй половины XVIII в., когда сложилась и система сословного суда. Само же понятие «сословие» стало использоваться для обозначения социально-правового деления населения только с начала XIX столетия.

К зависимым людям, не входившим в чиновную систему, относились кабальные и старинные холопы. С середины XVII в. наблюдается процесс социально-правового сближения старинных (крепостных) холопов и крепостных крестьян{124}.

Административная и отчасти судебная власть концентрировалась в руках лиц, назначавшихся сверху: членов Боярской думы, руководителей приказов, провинциальных воевод и дьяков, городовых приказчиков. Служебные дела высшие чины порой решали на основе неформальных родственных и приятельских связей, путем частной переписки{125}.

На выборных должностях находились губные, земские старосты, купеческие, поповские старосты, земские судейки, таможенные головы и головы кружечных дворов «на вере», целовальники, старосты промысловых артелей, казачьи атаманы. Вместо волостных десятильников первой половины XVII в. во второй половине столетия появились поповские старосты (заказчики, заказные попы), выбиравшиеся из среды приходского духовенства и игравшие важную роль в повседневном функционировании административно-финансового и судебного аппарата епархий{126}.

Социально-чиновная структура России на протяжении XVII в. претерпела определенные изменения. Повышенная социальная мобильность, характерная для Смутного времени 1604–1618 гг. и сопровождавшаяся временными нарушениями местнических порядков (например, Кузьма Минин за два неполных года прошел путь от простого посадского торговца из Нижнего Новгорода до думного дворянина), по мере выхода из Смуты уступила место традиционной устойчивой чиновной иерархии. Во второй половине столетия боевые холопы уже не могли вступить в провинциальные дворянские корпорации. В результате посадского строения 1649–1652 гг. значительно уменьшилось число белослободчиков (беломестцев) и увеличилось черное посадское население.

Эпоха Средневековья и раннего Нового времени характеризуется не только феодальной иерархией, лестницей чинов, системой должностей разного уровня. Присущая ей корпоративность способствовала созданию и функционированию общностей горизонтально-вертикального характера. Горизонтальные связи в России носили отчасти территориально-корпоративный характер. Общие служебные интересы объединяли членов дворянских уездных корпораций и десятней, посадских, сельских и монашеских общин, казачьих сообществ, жителей городских сотен и слобод, гостей, торговых людей Гостиной и Суконной сотен, «поручиков» (поручителей). Чиновные люди разных разрядов входили в состав одного церковного прихода и могли также временно сплачиваться на основе общих интересов, например, поручительства, получившего широчайшее распространение при оформлении откупных грамот, выезда за границу, казенных и частных подрядов и т. д. Членов служебных купеческих корпораций (гостей, Гостиной и Суконной сотен) объединяла коллективная ответственность за выполнение казенных служб, жителей посадских и сельских общин (их структурных подразделений — концов, сотен, слобод, десятней, сороков и др.) — круговая фискальная порука. Российские купцы XVII в., принадлежа к разным чинам (рангам), занимались одним делом — организацией крупного, среднего и более мелкого по масштабам товарообмена. С конца XVII в. в источниках для обозначения представителей разных чинов появляется термин «разночинцы».

Административно-территориальное деление российских городов XVI–XVII вв. отличалось терминологическим разнообразием. В писцовых и переписных книгах дворы их жителей распределялись по «концам» (Ладога, Новгород Великий, Тула, Ярославец Малый и др.), слободам и слободкам (повсеместно), сотням и полусотням (Дедилов, Калуга, Москва и др.), «сторонам» (Орешек, Холм) и другим территориальным структурным единицам, внутри которых чаще всего существовали улицы и переулки{127}.

Кроме того, существовали объединения хозяйственно-производственного характера: промысловые артели и ватаги, торговые ряды и складничества, караваны и т. д. Определенной спецификой обладали военные отряды, ватаги рыбаков и охотников, временные купеческие сообщества («котлы», караваны), внутри которых, наряду с хозяйственно-бытовыми отношениями, возникали сиюминутные общности на психологическом уровне, связанные с моментами опасности и прочих приключений.

Административно-территориальными единицами в России в XVI–XVII вв. были уезды, посады, волости, станы. Судебная власть губных старост, выбиравшихся с середины XVI в. из числа провинциальных дворян, осуществлялась в пределах судебно-административных округов — губ. Огромную роль играли городские (посадские) и сельские общины (миры) с их круговой порукой. Подати посадским общинникам-тяглецам, делившимся на три категории: 1) «лучшие»; 2) средние»; 3) «молодшие», устанавливались «по животам и промыслам». Кроме того, на посадах выделялись и совсем уж «худые» дворы и их владельцы. Поскольку сохи, доли сох и даже «живущие четверти» были довольно крупными окладными единицами, налоги в казну распределялись внутри тяглых миров, сельских волостей и станов на основе выделенных паев, именовавшихся по-разному («белки», «выти», «деньги», «мортки», «рубли»). Это обычно проходило на общинных сходах либо собраниях уполномоченных общин («заседках») в трапезных местных храмов или в земских избах. Конечно же, не обходилось при этом без конфликтов между зажиточными и менее состоятельными членами общин{128}. В Смутное время, когда российская государственность переживала глубокий и системный кризис, сопровождавшийся возникновением нескольких правительственных центров, которые претендовали на центральную власть, значительно повысился авторитет территориальных социальных общностей — провинциальных посадских общин и городовых советов.

Анализ и сопоставление разноплановых письменных источников заставляет отвергнуть жесткую марксистскую схему формирования антагонистических классов с первых веков российской государственности. Даже на материалах XVII в. невозможно выделить, скажем, класс феодалов, класс крестьян, класс горожан, ибо и феодалы, и крестьяне, и горожане состояли из представителей разных чинов, людей разного имущественного достатка и разного отношения к собственности (средствам производства), способам и размерам извлечения общественного богатства. Не сформировались еще и сословия как крупные замкнутые социально-правовые общности людей, наделенных правами и обязанностями, которые были бы четко очерчены и закреплены в законодательстве и обычно передавались по наследству. Сложнейшая многоуровневая структура социума допетровской России, ее многоукладная экономика, судебная и правовая системы не укладываются в рамки как классового, так и сословного деления.

Горизонтально-вертикальные общности

Общество той поры отличалось как чиновно-должностной иерархией, имущественным расслоением, так и социально-профессиональными, социально-территориальными, социально-фискальными и социально-церковными связями горизонтального характера, отражающими прежде всего жизненную среду. Слово старославянского происхождения «середа», слегка сократившееся в церковно-славянском книжном языке («среда»), с давних пор означало не только середину чего-либо и средний день недели, но и совокупность людей, сообщество, общину{129}. Среда — это определенное сообщество подданных московских царей, отличающихся по ряду характерных признаков (чин, должность, имущественное состояние, правовой статус, профессия, занятие, административно-территориальная либо фискальная единица). Православные россияне XVII в., обладая даже общей этноконфессиональной идентичностью, действовали и существовали в самых разных средах обитания: феодальной, приказной, воинской, церковной, купеческой, крестьянской, холопской, крепостнической. Этим социально-правовым, социально-экономическим и социально-профессиональным средам частично соответствуют термины и терминологические словосочетания, использовавшиеся преимущественно в нарративных источниках и челобитных XVII в.: 1) «земледетельный чин», 2) «духовный чин», «освященный чин», «священный чин»; 3) «воинский чин», «воиньствующих чин», «военный люд», «воинство», «служивый чин»; 4) «приказные люди» («приказные чины»); 5) «купечество») («торговый чин», «купецкий чин», «торговые люди»).

В одну и ту же социальную либо территориальную среду, в которой выделялись верхний, средний и нижний слои, могли входить носители разных чинов, представители разных религиозных конфессий и этносов, люди разных занятий и разного достатка.

Феодальную среду представляли царская фамилия, чины служилых людей «по отечеству», верхушка приказной бюрократии, высшее и среднее духовенство, гости, а также духовные корпорации (монастыри). К крепостной среде относились прежде всего частновладельческие (вотчинные, поместные, церковные) крестьяне и монастырские крестьяне, но она могла также пополняться за счет архиерейских, дворцовых и черносошных (государственных) крестьян. Купеческая среда состояла из гостей, членов Гостиной и Суконной сотен, торговых иноземцев, посадских людей, служилых людей «по прибору», жителей частновладельческих (до 1649–1652 гг.) и государевых слобод, торгующих крестьян, владельцев лавок из числа священников, государевых и монастырских купчин, «промысловых людей» («промышленных людей»), «промышленников». Холопская среда включала полных, старинных холопов (крепостных людей), кабальных холопов, боевых холопов, пашенных холопов, дворовых людей, ремесленников. Воинская (полки, сотни, отряды и др.) и территориальные среды (городские общины, церковные приходы) отличались от социально-правовых и социально-профессиональных сред разнообразием чинов.

Воинская среда объединяла во время походов и сражений служилых людей «по отечеству» (русских, татар, иностранцев), служилых людей «по прибору», боевых холопов, даточных людей, офицеров-иноземцев, драгун, рейтаров, солдат из полков нового строя, вольных казаков, а также крестьян, призванных служить в «посохе» (вспомогательных саперных отрядах). В городские ополчения входили посадские торговцы и ремесленники{130}. Не являвшихся на смотры и в военные походы дворян («нетчиков») заносили в специальные списки и привлекали к ответственности{131}. С вотчин, поместий и черносошных волостей на военную службу, особенно во время войн, привлекались даточные люди из крестьянской среды. Порой они должны были являться в конном строю вместо служилых людей «по отечеству». Так, в 1633 г., когда Россия вела военные действия с целью возвращения Смоленщины и других западных земель, отторгнутых в конце Смуты, пришлось в очередной раз призвать на государеву службу «даточных людей конных и с каким боем»{132}.

Нередко одним и тем же делом, главным образом торговлей, ремеслом и промыслами, активно занимались люди, принадлежавшие к разным чинам: от гостей, членов Гостиной и Суконной сотен, посадских людей — до служилых людей «по прибору» (стрельцов, пушкарей, воротников, городовых казаков), монахов, священников, государственных, монастырских и частновладельческих крестьян, вольных казаков. Всех их можно отнести в данном случае к купеческой (торговой) среде. Землю пахали и ухаживали за скотом не только крестьяне, но и сельские священники и дьячки, которые вели, по сути дела, крестьянский образ жизни.

С XVII в. начинается процесс постепенного увеличения численности работников умственного труда — приказных подьячих, площадных писцов, типографских наборщиков.

Подавляющее большинство посадских людей проживали в деревянных домах. Каменное светское строительство было по карману в XVII в. только верхушке городского населения. «Знатные люди и первейшие торговцы живут в каменных палатах, которые начали строить тридцать лет назад», — писал Юрий Крижанич; его свидетельство подтверждает и голштинец Адам Олеарий{133}.

По мнению Л. А. Черной, в XVII в. распространяются «купеческая архитектура со своими пристрастиями в декоре, тяготением к народным основам, купеческая литература (о купцах и для купцов), особый купеческий быт»{134}. Будучи всегда неоднородным, русское купечество представляло одну из самых подвижных социальных групп, отличавшуюся неустойчивостью общественного и имущественного статуса, стремлением к освоению нового, склонностью к распространению чужеземных заимствований. Его активность и воздействие на жизнь средневекового русского общества не ограничивались лишь торгово-экономической сферой. Гости и другие представители зажиточного купечества занимали в XVII в. довольно высокое социальное положение, их деятельность оказывала влияние на формирование культурной среды русских городов, особенно Москвы, Новгорода Великого, Пскова.

Социально-чиновная дифференциация и имущественное расслоение сочетались с горизонтальными связями внутри российского социума, обеспечивавшими его относительную устойчивость, но нарушавшимися во время социально-политических и экономических потрясений. Вертикальная иерархия и имущественная поляризация частично нивелировались и смягчались за счет горизонтальных общностей и связей.

Однако социальное равновесие, базировавшееся на диалектическом сочетании единства и противоположностей людей разных чинов, должностей, правового статуса и имущественного положения, не отличалось перманентной устойчивостью. Во время народных бунтов, в дни народных бедствий (войн, резкого повышения налогового гнета, неурожаев, эпидемий) безмерная жадность и лихоимство торговцев-спекулянтов, массовые злоупотребления представителей центральной и местных властей подвигали низы общества к ожесточенным выступлениям. Зачинщиков беспорядков, мятежей в допетровской России именовали «заводчиками», участников антиправительственных выступлений — «ворами», «воровскими людьми»{135}. А среди тех и других были носители разных чинов, которых на время объединяло недовольство своим положением и политикой самодержавного государства. Так, в московском Соляном бунте 1648 г. участвовали и черные посадские люди, и крестьяне, и стрельцы, и представители клира, и даже провинциальные служилые люди «по отечеству» (мелкопоместное дворянство).

Среди населения улиц Варварки и Ильинки московского Китай-города, по данным переписной книги 1638 г., можно было встретить и обладателей думных чинов, и служилых людей «по отечеству» более низких рангов, и приказных людей (дьяков и подьячих), и священников, и членов купеческих корпораций, и холопов{136}. Такая же картина была характерна и для Белого города, о чем свидетельствует, в частности, описание центра Москвы, сделанное после апрельского пожара 1629 г.{137} Понятно, что аристократия в своей повседневной жизни не могла обойтись без приходского духовенства, ремесленников, слуг-холопов, торговцев, живших на территории вблизи городских дворов знати, хотя большая часть рядового посадского («черного») населения столицы проживала в более отдаленных от Кремля районах (сотнях и полусотнях) Белого города и Земляного города. Казенные ремесленники определенных специальностей (ткачи, кузнецы и др.), ямские охотники (ямщики), стрельцы чаще всего селились компактно в слободах.

В расположении усадеб представителей разных чинов в провинциальных городах России прослеживаются определенные социальные маркеры. Проанализировав материалы XVII в. из Великого Устюга, Вологды, Нижнего Новгорода и Мурома, Л. А. Тимошина выявила, что топография дворов гостей и членов Гостиной сотни «подчинялась определенным закономерностям, основными из которых были концентрация дворов и приезжего, и местного купечества на перекрестках водных и сухопутных путей, вдоль основных торговых дорог или набережных рек и создание крупных городских усадеб или слобод, значительно превышающих по своим размерам дворы рядовых горожан, крупнейшими купцами, в основном, уроженцами данного города или лицами, тесно связанными с ним в своей торгово-промысловой деятельности»{138}.

Общностью интересов отличались жители новгородских концов, московских сотен и полусотен, государевых и частновладельческих (до посадской реформы 1649–1652 гг.) белых слобод. В Москве существовали Кадашевская, Кузнецкая, Мещанская, Садовая, Хамовная и другие слободы. Стрелецкие, ямские и прочие казенные слободы имелись и в других городах России XVII в.

Первичными родовыми и хозяйственными ячейками российского общества были малые и большие семьи{139}. На материалах переписной книги Вологды 1678 г. М. С. Черкасова выделила три типа городских семей: 1) семьи прямого родства; 2) семьи бокового родства; 3) семьи с неродственниками. Самой распространенной в Вологде (55,2 процента) была малая отцовская семья, которая состояла из супругов и неженатых еще сыновей{140}. Иная картина характерна для южных уездов Европейской части России, где число односемейных дворов с одним хозяином в разных городах в XVII в. колебалось от 9 до 28 процентов, но чаще всего один двор занимали несколько поколений посадской семьи{141}. Институт семьи играл важную роль не только в процессе воспроизводства, но и в социализации, передаче жизненного и хозяйственного опыта, национально-конфессиональных традиций, культурно-бытовых устоев.

Главным отличительным признаком в России была не национальность, а религиозная принадлежность человека. Предпочтение, естественно, отдавалось православным, разделившимся в результате церковной реформы царя Алексея Михайловича на никониан, перешедших на новые обряды и богослужебные книги, и старообрядцев, стойко, порой до фанатизма, выступавших за «старую веру» и обрядность. Против церковной реформы выступало прежде всего низшее приходское духовенство (как городское, так и сельское), близкое по уровню и образу жизни к рядовым горожанам и крестьянам{142}.

На протяжении XVII в. в России сосуществовали несколько разновидностей социальной стратификации:

1) социально-правовое деление (категории свободных и несвободных людей, чины, совокупности которых представляли собой предсословные группы);

2) социально-экономическое деление по отношению к средствам производства (внутри чиновных разрядов);

3) социально-профессиональное деление (занятия и профессии разной степени престижности, специфики и доходности);

4) социально-имущественное деление по состоянию и доходам (высший, средний, низший, беднейший слои);

5) социально-территориальное деление (исторически сложившиеся уезды, сельские и посадские общины, городские районы, сотни, слободы, улицы и др.);

6) социально-корпоративное деление (дворянские уездные корпорации и десятни, трудовые коллективы-артели, торговые ряды, ремесленные слободы, купеческие товарищества, монашеские общины);

7) социально-фискальное деление (фискальные единицы, объединенные круговой порукой);

8) социально-религиозное деление (конфессии с неравноправным положением, внутриконфессиональные группы;

9) социально-родственное деление (большие и малые семьи);

10) социально-возрастное и половое деление (несовершеннолетние, совершеннолетняя неженатая и незамужняя молодежь, люди зрелого возраста, пожилые люди).

Социальное устройство общества допетровской России превратилось в сложнейший механизм как взаимодействия, так и отторжения разных сил, чинов, должностей, предсословных (квазисословных), имущественных, профессиональных, территориальных, конфессиональных групп и внутригрупповых прослоек. Наряду с объективными факторами на настроения и позиции разных представителей одного и того же чина, одного и того же сословия, одной и той же социально-профессиональной (территориальной, корпоративной, конфессиональной) общности, одной и той же имущественной группы влияли и субъективные обстоятельства.

В отечественной историографии XX в. под воздействием догматического марксизма делался упор на антагонистическом характере вертикальной структуры феодального общества, на неравноправии больших групп людей в социально-юридическом (сословия) и социально-экономическом (классы) отношениях. Однако наряду с вертикальной структурой существовали разнообразные горизонтальные социальные общности, члены которых были связаны между собой в повседневной жизни. Горизонтальные общности возникали и на основе вложения капиталов для торговли (складничества), и на базе общей недвижимой собственности (шабры-совладельцы соляных колодцев), и путем объединения трудовых усилий (промысловые артели и ватаги бурлаков, охотников). Обстановка внутри горизонтальных общностей отличалась неоднозначностью, выражавшейся в сочетании взаимопомощи, круговой поруки, элементов клиентелизма, патернализма, патроната (закладничество) с имущественным расслоением, поляризацией служебных и фискальных интересов{143}.

Разветвленное социальное древо постепенно обросло пышной многоцветной кроной. И его картина, изображаемая нередко только при помощи двух красок (черной или белой) либо на основе жесткой схемы классов и сословий, выглядит упрощенной и, как результат, искаженной. Внутри и феодальной среды, и воинской среды, и приказной среды, и купеческой среды, и посадской среды, и крестьянской среды, и среды духовенства проявлялись как общие, сближающие интересы и черты, так и разного рода противоречия (на чиновной, должностной, имущественной почве).

Давно пора уже отказаться от создания искусственно-механических схем устройства феодального общества (не существовавших классов и не оформившихся еще сословий) за счет одномерной и субъективной подборки материалов и догматической их интерпретации. Реальная структура российского социума допетровской эпохи представляется более сложной, разветвленной, разноуровневой.

Социальное пространство России менялось на протяжении столетий, особенно в переломные эпохи. Члены вертикальных и горизонтальных групп разного уровня находились в прошлом и находятся сегодня в состоянии постоянного социального взаимодействия. Вертикально-горизонтальная структура антагонистического общества обеспечивала его относительную социально-экономическую стабильность. А ее ослабление либо резкие деформации приводили к нежелательным для верхушки катаклизмам. В результате резкого ухудшения экономического и правового положения в поляризованном обществе вспыхивали крупные социально-политические волнения. Впервые они приобрели характер подлинной гражданской войны именно в Смутное время начала XVII столетия.

Женская доля

Положение жены Кузьмы Минина, ставшей в 1616 г. вдовой, невозможно понять без обращения к материалам о социально-правовом статусе, повседневных заботах и экономической активности русских горожанок XVI–XVII вв., которые до сих пор недостаточно исследованы историками. Лишь в капитальной монографии Ю. А. Мизиса обобщены немногочисленные документы XVII в. из городов Центрального Черноземья об участии посадских женщин в торговых операциях{144}. Но их жизнь, во-первых, не ограничивалась одним лишь товарообменом, а, во-вторых, нуждается в более полном и всестороннем освещении на протяжении более длительного периода и в общерусском масштабе. Очень важно избежать при этом как архаизации, так и модернизации, то есть при оценке социально-экономического и бытового положения женщины допетровской России учитывать нюансы исторической психологии, исходить из устоявшихся представлений и традиций того времени, отличавшихся от более поздней (и тем более современной) эпохи. Речь идет, прежде всего, о рядовых горожанках — женах черных посадских людей, мелких торговцев и ремесленников.

Чем же жили, помимо забот о семье и домашнем хозяйстве, рядовые посадские женщины в допетровской России, были ли они все темными и забитыми, имели ли право самостоятельно заниматься торгово-предпринимательской деятельностью, каков был их юридический статус в русском обществе? Попытаемся ответить на поставленные вопросы и дать объективную оценку социально-экономическому положению женщины из посадской среды России эпохи Средневековья и раннего Нового времени.

Наибольшую ценность для нас в этом плане представляют законодательные памятники, актовые материалы (прежде всего, челобитные, духовные и рядные грамоты), приказная документация, писцовые, переписные, дозорные, вкладные, кормовые и поминальные книги, записки иностранцев. Вместе с тем заметим, что гендерный аспект практически не отразился в летописании.

Законодательство Российского государства охраняло честь горожанок в зависимости от социального и имущественного положения их мужей. Согласно статье 26 Судебника 1550 г. штраф за «бесчестье» полагался «…торговым гостем болшим пятдесят Рублев, а женам их вдвое против их бесчестиа; а торговым людем и посадцким людем и всем середним бесчестиа пять рублев, а женам их вдвое бесчестиа против их бесчестиа;…черному городцкому человеку молодчему рубль бесчестиа, а женам их бесчестиа вдвое»{145}. Таким образом, штраф в пользу жены рядового малоимущего горожанина составлял 2 рубля, а супруги зажиточного посадского жителя — 10 рублей. Законодатель оценивал честь представительниц «слабого» пола в два раза выше чести их мужей одного и того же социального положения. Очевидно, эта норма наказания за оскорбление жен купцов и посадских людей была впервые оформлена только в Судебнике 1550 г.

Штраф в удвоенном размере за «бесчестье» женщин (в том числе из посадской среды) зафиксирован и в Судебнике 1589 г., который предназначался для северных уездов Европейской части России: «А торговым людем посадцким и всем середним безчестия петь рублев, а женам их вдвое»{146}. Согласно Соборному уложению 1649 г. за «бесчестье» жен «лутчих» тяглых посадских людей черных сотен и слобод могли взыскать с обидчика штраф в 14 рублей, средних людей — 12 рублей, малоимущих людей и жителей казенных сотен — 10 рублей{147}. Для сравнения: «старицам местным» полагалось денежное возмещение в размере 5 рублей, просвирницам — 3 рублей. Честь дочерей оценивалась в четыре раза больше отцовского «оклада»{148}.

Имущественные права средневековых русских горожанок имели гендерную специфику. Согласно Новгородской судной грамоте (XV в.), представители купечества, подобно боярам и «житьим людям», имели право вести судебные споры не только относительно собственных земельных владений, но и земель, принадлежавших их женам{149}. Претендуя на пожню, которой ранее владел торговец-прасол Ананья, «Тимох Иванов холовской рядовитин» с улицы Легощей положил «приданую грамоту жене своей Афросинье да ее детей» (информация из отписной книги пригородных пожен Великого Новгорода 1536 г.){150}.

Вот какие правовые гарантии дал купцам перед восшествием на престол в 1606 г. боярский царь Василий Шуйский (его крестоцеловальная грамота воспроизведена в Пискаревском летописце и в «Ином сказании» конца первой четверти XVII в.): «…у гостей, и у торговых, и у черных, хоти которой по суду и по сыску дойдет и до смертные вины, и после их у жен и у детей дворов и лавок, и животов не отнимати, будет с ними они в той вине не были и невинны…»{151}. Как видим, власти не проводили конфискации движимого и недвижимого имущества у домочадцев, чьи главы семейств из торговой среды были осуждены даже за самые тяжкие преступления перед государством.

Вдовы и их дети имели первоочередное право на покупку вотчин, принадлежавших их мужьям и отцам (указ от 16 февраля 1628 г., подтверждавший положения приговора 9 октября 1572 г.){152}. Овдовевшая русская женщина с одним ребенком могла рассчитывать на треть наследства, что было известно даже заезжим иностранцам{153}. Митрополичьим указом, принятым не позже 14 марта 1561 г., в дополнение к более раннему указу от 2 января 1557 г., объявлялись недействительными те духовные грамоты женщин, которые удостоверялись одними лишь мужьями без других свидетелей воли душеприказчиц из числа их родственников («их племя»): «Которая жена умрет, а напишет в духовной мужа своего в приказщики, и тому мужу в приказщикех не быти, а та духовная не в духовную, потому что жена в его воле: что ей велит писати, то она пишет» (1557 г.); «А в которых духовных муж у жены в приказе пишется один, а сторонних людей с ним в той духовной не будет, и тем духовным не верити» (1561 г.){154}. Согласно статейному списку из девяти указов, одобренных 3 декабря 1627 г., бездетной вдове после смерти мужа доставались приданое и четверть имущества и недвижимости, за исключением родовых и выслуженных вотчин{155}. Таким образом, законодательство феодальной России ограждало имущественные интересы представительниц «слабого» пола, в том числе из посадской среды, от посягательств мужей и их родичей.

Женщины упоминаются в пяти статьях главы XIX «О посадских людях» Соборного уложения 1649 г. Согласно статье 21, «которые посадские люди давали дочерей своих девок за водных за всяких людей, и тех водных людей их в черныя слободы не имати». Вместе с тем, если вольный человек женился на тяглой посадской вдове (статья 22) либо переходил после женитьбы в дом супруги, дочери посадского жителя (статья 23), то его причисляли к тяглому посадскому населению{156}. Посадские девицы и вдовы, вышедшие замуж за беглых кабальных людей, крестьян или бобылей, вместе с мужьями и детьми отдавались владельцам беглецов (статья 37). Но если отец бежавшей из дома девицы либо вдовы, вступившей без его согласия в брак с подневольным человеком, обращался с челобитной к царю, всю новую семью переводили в состояние тяглого посадского населения (статья 38){157}. При этом имена и прозвища женщин не встречаются ни среди поручителей, ни среди свидетелей («послухов») при составлении разного рода частных актов (купчих, меновых, продажных, рядных грамот, завещаний и др.).

Кажется, не вполне объективно по отношению, по крайней мере, к русским высказывался Михалон Литвин, автор трактата «О нравах татар, литовцев и москвитян» (1550 г.): «Ни татары, ни москвитяне (Mosci) не дают женщинам никакой воли… Они не имеют у них прав»{158}. В переписной книге Можайска 1595–1598 гг., наряду с владельцами дворов из числа мужчин-ремесленников и мелких торговцев определенной специализации, на каждой улице указывались вдовьи дворы{159}. В 1673 г. вдовам принадлежали 49 из 503 дворов на посаде в Пскове, и посадские люди обращались к воеводе с просьбой освободить вдовьи дворы от тягла{160}.

Женщины могли не только продавать, но также закладывать и жертвовать принадлежавшие им торговые помещения и другие владения. Аксинья, жена посадского человека Костромы Ивана Никитина, пожертвовала в 1569 г. Ипатьевскому монастырю две пожни{161}. Кто-то из вдов уходил в монастырь. Очевидно, перед постригом в 1566/67 г. «Анна Анфимова, дочь Дылева, сделала вклад в Троице-Сергиев монастырь по сыне своем Андрее Бахтияре да по муже своем Иване у Соли Галицкие на посаде двор свой и с огородом, а на дворе хором; две горницы да 2 повалуши, да двои сени, поварня пивная, погреб, сенница изба ветчаная, ледник, сушило дощаное на зарубе с переходы, мыльня с сеньми, конюшня, сенница, да в огороде житница; варницу ватагу на большом колодязе с цреном и со всеми варничным нарядом, да анбар соляной с полатьми в струбех 23 венца, да на реке на Солонице луг повыше посаду»{162}. Приведенная вкладная запись позволяет представить быт зажиточной семьи, занимавшейся добычей и продажей соли.

Согласно дозорной книге Софийской стороны Великого Новгорода 1586 г., вдове Марьице Федотовой, переведенной из Прусского заполья, по челобитью было выделено на пустых тяглых местах Прусской улицы полдвора площадью 38×7 сажен. Она относилась к числу малоимущих («молотчих») людей города{163}. Жительница Кадашевской слободы Москвы получила в качестве наследства в 1654 г. одежду и деньги своего двоюродного брата, кадашевца Д. К. Чекана, умершего во время эпидемии чумы{164}.

Женщины из посадской среды (как и представительницы других социальных групп русского общества) могли самостоятельно брать деньги в кредит, а также распоряжаться приданым и родовой недвижимостью. Согласно Статейному списку английского посольства в Россию Дж. Флетчера (1589 г.), англичанин Э. Мерш (Марш) обвинял дьяка Андрея Щелкалова в том, что тот «взял на Смирнове жене Араксалимова по кабале, которая ему была дана, 120 рублев»{165}. Вдовам приходилось отвечать и за долги умерших мужей. Как правило, вместо посадских жительниц в документах расписывались мужчины. Отстаивая свои интересы, русская горожанка могла обратиться и к самому царю.

Согласно российскому законодательству, имелись кое-какие нюансы в положении тех, кто вступал в брак с представителями (представительницами) иной чиновной группы. 1 апреля 1655 г. из Земского приказа последовало указание: стольников, стряпчих и дворян московских, женившихся на вдовах и дочерях членов Гостиной, Суконной и черной сотен, «по женам имати в сотни в тягло и дав их на поруки с записьми, что им жить и тягло тянуть в тех сотнях, кто которой сотни возьмет»{166}. Но чаще всего браки заключались внутри посадской среды. В рядной записи от 18 мая 1643 г. жителя Вологды рыбного прасола Ивана Аверкиевича Девкина «с вологжанкою с посадцкою вдовою Огрофеною Ивановою дочерью Мичюрина а с Федуловскою женою Аверкиева сына Костоусова» он прежде всего обязался: «взяти мне Ивану у нея вдовы Огрофены за себя ея девица Ульяна Федулова доч на срок майя в 24 день нынешнего стопятдесят перваго году». Далее перечислено приданое невесты: «образ пресвятыя Богородицы на золоте», верхняя одежда из сукна, шапка, жемчужное ожерелье, две пары серег с камнями и с жемчугом (с указанием стоимости всех вещей), корова, амбар деда невесты в рыбном ряду, полдвора, огород{167}. В случае нарушения сговора неграмотный жених, за которого расписался его духовник, обязался уплатить матери невесты 30 рублей.

Не обходилось в сфере брачных отношений без курьезов. Так, например, посадский человек из Великого Устюга «Митка Емельянов сын Ходутин» жаловался в октябре 1626 г. на Наталью Бовину, задолжавшую ему по кабале 2 рубля, приходившую к его лавке и буквально требовавшую взять ее замуж. Отец Натальи вынужден был оправдываться перед челобитчиком: «Пожалуте, не гледите на нее, что де она без ума»{168}. Еще одного устюжанина, посадского человека Григория Конева очень беспокоило недостойное, на его взгляд, поведение снохи Домны, не желавшей жить с его сыном и угрожавшей покончить с собой (явка от 18 ноября 1626 г.){169}.

На почве подозрений в неверности глава купеческой семьи мог безнаказанно избивать свою супругу (а вот за рукоприкладство по отношению к мужьям жены еще с древнерусской эпохи платили денежный штраф в 3 гривны серебра). 2 марта 1627 г. датирована жалоба овдовевшей жительницы Устюга Великого Аксиньи Леонтьевны Гурьевой на своего зятя Якова Югова и его дядю И. С. Югова, дурно обращавшихся с ее дочерью Натальей, женой Якова: «…биют и мучат без вины, а водят нагу и босу, а поят и кормят в урок, скудно, и повсегда насилствуют всяким насильем и угрожают убиством и смертию»{170}. За убийство мужа женщину в допетровской России (независимо от причин и обстоятельств преступления) закапывали живой в землю, и она умирала мучительной смертью. Согласно «Новоуказным статьям о татебных, разбойных и убийственных делах» (22 января 1669 г.), если «жена учинит мужу своему смертное убивство или окормит его отравою, а сыщется про то допряма: и ее за то казнить, живу окопать в землю», даже когда дети либо ближние родственники убитого станут просить о пощаде{171}.

Немало данных об участии женщин в торгово-экономической жизни русских городов отложилось в письменных материалах начиная с концаXV в., когда власти стали периодически проводить переписи податного населения. Согласно описанию 1497/98 г. посада Старой Руссы, в одном из дворов, принадлежавших Кириллу Тарасьину, проживала «Трясця сводница» с зятем Климкой, платившие налог (позем) в 10 денег{172}. В книге упоминаются еще несколько вдов старорусских жителей, но без указания их занятий{173}. В Торопецкой писцовой книге 1540 г. перечислены 20 вдов, одна из которых была дворницей (содержательницей двора, которым владел другой человек), 2 попадьи (одна из них оспаривала правомерность владения лавочным местом) и 39 незамужних женщин (10 проскурниц, 3 дворницы и 26 монахинь){174}. Две жительницы Каргополя, владевшие за оброк в 3–6 денег загородными пожнями, ставили на них 3–6 копны сена, которое шло на корм скоту{175}. За годовой оброк в 1 гривну четверо женщин (две из них — вдовы), сидя на скамьях в конце Большого ряда, торговали в 1565–1568 гг. в Свияжске хлебом и калачами{176}.

В лавочных книгах Великого Новгорода 1583 г. упоминаются торговые помещения, принадлежавшие женщинам: «Переулок к государьскому к большому двору поперег сажень с пядью: прилавок Лучкинской жены Овдотьицы Сапожниковы с Щитной улицы по затвору… оброку 7 ал.»; «Ряд Сапожной третей к Волхову по правой стороне лавки: полок Степанка Иванова сына Шепетника да Дарьицы Володимерской жены Иголниковы…» В Серебряном ряду располагалась лавка «Степанидки Ивановы жены с Лубяницы», платившей оброк в 5 алтын. А проживавшая на Черницыне улице жена «корыстовного купчины» Евдокия Васильева предпочла в 1573 г. уехать из Новгорода Великого в Москву{177}. Женщины могли свободно распоряжаться собственным недвижимым имуществом, в том числе дворами, торговыми помещениями, амбарами. 4 июля 1591 г. «Матрена Федорова дочь, Мосеевская жена щепетникова с Рогатицы», жившая «у Григорья у перечника»», продала прилавок своего мужа в Перечном ряду Великого Новгорода «Никите Семенову сыну яблочнику»{178}.

Согласно писцовой книге Пскова 1585–1587 гг., вдова Овдотья Богданова сдавала в наем шелковнику Омельяну два прилавка с полками в Сурожском ряду{179}. Там же зарегистрирована лавка «вдовы Параскавьи Игнатьевы жены Лыткина, живет на Москве, оброку полтретья алтына»{180}. На посаде небольшого города-крепости Изборска под Псковом, по данным 1585–1587 гг., одна из двенадцати оброчных лавок находилась во владении «вдовы Агафьицы Юрьевы дочери», которой принадлежала также клеть внутри крепостных стен. Совокупный годовой оброк за эти торговые помещения составлял 15 монет-московок. В Опочке тогда же было зарегистрировано 19 лавок и 31 лавочное место, среди владельцев которых упоминаются овдовевшая Матрена Федорова и проскурница Авдотья{181}.

Из 15 лавок, принадлежавших женщинам и зарегистрированных в сотной грамоте Муромскому посаду 1573/74 г., лишь пять оказались пустыми, а в остальных велась торговля{182}. На 1577/78 г. в Коломне пять лавок и две скамьи числились за представительницами слабого пола, которые (за исключением одного случая — «лавка Степаниды Лукьяновские жены Крупиникова, а ныне за Савою за рыбником») сами занимались торговыми делами. Правда, не всегда четко указывается, были ли они вдовами{183}. В Свияжске, по данным писцовой и межевой книги 1565/66–1567/68 гг., пять из 27 совладельцев скамей, продававших хлеб и калачи, были женщинами. В Туле, однако, женщинам принадлежали лишь один амбар с солодом и одна лавка{184}. Несколько жительниц Тулы (в том числе вдов) были в 1587–1589 гг. «дворницами»{185}. В платежной книге 1595–1597 гг. Рязани (Переяславля-Рязанского) зарегистрирована лавка вдовы «Марьи Пушкоревы Ивановы жены Сурикова с детьми», годовой оброк с которой составлял 4 алтына{186}.

Женским уделом, как свидетельствуют материалы конца XV–XVI вв., в основном была мелкая торговля съестными припасами, а также просвирами при храмах. В «Уставе князя Владимира о десятине, судах и людях церковных», архетип которого возник, скорее всего в XII в. (хотя ряд историков относят его к более позднему времени — к XIII или даже XIV в.), проскурница и «вдовица» причисляются к митрополичьим церковным людям{187}.

Еще больше материалов об участии посадских женщин в экономической деятельности относится к XVII в. Судя по записям в расходных книгах 1613–1614 гг., для нужд царского двора у московских торговок и мастериц (иногда в одном лице) закупались различные галантерейные и швейные изделия: в частности, «торговке Степаниде Олексееве» было уплачено за «кружива мишурново кованого», «плетенку мишурново», «кружива немецкого кованого золотного», «кружива золото с серебром рогатово»; «торговке Парасковье Патриной» — за «кружива рогатово, золото с серебром»; «нитнице Оксюхе Иванове» — «за десятину нитей синих»; «Золотново ряду торговке Анне Красной за 10 арш. с полуаршином кружива серебреного, орликами в 20 нитей»; «торочнице Татьянке Петровой дочери» — за изготовление «торочков миткалинных» для нагольных шуб; «Холщевого ряду Ненилке рубашечнице за 2 рубахи да за двои портки»{188}. Среди них были и незамужние женщины, а кое-кто имел лавки-мастерские в торговых рядах (Золотном, Холщевном).

В 1620 г. некая московская «торговка Анютка» искала в Посольском приказе управу на немецкого переводчика, не заплатившего ей за что-то «пяти рублев с полтиною» (Опись Посольского приказа 1626 г.). В еще одном судном деле 1623 г. имеется словосочетание «торговка дворянка», смысл которого не вполне ясен: «…Искал в Посольском приказе англичанин торговой человек Ивашка Иванов жемчюжново ряду на торговке на дворянке за два перстня золотых тритцати дву рублев, не вершено»{189}. Скорее всего, речь здесь идет не о покупательнице-дворянке, не расплатившейся за приобретенные украшения, а о женщине из дворянской среды (быть может, овдовевшей), торговавшей ювелирными изделиями. Тут же заметим, что термин «продавица», известный в России с XVII в., применялся по отношению к особам женского пола, продававшим землю и прочую недвижимость, а не к профессиональным торговкам{190}.

К рыночной деятельности приобщались в XVII в. многие представительницы слабого пола, пользуясь правом раздельной собственности супругов. Не только незамужние, но и замужние женщины из посадской среды могли заключать имущественные сделки, связанные с приобретением либо продажей торговых помещений, дворов. Чаще всего женщины наследовали лавки после смерти мужей. Так, 6 августа 1626 г. в Москве была оформлена «жаловальная грамота вдовы Дарьи Сырейщиковы мужа ее Якова Сырейщикова, на каменную лавку в верхнем Медовом ряду». В Иконном ряду в 1626 г. владели лавками две вдовы и просвирница Евлампия, жена Остафия Команихи. Несколько торговых помещений принадлежали женщинам также в Завязочном, Котельном, Мыльном, Подошевном и Старом Москотильном рядах Москвы. Немало мелких торговок (причем, не только вдов), продававших молоко, сметану, квас, горох, можно было увидеть тогда на скамьях у Пирожного ряда{191}. Судя по переписной книге 1630–1631 гг., торговки встречались и среди населения Кадашевской слободы Москвы{192}.

То же самое происходило и в других городах. В Ветошном ряду Новгорода Великого в 1612 г. находилась лавка Ирины, «вдовы скупницы», занимавшейся скупкой и перепродажей подержанной одежды. У Волхова располагалась лавка Марьи Громолихиной, серебряницы (1612 г.){193}. В сентябре 1612 г. портной Филипп Леонтьев приобрел за 2 рубля 20 алтын у старицы Евфимьина монастыря Евфимьи лавку в Белильном ряду, которая находилась между двумя лавками некоей вдовы Анны. 27 октября 1612 г. «Александра Иванова дочь, Кириловская жена перечникова» продала «Матвею Степанову сыну олмазнику» за 9 рублей лавочное место своего мужа в Перечневом ряду Великого Новгорода{194}. Женские имена встречаются порой среди владельцев лавок и других оброчных заведений в Белоозере (1617/18 г.) и Романове (1621 г.){195}. Согласно писцовой книге 1623–1626 гг., 11 из 203 лавок Великого Устюга принадлежали вдовам. Они составляли 8 процентов от посадских жителей города, промышлявших на тот момент торговлей{196}. Овдовевшие женщины занимались главным образом выпечкой и продажей хлеба, именуясь «хлебницами»; кое-кто из них производил на рынок толокно, крупу, рукавицы. Несколько представительниц женского пола, в том числе старица Софья Скамейкина, содержали харчевные избы{197}. В ярославской писцовой книге 1619 г. зафиксирован двор «посадцкой вдовы Марьицы соленицы», заготовлявшей и продававшей соления, но не соль (как полагает кое-кто из филологов){198}.

В писцовой книге Великого Устюга 1623–1626 гг. упоминаются 72 женщины — 70 овдовевших и 2 незамужние. Там указаны следующие источники существования 50 из 70 вдов: нищенство (38), хлебница (8), крупеница (1), масленица (1), прянишница (1), рукавишница (1), толоконница (1), торговка (I){199}. Причем рукавишница «вдова Офимьица Михайловская жена» являлась складчицей хлебника Ефрема Кузьмина{200}.

Всем им приходилось платить оброк за любую постоянную торговую точку (лавку, полку, скамью, «место горшечное», харчевню). Иногда женщины владели лавками вместе с компаньонами мужского пола. В большинстве случаев вдовам не удавалось удержать торговые помещения, которые, как правило, передавались наследникам по мужской линии либо продавались другим лицам{201}.

Русскими традициями не поощрялось прямое и активное участие женщин в торгово-предпринимательской деятельности, считавшейся уделом мужчин. Но жизнь вносила свои коррективы, ведь никто, кроме самих вдов, не мог позаботиться о достатке их семей после смерти кормильца. Хотя, конечно же, богатым купчихам, прежде всего вдовам гостей и членов Гостиной сотни (даже овдовевшим), которые в социально-бытовом отношении приближались к феодальной аристократии, не приходилось, в отличие от женщин из рядовой посадской массы, часами сидеть в лавках и на торговых скамьях, заниматься физическим трудом.

За весьма редкими исключениями представительницы слабого пола занимались мелочной внутригородской торговлей, а не крупным межобластным товарообменом. Из 10 овдовевших женщин Великого Устюга, владевших в 1623–1626 гг. лавками, только «вдова Офросиньица Семеновская жена Клеунова да сын ее Баженко» торговали «отъезжими товары» с Сибирью{202}. Кстати, в Варшаве, Гданьске, Кракове, Познани и других городах Польши женщины в XVI–XVII вв. также занимались в основном мелкой, розничной торговлей, а кроме того давали в долг деньги. В польских документах того времени нередко можно встретить специальные термины, обозначавшие женщин, которые участвовали в торгово-предпринимательской деятельности («крамарки», «буднички», «крупнички», «масларки» и др.). «Хлебницы» упоминаются в жалованной подтвердительной грамоте великого литовского князя Сигизмунда киевским мещанам от 8 декабря 1506 г.{203}

Можно утверждать, что в целом женщина в допетровской России не была бесправной. Вместе с тем юридическое, экономическое и бытовое положение женщины из посадской среды (как, впрочем, и из других социальных групп российского общества) было от равноправия с мужчиной далеко. Женщины не привлекались к участию в выборных органах (в земских соборах, местном самоуправлении), за единичными исключениями не входили в состав привилегированных купеческих корпораций, почти не обучались грамоте, были вынуждены подчиняться строгому диктату главы семьи, несли более суровую, чем мужчины, уголовную ответственность за убийство супруга.

Глава 2

Бедствия накануне

и в годы Смуты

Буквально накануне Смутного времени, в 1601–1603 гг., населению многих уездов России пришлось пережить страшный голод («велик глад»), вызванный крайне неблагоприятными климатическими условиями, неурожаями и социально-имущественным неравенством в обществе. Это невиданное по масштабам бедствие, ускорившее Смуту, привело к массовым болезням и смертям.

Русский крестьянин издревле занимался земледелием в сложных погодных условиях умеренно континентального климата, отличающегося контрастностью и непостоянством. Ему приходилось сталкиваться с засухой и с затяжными дождями, с поздними весенними и с ранними осенними заморозками, с болезнями растений. Посевы озимых культур страдали при малоснежных и морозных зимах. Даже под Калугой и Каширой овес порой убирали осенью из-под снега. К тому же почвы (за исключением южных уездов) не отличались большим плодородием. Вот почему в малоурожайные годы урожай в центре и на северо-западе России обычно не превышал сам-два.

На протяжении XVI в. хлебные цены на внутреннем рынке России, по подсчетам А. Г. Манькова, выросли в 4–4,5 раза.

Наряду со светскими феодалами в торговле хлебом участвовали монастыри: одни закупали его для собственного потребления, другие, наоборот, сбывали излишки продукции своих земледельческих хозяйств и натурального оброка с зависимых крестьян{204}.

В северных областях России цены на зерно были выше, чем в более южных хлебопроизводящих районах, что отмечал, описывая Вологду, наблюдательный австрийский посол Сигизмунд Герберштейн, посещавший Москву в 1517 и 1525 годах: «…Там была такая дороговизна хлеба, что одна мера, которая у них в употреблении, продавалась за 14 денег, и в другое время ее обычно можно купить в Московии за 4, 5 или 6 денег».

Диапазон хлебных цен на областных рынках России колебался в зависимости от складывавшейся конъюнктуры. Эти колебания были особенно значительны в неурожайные годы. Чтобы избежать лишних затрат при перепадах хлебных цен, составитель Домостроя настоятельно советовал: «У ково поместья и пашни, сел и вочины нет, ино купити годовой запас, хлеб и всякое жита зиме на возех…» Даже феодалам порой приходилось совершать дополнительные закупки зерна на торгу. Но на какие средства могли закупить его впрок простолюдины-горожане и бедные крестьяне, жившие от урожая к урожаю?

Для XVI в. нет никаких данных о регулировании властями ситуации на хлебном рынке России в неурожайные годы, а они не раз случались в нелегкую для народа пору опричнины и Ливонской войны. В древнерусских источниках отсутствуют свидетельства о проявлении человечности и умеренности в получении торговой прибыли в тяжелые времена. России предстояло пережить острейший голод начала XVII в., чтобы власти, наконец, осознали необходимость регулирования не только пошлин, но и хлебных цен. Голод (в отличие от неурожая, вызванного природными катаклизмами), — понятие социальное. От него страдали прежде всего народные массы.

Голоду часто сопутствовали заразные болезни. Но эпидемии, которые именовались «мором», «великими поветриями», «моровыми поветриями», «лихими поветриями» либо просто «поветриями», бывшие накануне и в период Смутного времени, не нашли широкого отражения, в отличие от «великого глада» 1601–1603 гг., в обобщающих исследованиях по истории России начала XVII в.

«Прииде ж во времена та глад велик…»

Авторы сочинений, пережившие Смутное время, считали страшный голод, обрушившийся на страну, Божьим наказанием за всевозможные грехи, в том числе за «бесовские козни, волшбу и чарование», как говорится в «Плаче о пленении и о конечном разорении Московского государства»{205}. Голодомор, начавшийся в 1601 г., по мнению Авраамия Палицына, подтолкнул страну к дальнейшим бедствиям Смутного времени. Одна из глав его «Сказания» именуется «О начале беды во всей России и о гладе велицем и о мору на людей».

Ни одного упоминания о голоде 1601–1603 гг., освещенного в той или иной форме во многих русских и иностранных источниках, не содержится почему-то лишь в важных памятниках письменности того времени: «Временнике» дьяка Ивана Тимофеева и «Летописной книге» С. И. Шаховского. Наряду с русскими летописями сведения о голоде можно почерпнуть из записок иностранцев (Конрада Буссова, Жака Маржерета и др.).

Первые зимние месяцы 1601 г. оказались достаточно теплыми, и ничто, казалось, не предвещало беды. А летом вдруг начались не прекращавшиеся неделями проливные дожди. В конце августа в средней полосе России еще стояли зеленые несозревшие хлеба, как в праздник Успения Богородицы внезапно ударили морозы. От них погибли почти все посевы яровых — ржи и ячменя. Поскольку урожай зерновых осенью так и не удалось получить, людям приходилось рассчитывать на прошлогодние запасы зерна. У городской и сельской бедноты, в отличие от зажиточных слоев населения и монастырей, их было слишком мало. А ведь хлеб и каши составляли основу пищевого рациона простолюдинов. Из-за бескормицы зимой начался падеж скота. Ослабевшие от недоедания бедные крестьяне не имели достаточно сил, дабы прокормиться при помощи промыслов — охоты и рыболовства. На следующий 1602 г. ситуация повторилась. Опять сложные погодные условия (на этот раз поздняя весна и поздние морозы, от которых пострадали посевы озимых культур), опять затяжные летние дожди, опять неурожай, нехватка семенного фонда, чудовищная дороговизна на рынках.

«И преста всяко дело земли и всяко семи сеянное, возрастши, равзседеся от безмерных вод, лиемых от воздуха… и прежде простертиа серпа поби мраз силный всяк труд дел человеческих и в полех, и в садех, и в дубравах вся плод земный, и яко отогня поядена бысть вся земля», — вспоминал через много лет современник тех трагических событий келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын. Самым, пожалуй, тяжелым стал, по его свидетельству, 1602 г.: «И сего ради во вторый год злейши того бысть, такожде и в третие лето; и всякому естеству, ох! и горе! восклицающу». Невозможно усомниться в приведенной им же цифре скончавшихся тогда людей в одной лишь столице России: «И за два лета и четыри месяца счисляюще по повелению цареву погребошя в трех скудельницах 127000…»{206}. Эту цифру подтверждает французский офицер-наемник Жак Маржерет, находившийся на русской службе, по сообщению которого в Москве умерли от голода более 120 тысяч человек, которых захоронили на трех братских кладбищах за городом за счет царской казны{207}.

Ситуация, как свидетельствуют письменные источники той поры, была поистине ужасающей. Особенно пострадали от неурожая центральные, северо-западные и северные уезды России. Вот перед нами скупые летописные свидетельства: «О меженине и на люди о мору з гладу. Наводящу ж Богу грех ради наших, приводящу нас х покаянию, мы ж его наказания ни во что ж вменихом, за то же наведе на нас Бог глад велий: быша дожди велии во все лето, хлебу же ростящу; и как уже хлебу наливающуся, а не зрелу стоящу, зелен аки трава, на празник же Успения Пречистыя Богородицы бысть мраз ввелий и поби весь хлеб, рожь и овес. И того году людие еще питахуся с нужею старым хлебом и новым, а рожью тою сеяху чаяху, что возрастет; а на весну сеяху овсом, того же чаяху. Тот же хлеб, рожь и овес, ничо не взошло: все погибе в земле. Бысть же в земле глад велий, яко и купити не добыть. Такая же бысть беда, что отцы детей своих метаху, а мужие жен своих метаху же, и мроша людие, яко и в прогневание Божие так не мроша, в поветрие моровое. Бысть же глад три годы…» (Новый летописец); «О морозобитии. Того же лета августа в 29 день во всем Московском государстве мороз побил весь яровой хлеб и рожь, и купили хлеб всякий — рожь, и ячмень и пшеницу — по два рубли четверть. И был голод в Московском государстве велик зело 3 годы; и многие люди от глада померли» (Бельский летописец); «В лето 7109 (1601) — го году. Грех ради наших рано в лете сташа великие морозы.

И тогда побило морозом рожь и ярь, и с тово году стало на крестьянский род великий глад… И в те поры во Пскове и по селом и по иным городом померло православных християн несказанно…» (Архивский 2-й список Псковской 3-й летописи){208}.

От голода страдали и в Новгородской земле, и в Нижнем Новгороде, и в Твери, и в северных уездах Европейской части России (о чем, в частности, свидетельствует писцовая книга Яренского узда, в которой зафиксированы десятки сгинувших голодной смертью крестьян). Вместе с тем даже при самом внимательном изучении писцовой книги 1602–1603 гг. Казанского уезда не удается найти хотя бы один намек на голод, если не считать объяснения отсутствия при переписи жителей одной из деревень их поездкой «в Казань с хлебом»{209}. Зная, несомненно, о существенном росте цен на зерно и возможности получить хорошую выручку, они отправились туда продавать излишки зерна. В меньшей степени голод ощущался в Северской земле, под Курском, где погодные условия позволили собрать нормальный урожай и где цены на зерно не поднялись слишком высоко. Поэтому туда, а также в Москву (в надежде на царскую милостыню) устремились толпы голодных — крестьян, холопов, мелких ремесленников.

Запасы зерна, конечно, имелись и в хозяйствах светских феодалов, и в монастырских житницах, и в купеческих закромах. Даже сам патриарх Иов, «имея большой запас хлеба, объявил, что не хочет продавать зерно, за которое должны будут дать еще больше денег». А цены на хлеб с 1601 по 1603 г. подскочили в 20–25 раз, что сделало его недоступным для бедноты.

Вот какая динамика роста цен на зерно в 1601–1603 гг. представлена в Псковской 3-й летописи:

Четверть включала 2 осмины, или 6–8 пудов, или 8 четвериков, или 96–108 кг, или четвертую часть кади. Менее достоверной представляется лаконичная запись из Бельского летописца, согласно которой и рожь, и ячмень, и пшеницу тогда продавали по одной цене — по 2 рубля за четверть.

По свидетельству Пискаревского летописца, помещенному под 7109 (1601) г., когда «учинился глад хлебной» и людям приходилось покупать «кадь ржи в четыре рубли и выше на Москве и по всем градом», царь Борис Годунов устроил массовые раздачи хлеба и «велел давати милостыню всяким требующим, и на всякой день даваше по триста и по четыреста Рублев, и выше»{210}.

Обезумевшие от голода бедняки питались летом липовым листом, березовой корой, падалью, умирали сотнями от голода и вынуждены были отдавать в кабалу своих детей, дабы спасти их жизнь. В ряде случаев дело доходило до людоедства{211}.

На фоне систематического недоедания, приема эрзац-пищи и истощения организма возникли массовые заболевания. В Галичском летописце сообщается о распространении смертельных болезней зимой и весной 1602 г. в северных уездах Европейской части России, где люди страдали «корчевинною скорбию и с умом смешивалися и мерли»{212}. Мы не можем, к сожалению, установить характер этого заболевания, проявлявшегося в судорожных спазмах. Как отметил, описывая страдания голодающих, голландский коммерсант Исаак Масса, от негодной «пищи животы у них становились толстые, как у коров, и постигала их жалкая смерть; зимой случались с ними странные обмороки, и они в беспамятстве падали на землю», тогда «на всех дорогах лежали люди, помершие от голода, и тела их пожирали волки и лисицы, также собаки и другие животные»{213}. В Кратком Московском летописце (вторая редакция по Академическому списку) под 1603 г. помещена лаконичная информация: «…бысть по всей Руской земли мор велик, якоже многие грады и селы опустели»{214}.

В августе 1602 г. король Дании Христиан IV, согласившись на брак своего младшего брата герцога Ганса Шлезвиг-Голштинского с царской дочкой Ксенией Борисовной Годуновой, отправил его в Россию в составе посольства во главе с Акселем Гюльденстиерне. Датский посол вел подробный дневник, в котором отчасти отразилась хроника сильнейшего голода и эпидемии чумы в России и соседней с ней Прибалтике. Чуть больше недели понадобилось путешественникам, чтобы доплыть из Копенгагена до Нарвы. Передвигаясь далее по суше от Ивангорода до Новгорода Великого, они застали 19–20 августа в небольших обителях в Зайцево и Тесово 12 «несчастных черных голодных монахов». По дороге от желудочных болезней скончались некоторые из слуг, перевозивших багаж герцога из Нарвы в Новгород. Смерть продолжала уносить жизни датчан и в Москве, где правила бал эпидемия. Через пристава был передан запрет являться к царскому двору тем из членов посольства, кто общался с усопшими и участвовал в их похоронах. В конце октября 1602 г. от горячки скончался и сам жених. По свидетельству участников посольства, только 12 ноября из одних лишь городских ворот «вывезено было десять возов трупов людей, умерших накануне и за последнюю ночь от мороза и голода». Такие же картины они наблюдали и в феврале 1603 г.{215}

Причинами голода во все времена были не только неблагоприятные природно-климатические условия (засуха, заморозки, наводнения) и связанные с ними неурожаи, но и социально-имущественное неравенство, неравный доступ к еде. Сельская и городская беднота, существовавшая от урожая к урожаю, не имела возможности прибрести хлеб по взлетевшим ценам. Голодные люди умирали от анемии, дистрофии и желудочно-кишечных заболеваний. Дабы дать людям заработок, в Кремле устроили масштабные строительные работы{216}; предпринимались меры для снижения рыночных цен и обуздания хлебных спекулянтов{217}. В Смоленск правительством было направлено 20 тысяч рублей{218}. В копии XVIII в. сохранилась родословная роспись 1686 г. дворян Лазаревых, один из которых, воевода Тимофей Лазарев, в 7111 (1602/03) г. находился «во Пскове и во всем Псковском уезде с милостыною з денежною и хлебною во время глада»{219}.

Денежные раздачи спасли некоторое число жизней. Напрасно В. Д. Назаров принижает, пусть касаясь одной лишь погребальной сферы, значение усилий Бориса Годунова: «Похороны жертв голода в коллективных захоронениях и за государственный счет в катастрофические 1601–1603 гг. были не только и не столько актом благотворительности, сколько попыткой упреждающих мер санитарной и социальной безопасности. Попытка оказалась далекой от успеха»{220}. В действительности широкомасштабные благотворительные акции проводились в России впервые, их невозможно себе представить, скажем, в царствование Ивана Грозного, когда от голода и эпидемий на рубеже 1560–1570-х гг. также страдали тысячи людей.

При захоронении не удавалось соблюсти все церковные традиции, не хватало священников для отпевания и даже гробов.

Мертвых, облаченных в саваны, складывали штабелями в больших братских могилах-скудельницах, которые устраивались обычно на городских окраинах{221}. Могильщикам, подвергавшим свои жизни неимоверной опасности, власти выделяли деньги за погребение по числу умерших, что позволяло в какой-то степени учитывать число потерь.

В 1603 г. удалось, наконец, получить более или менее сносный урожай, но только тем, кто смог засеять поля. Цены на хлеб, правда, продолжали сохраняться высокие, но у народа появилась хотя бы надежда на лучшее. Но тут с запада нагрянула еще одна напасть — чума.

Чумная напасть

В дневнике немецкого проповедника Валентина Шмальца под 1602 г. отмечено: «В этом году постигла Пруссию ужаснейшая чума, в Данциге погибло 18 000, в остальной Пруссии 50 000»{222}. Зараза посетила Вильно, Минск, Оршу, недалеко от которых проходила западная граница России. Наиболее полная и детальная информация о голоде 1601–1603 гг. и эпидемиях начала XVII в. на территории Беларуси содержится в Баркулабовской летописи, составитель которой, упомянув о сильном громе и молнии 17 сентября 1600 г., подчеркнул: «Атое было прознаменование — напред буде читати рок Христа 602, 603. Великие болести, хоробы, такъже великие, голод, неврожай силный. Было поветрие албо мор на людий перехожих, множество на Низ идучих»{223}. Речь шла об оголодавших простолюдинах, которые, чтобы спасти свою жизнь, переселялись толпами из северных регионов белорусских земель на юг. Как повествуется далее в летописи, весной и летом 1602 г. «на люди были з божого допущены хоробы великие, горючки, бегунки; по местах, по селах много малых деток померло»{224}. Под 1603 г. в ней помещена информация о появлении чумы, пришедшей из Прибалтики, в северных районах современной Беларуси: «В месте Виленским, в Менску, у Радошковичах, на Орши, у Шклове и по инших многих замках было поветрее великое в пост Филипов; а в которых замках поветрее не было, в тых местах по дорогах, по улицах страж великую день и ночь мевали аж до Рож-ства Христова; а пред се господь Бог тых в целости заховал»{225}.

К началу 1603 г., если верить информации ганзейских послов, в Вильно от чумы скончались 28 тысяч человек{226}.

Из Прибалтики эпидемия не ранее марта 1603 г. проникла в западные районы России. Ганзейские послы, прибывшие в Смоленск 9 марта 1603 г., ничего не говорят о чуме, с ужасными последствиями которой они столкнулись месяцем ранее в Литве{227}. Значит, заразная болезнь появилась тут позже. «В лето 7111-го бысть грех ради наших мор лют зело во граде Смоленску и во странах его, — повествуется в Хронографе 1617 г. — И толико множество помроша людей, елико и погребати не успеваху их»{228}. Почти идентичное сообщение об эпидемии помещено под 7110 (1602) г. в Вологодской летописи: «А в другое же лето бысть мор лют зело в Смоленске и во странах его, много множество людей изомроша, елико не успеваху погребати»){229}. В Мазуринском летописце под 1603 г. упоминается о распространении эпидемии не только в Смоленске, но уже и в столице России: «…бысть грех ради наших мор зело лют во граде Москве и инде в Смоленске, и в странах его, и толико множество помроша людей, елико и погребати не успеваху их»{230}. Однако причины мора 1603 г. в Москве и Смоленске были, скорее всего, разными: в первом случае — голод и связанные с ними болезни, во втором — чума.

Об эпидемии чумы во время страшного голода писали иностранцы, находившиеся в России: «На дорогах было множество разбойников и убийц, а где их не было, там голодные волки разрывали на части людей; а также повсюду тяжелые болезни и моровое поветрие… Меж тем в некоторых местностях распространилось моровое поветрие, а затем началась удивительная междоусобная война…» (Исаак Масса); «За этой бедой последовала вскоре другая, чума, которая свирепствовала и пожирала людей не менее дороговизны…» (шведский дипломат Петр Петрей); «…Великое множество народа погибло за это долгое время от голода и чумы во всех концах страны и других городах, и все они были также похоронены за счет казны» (немецкий наемник Конрад Буссов){231}. Уроженец Курляндии Яков Рейтенфельс, побывавший в России в 1671–1673 гг. и почерпнувший информацию из каких-то письменных источников, писал в сочинении «Сказания о Московии» (около 1676 г.) о том, как за голодом 1601 г. в России «последовала смертоносная чума, болезнь необычайная в северных странах, вместе с другими карами разгневанного Неба»{232}.

Правда, Н. М. Карамзин, ссылаясь на свидетельство венецианского ювелира Франческо Аскентини, автора сочинения «Записки о России» (1617 г.), жившего в Москве с июня 1601 по май 1604 г., писал об эпидемии накануне Смуты холеры{233}. Но саму книгу Ф. Аскентини Карамзин в руках не держал и довольствовался выписками из нее, сделанными историком русского флота Н. А. Бестужевым. Тем не менее из его труда версия о бытовании в Смоленском уезде и некоторых других местах России холеры распространилась в отечественной историографии{234}. В научно-популярной книге о Смутном времени С. Н. Бердышев пишет об опасности заразных болезней, «прежде всего холеры», из-за множества трупов, лежавших на улицах Москвы во время голодомора 1601–1603 гг.{235} Двенадцать из 36 монетных кладов, датированных периодом правления Б. Ф. Годунова, относятся к 1603 г., что, по мнению нумизмата А. С. Мельниковой, является следствием эпидемии холеры, голода, разбоев и грабежей{236}. Но тогда Россия вообще и Смоленщина в частности столкнулись все-таки именно с чумой, а не с холерой, распространившейся из южных очагов (прежде всего Индии) позже, в 1830 г.

Разносчиками инфекционных болезней нередко были приезжие купцы, поэтому власти, дабы предотвратить дальнейшее распространение моровой язвы, предприняли изоляционные меры на западных границах, как это бывало не раз и раньше, в XVI в. Сигизмунд Герберштейн отмечал, что московиты, хотя и «живут в такой здоровой местности, но все же опасаются заразы всякий раз, как она бывает в Новгороде, Смоленске и Пскове, и всех, приезжающих оттуда к ним, не допускают в страну»{237}. По свидетельству Бельского летописца, «в лета 7113 (1605) заставы же были по-прежнему по всему же литовскому рубежу межу городов для вора же Гришки Отрепьева и для моровова поветрия, что был мор зело на люди в Смоленском городе и в уезде Смоленском»{238}. Карантин на границах государства, вокруг городов, сел, а порой и городских улиц тогда считался самым действенным способом в борьбе с эпидемиями.

8 сентября 1604 г. датируется грамота царя Б. Ф. Годунова, адресованная князю А. Козловскому и У. Б. Новосильцеву. Из нее можно узнать, что «в Смоленском по грехом поветрия появилось июля з 20-го числа»{239}. Как полагал В. И. Корецкий, последствия голода и чумы отрицательно сказались на боеспособности смоленского гарнизона. В начале 1605 г., когда власти готовились к отпору Лжедмитрию I, согласно заявлению местных посадских людей в Смоленске «ни хлеба и иного никакого запасу» не было{240}.

На современников произвели огромное впечатление «великий голод» и эпидемии 1601–1604 гг., предшествовавшие Смуте. Об этих драматических событиях помнили и в середине XVII в., в царствование Алексея Михайловича. «Сказание о иконе Троицы на Мезени», повествующее о жизни крестьян села Лампожня на Мезени во время голода в 1602 г., было написано в «славном и преименитом царствующем граде Москве при храме Святыя единосущныя Троицы в среднем граде Китай, близ врат Святыя Варвары» в 1648 г. «от некоего многогрешнаго и непотребнаго раба Ивана, купца того же царствующего града Москвы» по просьбе некоего боголюбца Федора{241}. Как говорится в «Сказании», в царствование Б. Ф. Годунова в 1602 г. случился «глад велик во всей велицей России и не бысть того предела Российскаго идеже не бысть сей гнев Божии гладный, достиже убо той и до самых северных стран русския земли, прилежащих близ великаго моря окияна (Кевроли и Мезени. — В. П.)»{242}.

В Смутное время

Не избавилось население России от голода и повальных болезней и в Смутное время. Московское войско, осаждавшее в начале 1605 г. Кромы, где укрепились сторонники Лжедмитрия I, поразила дизентерия: «Грех ради приде под Кромы на ратных людей скорбь велия, мыть». Слово «мыть» означало «расстройство желудка, понос»{243}. По указанию Бориса Годунова ратным людям направили из Москвы «всяково питья и всяково зелья, кои пригодны к болезнем и от тово ж им учини помощ велию»{244}. От голода и болезней страдало взбунтовавшееся в конце концов население Астрахани. По сообщению Исаака Массы, на острове Балчик (в 18 километрах к северу от Астрахани) в лагере воеводы Ф. И. Шереметева, осадившего восставший город, оказалось «примерно полторы тысячи купцов из Астрахани и других мест по берегам Каспийского моря, бежавших туда со всем своим имением» (цифра, скорее всего, преувеличена). И они были вынуждены оставаться там в течение двух лет, «терпя великие бедствия… и многие перемерли, так как среди них распространились жестокие поветрия от холода, голода и лишений»{245}. Моровое поветрие («мор великий») посетило в 1606 г. и Новгород Великий, где от него скончался воевода князь М. П. Катырев{246}. Князь С. И. Шаховской был обижен на Василия Шуйского зато, что царь отправил его в Новгород Великий «в мор» 1606 г.

В большинстве случаев гарнизоны и мирные жители Корелы, Смоленска, Троице-Сергиева монастыря и др., осаждавшихся иноземными интервентами и их русскими пособниками, несли потери от цинги. Группа специалистов в сфере археологии и палеомедицины из Института археологии РАН недавно обнародовала результаты исследования остеологических материалов из раскопанного в 2007, 2009 и 2010 гг. кладбища XVI–XVIII вв. при церкви Св. Иоанна Златоуста в центральной части Ярославля{247}. На костях детей, умерших в возрасте от одного до четырех лет, живших в конце XVI — начале XVII в., были выявлены множественные локальные кровоизлияния-геморрагии и пороз, оказавшиеся следами проявления цинги. Нехватка витамина С отрицательно сказывалась на формировании коллагена, из которого в основном состоит органическая матрица кости. Причем процент следов цинги в детских костях в XVII в. постепенно уменьшается, но зато появляются симптомы врожденного сифилиса, что, возможно, связано с неупорядоченными либо насильственными половыми контактами матерей с многочисленными иностранными наемниками (немцами, шведами, французами и др.), польско-литовской солдатней и казаками, наводнившими в годы Смуты многие уезды Европейской части России{248}. Сифилитические поражения обнаружены и при рентгенологическом исследовании костных останков с кладбища XVII — первой половины XVIII в. в Вятке{249}.

С 23 сентября (ст. ст.) 1608 г. по 12 января 1610 г. длилась осада Троице-Сергиева монастыря польско-литовским войском под командованием Я. П. Сапеги, действовавшим совместно с русскими тушинцами. Ксения Годунова, находившаяся в монастыре, 29 марта 1609 г. в письме к тетке, княгине Домне Богдановне Ноготковой, пишет о высоком уровне смертности среди осажденных: «Да у нас же, за грех за наш, моровоя поветрея: всяких людей изняли скорби великия смертныя, на всякой день хоронят мертвых человек по двадцати и по тридцати и болши; а которые люди посяместо ходят, и те собою не владеют, все обезножели»{250}. Скорее всего, в условиях крайней скученности и антисанитарии, нехватки чистой воды в монастыре распространилась не только цинга, но и тиф{251}.

По свидетельству Авраамия Палицына, пребывавшего в то время в Москве, новая волна мора среди осажденных в Троице-Сергиевом монастыре началась 17 ноября 1610 г. и продолжалась 40 дней. Она была связана с распространением цинги и унесла жизни свыше 800 монахов (в том числе более 500 новопостригшихся), а общая цифра потерь только лиц мужского пола достигла 2125 человек. Все это время внутри монастырских стен стоял «смрад зол» от гноящихся язв смертельно больных людей и разлагавшихся туш павшего скота. До сотни телег и возов понадобилось для вывоза одежды умерших, кишевшей вшами и червями. Ее сваливали в ров и сжигали{252}. Как считал Авраамий Палицын, прекратилась цинга после того, как был освящен престол во имя Николая Чудотворца в Успенском соборе монастыря{253}.

Почему-то троицкий келарь не остановился на проблемах водоснабжения осажденного монастыря, а ведь дефицит чистой воды, за которой (как и за дровами для отопления и приготовления пищи) приходилось совершать опасные для жизни вылазки, также способствовал распространению болезней среди его насельников{254}. Что же касается продовольствия, то в монастырских житницах даже к концу осады оставалось немало зерна, которое, впрочем, обессилившим людям трудно было превращать в муку при помощи ручных жерновов, поскольку конская мельница не работала. В первую очередь хлебом снабжались монахи и воины, гораздо меньше доставалось «градским людем» и крестьянам. Заботы троицкого архимандрита Иосафа о бедных и нищих, раздача им милостыни из запасов вызывали осуждение и даже открытую ругань со стороны эгоистично настроенных иноков{255}.

Столкнулись с голодом и болезнями также защитники Смоленска, в 1609–1611 гг. на протяжении 20 месяцев под руководством воеводы М. Б. Шеина оборонявшие город, который осаждала польская армия{256}. 31 декабря 1609 г. один из перебежчиков сообщил полякам, как в крепости ежедневно хоронят от 20 до 50 человек, умирающих от разных болезней. 4 апреля 1610 г. стрелец, спустившийся из крепости по веревке, уверял, что «много народа умирает от голода, а другие погибают от поветрия, так что ежедневно хоронят от 100 до 150 душ». Это подтвердили другие перебежчики: один из них сообщил 8 мая, что после Пасхи (29 марта) умерли 14 тысяч человек (эта цифра представляется преувеличением); по другому свидетельству, от 3 июня 1610 г., в городе «осталось едва 2000 здоровых… а 8000 человек лежат больными»{257}. М. Б. Шеин в конце июня в двух идентичных по содержанию грамотах царю В. И. Шуйскому писал о тяжелом положении осажденных, а один из его посланцев, захваченный с письмом поляками, также сообщил им о «поветрии» в городе{258}. Болезнь перекосила почти всех заключенных в двух смоленских тюрьмах: в одной, которой управлял приказчик И. Климов, только за февраль 1610 г. скончались 30 человек, в другой — в апреле — мае того же года — 24 тюремных сидельца{259}.

Составитель Нового летописца (около 1630 г.) так объяснял причины массового заболевания цингой в Смоленске: «Грех же ради наших прииде в Смоленск на людей болезнь великая цынга, что не бяше у них соли в Смоленску, помроша мнози, осташася немногие люди»{260}. Дело, однако, заключалось не в отсутствии соли, дефицит которой, и правда, ощущался, а в неполноценном рационе питания. Кроме того, в городе не хватало чистой воды. М. Б. Шеин практиковал раздачу хлеба из казенных житниц и соли из государственных запасов по социальному принципу: главным образом дворянам и стрельцам, составлявшим костяк воинов-защитников, по остаточному принципу снабжались посадские люди; крестьяне, оказавшиеся в то время в городе, вообще ничего получали от местных властей и страдали больше всех от голода и болезней{261}.

О распространении повальных заболеваний в Смоленске хорошо знал польский гетман Станислав Жолкевский: «…Москвитяне в продолжение всей осады… запершись вдруг в крепости в столь большом количестве, постигнуты были чрезвычайно большою смертностью; и так вскоре, по прибытии нашем под Смоленск, их тотчас стало убывать во множестве от болезни, начинавшейся в ногах и распространявшейся потом по всему телу. Столь ужасной и частой смерти москвитян, умиравших по нескольку сот ежедневно, причиною был не столько недостаток в продовольствии, (которого и после, по взятии крепости — ржи, овса — нашлось в достаточном количестве), как особенно бывшая между ними какая-то язва, не вредившая нам нисколько…»{262}. Одним из внешних признаков этой болезни были отеки тела и конечностей{263}. Когда в июне 1611 г. польской армии удалось, наконец, захватить Смоленск, как свидетельствует ротмистр Николай Мархоцкий, «москвитян в крепости осталось немного: вымерли от начавшегося во время долгой осады морового поветрия»{264}.

В Кореле во время шведской осады, длившейся с сентября 1610 г. по начало марта 1611 г. оказалось достаточно запасов, но и здесь гарнизону и жителям нанесла большой урон цинга. После капитуляции из крепости вывезли 1500 трупов{265}. Хорошо укрепленный Орешек, расположенный на острове у истоков Невы, был сдан после обороны русскими шведам в 1610 г., главным образом, как считалось, из-за нехватки продовольствия в крепости{266}. Но спустя два десятилетия, в 1634 г., Адам Олеарий, побывав в Нотебурге (Орешке), который на время отошел к Швеции, узнал от местных жителей, что после капитуляции в живых осталось только два защитника крепости, а остальные «умерли от заразной болезни»{267}.

В «Сказании о иконе Спаса Нерукотворного», написанном около 1705 г., говорится о появлении моровой язвы в Ярославле в мае 1612 г., когда там находилось Второе (Нижегородское) земское ополчение во главе с князем Дмитрием Пожарским и Кузьмой Мининым. Чтобы избавиться от заразы, жители обошли город с чудотворной иконой Толгской Богоматери, а затем построили за один день деревянную обыденную церковь Спаса{268}. Такие небольшие деревянные церкви воздвигались по обету во время моровых поветрий на Руси с конца XIV в. в течение одного дня всем миром{269}.

Голод и болезни сильно сказались на боеспособности и моральном духе польско-литовского гарнизона, оборонявшегося с весны 1611 г. в центре Москвы от русских ополченцев. Самуил Маскевич отмечал в дневнике в октябре 1611 г.: «Войско было изнурено голодом; более всего беспокоили нас лошади: мешок ржи стоил дороже, чем мешок перцу». Отряды интервентов стремились выбраться из столицы России в поисках продовольствия и фуража на Верхнюю Волгу; в начале 1612 г. один из них был разбит отрядом русских лыжников. Тогда же старый крестьянин, которого поляки захватили в качестве проводника, ночью повел неприятеля к Волоку, где стояло русское войско, за что поплатился головой{270}.

Особенно тяжелое положение у польско-литовских интервентов сложилось в сентябре — октябре 1612 г., когда они потеряли последние надежды на помощь извне. Как эмоционально вспоминал мозырский хорунжий Иосиф (Осип) Будила, в Кремле и Китай-городе во время осады «при таком жестоком голоде начались болезни разные, смерти ужасные, так что без страха и плача не обходилось, при виде человека, с голоду умирающего, коих много я насмотрелся; он землю под собой, руки, ноги, тело, как мог, жрал, и что хуже, рад бы умереть был, а не мог, камень или кирпич кусал, прося Господа Бога, чтобы в хлеб превратил, но откусить не мог»{271}. Вряд ли, однако, «великие болезни в силу вошли, то есть цинга», из-за недостатка водки, о чем писал Будила{272}.

От тяжелых болезней понесли большие утраты в Смутное время и жители Новгорода, находившегося с 1611 по 1617 г. под властью Швеции. Казначей и гофмейстер нидерландского посольства Антонис Хутеерис, дважды посетивший город (в октябре — ноябре 1615 г. и в марте 1616 г.), писал о многочисленных жертвах среди местного населения «от чумы, от меча и голода»{273}. В Государственном архиве Швеции среди документов шведской военной администрации имеется справка на русском языке о количестве «умерших мужеска полу и женска посадских и прихожих людей» в городских дворах Новгорода с 1 сентября 1614 г. по 20 апреля 1615 г. Цифра смертности за семь с половиной месяцев выглядит впечатляюще: 7652 человека. «Кроме этих 7652 человек, было еще много других умерших в городе, которых невозможно было здесь записать, и, кроме того, около полутора тысяч было умерших в монастыре», — добавлено в приписке на шведском языке к этому документу{274}. Конечно, такие огромные потери среди новгородского населения можно объяснить только эпидемией.

Свидетельства о море в Новгороде содержатся и в других источниках. Согласно описи Новгорода Великого 1617 г., на Софийской стороне в период шведской оккупации «от правежю и в мор померло всяких людей 368 человек», а на Торговой стороне — 153 человека. Скорее всего, мор случался и раньше 1611 г., что порой уточняется в источнике: на Иваньской улице один человек «в мор умер до немец, а 3 человека з гладу умерли при немцах»{275}. В писцовой книге Новгорода 1623 г. не раз упоминаются жители Татарской улицы, умершие в период Смуты, в «моровое поветрие», в том числе варежник Федор, кожевники Павел Борисов и Павел Иванов, отъезжий купчина Варлаам Иванов, портной Василий. Еще одним локальным очагом эпидемии в Новгороде Великом в Смутное время стала Нутная улица, где от морового поветрия скончались три жителя{276}. На основе материалов писцовой книги Новгорода Великого 1623 г. Е. Болховитинов подсчитал, что по сравнению с 1607 г. в городе стало на 769 меньше тяглых дворов (в 1607 г. — 1498, в 1623 г. — 729), на 983 меньше мужчин — тяглых людей (в 1607 г. — 1833, в 1623 г. — 850){277}. Все население Новгорода в 1617 г. составляло лишь 5 тысяч человек, сократившись по сравнению с началом XVII в. почти в шесть раз{278}.

В дозорной книге города Белоозера 1617/18 г. поименно перечислены с разными определениями ушедшие из жизни жители: «умер в лихолетье»; «умер з голоду»; «умер в лихолитье з голоду». Часть заброшенных дворов и дворовых мест Белоозера «запустели в большой мор», под которым подразумевается голод 1601–1603 гг.{279} По старым писцовым книгам 1594–1595 гг., составленным «до Московского разоренья», было зарегистрировано в Вязьме «на посаде тяглых 500 дворов, а людей в них 575 человек», а в 1627 г. там числилось лишь 188 дворов и «людей в них 188 человек». Соответственно, и налоговые поступления уменьшились почти в три раза: с 225 рублей 23 алтын 2 денег до 89 рублей 12 алтын{280}.

Думается, уровень смертности в результате распространения эпидемических заболеваний был бы гораздо выше, если бы Россия начала XVII в. по плотности населения и скученности городской застройки не уступала бы странам Западной Европы. Передаче инфекции благоприятствовали антисанитарные условия городского быта, несоблюдение элементарной личной гигиены, низкий уровень медицины.

Далеко не во всех случаях удается определить причину мора из-за лаконичности и неточности описаний его симптомов, а также неоднозначности старинной русской терминологии. От голода страдали главным образом простолюдины; инфекционные болезни одинаково косили бедных и богатых, хотя у последних имелось гораздо больше материальных возможностей избежать заражения.

Глава 3

Повседневная жизнь горожан

в Смутное время

Для Смутного времени характерны быстротечное и резкое изменение ситуации, возрастание вертикальной и горизонтальной мобильности практически всех социальных слоев русского общества, повышение роли народных масс. Но, несмотря на голод, эпидемии, военные действия, ожесточенную борьбу за власть, большинство городского и сельского населения России придерживалось привычного образа жизни: люди рождались и умирали, заключали браки, жертвовали церкви; крестьяне пахали и убирали урожай; ремесленники производили свои изделия; купцы торговали; продолжалось освоение Сибири…

В отечественной и зарубежной историографии, за редким исключением, не уделяется должное внимание повседневной жизни городов России в Смутное время, в том числе в социально-правовой, торгово-экономической и культурно-бытовой сферах. Лишь в последние два десятилетия стали появляться новые работы такого плана{281}.

Торговые будни

Рыночная жизнь столицы России даже в самые тяжелые годы Смуты протекала традиционным путем: работали лавки и прилавки на Гостином дворе, люди продавали и покупали все необходимое{282}, а торговцы вынуждены были угождать любым властям. При приближении к Москве кортежа с Мариной Мнишек, ехавшей сочетаться браком с Лжедмитрием I, по словам достоверного информатора, «встретили ее мещане и купцы московские, дарили подарки, среди которых находилось 5 бокалов, 5 кусков парчи и соболей лучших 5 сороков»{283}.

Гости и торговые люди Москвы участвовали в конце мая 1606 г. в провозглашении царем В. И. Шуйского{284}. За активное участие в свержении Лжедмитрия I Шуйский пожаловал московским купцам Мыльниковым двор любимца самозванца — В. Масальского{285}. В правление Шуйского гости и члены Гостиной сотни обзавелись новыми общими жалованными грамотами, подтверждавшими их привилегии. Персонального звания гостя в 1606–1610 гг. дождались Дементий Булгаков, Родион Котов, Михаил Смывалов, Максим Твердиков, братья Василий и Иван Юрьевы{286}. Гость В. Юрьев даже получил от царя в 1606/07 г. землю в Московском уезде. Членом Гостиной сотни стал в 1606 г. торговый человек А. Окулов{287}.

Почести именоваться с отчеством (подобно феодальной аристократии) вместе с пожалованным званием гостя удостоились в 1610 г. от Шуйского за предоставление значительных денежных средств на содержание войска богатейшие купцы-предприниматели Строгановы, ставшие «именитыми людьми»{288}.

Именитые купцы пользовались личными печатями. При заключении договора Новгорода Великого со шведским военачальником Якобом Делагарди И июля 1611 г. «присягу своеручно подписали и печатьми утвердили» наряду с другими представителями новгородского населения «купцы, ремесленники и всякого звания люди Великого княжества Новгородского и гости в оном ныне пребывающие»{289}.

Московский гость Иван Семенович Кошурин в августе 1610 г. в составе русского посольства отправился на переговоры с королем Сигизмундом III в польский лагерь под Смоленск. До этого, находясь в 1593 г. в Царьграде, он выполнял поручения Казенного приказа, а в 1598 г. участвовал в Земском соборе, избравшем царем Б. Ф. Годунова. В 1611 г. Кошурин был арестован поляками.

Перед правительством царя Михаила Федоровича, созданным в 1613 г., стояло немало острых внутренних и международных проблем, в том числе неотложная задача формирования финансовой базы его деятельности и обеспечения вооруженных сил. Поскольку быстро обеспечить в нужном объеме пополнение государевой казны за счет традиционных видов тягла было невозможно, пришлось прибегнуть к экстраординарным сборам, в том числе с торгового люда.

Когда в начале 1614 г. в казне не хватило денег для выплаты жалованья ратным людям, Земский собор «приговорил» дополнительно собрать «от избытков по окладу, кто может от живота своего и промыслу на 100 рублев, с того взяти пятую долю — двадцать рублев, а кто может больше или меньше, и с того взяти по тому же расчету». И с апреля правительство приступило к сбору с населения «пятинных денег» («пятины»), именующихся в источниках также «запросными деньгами» («запросом»). Первоначально их «собирали» только с тех торговых людей, кто имел «животов (имущества. — В. П.), торгов и промыслов» более чем на 10 рублей. Для одних этот чрезвычайный налог был принудительным займом, для других — платой в счет недоимок или будущих налоговых платежей. В. О. Ключевский, например, полагал, что «пятинный» сбор взимался в размере пятой части с чистого годового дохода, другие историки (П. Н. Милюков, С. Ф. Платонов) — что со всего наличного капитала{290}.

Но собрать с торговцев «запросные деньги» оказалось не так-то просто. По свидетельству сборщиков («пятинщиков»), «многие люди животы свои таили» и сказывались небогатыми. К тому же из-за нечеткой формулировки сути чрезвычайного налога («с животов» и «промыслов») на местах возникла масса недоразумений. Кое-кто из окладчиков стал даже описывать всякое имущество налогоплательщиков, менее ретивые сборщики налога руководствовались лишь записями стоимости товаров в таможенных книгах. Нередко денежная сумма «пятинного» сбора зависела не только от благосостояния торговца, но и степени его сопротивляемости натиску «пятинщиков»{291}. Не успев полностью собрать первую «пятину», власти в апреле 1615 г. уже приступили к сбору второй.

В Смутное время продолжала сохраняться практика составления поручных записей. Так, в поручной записи 1613 г. торговых людей Харитона Самойлова с товарищами по торговому человеку Гостиной сотни Елисею Родионову давалось обязательство: «не изменять, в Крым и в Немцы и в Литву, и ни в которые государства, и к Маринке, и к сыну ее, и к Заруцку в их воровские полки, и в изменные городы не отъехать, и с ними не знатца, и грамотками и словесно не ссылатца, и не лазучить, и никаким воровством не воровать»{292}. Порой близким приходилось отвечать за неудачные операции родственника-купчины.

Сохранилось несколько жалованных грамот членам привилегированных купеческих корпораций, выданных от имени царя Михаила Федоровича в 1613–1614 гг. 14 июня 1614 г. «по приказу постелничего и наместника трети московские Костентина Ивановича Михалкова для его службы» была запечатана за 2,5 рубля «жаловальная грамота кормленою красною печатью гостя Федора Максимова против прежних государей грамот, что ему самому в ыскех креста не целовати»{293}. 20 июня 1613 г. в Печатном приказе была «запечатана жаловальная грамота Суконной сотни торгового человека Бажена Дементьева сына Клепышникова: ни в каком деле ему и его детям креста не целовать, а целовать людем их, и по городом ни в чем судить их не велено»{294}. Члену Суконной сотни Ивану Онофрееву была дарована 25 мая 1614 г. привилегия: «питье ему держати про себя безъявочно»{295}.

В 1614 г. царь Михаил Федорович пожаловал льготами голландских купцов «для их многово разоренья и убытков, что им учинилось в Московском государстве и в городех в смутное и безгосударное время от польских и литовских людей и от черкас»{296}. До нас дошла «роспись» 1613–1616 гг. «у кого Устюжские чети в городех по государевым жалованным грамотам не взято таможенные пошлины с тарханщиков». Из 56 записей 31 относится к монастырям, 15 — к иноземцам, 10 — к русским гостям и торговым людям{297}.

Несмотря на сложную внутриполитическую ситуацию, традиционная торговая жизнь в российских городах все-таки продолжалась. Учитывая уроки страшного голода 1601–1603 гг., московские власти вынуждены были постоянно уделять внимание проблеме регламентации хлебной торговли. «Меры житные» в Москве и других городах в 1605 г., как и прежде, хранились с «государьскою печатью». «А хлебы, на Москве и по городом, трижды на год весят, чтобы правдиво купцы продавали», — говорилось в «Записке о царском дворе», первоначально отнесенной к 1610–1613 гг., но недавно передатированной Д. В. Лисейцевым на 1605 г.{298}

Правительственная политика в сфере хлебной торговли в Смутное время, впрочем, не отличалась должной последовательностью. 7 октября 1609 г. грамотой Василия Шуйского русским торговцам дозволялось ввозить в Сибирь хлеб на продажу по вольным ценам, а воеводам С. С. Годунову и И. М. Плещееву было наказано беспрепятственно их пропускать: «В Приказе Казанского дворца сказывали в роспросе сибирские казаки и стрельцы, что в наших сибирских городех хлеб всякой, рож и овес, и ячмень купят меж себя всякие люди дорого. А из Верховских городов с Перми Великой, и с Вятки, и с Устюга Великого, и от Соли Вычегодской, и с Выми торговые и всякие люди хлеба в Сибирь на продаже не везут, а говорят де, что они хлеба в Сибирь не везут за тем, что в сибирских городех наши воеводы и головы у них, у торговых людей, хлеб всякой емлют на нас. И как к вам ся наша грамота придет, а из верховских городов, из Перми Великой, и с Вятки, и с Устюга Великого, и от Соли от Вычегодской, и с Выми, или из иных городов торговые и всякие люди пойдут в сибирские городы торговати, а повезут с собою на продажу хлебные запасы, муку и крупы и толокно или иные какие запасы, и приехав продавати похотят на Верхотурье, и вы б им велели торговати на Гостином дворе повольно и продавати велели запасы как цена подымет. И нашу пошлину б с них имать по нашему указу…»{299}. Но тут же, учитывая интересы служилых людей, для них были установлены заниженные (в сравнении с рыночными) «указные» цены на хлеб.

Наряду с организацией товарообмена, одной из функций торгово-ремесленной верхушки (земских старост и земских целовальников) русского города в Смутное время был сбор налогов. Власти нуждались в средствах, одним из источников их поступления были таможенные пошлины. В 1606 г. новая таможня учреждается в Яренском городке, центре одноименного уезда, через территорию которого осуществлялась активная торговля с Сибирью{300}. Спустя два года появилась Вымская уставная таможенная грамота, регламентировавшая порядок сборов. В Яренском уезде взималось немало пошлин: «весчее», «годовщина» (сбор с лиц, сопровождавших товар), «гостиное», «десятая пошлина», «замыт», «отвоз» (предположительно плата за вывоз товаров), «отъезд», «полозовое» (сбор с количества саней в обозе), «померное», «приезд», «проезжее», «тамга», «явка». Те, кто пытался уклониться от их уплаты, облагались штрафами («заповедь», «протаможие»){301}.

Собранные таможенные, мытные, откупные и прочие пошлины шли на содержание не только царского двора, но и воевод, губных старост, стрельцов, пушкарей, о чем свидетельствуют, в частности, материалы приходо-расходных книг земских старост Балахны 1617/18 г.{302} Кое-кто из таможенников при этом наживался. В апреле 1611 г. гость Степан Юрьевич Иголкин подал челобитную против дьяка Ивана Тимофеева, который, в свою очередь, обвинял купца в злоупотреблениях в ущерб казне на Новгородской таможне{303}.

На средства торговых людей в значительной степени снаряжалось и обеспечивалось жалованьем Второе земское ополчение{304}. Согласно нижегородской платежнице 1612 г., по приговору о неокладных сборах с зажиточных купцов в апреле 1612 г., для нужд Второго ополчения в Нижнем Новгороде было в принудительном порядке взято «у москвича у Оникея Порывкина да у Филипа Дощаникова сорок рублев»{305}.

Отправляясь в Смутное время в торговую поездку за пределы родного города, купец рисковал не только товаром, но и собственной жизнью. В 1606 г. донские казаки на Волге «многих торговых людей, которые шли с Москвы и из иных многих городов в Асторахань, а из Асторахани шли в судех вверх х Козани, побивали и пограбили»{306}.

В указной грамоте Василия Шуйского в Муром от 27 октября 1606 г. говорилось, что отряды П. Ляпунова, И. Пашкова и Г. Сунбулова, шедшие из Переславля-Рязанского к Москве на соединение с И. И. Болотниковым, в Коломне «и дворян, и детей боярских, и торговых и всех лутчих людей, жены и дети опозорили нечеловечески, животы разграбили и весь город всяких людей до конца розарили»{307}. Согласно грамоте патриарха Гермогена от 29 ноября 1606 г., теперь «гости и торговые люди горят желанием выступить против Болотникова в Коломенское»{308}. Московский торговец Т. Кляпиков в челобитной 1614 г. на имя царя Михаила Федоровича обвинял калужских торговых людей Богдана Петрова сына Шеплина и Григория Михайлова сына Тишкова в присвоении его товарных запасов в период захвата Калуги И. И. Болотниковым: «…Они взяли моей соли в Калуге воровством, за свою воровскую службу при Ивашке Болотникове»{309}.

Псковский посадский люд не раз в Смутное время выступал против городских купцов. Вскоре после воцарения В. И. Шуйского в 1606 г. в Пскове произошли столкновения между гостями и черными людьми. Тогда царское правительство запросило у псковских «гостей славных мужей и великих» 900 рублей, а купцы, радеющие о собственных капиталах, собрали эти деньги «со всего Пскова, з больших и меньших и со вдовиц по роскладу». Деньги отправили через Новгород в Москву «не по выбору» (то есть без соблюдения очереди несения земских служб) с пятью местными посадскими людьми, причем с теми, которые открыто говорили о злоупотреблениях гостей при попустительстве царского наместника П. Н. Шереметьева и дьяка И. Т. Грамотина. В направленной с ними отписке правдолюбцев оговорили, что стало поводом для ареста четверых из них в Новгороде. Отсюда арестованных псковичей отправили в Москву, где собирались казнить. Спасли их от смерти псковские стрельцы, находившиеся в столице и поручившиеся за них. Когда весть об этом достигла Пскова, городская беднота учинила бунт против купеческой верхушки. И царскому наместнику пришлось посадить в тюрьму семерых псковских гостей. А «большой гость» Михаил Детков, оказавшийся не замешанным в действиях против посадских людей, не пострадал{310}. Новый воевода Бегичев, приехав в 1608 г. в Псков, «поймал казны много гостиной»{311}. В Псковской летописной повести о Смутном времени описана казнь купца Алексея Семеновича Хозина, которому после жестоких пыток и пребывания в темнице взбунтовавшиеся стрельцы 18 августа 1609 г. отрубили голову{312}. Конфликт зажиточных слоев города со стрельцами еще раз вспыхнул на Масленицу 1610 г., когда 300 детей боярских, гостей и владычных людей даже выехали из Пскова в Новгород и Печоры{313}.

Астраханское восстание летом 1606 г., о котором уже упоминалось, также было направлено против купеческой верхушки города.

В Москве в 1606–1607 гг., как и прежде, функционировали Ветошный, Дровяной, Железный, Замочный, Коробейный, Котельный, Лапотный, Овощной, Оконничный, Свечный, Седельный, Судовый, Тележный и другие торговые ряды. В них велась как оптовая, так и розничная торговля. Летом 1607 г. денежный стол Разрядного приказа уплатил «торговке Оринке Трофимовой за ведро чернил 5 алтын», а также нескольким московским торговкам (в том числе Дарьице Ветошниковой) достались небольшие суммы (от 2 до 3 алтын) за поношенные рубашки, которые предназначались для заключенных в тюрьмы участников движения И. И. Болотникова{314}. Торговцы из других городов имели право совершать сделки только на Гостином дворе.

Приведу информацию Самуила Маскевича, офицера польско-литовского войска, разместившегося в Москве осенью 1610 г.: «В съестных припасах было у нас изобилие: за деньги мы все могли купить, и дешево. В Москве 14 рынков, где на каждом всякий день можно было достать все, чего хотелось: там торгуют ежедневно… Трудно вообразить, какое множество там лавок: их считается до 40 тысяч; какой везде порядок (для каждого рода товаров, для каждого ремесленника, самого ничтожного, есть особый ряд лавок, даже цирюльники бреют в своем ряду)…»{315}. У торга Москвы всегда стояли наготове до 200 извозчиков.

В марте 1611 г. во время выступлений части населения Москвы против польско-литовского гарнизона воевода А. Гонсевский приказал своим солдатам грабить и поджигать в Китай-городе дворы и торговые лавки{316}. Член Гостиной сотни Василий Климшин в 1611 г. обращался к московским боярам с просьбой о возврате 15 шкур рыси, которые были захвачены польско-литовскими интервентами. Лавки пострадали и во время осады польско-литовского гарнизона отрядами Первого ополчения{317}. Нередко они разорялись и соотечественниками. В то время как шведы практически беспрепятственно входили в Новгород, новгородский воевода В. И. Бутурлин «с ратными людьми, на Торговой стороне выграбив лавки и дворы», поспешно ретировался{318}.

В Государственном архиве Швеции хранится отписка 1613 г. (до 3 июля) порховских воевод И. И. Крюкова и М. С. Львова в Новгород о том, что им нечем кормить местных стрельцов, так как ротмистр Карбел запечатал государевы житницы в Порхове своей печатью. Шведы также запрещали жителям Порхова торговать с Псковом{319}. Тем не менее прекратить товарообмен, в котором порой участвовали и иноземные солдаты-наемники, было невозможно. Так, во время шведской оккупации новгородский зелейщик Богдан приобрел 117 солдатских пищальных стволов «в рознь втаи у неметцких солдат недорогою ценою»{320}.

На дорогах Европейской части России стало более или менее спокойно далеко не сразу после избрания царем Михаила Федоровича. В литературе уже не раз описывались злоключения купеческой жены Евфимии Болотниковой (урожденной Андроновой), ограбленной казаками{321}. В 1614 г. воеводы князь Данила Долгорукий и Путята Андреев приказали тверским земским старостам Ивану Окишеву и Томиле Квашенинникову поставить на перевозе через Волгу целовальников и перевозчиков. Однако никто из жителей Твери не согласился взять перевоз в откуп за 15 рублей, поскольку «на перевозы торговые люди ни с какими товары за воинскими людьми и за казаки ни откуды не ездят»{322}. В августе 1614 г. в посольской книге по связям с Англией констатировалось, что «на Вологде всякие кормы и запасы купить дорого, потому что казаки-воры из волостей крестьян ни с какими запасы в осаду в город не пропускают»{323}. Как сообщал в Самару в начале июня 1614 г. князь Н. И. Одоевский, волжские казаки под началом атаманов Терени Уса и Ворзиги намеревались переброситься с Яика на Волгу «стругами противу коровану для воровства»{324}.

Из-за частых ограблений, от которых нельзя было уберечься, многие русские торговцы в Смутное время разорились. В дозорной книге Старой Руссы 1611 г. в переулке у Петровой улицы зарегистрировано несколько пустых «гостиных мест». Там же описывается ущерб, понесенный горожанами от литовских людей{325}. В еще одном свидетельстве 1611 г., относящемся к торговому люду Смоленска, сказано: «Бьет челом бедный твой государев худина, купецкой человек смоленской сиделец Оксенка Дюкорев. Возрил ты, государь, в нас в бедных в худине по своему милосердному обычаю, дал нам видеть изо тмы свет, от смерти живот. И велел ты, государь, мне худине бить челом о своей бедности»{326}.

Немалый ущерб городским торговцам наносили стихийные бедствия — прежде всего пожары. В деле о дозоре Нижегородского посада после пожара 1618 г. содержится информация о том, что в огне погибли торговые ряды с лавками и амбары с хлебом, солью, рыбой и прочими припасами{327}.

Вместе с тем кое-кому из купцов удалось даже улучшить в Смутное время свое благосостояние. К примеру, новгородский гость Первый Прокофьев в период шведской оккупации города разными способами (путем купли, заклада и т. д.) заполучил 4 двора и 8 пустых дворовых мест{328}.

Часть московских купцов при поляках сочла за лучшее уехать в другие города, и далеко не сразу после освобождения столицы они вернулись домой. 6 марта 1613 г. в ответ на челобитье «гостя Максима Твердикова да Гостиные сотни торговых людей Ждана Шипова да Ондрея да Федота Котовых» нижегородскому воеводе В. В. Звенигородскому было велено до весны не высылать их в Москву{329}.

С 1611 г. в Москве известен Купеческий двор, подразделение царской казны. В отчетах расходов казны за 1611–1612 гг. о нем сохранились записи: «В Московскую розруху, на Купецком дворе, рознесли соболей и шуб собольих и куньих, и платья всякого, и полотен, и жемчюгу, на 3493 рубли»; «Да с Купецкого двора дано денгами рухледныя продажи, 690 рублев, 7 сороков соболей за 510 рублев, 57 сорок соболей за 510 рублев, 57 сороков соболей за 1432 рубля; да литовским купцом дано соболей на 425 рублев…»; «Роспись государевы продажныя рухледи, что имали с Купецкого двора в долг бояре и дворяне, и дьяки, и приказные, и гости, и торговые и всякие люди; кто имянем какие рухледи, в цену или без цены, о кою пору взял, и тому роспись…» (далее следует роспись на 27 листах){330}. После последней записи упомянуто о результатах продажи казенной пушнины: «А продано тое рухляди, генваря с 21 числа марта по 18 число, всяким людем на 8741 рубль 14 алтын с денгою; а продавали гости, Дементей Булгаков да Григорей Твердиков, Иван Юдин, Родивон Котов, с товарыщи и с торговыми людми, ценою; а что кому именем и какие рухледи продано, и тому подлинный книги. И за тое продажную рухледь денег собрано 7872 рубля и 23 алтына 5 денег, а не донято на боярех и на околничих, и на дворянех, и на приказных людех, 868 рублев и 23 алтына 4 денги, для того, что по грехом сталась на Москве розруха безвестно, а срок был тем денгам заплатить на Велик день; а что на ком за что взято, порознь, и тому роспись» (эта роспись не сохранилась){331}.

3 июля 1613 г. из казны было уплачено «москотилного ряду торговым людям Митке Онцыферову да Ивашке Козмину за 3 фунты ртути рубль 26 ал. 4 д., по 20 ал. за фунт»{332}. 13 июля 1613 г. казна закупила у Афанасия Твердикова за 27 рублей 50 золотых монет (по 18 алтын за каждую){333}. В расходной книге казны за май — август 1614 г. семь раз упоминается торговец Макар Митрофанов, продававший церковное одеяние. В частности, «майя в 29 день книжново ряду торговому человеку Макару Митрофанову за ризы полотняные, оплечье выбойка бухарска» был уплачен один рубль, «да за стихарь подризной полотняной, оплечье выбойка московская, двадцать алтын». Неизвестно, занимался Митрофанов сам изготовлением риз, оплечий, стихарей или перекупал их у ремесленников-портных{334}.

Материалы новгородских таможенных книг Смутного времени свидетельствуют об участии в рыночной деятельности как посадских людей, так и крестьян. В декабре 1614 г. Яков Афонасьев сын Коробейников предъявил на таможне «на дву возех шесть туш свиных, бочка да крошня ягод изюму весом десять пуд две чети, три суденка масла коровья весом наголо десять пуд с четью, две бочки меду патоки, два быка» (цена товара — 132 руб.){335}. В 1617 г. торговые люди «Иван молодожник с товарыщи» выручили за проданный на государев обиход мед свыше 29 рублей, а у Дмитрия Воскобойникова казной было закуплено 305 четвертей ржи за 610 рублей{336}. После подписания Столбовского мира 1617 г. в пригородах и уездах Новгородской земли (Ладоге, Порхове и др.) таможни и кабаки были отданы на откуп частным лицам{337}. В небольших населенных пунктах, например, в Парфеньеве в 1616 г. торговцы сидели в лавках только «по пятницам один день в недели»{338}.

Зажиточные торговцы давали деньги в долг на основе кабальных грамот не столь удачливым в торговых делах горожанам. Так, в 1611 г. калужский купец Смирной (Константин) Судовщиков занимался взысканием кабального долга (90 рублей) с вдовы посадского человека Волхова Дмитрия Ильина{339}.

Межобластная и международная торговля

В Смутное время, несмотря на сложные условия, не прекращалась межобластная и международная торговля. В договор, заключенный между королем Сигизмундом III и боярской делегацией во главе с М. Г. Салтыковым, входило положение о беспрепятственном торговом обмене между Польшей и Россией: «Купцом полским и литовским в Московском господарьстве, а руским московским в Польше и в Литве торги мают быти водные, а не толко в своих господарьствах во всех, всякими товары торговать, але и до чужих земель через Польшу и Литву купцам руским для торгов ездити позволяти рачить его королевская милость. А тамги з них на Москве и во всех городах Московскаго господарьства, также в Полше и в Литве доскажет брат водлуг стародавнего обычаю, як бирано перед тым, ничего болши надто не прибавляючи, а ни упоминков не вымогаючи»{340}. Выполнить это тогда было практически невозможно.

Внутренняя торговля хотя и испытывала сложности, все же связывала жизнь страны воедино. 5 марта 1611 г. «Трешка Леонтиев сын мясник с Щитной улицы» привез на 8 возах не только 500 кож яловичьих, 14 боровов, 50 опойков, 3 горшка масла, 3 пуда сала-сырца, но и 4 конца рядны, конец сукна «невали», «постав сукна черлен аглинские середние земли». Часть товаров, для доставки которых пришлось нанять пять извозчиков, он повез в Ивангород{341}. В декабре 1611 г. торговые люди из Бело-озера и Устюга Великого доставили в Новгород Великий крупные партии (от 24 до 580 косяков) мыла. Тогда же приказчик московского купца Замочникова Мина Федоров привез 2 пуда краски, которую удалось продать лишь частично. Еще меньше повезло Максиму, человеку гостя Юрия Болотникова: все пять доставленных экземпляров «Уставов печатных московских» ему пришлось увезти обратно в Москву{342}. В Новгород в 1610/11 г. приезжали торговые люди из Вологды (9 человек), Вязьмы (23), Ивангорода (28), Каргополя (8), Москвы (34), Осташкова (47), Ржева (28) Старой Руссы (16), Тихвина (37), Торжка (27), Ярославля (5) и других городов России.

Ситуация в Новгороде изменилась в худшую сторону после захвата города шведским войском Я. Делагарди. С торгово-ремесленного населения шведами во время оккупации взималась денежная контрибуция. Только 1 и 8 января 1613 г. купец Истома Демидов вынужден был заплатить в сумме 100 рублей{343}. По подсчетам В. А. Варенцова, в 1613/14 г. число приездов иногородних торговцев в Новгород уменьшилось в 16,5 раза, а общий товарооборот сократился в 6 раз{344}. И это несмотря на то, что, как свидетельствовал в апреле 1613 г. купец Богдан Исаков, «из Новагорода торговые всякие люди с товары ездят безпрестанно в Осташков и в Торожек и во Тверь и во Ржеву и во Старицу и в Погорелое и в Ярославль, и ис тех городов в Великий Новгород всякие торговые люди с товаром ездят же»{345}.

Сложной была ситуация и в городах Среднего Поволжья. В июне 1611 г. казна Казани была пуста из-за прекращения поступления оброчных денег, кабацких и таможенных сборов. Как поясняли казанцы, «таможенных пошлин взяти было не с чего, с верху и с низу ни из которых городов болших соляных и никаких судов не было». В этой связи, проявляя заинтересованность в постоянном функционировании товарообмена, они просили отпускать из Перми Великой в Казань торговых людей с товарами «безстрашно» и, в свою очередь, отправляли в Пермь собственных купцов{346}.

В письме Тимофея Вьюгова Я. П. Сапеге, датируемом 16081609 гг., говорилось, как «ныне на Вологде собрались все лутчие люди московские гости с великими товары и с казною»{347}. Очевидно, они собирались сбыть эти товары иностранным коммерсантам либо отправиться с ними дальше на север, в Архангельск. В 1614 г. московский гость М. Смывалов обращался к властям с челобитной о выделении ему места под амбар на Архангельском гостином дворе{348}.

Приведу свидетельства о позиции ряда торговцев из белорусских городов по отношению к военно-политическим конфликтам Смутного времени. В начале 1610 г. купец из Полоцка Данило, перебежав из польского лагеря в осажденный Сигизмундом III Смоленск, информировал русских об успехах отрядов М. В. Скопина-Шуйского в борьбе с интервентами и о положении поляков{349}. Тогда же, по свидетельству польских лазутчиков, посланных в Москву королевским офицером Доморадским, находившиеся там белорусские купцы, «дали знать миру и духовенству, что король, его милость, хочет наступать на их веру и церковь», и советовали москвичам не переходить на сторону Сигизмунда III{350}.

В Западной Сибири, как свидетельствует грамота Лжедмитрия I воеводе Верхотурского уезда (22 октября 1605 г.), приезжие люди обязаны были торговать с татарами и вогуличами только на местном гостином дворе (а не «по волостям и юртом»), уплачивая «десятую пошлину»{351}.17 декабря 1609 г. царской грамотой В. И. Шуйского Соликамскому купцу Богдану Данилову было дозволено отправиться по торговым делам в Сибирь. Ассортимент его товаров состоял из ножей, топоров, кос, серпов, сошников и других железных изделий{352}. 29 июня 1613 г. в Печатном приказе была оформлена проезжая грамота торговому человеку Захару Козлову для торговли «в сибирские городы»{353}.

Гораздо меньше сохранилось материалов о заморских поездках русских купцов в Смутное время. В 1609 г. новгородские и псковские купцы посещали Ревель, куда привозили лен, пеньку, полотно, пушнину, юфть, мыло, сало{354}. Гость С. Ю. Иголкин участвовал летом 1613 г. в переговорах в Выборге со шведским королевичем Карлом Филиппом и вместе с гостем Иваном Харламовым присягнул ему{355}. Знавший шведский язык посадский житель Корелы Тимофей Хахин, торговал со шведами и сотрудничал со шведскими оккупационными властями в эпоху Смуты{356}. 16 июля 1616 г. в Невское устье пришло из Ивангорода русское судно-сойма, на котором находился торговый человек Осип Васильев сын Тончюков, привезший «30 мехов соли, 13 бочок ржи, 5 коробочок сахару горозчатого, 2 бочки инберю»{357}.

В 1613 г. новоторжцы «с немецкими людьми ссылались и торговали без ведома бояр, которые Москву очистили»{358}. Но по мере выхода из Смуты за такое непослушание можно было поплатиться. Несколько торговцев из Осташкова за самовольную поездку в Литву без воеводского разрешения были в марте 1615 г. наказаны кнутом{359}.

Роль южных внешнеторговых ворот России играла Астрахань, через которую ввозились шелковые ткани, шелк-сырец, сафьян, драгоценные камни, нефть, пряности, а экспортировалась икра, пушнина и полотно{360}. «В Кизылбашех», то есть в Персии, бывал в 1614–1617 гг. «московской торговой человек» Яков Покрышкин{361}. В 1616 г. тяглец Покровской сотни Москвы Родион Пушник получил разрешение отправиться торговать в Персию вместе с московским посольством при том условии, чтобы «только б заповедных товаров, кречетов, и всяких ловчих птиц, и соболей, и белок, и горностаев живых и железного ничего с ним не было». Его сопровождали три человека, помогавшие управиться с товаром («одиннадцать сороков соболей, двенатцать поставов сукна английского, тритцать пуд костьи рыбьи, пятнадцать дюжин зеркал хрустальных, четыре сорока харек»){362}.

Торговля с Англией и Голландией велась через Архангельск. Согласно Посольской книге по связям России с Англией 1614–1617 гг., 28 июня 1614 г. Боярская дума заслушала информацию московских гостей и торговых людей, торговавших в Астрахани и Архангельске{363}. Проанализировав материалы о консультациях с русскими купцами (преимущественно гостями) в 1617 г. по поводу английской волжско-каспийской торговли, С. Н. Кистерев пришел к выводу о существовании «двух несогласных между собой партий, одна из которых усматривала выгоду для себя и себе подобных, а тем самым и для отечественной экономики в получении крупной прибыли от экспорта сырьевых ресурсов и стремилась возможно большую массу их направить за рубеж» («торговцы-сырьевики» Иван Максимов, Григорий Мыльников, Андрей Юдин), а «другая, нисколько не преуменьшавшая значение для русского рационального хозяйства экспортных операций, стремилась отстоять идею развития в России перерабатывающих отраслей промышленности, как уже ранее существовавших, так и новых» («торговцы-промышленники» Булгаков, Котовы, Кошурин, Иван Юдин){364}.

После избрания царем Михаила Федоровича страна стала постепенно возвращаться к мирной хозяйственной жизни. Вновь стали выдавать жалованные и проезжие грамоты купцам. Восстанавливались международные торговые связи, предпринимались меры для пополнения торгово-ремесленного посадского населения, хотя для ликвидации экономических последствий Смутного времени понадобилось несколько десятилетий.

Духовная жизнь русских горожан

в Смутное время

Передвижения военных отрядов, осады городов, голод, повальные болезни, оскудение казны не позволяли в годы Смуты тратить средства на строительство новых каменных храмов и дорогие предметы церковной утвари. И все-таки русские люди сохраняли свою духовную культуру, продолжали изредка издавать печатные книги, делать вклады в храмы и монастыри.

Особый интерес в этой связи для нас представляет Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря, дошедшая в спискахXVII в., но включающая и более ранние записи. «120 (1612) — го году генваря в 3 день дал вкладу москвитин торговой человек Григорий, прозвище Мороз, денег 20 рублев. И за тот вклад его постригли, во иноцех Генадей. 120 (1612) — го году генваря в день дал вкладу москвитин торговой человек Антон Власьев сын Романов Бараш по отце своем Власе 3 пуда ладану за 30 рублев. И за тот вклад отца ево имя написали в сенаник (синодик. — В. П.)». «124 (1616) — го году июня в 12 день дал вкладу Викула Володимеров сын Кистенев на Колмогорах на Верхнем Глинском посаде двор свой соляной купецкой промысел, а на дворе хором: изба передняя на подклете с комнатою да повалуша на подклете, промеж ими сени с подсением, да изба задняя, а против ее анбар с подклетом нов, да позади двора баня новая с сенцами, а двор весь вымощен, а над двором сарай на столбех покрыт, ворота тшанные смолены, а на воротех горенка белая с поволокою новая, да против двора в новом ряду возле троицких лавок 2 места лавочных, в цену тот вклад за 60 рублев»{365}. Впоследствии В. В. Кистенев, умерший в 1630/31 г., постригся в Троице-Сергиевой обители под редким монашеским именем Витайло.

Член Гостиной сотни Кузьма Семенович Аврамьев приобрел в Москотильном ряду Москвы в 1604 г. полулавку за 47 рублей и в 1608 г. полулавку за 75 рублей, а в 1614 г. пожертвовал оба этих торговых помещения Соловецкому монастырю{366}.

В одном из экземпляров книги «Апостол» 1606 г. печатника Ивана Андроникова Невежина из собрания Ярославской областной библиотеки сделана скорописью XVII в. запись: «Лета 7115 (1607) году апреля в 7 (4?) де[нь] сию книгу Апост[о]л архистатигу Михаилу и к Николе Чюдотворцу в село Грудево при игумене Арсенье Б[о]гоявленско[го] м[о]н[а]ст[ы]ря слуга Иван Григорьев с[ы]н Хрисанфова на поминок своей д[у]ше и по своих родителех вечный бл[а]г и вовеки Б[о]га славити. Амин»{367}.

В Евангелии, изданном в июне 1606 г. в Москве печатником А. М. Радишевским и вложенном в феврале 1607 г. в Соловецкий монастырь, имеется вкладная надпись: «…Евангелие печать московская, бумага браная царев венец, оболочек бархатом, кармазин по атласу черчатому грады черных и на нем евангелисты серебряны. Москвитин торговой человек Таврило Елеуферьев сын москотинник по своей душе вкладом за пять рублев с четвертью»{368}.

В еще одном экземпляре этого же издания Евангелия помещена запись: «Лета 7116 (1609) году февраля в 15 день сия книга Евангелие московская печать домовая церковная пречистые Богородицы честнаго и славнаго ея Успения пресвятыя Богородицы и пределов ея соборного храму на Устюзе Великом на посаде. А задняя цка и затылок оболочена бархатом золотным, и прокладки и 12 каменей положение Никиты Григорьевича Строганова для своего поминания заздравного и для своих родителей за упокой по вся дни и впредь по себе. А передняя цка серебряная вся и застежки и жуки и 6 камениев домовая церковная Пречистенския с старово Евангелия»{369}.

В Государственном архиве Ивановской области хранится Трефологион XVI в. с записью: «Лета 7118 (1610) году генваря 24 дня при державе государя царя и великого князя Василия Ивановича, всея Русии самодержца, и при царице и великой княгине Марье Петровне, и при благоверной царевне Анастасие, и при святейшем патриархе Ермогене Московском и всея Русии положил в дом живоначальные троицы и великого чюдотворца Макария Желтовоцкого и Унженского чюдотворца книгу Трефолой с марта месяца на полгода нижегородец посадской человек Офонасей Яковлев, сын Шеин, при игумене Евстафее з братьею по душах своих родителей, и игумену Евстафию з братьею о нашем здравье бога молити, а родителей поминати»{370}.

Рукописный сборник, включающий IV Пахомиевскую редакцию Жития Сергия Радонежского, вложили 1 апреля 1613 г. «в Ярославле в Поволском на посаде, в дом Пречистые Богородицы честныя и славныя ея Похвалы и великих страстотерпцев Димитрия и Георгия, того же Ярославля посадцкие торговые люди Василие да Стефан да Георгие, Георгиевы дети Лыткина, по своих душах и по своих родителех безотымочно во веки»{371}.

В тот же день Лыткиными был сделан еще один книжный вклад в тот же собор Ярославля — Триодь Постная 1607 г. печатника И. А. Невежина. «Лета 7121 году апреля в 1 де[нь] положил сию книгу гл[аго]лемую Триод Посную в Ярославле в Поволском на посаде в дом пр[е]ч[и]стые Б[огоро]д[и]ци ч[е]стныя и славныя ея Похвалы и великих страстотерпцев Димитрия и Георгия того ж Ярославля посадцкие тарговые люди Василие да Стефан да Георгие Георгиевы дети Лыткина по своих душах и по своих родителех безотымочно во веки»{372}.

Приведу еще одну вкладную запись беглым полууставом из «Минеи служебной, октябрь» 1609 г. печатника И. А. Невежина, которая хранится в Государственном архиве Ярославской области: «Лета 7121 г[о] марта в 9 де[нь] сию книгу Минею м[е] — с[я]ц положил к великому чюдотворцу Николе кн[я]зь Роман Петрович Пожарской в Стародубе Ряполовском в село Троецкое, а хто сию книгу возмет от великого чюдотворца Николы и тот будет анафема»{373}.

В Смутное время русские люди не могли не задумываться о спасении души. С этим были связаны вклады, с этим же — строительство церквей. 30 марта 1607 г. царь В. И. Шуйский разрешил воеводам С. С. Годунову и А. Ф. Загряжскому поставить в Верхотурье теплый деревянный храм при участии служилых и торговых людей, а также ямских охотников{374}. В разгар Смуты торговый человек Кондратий Акишев обустроил Ильинский монастырь в Вологде, но во время захвата города в 1613 г. польско-литовскими интервентами монастырские постройки пострадали. Тогда Акишев снова пожертвовал деньги на его восстановление{375}.

В начале XVII в. в Ярославле было создано публицистическое сочинение «Сказание вкратце о новом девичье монастыре, что в Ярославле в остроге большой осыпи, и о чюдотвотрном образе пречистыя Богородица». В нем речь идет о борьбе земского ополчения против отрядов тушинцев в Верхнем Поволжье в конце 1608 — середине 1609 г. Причем инициатива создания городских ополчений приписывается «мирским людям», подвергавшимся от тушинцев грабежам и насилиям. Во второй части произведения, озаглавленной «О чюдотворении образа Богоматери подобие, что явися в Казани» повествуется о земском старосте Ярославля В. Ю. Лыткине, который, в отличие от других зажиточных горожан, не бежал в Нижний Новгород, но «многие животы за мир истощил» и получил (в действительности, как свидетельствует патриаршая грамота 1610 г., купил) от литвина «греческой веры», поручика Стравинского полка Я. Любского «по некоторому откровению» икону Казанской Богоматери. Купец вместе с братом решили передать ее в церковь Богородицы, «на посаде, в Занетечье»{376}.

Во время мора 25 мая 1612 г. в Ярославле произошло обретение иконы Спаса Нерукотворного и был основан обыденный Спасо-Пробоинский храм. В 1615 г. земский староста Ярославля Гаврила Мякушкин обратился к ростовскому митрополиту Кириллу (Завидову) за благословением к основанию Кирилло-Афанасьевской обители на месте, где была обретена икона Спаса Нерукотворного.

«У этих людей вся религия в колоколах и образах», — заметил краковский дворянин Станислав Немоевский, прибывший в 1606 г. в Москву по поручению шведской королевы Анны для продажи драгоценностей Лжедмитрию I{377}. Когда в период польско-литовской интервенции один из пьяных польских вояк стал стрелять из мушкета по киотным иконам, установленным на проездных башнях Московского Кремля, бояре обратились с жалобой к командующему гарнизоном. И по решению самих поляков, в целях успокоения местного населения, виновного в осквернении православных святынь казнили.

Но нередко показная набожность (особенно перед иностранцами) сочеталась в поведении русских людей (в том числе и духовенства) с богохульством. Вот что можно прочесть, например, об обстановке, в которой проходили богослужения, в одной из «записок» патриарха Иосифа (1636 г.): «…Дети во время святыя службы в олтари бесчинствуют, и во время же святого пения ходят по церквам шпыни, с бестрашием, человек по десятку и больши, и от них в церквах великая смута и мятеж, и в церквах овогда бранятся, овогда и дерутся»{378}.

Глава 4

Знаковая фигура российской истории

Около 400 лет назад, весной 1616 г., находясь вдали от Москвы, за Волгой, при неизвестных обстоятельствах скончался национальный герой России Кузьма Минин, посланный на усмирение народных волнений в Казанский уезд. На момент кончины он имел высокий чин думного дворянина, который автор XIX в. приравнивал к чину действительного статского советника{379}. Хотя в действительности в XIX в. чиновников в ранге действительного статского советника было гораздо больше, чем думных дворян в Смутное время.

Славным деяниям (на протяжении всего лишь пяти неполных лет) Кузьмы Минина, как и его боевого соратника князя Дмитрия Пожарского, на поприще спасения Отечества посвящены не только многочисленные научные исследования, но и произведения художественной литературы{380}. «Мы не можем воссоздать себе вполне ясного, выпуклого образа этого замечательного человека», — писал о Кузьме Минине Н. И. Костомаров{381}. Действительно, описать его жизненный путь из-за отсутствия как синхронных, так и асинхронных источников конца XVI — начала XVII в. можно только путем научной реконструкции. Неизвестно, когда родился национальный герой России, чем занимались его предки. Документальная биография одного из руководителей Второго земского ополчения, выходца из нижних слоев русского общества охватывает не более четырех с половиной лет жизни Минина: с сентября 1611 по декабрь 1615 г. Сводки письменных материалов о Кузьме Минине помещены в целом ряде публикаций, исследований и популярных изданий XIX — начала XXI в.{382}

Между тем до сих пор остается целый ряд неразгаданных и спорных моментов в его биографии. Так, в исторической и художественной литературе с XVIII в. Минина часто называют купцом; это связано, вероятно, с тем, что с завершением законодательного оформления купеческого сословия звание купца стало престижнее, чем звание мещанина.

Из какой же среды происходил Кузьма Минин? Какой в действительности имел социальный статус и как могла протекать его повседневная жизнь до сентября 1611 г.? Что изменилось в его жизни и социальном положении с сентября 1611 г. и после воцарения Михаила Федоровича Романова? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо использовать не только те русские и иностранные письменные источники, в которых фигурирует имя Минина, но и косвенные материалы, информирующие о простых посадских людях России второй половины XVI — первой половины XVII в., занимавшихся торговлей мясом.

Будни нижегородского мясника

до сентября 1611 года

(опыт реконструкции)

Научные биографии выдающихся выходцев из народной среды русского Средневековья из-за весьма ограниченного круга прямых письменных свидетельств неизбежно имеют гипотетический характер. Выступая в одной из дискуссий 1980-х гг., Н. Я. Эйдельман обосновал в этой связи новаторский и очень ценный исследовательский подход: «Для воссоздания внутреннего мира личности тех периодов, по которым источники, действительно, скудны и однообразны, существенно построение типологических моделей облика людей определенной эпохи и социально-культурной среды с экстраполяцией полученных результатов на принадлежащую к данной эпохе личность, биография которой пишется. Само отсутствие тех или иных видов источников для более ранних периодов (например, личных дневников и отчасти писем) есть характерный показатель уровня развития личности. При построении вероятностных характеристик личности важное значение имеет выявление специфики мышления и социально-психологических стереотипов людей отдаленных исторических периодов»{383}. Попытаюсь воспользоваться этим подходом с целью воссоздания жизненного пути Кузьмы Минина в русле исторической антропологии.

Год рождения Кузьмы Минина, как и практически всех выходцев из народной среды эпохи русского Средневековья, установить невозможно. Что там говорить о простых горожанах, если мы не знаем точную дату рождения даже царя Б. Ф. Годунова! Начну реконструкцию его биографии (до сентября 1611 г.) с обзора русских источников о нем{384}. Самые ранние актовые материалы с упоминанием Минина относятся к началу 1612 г., лаконичная информация о его профессиональной деятельности в период, предшествовавший избранию одним из земских старост Нижнего Новгорода содержится в более поздних сочинениях нарративного характера, созданных спустя несколько десятилетий после Смуты. Многое в нарративных источниках зависит от позиции автора.

Составитель Бельского летописца повествует, как «учал збиратца в Нижнем Новагороде князь Дмитрей Михайлович Пожарской да от молодчих от торговых людей с ним посац-кой человек нижегородец Кузьма Минин»{385}. В те времена посадские жители русского города как налогоплательщики чаще всего делились на три категории: лучшие, средние и «молодчие» («худые»){386}. Последние вносили подати в государеву казну в минимальном размере, могли и вовсе обнищать и не пользовались, конечно, авторитетом у соседей и тем более у широкого круга горожан. Вряд ли такого человека могли избрать земским старостой, выполнение обязанностей которого требовало немало времени и известного достатка. Поэтому в данном случае, скорее всего, имущественное положение Минина принижено летописцем.

Составителем Псковской 1-й летописи (список Оболенского) упоминается «начальник некто от простых людей, но теплый верою обарая по християнстве, именем Козма Минин», который, «собрав множество имения по градом на людех, и наят рати и вдаст я князю Дмитрию Пожарскому, и сам с ним, и поидоша к Московскому государству на помощь сущим ту русским ратным людем»{387}.

По словам писателя и участника событий Смутного времени, автора «Летописной книги» С. И. Шаховского, жил «в то же время человек некий в Нижнем Новгороде убогою куплею питаяся, сиречь продавец мясу и рыбе в требания и в снедь людям, имя ему Кузма»{388}. В статейном списке похода польского короля Сигизмунда III под Москву 1612 г. имя Минина приводится даже в уменьшительной форме: «Куземка Минин»{389}. Торгуя мясом и салом, К. Минин, вероятно, закупал часть товаров в Казанском уезде, где было хорошо развито мясное скотоводство.

Простым мясником именуется Минин и в Хронографе 1617 г.: «художеством бяше преже говядарь»{390}. Перевод данной фразы, сделанный О. В. Твороговым («занимался прежде торговлей скотом»), представляется не вполне адекватным, ведь мясники закупали скот на убой и разделку (то есть торговали мясом), а не для перепродажи в живом виде, как делали прасолы и барышники{391}. В сентябре 1614 г., например, «новгородец Иван Негодяев сын мясник» предъявил местным таможенникам 8 коров и 4 овцы{392}. Забоем скота занимались специальные люди — «животинники». Но «животинниками» иногда называли и торговцев скотом{393}. По информации писцовой книги Нижнего Новгорода 1621–1622 гг., в Мясном торговом ряду находились «лавченко Замятии мясника и животинная бойница Богдашка Сухорукова»{394}. В Латухинской степенной книге (конец XVII в.) фигурирует «Козма Минин рекомый Сухорук, торговлею говедарь»{395}.

О низком социальном происхождении Минина хорошо знали заезжие иноземцы. Хорунжий Иосиф Будила в своем дневнике по ошибке назвал Минина мясником Кузмой Юрьевичем (по-видимому, из-за созвучия с истинным отчеством «Минич»){396}. Голландский литератор Элиас Геркман в сочинении «Историческое повествование» (Амстердам, 1625 г.) восторженно отзывался о патриотических деяниях простолюдина, мясника Кузьмы Минина: «Если бы это случилось в какой-либо другой стране или в наших Нидерландах, то я убежден, что Кузьма Минин слышал бы, как поют эти стихи поэта Еврипида: «Гражданин может стяжать высшую похвалу и честь тем, что, не щадя ни имущества, ни крови ради своего Отечества, был готов умереть за него»{397}.

В качестве какого-то «нового взгляда» появилась версия о татарском происхождении отца Кузьмы Минина. «Многократно упоминаемое слово «мин» вполне могло оформиться как имя Мина, что также может свидетельствовать о татарских корнях Мининых, — утверждает Ш. К. Ахметшин. — Вероятнее всего, отец Мины был еще мусульманского вероисповедания, либо был крещен в зрелом возрасте. Сам Мина был уже православным»{398}. Ссылки на персидские слова mina (глазурь) либо Minu (Рай) безосновательны. На Руси имена новорожденным давали по церковному календарю. В качестве одного из «доказательств» автором используется факт изображения полмесяца на позднем гербе дворян Мининых, которые не имели никакого отношения к прославленному нижегородцу Кузьме Минину.

Чтобы представить себе, как протекала повседневная жизнь Минина до сентября 1611 г., обратимся к общей информации о посадских мясниках в русских письменных источниках конца XVI–XVII вв. Большинство черных посадских людей, в том числе мясников, подобно Кузьме Минину, в приказных документах обозначены двумя именами (личным и паронимом-именем отца) и занятием (например, «Сенка Окулов, мясник» из Великого Устюга){399}. Либо еще проще — одним личным именем и занятием («Иван, мясник» из Коломны, 1578 г.; «Ивашка, мясник» из Калуги, 1590-е гг.){400}. 23 июня 1613 г. была «запечатана грамота в Переславль по челобитью Филки Федорова на Семку мясника о управе в товарной рухляди» за пошлину в полполтины{401}. Лишь 4 из 30 владельцев лавок в Мясном ряду Великого Устюга имели, согласно писцовой книге 1623–1626 гг., трехсоставное наименование («Петрушка Иванов Бобров», «Ивашка Яковлев Лапа», «Гришка Кузмин Ушаков», «Девятка Иванов Килкин»), включающее личное имя, имя отца (пароним) и прозвище{402}. Крайне редко мясников зачисляли в привилегированные торговые корпорации, даже в самую низшую на иерархической лестнице группу. В Суконной сотне на 1632 г. числились несколько мясников, плативших сравнительно небольшой оклад — от одной до пяти денег: «Игнатей мясник с сыном» (5 денег), «Софон мясник» (2 деньги), «Олексей Игнатьев сын мясник» (деньгу){403}. Но ни один мясоторговец не входил в Гостиную сотню.

Как и прочие посадские люди, новгородские мясники (Григорий Васильев, Никифор Тарукин, Семен с Лубяницы и др.) не раз в конце XVI в. выполняли обязанности таможенных целовальников. Причем один из них, Гаврила Иванов с Розважи улицы, в 1579 г. даже таможенных целовальников возглавлял{404}. Один из пятиконецких старост Великого Новгорода был мясником{405}. В 1634 г. в Кадашевской слободе Москвы проживал «Куземка Никитин сын мясник хромой», торговавший «харчевым товаром» и служивший в тот год на Хамовном дворе десятским{406}.

В Мясном ряду Можайска в 1595–1598 гг. было 27 лавок и амбар для хранения мяса{407}. Годовой оброк с каждой мясной лавки в Коломне в конце XVI в. составлял 1 гривну (10 копеек), а Можайске — 10 денег, то есть в 2 раза меньше. Между Мясным и Рыбным рядами коломенского торга располагались пять кладовых лавок и один амбар{408}.

На усадьбе у мясника должны были находиться загон либо крытое помещение для скота, а также погреб-ледник для хранения мяса. Шведский дипломат Иоганн Кильбургер описал русские ледники, имевшиеся не только в кабаках, но в каждом практически доме. В марте туда заносили колотый лед, заливавшийся водой, которая сразу замерзала, затем сверху все застилали соломой, чтобы летом лед быстро не таял{409}.

Кто-то из мясоторговцев разорялся, а кто-то богател. Все это нашло отражение в письменных источниках XVI–XVII вв. В писцовой книге Торопца 1540 г. значится «Во дв(оре) Еска Захарьин да у него ж у лавчишка мясничья». Мясник из Великого Устюга Кузьма Емельянов сын Щука (Щучка) на протяжении двадцати лет повышал свое благосостояние: в 1579 г. он приобрел дворовое место на Горной улице, в 1596 г. — два пустых места во Фроловском приходе, в 1599 г. — лавку в Мясном ряду{410}.

Мясницкий промысел считался грязным делом. Как свидетельствует чешский путешественник Бернгардт Таннер (1678 г.), кое-кто из московских мясников торговал в розницу тухлым, слегка подвяленным на солнце мясом, «отдающим тяжким запахом». Его употребляли на ходу с чаркой водки и чесноком люди, проходившие мимо таких мясных лавок{411}. По причине неприятного запаха, исходившего из лавок, в Москве мясники проживали и торговали за пределами Торга, в районе современной Мясницкой улицы и Чистых прудов. У Мясницких ворот, рядом с кварталом московских мясников, располагалась Коровья площадка, куда пригоняли крупный рогатый скот. В Пискаревском летописце при описании московского пожара 1547 г. упоминается церковь «Флора святаго в Мясникех»{412}. Около 1665 г. была составлена выпись из писцовой книги 1638/39 г., хранившейся в Земском приказе. В ней, в частности, описывалась Константиновская улица Москвы, где жили «Бронные слободы тяглецы и Патриарховы слободы крестьяня» и находился двор «Ивашки мясника Головки» длиной 17 сажен и шириной около 11,3 сажени. Рядом с ним в более узком дворе проживал мясник Максимка{413}.

Некоторые мясоторговцы сами занимались забоем купленного скота. В сентябре 1674 г. мясники сибирского г. Тары Иван Белобородов и Петр Потанин били скотину на продажу, за что платили пошлины в таможне. С мясников взимали также полавочные деньги в размере одной гривны{414}. В начале ноября 1674 г. в Таре «мясник Ивашко Белобородов купил на убой скотин у конного казака у Оски Шухова», а также у стрельца Кондрашки Федорова{415}.

Для обозначения профессиональной деятельности мясников использовался глагол «мясничати», означавший «торговать мясом»: «А торгует де он в Нижнем, мясничает в Мясном ряду, а живет свои двором» (документ 1643 г.); «Дворишко Богдашка Евстифеева сына Малгина… мясничает» (переписная книга Ростова Великого XVII в.){416}.

Итальянец Амброджо Контарини, посетивший Московию в 1476–1477 гг., писал о продаже, наряду с другими товарами (зерном, сеном, дровами) огромного количества замороженного мяса (говядины, свинины) на льду Москвы-реки. Горожане обычно закупали зимой замороженное мясо впрок и хранили его в домашних погребах.

Мясники торговали обычно говядиной, свининой, бараниной. В древнерусском языке для обозначения крупного рогатого скота использовали слово «нута» («нутное стадо»){417}. Мясо на Руси продавали «частями», «косяками», «полтями». Князю И. Б. Черкасскому и И. Н. Романову, сосланным в 1602 г. повелением Бориса Годунова в Нижний Новгород, выдавали «в мясные дни по три части боранины да по три части говядины»{418}. По приговору Боярской думы 13 октября 1620 г. были установлены суммы, которые следовало платить за домашний скот: «корова 2 рубли, бык 2 рубли, коза 10 алтын, свинья 2 гривны, овца 2 гривны». Согласно информации Кильбургера, отметившего дешевизну съестных припасов в России, в 1674 г. в Москве пуд говядины стоил 28 копеек, пуд свежего сала — 24 копейки, пуд соленого сала — 40 копеек, поросенок — 5–6 копеек, заяц — 3–4 копейки, овца — 30–36 копеек. По его словам, «в лавках во множестве имеются в продаже глухари, тетерки, рябчики, калькуттские куры (индейки. — В. П.), гуси, домашние и дикие утки, куры и голуби»{419}. Курицу можно было купить за 3 копейки, пару цыплят — за 2 копейки, жирного гуся — за 9–10 копеек, пару голубей — за 2 копейки. Цены на дикую птицу варьировались: рябчик стоил 1 копейку, тетерка — 3 копейки, глухарь 8–9 копеек.

Мясники занимались также копчением мяса, первичной выделкой и продажей кожи. «Мясники Михайло Зимин с товарыщом поехали в Ярославль на 5-ти лошадех с кожами яловичьими своего мясничья промыслу» (1651 г.){420}.

По средам и пятницам, а также во время постов православные мясо не ели. В период Великого поста (конец февраля, март, начало апреля) мясники, оставив на время торговлю, очевидно, выезжали в сельскую местность либо в другие уезды для закупки скота. В постные дни они, подобно Кузьме Минину, могли торговать рыбой. Для хранения мяса, рыбы и сала в ледниках им приходилось закупать соль.

Таможенники взимали с местных жителей пошлину «по полуторе ж денге» как с мясной туши («стяга»), так и с коровы, привезенных на продажу. Пошлина с иногородних торговцев была на полденги выше. По размерам таможенной пошлины к «стягу» мяса или корове приравнивались: 10 «полоть», 10 баранов, 30 поросят, 20 гусей, 30 утят, 20 зайцев, 30 тетеревов (уставные таможенные грамоты Устюжны Железопольской 1544/45 и 1599 гг.){421}. Согласно уставным таможенным грамотам (Устюжны Железопольской 1544/45 и 1599 гг., Соли Вычегодской 1619 г.), мясникам полагалось отдавать таможенникам «с лавки на Рожество Христово по косяку мяса, а не люб косяк, ино за косяк денга»{422}.

В деле о дозоре Нижегородского посада после пожара 1618 г. содержится интересная информация о местных мясниках — часть их разорилась, кто-то даже стал нищенствовать{423}. Скот в Нижнем Новгороде в начале XVII в. обычно перегоняли животинные гонщики, связанные своим занятием с мясниками и также упоминающиеся в деле о дозоре Нижегородского посада и в поручной записи 1623 г.{424}

Слово «мясник», помимо обозначения профессии, в XVII в. имело еще одно значение — «жестокий человек». Юрий Крижанич называл Ивана Грозного «не только жадным и беспощадным люд одерцем, но и лютым, жестоким, безбожным мясником, кровопийцем и мучителем»{425}. В «Повести о видении во Владимире» рассказывается, как в ночь с 24 на 25 августа 1611 г. Мелании, молодой жене владимирца Бориса, по прозвищу Мясник (что, вероятно, указывало на свойства его характера), дважды явилась Богородица в благословляющей позе{426}.

Но вернемся непосредственно к посадскому жителю мяснику Кузьме Минину, которому могли принадлежать на торгу Нижнего Новгорода одна либо несколько лавок и амбаров в Мясном ряду. Нам ничего неизвестно о его общественной активности до сентября 1611 г. Можно лишь предположить, что он участвовал в походе нижегородского регионального ополчения во главе с воеводой Алябьевым против «тушинцев» и их сторонников в 1608–1609 гг.

В Новом летописце, завершенном около 1635 г., а также в Ельнинском и Лобковском хронографах XVII в., Латухинской степенной книге (конец XVII в.), он почему-то именуется как «Козма Минин, рекомый Сухорук»{427}. Ознакомившийся с Новым летописцем, В. Н. Татищев называл в «Истории Российской» одного из организаторов Второго ополчения Козьмой Сухоруковым либо Сухоруким{428}.

Но, может быть, его перепутали с другим нижегородским посадским торговцем, носившим такое же имя и жившим в это же время? Двор «Кузьмы Захарьева сына Сухорука» (но не Минина!) впервые упоминается в Нижнем Новгороде в купчей 1602 г., а писцовой книге Нижнего Новгорода 1621–1622 гг. зарегистрированы дворы и торговые помещения в Мясном и Соляном рядах, принадлежавшие его ближайшим родственникам Сухоруковым{429}. Однако нижегородец Кузьма Захарьевич Сухорук не имеет ничего общего (за исключением имени) с одним из предводителей Второго земского ополчения{430}. Кстати, имя Захар не упоминается в поминальных записях рода думного дворянина Кузьмы Минича и его сына стряпчего Нефеда Минина{431}.

Нижегородский историк А. Я. Садовский еще в 1916 г. доказал, что Кузьма Минин и Кузьма Сухорук — это разные люди, которых объединяет лишь общее имя{432}. Но до сих пор в научно-популярной, справочной и учебной литературе можно встретить «Кузьму Минича Захарьева-Сухорука», «Минина (Захарьева-Сухорука) Кузьму Минича», либо «Кузьму Захаровича Минина» — притом что отца народного героя звали Миной, а не Захаром{433}. Спорным остается лишь вопрос о наличии у Кузьмы Минина физического дефекта — сухорукости. С одной стороны, прозвище Сухорук, использованное по отношению к Кузьме Минину в ряде источников XVII в. (Новом летописце, Латухинской степенной книге, Ельнинском и Лобковском хронографах), не могло вроде бы возникнуть на пустом месте, но, с другой — непонятно, как человек с малоподвижной рукой (пусть даже левой) мог ворочать огромные мясные туши и рубить их топором, а в августе 1612 г., когда шло сражение за Москву, во главе нескольких конных сотен совершить налет на польско-литовское войско гетмана Ходкевича. В этой связи профессор Я. Орлов выдвинул в начале XIX в. маловероятное предположение о происхождении прозвища Кузьмы Минина: «Сей предизбранный муж был в воинской службе и получил рану, которая доставила ему прозвание Сухорукого. Находясь в отставке, возобновил наследственный промысел торговать мясом»{434}.

Неправдоподобная версия содержится в книге нижегородского краеведа Д. Н. Смирнова «Очерки жизни и быта нижегородцев»: «По истечение нескольких лет (после 1602 года) Кузьма Захарьев Минин-Сухорук выделился среди посадских умом и смекалкой, приобрел вес и влияние, стал выбираться общиной на ответственные должности, требовавшие точной записи его имени в официальных бумагах. Тогда (возможно, что постепенно) стало отпадать его прозвище по приемному отцу (Захарьев), сменившись прирожденным именем и отчеством исключительно по фактическому отцу «Кузьма Минин» или «Кузьма Минин Сухорукий»{435}.

Еще в XIX в., по мере роста общественного интереса к одному из национальных героев России, в народной среде стали распространяться разные (чаще всего недостоверные) слухи о Кузьме Минине и его происхождении. «В Балахне есть купеческая фамилия Мининых; говорят, она происходит от одного из братьев Козьмы», — отмечал писатель П. И. Мельников-Печерский{436}. Версия о происхождении К. Минина из небольшого волжского города Балахны (недалеко от Нижнего Новгорода), бывшего центром добычи соли, получила распространение в научной литературе последней трети XX в. в результате публикаций И. А. Кирьянова и В. А. Кучкина. По их гипотезе, основанной на косвенных данных, в Балахне в конце XVI в. проживал предполагаемый отец Кузьмы Минина зажиточный посадский человек Мина Анкундинов, промышлявший добычей и торговлей солью{437}. Согласно писцовой книге 1591 г. дворцовой Заузольской волости, «за балахонцем за посадским человеком за Минею за Онкундиновым» числились три деревни, принадлежавшие ему на праве собственности и дававшие дополнительный доход. В них имелись около 13 с половиной десятин пахотной земли, 26 с четвертью десятин перелога и 7 десятин хоромного леса. Проживавшие в деревнях подневольные работники Мины Анкундинова занимались сельским хозяйством. Его потомки в XVII в. владели в Балахне значительным состоянием — лавками, городскими дворами, соляными варницами.

По мнению И. А. Кирьянова и В. А. Кучкина, фамильное прозвище Мининых происходит от имени отца Кузьмы — Мины Анкундинова. В таком случае деда Кузьмы Минина могли звать Анкундином (Анкудином), а его самого правильнее было бы именовать Кузьмой Миничем Анкундиновым (либо, как тогда писали, Козьмой Мининым сыном Анкудиновым). Для XVII в. характерна неустойчивость фамилий и прозвищ русских горожан, в том числе представителей купечества. Нередко через одно-два поколения они менялись. Даже у живших в одно и то же время близких родственников из числа членов привилегированных купеческих корпораций гостей и Гостиной сотни порой встречаются разные фамилии. К примеру, Селезневы из Переславля-Рязанского именовались также Немчиновыми; часть потомков черносошных крестьян Усовых, ставших гостями и членами Гостиной сотни, прозывались Усовыми, другие же — Грудцыными; из одной семьи монастырских крестьян происходили Гурьевы и Назарьевы{438}. Однако балахнинские Минины (Федор, Григорий Федорович, Клементий, Никита, Сергей) почему-то стойко держались за свою фамилию{439}.

В последние годы в историографии стали все чаще высказываться сомнения в версии о балахнинском происхождении Кузьмы Минина, основанной на шатких предположениях и не выдерживающей верификации при сопоставлении имен в поминальных записях рода Кузьмы Минина и материалах о семье Мининых из Балахны{440}. Очевидно, Кузьма Минин все-таки родился в семье нижегородского посадского человека по имени Мина, жил в Нижнем Новгороде и лишь по делам (в целях закупки соли, необходимой в большом объеме для мясницкого промысла) мог выезжать в Балахну. Мы не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем, чем занимался отец Кузьмы Минина, очевидно, принявший на склоне лет постриг под именем Мисаил, которое указано в поминальных записях рода Минина и его сына Нефеда. Возможно, он и завел мясной промысел. «На родине занятие Минина было мясная торговля, — писал один из первых его биографов Н. Чичагов. — Эта промышленность не считается в обществе почетною, но вспомнить должно, что даже те работы, кои своенравными поверьями включены в число унизительных, изменяют свой вид, когда наложат на них печать свою здравый ум, честность и благородство души»{441}.

Мог ли рядовой нижегородский мясник, занимавшийся до сентября 1611 г. будничной работой на рынке и в домашнем хозяйстве, предугадать, что вскоре его жизнь кардинально изменится, что ему придется возглавить новое земское ополчение и взять на себя заботы о судьбах всей России!? И уж, конечно, простой посадский человек средней руки даже не помышлял стать думным дворянином и участвовать вместе с родовитой аристократией в управлении Российским государством. Но бурные события Смутного времени внесли коррективы в его повседневную жизнь. В литературе можно встретить предположения об участии Кузьмы Минина в боях нижегородцев под Балахной в 1608 г. и в вооруженных действиях восставших москвичей против интервентов в марте 1611 г. на Сретенке и Лубянке, где он якобы мог познакомиться с князем Дмитрием Пожарским{442}. Но все это чистый вымысел. Эти предположения невозможно подкрепить никакими, даже косвенными свидетельствами письменных источников.

Земский староста

и «выборный человек всею Землею»

В разгар Смуты, в начале июля 1610 г., после поражения русского войска от польской армии короля Сигизмунда III под Клушином, в Москве заговорщики-бояре свергли царя Василия Шуйского. Страной стала управлять Боярская дума (Семибоярщина), решившая пригласить на царский престол польского королевича Владислава, сына Сигизмунда III. В сентябре 1610 г. Москву занял польско-литовский гарнизон.

Отстоять Россию, ее национальные интересы и культурно-историческую идентичность способно было лишь мощное народное движение. В начале 1611 г. в Рязанской земле началось формирование Первого земского ополчения во главе с думным дворянином воеводой П. П. Ляпуновым. К дворянской рати Ляпунова присоединились казачьи отряды под командованием Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого, ранее действовавшие на стороне Лжедмитрия II. Еще до подхода ополчения к Москве, в марте 1611 г., здесь вспыхнуло восстание против иноземных интервентов.

Отряды Первого земского ополчения, сформировавшего в мае 1611 г. правительство во главе с И. М. Заруцким, П. П. Ляпуновым и Д. Т. Трубецким, осадили Москву уже после того, как интервенты жестоко подавили восстание. Тут, однако, произошло вероломное убийство казаками П. П. Ляпунова, и дворянские отряды ушли. Оставшиеся две с половиной тысячи казаков оказались не в состоянии освободить Москву. Тем временем под натиском поляков пал Смоленск, а в руках шведов оказались Новгородская земля и сам Великий Новгород. В Ивангороде, а затем в Пскове объявился еще один самозванец — Лжедмитрий III. Сепаратистские тенденции проявлялись и в Казани. Польско-литовские и шведские интервенты грабили русских горожан и крестьян, от них не отставали казачьи отряды. Кризис российской государственности достиг своего пика.

В условиях продолжавшейся гражданской войны, иноземной интервенции, социального брожения, наличия нескольких центров власти, анархии, хаоса спасти Российское государство от полного развала могла лишь патриотическая деятельность народных масс. Но ее нужно было как-то инициировать. Патриарх Гермоген, находившийся в Московском Кремле под домашним арестом, разослал в 1611 г. по городам России грамоты с призывом подниматься на борьбу против интервентов, за сохранение православной веры. Подобного рода грамоты исходили также из Троице-Сергиева монастыря.

Эти призывы не остались безответными в посадских общинах Поволжья, отличавшихся большей организованностью в сравнении с сельскими мирами. Посадские люди привлекались в качестве ополченцев в Нижнем Новгороде и других городах еще зимой 1608–1609 гг. Не исключено, что среди них был и Кузьма Минин.

Роль посадских общин в период междуцарствия 1610–1612 гг. повсюду значительно выросла. В феврале 1611 г. костромичи направили в Вологду «для доброго совета», наряду с представителями дворянства, посадского человека Игнатия Исакова, а вологодцы прислали в Кострому дворянина Захария Перфирь-ева и посадского человека Полиекта{443}. К ярославским отпискам на грамоту П. П. Ляпунова от 7 марта 1611 г. приложили руку земский староста Ярославля Григорий Никитников, два земских целовальника Милюта Иванов и Василий Кузьмин, 21 посадский человек, в том числе не раз уже упоминавшийся Василий Лыткин{444}.

Формировавшиеся в 1611 г. городские ополчения нуждались в огнестрельном и холодном оружии, порохе и свинце{445}. Без сбора дополнительных средств нельзя было привлечь небогатых служилых людей из числа дворян, стрельцов и казаков. Отряды ополченцев следовало обеспечивать также провиантом и фуражом.

Центром формирования земской рати осенью 1611 г. стал Нижний Новгород. Согласно Пискаревскому летописцу конца первой четверти XVII в., «некий торговой человек от простых людей, имянем Козьма, прозвище Минин, смышлен и язычен» в Нижнем Новгороде «почал советовати с своею братьею с нижегородцы з гостьми и с торговыми людьми, и со всякими: како бы им пособити Московскому государьству»{446}. Использованное здесь по отношению к нему слово «некий» подчеркивает тот факт, что до 1611–1612 гг. имя Минина было известно лишь узкому кругу нижегородцев, а писавшие позже авторы почти ничего не знали о его происхождении и социальном положении.

Составитель Полной редакции Нижегородского летописца (80-е гг. XVII в.) весьма лаконично говорит о создании и действиях Второго земского ополчения: «В лето 7120-м году. В Нижнеи Новгород пришел князь Димитрий Михайлович Пожарской. И в Нижнем нижегородские жители всяких чинов выбрали нижегородца посацкого человека добра Козму Минина в полк ко князю Димитрию Пожарскому. И в Нижнем Новегороде они собрали ратных людей много. И с посацких людей они имали пятую денгу ратным людем на жалованье. И собрали ратных людей из Нижнего к Москве для очищения Московского царства от Литвы злых еретиков»{447}.

Имя Кузьмы Минина семнадцать раз упоминается при описании событий 1611–1612 гг. в «Повести о победах Московского государства», написанной во второй половине 20-х гг. XVII в. Автор этого сочинения, считавший заслугой Минина хорошее денежное обеспечение дворянских отрядов, удостоил его самыми превосходными эпитетами: «доброприветный», «добролюбный муж», «благоразсудный», «добромысленный»{448}. Начинается же рассказ о создании Второго ополчения со слов: «Бысть же 120 (1612) году в Нижнем Новеграде некий муж благолюбив и добросмыслен зело, именем Козма Минин, от посацкаго чина земским старемнииством почтен бысть в Нижнем граде»{449}. Выражение «земским старемнииством почтен бысть» означало избрание Минина 1 сентября 1611 г. земским старостой, о чем прямо сказано в «Книге о новоявленных чудесах Преподобного Сергия Радонежского» келаря Троице-Сергиева монастыря Симона Азарьина, по словам которого, Минин был «ремеством же мясник», и «всем градом избраша его в земския старосты и предаша ему строение всего града, да исправляет и разсуждает земские росправы, яко же обычай есть»{450}.

В «Сказании» Авраамия Палицына повествуется, как в Нижнем Новгороде, «избравше всему воиньству начальника, стольника и воеводу князя Дмитрея Михайловича Пожарсково, к нему же избравше для земские казны сбору ис посадских людей Козму Минина»{451}.

Земские старосты, выбиравшиеся торгово-ремесленным населением из собственной среды, с 50-х гг. XVI в. играли ключевую роль в местном самоуправлении. Эту выборную должность не мог занять приказной человек. Материалы приходо-расходных книг земских старост Балахны 1617/18 г., опубликованные недавно С. В. Сироткиным, позволяют хорошо очертить круг финансово-хозяйственных забот выборного главы посадской общины{452}. В функции земских старост, занимавших на иерархической лестнице управления городом третью ступень (после воеводы и дьяков), входили раскладка и сбор налогов, помощь в организации переписей податного населения, судопроизводство, вопросы благоустройства, строительства мостовых и мостов, распространение официальной информации властей{453}. Земские старосты отвечали за финансово-хозяйственное обеспечение воеводского двора, губной избы, дозорщиков. Земская казна пополнялась за счет подворной раскладки и откупов за топку бани, варку сусла, площадное письмо. М. Б. Булгаков называет даже период с середины XVI в. до 1613 г. «золотым веком» земского самоуправления{454}. Роль земских старост значительно выросла в условиях хаоса и наличия нескольких центров власти в Смутное время.

В Нижнем Новгороде, поданным 1621 г., оброк с лавок, амбаров и прочих торговых помещений поступал в земскую избу{455}. Функции казначея выполнял ларечный целовальник. Младший персонал земской избы составляли дьячки, сторожа, ходоки. Временно привлекались к земской службе мирские счетчики и посыльщики (челобитчики){456}.

В земской избе хранилась вся документация. Старосты и их помощники, земские целовальники, чаще всего выполняли свои обязанности бесплатно и даже отвечали личным имуществом за выполнение жильцами своей сотни или слободы разного рода государственных повинностей. Лишь в редких случаях за особые заслуги они получали жалование в натуральной (например, отрез сукна) либо денежной форме{457}. Старосты распоряжались земским имуществом. В расходной книге нижегородского Благовещенского монастыря 1603–1604 гг. есть запись о закупках продовольствия, сальных свечей, скота, в том числе «в Нижнем у земских старост у Ивана Шила с товарыщи земских лошадей 4 мерина»{458}. Выборную должность земского старосты в Нижнем Новгороде в начале XVII в. занимали одновременно два-три человека, пользовавшихся доверием горожан.

Одни земские старосты заботились о мирских нуждах и ради общего блага шли даже на материальные жертвы, а другие, наоборот, корыстно пользовались служебным положением и вели себя заносчиво{459}. Иногда эта должность, во время Смуты особенно, могла привести к беде. Согласно дозорной книге Ростова Великого 1619 г., местного земского старосту Алексея (Олешку) Ошнина «литовские люди» засекли до смерти, а «тело его собаки съели»{460}. Порой возникали конфликты между земскими старостами, выражавшими интересы посадского мира, и воеводами, злоупотреблявшими властью. Старостам приходилось постоянно лавировать между городской верхушкой (богатыми купцами, членами трех привилегированных государственных купеческих корпораций — гостей, Гостиной и Суконной сотен), с одной стороны, и рядовыми торговцами и ремесленниками (тяглецами черных сотен), с другой.

П. И. Мельников сообщил Н. И. Костомарову информацию о жалобе в феврале то ли 1612-го, то ли 1614 г. бортников Толоконцевского монастыря на нижегородских посадских старост Андрея Маркова и Кузьму Минина Сухорука, «по дружбе и посулам» передавших толоконцевские владения Печерскому монастырю. «Если верить этому документу, — писал Н. И. Костомаров, — то Минин, как русский человек того времени, не изъят был от пороков кривосудия и посуловзимательства»{461}. Совершенно напрасно Н. И. Костомаров, основываясь на неверной информации, допустил умысел Минина в каких-то злоупотреблениях в период его пребывания на выборной должности земского старосты Нижнего Новгорода. Впервые это оспорил И. Е. Забелин{462}. В действительности, согласно отписке печерского архимандрита Рафаила патриарху Филарету и челобитной монастырской братии на имя царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета (документы датируются 1629–1633 гг.), «во 120 (1612. — В. П.) году нижгороцкие земские старосты Петр Григорьев да Федор Марков то Толоконцовскую пустынку у печерских старцов отняли, а царьские грамоты не послушали, и приказали ведати тое Толоконцовскую пустынь бражником чернцу Маркелу да чернцу Авраму, для своей корысти…»{463}. То есть все было не так, как у Костомарова, да и Минин тут ни при чем.

В пространном девятом чуде «Книги о новоявленных чудесах преподобного Сергия Радонежского» Симона Азарьина (редакция 1654 г.) повествуется о неоднократном «явлении чюдотворца Сергия Козме Минину и о собрании ратных людей на очищение государству». Видения посещали нижегородского мясника во время уединения, во сне. Сергий Радонежский призывал Кузьму Минина собирать казну для ратных людей и идти с ними «очистить з Божией помощию Московское государство от безбожных поляков и прогонят еретиков»{464}.

В Нижнем Новгороде осенью 1611 г. действовали воеводы князь Александр Андреевич Репнин и Андрей Семенович Алябьев, олицетворявшие легитимную местную власть. Сбор войска входил в функции воевод. И занявшись формированием народного ополчения, земский староста Кузьма Минин, как полагает А. А. Кузнецов, «бросил вызов власти и влиянию легитимных лидеров», «преступил через социально-политические нормы», «пошел против законного порядка вещей, дерзко замахнувшись на державное», и стал в некотором роде самозванцем{465}.

Согласно «Повести о победах Московского государства», Минин, пригласив смоленских дворян в Нижний Новгород из Арзамаса, устроил им торжественную встречу «со многою честию — честными иконами и со всем собором», а затем отдал на содержание ратных людей две трети своего имущества и по такому же принципу собирал деньги с жителей Нижнего Новгорода, Балахны, Костромы{466}.

У богатых горожан средства приходилось порой выбивать с угрозами, когда обращения и просьбы не действовали. Так было в Ярославле, например, когда денежный взнос в ополченческую казну отказывался внести именитый купец Г. Л. Никитников. 6 ноября 1614 г. датируется «память» из Разрядного приказа (Устюжская четверть) о выдаче денег стольнику Ивану Ивановичу Плещееву взамен взятых у него ранее К. Мининым на раздачу жалованья ратным людям в Нижнем Новгороде{467}.

Нужны были не только деньги, но также продовольствие, одежда, оружие, фураж для лошадей. На вооружении у русских воинов в начале XVII в. находились сабли, боевые топоры, бердыши, копья, пики, луки со стрелами, пистолеты, пищали, самопалы. Шарообразные пули отливались из свинца. В качестве боевых снарядов при стрельбе из пушек использовались каменные, железные, свинцовые, медные ядра{468}. Оружие постоянно нуждалось в ремонте, поэтому в походе ополченцев должны были сопровождать кузнецы и оружейные мастера. Осенью, зимой и весной от холода воинов спасали овчинные полушубки, требования о поставках которых направлялись в разные российские города еще руководителями Первого земского ополчения 1611 г.{469}

Из наказной памяти окольничего воеводы И. П. Головина Покровскому девичьему монастырю (19 июля 1611 г.) можно узнать о продовольственном содержании провинциальных стрельцов в Смутное время. Двум нижегородским стрелецким сотникам требовалось на один день выдавать «по два хлеба по осми денег, да по два колача по две денги человеку, да на сто да пятьдесят человек шестдесят хлебов по алтыну; да в мясной день давати двум сотником туша баранья, а стрельцом на сто на пятдесят человек шесть туш бараньих, а в постные дни давати хлебов и колачей по тому ж, а против баранов давати сметя рыбой»{470}. Приходилось думать и о том, где размещать на ночлег ратных людей.

По мере расширения масштабов патриотической деятельности Минина должность земского старосты, чьи функции заканчивались за пределами Нижнего Новгорода, уже перестала соответствовать уровню одного из руководителей Второго ополчения. И пришлось дьякам, участвовавшим в нем, изобрести словосочетание «выборный человек», не входившее тогда в перечень чинов Российского государства. С таким обозначением Минин не раз упоминается в актовых документах 1612 г.

В Разрядной книге 1550–1636 гг. под 7120 (1611/12) г. помещена краткая запись о создании и действиях Второго ополчения: «А в Нижней пришли смольяне и иных городов служилые люди и, советовав с нижегородцы с выборным человеком с Кузьмою с Мининым, выбрали воеводу князя Дмитрея Михайловича Пожарского, и, пришод в Ерославль, собрався с людми, пришли под Москву и стали табором у Орбацких и Чертольских ворот»{471}. Фактически Минин, выполняя функции казначея, был хозяйственным руководителем Второго земского ополчения и созданного затем в Ярославле земского правительства — «Совета всея земли». Выписка из Нижегородской платежной книги о неокладных доходах, поступивших для уплаты жалованья воинам (апрель 1612 г.), начинается с такой преамбулы: «Да в приходе ж неокладных доходов, которые взяты по приговору князя Василья Ондреевича Звенигородцково, Ондрея Олябьева, да Ивана Ивановича Биркина, да диака Василья Семенова, да выборного человека Кузьмы Минина, да нижегородцких земских старост и всех нижегородцов посадцких людей ратным людем на жалованье, которые пошли из Нижнего с столником и воеводою с князем Дмитром Михайловичем Пожарским, да с выборным человеком с Кузьмою Мининым для Московского очищенья, у всяких людей, покаместа нижегородцкие денежные доходы в сборе будут»{472}. В конце грамоты, направленной от имени Второго земского ополчения 7 апреля 1612 г. из Ярославля в Соль Вычегодскую Строгановым, приписано: «В выборного человека всею землею, в Козьмино место Минино князь Дмитрий Пожарский руку приложил»{473}. Скорее всего, эта запись свидетельствует о неграмотности либо полуграмотности Кузьмы Минина.

В более поздней соборной грамоте 1613 г. высшего российского духовенства, адресованной Строгановым, указывалось, «как царского величества стольник и воевода князь Дмитрей Михайлович Пожарской учал сбираться с ратными людми идти под Москву, на польских и литовских людей, и вы все православные христиане в те поры ему, да выборному человеку ото всего Московского государьства Кузме Минину, денгами и всякими запасы на ратные люди подмогали и к нему безпрестани присылали, и тем ратных людей против польских и литовских людей воздвигли и охрабрили…»{474}. Митрополит Казанский Ефрем, митрополит Ростовский и Ярославский Кирилл, архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий, келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын и другие церковные иерархи, подписавшие грамоту, с укоризной пеняли на то, что «московские гости и торговые люди наперед сего пожалели малого и ратным людем на жалованье денег не дали, и они, за грех всего православного християнства, увидели на себя без ратных людей конечное разорение и погибель и животов своих всех отбыли»{475}.

В Житии архимандрита Троице-Сергиева монастыря Дионисия Зобниновского повествуется о рассылке троицких грамот в 1611 и 1612 гг. «на Рязань, и на Север, и в Ярославль, и в Нижней Новгород князю Димитрею Михайловичи) Пожарскому и х Кузме Минину, и в понизовские городы, и ко князю Дмитерю Тимофеевичю Трубецкому, и к Заруцкому под Москву…»{476}. В хронографе, который был составлен в царствование Алексея Михайловича, рассказывается, как «Дмитрей Тимофеевич Трубецкой да князь Димитрей Михайлович Пожарской, да нижегородец выборной посацкой человек, Козма Минин паки собравшеся со многим руским воиньством приходят к царствующему граду Москве на изгнание безбожныя латиносродные литвы, и осадиша литовских людей в Москве…»{477}.

Уже к весне 1612 г. за Мининым закрепилось звание «выборный человек всею землею», которое, конечно, считалось значительно выше уровня земского старосты Нижнего Новгорода. Тем не менее имя Кузьмы Минина отсутствует в ряде документов первой половины 1612 г., исходивших от Второго земского ополчения. Например, в грамоте, отправленной из Нижнего Новгорода на Вычегду, перечисляются только «Дмитрей Пожарской, Иван Биркин, Василей Юдин»{478}. Вместе с тем «выборной человек Козма Минин» упоминается в грамоте Д. М. Пожарского в северские города (июнь 1612 г.){479}.

Услышав весть о посылке в начале 1612 г. И. М. Заруцким казаков в Суздаль и Ярославль, Минин и Пожарский сразу же направили туда нижегородские отряды ратных людей, а вскоре в конце февраля — начале марта и сами во главе всего ополчения двинулись через Балахну и Кострому к Ярославлю, где им предстояло провести более четырех месяцев{480}. Там сформировалось новое правительство — Совет всея земли, одним из руководителей которого стал К. Минин. При нем создавались приказы — Поместный, Посольский, Разрядный, велась дипломатическая переписка, готовился поход на Москву. Совет всея земли пополнялся новыми людьми — представителями титулованной знати, служилого дворянства, белого духовенства, горожан, черносошных и дворцовых крестьян. Фактически Ярославль стал на время политическим центром страны.

И в Нижнем Новгороде, и в Ярославле, и чуть позже в Москве у руководителей Второго земского ополчения нередко возникали проблемы, связанные с местническими порядками. Цеплявшиеся за них чванливая титулованная аристократия и служилое провинциальное дворянство проявляли недовольство тем, что во главе такого важного государственного дела стоит человек низкого социального происхождения, простой мясоторговец из Нижнего Новгорода. Да и происходившему из обедневшего княжеского рода Д. М. Пожарскому приходилось мириться с десятым местом в перечне лиц, от имени которых исходили обращения и прочие документы «Совета всея земли». Но, идя на формальные уступки, Пожарский и Минин по-прежнему держали в своих руках управление всеми делами (как военными, так и гражданскими). Под их руководством последовал поход Второго земского ополчения на Москву, разгром у ее стен 22–24 августа 1612 г. польского войска гетмана Ходкевича, объединение двух земских ополчений и освобождение в начале ноября Кремля от интервентов и их пособников.

Вечером 21 августа Ходкевич, подойдя к столице России с запада, занял первоначально Поклонную гору. Его войско, спешившее на помощь осажденному польско-литовскому гарнизону Москвы, насчитывало от 12 до 15 тысяч человек (в их число входили и 4 тысячи запорожских казаков атамана Ширая); при нем был огромный обоз с провиантом. У засевших в центре Москвы поляков запасы продовольствия были практически исчерпаны, и их надежды на продолжение борьбы были связаны только с прорывом Ходкевича. Утром 22 августа Ходкевич, переправившись через Москву-реку у Новодевичьего монастыря, напал на отряды Второго земского ополчения, которым под сильным натиском противника пришлось передвинуться к Арбатским и Чертольским воротам Белого города{481}. Попытка поляков оказать поддержку наступавшему Ходкеви-чу путем вылазки из Кремля потерпела неудачу. А к Минину и Пожарскому подоспели из Замоскворечья пять конных сотен. К ним присоединилось столько же казаков из Первого земского ополчения. Сражение продолжилось с новой силой. Ходкевич, вынужденный отступить обратно к Поклонной горе, в ночь на 23 августа отправил на прорыв к Китай-городу и Кремлю отряд из 600 воинов и обоз из 400 возов, которых, однако, отогнали ополченцы. 23 августа военные действия переместились главным образом в Замоскворечье, и весь следующий день шли с переменным успехом. Несколько раз из рук в руки переходил Клементовский острожек на Ордынке, располагавшийся менее чем в 2 километрах от Кремля и оборонявшийся казаками Трубецкого. Ополченская конница Минина и Пожарского, не выдержав натиска врага, ретировалась из Замоскворечья на левый берег Москвы-реки, а пешие ополченцы были выбиты из укреплений Земляного города.

24 августа Ходкевич стал решительно оттеснять ратников Второго ополчения, но руководитель Первого ополчения князь Д. М. Трубецкой не поспешил к ним на помощь. Тогда, согласно Псковской 1-й летописи (список Оболенского), «христолюбивей Козма прииде в полк князь Дмитреев Трубецкого, и начат со слезами молити ратных о любви, да помогут друг другу, и обещеваше им великие дары»{482}. Вот как в более пространной форме передает обращение «добромысленного» Кузьмы Минина к казакам Трубецкого автор «Повести о победах Московского государства»: «Той бо Козма видев их на другой стране реки Москвы стоящих и не помогающих. Он же, поезжай по брегу Москвы-реки, со слезами вопияше к ним, рекуще сице: «О братие, христианстии народи! Видите велию помощь божию православному и богособранному воинству христианскому и победу на противных врагов и разорителей православной христианской вере и святых божиих церквей, на полских людей. А вы, праздны стояще, кую честь себе получите и кую славу обрящете, единоверным помощи учинити не хощете, и божию помощь учинити не хощете, и вражде-злобе работаете? Ныне бо от единоверных отлучаетеся, впредь к кому прибегнете и от кого себе помощи чаете, презревше велию сию помощь божию православным Христианом на супостаты Московскаго государства?»{483}. Увещевания Минина и присоединившегося к нему келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына подействовали{484}.

Объединившись, «яко лвы ревуща», конные и пешие отряды из двух ополченческих ратей двинулись против польско-литовских интервентов. Весь день на окраинах Москвы не прекращались ожесточенные схватки, гремели пищальные выстрелы, раздавался лязг холодного оружия. В решающий момент сражения на исходе 24 августа Минин, согласно Новому летописцу, сам показал воинскую доблесть: «Дню же бывшу близко вечера, Бог же положи храбрость в немощнаго: приде бо Кузма Минин ко князю Дмитрею Михайловичю и просяще у нево людей. Князь же ему глаголаше: «емли ково хощеши». Он же взя рохмистра Хмелевскаго да три сотни дворянския, и перешел за Москву реку, и ста против Крымсково двора. Тут же стояху у Крымсково двора рота Литовская конная да пешая. Кузма же с теми сотнями напустиша впрямь на них. Они же быша Богом гонимы и, помощию Пречистые Богоматери и Московских чюдотворцов, не дождався их, побегоша к табарам Хаткеевым, рота роту смяху. Пехота же, видя то, из ям и ис кропив поидоша тиском к табарам. Конныя же все напустиша. Етман же, покинув многие коши и шатры, побежа ис табар. Воеводы же и ратные люди сташа по рву древяного города, коши же и шатры все поимаша». Охваченные наступательным порывом ополченцы хотели даже преодолеть ров, но были остановлены военачальниками, говорившими, что «не бывает на один день две радости»{485}.

В результате неожиданной и дерзкой атаки трехсот с лишним русских воинов под командованием Минина и Хмелевского в направлении Крымского двора разгромленная польско-литовская рота обратила в паническое бегство и основные силы Ходкевича, отошедшего к Донскому монастырю, где интервенты в ожидании нового натиска ополченцев провели бессонную ночь, не распрягая даже лошадей. Утром следующего дня, 25 августа, прославленный литовский гетман, потерявший значительную часть обоза и около полутора тысяч воинов, вынужден был отступить от Москвы. А ратники двух земских ополчений уже совместными усилиями продолжили осаду центра столицы России, где упорно оборонялся польско-литовский гарнизон, оставшийся практически без запасов продовольствия.

После этой блистательной победы началось организационное объединение двух земских ополчений. Когда Трубецкой предложил Пожарскому и Минину проводить совещания в его лагере, предводители Нижегородского ополчения, помнившие о судьбе воеводы Прокопия Ляпунова, отказались, опасаясь «казачья убойства». В конце концов, договорились съезжаться, чтобы заниматься общим «земским делом», на нейтральной полосе, у реки Неглинной{486}.

В конце сентября 1612 г. в ответ на предложение о капитуляции шляхтичи, командиры польско-литовского войска, пренебрежительно относившиеся к простолюдинам, входившим в состав русских земских ополчений, писали: «…Лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих людей. Пусть хлоп по-прежнему возделывает землю, поп пусть знает церковь, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей, — царству тогда легче будет…»{487}. По иронии судьбы, не пройдет и двух месяцев, как спесивым шляхтичам придется, забыв о гоноре, сдаваться на милость победителей, в том числе бывшего нижегородского торговца Кузьмы Минина.

22 октября 1612 г. русские ополченцы взяли приступом Китай-город. А 26–27 октября (по ст. ст.) произошла капитуляция польско-литовского гарнизона Кремля, оголодавшего и потерявшего человеческий облик.

Опасаясь насилия со стороны казачества, участвовавшего в Первом земском ополчении, московские бояре, сидевшие в Кремле в осаде, обратились не к Трубецкому, а к Пожарскому и Минину, дабы «пожаловали их, приняли без позору»{488}. Точно так же поступило в момент капитуляции и польско-литовское командование. По информации Иосифа Будилы, командира польско-литовского гарнизона, имущество у пленных после капитуляции гарнизона Кремля 7 ноября 1612 г. принимал Кузьма Минин, стремившийся не допустить разграбления его казаками{489}.

Кое-кто из посадских торговых людей, подобно Минину, также проявил себя в годы Смуты на военном поприще. Например, торговец Федор Федулов командовал псковскими ратными людьми, изгнавшими в 1614 г. шведов из Гдова{490}. Но все это единичные случаи. Чаще всего роль купечества сводилась к выделению денежных средств на содержание ополченцев.

С сентября 1612 г. и до выборов нового царя в феврале 1613 г. во главе земского правительства фактически находился триумвират в составе Трубецкого, Пожарского и Минина. Хотя почти все обращения в этот период делались от имени дуумвирата — Трубецкого и Пожарского, без хозяйственно-организаторской деятельности Минина объединенный Совет всея земли обойтись не мог. В грамоте, доставленной 11 ноября 1612 г. на Белоозеро и информировавшей об объединении двух ополчений, говорилось: «…У бояр и воевод у князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого да у столника и воеводы у князя Дмитрея Михайловича Пожарского, розряды были розные, а ныне, по милости Божьей и по челобитью и по приговору всех нас, стали они в единачестве и укрепилися на том, что им да выборному человеку Кузьме Минину, Московского государства доступать и Российскому государству добра хотеть во всем безо всякия хитрости…»{491}. Минин упоминается в еще одной грамоте того же времени, направленной всему населению Белоозера.

Правда, чаще всего по политическим либо местническим соображениям имя Минина вообще ни в какой форме не указывалось в грамотах Второго ополчения (например, в отписке Д. М. Пожарского в Вологду из Москвы 9 сентября 1612 г., а также в грамоте, отправленной 11 ноября 1612 г. Д. Т. Трубецким и Д. М. Пожарским в Соль Вычегодскую Строгановым){492}. Князь Д. Т. Трубецкой чуть позже не пожелал видеть имя простолюдина Кузьмы Минина среди лиц, подписавших ему жалованную грамоту на владение Важской землей. В глазах феодальной аристократии и даже приказных дьяков Минин по-прежнему оставался посадским человеком. В грамоте, вошедшей в статейный список похода польского короля Сигизмунда и повествующей по-русски, но на полонизированной латинице о ситуации в Москве в конце 1612 г., говорилось: «А делает всякие дела князь Дмитрий Трубецкой, да князь Дмитрий Пожарской, да Куземка Минин». Автором грамоты С. Ф. Платонов считал дьяка Ивана Грамотина, который передавал информацию, полученную от попавшего в плен к полякам смоленского сына боярского Ивана Философова. Примечательно, что далее в тексте грамоты, в отличие от Минина, даже Федор Андронов и Важен Замочников названы не пренебрежительно бытовыми, а полными именами{493}.

Как отмечает Б. М. Пудалов, к началу 1613 г. «вероятно из-за «низкого» происхождения Минина и враждебного отношения к нему казаков, контролировавших в тот период Москву, его влияние ослабело: он исполнял финансовые поручения и наблюдал за имуществом, конфискованным у разных лиц»{494}. Косвенным подтверждением версии о том, что Минин был противником избрания на царство Михаила Федоровича, Пудалов считает отсутствие его имени в списках участников избирательного Земского собора 1613 г. и среди лиц, подписавших принятую на этом соборе Утвержденную грамоту, а также среди членов московского посольства, направленного в Кострому к избранному царю{495}. Скорее всего, для Кузьмы Минина более предпочтительной кандидатурой на царский трон казался его соратник Д. М. Пожарский, если только тот действительно выдвигал свою кандидатуру. После избрания на царство Михаила Федоровича бразды правления от Совета всея земли перешли к царскому правительству. И чиновный статус Минина, оказавшегося в неопределенном социальном положении, заметно снизился. Звание «выборного человека всей земли» в чиновной структуре Московского царства отсутствовало.

Думный дворянин Кузьма Минин

В Утвержденной грамоте Земского собора 1613 г. об избрании царем Михаила Федоровича Романова «ото всего Московского государства выборной человек Кузма Минин» упоминается вслед за боярином Д. Т. Трубецким и стольником Д. М. Пожарским как один из организаторов освобождения Москвы «от полских и от литовских людей», но в конце документа Пожарский почему-то не расписался за своего неграмотного соратника{496}. С избранием царем Михаила Федоровича деятельность правительства Трубецкого — Пожарского — Минина прекратилась. Героев освободительной борьбы стали быстро оттеснять подальше от трона их завистники и недоброжелатели из числа знати, ничем не отличившейся во время борьбы с интервентами. Тем более что Пожарский выступал против избрания царем Романова. Правда, новый царь не мог не отметить заслуги руководителей Второго земского ополчения: во время коронации 11 июля 1613 г. Дмитрий Пожарский стал боярином, а на следующий день была объявлена царская милость и Кузьме Минину. Как записано в дворцовой Разрядной книге 1613 г., «июля в 12 день, на свой государев ангел, пожаловал государь в думные дворяне Кузьму Минина; сказывал думное дворянство Кузьме Миничю думной розрядной дьяк Сыдавной Васильев»{497}. Но должность казначея, руководившего Казенным приказом, досталась не ему, а Н. В. Траханиотову. Как справедливо отметил В. Н. Козляков, после воцарения Михаила Федоровича Романова «Кузьма Минин явно потерялся среди привилегированных государевых слуг, бояр, стольников и дворян»{498}.

Но как бы то ни было, Минин получил с высоким думным чином право на законных основаниях именоваться с отчеством. Став, однако, Кузьмой Миничем, он утратил фамильное прозвище по имени отца. Не мог он, да и не хотел, именоваться Мясником, тем более что недоброжелатели указывали на его низкое происхождение. Лишь у его сыновей, особенно отказавшихся от отцовского дела, название его ремесла могло путем прибавления притяжательного форманта —ов приобрести форму фамилии: мясник — Мясников, кузнец — Кузнецов, сапожник — Сапожников и т. д. В результате член Боярской думы Кузьма Минич, подобно царю Михаилу Федоровичу, именовался по личному имени и отчеству, но без фамилии.

Пожалование Минина 12 июня 1613 г. чином думного дворянина — случай, безусловно, исключительный, но не единственный в Смутное время. Такой же почести — именоваться с отчеством, подобно феодальной аристократии, — как мы знаем, удостоились чуть раньше от Василия Шуйского купцы Строгановы. Чин думного дворянина считался третьим «по чести» в Боярской думе, после чинов боярина и окольничего. На этот чин обычно могли претендовать только представители родовитого дворянства. В Смутное время, кроме посадского человека Кузьмы Минина, его получили также: от Лжедмитрия I — стрелецкий голова и дипломат Григорий Иванович Микулин и Гаврила Григорьевич Пушкин (предок А. С. Пушкина), ставший одним из персонажей пушкинской трагедии «Борис Годунов»{499}; от Василия Шуйского — воевода, предводитель рязанского дворянства П. П. Ляпунов, от имени польского короля Сигизмунда III, отца королевича Владислава, — Ф. Андронов и Г. Л. Валуев. В «бархатном литовском ящике» архива Посольского приказа в 1626 г. хранился также «лист Гаврила Хрипунова, велено быти в думных дворянех, прислан во 120 (1612) — м году июня в 10 день»{500}.

В декабре 1614 г. Минин значится в списке думных чинов (вслед за окольничими) в грамоте польским панам по вопросу о назначении с обеих сторон съезда для заключения мира между Россией и Речью Посполитой{501}. Правда, теперь его имя в списке официальных лиц, подписавших послание, оттесняется подальше, на девятнадцатое место, а фамилия Д. М. Пожарского стоит одиннадцатой.

Когда возникла необходимость сбора «запросных денег» для уплаты жалованья ратным людям, Минин, как свидетельствуют записи в приходо-расходной книге Разряда 1614/15 г., активно занялся этим делом: 28 сентября 1614 г. он сдал в Разрядный приказ 480 рублей 5 алтын, 22 января 1615 г. — 100 рублей, 1 марта 1615 г. — 44 рубля и 20 алтын{502}.

Сохранились известия о вкладах Минина в Троице-Сергиев и Троицкий Калязин монастыри. Как отмечено во вкладной книге Троице-Сергиева монастыря,» 7120 (1612) — го году сентября в 29 день дал вкладу Кузьма Минин мерин бур сросл за 16 рублев»{503}. Его сын Нефед 10 марта 1631 г. пожертвовал монастырю 50 рублей. Согласно вкладной и кормовой книге Троицкого Калязина монастыря (1653 г.), Козма Минин в 7121 (1613) г. дал вкладом «ризы камка бела, кармазин; оплечье камка таусинна, сажено жемчугом и канителью… да стихарь камка бела…»{504}.

Разумеется, Кузьме Минину, оставившему навсегда свой прежний мясницкий промысел, нужно было как-то обеспечивать семью. Он вел торговлю; во всяком случае, нам известен один из его приказчиков «Кузьминской человек Минина Петр Матвеев сын татарин», ставший в 1623 г. вкладчиком Троице-Сергиева монастыря{505}. Но думному дворянину требовался более стабильный источник доходов в виде крупного земельного владения с зависимыми крестьянами. Царь Михаил Федорович первоначально пожаловал Минину дворцовое село Ворсма Нижегородского уезда, о чем упоминается в более поздних актовых источниках. В челобитной князя Ивана Борисовича Черкасского царю Михаилу Федоровичу (1618 г.) новый владелец села Ворсмы напоминал, что «то сельцо Ворсма было во дворце; и как ты, государь, пожаловал тем сельцам Ворсмою в поместье Кузьму Минина…»{506}. На 1618 г. поместье Ворсма включало, наряду с селом, 14 деревень и 7 пустошей, а также «двор боярский, двор приказщиков, 2 двора поповских, двор дьяконов, 2 двора Пономаревых, келья проскурницына, 21 келья нищих старцов, 114 дворов крестьянских, а людей в них 117 человек, 107 дворов бобыльских, а людей в них то ж, 52 двора пустых, пашни церковные 25 четвертей, да крестьянские пашни 53 четверти в поле, а в дву по тому ж, да перелогом и лесом поросло пашни в селе жив деревнях и пустошах и в отхожей пустоши в Кожевине 1940 четвертей, сена 1912 копен»{507}. При перечислении доходов с поместий и вотчин в платежной книге 1629 г. Нижегородского уезда отмечалось, что «боярина князя Ивана Борисовича Черкасского с вотчины, что было за думным дворянином за Кузмою Мининым, с села Ворсмы с деревнями» взято за год один рубль 13 алтын и 3,5 деньги{508}. Поскольку царская жалованная грамота не сохранилась, можно лишь предположить, что пожалование состоялось, скорее всего, во второй половине 1613 г.

Село Ворсма сильно пострадало в Смутное время. 9 декабря 1608 г. в пятнадцати верстах от него нижегородская рать во главе с воеводой А. С. Алябьевым разгромила отряд мятежников, состоявший из казаков, служилых людей и местных крестьян{509}. «…От мордвы и от черемисы и от воровских казаков, и то де сельцо Ворсма было выжжено разорено, крестьяне многие посечены, а достальные крестьяне все разорены и развоеваны»{510}. Посему село не приносило достаточно доходов, и Минину, очевидно, пришлось обращаться по этому поводу к царю. Во всяком случае, 20 января 1615 г. Михаил Федорович «пожаловали есмя думного своего дворянина Кузьму Минича за его, Кузьмину, многую службу» вотчиной в селе Богородицком Нижегородского уезда с девятью деревнями, перешедшими затем по наследству к его жене и сыну{511}.

В мае 1615 г. Кузьма Минин вынужден был вновь обратиться с челобитной к царю, прося освободить своего сына, братьев и крестьян от подсудности нижегородским властям. Его прошение было удовлетворено 31 мая 1615 г. За исключением случаев «татиного разбойного дела», Михаил Федорович приказал судить близких Кузьмы Минина в столице: «…В Нижней Новгород боярину и воеводам нашим князю Володимеру Ивановичу Бахтеяру-Ростовскому да Борису Ивановичу Нащокину, да дьяку нашему Ондрею Варееву. Бил нам челом думной наш дворянин Кузма Минич, что живет он на Москве при нас, а поместья де и вотчинка за ним в Нижегородском уезде, и братья его и сын живут в Нижнем Новегороде, и им деи, и его людем и крестьяном, от исков и от поклепов чинится продажа великая: и нам бы его пожаловати, братью его и сына и людей и крестьян, ни в чем в Нижнем Новегороде судити не велети; а велети их судити на Москве»{512}. Думается, что, находясь на службе в Москве, Минин не имел возможности часто бывать в своих поместье и вотчине.

Помимо вотчины в Богородицком, думному дворянину Кузьме Миничу, очевидно, был пожалован двор в Нижегородском кремле, который затем перешел к его сыну: в писцовой книге Нижнего Новгорода 1621 г. значится «двор стряпчего Нефедя Кузмина сына Минина с огородом, а по скаске нижгородцов посадских выборных людей то место бывало государево дворовое»{513}.

В мае 1615 г., когда царь Михаил Федорович отправился на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, «на Москве Государь оставил: бояр князь Ивана Васильевича Голицына, князь Володимера Тимофеевича Долгорукаго, да окольничих: князь Данила Ивановича Мезецкаго да Федора Васильевича Головина, Кузму Минина, думной дьяк Сыдавной Васильев»{514}. Эта правительственная комиссия с участием Минина и управляла всеми делами в столице во время отсутствия царя.

1616 г. датируется «Книга, а в ней писаны бояре, и окольничие и думные люди с денежными оклады, а стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и диаки, и жильцы и из городов дворяне…», составленная в московском столе Разрядного приказа. В документе упомянуто только два думных дворянина: «Дворяне в Думе: Сокольничей и думной дворянин Таврило Григорьевич Пушкин, денежной ему оклад 120 рублев. Кузма Минин, денежный ему оклад 200 рублев, а поместьем не верстан»{515}. Думается, человеку дела, выходцу из посадских низов, было не очень комфортно заседать вместе с родовитыми аристократами, особенно с теми, кто в период польско-литовской интервенции находился в ином лагере. На обороте л. 37 одного рукописного сборника из собрания П. М. Строева, перешедшего затем к М. Н. Погодину (Рукописный отдел Российской национальной библиотеки. Древлехр. Погодина, № 1957) скорописью XVIII в. сделана надпись: «дворянин в думе Козма Минич — сей Козма Миненин (sic!) был нижегородской прежде мясник»{516}.

В 1615–1616 гг. Среднее Поволжье и Прикамье были охвачено восстанием под предводительством Джан-Али (Еналея русских источников). Оно началось с выступления марийцев (черемисы) и татар, к которым присоединились башкиры, удмурты и чуваши. В осаде оказались многие русские города и остроги: от Мурома на западе и до Сарапула на востоке. Для подавления антиправительственных выступлений Москва направила значительные воинские силы, включавшие отряд служилых татар во главе с князем Баюшевым из Свияжска. Восстание было подавлено, а его руководитель казнен, хотя отдельные очаги сопротивления сохранялись еще на протяжении трех лет. Отдельные отголоски так называемой еналеевщины можно встретить даже в письменных источниках XVIII в.{517}

Явно в связи с «еналеевщиной» в декабре 1615 г. были «посланы в Казань для сыску, что черемиса заворовала, боярин князь Григорей Петрович Ромодановской, да думной дворянин Кузма Минич, да дьяк Марко Поздеев»{518}. Возвращаясь из этой поездки, Минин и умер (не позже весны 1616 г.), о чем весьма лаконично сообщает Столяров хронограф: «Кузьмы Минина едучи к Москве, на дороге не стало»{519}. Свидетельства князя Г. П. Ромодановского и дьяка М. Поздеева о последних днях жизни Кузьмы Минина до нас, к сожалению, не дошли.

Впервые Татьяна Минина упоминается в качестве вдовы в грамоте царя Михаила Федоровича от 5 июля 1616 г.: «Пожаловали есмя думного нашего дворянина Кузьмину жену Минина, вдову Татьяну, с сыном Нефедьем, мужа ее вотчиною в Нижегородском уезде селом Богородицким с деревнями»{520}.

Семья Кузьмы Минина

Видимо, не все у семьи Минина после его смерти складывалось гладко с нижегородскими властями. Во всяком случае, 31 октября 1616 г. царем была удовлетворена жалоба Нефеда Минина на притеснения. В тексте грамоты упоминаются наряду с вдовой и сыном братья Кузьмы Минина: «И велели ей (вдове. — В. 77.) тою вотчиною владети по нашей жаловалной вотчинной грамоте, каков наша жаловалная вотчиная грамота на ту вотчину дана мужу ее Кузьме, и крестьяном ее слушать велели во всем…» Один из братьев покойного Кузьмы, Сергей Минин, принял грамоту 19 января 1617 г. в Нижнем Новгороде, о чем свидетельствует запись на ее обороте{521}.

В июне 1620 г. воевода, боярин П. П. Головин и дьяк В. Юдин прислали из Нижнего Новгорода в Москву для Приказа Большого дворца «с наемщиком з Безсоном Мининым», очевидно, братом Кузьмы Минина, 12 пудов и 28 гривенок оброчного меда, собранного с мордвы и бортников Нижегородского уезда{522}.

Как уже говорилось, сын Минина Нефед владел в кремле двором, доставшимся ему в наследство от отца. Неподалеку от него, на той же улице, указан «двор Якова Пустобоярова, а сказали: был за посадцким человеков за Безсоном Мининым, а место бывало не тяглое, а Безсон Минин с посадцкими людми в тягле был, ныне обнищал»{523}. Кропотливому историку-архивисту С. В. Сироткину удалось обнаружить документ о сестре Кузьмы Минина — бедной старице Софье, бывшей в апреле 1654 г. монахиней Московского Зачатьевского монастыря. Сведения о ней сохранились в расходной книге патриаршего Казенного приказа, из средств которого по именному указу патриарха ей выделили пять рублей{524}.

Какова была дальнейшая судьба вдовы Кузьмы Минина Татьяны Семеновны и их сына Нефеда? Сын вскоре переехал в Москву, где в чине стряпчего пребывал при царском дворе и даже получил ранение в сентябре 1618 г., при отражении похода польского королевича Владислава на Москву. Во время двух бракосочетаний царя Михаила Федоровича (в 1624 г. — с М. В. Долгорукой, а в 1626 г. — с Е. Л. Стрешневой) он участвовал в свадебных церемониях в качестве фонарщика, носившего ритуальный фонарь перед молодоженами, что считалось немалой честью{525}. Не раз ему приходилось встречаться с соратником отца князем Д. М. Пожарским, бывшим, кстати, на обеих свадьбах Михаила Федоровича дружкой царственного жениха.

В Государственном историческом музее хранится в подлиннике память (запись) Нефеда Кузьмича Минина о предоставлении свободы одному из крестьян села Богородицкого Федору Колеснику. В модернизированном правописании его опубликовал И. Е. Забелин: «Нынешнего году 123 [1615] бил нам челом крестьянин села Богородцкова Федка Колесник, что выпустил его Кузма Минич из-за себя. И нынеча житии он на Богородском прикащика (?). И нынеча ево матушка наша Татьяна Семеновна пожаловала велела ему житии в Богородском, кто ево пожалует на подворье, без боязни со всеми его животами, с животиной и с хлебом с молоченым и стоячим, опришно тово, что он здал пашню с хлебом. А память писал яз Нефедко Кузмин сын Минина по матушкину велению Татьяны Семеновны. А пойдет с Богородцкова, ино також ево выпустил совсем. А у памяти печать наша Кузмы Минина». Забелиным дано описание оттиска перстневой печати Кузьмы Минина: «Печать из черного воска перстневая с изображением античного характера человеческой фигуры, сидящей в кресле, в правой руке высоко держащей чашу древней формы вроде блюдца на поддоне. Внизу с той же правой стороны от фигуры стоит кувшин античной формы»{526}. Содержание и датировка документа вызывают вопросы. Почему память составлена от имени Татьяны Семеновны Мининой, а не самого вотчинника Кузьмы Минина? Объяснение можно найти в том, что Кузьма Минин при жизни успел дать лишь устное указание об отпуске крестьянина и в письменной форме освобождение было оформлено уже после его смерти, то есть не ранее конца весны 1616 г.

Стряпчий «Нефед Кузьмин, сын Минин» присутствовал в царском дворце во время приемов иностранных послов, выполнял и другие придворные поручения. В одном из документов 1625 г. упоминается некая Матренка Белошейка, сосланная из Москвы в Ярославль за воровство (разврат) по делу «Нефедья Минина». Последний, будучи женатым, вероятно, вступил в любовную связь с этой женщиной, отличавшейся легкостью поведения и в ярославской ссылке. Умер он бездетным между 1 сентября 1632 г. и апрелем 1633 г., владея до смерти отцовской вотчиной в Нижегородском уезде и приобретенным подмосковным имением. После его кончины село Богородицкое и двор в Нижнем Новгороде были отданы боярам, князьям Ивану Борисовичу и Якову Куденетовичу Черкасским. Ранее в нижегородском доме Кузьмы Минина поместили на житье сосланную несчастную невесту царя Михаила Федоровича — Марью Хлопову. Вдове же Нефеда Минина Анне и матери Татьяне выделили небольшое прожиточное поместье, из-за которого они вели несколько лет судебные споры с другим на него претендентом — стольником Д. И. Плещеевым.

Оставшись без мужа и сына, Татьяна Семеновна Минина постриглась под именем Таисии и передала причту Спасского собора «на пропитание» для поминания своих родителей торговую лавку «в Нижнем Новегороде в большом в шапошном ряду», в свою очередь полученную ей в 1635 г. в заклад за 64 рубля от трех братьев — Кузьмы, Афанасия и Григория Чапуриных, нижегородских посадских людей{527}. Скончалась она около 1640 г., и «после Татьянины Кузьмины жены Минина» ее прожиточное поместье в Луховском уезде было передано другим владельцам.

Вдова же Нефеда Минина Анна вышла замуж за помещика Андрея Ивановича Зиновьева, и в последний раз ее имя упоминается в документе (1644–1645 гг.) о продаже подмосковной вотчины, доставшейся в наследство от первого мужа. За полученные деньги она, по-видимому, и заказала поминания рода «Мефодия Козмина сына Минина» в Успенском соборе Московского Кремля.

Род Кузьмы Минина (Минина) записан в нескольких синодиках XVII столетия. В Нижегородской областной библиотеке хранится синодик Спасского собора Нижегородского кремля, составленный после 1689 г. на основе более ранних поминальных записей. Одна из них, включающая 32 имени, начиная с Кузьмы и заканчивая его вдовой Татьяной, гласит: «Род думного дворянина Космы Минина. Дано по душе его и по родителем его к Спасу на вечное помяновение в Болшом шапочном ряду лавка о два замка. Космы. Инока Мисаила. Димитрия. Симеона. Домники. Варвары, Иродиона. Григория. Климента. Нины. Иакова убиеннаго. Фомы. Акулины. Никифора уб[иеннаго]. Симеона. Александра. Трофимауб[иеннаго]. Прокопия мл[аденца]. Дарии мл[аденца]. Екатерины мл[аденца]. Иоанна мл[аденца]. Иоанна в ж[ивых]. Феодора мл[аденца]. Флора. Аввакума уб[иеннаго]. Лукиана. Иоанна. Сергия. Мизаила. Феодосии. Мефодия. Схим[ницы] Татианы»{528}.

В одном из списков (№ 67) Успенского синодика XVII в., хранящемся в Отделе рукописей Государственного исторического музея, есть краткая поминальная запись: «Козмы. Михаила, Сергиа. Симеона схим[ника]. Еврема. Мисаила. Татианы. Мефодиа»{529}. Помимо хорошо известных имен Кузьмы Минина, его жены Татьяны и сына Нефеда, мы находим здесь еще пять: Михаил, Сергий, Симеон, Ефрем, Мисаил. Очевидно, это другие дети Мининых. Один из рода Мининых, как видим, принял монашескую схиму с именем Симеон.

В еще одной более ранней рукописи (№ 65) синодика XVII в. Успенского собора автору удалось обнаружить пространную поминальную запись: «Род Нефеда Козмина сына Минина. Козму, Миха[и]ла. Сергия. Татьяну. Инока схим[ника] Ефрема. Мисайла. Инока схим[ника] Мисайла. Сергия. Инока схим[ника] Никифора. Феодосию. Соломанию. Романа уб[и]е[наго]. Иякова убиенаг[о]. Мефодиа»{530}. Здесь мы видим пять новых имен — Никифора, Феодосии, Соломонии, а также убитых Романа и Якова. Кому из Мининых они принадлежат, неизвестно. Может быть, овдовевшая и вышедшая вторично замуж Анна Зиновьева (Минина) включила в перечень лиц для поминания не только родню своего первого мужа Нефеда, но и каких-либо своих родственников?

Император Николай I, будучи осенью 1834 г. в Нижнем Новгороде, предложил городскому голове, купцу 1-й гильдии Федору Петровичу Переплетчикову, заняться поисками потомков Кузьмы Минина{531}. Однако прямых потомков разыскать так и не удалось.

Род самого Кузьмы Минина пресекся со смертью Нефеда, но в Нижнем Новгороде могли сохраниться потомки его братьев Бессона (Безсона) и Сергея. Менее достоверно предание о наличии у Кузьмы сестры — Дарьи Мининой.

* * *

Итак, мясоторговец Кузьма Минин до сентября 1611 г. относился к числу черных посадских людей среднего достатка Нижнего Новгорода. 1 сентября того же года (или чуть позже) он был избран одним из двух нижегородских земских старост, а затем, став уже во главе Второго ополчения, в документах 1612–1613 гг. упоминался как «выборный человек». За огромные заслуги в июне 1613 г. он удостоился чина думного дворянина и был введен в Боярскую думу. По характеру он, судя по поступкам, был твердым, решительным и справедливым человеком.

Память о нем при первых Романовых — царях Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче сохранялась преимущественно в церковной сфере. 22 октября, во время праздника иконы Казанской Божией Матери, с особым торжеством отмечавшегося, обычно звучало имя князя Дмитрия Пожарского и упоминался, очевидно, Кузьма Минин (хотя документальных свидетельств на сей счет в нашем распоряжении нет). Именно в этот день в 1612 г. ратники Второго ополчения, осеняемые взятой в поход иконой Казанской Богоматери, приступили к штурму укреплений Китай-города. В честь иконы в 1636 г. на Красной площади возвели каменный собор, разрушенный ровно через триста лет и ныне заново построенный на том же месте.

Глава 5

Антипод Кузьмы Минина

В драматических событиях Смутного времени участвовало немало незаурядных людей, быстро передвигавшихся по чиновной лестнице.

Яркий пример стремительного взлета, а затем падения являет судьба одной из знаковых отрицательных фигур Смутного времени — купца Федора Ивановича Андронова{532}. Его по праву можно назвать антиподом Кузьмы Минина. В современной исторической литературе порой встречаются попытки в какой-то степени даже оправдать тесное сотрудничество Андронова не только с Лжедмитрием II, но и с польско-литовскими интервентами{533}. Однако сохранившиеся исторические материалы дают основание усомниться в такой оценке его деятельности.

Источники позволяют реконструировать лишь основные вехи жизненного пути Андронова, происходившего из семьи посадского торговца, проживавшей на Погорелом Городище, в Тверском уезде. Отца его звали Иваном, мать Марией{534}. Иван Андронов торговал лаптями, а сам Федор промышлял кожей, пушниной, воском, выезжая в соседние страны — Польшу, прибалтийские владения Швеции. Впервые он упоминается в августе 1581 г. как один из вкладчиков (вместе с дядьями Михаилом и Петром) в Иосифо-Волоколамский монастырь по скончавшемуся к тому времени отцу. Размер вклада «на вечной поминок» составлял 50 рублей, что свидетельствует о значительном для посадских людей достатке Андроновых{535}.

Вместе со своим родственником (мужем сестры) гостем В. Болотниковым Андронов занимался, в частности, вывозом и сбытом воска в Ругодиве (Нарве). В описи архива Посольского приказа 1626 г. значатся челобитная, датируемая 1600/01 г., немецких коммерсантов из Любека Анцы Флина и Фредерика Мелера и «роспрос московских торговых людей Федора Ондронова да Василья Болотникова в восковой торговле и в деньгах». После расспроса из Москвы направили грамоту к ругодивскому воеводе князю Василию Ростовскому, которому велено было, «сыскав, про то написать, как у них, в Ругодиве в восковой торговле и в тех деньгах розделка была»{536}.

В монографии Н. Б. Голиковой, посвященной привилегированным купеческим корпорациям допетровской России, Федор Иванович Андронов упоминается среди купцов, пополнивших Гостиную сотню в царствование Бориса Годунова, а в итоговой таблице пребывание Андронова в составе этой второй по значению служилой купеческой корпорации датируется 1606–1611 гг.{537} Вместе с тем Андронов ни от одного из правителей России не получал звания гостя{538}.

Еще до 1605 г. Андронов близко сошелся с подьячим Посольского приказа Марком Поздеевым («пивали с ним и едали, и вино, и хлеб он у него имывал»){539}. Такое знакомство, видимо, позволяло ему ускорить оформление в Посольском приказе проезжих грамот для поездок в соседние страны. Он продолжал снабжать Поздеева вином и продуктами и после воцарения В. И. Шуйского{540}. При Лжедмитрии I, остро нуждавшемся в финансовых средствах, Андронов подрядился на продажу казенной пушнины по записи с порукой{541}. В роли его поручителей выступили несколько московских гостей.

Ошибочно полагая, что «уже в 1608 г., при царе В. Шуйском, Андронов был печатником и думным дьяком Посольского приказа», В. О. Ключевский не считал его появление в 1610 г. в составе Боярской думы «необычайным актом королевского произвола, как это казалось после большим боярам»{542}. При этом историк сослался не на документ эпохи Смуты, а на сочинение Г. Ф. Миллера «Московские и другие старинные приказы», опубликованное в 1791 г. в «Древней российской вивлиофике». В нем Ф. Андронов почему-то упоминается в 1608 г. как «печатник и думной дьяк»{543}. По столь же ошибочному утверждению Н. Б. Голиковой, Андронов при В. И. Шуйском стал царским казначеем{544}. В действительности с мая 1606 по июль 1610 г. на этой важнейшей финансовой должности находились другие лица — В. П. Головин, В. Тараканов, Д. И. Мезецкий, М. Булгаков, М. Коробейников{545}. Наоборот, в правление В. И. Шуйского положение Андронова, попавшего под подозрение в обогащении за счет казны и злоупотреблениях при сбыте пушнины, пошатнулось. Не дожидаясь окончания разбирательства и вынесения решения, нечистый на руку купец в конце 1608 либо в начале 1609 г. перебрался из Москвы в Тушинский лагерь и стал служить самозванцу Лжедмитрию II, который назначил его думным дьяком и казначеем{546}.

Наряду с Андроновым дьяками в Смутное время стали еще несколько выходцев из торговой среды: гости Меньшой Булгаков, Кирилл Скоробовицкий, члены Гостиной сотни Булгак Милованов и Ждан Шипов. Если для первых это было повышение на одну ступень на чиновной лестнице, то для вторых — сразу на две{547}. В декабре 1609 г., когда Тушинский лагерь в связи с успехами войска М. В. Скопина-Шуйского и Я. Делагарди, бегством Лжедмитрия II в Калугу и уходом части его сподвижников к польскому королю Сигизмунду III распался, Андронову пришлось себе искать нового покровителя. В самом начале 1610 г. в составе делегации русских тушинцев он также отправился под Смоленск, в лагерь Сигизмунда III. Вероятно, Андронов был причастен к составлению той из статей тушинского посольства (4 февраля 1610 г.), в которой речь шла об условиях международной торговли России, в том числе с Польшей{548}. Польский король Сигизмунд III, не будучи коронованным правителем России, действуя в соответствии с законодательством Речи Посполитой, возвел Андронова в чин думного дворянина.

Своей последующей деятельностью Андронов оправдал королевское доверие. По информации польского гетмана С. Жол-кевского, 29 августа 1610 г. под Москву приехал из Смоленска «некто москвитянин Федор Андронов, который доставил гетману письмо от е. в. короля, заключавшее в себе то, чтобы гетман принимал власть не на имя королевича, а на имя самого е. в. короля»{549}. Как предположил Б. Н. Флоря, в сентябре 1610 г. Андроновым был составлен список приверженцев («ушников») царя Василия Шуйского{550}. Он же в другом документе перечислил русских людей, верно служивших и продолжающих служить Сигизмунду и его сыну королевичу Владиславу, назвав кандидатуры руководителей приказов, в большинстве своем прошедших через Тушинский лагерь. Сам Андронов хотел стать во главе Челобитного приказа, но не получил тогда от короля этот пост{551}. В конце августа 1610 г. Андронов в письме литовскому канцлеру Льву Сапеге, извещая его о событиях в Москве, советовал принять меры к обеспечению власти поляков в столице («да и в Приказы б потреба инших приказных людей посажать, которые бы его королевскому величеству прямили, а не Шуйского похлебцы») и просил ходатайствовать перед польским королем о пожаловании себе поместья: «в Зубцовском уезде селцо Раменье да селцо Шубино с деревнями»{552}.

С 7 ноября 1610 г. Андронов вместе с окольничим В. П. Головиным возглавил Казенный двор в Москве. А 25 февраля следующего года во главе Казенного двора указаны думный дворянин Андронов, дьяки М. Булгаков и М. Коробейников{553}. Как повествуется в Новом летописце, гетман С. Жолкевский, «егда бысть на Москве, государевою казною всею нача владети и литовским людем давати, а король приела в казначеи московского изменника, торгового мужика гостиной сотни, Федьку Андронникова», который «ноипаче московским людем пакость делаше»{554}.

Возвышение и непомерные амбиции Андронова вызвали недовольство среди московской знати, сотрудничавшей с польско-литовскими интервентами. Уже в октябре — ноябре 1610 г. боярин Михаил Салтыков в письме литовскому канцлеру Льву Сапеге жаловался на торговца Федора Андронова, вознесшегося к вершинам власти, упрекая его в низком происхождении, некомпетентности («что такому знать правительство») и злоупотреблениях: «…Многие люди различными тесноты и разореньем оскорблены, по приговору торгового человека Федора Ондронова… Отец его в Погорелом Городище торговал лаптеми, а он взят к Москве из Погорелова, по веленью Бориса Годунова, для ведовства и еретичества, а на Москве был торговой мужик… А казна, государь многая в недоборе стала, потому что за многих Федор Ондронов вступается, и спущает, для посулов, с правежу; а ины, не своего Приказу насилством под суд к себе емлет, и сам Государевых денег в казну не платит. А на нем Государевых денег за сибирскую рухлядь, по цене, что он взял из казны, две тысечи четыреста восмь рублев»{555}. Действительно, купец, вознесшийся на вершину социальной лестницы, распоряжался финансами, нередко не согласовывая свои действия даже с боярами и прикладывая лишь свою личную печать. Так, например, 25 февраля 1611 г., «по приказу думнаго дворянина и казначея» Ф. И. Андронова, были переданы на Казенный двор дьякам Меньшому Булгакову и Матвею Коробейникову серебряная столовая посуда и 23 рубля деньгами{556}.

О недовольстве москвичей накануне восстания в марте 1611 г. действиями наиболее активных сторонников польского короля (особенно М. Г. Салтыкова, Ф. И. Андронова и дьяка И. Т. Грамотна) пишет немецкий коммерсант Конрад Буссов{557}. «Сами видите, кто той есть, — восклицал, порицая Андронова, автор «Новой повести о преславном российском царстве». — Неси человек, и неведомо кто! Ни от царских родов, ни от болярских чинов, ни от иных избранных, ратных голов; сказывают, — от смердовских рабов»{558}. Князь С. И. Шаховской в «Летописной книге» выделяет в качестве главных изменников М. Г. Салтыкова и Ф. Андронова{559}. «Изменники и христианской веры разорители» М. Салтыков и Ф. Андронов дважды упоминаются в Утвержденной грамоте об избрании на царство Михаила Федоровича Романова{560}. В Хронографе 1617 г. Андронов предстает в облике «всея земли Русьския началного крамолника»{561}.

Конечно, представителям родовитой феодальной аристократии, входившим в Боярскую думу и строго придерживавшимся местнических порядков, не очень нравилось заседать вместе с «торговым мужиком», к тому же претендовавшим на самостоятельность во всех финансовых делах. Но приходилось с этим мириться, так как Андронов пользовался исключительным доверием и поддержкой польско-литовских интервентов, с которыми в 1610–1612 гг. активно сотрудничал, выдавая для уплаты весьма высокого жалованья иноземному воинству деньги и ценные вещи из казны{562}. Временщику приходилось считаться лишь с мнением польских военачальников. 10 сентября 1611 г. Андронов вместе с другими послами московского боярского правительства отправился на встречу с Сигизмундом III, но с полпути по указанию гетмана К. Ходкевича возвратился в Москву{563}.

Мать свою Марию Андронов перевез из Погорелого к себе в Москву, на кремлевский двор. Его сестры Аксинья и Евфимия проживали в 1610–1612 гг. в Чудовом монастыре Московского Кремля. О жене и детях Андронова нам ничего не известно{564}.

В конце лета — начале осени 1612 г. в связи с успешными действиями русских ополченцев для Андронова наступили тяжелые дни. Возможно, он молился об избавлении от неминуемой расплаты. Как свидетельствует епископ Арсений Элассонский, 23 сентября 1612 г. «староста Струсь с воинами и некоторыми русскими начальниками: Феодором Андроновым, Иваном Безобразовым и Иваном Чичериным, после совещания, изгнали из Москвы всех немощных, старцев, жен, мальчиков и девочек, отняли у русских всякий провиант, вещи — серебро, золото, жемчуг, одежды золототканые и шелковые»{565}.

При освобождении Москвы казаки из полков Трубецкого «Сергей Карамышев с товарищи») и Пожарского («Богдан Попов с товарищи») разграбили двор Федора Андронова. По свидетельству дьяка Марка Поздеева, бывшего в тот момент вместе с Кузьмой Мининым, «казаки им ничего имать не давали»{566}. Но Минин отличался милосердием, которое проявлялось и в отношении к близким изменников. Спустя несколько лет купчиха Евфимия Болотникова, сестра Ф. Андронова, вспоминала, как «после Московского разоренья при Кузьме Минине пришла в Чюдов монастырь в полату, где всякие поклажея лежали», и про «платьишко, что ей дал Кузма Минин в те поры, как она вышла с Москвы»{567}.

После капитуляции польско-литовского гарнизона Кремля Андронов сразу же был арестован. Первоначально его содержали на собственном дворе в Кремле под надзором Кузьмы Минина, а затем перевели на двор не отличавшегося знатностью князя Федора Ивановича Волконского, имевшего прозвище Мерин и еще с апреля 1612 г. примкнувшего к Нижегородскому ополчению{568}. На дворе Волконского Андронов находился «скован» и под стражей в подклете княжеских хором. Андронов просил Волконского передать боярам его просьбу отпустить «постритца на Соловки» и получал укоризненный ответ от князя: «…А как де он, Федка, Москву разорял, и в те поры он постричься не хотел»{569}.

Польский ксендз Якуб Задзик уже в конце ноября 1612 г. имел информацию о том, что русские Андронова «очень плохо приняли, он находится в тюрьме»{570}. В грамоте, отправленной руководителями объединившегося земского войска на Бело-озеро 6 ноября 1612 г. и информирующей об освобождении Москвы, упоминаются «польские и литовские люди и королевские верники, Федька Ондронов с товарищи»{571}.

Пребывая в заключении, Андронов пытался завязать переписку с дьяком М. И. Поздеевым и другими своими знакомыми, к которым обращался за денежной помощью. Ему удалось уговорить Ивана, слугу князя Волконского, помочь освободиться от колоды и цепей, и в ночь с субботы на воскресенье, с 13 на 14 марта 1613 г., они бежали. За поимку беглеца от имени царя Михаила Федоровича было обещано пожалование в виде вотчины и поместья, а также 100 рублей, и через день Андронов был пойман крестьянами и казаками в семи верстах от Москвы, на Яузе, между Гжельской дорогой и Стромынкой{572}. В поручные записи русских людей с весны 1613 г. стали включать обязательство не общаться и не переписываться с ним. Так, ручаясь за попа Ивана Софонова, Замятия Жданов Селиверстов с товарищами обязались «с изменником Федькою Андроновым грамотки и словесно не зсылатца»{573}.

В архиве Посольского приказа хранился «столпик, сыскное дело про Федьку Андронова, как он сидел на Москве у князя Федора Волконского за приставом во 121 (1613) — м году, и как от князя Федора бегал, и как сыскан…». Там же имелись «роспись и сыск про государеву казну Федьки Андронова, что посылано х королю в Литву и на Москве литовским людям давано… как ево роспрашивали казначей Микифор Траханиотов да дьяки Миколай Новокщенов да Офонасей Овдоки-мов». Была составлена также «роспись государеве казне, писана по скаске Федьки Андронова, что послано под Смоленеск х королю и х королеве, и что паны имали себе на Москве».

Казначей Н. Траханиотов, дьяки А. Евдокимов и Н. Новок-шенов допрашивали Андронова, добиваясь от него информации о царской казне, при допросах применялись пытки{574}. Следствие по этому делу продолжалось и через восемь лет после казни Андронова: в сентябре 1622 г. о судьбе драгоценностей из государевой казни допрашивали, уже не в первый раз, Пятунку Михайлова, его двоюродного брата и торгового приказчика. Если верить путаным и, очевидно, не вполне искренним показаниям Михайлова, Андронов перед 1609 г. взял у него 600 рублей и не вернул деньги{575}.

В документах, исходивших из правительства Михаила Федоровича, Андронова презрительно именовали в уменьшительной форме Федькой, отрицая за ним право на чин думного дворянина. Лишь епископ Арсений в мемуарах, написанных в 1619 г., один раз указал Ф. Андронова с отчеством{576}. Московский гонец Д. Оладьин, отправленный в марте 1613 г. в Польшу, получил инструкции, в которых при перечислении русских изменников значился «гостиные сотни торговой детина Федька Ондронов»{577}.

На переговорах с польской делегацией на пограничье двух государств в 1615 г. русские дипломаты, ссылаясь на действия короля Сигизмунда III осенью 1610 г., напоминали: «…Прислали… в казначеи кожевника детину Фетку Ондронова, в думные дьяки овчинника Степана Соловецкого да замошника Баженка да суконника Кирилка, Васку Юрьева поповича и иных таких же простых худых людей». В ответ один из польских представителей, Ян Гридич, отстаивая притязания королевича Владислава на российский престол, укорял русских послов: «Часто вы говорите о Федоре Андронове, что человеку гостиной сотни непригоже было казенным урядником быть; но это случилось по утверждению ваших же больших людей, что и при прежних государях такие у таких дел бывали. Да и теперь у вас не лучше Андронова Кузьма Минин, мясник из Нижнего Новгорода, казначей и большой правитель, всеми вами владеет, и другие такие же многие по приказам у дел сидят»{578}. Действительно, Минин и Андронов происходили из одной торговой прослойки среднего достатка, только имя первого стало символом народного патриотизма, а второй снискал недобрую славу изменника. «Если бы судьба привела Ф. Андронова в ряды второго ополчения, — пишет Д. А. Ляпин, — можно только гадать об объемах той пользы, которую мог он принести для спасения страны»{579}. Но история, как мы знаем, сослагательного наклонения не имеет.

Проводя политику социально-политического компромисса, правительство Михаила Федоровича не напоминало о сотрудничестве с иноземными интервентами членов Семибоярщины, но простолюдина, занявшего слишком высокое место в чиновной иерархии, жестоко покарало. В ноябре 1614 г. государь повелел казнить И. М. Заруцкого, несчастного воренка — сына Марины Мнишек и Лжедмитрия II, «да с ними Фетьку Андроново, которой на Москве воровал всех болыпи, а был купецково чину» (свидетельство Пискаревского летописца){580}.

Вместо одной (максимум двух ступенек) Андронов в 1609–1610 гг. перешагнул в российской иерархии чинов гораздо бблыиую дистанцию. После Смуты такие социально-иерархические скачки стали невозможными. Самое большее, на что отныне могли претендовать выходцы из купеческой среды, — это чин думного дьяка.

Еще одним думным дворянином еще при Лжедмитрии I стал Григорий Иванович Микулин, также человек авантюрного плана, начинавший как опричник{581}. Его отцу Ивану Васильевичу принадлежало поместье в Ярославском уезде{582}. Сам Микулин впервые упоминается как поддатень (помощник) рынды у царевича Ивана Ивановича в походе опричного войска на Новгород Великий зимой 1570 г. В последующие два года он по-прежнему участвует в царских походах в свите царевича: к Серпухову в качестве третьего помощника бывшего рындой князя Ивана Кельмамаевича (1571 г.), к Новгороду Великому против шведов (1572 г.). В 1588–1589 гг. Микулин числился вяземским выборным дворянином, в 1590 г. участвовал в походе против Швеции, в следующем году он уже голова у черемис и мордвы. Затем судьба забрасывает его в далекую Сибирь: в 1595 г. он был вторым воеводой в Пелыме, в 1596 г. — назначен головой Березова. На следующий год его возвращают в Москву{583}.

Непонятно, почему именно на него пал выбор при назначении посла в Англию в 1600 г. Об отправке Г. И. Микулина послом в Англию «для возобновления дружбы с королевой» кратко упоминает Исаак Масса{584}. В историографии отмечается природная смекалка и отстаивание достоинства своего государя Микулиным во время приемов у королевы и лондонского лорда-мэра{585}. В Лондоне Микулин побывал на представлении театра Шекспира. В Государственном историческом музее хранится портрет Микулина, принадлежащий кисти английского художника. На нем русский посол изображен безбородым, с небольшими усами татарского типа, одетым в кафтан с шитьем из жемчуга и драгоценных камней и шапку, украшенную мехом; у него сухощавое лицо, темные и спокойные глаза. По мнению знаменитого русского юриста Ф. Ф. Мартенса, Борис Годунов, которому Елизавета Тюдор предложила женить сына на знатной англичанке, остался «чрезвычайно доволен исходом посольства Микулина, равно как и объяснениями, данными королевой насчет ее отношений к султану и королю Сигизмунду»{586}. Благодаря этому англичане получили от него в 1602 г. новую грамоту на беспошлинную торговлю в России. В том же году Микулин получил письмо от английского придворного Эдварда Хоби, обращавшегося к нему так: «Мой честнейший и дорогой друг Григорий Иванович Микулин»{587}.

Информация о Микулине имеется в записках иностранцев, посетивших Россию в начале XVII в.{588} В 1604 г. Микулин был головой в Орле. Затем перешел на сторону Лжедмитрия I и, по выражению Исаака Массы, стал его ближайшим советником{589}. Весной 1606 г. он лично расправлялся со стрельцами, пытавшимися устроить заговор против самозванца: как повествуется в Новом летописце, «не убоявшись суда праведного Божия, дерзнул на смертное убийство, сам своими руками побил их во дворце и рассек их на части». В благодарность за верную службу Лжедмитрий I пожаловал Микулина, как и Гаврилу Григорьевича Пушкина, чином думного дворянина{590}.

Согласно дневниковым «Запискам» немецкого купца из Нюрнберга Георга Паерле, прибывшего в Москву в мае 1606 г., польские послы, которые приехали тогда же в столицу России вместе с Мариной Мнишек, были введены в «аудиенц-залу» (Грановитую палату) Кремля для встречи с Лжедмитрием I «думным боярином» Микулиным. По свидетельству этого же автора, 18 мая во время бракосочетания самозванца с М. Мнишек Лжедмитрий I «велел своему сенатору Григорию Ивановичу Микулину изъявить благодарность его королевскому величеству за дозволение Сандомирскому воеводе привезти в Москву свою дочь»{591}. Юрия Мнишека, его приятелей и польских послов, усаженных за «кривым» столом, на второй и третий дни свадьбы потчевали боярин П. Ф. Басманов, окольничий К. Г. Ромодановский и думный дворянин Г. И. Микулин{592}. Вряд ли новоиспеченный думный дворянин мог тогда предугадать, что вскоре самозванца постигнет крах. Как сообщил Исаак Масса, Микулин во время мятежа против Лжедмитрия I 18 мая «ускакал на царевой лошади и намеревался пробраться в Польшу, но его настигли в Вяземах, в шести милях от Москвы»{593}. Дальнейшая его судьба не исследована{594}.

На стремительное возвышение Федора Андронова и Григория Микулина повлияли ряд объективных обстоятельств и субъективных факторов. Среди объективных — общая обстановка Смутного времени, для которой были характерны кризис российской государственности, сопровождавшийся падением авторитета и легитимности царской власти; расцветшее бурно самозванчество; возникновение нескольких властных центров; раскол русского общества на противоборствующие группировки; нарушение каналов воздействия верхних слоев купечества на низшие слои торгово-ремесленного населения; вмешательство во внутренние дела России соседних государств (Речи Посполитой, Швеции), нуждавшихся в управленческих кадрах из местного населения. Но сказались и черты характера самих Андронова и Микулина: авантюризм, беспринципность, жажда наживы и власти, несомненные организаторские способности, деятельная энергия.

Эти качества помогли — во всяком случае, Андронову — выделиться из торговой среды и занять высокое место в общественной иерархии, неподобающее ему по происхождению и прежнему социальному статусу. Его деятельность в Смутное время оказалась весьма далекой от нормативно одобряемого, социально устойчивого образца поведения человека «купецкого чина». Но, оказавшись в водовороте ключевых событий Смутного времени, выходец из торговой среды, занявший одну из высших должностей на государственном поприще, утратил инстинкт самосохранения, за что и поплатился жизнью.

Глава 6

Отношение

к деяниям Минина и Пожарского

в эпоху Просвещения

Спустя столетие после Смутного времени в России началась совершенно иная эпоха, на облик которой повлияли Петровские реформы, имперский дух, политика просвещенного абсолютизма времен Елизаветы Петровны и Екатерины II.

Решение актуальных внешнеполитических задач и формирование национально-государственной идентичности Российской империи настоятельно требовали обращения к прошлому страны, к ее устоявшимся традициям и истокам. И не случайно интерес к истории России проявился первоначально у самого Петра Великого, у администраторов-практиков П. П. Шафирова и В. Н. Татищева и церковного деятеля Феофана Прокоповича, выдвинувшихся в период реформ. Царь-реформатор приказал перенести из Москвы в Санкт-Петербург икону Казанской Богоматери, с которой Второе земское ополчение в 1612 г. отправилось освобождать столицу России от интервентов.

В 1715 г. появилась рукописная «Подробная летопись от начала России до Полтавской баталии», приписываемая Феофану Прокоповичу{595}. В ней говорится о патриархе Гермогене, славных деяниях Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского и превозносятся также заслуги Прокопия Ляпунова и Дмитрия Трубецкого{596}. В то же время П. П. Шафиров, повествуя в 1717 г. об освобождении в 1612 г. Москвы от интервентов, вовсе не упоминает имен Минина и Пожарского{597}.

В 1717 г. было напечатано сочинение Феофана Прокоповича «Родословие великих князей и царей российских», в котором в заслугу царю Михаилу Федоровичу ставилось то, что он «Российское же государство в великий мир приведе»{598}. Более пространная характеристика Смутного времени содержится в другом сочинении Феофана Прокоповича «История императора Петра Великаго от рождения его до Полтавской баталии и взятия в плен остальных шведских войск при Переволочне, включительно» (1718–1722 гг.). Впрочем, опубликовано оно было только в 1773 г.{599}, уже при Екатерине II.

В предисловии к Морскому уставу, утвержденному Петром I 13 января 1720 г., содержится исторический экскурс, начинающийся со времен легендарного Рюрика. Там повествуется и о Смутном времени, когда «злодейством Бориса Годунова пресеклась линиа прежних царей и паки государство Российское чрез многая смятения едва не пришло паки к падению»{600}.

В популярном сочинении «Ядро российской истории», написанном в царствование Петра Великого А. И. Манкиевым (долгое время его автором считался русский посол в Швеции князь Андрей Яковлевич Хилков) и впервые изданном в 1770 г., имя Минина упоминается несколько раз: 1) при описании начала формирования в Нижнем Новгороде Второго ополчения, к чему, как сказано, призывал «из тамошних граждан купец мягким товаром торговавший, Козьма Минин, зовомый Сухорукой»); 2) в связи с избранием Минина ответственным за сбор воинской казны по совету Пожарского; 3) когда вместе с князем Андреем Хованским Минин вел отряды ополчения от Ярославля до Ростова Великого, пока Пожарский отъезжал в Суздаль помолиться{601}. Очевидно, Манкиев использовал в качестве основного источника Новый летописец 1630-х гг. При этом он допустил пару неточностей: Минин торговал в Нижнем Новгороде мясом, а не «мягким товаром» (пушниной), а князя Хованского, одного из руководителей Второго ополчения звали Иваном, а не Андреем.

В письме, направленном 21 декабря 1735 г. из Екатеринбурга библиотекарю Академии наук И. Д. Шумахеру В. Н. Татищев упомянул среди имеющихся у него материалов по российской истории рукопись «О Пожарском, Минине, о польских временах»{602}. Судя по сохранившемуся в рукописи словнику «Звания городов, урочисч, рек, озер, чинов, фамилей, денег и обстоятельств, в России употребляемых», Татищев намеревался включить в свой «Исторический лексикон» статью-справку «Смутное время»{603}.

Четвертая незавершенная часть «Истории Российской» В. Н. Татищева, над которой он работал с 1739–1740 гг. до своей кончины в 1750 г., в отличие от первых трех частей его труда, была впервые полностью издана только в 1964 г. Здесь, в разделе «Междоцарствие», содержится пространная реконструкция обращения к нижегородцам Минина, предложившего собрать деньги на войско и пригласить в качестве воеводы князя Д. М. Пожарского: «В Нижнем Новегороде один ис купечества мясник Козьма Минин Сухорук, видя такое тяжкое Росискаго государства разорение и предлежащий страх к конечному падению, ревностию возгоревся, единою пришед в собрание граждан, начел всем говорить: «Мужие, братие, вы видите и ощущаете, в какой великой беде все государство ныне находится и какой страх впредь, что легко можем в вечное рабство поляков, шведов или татар впасть…». Сия речь онаго так под-лаго человека, — продолжает Татищев, — толико всем военным, яко и гражданем полюбилась, что все единодушно согласовали», написали приговор о сборе средств и отправили к Пожарскому печерского архимандрита и «с ним неколико знатнейших людей, притом же, яко зачинателя онаго, Козьму Сухорукова». Далее деятельность руководителей Второго земского ополчения изложена Татищевым в основном по материалам Нового летописца, в том числе упомянуто и о дерзкой атаке трех конных сотен дворян под командованием Минина и ротмистра Хмелевского на польско-литовское войско гетмана Ходкевича 24 августа 1612 г.

В более лаконичной форме представлена Татищевым роль Минина в создании и действиях Второго земского ополчения в «Выписке из гистории с начала царства царя Феодора Иоанновича», которая доведена до 1618 г.: «Тогда же нижегородец мясник Козьма Минин сын Сухорукой, видя такое Росискаго государства разорение и крайнюю погибель, представил нижегородцем, чтоб, не пожелея своих имений, в защищение веры и живота своего оное употребили и, собрав войско, с крайнею возможностию ко очищению Москвы помогли». Далее, как пишет Татищев, Минин предложил пригласить Пожарского, который, в свою очередь, попросил посланцев из Нижнего Новгорода, «чтоб они с ним яко комиссара и помощника онаго ревнительнаго купца Минина определили и, елико возможно, на дачу ратным людем денег собрали»{604}. Сравнение «Выписки» с разделом «Междоцарствие» позволяет проникнуть в творческую лабораторию Татищева, дополнявшего информацию источников собственными расширенными реконструкциями.

В 1760 г. Академия наук издала сочинение М. В. Ломоносова «Краткий российский летописец с родословием», посвященное юному великому князю Павлу Петровичу. В его переиздании, вышедшем уже после смерти великого русского ученого, библиотекарем Академии наук А. И. Богдановым дано описание событий русской Смуты начала XVII в., в котором подчеркиваются заслуги освободителей столицы России от интервентов: «Наконец, по плачевном России расхищении, какого и от татар не бывало, старанием нижегородского купца Козмы Минина, под предводительством князя Дмитрия Михайловича Пожарского, а с другой стороны князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого Москва взята и от поляков и воров очищена»{605}. Это, кажется, первое упоминание о Минине в печатной литературе на русском языке.

Действуя, очевидно, по поручению Екатерины II, в январе 1764 г. президент Академии художеств И. И. Бецкой предложил Ломоносову выбрать «из российской истории знатные приключения для написания картин, коими бы украсить при дворе некоторые комнаты». И уже в том же месяце в письме на имя вице-канцлера А. М. Голицына Ломоносов представил обстоятельный проспект — «Идеи для живописных картин из Российской истории», которые дошли в записи студента И. Аврамова. В отборе знаменательных тем и личностей Ломоносов следовал принципам классицизма. Шесть из 25 предложенных сюжетов посвящены событиям Смутного времени: «15. Погибель Расстригина»; «16. Козма Минич»; «22. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский в опасности от злодея»; «23. Тот же князь Пожарский бьется с поляками»; «24. Царь Василий Иванович Шуйский при венчании на царство клянется боярам»; «25. Гермоген, патриарх московский посажен в тюрьме»{606}. Вот как замышлял Ломоносов сюжет картины с изображением Минина: «На Нижегородской пристани представить купца-старика на возвышенном месте, указывающего на великую близ себя кучу мешков с деньгами, а другою рукою народ помавающего. Многие, кругом стоя, ему внимают прилежно, иные деньги в чаны всыпают, иные мешки приносят, сыплют серебряные копейки из чересов, приносят в одно место разные товары, кладут пред него письменные обязательства. Все разными движениями изъявляют охоту к освобождению отечества от разорения». А в предложенном Ломоносовым сюжете № 23 «князь Пожарский бьется с поляками, разоряющими Москву, и уже раненого жестоко велел себя кверху поднять и своих ободряет против неприятеля»{607}.

Г. Ф. Миллер в сочинении «Известие о дворянах российских» (1761 г.) установил, что Кузьма Минин ушел из жизни в 1616 г.{608} В 1765 г. в Нижнем Новгороде по делам службы побывал подполковник Александр Иванович Свечин, человек весьма любознательный{609}. Посетив в Нижегородском кремле Спасо-Преображенский собор, он записал, что «во оной церкви погребены тела нижегородских же великих князей… и две великие княгини, да… Кузмы Минича и сына его Мефодия Кузмича»{610}. До 1672 г. в кремле рядом стояло два одноименных Спасо-Преображенских собора — старый, изрядно обветшавший к XVII в., в котором находилось погребение Кузьмы Минина, и новый, построенный на средства, выделенные из казны в благодарность нижегородцам за организацию народного ополчения, и освещенный в 1652 г. В 1672 г. старое здание было разобрано, и гробницы нижегородских князей и княгинь, а также прах Кузьмы Минина были перенесены в новый собор.

Сведения о событиях периода Смуты отразились и в провинциальном летописании XVIII в. В Вологодской летописи, составленной на рубеже XVII и XVIII вв., под 1612 г. сказано: «Пришел в Нижней Новгород князь Дмитрей Михайлович Пожарской, собрав множество войска, пришел под Москву, а с ним был товарищ нижегородец посацкой человек Козьма Минин для великаго собрания и веры християнския» (Уваровский список из собрания ГИМ){611}. Составляя в 1760-х гг. по просьбе земляков летопись, житель Великого Устюга, священник Лев Вологдин включил под 1606 г. информацию о Смутном времени{612}, позаимствовав ее из «Краткого российского летописца» М. В. Ломоносова. В XVIII в. продолжали создаваться многочисленные рукописные копии двух пространных источников XVII в. — Нового летописца и «Сказания» Авраамия Палицына6{613}.

В екатерининскую эпоху трижды издавалась компилятивная «Летопись о многих мятежах и о разорении Московского государства от внутренних и внешних неприятелей», созданная, предположительно, в 1658 г. при патриаршем дворе и охватывающая события российской истории с 1584 по 1655 г. Она составлена на основе Нового летописца (1630-е гг.), разрядных записей, историко-публицистических повестей эпохи Михаила Федоровича и богословских сочинений. Следуя за Новым летописцем, составитель «Летописи о многих мятежах» использует прозвище «Козма Минин, рекомый Сухорукой»{614}.

Благодаря типографскому станку, имя Кузьмы Минина, как и других героев Смутного времени, к концу XVIII в. становится широко известным в просвещенной дворянской среде России. В августе 1785 г. коллежский советник Алексей Александрович Минин направил челобитную в Герольдмейстерскую контору Сената с просьбой о подтверждении дворянского достоинства и выдаче диплома и герба, считая за честь возвести свой род к Кузьме Минину. Поколенная роспись, приложенная к челобитной, начинается с Козмы: «Он был началник очищения Московскаго государства и упоминаетца во многих российских летописцах и историях еще действующим в 1612-м году и после». Документально подтверждаемый прадед просителя владимирец Михаил Леонтьевич Минин получил земельные пожалования от царя Федора Алексеевича в 1680 г.{615}

События Смутного времени кратко отражены в исторических описаниях, созданных в екатерининскую эпоху. Одно из них («Краткая московская летопись»), вышедшее в Петербурге в 1774 г., принадлежит перу известного поэта и драматурга А. П. Сумарокова, писавшего, что «поляки, заседшия в Москве и потом запершияся в Кремле, мужеством и разумом князя Пожарского были покорены»{616}. Историк М. М. Щербатов в сочинении «Прошение Москвы о забвении ея» (до 1791 г.), адресованном императрице Екатерине II, рассказывает об избавлении Первопрестольной от вражеского ига в начале XVII в. Д. М. Трубецким и Д. М. Пожарским «с другими россиянами» и также не упоминает имени Кузьмы Минина{617}.

В то же время в географическом словаре Л. М. Максимовича отмечалось, что, получив грамоты троицких архимандрита Дионисия и келаря Авраамия Палицына, «воздвигнулись на защищение многие города, но паче Нижний Новгород, где, как говорит Троицкий летописец, крепце яшася за се писание, и где наипаче возженный отечественною ревностию вечной памяти достойный купец Косма Минин, называемой Сухорукой, собрал немалое число разного имения и богатства на защищение Москвы»{618}.

В 1781–1788 гг. М. Д. Чулков предпринял в Петербурге издание семитомного труда «Историческое описание российской коммерции при всех портах и границах от древних времен до ныне настоящего». В первом томе автором помещена информация о русских торговых людях допетровской эпохи, в том числе о Кузьме Минине. Сославшись на сочинение А. И. Манкиева, Чулков так описывал деятельность Минина по созданию ополчения: «Из тамошних граждан некто купец, торговавший мягкою рухлядью, Козьма Минин, прозванием Сухоруков, вышед на площадь и собравшемуся тамо народу говорил следующее: «Видим конечное государства Русского разорение; а помощи и очищения ему ни откуду не чаем, для того я вам советую, чтобы нам в то вступиться, казну со всем нам до последнего имения собирать, жен и детей закладывать, и, всеми мерами казну для подъему и платы воинским людям скопив, искать будем такова полководца, которой бы, войско собрав и устроив его по обычаю, с ним шел прямо под Москву на очищение ее»{619}. Далее говорится, как «сей благотворительный купец при армии имел казну под своим хранением, и оказал сверх сих благодеяний отечеству своему великие заслуги, имея частые сражения с поляками под Москвою»{620}.

В сочинении И. И. Голикова «Дополнение к деяниям Петра Великого» появилась легенда о том, что, посетив Нижний Новгород перед Персидским походом, Петр I в день своего 50-летия 30 мая 1722 г. поклонился праху национального героя России в древнем Спасо-Преображенском соборе, где покоились также останки нижегородских князей{621}.

В 8-й песне героической поэмы «Россиада» (1779 г.) Михаила Матвеевича Хераскова (1733–1807), многолетнего директора и куратора Московского университета, старец Вассиан, явившийся Ивану Грозному, предсказывая будущее Московского времени царства, описывает разорение 1611 г., а затем воспевает патриотические деяния Минина и Пожарского:

К Российским ратникам приходит бледный глад,

Мечи из рук падут; душевны слабнут силы;

Преобращаются вкруг стен шатры в могилы;

И глад бы пламенно геройство погасил,

Когда бы Минин их в сердец [искр в сердцах] не воскресил.

Сей друг отечества на бурю [бедность] взор возводит;

Берет сокровища, к Пожарскому приходит;

Богатство тлен и прах, но славится [но славно есть] оно,

Коль будет общему добру посвящено;

Познал имения такую Минин цену;

Он злато изострил, дабы попрать [сразить] измену;

Российской храбрости удерживает вес;

И се разит Орла Российский Геркулес!

Как бурный вихрь, Москву Пожарский окружает,

Кидает молнии, поляков поражает,

С другой страны дарит отечеству покой,

Бросая гром на них, Димитрий Трубецкой{622}.

При создании поэмы Херасков опирался на «Ядро российской истории» А. И. Манкиева, «Краткий летописец» М. В. Ломоносова и А. П. Богданова, а также рукописные материалы и записи устных преданий из Казани{623}.

Позже М. М. Херасков написал трагедию «Освобожденная Москва» с главными героями Кузьмой Мининым и Дмитрием Пожарским. Вот как характеризовал в ней своего боевого соратника Пожарский, обращаясь к боярам:

Сей муж, почтенный муж России, сын и друг,

Примером сделался Отечеству заслуг.

Не князь, не знатный муж, не есть чиновник дворской

Он Минин! Минин он! — Купец нижегородской.

Порода знатная без добрых дел ничто;

Тот в мире знаменит, полезен царству кто!

К Отечеству сей муж подвигнут сожаленьем,

Пожертвовал ему и жизнью и именьем{624}.

Первое представление трагедии состоялось в Петровском театре в Москве 18 января 1798 г.; она игралась периодически на сценах Петербурга и Москвы до 1816 г., в том числе во время Отечественной войны 1812 года.

Поэт и государственный деятель Иван Иванович Дмитриев (1760–1837) так писал о самом трагическом моменте Смуты начала XVII в. в оде «Освобождение Москвы» (1795 г.):

Где ты, Славянов храбрых сила?

Проснись, восстань Российска мочь!

Москва в плену, Москва уныла,

Как мрачная осення ночь.

Восстала, все — восколебалось:

И Князь, и ратай, стар и млад,

Все в крепку броню ополчалось;

Перуном возблистал булат!

Но кто из тысяч видим мною,

В сединах бодр и сановит?

Он должен быть вождем, главою —

Пожарской то, России щит!

Восторг, восторг я ощущаю,

Пылаю духом и лечу!

Где лира? смело начинаю:

Я подвиг предка петь хочу.

Далее Дмитриевым воспеваются ратные дела Пожарского:

Три краты день воссиявал,

Три краты ночь его сменяла,

Но бой еще не переставал,

И смерть руки не утомляла;

Еще Пожарский мещет гром,

Везде летает он орлом;

Там гонит, здесь разит, карает,

Удар ударом умножает,

Колебля мощь литовских сил.

Сторукий исполин трясется,

Падет, издох! — и вопль несется:

«Ура! Пожарской победил!».

И в граде отдалось стократно:

«Ура! Москву Пожарской спас!»{625}

Во второй половине XVIII — первой половине XIX в. образы Минина и Пожарского проникают и в народное творчество. Фольклорист П. В. Киреевский записал у старушки Екатерины Андреевны, занимавшейся песенной импровизацией, песню, в которой инициатор создания Второго ополчения предстает как «богатый мещанин» из Нижнего Новгорода, собирающий войско только из купцов, а князь Дмитрий Пожарский обращается к ополченцам: «храбрые солдатушки, нижегородские купцы»{626}.

Вот как характеризуется в этой песне деятельность Кузьмы Минина:

Как в старом-то было городе,

Во славном и богатом Нижнем,

Как уж жил тут поживал богатый мещанин,

Богатый мещанин Кузьма Сухорукий сын.

Он собрал-то себе войско из удалых молодцов,

Из удалых молодцов нижегородских купцов;

Собравши их, он речи им взговорил:

«Ох, вы гой еси товарищи, нижегородские купцы!

Оставляйте вы свои домы,

Покидайте ваших жен, детей,

Вы продайте все ваше злато-серебро,

Накупите себе вострыих копиев,

Вострых копиев, булатных ножей,

Выбирайте себе из князей и бояр удалова молодца,

Удалова молодца воеводушку;

Пойдем-ко мы сражатися

За матушку за родну землю,

За родну землю, за славный город Москву»{627}.

Песня эта, преувеличивающая роль купечества, хотя в действительности ядро ополчения составляли дворяне и прочие служилые люди (стрельцы, пушкари), возникла, очевидно, в городской торгово-предпринимательской среде{628}. Лишенная художественной целостности и по композиции представляющая собой хронику событий, она состоит из трех частей: 1) Кузьма Сухорукий как организатор ополчения; 2) Дмитрий Пожарский; 3) избрание нового царя{629}. На ее лексике («богатый мещанин», «молодые ратнички» и др.) сказалось знакомство с книжной литературой. По мнению А. Д. Соймонова, «поводом для такого рода импровизаций Екатерины Андреевны, возможно, послужило то обстоятельство, что Киреевский щедро вознаграждал деньгами как своих корреспондентов, так и исполнителей песен, если он находил у них большой репертуар{630}. Приведу еще одно высказывание фольклориста В. К. Соколовой: «В основе этого произведения, вероятно, лежала народная песня или предание о подвиге народного ополчения, возглавленного Мининым и Пожарским, но данный вариант идейно и художественно сильно переработан»{631}. Если это действительно не плод устного народного творчества предшествующих столетий, а произведение, созданное специально для продажи фольклористу XIX в., остается только попытаться установить уровень книжной образованности автора.

В еще одной исторической песне «Как давным-давно на святой Руси», также носящей книжный характер, повествуется:

Лишь заслышали, лишь завидели

Наш Пожарский князь с купцом Мининым,

Что грозит беда каменной Москве,

Что Литва нам, та Литва гордая,

Проговариват с грозой дерзкою,

С грозой дерзкою и поганскою,

Что сулят нам те чародеины,

Чародеины бесорманские,

Безвремянную смерть позорную,

Поднялися те добры молодцы,

Поднялися те Руси верные,

Что Пожарский князь с купцом Мининым…{632}

Обе исторические песни отражают популярность Минина и Пожарского во второй половине XVIII — первой половине XIX в.; вместе с тем следует признать, что Минин и Пожарский фигурируют только в двух поздних песнях, записанных в XIX в. и вызывающих сомнения у исследователей, которые полагают, что они могли появиться в устах народных сказителей в связи с оформившимся государственным культом национальных героев.

Со второй половины XVIII в. информацию о деяниях Минина и Пожарского стали помещать в учебных изданиях на русском языке. Первый опыт включения событий прошлого России в контекст мировой истории представлен в учебнике Вейсьера де Лакроза «Краткая всеобщая история», который дважды (в 1761 и 1766 гг.) издали в Петербурге для Сухопутного кадетского корпуса с добавленными Семичевым русскими материалами. Для повторения материалов в заключительной части учебника помещена подробная хронологическая таблица, в которой под 1611 г. отмечено, как «бывшие в России возмущения старанием купца Козмы Минина и князей Дмитрия Михайловича Пожарского, Димитрия Тимофеевича Трубецкого чрез разбитие поляков укрощены»{633}. Аналогичная характеристика и с той же последовательностью перечисления имен руководителей народных ополчений дана в тексте учебника: «Как спаслась Россия от сего пагубного разорения? По том плачевном расхищении, какого и от татар не бывало, старанием нижегородского купца Козмы Минина, под предводительством князя Димитрия Михайловича Пожарского, а с другой стороны князя Димитрия Тимофеевича Трубецкого, разбиты поляки, Москва по двухлетней осаде взята и от поляков и воров очищена»{634}. Очевидно, что, составляя добавления, Семичев использовал «Краткий российский летописец» М. В. Ломоносова.

В 1769 г. в типографии Московского университета был напечатан учебник инспектора королевского училища в Галле (Пруссия) Иеронима Фрейера «Краткая всеобщая история», переведенный на русский язык X. Чеботаревым, который сделал к нему дополнения также из «Краткого российского летописца». Во второй части книги почти дословно приведена та же фраза, что и в учебнике де Лакроза{635}.

В 1797 г. в Смоленске в типографии Приказа общественного призрения вышла «Детская российская история, изданная в пользу обучающегося юношества». В ней сказано: «Начальною причиною прекращения всех сих несчастий был некоторый нижегородский мясник Козьма Минин, который, видя свое отечество в крайнем расхищении, умел собственным примером возбудить в сердцах сограждан своих ревность к освобождению от иностранцев… он собравши своих сограждан, уговаривал жертвовать всем имением на содержание армии и первый принес в собрание все свое имение; сему знаменитому поступку подражали и прочие. Он уговорил князя Пожарского, отличавшегося тогда храбростию и благомыслием к отечеству, предводительствовать собранною для сего армиею, которая имела благополучный успех. Петр I, проезжая через Нижний город, почтил гробницу сего избавителя государства»{636}.

В педагогическом трактате «О воспитании» (1798 г.) А. Ф. Бестужев, отец декабристов Николая, Александра, Михаила и Петра Бестужевых, среди нравственных примеров, которые предлагалось использовать в обучении детей, привел деятельность двух спасителей Российского государства в период Смуты: «Надобно, чтоб Пожарский и Минин воодушевлены были сильными страстями, устремясь пожертвовать первый своею жизнию, а другой всем своим имением для спасения отечества. Пожарский… невзирая ни на какие препятствия, презирая козни Заруцкого, Трубецкого, освободил Москву — Россию от ига польского, от самозванцев. Его умеренность и великодушие заставили отказаться от подносимой ему на российской престол короны — он избрал с прочими законного наследника. Вот примеры, коим украшать должен нравственный надзиратель свои наставления и разговоры»{637}.

Нельзя не упомянуть и о роли Русской православной церкви в увековечении памяти о героях Смутного времени. Центрами церковной памяти о Кузьме Минине в XVIII в. были Нижний Новгород, Москва, Троице-Сергиев монастырь. В Нижнем Новгороде, где, по-видимому, сохранялись какие-то устные предания, имя Кузьмы Минина было записано в синодики XVII в. Спасо-Преображенского собора и Печерского монастыря. Имена Минина и его сына Нефеда ежегодно поминались в неделю Торжества Православия на панихидах в Спасо-Преображенском соборе{638}. Род Нефеда Минина значился в синодиках XVII в. Успенского собора Московского Кремля.

До 1830 г. в Троице-Сергиевой лавре находились сабли, согласно устному монастырскому преданию, вложенные в ризницу Мининым и Пожарским, а также седло последнего{639}. Ныне они хранятся в Оружейной палате. У рукояти сабли Минина помещено резное клеймо с арабской надписью «Изделие Ахмеда, мастера из Каира». Она и ножны от нее отличаются от сабли Пожарского простотой, отсутствием богатого декора. Видимо, поэтому ее и приписали Минину. В любом случае, учитывая полное отсутствие письменных свидетельств о таких вкладах в Троице-Сергиев монастырь руководителей Второго земского ополчения, атрибуцию сабель следует признать условной{640}.

Архимандрит Досифей в описании Соловецкого монастыря, которое было издано в 1853 г., несколько раз упоминает о саблях героев Смутного времени: 1) «1647 года Князь Димитрий Михайлович Пожарский дал вкладом Евангелие напрестольное, письменное, обложенное атласом золотым, на нем Евангелисты серебряные, золоченые, с каменьями и жемчугом; также разные книги; а по кончине его от Князя Семена Васильевича Прозоровского прислана в монастырь сабля его, с серебряною оправою и с дорогими каменьями»; 2) «1647 года. Окольничий Князь Семен Васильевич Прозоровский по Князе Иоанне Иоановиче Шуйском-Скопине дал палаш в серебряной оправе с каменьями, собственный Князя Михаила В. Шуйскаго-Скопина»; 3) «Палаш с сребропозлащенною оправою с каменьями Князя Михаила Васильевича Шуйскаго Скопина»; «Сабля в сребропозлащенной оправе и с каменьями; дана вкладом от Князя Димитрия Михайловича Пожарского». В перечислении достопримечательных вещей, хранившихся в ризнице Соловецкого монастыря, Досифей также упоминает «палаш с сребропозлащенною оправою с каменьями, Князя Михайла Васильевича Шуйскаго Скопина» и саблю «в сребропозлащенной оправе и с каменьями; дана вкладом от Князя Димитрия Михайловича Пожарскаго»{641}.

В начале 1920-х гг. палаш князя М. В. Скопина-Шуйского и сабля князя Д. М. Пожарского были изъяты из хранилища Соловецкого монастыря и переданы в Государственный исторический музей. Судя по клейму на клинке, парадную саблю Дмитрия Пожарского изготовил в начале 1640-х гг. персидский мастер Тренка Акатов, работавший в Оружейной палате в Москве. Ее ножны богато декорированы серебряной чеканкой и гравировкой, бирюзой, изумрудами, перламутром, рубинами, яшмой; рукоять — изумрудом{642}. В настоящее время палаш князя М. В. Скопина-Шуйского и сабля князя Д. М. Пожарского выставлены в экспозиции ГИМ (зал XXI, витрина 5). Одно время, в начале 2000-х гг., сотрудники музея даже ошибочно приписали помещенную в эту же витрину еще одну саблю Кузьме Минину, по-видимому, посчитав, что холодное оружие двух предводителей Второго земского ополчения должно во всех случаях находиться вместе.

Заметим, что, если даже не все упомянутое выше оружие держали в своих руках герои Смутного времени, сам по себе факт персональной атрибуции властями двух крупнейших русских монастырей свидетельствует о формировании и сохранении за монастырскими стенами в XVIII–XIX вв. памяти о Кузьме Минине, Дмитрии Пожарском, Михаиле Скопине-Шуйском.

Московский митрополит Платон (Левшин, 1737–1812), слывший «вторым Златоустом» и «московским Апостолом», в одной из своих ярких проповедей, оглашенной в день иконы Казанской Богородицы 22 октября 1775 г. в Казанском соборе Москвы, восклицал: «Нижнего Новагорода незнатный купец Кузма Минин, его же память во благословении, и вечным прославлением почитаема быти заслуживает, Божиим вдохновением возревновал, видя общее отечества своего несчастие. Доколе сказал он сотоварищам своим, доколе ослабелым духом взирать будем на сие общее всех злоключение? Доколе не употребим все силы наши к поданию помощи страждущему отечеству, или умрем славною смертию яко мученики? Ежели на сие общеполезное дело потребно каковое иждивение: истощим на то все имение наше; или есть ли доставать не будет, заложим жен и детей. О глас достойной сына отечества! О честь души поистинне мужественныя!» Минин и его единомышленники, по словам митрополита, «склонили почтеннейшего и избраннейшего мужа князя Пожарского, ему же да будет память вечная, чтоб принял предводительство над всеми теми, кои возусердствуют идти на помощь пораженному отечеству»{643}.

Первый в России светский памятник, посвященный событиям Смутного времени и его героям, появился в 1792 г. в Троице — Сергиевой лавре, на пространстве между колокольней и Троицкой соборной церковью, благодаря митрополиту Платону. Он представлял собой обелиск из дикого камня высотой около 10 метров. Согласно первому его описанию, сделанному тогда же бывшим наместником Троице-Сергиевой лавры, архиепископом Нижегородским и Алатырским Павлом, на тумбе-постаменте были «вделаны четыре овальные из белого мрамора доски, на коих вырезаны кратко те достопамятности, коими в разные времена сия обитель прославилась, и какие от нея отечеству изъявляемы были услуги»{644}.

Образцом для памятника стали, прежде всего, мемориальные колонны и обелиски, которые устанавливались с 1770-х гг. в окрестностях Петербурга (Царское Село, Гатчина) и Москвы (Кусково){645}. По договору, заключенному с Троице-Сергиевой лаврой в декабре 1791 г., возводила обелиск артель крестьянина Олонецкого наместничества Гаврилы Каретина. Камни скреплялись между собой железом с заливкой свинцом, а швы между ними замазывались цементом с добавлением мраморной муки. Один из камней разбился при перевозке, и его пришлось заменить на другой, немного отличающийся по цвету от остальных частей обелиска.

В феврале 1797 г. митрополит Платон дал распоряжение возобновить крестный ход по случаю освобождения от польско-литовской осады, совершавшийся ранее, но затем отмененный: «Но сей случай есть достопамятен, и должна обитель благодарственная Богу воссылать. Того ради, в сей день в Троицком соборе отправлять всенощную Всесвятой Троице и Преподобному Сергию, и литургию с проповедью, объясняя оный великий случай; и по литургии — крестный ход по ограде, яко много от осады претерпевшей, но Божьею помощью устоявшей»{646}.

H. М. Карамзин в статье «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре», опубликованной впервые в журнале «Вестник Европы» в 1802 г., также дал описание обелиска 1792 г. Он пишет, что на белых мраморных досках изображены «четыре эпохи славы его (монастыря. — В. П.) и незабвенные услуги, оказанные им России»: 1) благословение Сергием Радонежским Дмитрия Ивановича перед походом Мамая; 2) осада монастыря интервентами и их русскими пособниками в 1608–1609 гг.; 3) призывы к освобождению Москвы в 1611 г.; 4) убежище для юного Петра I{647}.

Более подробная характеристика памятника появилась в XIX в. в труде А. В. Горского о Троице-Сергиевой лавре:

«Вышина обелиска 14 аршин; на верху его поставлен медный, вызолоченный чрез огонь шар. Над тумбою укреплены солнечные часы. На тумбе со всех четырех сторон в медальонах были помещены надписи о событиях Лавры:

I. На южной стороне: «Три были несчастливыя для России времена; и в оных сия обитель к сохранению Отечества содействовала и спомоществовала. Было татарское иго, кое не один век угнетало Россию. Великий Князь Дмитрий Иоаннович Донский сражался с Татарами под предводительством Мамая. Св. Сергий тому содействовал и молитвами, и советом, и посланием на поле сражения двух иноков Пересвета и Ослябя, и писанием ободрительным при самом в бой вступлении, обнадеживая известною победою, одержанием который положено основание к свержению наконец ига татарскаго».

2. На восточной стороне: «Злоключение было от Поляков. По злокозненному коварству Римскаго папы с Езуитами, вымыслив они лже-Дмитрия, и под его именем довели было Россию до края бедствий; Обитель сия ко избавлению всеми образы не токмо спомоществовала; но всех сынов Отечества действия, предприятия, ревнования, совершения, духом своим оживляла. И хлебом во время глада снабдевала, и многими деньгами нуждам Отечества служила. Даже жертвовала и самыми церковными драгоценными утварями. Но и долговременную выдержала осаду; и тем северныя страны, а чрез них и самую Столицу и всю Россию предохранила».

3. На северной стороне: «Притом и во все грады из сия же обители летали увещательный грамоты, возбуждающия на помощь Столицы, кои и воздействовали в нижних градах, особливо же в достопамятном Нижегородском гражданине, Козьме Минине. Но и самому по бури возсиявшему ведру, единодушным избранием Царя Михаила Феодоровича, и совершенному мятежей успокоению, сия же обитель соучаствовала. Ибо и самому миру Промысл благоволил заключену быть под стенами сея обители в селе Деулине. Во всех же оных славных деяниях отличил себя Троицкий Келарь Аврамий Палицын, и Архимандриты сея обители: Иоасаф и Дионисий».

4. На западной стороне: «Во время стрелецких мятежей, Петр 1-й, сей муж, толико собою славный, и толико Россию прославивший, для сохранения своей жизни двукратно находил убежище внутрь сея священный ограды. В прославление сея обители и в вечную память великих мужей, Св. Сергия, Архимандритов: Иоасафа и Дионисия, и Келаря Аврамия, поставил и посвятил сей памятник Платон Митрополит Московский и Архимандрит сея Лавры 1792 года».

И в заключении приведены стихотворные строки:

Они на Небесах; им слава не нужна,

К подобным нас делам должна вести она»{648}.

В 1823 г. вокруг обелиска были поставлены соединенные цепью пушки, некогда служившие для защиты монастыря от иноземных интервентов и их русских пособников.

В июне 1794 г. чиновник Псковской губернской казенной палаты Николай Степанович Ильинский (1761–1846), выходец из церковно-приказной среды Вологды, отправился в Нижний Новгород для организации доставки соли в Псковскую губернию{649}. Ознакомившись с сочинением И. И. Голикова «Дополнение к деяниям Петра Великого», в котором говорилось о поклонении Петра I могиле Минина в 1722 г., Ильинский попросил причт Спасо-Преображенского собора показать ему это погребение, не имевшее, как выяснилось, надгробия и надписи. Затем, чтобы привлечь внимание общества к увековечению имени национального героя России, он издал в 1794 г. в Нижнем Новгороде листовку-плакат с собственным стихотворным произведением «В память славному мужу нижегородскому купцу Козьме Минину», начинающимся со следующих строк:

На том месте стоя, где Минин погребен,

Казалось, будто я в те веки пренесен,

В которые сей муж усердьем воскрыленный,

Увидя пламенник, врагами воспаленный,

Сынов Отечества, внимая скорбный стон,

Попранну веру зря и Божеский закон,

И самую Москву носящу тяжки узы,

Разрушенну любовь, прерванныя союзы;

Воззря на тьмы врагов, лиющих Росску кровь,

Слезами грудь кропя, восчувствовал любовь;

И пламень искренний в душе своей питая,

Из челюстей врага Россию свобождая,

Сокровище свое к сему он посвятил,

Бессмертным подвигом всех спас и защитил.

Это стихотворение было поднесено Ильинским Екатерине II вместе с прошением поставить ему памятник: «Всемилостивейшая Государыня, великодушная мать отечества! Нижегородский купец Козьма Минин, оказавший в самыя опасныя для России времена монаршему Вашего И. В. престолу безсмертную услугу, и погребенный в Нижегородском катедральном соборе, не имеет не только памятника, ниже надписи. Я, восхищаясь великодушным его подвигом, старался возобновить сию память составлением слабых стихов, которые приемлю дерзновение поднести Вашему И. В. со всеусерднейшим молением, не соизволите ли, Всемилостивейшая Государыня, ознаменовать безсмертное свое великими деяниями в веках царствование сооружением сему славному мужу памятника, да, взирая на оный, души, чувствующия преданность к священнейшей Вашего И. В. особе и отечеству, во всяких случаях ревновать ему будут». Ильинский передал также 50 экземпляров листов с текстом стихотворения нижегородскому епископу Павлу, сопроводив свой дар следующим посланием: «К Преосвященству. Болезненно сердцу моему было, что погребенной в здешнем кафедральном соборе славный муж Козьма Минин, известный Вашему Преосвященству по историческим преданиям, своим подвигом, не имеет ни надписи, ни памятника. Стараясь изобразить в слабых стихах его великодушной поступок, смею себя ласкать, что Ваше Преосвященство, удостоя благосклонного принятия подносимые при сем пятдесят экземпляров, соизволите приказать сей памятник поставить близ того места, где он погребен…»{650}.

В конце концов в 1797 г. на сооружение деревянного надгробия на могиле Кузьмы Минина в Спасо-Преображенском соборе Нижегородского Кремля выделило 200 рублей московское купечество{651}. Надпись на нем гласила:

Избавитель Москвы, Отечества любитель

И издыхающей России оживитель,

Отчизны красота, поляков страх и месть,

России похвала и вечна слава — честь:

Се Минович Косма здесь телом почивает,

Всяк истинный кто Росс, да прах его лобзает{652}.

Известный актер, драматург и театральный деятель П. А. Плавильщиков (1760–1812), выходец из московской купеческой среды, в статье «Театр» призывал ставить в театре, вместо творений иностранных драматургов, пьесы на сюжеты из родной истории: «Кузьма Минин-купец есть лицо достойнейшее на театре: его твердость, его любовь к отечеству, для коего он жертвовал всем, что имел, непреодолимое мужество князя Пожарского и благородный его поступок при возведении на царство законного наследника извлекли бы у всех зрителей слезы, наполнили бы их души и сердца восхищением; и все сие послужило бы совершенным училищем, как должно любить отечество»{653}.

А. А. Кузнецов и А. Маслов объясняют возобновление славы Минина и Нижегородского ополчения в екатерининскую эпоху почему-то «лишь прозаичным стремлением отдельных подданных Российской империи получить льготы и преференции в торговой и промышленной деятельности». Ими отмечаются для второй половины XVIII в. «вполне себе корыстные попытки отдельных мещан и купцов Российской империи приобщиться к памяти Минина»{654}. Да, такие «патриоты» — хранители памяти о героях Смутного времени (прежде всего, о Кузьме Минине и Иване Сусанине) существовали, но не они определяли образ российской интеллигенции, сделавшей немало уже в эпоху раннего классицизма для сохранения национальной памяти. Какие, спрашивается, преференции могли получить благодаря прославлению имен Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского историки М. В. Ломоносов, Г. Ф. Миллер, И. И. Голиков, М. Д. Чулков, чиновник Н. С. Ильинский, литераторы М. М. Херасков, И. И. Дмитриев, М. Н. Муравьев, Г. Р. Державин?

Не стоит преувеличивать и значение культа Петра Великого в качестве «вектора прославления подвига 1612 г. в царствование Екатерины II»{655}. Ведь к моменту выхода в свет (1790 г.) тома из многотомного труда И. И. Голикова, в котором содержалась информация о поклонении первого российского императора месту погребения Кузьмы Минина, о героях Смутного времени уже было сказано немало в сочинениях М. В. Ломоносова, Г. Ф. Миллера, иеромонаха Павла (Пономарева), А. П. Сумарокова, М. М. Хераскова, М. М. Щербатова.

Значительный вклад в прославление героев Смутного времени внесли и Академия наук, и питомцы Московского университета, и литераторы, и представители духовенства, и отдельные чиновники. То были сливки формировавшейся в эпоху Просвещения разночинской интеллигенции России. Причем на деяния Кузьмы Минина чаще всего обращали взор просвещенные выходцы из народной среды (М. В. Ломоносов, Н. С. Ильинский и др.), которым его героический образ явно импонировал. Откликнувшись на призыв Российской академии, академик Василий Севергин опубликовал в 1807 г. «Похвальное слово князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому и купцу Нижегородскому Козьме Минину, прозванием Сухорукому», сравнив тандем Минин — Пожарский с руководителями Троице-Сергиевой лавры периода Смуты — архимандритом Дионисием и келарем Авраамием Палицыным. «Сколь велико было пожертвование Минина, столь благородно было чувствование Пожарского», — отмечал Севергин, называя их подвиг «преславным и незабвенным»{656}.

В 1808 г. московский архивист А. Ф. Малиновский создал «Программу для наружных барельефов, статуй и бюстов к воздвигаемому в Кремле зданию Мастерской — Оружейной палаты». Один из барельефов предполагалось посвятить Кузьме Минину, образ которого трактовался так: «Нижегородский купец, достойный сподвижник князя Пожарского, убедивший сограждан пожертвовать для избавления Отечества не только всем имением, но и свободою жен и детей своих. Бескорыстное и смелое предприятие сего выборного человека от всея земли получило успех вожделеннейший; имя его сделалось незабвенным, и из века в век прославляется. Вид его означает бдительную заботливость; стар, но бодр. Одежда на нем приличная званию думного дворянина: нижняя терлик, а верхняя опашень. В правой руке держит мешок с деньгами, а при подножии еще несколько мешков, так же золотые и серебряные сосуды, драгоценные повязки, жемчужные ожерелья и свиток с приложением печатей и с следующим начертанием: Приговор нижегородских граждан 1611 года»{657}. Проект этот, однако, осуществить не удалось.

Уже после Отечественной войны 1812 года на могиле Кузьмы Минина появились чугунные доски, на которых по инициативе нижегородского епископа Моисея среди прочего был отлит и следующий текст:

«А избавление от поляков, бывшее в 1612 году, по освобождении Москвы содействием приснопамятного сына Отечества Козмы Минина, чрез собранныя полчища в странах Нижняго сего Новаграда и руководимый к сокрушению врага пламенноносным Пожарским, уже известно Россиянину всякому.

И сие последнее избавление России от нашествия Галлов в 1812 году совершилося по занятии уже врагами древния столицы Москвы, остановленными на пути своих богопротивных движений и вспять обращенными при виде конечно новоявленных ополчений, сосредотачиваемых в сем же богоспасаемом граде Нижнем.

Знаменася на нас свет лица Твоего Господи, по имени Твоем возрадуемся во веки. Сия сказательная доска при гробе Козмы Минина устроена 1815 года»{658}.

Поэт, эссеист и историк-дилетант Н. Д. Иванчин-Писарев (1790–1849) написал в 1819 г. «Эпитафию Минину, похороненному в Нижегородском соборном храме»:

Россия! Минин здесь почил!..

Когда стенала ты, как бедная вдовица,

Он меч Пожарскому к спасению изострил:

И отданы тебе честь, слава и столица.

Благоговей! Здесь Петр бессмертный твой

Склонился до земли великою главой!{659}

Руководитель Южного общества декабристов П. И. Пестель предлагал в конституционном проекте «Русская правда» (1825 г.) перенести столицу Российского государства в Нижний Новгород отчасти и потому, «что освобождение России от ига иноплеменного чрез Минина и Пожарского из сего города изошло»{660}. Вспоминая об обстановке и общественных настроениях в декабре 1825 г. в Москве, где распространялись слухи о передвижении к Первопрестольной с целью провозглашения конституции с Украины 2-й армии и с Кавказа корпуса генерала А. П. Ермолова, общественный деятель и публицист Александр Иванович Кошелев (1806–1883), тогда 19-летний молодой человек, писал: «…Москва, или, вернее сказать, мы ожидали всякий день с юга новых Мининых и Пожарских»{661}.

В славный перечень настоящих героев Смутного времени входят патриарх Гермоген, воеводы князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, Прокопий Ляпунов, Дмитрий Жеребцов, князь Дмитрий Михайлович Пожарский, Михаил Борисович Шеин, «выборный человек» Кузьма Минин, крестьянин Иван Сусанин, протопоп Аммос Иванович из Великого Новгорода, служилый татарский князь-новокрещенец Михаил Конаев и десятки других менее известных россиян — защитников Москвы, Великого Новгорода, Корелы, Пскова, Тихвина, Троице-Сергиева монастыря. К героическим деятелям периода Смуты в исторической и художественной литературе XVIII в. относили порой и князя Д. Т. Трубецкого, одного из руководителей Первого земского ополчения и претендента на царский престол, однако его поведение в 1611–1613 гг. не отличалось бескомпромиссностью, когда доходило до борьбы с иноземными интервентами и их русскими пособниками.

Но чаще всего в печатных изданиях XVIII — начала XIX в. упоминаются руководители Второго земского ополчения Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, представитель посадского люда и князь из Рюриковичей, чьи имена к началу XIX в. стали символами служения Отечеству. Этот тандем наилучшим образом соответствовал патриотическим устремлениям русского общества имперской эпохи и влиял на формирование историко-культурной идентичности. И нет ничего удивительного в том, что последовали предложения об установке скульптурного монумента Минину и Пожарскому в Нижнем Новгороде, который, однако, волей императора Александра I появился не на месте формирования Второго (Нижегородского) земского ополчения, а в Москве.

Глава 7

Монумент героям Смутного времени

на Красной площади

Уже третий век как один из символов столицы стоит на Красной площади — памятник Минину и Пожарскому. Но мало кто знает, что первоначально его предлагали возвести в Нижнем Новгороде, где родился Кузьма Минин и где осенью 1611 г. началось формирование Второго земского ополчения.

В очерке «О любви к Отечеству и народной гордости» Карамзин писал: «В царствование Александра позволено желать русскому сердцу, чтобы какой-нибудь достойный монумент, сооруженный в Нижнем Новегороде, где раздался первый глас любви к Отечеству, обновил в нашей памяти славную эпоху русской истории. Такие монументы возвышают дух народа»{662}. «В Нижнем Новгороде, — писал он в том же году в статье «О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметом художеств», — глаза мои ищут статуи Минина, который, положив одну руку на сердце, указывает другою на Московскую дорогу. Мысль, что в русском отдаленном от столицы городе дети граждан будут собираться вокруг монумента славы, читать надписи и говорить о делах предков, радует мое сердце»{663}.

В 1804 г. в Петербурге вышла первая часть «Периодического издания Вольного общества любителей словесности, наук и художеств», возникшего в 1801 г. и официально утвержденного в 1803 г. В нем приведена запись из протокола заседания Общества от 1 февраля 1803 г. На этом заседании один из его основателей, поэт и публицист Василий Васильевич Попугаев (ок. 1778 или 1779 — ок. 1816), выступил с предложением «начертать проект для сооружения памятника Пожарскому, Минину и Гермогену, взяв основание, чтобы издержки на сей памятник назначены были из добровольного пожертвования граждан»{664}. Неясно, где Попугаев замышлял установить монумент. Впрочем, на следующем заседании общества 8 февраля один из его членов И. М. Борн, похвалив усердие Попугаева, заявил, что «обществу в настоящем положении сим предметом заняться невозможно». Карамзин и Попугаев, однако, оказались не одиноки в своем патриотическом устремлении.

В 1803 г. обрусевший грек, преподаватель 1-го Петербургского кадетского корпуса Гавриил Васильевич Гераков (1775–1838) выпустил книжку «Твердость духа некоторых россиян», в которой призвал увековечить в монументальной форме деяния трех героев Смутного времени: «Два столетия в вечности погребены, два столетия общий глас государей российских, россиян и других народов твердит: Пожарской — великий человек, Минин — великий человек, Гермоген — великий человек, они заслуживают монументы в память себе; но только что твердят все, а мы памятники ищем воздвигнутые им — с соболезнованием не находим»{665}.

Таким образом, идея витала в воздухе, и в 1804 г. скульптор-монументалист Иван Петрович Мартос (1853–1835) по собственной инициативе приступил к работе над эскизами скульптурного монумента Минину и Пожарскому. В том же 1804 г. «эскиз из алебастра монумента Минину и Пожарскому, избавителям Москвы» был представлен на выставке в Академии художеств. Мартос так обосновывал свой выбор персонажей памятника: «…Кто из прославленных героев древности превзошел мужеством и подвигами Минина и Пожарского? Петр Великий посетил могилу Минина и воздал должное праху сего великого мужа, назвав его освободителем Руси. В то злосчастное время, когда вероломные поляки вторглись в пределы российского государства и даже завладели самым Кремлем… тогда Козьма Минин возымел великое намерение спасти Отечество на самом краю гибели. Он преодолел все препятствия, пожертвовал всем своим достоянием на общее благо, могучим призывом своего сердца поднял упавший дух своих сограждан… Быстро стали стекаться пожертвования… Тогда снова подняла свою главу поникшая Русь, сыны ее проснулись после долгого оцепенения, со всех сторон стали собираться воины, чтобы пасть славною смертью за Отечество, и во главе этого бесстрашного воинства Минин поставил Пожарского»{666}.

«Россияне желали видеть памятник Минину и Пожарскому, — заявил Гераков в 1804 г. в новой своей книжке «Твердость духа русских», — и модель оного уже готова, сделанная рукою русского скульптора Ивана Петровича Мартоса, где изображены они совокупно стремящимися на избавление Москвы… Теперь остается сынам Отечества поддержать столь важное предприятие художника, дабы оный памятник был воздвигнут на площади московской, в благословенные времена Александра Первого. Сей памятник будет превосходить Геркулеса Фарнезского…»{667}.

В 1807 г. мастерскую Мартоса посетил доктор философии и свободных искусств Николай Федорович Кошанский, чуть позже ставший одним из лицейских наставников А. С. Пушкина. Ознакомившись с первым эскизом памятника, он опубликовал в издаваемом им «Журнале изящных искусств» статью под названием «Памятник Пожарскому и Минину, назначенный в Москве» и сам эскиз памятника{668}. В этом первом проекте монумента Мартос изобразил фигуры Минина (справа) и Пожарского (слева) стоящими в полный рост и держащими в правой руке короткий меч, который их объединял. На пьедестале памятника проектировался барельеф с изображением сцены сбора средств на создание Второго ополчения. Сохранились два варианта этого проекта{669}.

Поскольку инициаторами сооружения памятника в общественных кругах считали Н. М. Карамзина и В. В. Попугаева, Гераков, будучи человеком честолюбивым, переиздавая в 1813 г. книжку «Твердость духа русских», решил публично утвердить пальму первенства за собой: «Академии художеств ваятель адъюнкт-ректор Мартос, воспламененный, конечно, и прежде моей книжкой любовию к Отечеству и к великим сынам его, сделал модель монумента Пожарского и Минина и удостоил меня видеть оную, говоря, что он был возбужден моими строками к сему приятному труду…»{670}.

Гераков продолжал отстаивать свое первенство в инициативе установки памятника Минину и Пожарскому и позже, в «Путевых записках», впервые опубликованных в 1828 г. Вот что писал он о пребывании в Нижнем Новгороде в июне 1820 г.: «Остановились на Покровской улице, недалеко от губернатора, в доме купца Булошникова. Перед окнами, как меня уверяли, та площадь, где в 1612 г. Кузьма Минин Сухорукой уговорил сограждан ополчиться против поляков, стать в ряды, — под знамена Д. Пожарского. Смотря из окна на площадь, где довольно людей гуляло, предался думе о минувших временах, воспоминал свою юность, когда и ночи просиживал над книгами, чтоб отыскать, вырыть, так сказать, полезное и передать современникам; слабым пером начертал дела Д. Пожарского и Минина, достиг своей цели, возбудив нашего русского Фидиаса Мартоса, приняться за резец, и мы увидели, по воле государя императора, по желанию русских, памятник, воздвигнутый в Москве, сим великим мужам. Душа моя торжествует!»{671}. 14 июня, посетив Спасо-Преображенский собор Нижегородского кремля, Гераков сделал следующую запись: «До обеда, вместе с Смирновым (нижегородским полицмейстером. — В. П.) были в соборе — хорош; поклонились гробнице бессмертного Минина; не быв сентиментальным, подвиги Минина приказали слезам выкатиться из глаз моих — и се жертва великому человеку»{672}.

Однако вернемся к вариантам памятника. Довольно странно, что, когда идея его установки уже обретала реальные черты, предшественник славянофильства С. Н. Глинка поместил в своем журнале «Русский вестник» в начале 1808 г. «Письмо к знаменитому художнику о памятнике Пожарского и Минина», полученное якобы из Харьковской губернии. Укрывшись за псевдонимом «Любитель художеств», автор «Письма» предлагал исключить Минина из скульптурной композиции, изобразив одного лишь Пожарского либо вместе с ним келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына{673}. Впрочем, это мнение не было принято во внимание.

2 апреля 1808 г. нижегородский губернатор Андрей Максимович Руновский направил министру внутренних дел Алексею Борисовичу Куракину прошение об установке памятника героям Смутного времени в Нижнем Новгороде. Куракин, получив, очевидно, одобрение императора, сразу же обратился в Академию художеств. И уже 2 мая 1808 г. последовало распоряжение президента Академии художеств А. С. Строганова создать несколько проектов «для монумента, коим дворянство и граждане Нижегородской губернии желают ознаменовать подвиги гражданина Козьмы Минина и боярина князя Пожарского и представить в непродолжительном времени». Такое поручение получили скульпторы В. И. Демут-Малиновский, И. П. Мартос, И. П. Прокофьев, С. С. Пименов-старший, архитекторы А. Н. Воронихин, А. Д. Захаров, братья Александр и Андрей Михайловы, Ж. Ф. Тома де Томон, художник Ф. Ф. Щедрин. 30 мая 1808 г. восемь из десяти участников конкурса представили Строганову эскизы монумента{674}.

21 ноября 1808 г. Александр I после ознакомления с докладом и предложениями Куракина остановил свой выбор на проекте Мартоса, так как «гений Мартоса всех щасливее, и по изящнейшему произведению своему всех превосходнее, изобразил памятник Спасителям России»{675}.

При этом сардинский посланник в России Жозеф де Местр в пространном донесении королю Сардинии в 1808 г. извещал: «Его Императорское величество счел уместным повелеть, чтобы был воздвигнут памятник, бронзовый или мраморный, в честь князя Пожарского и некоего мясника, по имени Минина, которые в первых годах семнадцатого столетия спасли чудесным образом Россию от ига иноплеменников. Планы для этого памятника находятся во множестве у княжны Куракиной, жены князя Алексея, министра внутренних дел. В одно прекрасное утро княгиня, у которой я накануне ужинал, прислала мне огромный сверток этих планов, испрашивая мое мнение запиской. Я тотчас догадался, откуда это поручение и кому доставится мой ответ, но не показал виду. При внимательном рассмотрении планов я послал княгине ответ, в сущности подкрепленный весьма серьезными доводами, но по форме написанный для дамы. Вскоре после этого был обед на пятьдесят кувертов у графа Строганова в день его именин. Старый граф, председатель Академии художеств, сказал нам после обеда: «Господа, Его Императорское Величество счел уместным воздвигнуть памятник. Ему представили множество проектов: вот тот, который он предпочел и только что прислал мне для исполнения». Итак, Его Величество да ведает de perpetuam rei memoriam[1], что его министр решил выбор памятника гг. Пожарскому и Минину, мужьям знаменитым, имена которых я узнал лишь в нынешнем году»{676}. Жозеф де Местр, кажется, сильно преувеличил свою роль в выборе мартосовского варианта монумента{677}.

Как бы то ни было, на заседании Академии художеств 18 февраля 1809 г. А. С. Строганов обнародовал документы (императорские рескрипты на его имя и имя Куракина, отношение и доклад министра внутренних дел), касавшиеся «предполагаемого к сооружению в Нижнем Новегороде памятника гражданину Козьме Минину и князю Пожарскому»{678}.

Общенародная подписка на создание монумента началась 1 января 1809 г. во всех губерниях Российской империи, куда Министерство внутренних дел разослало гравированный рисунок с изображением утвержденного проекта Мартоса. Организация сбора средств была возложена на министра внутренних дел Куракина. В 1810 г. эта обязанность перешла к новому министру внутренних дел О. П. Козодавлеву. Сам Александр I выделил 20 тысяч рублей. Сумма пожертвования княгини А. М. Прозоровской составила 5 тысяч рублей, старообрядца И. Алексеева — тысячу рублей. Разные суммы (1,2, 3,10,40, 50, 100, 500 рублей) жертвовали военные, горные мастера, казаки, купцы, помещики, священники, чиновники, студенты, государственные и экономические крестьяне, рабочие мануфактур. Причем не только русские, но и представители других национальностей (армяне, башкиры, греки, грузины, немцы, татары, якуты). Столичные коммерсанты выделили по 50 (коммерции советники Иван Кусов, Яков Молво, Иван Паской, Андрей Северин и др.) и даже по 100 рублей (Александр Раль, Николай Щербаков). По инициативе московского городского головы купца Алексея Алексеевича Куманина 20 тысяч рублей внесло Городское общество Москвы. Жертвовали даже крепостные: от 50 копеек до одного рубля серебром, а кое-кто из «капиталистых» крестьян (например, Борис Иванов, Максим Михайлов и др.) дали по 50 рублей{679}.

В конце 1811 г., когда сбор средств в основном уже завершился, в петербургских верхах возобладало мнение о целесообразности установки монумента Мартоса не в Нижнем Новгороде, а в Москве. Окончательное решение об этом после доклада Осипа Козодавлева принял 21 октября 1811 г. император, повелевший ускорить работу над проектом памятника, идея которого была очень созвучна борьбе России с наполеоновской Францией, стремившейся к гегемонии в Европе.

Первоначально на все работы по изготовлению модели и отливке памятника было ассигновано 150 тысяч рублей. Из них 60 тысяч предполагалось выделить для оплаты труда литейщика, но затем общую сумму увеличили на 20 457 рублей. Таким образом, изготовление памятника обошлось в 170 457 рублей, а с учетом 35 тысяч рублей, затраченных на его перевозку, весь проект обошелся в 205 457 рублей.

Уменьшенную модель памятника Мартос создал в середине 1812 г. А в начале 1815 г. большая модель монумента была выставлена скульптором для публичного обозрения в Академии художеств. Воспитанный на образцах эстетики классицизма, он смог, однако, передать в фигурах героев русские образы. На щите Пожарского изображен Спас. Античная туника Минина очень похожа на русскую рубаху. На постаменте памятника скульптор разместил два барельефа: «Нижегородские граждане» и «Изгнание поляков». На первом барельефе среди других фигур можно увидеть Мартоса с двумя сыновьями. Один из них, Алексей, стал участником Отечественной войны 1812 года; другой, Никита, проживавший во Франции в качестве пенсионера Академии художеств, был убит французскими солдатами в 1813 году. Считается, что любимый ученик Мартоса — С. И. Гальберг, лепивший эти изображения, намеренно придал им соответствующие черты.

Отливку памятника в бронзе поручили самому искусному литейщику Академии художеств Василию Петровичу Екимову. Она началась 5 августа 1816 г. на литейном дворе в Санкт-Петербурге при скоплении большого числа зрителей. Сначала по гипсовым моделям фигуры Минина и Пожарского изготовили из воска. Затем для создания прочной огнеупорной корки их 45 раз покрыли при помощи тонкой кисточки специальной мастикой (толченым кирпичом, разведенным на пиве) и всякий раз после такой операции просушивали. Следующая стадия подготовительных работ заключалась в покрытии фигур глиной и скреплении снаружи толстыми железными обручами. Под ними устроили 16 печей, огонь которых выжигал и вытапливал воск. Мастер разместил в форме сложную сеть каналов для равномерной заливки расплавленного металла и выхода образующихся при отливке газов. При создании памятника применялись новые не только для России, но и для Европы технологии. Фигуры отливались по восковой модели за один прием{680}. На памятник ушло больше металла (около 20 тонн), чем на знаменитого Медного всадника. Несмотря на огромную массу, он не имел внутреннего каркаса. В качестве материала для пьедестала первоначально предполагалось использовать сибирский мрамор, но затем Мартос решил заменить его на более прочный и твердый карельский гранит, добытый в Выборгской губернии. Общая высота памятника (вместе с постаментом весом до 112 тонн) составила 8,8–8,9 метра.

Перевезти отлитый памятник в Москву водным путем длиной в 2783 версты (по Неве, Онежскому озеру, Мариинской системе каналов, Шексне, Волге, Оке и Москве-реке) подрядился купец Семен Самсонович Суханов. Ранее Суханов доставил глыбу карельского гранита для пьедестала. Монумент по частям погрузили на специально изготовленные суда особой конструкции, с разборными палубами. В прессе широко освещалась эта довольно сложная перевозка, длившаяся с 21 мая по 6 сентября 1817 г.{681}

Один из очевидцев описал торжественную встречу памятника Минину и Пожарскому 2 июля 1817 г. в Нижнем Новгороде, где караван задержался на несколько дней для перегрузки монумента на суда, которые могли плавать по Оке и Москве-реке. «Преосвященный здешний епископ Моисей и г. гражданский губернатор, также многие чиновники и дворяне, движимы уважением к памяти сих бессмертных мужей, тотчас посетили оные суда, а граждане, обоего пола и всех возрастов, с утра до ночи съезжаются к судам зреть сей знаменитый по предмету, искусству, величине памятник… Никакое перо не может изобразить, в какое восхищение приведены были как нижегородские, так и всего здешнего края жители, появлением на здешних водах столь знаменитого памятника согражданину своему, заслужившему бессмертную славу деятельным содействием своим к спасению Отечества от врагов и прославившему тамошние места именем своим», — сообщала читателям «Северная почта»{682}. Эта газета опубликовала также корреспонденцию о доставке монумента 6 сентября в Москву, где «многочисленное стечение народа» наблюдало за выгрузкой его у каменного моста: «Жители Москвы радуются, что желание их видеть сей драгоценный памятник посреди древней столицы исполняется»{683}.

Памятник первоначально планировали разместить на Страстной площади либо у Тверской заставы (площадь перед современным Белорусским вокзалом), но затем решили установить на реконструированной архитектором О. И. Бове Красной площади, напротив главного входа в Верхние торговые ряды, построенные в 1814–1815 гг. по его же проекту. Александр I предложил поставить его в центре площади и спиной к Кремлю. Однако Мартосу удалось убедить императора, что монумент лучше будет смотреться, если его расположить лицом к Кремлевской стене с башнями, ближе к зданию Верхних торговых рядов. Был утвержден текст надписи на пьедестале: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия. Лета 1818». А. С. Пушкин относился к тексту надписи критически: «Надпись Гражданину Минину, конечно, неудовлетворительна: он для нас или мещанин Косма Минин по прозванию Сухорукой, или думный дворянин Косма Минич Сухорукой, или, наконец, Кузьма Минин, выборный человек от всего Московского государства, как назван он в грамоте о избрании Михаила Фёдоровича Романова. Всё это не худо было бы знать, так же как имя и отчество князя Пожарского».

Подготовительные работы и сама установка памятника велись при активном участии самого Мартоса. Каждый день не менее ста работников рыли землю, забивали дубовые сваи, делали забутовку фундамента{684}. Авторство скульптора зафиксировано в надписи, которую поместили внизу с задней части скульптуры: «Сочинил и изваял Иоанн Петрович Мартос, родом из Ични».

И вот наступил долгожданный день открытия монумента — 20 февраля 1818 г. С семи часов утра Красная площадь стала заполняться москвичами и гостями Первопрестольной; по сообщению прессы, «стечение жителей было неимоверное: все лавки, крыши Гостиного двора, лавки, устроенные нарочно для дворянства около Кремлевской стены, и самые башни Кремля были усыпаны народом, жаждущим насладиться сим новым и необыкновенным зрелищем»{685}. Памятник был укрыт огромным покрывалом. В 11 часов из ворот Никольской башни в сопровождении великих князей и всей свиты выехал на коне император, которого встречал московский военный генерал-губернатор граф Тормасов. Раздалась музыка. Затем из Спасских ворот появилась парадная карета императрицы Марии Федоровны. Александр I объехал войска, выстроенные для парада, и встретил карету императрицы. При приближении августейшей четы под барабанный бой и крики «ура» с памятника сбросили покрывало, «и герои представились во всём их величии». Начался военный парад. Церемониальным маршем, отдавая честь, сначала прошагала пехота, за ней поскакала кавалерия (кавалергарды, конная гвардия, лейб-гусары, лейб-казаки). Многие из солдат и офицеров, двигавшихся по Красной площади в тот знаменательный день, участвовали в Отечественной войне 1812 года и Заграничном походе Русской армии. После парада в Кремле император устроил торжественный обед для особ обоего пола первых трех чиновных классов. А вечером в Колонном зале Благородного собрания состоялся праздничный концерт, на котором была исполнена оратория композитора Степана Дегтярёва «Минин и Пожарский» на стихи Николая Горчакова. Собранные на концерте деньги в размере 25 тысяч рублей пошли в пользу инвалидов{686}.

Впрочем, не все были довольны происходящим. Декабрист, тогда гвардейский подпоручик Никита Михайлович Муравьев, ставший уже членом первого русского революционного общества — Союза спасения, очень не любивший парадов, в письме матери Е. Ф. Муравьевой из Москвы 15 октября 1817 г. писал: «Мы все с унынием проходим по Красной площади мимо монумента Минина и Пожарского, который скоро будет открыт и грозит нам новым парадом». А 21 февраля 1818 г. он вкратце упомянул об этом событии: «Вчера у нас был большой парад, который удался, и открытие монумента… Вы не поверите, сколько хлопот у нас было ставить унтер-офицеров на Красной площади, особливо кавалерийских — место весьма тесное, только что могли уместиться войска, потом они проходили по тесным и кривым улицам Китая-города, по Никольской и Ильинской»{687}.

Монумент быстро стал одним из символов Москвы. Его изображения стали помещать на часы, шкатулки из бронзы и резной кости, портсигары, памятные медали и т. д.{688}В 1820-х гг. в парижской мастерской Томира по гравюре с рисунка И. П. Мартоса 1808 г. были изготовлены во многих вариантах каминные часы «Минин и Пожарский», представляющие копию московского монумента. Одни из них, выполненные из позолоченной бронзы с циферблатом, вмонтированным в княжеский щит, в комплекте с двумя канделябрами хранятся в Эрмитаже, еще одни — встречают сотрудников и посетителей в здании Пушкинского Дома (Института русской литературы РАН). В Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца стоят бронзовые каминные часы в виде памятника Минину и Пожарскому работы скульптора А. В. Логановского.

В Нижнем Новгороде 15 августа 1828 г. торжественно открыли в Кремле второй памятник Минину и Пожарскому — остроконечный гранитный обелиск высотой около девяти метров, установленный на двойном пьедестале из гранита. На объявленном Академией художеств конкурсе победил проект архитектора Авраамия Ивановича Мельникова, построившего в Нижнем Новгороде Успенскую церковь, и И. П. Мартоса. Оба они приезжали в город осматривать место для установки памятника. Под надзором Мартоса по его эскизам в мастерской Академии художеств были отлиты два бронзовых барельефа. Пятнадцать блоков для обелиска были высечены из карельского гранита, но во время перегрузки откололась верхняя часть обелиска, поэтому высоту его пришлось уменьшить на два метра. С одной стороны к обелиску прикреплено барельефное изображение Кузьмы Минина в простой рубашке и с непокрытой головой, с надписью «Гражданину Минину благодарное потомство 1826 года». На барельефе с другой стороны представлен Д. М. Пожарский в шлеме и латах, с надписью «Князю Пожарскому благодарное потомство 1826 года»{689}.

В празднестве по случаю открытия обелиска, проводившемся под руководством Нижегородского генерал-губернатора А. Н. Бахметева, участвовали, наряду с местными жителями и гостями из европейских стран, многочисленные восточные коммерсанты из Бухары, Индии, Персии и даже Китая, прибывшие на Макарьевскую ярмарку. Из-за ветхости Спасо-Преображенского собора, где покоились останки Кузьмы Минина, божественная литургия прошла в соборном храме Успения. С речью на празднике выступил протоиерей кафедрального Спасо-Преображенского собора Дроздов. Торжество завершилось церемониальным шествием воинских команд, после которого нижегородское купечество устроило обед в доме городского головы{690}.

В пространном письме в Чембар к своим друзьям А. П. и Е. П. Ивановым в декабре 1829 г. юный Виссарион Белинский, только что ставший студентом Московского университета, делился свежими впечатлениями от осмотра московских достопримечательностей: «Священный Кремль, набережная Москвы, Каменный мост, монументы Минина и Пожарского, Воспитательный дом, Петровский театр, университет, экзерциргауз — вот что удивляло меня… Монумент Минина и Пожарского стоит на Красной площади, против Кремля. Пьедестал оного сделан из цельного гранита и вышиною будет не менее четырех аршин. Статуи вылиты из бронзы. Пожарский сидит, опершись на щит, а Минин перед ним стоит и рукою показывает на Кремль. На передней стороне пьедестала вылито из бронзы изображение людей обоих полов и всех возрастов, приносящих на жертву отечеству свои имущества. Вверху сего изображения находится следующая краткая, но выразительная надпись: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия». Когда я прохожу мимо этого монумента, когда я рассматриваю его, друзья мои, что со мною тогда делается! Какие священные минуты доставляет мне это изваяние! Волосы дыбом подымаются на голове моей, кровь быстро стремится по жилам, священным трепетом исполняется всё существо мое, и холод пробегает по телу. Вот, думаю я, вот два вечно сонных исполина веков, обессмертившие имена свои пламенною любовию к милой родине. Они всем жертвовали ей: имением, жизнию, кровию. Когда отечество их находилось на краю пропасти, когда поляки овладели матушкой Москвой, когда вероломный король их брал города русские, — они одни решились спасти ее, одни вспомнили, что в их жилах текла кровь русская. В сии священные минуты забыли все выгоды честолюбия, все расчеты подлой корысти — и спасли погибающую отчизну. Может быть, время сокрушит эту бронзу, но священные имена их не исчезнут в океане вечности. Поэт сохранит оные в вдохновенных песнях своих, скульптор в произведениях волшебного резца своего. Имена их бессмертны, как дела их. Они всегда будут воспламенять любовь к родине в сердцах своих потомков. Завидный удел! Счастливая участь!»{691}.

Шестнадцатилетний студент Н. В. Станкевич, будущий знаменитый мыслитель и публицист, в 1830 г. сочинил четверостишие «Надпись к памятнику Пожарскому и Минину»:

Сыны отечества, кем хищный враг попран,

Вы русский трон спасли — вам слава достоянье!

Вам лучший памятник — признательность граждан,

Вам монумент — Руси святой существованье!{692}

Сравнивая Москву с Римом, немецкий путешественник Иоганн Георг Коль писал в 1841 г.: «Сходство Москвы и Рима можно проследить в мельчайших деталях. Так, на римском форуме стояла отлитая из металла статуя волчицы, вскормившей Ромула и Рема. Ей на московском форуме соответствует памятник двум людям, своею кровью и деньгами сохранившим жизнь Москве и России, — Минину и Пожарскому»{693}.

Ксенофонт Полевой, московский журналист и издатель 1830–1840-х гг., по происхождению купеческий сын, в очерке «Москва в середине 1840-х годов» отмечал нравственное влияние памятника Минину и Пожарскому на москвичей: «Можно ли, чтобы такое прошедшее не имело влияния на значение Москвы и на нравственный характер ее жителей? Конечно, современное вытесняет все впечатления, и человек, бегущий по своим делам мимо памятника Минину и Пожарскому, мимо Лобного места к Москворецкому мосту, не вспоминает о величайшем подвиге в нашей истории, подвиге освобождения Москвы и России… Но не всегда же самый занятый человек бывает погружен в свои дневные заботы; иногда, хоть изредка, посреди тревог и тягостей жизни, грудь его подымается от облегчительного вздоха, ум светлеет и глаза падают внимательнее на окружающие его предметы»{694}.

Александр Дюма, увидев московский монумент в 1858 г., поражался: «Первое, что бросается в глаза при входе на Красную площадь, — это памятник Минину и Пожарскому. У нас, в стране равенства, о таком и подумать невозможно. На одном пьедестале мясник Минин, который олицетворяет свой народ, и генерал Пожарский — представитель благородного сословия… Группа поучительна, преисполнена красоты и благородства…»

Со временем скульптурные фигуры Минина и Пожарского стали объектом народного и книжного фольклора. Драматург А. Н. Островский записал в 1854 г. в Москве пословицу «Борода-то Минина, а совесть-то глиняна»{695}. Вплоть до 1920-х гг. она не раз встречалась фольклористам не только в Москве, но и в центральных, и в северных районах России.

В одном из сюжетов серии лубочных листов «Пантюшка и Сидорка осматривают Москву», неоднократно переиздававшейся во второй половине XIX века, представлен разговор у памятника Минину и Пожарскому между деревенским парнем Сидоркой и его более грамотным земляком Пантюшкой, живущим в Москве:

«Сидорка. Глянь-ка, Пантюха! Вон это, на большом камне-то стоит не Росланей ли богатырь? Не царь ли Огненный щит Пламенное копье?

Пантюшка. Э, брат Сидорка, уж ты к Еруслану заехал, Лазаревича запел! Это, вишь ты, памятник богатырям Русским, которые спасли Русь от поляков. Это стоит Кузьма Минин, а это сидит князь Пожарский.

Сидорка. Уж впрямь, что богатыри, есть в чем силе быть! Рука-та ли, нога-та ли, али плечи-та — того гляди, один десятка два уберет!

Пантюшка. Дурашка, да ты мекаешь — они такие и были? Это нарочно так их представили, чтоб показать их великое мужество и великую любовь к родимому Отечеству.

Сидорка. Ну, Пантелей Естифеич! Недаром говорят, что за одного ученого двух неученых дают. Вот то ли дело, как ты маракуешь грамоте-то и понаторел у дьячка-то Агафона Патрикеича!»{696}.

В разделе «Театральная хроника» газеты «Северная пчела» 19 ноября 1848 г. появилась рецензия на бенефисный спектакль «Минин» (по пьесе А. В. Висковатова) актера и драматурга Г. Григорьева 1-го в Александрийском театре. Если верить автору газетного отзыва Р. З., «пиеса разыграна была очень хорошо. Г. Каратыгин 1-й придал роли Минина все благородство и одушевление, которыми всегда отличается его игра… Характер и речи Минина нам гораздо лучше нравятся в простом, естественном виде, нежели прежние Минины Крюковского, Кукольника и князя Шаховского, которые всегда становились на ходули древних героев. Автор очень хорошо понял, что ни теперь, ни еще менее в XVII веке, русские простолюдины не говорили свысока, а просто, тепло, одушевленно»{697}.

Посетивший Россию французский путешественник и литератор маркиз Астольф де Кюстин, написавший позже весьма критические и далеко не во всем справедливые записки «Россия в 1839 году», отметил в числе прочих недостатков русской жизни отсутствие должного уважения к исторической правде и подлинным реликвиям, приводя, в частности, факт постройки заново в 1834 г. Спасо-Преображенского собора, в котором покоился «Минин, освободитель России, чья память особенно прославляется после нашествия французов»{698}. Собор и в самом деле, уже во второй раз, был снесен и опять построен, так как в здании постройки середины XVII века появились трещины. Два его придела — один Св. Космы и Дамиана в честь Кузьмы Минина, второй Св. Димитрия Солунского в честь Дмитрия Пожарского — были освящены в 1852 г. В подвале собора была устроена гробница Кузьмы Минина, покрытая бархатной пеленой. Там проходила ежедневная ранняя литургия. А 22 октября ежегодно, как и в Москве, совершался крестный ход от Спасо-Преображенского собора к расположенному поблизости обелиску Минину и Пожарскому{699}. Под балдахином над могилой Минина стояла копия знамени князя Д. М. Пожарского, сделанная в 1855 г., а по сторонам гробницы — восемь знамен Нижегородского ополчения 1812 г., присланных императором Александром I, и иконы, принесенные в дар ополченцами Отечественной войны 1812 г.

В 1862 г. поэт Аполлон Григорьев в поэме «Вверх по Волге» описал свои впечатления от посещения гробницы Минина:

У гроба Минина стоял

В подземном склепе я… Мерцал

Лишь тусклый свет лампад. Но было

Во тьме и тишине немой

Не страшно мне. В душе больной

Заря рассветная всходила.

Презренье к мукам мелочным

Я вдруг почувствовал своим —

И тем презреньем очищался,

Я крепнул духом, сердцем рос…

Молитве, благодати, слез

Я весь восторженно отдался{700}.

Горельефным изображениям Минина и Пожарского нашлось место в числе 109 других деятелей российской истории и на памятнике «Тысячелетие России» (автор проекта М. О. Микешин), торжественно открытом императором Александром II в 1862 г. в Великом Новгороде. Они помещены соответственно слева и справа от царя Михаила Федоровича. Кузьма Минин, опустившийся на колено, преподносит новому самодержцу шапку Мономаха и скипетр, а Дмитрий Пожарский стоит рядом с саблей в руке. Вся эта трехфигурная композиция «Избрание на царство» выполнена скульптором Р. К. Залеманом. Неподалеку выступают бронзовые горельефы еще трех героев эпохи Смуты — Ивана Сусанина, полководца М. В. Скопина-Шуйского, келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына.

Образ Кузьмы Минина, ставшего символом народного патриотизма, не раз привлекал внимание писателей. Можно упомянуть, например, драматическую хронику А. Н. Островского «Козьма Захарьич Минин-Сухорук», роман М. Н. Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году». П. Д. Боборыкин вспоминал о своем посещении дома А. Н. Островского в Москве в то время, когда драматург работал над пьесой о Кузьме Минине: «Замысел его нельзя было не найти верным и глубоко реальным. Минин — по его толкованию — простой человек без всякого героического налета, без всякой рисовки, тогдашний городской обыватель с душой и практической сметкой»{701}.

На стене слева от главного входа в храм Христа-Спасителя был укреплен бронзовый горельеф работы А. В. Логачевского со сценой благословения преподобным Дионисием Дм. Пожарского и К. Минина на освобождение Москвы. Уничтоженный в 1931 г., он был восстановлен скульптором А. И. Рукавишниковым во время воссоздания храма в 1990-е гг.

Волгу в середине XIX в. бороздили пароходы «Минин» и «Пожарский» пароходного общества «Кавказ и Меркурий». Городская дума Нижнего Новгорода обратилась к горожанам с призывом собрать деньги на приобретение картины К. Е. Маковского «Воззвание Минина». Одними из первых откликнулись купцы Ремизовы{702}. В Нижнем Новгороде существовала богадельня имени Кузьмы Минина{703}.

В 1890-е гг. памятник Минину и Пожарскому на Красной площади впервые слегка отреставрировали. В 1904 г., когда началась Русско-японская война, изображение памятника появилось на российской почтовой марке благотворительной серии «В пользу сирот воинов действующей армии». Имена Минина и Пожарского не раз вспоминали и во время первой русской революции 1905–1907 гг., и в период Первой мировой войны. Изображение памятника Минину и Пожарскому использовалось на агитационной открытке, призывавшей подписываться на военный заем в 1916 г.

В начале XX в. на Белом море зимой водил караваны судов ледокол «Козьма Минин». Позже в конце Гражданской войны на нем отплыли в эмиграцию из Архангельска противники большевистской власти. В Нижнем Новгороде в начале XX в. выходила газета «Козьма Минин», стоявшая на черносотенных позициях.

В мае 1916 г. в Нижнем Новгороде отметили 300-летие со дня кончины Минина. 8 мая 1916 г. состоялось объединенное заседание Нижегородской городской думы и Нижегородской губернской ученой архивной комиссии, посвященное его памяти{704}. В мероприятиях участвовал С. Ф. Платонов, выступивший с публичной лекцией{705}.

Еще в 1911 г. предприниматель и коллекционер В. И. Бреев устроил передвижную историческую выставку для сбора средств в фонд построения памятника Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому в Нижнем Новгороде{706}. И позже, вплоть до 1917 г., по всей стране проводился сбор денежных средств на памятник Минину (по проекту скульптора В. Л. Симонова), который был заложен 17 мая 1913 г. на Благовещенской площади Нижнего Новгорода в присутствии императора Николая II{707}. Однако, по понятным причинам, памятник поставлен не был.

Что же касается московского монумента, то после свержения самодержавия он стал свидетелем массовых демонстраций и бурных митингов. Уже 4 марта 1917 г., посмотрев из окна на парад войск и молебен, которые состоялись на Красной площади по случаю победы Февральской революции, старший хранитель Исторического музея А. В. Орешников отметил в дневнике: «Впечатления производили флаги, значки красного цвета у военных, даже на памятнике Минину и Пожарскому»{708}. Фигуры Минина и Пожарского, чьи патриотические деяния привели к воцарению династии Романовых, окутали кумачом, на котором написали: «Утро свободы сияет светлым днем». А на постаменте появились надписи с требованием разрушить этот «идол царизма». Кто-то из революционных шутников даже умудрился вставить древко с красным знаменем в руки Пожарского.

Горечью была проникнута страстная речь предпринимателя П. П. Рябушинского 3 августа 1917 г. на 2-м Всероссийском торгово-промышленном съезде, проходившем в Богословской аудитории нового здания Московского университета. Рассуждая о так называемом Займе свободы правительству со стороны предпринимателей, он заявил: «Признавая государственные жертвы, если мы обратим свои взоры в прошлое, к историческим примерам, ко времени великого гражданина Минина, который собрал добровольно, а частью принудительно, казну народную, чтобы противодействовать нашим врагам и спасти русское государство, то мы увидим одновременно, что Минин, собрав эту казну и оставшись при войске, наблюдал за этой народной казной и сам ее расходовал на нужды государства. Мы видим как раз обратное в настоящее время»{709}.

Примечательно, что ни одна из политических партий не использовала изображение памятника Минину и Пожарскому на красочных предвыборных плакатах, распространявшихся в октябре — ноябре 1917 г. в ходе избирательной кампании в Учредительное собрание. А вскоре после захвата власти большевиками монумент Минину и Пожарскому оказался под угрозой уничтожения. В 1918 г. Совет народных комиссаров РСФСР создал специальную комиссию для подготовки предложений о сносе значительной части дореволюционных скульптурных памятников Москвы и установке на их месте новых, соответствующих революционному духу. На одном из своих заседаний (протокол № 133 от 4 октября 1918 г.) комиссия утвердила перечень «деятелей царизма», скульптуры которых предлагалось разрушить. В их число, наряду с царями и выдающимися военачальниками (М. Б. Барклаем-де-Толли, М. И. Кутузовым, М. Д. Скобелевым), включили также Кузьму Минина и Дмитрия Пожарского{710}. Но, к счастью, тогда у ретивых большевистских чиновников от пролетарской культуры руки до памятника спасителям государства Российского не дошли.

В отличие от большевиков для Белого движения Минин и Пожарский оставались символами российского патриотизма. Изображение памятника на Красной площади поместили на бумажных ассигнациях, выпускавшихся в 1919 г. Вооруженными силами Юга России и именовавшихся «деникинками»{711}. Русские эмигранты создали в 1921 г. в Константинополе Всероссийское объединение имени Косьмы Минина. В том же году оно издало свой программный документ-обращение «Ко всем, кто болеет душой за Родину». Открытие 22 марта 1931 г. эмигрантского Института изучения России в Белграде ознаменовалось постановкой спектакля по пьесе А. Н. Островского «Кузьма Захарьич Минин-Сухорук»{712}.

В мае 1924 г., когда состоялся первый после смерти В. И. Ленина XIII съезд РКП (б), памятник Минину и Пожарскому стал поводом для создания острой политической эпиграммы. На его пьедестале, как гласит предание, будто бы появилась надпись:

Смотри-ка, князь,

Какая мразь

В Кремле сегодня завелась!{713}

В 1929 г. в Нижнем Новгороде, который еще не успели переименовать в Горький (это случилось в 1932 г.), снесли Спасо-Преображенский собор и вместе с ним уничтожили могилу Кузьмы Минина. Правда, спохватившись, комиссия из нескольких специалистов собрала найденные на ее месте кости и передала их на хранение в Горьковский историко-краеведческий музей{714}. В 1962 г. о них вспомнили и решили к 350-летию освобождения Москвы от иноземных интервентов перезахоронить прах национального героя России в Михаил о-Архангельском храме Нижегородского кремля.

В газете «Вечерняя Москва» 27 августа 1930 г. была опубликована статья «Пора убрать исторический мусор с площадей», автор которой предлагал снести памятник Минину и Пожарскому — как «представителям боярского торгового союза, заключенного 318 лет назад на предмет удушения крестьянских войн». В том же году на страницах газеты «Правда» появился стихотворный фельетон «Без пощады» пролетарского поэта Демьяна Бедного, заклеймившего Минина и Пожарского как «взяточников и казнокрадов, палачей народного движения» эпохи Смуты. Отражая отношение тогдашних большевистских идеологов и главы советских историков М. Н. Покровского к главным героям Смутного времени, комсомольский поэт Джек Алтаузен писал в 1930 г.:

Я предлагаю Минина расплавить…

Пожарского. Зачем им пьедестал?

Довольно нам двух лавочников славить,

Их за прилавками Октябрь застал.

Случайно им мы не свернули шею.

Я знаю: это было бы под стать.

Подумаешь — они спасли Расею!

А может, лучше было б не спасать?{715}.

Но и на этот раз судьба оказалась к памятнику благосклонна. Его лишь передвинули в начале 1930-х гг. от здания ГУМа к храму Василия Блаженного, чтобы освободить место для парадов на Красной площади, затратив на эту операцию 30 тысяч рублей. К сожалению, при переносе нарушили систему стока воды, что спустя тридцать лет привело к осадке постамента и образованию трещин в фигурах Минина и Пожарского.

Вскоре, впрочем, большевистская мысль совершила зигзаг, и образы выдающихся русских полководцев и народных героев, в том числе Минина и Пожарского, стали использовать в пропаганде патриотизма. В 1939 г. на экраны страны вышел художественный фильм «Минин и Пожарский» (режиссеры В. Пудовкин и М. Доллер, по сценарию В. Б. Шкловского). В роли Минина снимался Александр Ханов, Пожарского — Борис Ливанов.

Особенно же часто вспоминали о подвиге Минина и Пожарского в дни Великой Отечественной войны. В феврале 1942 г. на фронт отправился бронепоезд «Кузьма Минин», построенный горьковскими железнодорожниками. В 1943 г. в Горьком появился памятник Минину, который был изготовлен из железобетона по проекту эвакуированного из блокадного Ленинграда скульптора А. И. Колобова. Московский памятник Минину и Пожарскому был во время войны со всех сторон укрыт мешками с песком{716}.

В сообщении о знаменитом параде 7 ноября 1941 г. на Красной площади, опубликованном в газете Западного фронта «На разгром врага», говорилось: «Заключая торжественное шествие, мимо Мавзолея проходят отряды вооруженных рабочих Москвы, потомки славного ополченца земли русской Кузьмы Минина. Они вооружены винтовками, автоматами, ручными пулеметами. Они готовы сегодня же идти на боевые рубежи, биться до последней капли крови за свой город, за свою великую Отчизну»{717}.

На одном из плакатов военного времени приписываемое Кузьме Минину изречение: «Нет такой силы, которая поработила бы нас» соседствует со сталинскими словами: «Пусть вдохновляет вас в этой войне образ наших великих предков!» На переднем плане плаката показаны советские воины, идущие в атаку на врага, а за ними высится мощная фигура средневекового воина в кольчуге и с мечом, символизирующая Минина.

В первом эскизе медали «За оборону Москвы» на всем пространстве одной из сторон был представлен силуэт памятника Минину и Пожарскому. Он стал одним из изобразительных элементов и на утвержденном 1 мая 1944 г. окончательном варианте медали, которой были удостоены свыше миллиона защитников столицы.

В 1946 г. в серии «Виды Москвы» была выпущена первая советская почтовая марка с изображением монумента Минину и Пожарскому. Он также изображен на одном из символических саркофагов советского военного мемориала в берлинском Треп-тов-парке. В 2005 г. его уменьшенную копию установили у стен Нижегородского кремля.

В 2009 г. Департамент культурного наследия Москвы провел физико-химическое обследование московского памятника. Была дана оценка его технического состояния, определены состав и толщина металла в разных точках, выявлены трещины.

Масштабная реставрация началась в ноябре 2020 г. Для этого прямо на Красной площади построили специальный павильон. И 4 ноября 2022 г., в День народного единства, отреставрированный памятник вновь предстал взорам публики.

Заключение

В 1602 г. из России в Польшу бежал монах Григорий Отрепьев, сын небогатого дворянина, авантюрист в душе. Он прислуживал патриарху Иову в Московском Кремле, где близко познакомился с повседневной жизнью царского двора. Кто-то из бояр (возможно, один из Романовых) подал честолюбивому молодому человеку мысль о его сходстве с погибшим царевичем Дмитрием. В Польше Григорий Отрепьев объявил себя чудом спасшимся царевичем Дмитрием и заручился поддержкой польского короля, аристократов (особенно Юрия Мнишека) и католической церкви.

Снарядив с помощью Юрия Мнишека и других польских магнатов вооруженные отряды, самозванец, вошедший в историю как Лжедмитрий I, в 1604 г. вторгся в Россию. Так началась скрытая иноземная интервенция. Весной 1605 г., в разгар борьбы с самозванцем, неожиданно умер Борис Годунов. Бояре-изменники свергли и убили его сына Федора, а затем пригласили в Москву царствовать Лжедмитрия I. Однако его правление вызвало недовольство московской знати.

В мае 1606 г. Лжедмитрий I женился на Марине Мнишек, с которой в Москву приехало немало католиков-поляков. Вели они себя бесцеремонно, не считаясь с чувствами православных людей. В результате в столице произошли антипольские выступления, подстрекаемые боярами. Лжедмитрия I лишили жизни, а новым царем провозгласили боярина Василия Шуйского. Вскоре в Польше появился еще один самозванец Лжедмитрий II. Самозванчество, борьба за власть сопровождались народными восстаниями и иноземной интервенцией. В июле начинается поход на Москву И. И. Болотникова, тоже взявшего на вооружение имя царевича Дмитрия.

Разгромив в октябре 1607 г. Болотникова, Василий Шуйский не смог почивать на лаврах, ибо Лжедмитрий II, начав в апреле 1608 г. поход за царской короной из Северной Украины, дошел до Москвы. В июне он стал лагерем в Тушине, почему и получил прозвище Тушинский вор. С ним пришли новые польские отряды. А в августе подошел еще и отряд под началом литовского магната, усвятского старосты Я. Сапеги, один из сподвижников которого, полковник А. Лисовский в конце сентября — начале октября приступил к осаде Троице-Сергиева монастыря. В октябре тушинцы захватили Ростов Великий и увезли в свой лагерь митрополита Филарета, поставленного в декабре 1608 г. самозванцем «нареченным» патриархом.

В феврале 1609 г. в Выборге был подписан договор России со Швецией, по условиям которого шведы прислали в помощь Василию Шуйскому наемное войско. Весной русско-шведское войско под командованием князя М. В. Скопина-Шуйского и Я. Делагарди освободило Старую Руссу, Торжок, Торопец, в июле разгромило тушинцев под Тверью. Тогда же начались боевые действия под Галичем и Костромой северного земского ополчения под командованием Д. В. Жеребцова.

В сентябре 1609 г. в Россию вторгся, осадив Смоленск, польский король Сигизмунд III.

В декабре Тушинский вор бежал из Тушино в Калугу.

В начале января 1610 г. была снята осада Троице-Сергиева монастыря. В марте М. В. Скопин-Шуйский вступил в Москву, где в следующем месяце внезапно скончался. Загадочная смерть молодого полководца, на которого возлагались большие надежды, потрясла людей.

В конце июня 1610 г. войско Василия Шуйского потерпело поражение от поляков у села Клушино под Можайском. После этого бояре свергли царя и создали собственное правительство из членов Боярской думы — Семибоярщину. 21 сентября Семибоярщина впустила в Москву польский отряд под командованием гетмана С. Жолкевского.

В 1611 г. Россия продолжала пребывать в состоянии анархии. Русское общество было расколото на противоборствующие группировки. Сосуществовало несколько центров власти (в Москве, под Смоленском, в Новгороде Великом), связанных с иноземными интервентами. По стране бродили отряды поляков и казаков, грабивших мирное население. Люди находились в растерянности.

Встал вопрос о самом существовании Российского государства. Патриарх Гермоген призывал народ защищать православную веру. Русские патриоты создавали ополчения для борьбы с интервентами и их пособниками. Однако первая попытка освободить Москву от польско-литовских интервентов в марте 1611 г. не увенчалась успехом. Тем временем шведы захватили Новгород.

В феврале 1611 г. П. П. Ляпунов приступил вместе с казацким атаманом И. Заруцким и князем Д. Т. Трубецким к формированию Первого общерусского ополчения. В конце июня руководители ополчения подписали «Приговор всей земли» об установлении временного порядка управления Россией. Но уже в июле Ляпунов был вероломно убит казаками.

Осенью 1611 г. в Нижнем Новгороде формируется Второе земское ополчение. Его возглавили земский староста мясо-торговец Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский. Минин организовал сбор средств для снаряжения ополчения, которое постоянно пополнялось дворянами и горожанами. Простые люди несли деньги, украшения, иконы.

В начале 1612 г. Второе общерусское ополчение отправилось вверх по Волге в поход на Москву. Добравшись до Ярославля в апреле, Минин и Пожарский сформировали земское правительство (Совет всея земли) и стали вести переговоры со шведами. В августе 1612 г. Второе ополчение прибыло из Ярославля в Москву. Действуя совместно с частью казаков из Первого ополчения, 22–24 августа оно отбросило войско гетмана Ход-кевича, который шел на помощь к оголодавшему польскому гарнизону Москвы. В начале ноября засевшие в Кремле поляки сдались на милость победителей.

Спустя несколько месяцев после освобождения столицы России, в феврале 1613 г., 16-летний Михаил Федорович Романов, благодаря поддержке прежде всего казачества, был избран на Земском соборе царем. Он положил начало новой династии Романовых, хотя и не имел, в отличие от Рюриковича князя Дмитрия Пожарского, никаких заслуг перед Отечеством. Его отец Филарет (Федор) Романов даже сотрудничал с Лжедмитрием I и Лжедмитрием II. Первый поставил его на Ростовскую митрополичью кафедру, а второй — нарек в Тушинском лагере патриархом. Таковы парадоксы истории. Безвольный и неопытный юноша Миша Романов был компромиссной фигурой в глазах и членов Семибоярщины, и казаков — словом, тех, кого прозвали «тушинскими перелетами», тех, кто опасался наказания за свои колебания и малодушие.

Список сокращений

ААЭ — Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией Академии наук. СПб.

АЕ — Археографический ежегодник

АИ — Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией Академии наук. СПб.

АРИ — Архив русской истории. М.

АЮБ — Акты, относящиеся до юридического быта древней России/Изданы под ред. Н. Калачева. СПб., 1864. Т. 2.

БЛДР — Библиотека литературы Древней Руси. СПб.

ВИ — Вопросы истории. М.

ГИМ — Государственный исторический музей

ИА — Исторический архив. М.

ИИ — Институт истории

КСИА — Краткие сообщения Института археологии. М.

ЛЗАК — Летопись занятий Археографической комиссии

МДБП — Московская деловая и бытовая письменность XVII века/Изд. подготовили С. И. Котков, А. С. Орешников, И. С. Филиппова. М., 1968.

НИС — Новгородский исторический сборник

ОАПП — Опись архива Посольского приказа 1626 года/Подгот. В. И. Гальцов, под ред. С. О. Шмидта. М., 1977. Ч. 1.

ОИ — Отечественная история. М.

ОПИ — Отдел письменных источников

ОР — Отдел рукописей

ПИШ — Преподавание истории в школе

ПКНЗ — Писцовые книги Новгородской земли

ПЛДР — Памятники литературы Древней Руси. М.

ППКНВ — Писцовые и переписные книги Новгорода Великого XVII — начала XVIII вв./Сост. И. Ю. Анкундинов. СПб., 2003.

ПРП — Памятники русского права, М.

ПСЗРИ — Полное собрание законов Российской империи

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей

РГАДА — Российский государственный архив древних актов

РГБ — Российская государственная библиотека. М.

РИБ — Русская историческая библиотека, издаваемая Археографической комиссией. СПб.

Сб. РИО — Сборник Русского исторического общества. СПб.

СГГД — Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. М.

СККДР — Словарь книжников и книжности Древней Руси

Сл. РЯ XI–XVII вв. — Словарь русского языка XI–XVII вв. М.

ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом). Л. (СПб.)

Тр. ГИМ — Труды Государственного исторического музея

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете

INFO

Перхавко В.

П26 Кузьма Минин на фоне Смутного времени / Валерий Перхавко. — М.: Ломоносовъ. — 2023. — 232 с. — (История. География. Этнография).

ISBN 978-5-91678-779-5

УДК 94(47).045

ББК 63.3(2)45

Книга изготовлена в соответствии с Федеральным законом

от 29 декабря 2010 г. № 436–ФЗ, ст. 1, п. 2, пп. 3.

Возрастных ограничений нет

История. География. Этнография

Валерий Перхавко

Кузьма Минин

на фоне Смутного времени

Редактор О. Иванов

Верстка А. Петровой

Корректор Н. Хромова

Подписано в печать 24.05.2023.

Формат 60х90/16. Усл. печ. л. 14,5.

ООО «Издательство «Ломоносовъ»

119034 Москва, Малый Левшинский пер., д. 3

Тел. (495) 637–49–20, 637–43–19

info@lomonosov-books. ru

www.lomonosov-books.ru

Отпечатано:

Публичное акционерное общество

«Т8 Издательские Технологии»

109316 Москва, Волгоградский проспект, дом 42, корпус 5

Тел.: 8 495 221–89–80

…………………..

FB2 — mefysto, 2025

Примечания

1

В вечную память события (лат.).

Комментарии

1

См.: Станиславский А. Л. Гражданская война в России. Казачество на переломе истории. М., 1990; Лебедев В. Э. Русская Смута: историческая динамика и последствия. Екатеринбург, 1993; Смутное время в отечественной историографии. Н. Новгород, 2008; Нефедов С. А. История России: Факторный анализ. Т. 1. С древнейших времен до Великой Смуты. Екатеринбург, 2009; Кузнецов А. А., Морохин А. В., Пудалов Б. М. Историография ополчения Минина и Пожарского (предварительные наблюдения) // Мининские чтения: Сб. научных трудов по истории Смутного времени в России начала XVII в. В память 400-летия нижегородского подвига. Н. Новгород, 2012. С. 78–117; Селин А. Н. Смутное время в историографии последних лет // Труды Исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2012. С. 255–261.

2

См., например: Морозова Л. Е. История России. Смутное время. М., 2011. С. 3.

3

Общественная мысль России в XVI–XVII вв. Т. 1. Великая смута. М., 2010. С. 307–308.

4

ПЛДР. Конец XVI — начало XVII веков. 1987. С. 146–147.

5

ПСРЛ. М., 2000. Т. 5. Вып. 2. С. 266.

6

Зерцалов А. Н. О мятежах в городе Москве и в селе Коломенском 1648, 1662 и 1771 гг. М., 1890. С. 25.

7

Восстание 1662 г. в Москве. Сб. документов/Сост. В. И. Буганов. М., 1964. С. 47, 81.

8

Восстание в Москве 1682 года. Сб. документов/Сост. Н. Г. Савич. М., 1976. № 11, 63, 192. С. 28, 106, 245; Общественная мысль России в XVI–XVII вв. Т. 2. Московское царство. М., 2010. С. 284.

9

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1991. Т. 4. С. 300.

10

Марченя П. П., Разин С. Ю. «Смутоведение» как «гордиев узел» россиеведения: От империи к смуте, от смуты…? // Россия и современный мир. 2010. № 4 (69). С. 48–65.

11

Платонов С. Ф. Учебник русской истории. СПб., 1993. С. 139; Готье Ю. В. Смутное время. М., 2010. С. 3.

12

Лисейцев Д. В. Еще раз о происхождении, содержании и хронологических рамках понятия «Смута» // Московский журнал. 2002. № 4. С. 2–7; Он же. Смутное время: происхождение, содержание и хронологические рамки понятия // Сб. РИО. М, 2003. № 8 (156). С. 318–328; Он же. Что называли «Смутой» ее современники // ПИШ. 2007. № 5. С. 29–36; Он же. Временные границы Смуты // РИ. 2012. № 5. С. 43–54.

13

Скрынников Р. Г. История Российская. IX–XVII вв. М., 1997. С. 426.

14

См. основные публикации: Смутное время Московского государства. 1604–1613 гг. Вып. 6: Памятники обороны Смоленска. (1609–1611 гг.)/Под ред. и с предисл. Ю. В. Готье. М., 1912; Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613)/Под ред. С. К. Богоявленского и И. С. Рябинина. М., 1915; Н. Новгород в XVII в. Горький, 1961; Документы Печатного приказа (1613–1615 гг.)/Сост. С. Б. Веселовский. М., 1994; Подвиг Нижегородского ополчения. Н. Новгород, 2011. Т. 1, 2.

15

«Сказание» Авраамия Палицына/Подг. текста и комментарии О. А. Державиной и Е. В. Колосовой. М. — Л., 1955; ПСРЛ. М., 2000. Т. 14; См. также: Вовина-Лебедева В. Г. Новый летописец: история текста. СПб., 2004.

16

Повесть о победах Московского государства/Изд. подг. Г. П. Енин. Л., 1982.

17

Сказания современников о Димитрии Самозванце. СПб. 1859. Ч. 1–2; Жолкевский С. Записки гетмана Жолкевского о Московской войне. СПб., 1871; Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1936; О начале войн и смут в Московии. М., 1997; Хроники Смутного времени. М., 1998; Видекинд Ю. История десятилетней шведско-московитской войны. М., 2000; Мархоцкий Н. История московской войны. М., 2000; Дневник Яна Петра Сапеги (1608–1611). М., 2012; См. также: Тюменцев И. О. Дневники, мемуары и письма иностранцев о событиях Смутного времени начала XVII в.: итоги и перспективы изучения // Средние века. М., 2011.

18

Дрень Л. В. Русские документы XVI–XVII в. в архиве шведской военной администрации Новгорода // НИС. СПб., 1999. Вып. 7(17); Эйльбарт Н. В. Смутное время в польских документах Государственного архива Швеции: Комментированный перевод и исторический анализ. Новосибирск, 2013.

19

Дело народа. 1917. № 57. 25 мая.

20

Ануфриев Н. П. Два русских Учредительных собрания. Исторические параллели (1613–1917 гг.). М., 1917. С. 11.

21

«Россия пропала — это ясно! Совершенно не вижу». Из переписки ученых с академиком А. А. Шахматовым. Март — декабрь 1917 г./Публикацию подгот. Е. Ю. Басаргина, Е. Н. Груздева, О. А. Кирикова // ИА. 2017. № 4 (145). № 7. С. 24–25.

22

Блок А. Собрание сочинений. В 6 т. М., 1971. Т. 6. С. 231.

23

«Черные тетради» Зинаиды Гиппиус/Подг. текста М. М. Павловой // Звенья: Исторический альманах. М. — СПб., 1992. Вып. 2. С. 20–131.

24

Всероссийский национальный центр. М., 2001. С. 75–76.

25

Струве П. Б. Избранные труды. М., 2010. С. 444–445.

26

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. М., 2008. С. 187–188.

27

Алексеев Н. А. Русский народ и государство. М., 2003. С. 100–101, 307–320.

28

Жарков В. Династическое государство европейской периферии в борьбе за управляемость. Московское царство XVI–XVII вв. // Научные тетради Института Восточной Европы. М. [Б.г.]. Вып. III. С. 196.

29

Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. М., 2005. С. 143.

30

Уланов В. Я. Положение низших классов в Московском государстве в XVI и XVII вв. // Москва в ее прошлом и настоящем. М., 1992. Часть II. Вып. IV. С. 87.

31

Шахматов М. В. Государство правды. М., 2008. С. 283–284.

32

История России с древнейших времен до конца XVII века/Л. Н. Вдовина, Н. В. Козлова, Б. Н. Флоря; под ред. Л. В. Милова. М., 2006. С. 379.

33

История России с древнейших времен до конца XVII века/А. П. Новосельцев, А. Н. Сахаров, В. И. Буганов, В. Д. Назаров; отв. ред. А. Н. Сахаров, А. П. Новосельцев. М., 1996. С. 529–532.

34

Водарский Я. Е. Народы России за 400 лет (XVI — начало XX в.). М., 1973. С. 28–29.

35

История северного крестьянства. Т. 1. Крестьянство Европейского Севера в период феодализма. Архангельск, 1984. С. 143.

36

Панеях В. М. Холопство в XVI — начале XVII в. Л., 1975; Он же. Холопство в первой половине XVII в. Л., 1980.

37

ПЛДР. Вторая половина XV века. 1982. С. 578.

38

Перхавко В. Б. Представления об устройстве общества в средневековой России // 1150 лет российской государственности и культуры/Сост. В. Б. Перхавко. М., 2012. С. 69–75.

39

Черная Л. А, О понятии «чин» в русской культуре XVII века // ТОДРЛ. 1993. Т. 47. С. 343–356; Она же. Антропологический код древнерусской культуры. М., 2008. С. 290–315.

40

ПЛДР. Конец XV — первая половина XVI века. 1984. С. 508.

41

ПЛДР. Вторая половина XV века. С. 653–659.

42

БЛДР. СПб., 2000. Т. 10. С. 204, 206.

43

В отличие от купечества и крестьянства, которые не выделяются в сословия, по отношению к первым двум группам А. А. Цеханович переводит слово «чин» как «сословие» («священническое сословие», «военное сословие»). См.: Кунцевич Г. 3. Сочинения князя Курбского. Т. 1. Сочинения оригинальные // РИБ. 1914. Т. 31. Стб. 398; БЛДР. СПб., 2001. Т. 11. С. 508–511 (перевод А. А. Цехановича).

44

Аннушкин В. И. Композиция и терминология первой русской «Риторики» И Риторика и стиль. М., 1984. С. 44–45; Он же. Редакции «Риторики» начала XVII в. // Древнерусская литература: Источниковедение. Л., 1984. С. 237–238.

45

Пословицы русского народа. Сб. В. Даля. В 2 т. М., 1984. Т. 2. С. 185.

46

Седов П. В. Закат Московского царства. Царский двор конца XVII века. СПб., 2006. С. 476; Он же. Российское самодержавие накануне реформ Петра I // Труды кафедры истории России с древнейших времен до XX века. Т. 2. «В кратких словесах многой разум замыкающее…»: сб. научных трудов в честь 75-летия профессора Р. Г. Скрынникова. СПб., 2007. С. 443.

47

ЛисейцевД. В. Приказная система Московского государства в период Смуты. Тула, 2009. С. 106–111.

48

АИ. 1841. Т. 2. № 355. С. 422–426.

49

Общественная мысль России в XVI–XVII вв. Т. 2. С. 105–116.

50

Тиц А. А. Загадка древнерусского чертежа. М., 1978. С. 96.

51

Фриз Г. Л. Сословная парадигма и социальная история России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период: Антология/Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара, 2000. С. 126.

52

Общественная мысль России в XVI–XVII вв. Т. 2. С. 340.

53

Российское законодательство Х-ХХ веков. В 9 т. М., 1985. Т. 3. С. 102.

54

Маньков А. Г. Законодательство и право России второй половины XVII в. СПб., 1998. С. 64.

55

ПРП. 1963. Вып. 7. С. 306; Акты писцового дела (16441661 гг.)/Сост. С. Б. Веселовский. М., 1977. № 19. С. 77–78.

56

АЮБ. № 196. Стб. 609.

57

Ярославские писцовые дозорные, межевые и переписные книги XVII в. Ярославль, 1913. Стб. 241.

58

ПРП. 1963. Вып. 7. С. 50–51.

59

Дворцовые разряды. СПб., 1855. Т. 4. Стб. 376.

60

Топычканов А. В. Повседневная жизнь дворцового села Измайлова в документах приказной избы последней четверти XVII века/Отв. ред. и автор предисловия С. О. Шмидт. М., 2004. С. 176.

61

Николаева М. В. Торги и дворцовое подрядное строительство 1680-х годов // Ростовский Архиерейский дом и русская художественная культура второй половины XVII века. Ростов, 2006. С. 73–74.

62

Общественная мысль России в XVI–XVII вв. Т. 2. С. 226.

63

Топычканов А. В. Повседневная жизнь дворцового села Измайлова… С. 231.

64

Морохин А. В., Сироткин С. В. Крестоприводная книга г. Арзамаса 1676 года // Нижегородские исследования по краеведению и археологии. Сб. научных и методических статей. Н. Новгород, 2016. Вып. 14. С. 104–116.

65

Богданов А. П., Плигузов А. И. Книги Псковской приказной избы XVII в. //Советские архивы. 1987. № 4. С. 79, 82. Прим. 11.

66

Крижанич Ю. Политика. М., 1997. С. 419–421; Порой в литературе взгляды Крижанича на социальное устройство передаются не совсем точно. См.: Семигин Г. Ю. Российские политико-правовые доктрины. М., 2005. С. 207–209.

67

Границы и маркеры социальной стратификации в России XVII–XX вв.: векторы исследования/Под ред. Д. А. Редина. СПб., 2018. С. 129–131.

68

Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. С. 106–112.

69

Сторожев В. Н. Боярство и дворянство в XVII веке // Три века Сб./Сост. А. М. Мартышкин, А. Г. Свиридов М., 1991. Т. 2. С. 201–231.

70

См., например: Боярские списки последней четверти XVI — начала XVII вв. и роспись русского войска 1604 г./Сост., подг. текста и вступ. ст. С. П. Мордовиной и А. Л. Станиславского. М., 1979; Разрядная книга. 1475–1605/Сост. Л. Ф. Кузьмина. М., 1989. Т. 3. Ч. 3.

71

Важинский В. М. Землевладение и складывание общины однодворцев в XVII в.: по материалам южных уездов России. Воронеж, 1974.

72

Пословицы русского народа. Т. 1. С. 267.

73

Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства… С. 451–573; Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия России XVII века и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987.

74

Маркевич А. И. История местничества в Московском государстве XV–XVII вв. Одесса, 1888; Шмидт С. О. Местничество и абсолютизм // Абсолютизм в России XVII–XVIII вв. М., 1964; Эскин Ю. М. Очерки истории местничества в России XVI–XVII вв. М., 2009.

75

Володихин Д. М. Местничество как благо и зло // Родина. 2013. №. 5. С. 79–81.

76

Российское законодательство Х — ХХ веков. М., 1986. Т. 4. С. 41.

77

Никитин Н. И. К вопросу о социальной природе приборного войска // История СССР. 1990. № 2. С. 44–59.

78

Очерки традиционной культуры казачеств России/Под общ. ред. проф. Н. И. Бондаря. М. — Краснодар, 2002. T.I. С. 214–222; Ры-блова М. Казачьи братства на Дону// Родина. 2009. № 6. С. 90–91.

79

Н. Новгород в XVII веке. № 17. С. 48.

80

Тюменцев И. О. Казаки на избирательном Земском соборе 1613 г. // От Смуты к Империи. Новые открытия в области археологии и истории России XVI–XVIII вв.: материалы науч. конф. М.; Вологда, 2016. С. 332–338.

81

Очерки традиционной культуры казачеств России. С. 245–248, 282–283, 287–292.

82

Румянцева В. С. Монастыри и монашество в XVII веке // Монашество и монастыри в России. XI–XVII века: Исторические очерки. М., 2002. С. 163–185.

83

Знаменский П. В. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра. Казань, 1873. С. 4–10; Стефанович П. С. Приход и приходское духовенство в XVI–XVII вв. М., 2002.

84

Устинова И. А. Русское государство и православная церковь в X — начале XX в. М., 2012. С. 112–117.

85

1617/18 — Дозорная книга города Белоозера «письма и дозору» Г. И. Квашнина и подьячего П. Дементьева // Белозерье: Историко-литературный альманах. Вологда, 1994. Вып. 1. С. 73.

86

Фомин К. Н. Город Тула в первой половине XVII в. По археологическим данным //Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2017. № 3 (69). С. 150.

87

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI — первой четверти XVIII в. Т. 1. М., 1998; Перхав-ко В. Б, Средневековое русское купечество. М., 2012. С. 172–208.

88

История России с древнейших времен до конца XVII века/А. П. Новосельцев, А. Н. Сахаров, В. И. Буганов, В. Д. Назаров; отв. ред. А. Н. Сахаров, А. П. Новосельцев. С. 383.

89

ПСЗРИ. СПб., 1830. Т. 1. № 247. С. 484; Соборное уложение 1649 г. Л., 1987. С. 34, 36.

90

Эскин Ю. М. Очерки истории местничества в России… С. 313–321.

91

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия России… С. 85.

92

Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М., 1975. С. 222, 378, 479–480; Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия России… С. 77–79; Голикова И. Б. Привилегированные купеческие корпорации… С. 97, 102.

93

ПЛДР. XVII век. Кн. 1. 1988. С. 32.

94

Таможенные книги города Вологды 1634–1635 гг./Сост. и автор введения Е. Б. Французова. М., 1983. С. 33, 55, 76, 83, 86, 102, 104, 132, 179 и др.

95

Таможенные книги сибирских городов XVII века. Новосибирск, 1997. Вып. 1. Сургут и Тара. С. 19–25, 75–7788, 91, 94 и др.; Таможенные книги сибирских городов XVII века. Новосибирск, 2000. Вып. 3. Верхотурье, Красноярск. С. 19, 137–139 и др.; Таможенные книги сибирских городов XVII века. Новосибирск, 2001. Вып. 4. Тюмень, Пелым. С. 27–28 и др.; Таможенные книги сибирских городов XVII века. Вып. 5. Тобольск, Кетск. С. 8–9 и др.

96

Кондратьева С. К. Посадские люди юга России в XVII веке. Автореф. дисс… канд. ист. наук. Воронеж, 2012.

97

Булгаков М. Б. Государственные службы посадских людей в XVII веке. М., 2004.

98

История форм труда в Русском государстве первой половины XVII века. Материалы по истории ремесленного труда и форм найма на посадах Русского государства. Документы по г. Москве/Сост. А. Н. Сперанский, Н. В. Устюгов, В. И. Шунков; Подг. к изданию Н. Ф. Демидовой. М., 1988. Вып. I–III; Писцовые и переписные книги Торжка XVII — начала XVIII в. Ч. 1/Сост. И. Ю. Анкудинов, П. Д. Малыгин. М., 2014. С. 281–284.

99

«Акты писцового дела (1644–1661 гг.). № 65. С. 182.

100

Российское законодательство Х-ХХ вв. Т. 3. С. 35.

101

ПРП. М., 1956. Вып. 4. С. 370–371.

102

Ковтун Л. С. Азбуковники XVI–XVII вв. (старшая разновидность). Л., 1989. С. 143.

103

ААЭ. Т. 4. С. 52–53.

104

Сукина Л. Б. О так называемом «посадском» элементе в социокультурной среде русского города XVII в. //Диалог со временем: альманах интеллектуальной истории. М., 2010. Вып. 33. С. 284–297.

105

См.: Булгаков М. Б. Государственные службы посадских людей…

106

Акты писцового дела (1644–1661 гг.). № 29, 84–85. С. 94–97, 221–224.

107

Законодательные акты Российского государства второй половины XVI — первой половины XVII в. Тексты/Подг. текстов Р. Б. Мюллер; под ред. Н. Е. Носова. Л., 1986. № 338, 341–343; Законодательные акты Российского государства второй половины XVI — первой половины XVII века. Комментарии/Под ред. Н. В. Носова и В. М. Панеяха. Л., 1987. С. 220–221; Щербаков С. Н. Реформа «посадского строения» 1648–1652 гг.: государственно-правовой аспект // История государства и права. 2008. № 6. С. 34–36.

108

Российское законодательство Х — ХХ веков. Т. 3. С. 200–208; Булгаков М. Б. Государство и посад по Соборному уложению 1649 г. // Система государственного феодализма в России. М., 1993. Ч. 1. С. 165–179.

109

Смирнов П. П. Посадское «строение» при царе Борисе Годунове // ИЗ.М., 1938. Т. 4. С. 3–20.

110

Тимошина Л. А. «Посадское строение» в Костроме в 1649–1652 гг. // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 1985. № 6; Она же. Беломестцы в Ярославле и Костроме в XVII веке // Русский город. М., 1990. Вып.9.С. 247–271.

111

Богоявленский С. К. Московские слободы и сотни в XVII в. // Московский край в его прошлом. М., 1930. Ч. 2. С. 123–124; История Москвы. М., 1952. Т. 1. С. 458–463.

112

Кондратьева С. К. Посадские люди юга России в XVII веке.

113

Варенцов В. А., Коваленко Г. М. Хроника «бунташного» века. Очерки истории Великого Новгорода XVII века. Л., 1991. С. 86–87.

114

Аракчеев В. А. Средневековый Псков. Власть, общество, повседневная жизнь в XV–XVII вв. Псков, 2004.

115

Смирнов П. П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII века. М. — Л., 1948. Т. 2. С. 618–619.

116

Тальман Е. М. Борьба посада Ярославля со светскими и духовными феодалами // ИЗ. М., 1946. Т. 20; Маньков А. Г. Борьба посада с феодалами во второй половине XVII в. // ИЗ. М., 1959. Т. 64. С. 217–232; Осипов В. И. Борьба посадского населения г. Боровска с Пафнутьевым монастырем за слободы в 17 в. // Социальная структура и классовая борьба в России XVI–XVIII вв. М., 1988. С. 115–128; Соловьева Т. Б. Городские владения патриаршего дома и борьба за них с посадом в России 17 в. // Русский город. М., 1983. Вып. 6. С. 53–74.

117

Маньков А. Г. Борьба посада с феодалами во второй половине XVII века.

118

Соловьева Т. Б. Владения церкви в городах России во второй половине XVII века // Владения и крепостные крестьяне русской церкви в конце XVII века/Сост. и отв. ред. Я. Е. Водарский. М., 1988. С. 103–129.

119

АИ. 1842. Т. 5. № 226. С. 396–401.

120

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси. М., 1954. Т. 2. С. 357–390; История крестьянства в России до 1917 г. М., 1993. Т. 3. С. 16–35 и др.

121

Сахаров А. Н. Русская деревня XVII в. М., 1966. С. 157–177.

122

Описание Великого Устюга в Устюжской писцовой книге «Письма и меры Микиты Вышеславцова да подьячего Агея Федорова 131 и 132 и 133 и 134 году»/Публикация Ю. С. Васильева, Р. П. Биланчук, С. Е. Замараева// Бысть на Устюзе… Историко-краеведческий сборник. Вологда, 1993. С. 175–205.

123

Ключевский В. О. Сочинения. Т. 4. М., 1989. С. 381.

124

Петрикеев Д. И. Крупное крепостное хозяйство XVII в. По материалам вотчины боярина Б. И. Морозова. Л., 1967. С. 135–183.

125

Новохатко О. В. Начальник Разрядного приказа думный дьяк B. Г. Семенов в делопроизводственных документах и частной переписке // Средневековая личность в письменных и археологических источниках: Московская Русь, Российская Империя и их соседи: материалы науч. конф. М., 2016. С. 158–160.

126

Устинова И. А. Книги патриарших приказов 1620–1649 гг. как исторический источник. М., 2011. С. 26, 33, 53, 68–69, 73–75, 128, 156158, 247, 289; Черкасова М. С. К изучению церковно-административных и территориальных структур на русском севере в XVI — начале XVIII в. // Государство и общество в России XV — начала XX в. Сб. статей памяти Н. Е. Носова. СПб., 2007. С. 216–219.

127

См.: Города России XVI века: материалы писцовых описаний/Изд. подгот. Е. Б. Французовой. М., 2002.

128

Захаров В. Н., Петров Ю. А., Шацилло М. К. История налогов в России. IX — начало XX в. М., 2006. С. 56–59.

129

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1987. Т. 3. C. 607, 740; Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. С. 176–177; Виноградов В. В. История слов. М., 1999. С. 1014–1019.

130

Епифанов П. П. Войско // Очерки русской культуры XVII века. Ч. 1. Материальная культура. Государственный строй/Под ред. А. В. Арциховского. М., 1979. С. 234–264; Богоявленский С. К Войско в Москве в XVI и XVII вв. // Москва в ее прошлом и настоящем. С. 62–84.

131

Новохатко О. В. Разряд в 185 году. М., 2007. С. 216–226.

132

ААЭ. Т. 3. С. 222, 230.

133

Крижанич Ю. Политика. С. 179; Олеарий А. Описание путешествия в Московию/Пер. с немецкого. М., 1996.

134

См.: Черная Л. А. Русская культура переходного периода от средневековья к Новому времени: Философско-антропологический анализ русской культуры XVII–XVIII в. М., 1999. С. 191.

135

Городские восстания в Московском государстве XVII в. М. — Л., 1933. С. 119, 122, 142–143.

136

Переписная книга города Москвы 1638 года. М., 1881; Исключение составляла Никольская улица, которую чех Бернгард Таннер называл «Священной улицей», поскольку ее заселяли по преимуществу монахи трех обителей, священники, иконописцы, книжники, но наряду с ними проживали бояре Шереметьевы (Шереметевы), князья Воротынские, Трубецкие, Черкасские (что иностранный путешественник оставил без внимания). См.: Шокарев С. Ю. Повседневная жизнь средневековой Москвы. М., 2012. С. 47–58.

137

Из истории Москвы (Опись г. Москвы после пожара 10 апреля 1629 г.)/Подг. к печати В. И. Троицким // Красный архив. 1940. № 4 (101). С. 200–228.

138

Тимошина Л. А. Расселение гостей, членов гостиной и суконной сотен в русских городах XVII в. // Торговля и предпринимательство в феодальной России. М., 1994. С. 150–151.

139

Лещенко В. Ю. Русская семья (XI–XIX вв.). СПб., 2004.

140

Черкасова М. С. Северная Русь: история сурового края ХII–XVII вв. М., 2017. С. 114; Она же. Брак и семья в Московской Руси в XVI–XVII вв. // ВИ. 2017. № 11. С. 46–60.

141

Кондратьева С. К. Посадские люди юга России в XVII в.

142

Анкудинова Л. Е. Социальный состав первых раскольников // Вестник Ленинградского университета. № 14. Серия истории, языка и литературы. 1956. Вып. 3. С. 54–68; Перхавко В. Б. Первые старообрядцы // ПИШ. 2008. № 5. С. 28–33.

143

Афанасьев М. Н. Клиентелизм и российская государственность. М., 2000. С. 84–101.

144

Мизис Ю. А. Женщины в городской торговле на Юге России в XVII в. // Женская повседневность в России в XVIII–XX вв. Материалы Международной науч. конф. Тамбов, 2003. С. 21–24; Он же. Формирование рынка Центрального Черноземья во второй половине XVII — первой половине XVIII вв. Тамбов, 2006. С. 393–396; См. также: Перхавко В. Б. История русского купечества. М., 2008. С. 381–388; Он же. Купчихи допетровской России // ВИ. 2009. № 1. С. 148–151; Он же. Данные о социально-экономическом положении посадских женщин XVI–XVII вв. // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). К 80-летию члена-корреспондента РАН В. И. Буганова. Сб. статей. М., 2012. С. 156–177; Он же. Женщины из торговой среды Москвы XVI–XVII вв. // Проблемы русской истории. М.; Магнитогорск, 2012. Вып. XI. С. 148–164; Он же. Облик зажиточных русских горожанок XVI–XVII веков // ИЗ. М., 2014. Вып. 15 (133). С. 124–150.

145

Из Судебника 1550 г. эта норма попала в Сводный судебник 1607 г. См.: ПРИ. 1956. Вып. 4. С. 500 (грань 5, глава 26); Российское законодательство X–XX вв. М., 1985. Т. 2. С. 101.

146

Судебники XV–XVI веков/Подг. текстов Р. Б. Мюллер и Л. В. Черепнина. М.-Л., 1952. С. 382

147

ПСЗРИ. Т. 1. С. 26; Российское законодательство Х — ХХ веков. Т. 3. С. 111, 296.

148

Там же. С. 112

149

Российское законодательство Х-ХХвв. М., 1985. Т. 1. С. 305–306, 314; См. также о правовом и экономическом положении женщины в эпоху Средневековья в Великом Новгороде: Levin Е. Women in Medieval Nowgorod. X-ХV Centuries. Bloomington, 1983.

150

ПКНЗ. T. 1: Новгородские писцовые книги 1490-х гг. и отписные и оброчные книги Новгородского дворца 1530-х гг./Сост. К. В. Баранов. М., 1999. С. 344.

151

ПСРЛ. М., 1978. Т. 34. С. 213 (Пискаревский летописец).

152

Законодательные акты Российского государства второй половины XVI — первой половины XVII в. Тексты. С. 56, 142–143. № 37, 174; Законодательные акты Российского государства второй половины XVI — первой половины XVII века. Комментарии. С. 163–164.

153

Флетчер Джильс. О государстве Русском. СПб., 1906. С. 112.

154

Законодательные акты Российского государства второй половины XVI — первой половины XVII в. Тексты. № 21, 35. С. 44, 54; Законодательные акты Российского государства второй половины XVI — первой половины XVII века. Комментарии. С. 45, 56.

155

Законодательные акты Российского государства второй половины XVI — первой половины XVII в. Тексты. № 161. С. 134.

156

Российское законодательство Х — ХХ веков. Т. 3. С. 205–206.

157

Там же. С. 207; Соборное уложение 1649 г. С. 308; Маньков А. Г. Уложение 1649 года — кодекс феодального права России. Л., 1980. С. 142.

158

Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян/Перевод В. И. Матузовой. М., 1994. С. 91.

159

Большаков А. М., Рожков Н. А. Хрестоматия по истории хозяйства России. Л., 1925. Вып. 1. С. 195–198.

160

Акты писцового дела 60–80-х годов XVII века/Сост. С. Б. Веселовский. М., 1990. С. 364.

161

Города России XVI века. С. 107.

162

Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря/Издание подгот. Е. Н. Клитина, Т. Н. Манушина, Т. В. Николаева. М., 1987. С. 227 (Л. 980 об.).

163

Великий Новгород во второй половине XVI в. Сб. документов/Сост. К. В. Баранов. СПб., 2001. С. 110.

164

МДБП. С. 161.

165

Временник Московского общества истории и древностей российских. 1850. Кн. 8. II. Материалы. С. 71.

166

Там же. С. 116.

167

Сборник старинных бумаг, хранящихся в Музее П. И. Щукина. М., 1896. Ч. 1.С. 90–91.

168

РИБ. 1908. Т. 25. № 22. Стб. 23.

169

Там же. № 26. Стб. 27.

170

Там же. № 34. Стб. 36.

171

ПСЗРИ.Т. 1.№ 441.С. 796.

172

ПКНЗ.Т. 1. С. 124.

173

Там же. С. 126.

174

Торопецкая книга 1540 года/Подг. к печати М. Н. Тихомиров и Б. Н. Флоря // АЕ. 1963. М., 1964. С. 279–288.

175

Северный археографический сборник. Вып. 2. Северные писцовые книги, сотницы и платежницы. Вологда, 1972. С. 297, 299.

176

Города России XVI века. С. 386.

177

Майков В. В. Книга писцовая по Новгороду Великому конца XVI в. СПб., 1911. С. 168.

178

Великий Новгород во второй половине XVI в. С. 184, 189.

179

Сборник Московского архива Министерства юстиции. М., 1913. Т. 5. С. 17.

180

Там же. С. 49.

181

Там же. С. 295–301, 395–404.

182

Кучкин В. А. Материалы для истории русского города XVI в. (Выпись из писцовых книг г. Мурома 1566 г. и муромская сотная 1573/74 г. // АЕ. 1967. М., 1969. С. 304–309.

183

Города России XVI века. С. 40–41, 44, 46, 48, 54.

184

Там же. С. 276, 279, 281, 386–387.

185

Там же. С. 255–257.

186

Рязань. Материалы для истории города XVI–XVII столетий. М., 1884. С. 1.

187

Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв./Изд. подг. Я. Н. Щапов. М., 1976. С. 16, 20.

188

РИБ. 1884. Т. 9. С. 4–5, 52, 106–107, 111, 116–118, 122–123, 132–133, 143.

189

ОАПП. С. 407, 411.

190

Сл. РЯ XI–XVII вв. 1995. Вып. 20. С. 116.

191

Забелин И. Е. Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы. М., 1891. Ч. 2. Стб. 1101, 1104, 1111, 1116, 1118, 1127–1128, 1131–1134, 1144, 1149–1150.

192

Крепостная мануфактура в России. Л., 1932. Ч. III. С. 16.

193

АЮБ. № 150. Стб. 438–439.

194

Там же. Стб. 437–438.

195

Тимохина Е. А. Торговля, ремесло и промыслы по городским дозорным книгам первой трети XVII века // Российская реальность конца XVI — первой половины XIX в.: экономика, общественный строй, культура. Сб. статей к 80-летию Ю. А. Тихонова. М., 2007. С. 55, 62–63.

196

Мерзон А. И., Тихонов Ю. А. Рынок Устюга Великого в период складывания всероссийского рынка (XVII в.). М., 1960. С. 134. Табл. 9.

197

Описание Великого Устюга… С. 163, 176, 181–183, 213–220, 222.

198

Сл. РЯ XI–XVII вв. 2004. Вып. 26. С. 126.

199

Описание Великого Устюга… С. 163–232.

200

Там же. С. 182.

201

Мизис Ю. А. Женщины в городской торговле на Юге России в XVII в. С. 21–24; Он же. Формирование рынка Центрального Черноземья во второй половине XVII — первой половине XVIII вв. С. 393–396.

202

Описание Великого Устюга… С. 163.

203

Акты Западной России. СПб., 1848. Т. 2. № 3. С. 2.

204

Маньков А. Г. Цены и их движение в Русском государстве XVI века. М. — Л., 1951. С. 25–47, 104–113.

205

ПЛДР. Конец XVI — начало XVII веков. С. 134, 136.

206

«Сказание» Авраамия Палицына. С. 105–106.

207

Маржерет Ж. Состояние Российской империи. Ж. Маржерет в документах и исследованиях (Тексты, комментарии, статьи)/Под ред. Ан. Береловича, В. Д. Назарова, П. Ю. Уварова. М., 2007. С. 159.

208

ПСРЛ. Т. 34. С. 239; Т. 5. Вып. 2. С. 265; Т. 14. С. 55.

209

Писцовая книга Казанского уезда 1602–1603 годов. Публикация текста/Сост. Р. Н. Степанов. Казань, 1979. С. 121 (Л. 117).

210

ШСРЛ. Т. 34. С. 203.

211

Наиболее подробно и обстоятельно это стихийное природное и социальное бедствие представлено в работах В. И. Корецкого: Корецкий В. И. Голод 1601–1603 гг. в России и церковь // Вопросы истории религии и атеизма. М., 1959. Вып. VII. С. 218–256; Он же. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975. С. 117–148; См. также: Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1824. Т. 11. С. 110–122; Фирсов Н. Н. Голод перед Смутным временем в Московском государстве // Известия Общества археологии, истории и этнографии при императорском Казанском университете. Казань, 1892. Т. 10. Вып. 3. С. 17–34; Платонов С, Ф. Московский голод 1601–1603 гг. // Артельное дело. 1921. № 9–16; Смирнов И. И. Восстание Болотникова. М., 1951. С. 63–77; Скрынников Р. Г. История Российская. С. 38–46; Костомаров Н. И. История Руси Великой. Т. 8. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия/Сост., подг. текста и коммент. С. Д. Ошевского. М., 2004. С. 45–51.

212

Кунцевич Г. З. История о Казанском царстве или казанский летописец. СПб., 1905. С. 605.

213

О начале войн и смут в Московии. С. 52.

214

Богданов А. П. Краткий Московский летописец. Приложение // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1991. С. 152.

215

Путешествие его княжеской светлости герцога Ганса Шлезвиг-Голштейнского в Россию 1602 г./пер. Ю. Н. Щербачева // ЧОИДР. М., 1911. Кн. 3. С. 9–12, 29–36, 44–45, 61–62.

216

См. свидетельства современников-иностранцев (Конрада Буссова, Арсения Елассонского, Исаака Массы, Петра Петрея), а также Нового летописца: ПСРЛ. Т. 14. С. 55; О начале войн и смут в Московии. С. 53–54, 287–288; Хроники Смутного времени. С. 34–35, 173.

217

Уже 3 ноября 1601 г. царь Борис Годунов направил грамоту властям Соли Вычегодской и Усольского уезда о пресечении спекуляции хлебом. См.: Народное движение в эпоху Смуты начала XVII века, 1601–1608: Сб. документов. М., 2003. № 3. С. 23–25.

218

Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 159–160.

219

Народное движение в эпоху Смуты начала XVII века. № 215. С. 357.

220

«Сказание» Авраамия Палицына. С. 249.

221

Сорокин А. Н. Скудельницы древнего Новгорода в погребальном обряде голодных моров и поветрий // Новгородика-2012. У истоков Российской государственности: материалы IV междунар. науч. конф. 24–26 сентября 2012 г. Великий Новгород, 2013. С. 44–53; Он же. Скудельницы древнего Новгорода (к вопросу об особенностях древнерусского погребального обряда в чрезвычайных ситуациях) // Исторические исследования. 2015. № 3. С. 236–262.

222

Александренко В. Н. Материалы по Смутному времени на Руси XVII в. // Старина и новизна. М., 1911. Кн. XIV. С. 452.

223

ПСРЛ. М., 1975. Т. 32. С. 185.

224

Там же. С. 187

225

Там же. С. 189.

226

Проезжая по Московии (Россия XVI–XVII веков глазами дипломатов)/Отв. ред. и автор вступ. ст. Н. М. Рогожин; составитель и автор коммент. Г. И. Герасимова. М., 1991. С. 188.

227

Там же. С. 191.

228

ПЛДР. Конец XVI — начало XVII веков. С. 326.

229

ПСРЛ.Л., 1982. Т. 37. С. 174.

230

ПСРЛ. М., 1968. Т. 31. С. 148.

231

О начале войн и смут в Московии. С. 54, 288; Хроники Смутного времени. С. 35.

232

Утверждение династии. М., 1997. С. 282.

233

Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1824. Т. 10. С. 138–139. Прим. 451; Т. 11. С. 57. Прим. 170.

234

Бутурлин Д. П. История Смутного времени в России в начале XVII века. М., 2012. С. 20.

235

Бердышев С. Н. Смутное время. М., 2008. С. 16.

236

Мельникова А. С. Русские монетные клады рубежа XVI–XVII в. Киев, 2003. С. 13.

237

Герберштейн С. Записки о Московии/Под ред. А. Л. Хорошкевич. М., 2008. Т. 1.С. 299.

238

ПСРЛ. Т. 34. С. 241.

239

Отдел рукописей РГБ. Собр. Беляева. Акты. № 225; Корецкий В. И. Формирование крепостного права. С. 131.

240

АИ. Т. 2. С. 62–63.

241

Повесть о явлении чудотворнаго образа святыя единосущныя и нераздельныя Троицы в пределех области Мезенския в веси нарицаемей Ланьпожня // Архангельские епархиальные ведомости. 1892. № 5. Часть неофиц. С. 63–71; Издано также по другому дефектному списку последней четверти XVII в. (ИРЛИ, Пинежское собр., № 300): Волкова Т. Ф. Вновь найденная повесть XVII в. о Мезенской иконе Троицы // Рукописное наследие Древней Руси: По материалам Пушкинского Дома. Л., 1972. С. 136–143.

242

Повесть о явлении чудотворнаго образа… С. 67.

243

Сл. РЯ XI–XVII вв. 1982. Вып. 9. С. 337.

244

ПСРЛ. Т. 14. С. 63.

245

Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. С. 153.

246

Предположительно тогда город в очередной раз посетила чума. См.: ПСРЛ. Т. 14. С. 71; Васильев К. Г., Сегал А, Е, История эпидемий в России. М., 1960. С. 52.

247

Медникова М. Б., ЭнговатоваА. В., Решетова И. К, Шведчикова Т. Ю., Васильева Е. Е. Эпидемиология войны и Смуты: антропологический и письменный источники в изучении качества жизни населения русского города XVI–XVII вв. (на примере Ярославля) // КСИА. 2013. № 231. С. 154–171.

248

Медникова М. Б., ЭнговатоваА, В, Шведчикова Т. Ю., Решетова И. К., Васильева Е. Е. «Дети Смутного времени»: новые данные о качестве жизни в Ярославле XVI–XVII вв. по антропологическим материалам из раскопок детских погребений//КСИА. 2013. № 231. С. 115–126; Энговатова А. В., Медникова М. Б., Добровольская М. В., Шведчикова Т. Ю., Решетова И. К. Антропологический источник в изучении качества жизни населения Ярославля XVII в. // От Смуты к Империи. С. 221–227.

249

Рохлин Д. Г. Болезни древних людей. Л., 1965. С. 201–214.

250

Это письмо, перехваченное осаждавшими монастырь, не дошло до адресата и оказалось в Польше, а затем в Государственном архиве Швеции. См.: Общественная мысль России в XVI–XVII вв. Т. 1. С. 356–357; Селин А. С. Архивы двух Сапег и два письма царевны Ксении Годуновой //Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015. № 3(61). С. 104–105.

251

Васильев К. Г., Сегал А. Е. История эпидемий в России. С. 52.

252

ПЛДР. Конец XVI — начало XVII веков. С. 230–235.

253

«Сказание» Авраамия Палицына. С. 177.

254

ПЛДР. Конец XVI — начало XVII веков. С. 258, 260, 272.

255

Там же. С. 268, 270.

256

Александров С В. Смоленская осада. 1609–1611. М., 2011. С. 197–205, 230–233, 237–238.

257

РИБ. 1872. Т. 1. С. 565–566, 588, 594; Бутурлин Д. П. История Смутного времени… Приложения. № XVII. С. 502, 517, 520.

258

Эйльбарт Н. В. Смутное время в польских документах… С. 249.

259

Смутное время Московского государства. 1604–1613 гг. № 131, 225. С. 76, 132; Мальцев В. П. Записки о смерти «тюремных сидельцев» в смоленских тюрьмах в 1609–1610 гг.//ИА. № 5. 1960. С. 132–139.

260

ПСРЛ. Т. 14. С. 111.

261

Александров С. В. Смоленская осада. С. 197–205, 231–233.

262

Жолкевский С. Записки гетмана Жолкевского о Московской войне. С. 102.

263

Эйльбарт Н. В. Смутное время в польских документах… С. 255.

264

Мархоцкий Н. История московской войны. С. 93–94.

265

Видекинд Ю. История десятилетней шведско-московитской войны. С. 158–159; Рабинович Я. Н. Малые города Новгородской земли в Смутное время. Великий Новгород, 2013. С. 101–105.

266

История десятилетней шведско-московитской войны. С. 143–144.

267

ОлеарийА. Описание путешествия в Московию. С. 37.

268

Соловьев И. Ярославский Спасопробоинский обыденный храм. Ярославль, 1869; Лествицын В. Другая редакция сказания о Спасопробоинской церкви г. Ярославля // Ярославские епархиальные ведомости. 1874. № 13. Часть неофиц. С. 97–102; Буланин Д. М. Сказание о иконе Спаса Нерукотворного и построении обыденной церкви в Ярославле // СККДР. СПб., 2004. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 4. С. 622–623.

269

Уваров А. С. Обыденные, единодневные церкви//Древности. Труды Московского археологического общества. М., 1867. Т. 1. Вып. 2. С. 43–46.

270

Сказания современников о Димитрии Самозванце. Ч. 2. С. 81, 83, 86–88.

271

Budziłło J. Wojna moskiewska wzniecona i prowadzona z okazji fałszywych Dymitrów od 1603 do 1612 r. Wrocław. 1995. S. 164–165; Ср.: Подвиг Нижегородского ополчения. T. 1. С. 565; См. также: Бохун Т. Кошки, мыши и люди или проблема снабжения польского гарнизона в Москве в 1610–1612 гг.: Картина из торговых отношений в Московском государстве в эпоху Смуты // Торговля, купечество и таможенное дело в России в XVI–XIX вв. Сб. материалов Второй международной науч. конф. Курск, 2009. С. 47; Bohun Т. Moskwa 1612. Warszawa, 2005.

272

Budziłło J. Оp. cit. P. 138; Бохун T. Кошки, мыши и люди… С. 47.

273

Сб. РИО. СПб., 1878. Т. 24. С. 405–406.

274

Дрень Л. В. Русские документы… С. 380–385.

275

Опись Новгорода 1617 г./Под общ. ред. В. Л. Янина (Памятники отечественной истории. Вып. 3). М., 1984. С. 167–168.

276

ППКНВ. С. 18–19, 48–49.

277

[Евгений Болховитинов]. Исторические разговоры о древностях Великого Новгорода. М., 1808. С. 78.

278

Коваленко Г. М. Шведская оккупация Новгорода // Великий Новгород. История и культура IX–XVII веков: Энциклопедический словарь. СПб., 2009. С. 537.

279

1617/18 — Дозорная книга города Белоозера… С. 52–53, 57, 59–61, 63, 73.

280

Акты писцового дела (1644–1661 гг.). № 68. С. 190–191.

281

См., например: Антонов А. В. Из частной жизни служилых людей рубежа XVI–XVII веков// Русский дипломатарий. Вып. 7. М., 1999. С. 160–174; Селин А. А. Новгородское общество в эпоху Смуты. СПб., 2008; Бохун Т. Кошки, мыши и люди… С. 43–49; Шокарев С. Ю. Повседневная жизнь средневековой Москвы.

282

Перхавко В. Б. О торговых буднях Смутного времени // Смутное время в России в начале XVII в.: поиски выхода. К 400-летию «совета всея Земли» в Ярославле. Материалы международной науч. конф. (Ярославль, 6–9 июня 2012 г.). М., 2012. С. 189–209; Он же. Торговля и купеческая среда России на закате Смуты (1613–1618 гг.) // Деулинское перемирие 1618 г.: взгляд через четыре столетия: материалы конференции, посвященной 400-летию Деулинского перемирия (Москва, 11 декабря 2018 г.)/под ред. К. А. Аверьянова. М., 2018. С. 52–63.

283

Дневник Марины Мнишек/[Пер. В. Н. Козлякова]. СПб., 1995. С. 44.

284

ПСРЛ.Т. 34. С. 211.

285

АИ. Т. 2. № 311. С. 369; Сказания современников о Димитрии Самозванце. Ч. 1. С. 191; Буссов К. Московская хроника. 1584–1613. М.-Л., 1961. С. 121.

286

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации… С. 6668.

287

ААЭ. Т. 2. № 49; Кулакова И. П. «Москвичи торговые люди» конца XVI — начала XVII в. // Торговля и предпринимательство в феодальной России. С. 189.

288

Введенский А. А. Дом Строгановых в XVI–XVII вв. М., 1962. С. 125–133.

289

СГГД. 1811. Ч. 2. № 264. С. 563.

290

Милюков П. Н. Государственное хозяйство в России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1905. С. 60; Ключевский В. О. Сочинения. Т. 3. Ч. 3. М., 1988. С. 219–220; Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. М., 1993. С. 345.

291

Веселовский С. Б. Семь сборов запросных и пятинных денег в первые годы царствования Михаила Федоровича. М., 1908. С. 28.

292

РГАДА. Фонд Посольского приказа. 1613 г. Ф. 141. Д. 2. Л. 4.

293

Документы Печатного приказа (1613–1615 гг.). С. 371.

294

Там же. С. 178.

295

Там же. С. 367.

296

Сл. РЯ XI–XVII вв. 2000. Вып. 25. С. 220.

297

РГАДА. Ф. 141. Приказные дела старых лет. Д. 5 (Связка). Л. 1–17.

298

АИ. Т. 2. № 355. С. 425; Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства… С. 105–114.

299

Верхотурские грамоты конца XVI — начала XVII в./Сост. Е. Н. Ошанина. М., 1982. Вып. 2. № 109. С. 220.

300

Павлина Т. В. Таможенное дело в Коми крае в Смутное время (по материалам Яренского уезда) // Мининские чтения: Сб. научных трудов по истории Восточной Европы в XI–XVII вв. Н. Новгород, 2011. С. 144–154.

301

См.: Историко-филологический сб. Коми филиала АН СССР. Сыктывкар, 1958. Вып. 4. С. 252–257; Павлина Т. В. Вымская таможенная грамота 1608 г. — памятник российского таможенного законодательства начала XVII века // Занятия, промышленность, духовная и материальная культура населения Вычегодского края. XVII–XX вв. Материалы науч. конф. Сыктывкар, 2000. С. 201–2007.

302

Сироткин С. В. Один год из жизни Балахны (по материалам приходо-расходных книг земских старост Балахны 1617/1618 года // Народные ополчения и российские города в Смутное время начала XVII века. Материалы Всероссийской науч. конф. Город Балахна Нижегородской области. 6–7 октября 2011 г. Н. Новгород, 2012. С. 121–182.

303

Черепнин Л. В. Материалы по истории русской культуры и русско-шведских культурных связей XVII в. в архивах Швеции // ТОДРЛ. 1961. Т. 7. С. 454–472; Корецкий В. И. Новые материалы о дьяке Иване Тимофееве, историке и публицисте XVII в. //Археографический ежегодник за 1974 год. М., 1975. С. 152–153.

304

Козляков В. Н. Смута в России. XVII век. М., 2007. С. 382.

305

Нижегородские платежницы 7116 и 7120 гг. М., 1910. С. 151–152; Платонов С. Ф. Социальный кризис Смутного времени. Л., 1924. С. 199.

306

Народное движение в эпоху Смуты начала XVII века. № 19. С. 90.

307

Морозов Б. Н. Важный документ по истории восстания Болотникова//История СССР. 1985. № 2. С. 167–168.

308

ААЭ. Т. 2. С. 133–134.

309

РГАДА. Ф. 396. Оружейная палата. Стб. 37867. Л. 1; Корецкий В. И. О формировании И. И. Болотникова как вождя крестьянского восстания // Крестьянские войны в России XVII–XVIII веков: проблемы, поиски, решения. М., 1974. С. 144–145.

310

ПСРЛ. Т. 5. Вып. 2. С. 267–268 (Псковская 3-я летопись); Бахрушин С. В. Научные труды. М., 1952. Т. 1. С. 225–231; Аракчеев В. А. Власть и общество в Пскове в эпоху Смуты (1608–1610) // Псков в российской и европейской истории (К 1100-летию летописного упоминания). М., 2003. Т. 1. С. 289–295.

311

ПСРЛ.Т.5. Вып. 2. С. 271.

312

Там же. С. 273.

313

Там же. С. 274–275.

314

Зимин А. А., Королева Р. Г. Документ Разрядного приказа // ИА. 1953. Вып. 8. С. 21–60; Перепечатано: Народное движение в эпоху Смуты начала XVII века. № 21. С. 92–112.

315

Сказания современников о Димитрии Самозванце. Ч. 2. С. 47, 58–59.

316

ПСРЛ. Т. 34. С. 258 (свидетельство Бельского летописца); Сказания современников о Димитрии Самозванце. Ч. 2. С. 61–62, 64–65 (Информация Самуила Маскевича).

317

Сказания современников о Димитрии Самозванце. Ч. 2. С. 78.

318

ПСРЛ. Т. 14. С. 114.

319

Замятин Г. А. «К Российскому царствию пристоят». Борьба за освобождение русских городов, захваченных шведами, в 16131614 гг./Составители А. Н. Одинокое, Я. Н. Рабинович. Под ред. Г. М. Коваленко. Великий Новгород, 2012. С. 25.

320

Опись Новгорода 1617 г. С. 134.

321

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации… С. SO–83; Морозова Л. Е. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004. С. 370–423.

322

Приходо-расходные книги московских приказов. Кн. 1/РИБ. 1912. Т. 28. Стб. 38.

323

Посольская книга по связям России с Англией 16141617 гг./Сост. Д. В. Лисейцев. М., 2006. С. 39.

324

Кусаинова Е. В. Казачество в Поволжье в 1614 году (по материалам Астраханской приказной палаты) // Мининские чтения: Труды науч. конф. Нижегородский гос. ун-т им Н. И. Лобачевского (2021 октября 2006 г.). Н. Новгород, 2007. С. 115.

325

Писцовые и переписные книги Старой Руссы конца XV–XVII вв./Сост. Ю. А. Анкудинов. СПб., 2009. С. 57.

326

РИБ. 1875. Т. 2. № 172. С. 702–703.

327

Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. CLXXVI. С. 330–370.

328

Опись Новгорода 1917 г. С. 163–165; Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации… С. 77–78.

329

Документы Печатного приказа (1613–1615 гг.). С. 20.

330

РИБ. Т. 2. № 95. Стб. 231, 235, 241; Лаптева Т. А. Купеческая палата в XVII веке //АРИ. 2007. Вып. 8. С. 629–635.

331

РИБ. Т. 2. № 95. Стб. 241–242.

332

РИБ. Т. 9. С. 1.

333

Там же.

334

РГАДА. Ф. 396. Архив Оружейной палаты. Оп. 2. Кн. 890. Л. 172 об. — 173, 205 об. — 206, 300 об. — 301, 309, 319 об., 325 об.; Лукичев М. П. Из истории книжной торговли в Москве в XVII веке // Советские архивы. 1981. № 4. С. 91.

335

Коваленко Г. М. Новгородская таможенная книга 1614/15 г. // НИС. СПб., 2005. Вып. 10 (20). С. 416.

336

Опись Новгорода 1917 г. С. 143, 147.

337

Там же. С. 144–146.

338

Тимохина Е. А. Торговля, ремесло и промыслы… С. 55–56.

339

ЧОИДР. М., 1911. Кн. 4. № 20. С. 26–27.

340

Жолкевский С. Записки гетмана Жолкевского о Московской войне. Приложения. № 20. С. 47.

341

Таможенная книга Великого Новгорода 1610/1611 г. Л. 98 об. Опубликована: Новгородские таможенные книги XVII в. Великий Новгород, 2009.

342

Там же. Л. 187–188 об.

343

Якубов К. Русские рукописи Стокгольмского государственного архива. М., 1890. С. 46.

344

Варенцов В. А. Торговля и купечество Новгорода по данным таможенных книг 1610/11 и 1613/14 гг. //Торговля и предпринимательство в феодальной России. С. 100, 115.

345

Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613). С. 75.

346

Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. С. 120.

347

Хроники Смутного времени. С. 441.

348

РГАДА. Ф. 141. Приказные дела старых лет. 1614 г. Д. 8. Новгородская четверть. Л. 13–14.

349

Prochaska A. Wyprawa nа Smoleńsk (z listów litewskiego kanclerza w 1609–1611 r.) // Kwartalnik litewski. 1911. S. 64.

350

РИБ. T. 1. Стб. 512–513.

351

Верхотурские грамоты… № 109. С. 171–172.

352

Там же. № 151. С. 223–225.

353

Документы Печатного приказа (1613–1615 гг.). С. 205.

354

Пийримяэ Х. А. Некоторые вопросы транзитной торговли России со странами Западной Европы через Таллин в XVII в. // Экономические связи Прибалтики с Россией. Рига, 1968. С. 111–114.

355

См. о роде Иголкиных, переселившихся в Новгород из Пскова: Видекинд Ю. История десятилетней шведско-московитской войны. С. 600 (комментарии И. П. Кулаковой); Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации… С. 51–53; Селин А. А. Семья новгородских купцов Иголкиных до Смуты, в Смуту и после нее // Торговля, купечество и таможенное дело в России в XVI–XIX вв. С. 49–53.

356

Якубов К. И. Россия и Швеция в первой половине XVII в. М., 1987. С. 270; ОАПП. С. 355; Коваленко Г. М. Новгородские переводчики XVII в. // НИС. СПб., 1999. Вып. 7 (17).

357

Таможенная книга Невского устья 1615–1616 гг. Л. 17об. Опубликована: Новгородские таможенные книги XVII в.

358

Корецкий В. И., Лукичев М. П., Станиславский А. Л., Документы о национально-освободительной борьбе в России 1612–1613 гг. // Источниковедение отечественной истории. 1989. М., 1989. № 7. С. 265–266

359

РГАДА. Ф. 141. Приказные дела старых лет. 1615 г. Д. 5. Посольский приказ. Л. 1–12.

360

См. подробнее: Штылько А. Н. Астраханская торговля в старину. Астрахань, 1909; Тушин Ю. П. Руссское мореплавание на Каспийском, Азовском и Черном морях (XVII век). М., 1978. С. 67 и др.; Васильева О. А. История возникновения и социально-экономическое положение городов Астраханского края накануне Смутного времени // Народные ополчения и российские города в Смутное время… С. 29–46.

361

Посольская книга по связям России с Англией… С. 155.

362

Веселовский А. Н. Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией. СПб., Т. 3. С. 156; Перепечатано: Кашин В. Н. Торговля и торговый капитал в Московском государстве. Л., 1926. С. 153.

363

Посольская книга по связям России с Англией… С. 153, 157.

364

Кистерев С. Н. Потребности национальной экономики в представлениях русского купечества начала 17 в. // Очерки феодальной России. М., 2010. Вып. 14. С. 388–389.

365

Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 230.

366

Забелин И. Е. Материалы для истории, археологии и статистики… Стб. 612–614.

367

Кириллические издания Ростово-Ярославской земли (1493–1652 гг.): Каталог. Ярославль; Ростов, 2004. № 61. С. 85.

368

Отдел редких книг РГБ. Инв. 7606. Л. 14–19, 136–140,217–218, 345; См. также: Библиотека Соловецкого монастыря // Православный собеседник. Казань, 1859. Ч. 2. С. 82–83.

369

Памятники письменности в музеях Вологодской области: ката-лог-путеводитель/Отв. сост. А. А. Амосов. Вологда, 1983. Ч. 2. № 1. С. 18, 19.

370

Рождественский Н. П. Отчет об археографической командировке в г. Иваново//ТОДРЛ. 1954. Т. 10. С. 487.

371

Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 182.

372

Кириллические издания Ростово-Ярославской земли… № 66. С. 88.

373

Там же. № 71. С. 92–93.

374

Верхотурские грамоты… № 129. С. 197.

375

Лукомский Г. К. Вологда в ее старине. СПб., 1914 (Репринт. Вологда, б.г.). С. 174.

376

Солодкин Я. Г. «Сказание вкратце о новом девичье монастыре, что в Ярославле в остроге большой осыпи, и о чюдотворном образе пречистыя Богородица» // СККДР. СПб., 1998. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 3. С. 383–385.

377

Иностранцы о древней Москве: Москва XV–XVII веков/Составитель М. М. Сухман. М., 1991. С. 200.

378

Щапов А. П. Сочинения. СПб., 1906. Т. 1. С. 383–386.

379

Чичагов Н. Жизнь князя Пожарского, келаря Палицына и гражданина Минина. СПб., 1848. С. 128–129, 134.

380

См. перечень источников и литературы о нем: Буганов В. И. «Выборный человек всею землею» Кузьма Минин // ВИ. 1980. № 9. С. 90–102; Перхавко В. Б. Кузьма Минин // Московский журнал. 2000. № 4. С. 10–15; Он же. Социальный статус Кузьмы Минина// Проблемы русской истории. М.; Магнитогорск, 2009. Вып. IX. С. 14–26; Пудалов Б. М. К биографии Кузьмы Минина // Мининские чтения. 2007. С. 184–195; Козляков В. Н. Герои Смуты. М., 2012. С. 172–188, 329–330; Морохин А. В., Кузнецов А. А. Спорные моменты биографии Кузьмы Минина // Вестник Нижегородского ун-та им. Н. И. Лобачевского. 2012. № 6 (3). С. 71–76; Кузнецов А. А., Морохин А. В. Кузьма Минин. Человек и герой в истории и мифологии. М., 2017; Эскин Ю. М. Дмитрий Михайлович Пожарский. М., 2013. С. 58–102; Морохин А. В. Кузьма Минин. М., 2021.

381

Костомаров Н. И. История Руси Великой. С. 442–448.

382

См., например: Полевой Н. А. Материалы для истории Козьмы Минина // Сын Отечества. 1838. № 1, Отд. III. С. 16–28; Памятники истории Смутного времени. М., 1909; Памятники истории нижегородского движения в эпоху Смуты и земского ополчения 1611–1612 гг./Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии. СПб., 1913. Т. XI; Платонов С. Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII века как исторический источник. СПб., 1913; Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени. Л., 1925; Н. Новгород в XVII веке. С. 25, 42–47, 86–87; Кузьма Минин. Дмитрий Пожарский. Сб./Авт. — сост. В. А. Шамшурин. М., 1997. С. 203–345; Перхавко В. Б. Военно-организаторская деятельность Кузьмы Минина // Военно-исторический журнал, М., 2018. № 4. С. 81–88.

383

Материалы дискуссии // Проблемы источниковедения истории СССР и специальных исторических дисциплин. М., 1984. С. 245.

384

См.: Перхавко В. Б. Занятия Кузьмы Минина до сентября 1611 года: опыт исторической реконструкции // Мининские чтения. 2012. С. 151–160.

385

РИБ. Т. 2. Стб. 259.

386

Такая градация традиционно использовалась в писцовых книгах второй половины XVI–XVII вв. См., например: Писцовые книги Московского государства. СПб., 1872. Ч. 1. Отд. I; Писцовые книги города Казани 1565–1568 гг. и 1646 г./Материалы по истории Татарской АССР. Л., 1932; ППКНВ; Писцовая книга Костромы 1627/28 и 1629/30 гг. Кострома, 2004.

387

ПСРЛ. М., 2003. Т. 5. Вып. 1. С. 128–129.

388

ПЛДР. Конец XVI — начало XVII веков. С. 414–415.

389

Платонов С. Ф. Социальный кризис Смутного времени. С. 152.

390

ПЛДР. Конец XVI — начало XVII веков. С. 352.

391

Там же. С. 353.

392

Коваленко Г. М. Новгородская таможенная книга 1614/15 г. С. 409.

393

Сильванский Н. П, Акты о посадских людях-закладчиках // ЛЗАК. СПб., 1909. Вып. 22. С. 181; Сл. РЯ XI–XVII вв. 1978. Вып. 5. С. 105.

394

РИБ. 1898. Т. 17. Стб. 199.

395

Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. С. 516.

396

Кузьма Минин. Дмитрий Пожарский. С. 333.

397

Там же. С. 345; Хроники Смутного времени. С. 256–258.

398

Ахметшин Ш. К. Потомки татарской знати на русском престоле. XVI — первая четверть XVII века. СПб., 2008. С. 313.

399

Описание Великого Устюга… С. 195.

400

Города России XVI века. С. 42, 242.

401

Документы Печатного приказа (1613–1615 гг.). С. 186.

402

Среди владельцев дворов города упомянуты еще два мясника с указанием имени, паронима и фамильного прозвища («Афонка Степанов Ушаков» и «Ивашко Петров Махлов». См.: Описание Великого Устюга… С. 189, 191, 218.

403

Привилегированное купечество России во второй половине XVI — первой четверти XVIII в.: Сб. документов. Т. 1/Сост. Т. Б. Соловьева (отв. сост.), Т. А. Лаптева. М., 2004. С. 118–119, 446.

404

Великий Новгород во второй половине XVI в. С. 28–29, 33, 35.

405

РИБ. Пг., 1915. Т. 32. № 324.

406

МДБП. С. 159.

407

Писцовые книги XVI века. СПб., 1877. Отд. I. С. 632.

408

Там же. С. 316.

409

Курц Б. Г. Сочинения Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев, 1915. С. 180.

410

РГАДА. Ф. 141. Приказные дела старых лет. 1624 г. Устюжская четверть. Д. 4. Л. 345–348; Воскобойникова Н. П. Описание древнейших документов архивов московских приказов XVI — начала XVII века (РГАДА. Ф. 141. Приказные дела старых лет)/Под ред. Н. Ф. Демидовой. М., 1999. Вып. 3. С. 40.

411

Иностранцы о древней Москве. С. 394.

412

ПСРЛ. Т. 34. С. 182.

413

Романов М. Ю. Московская Бронная слобода в XVII веке: История и люди. М., 2010. Приложение № 1. С. 101.

414

Таможенные книги сибирских городов XVII века. Вып. 1. С. 73, 93.

415

Там же. С. 81.

416

Сильванский И. П. Акты о посадских людях-закладчиках. С. 210; Сл. РЯ XI–XVII вв. 1982. Вып. 9. С. 344.

417

Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). М., 2002. Т. 5. С. 446.

418

Хроники Смутного времени. С. 424, 428.

419

Курц Б. Г. Сочинения Кильбургера… С. 176–177.

420

Таможенные книги Московского государства XVII века. М., 1951. Т. 2. С. 146.

421

Хрестоматия по истории CCCP XVI–XVII вв./Под ред. А. А. Зимина; сост. В. А. Александров и В. И. Корецкий. М., 1962. С. 30, 32.

422

Хрестоматия по истории СССР XVI–XVII вв. С. 31; Кистерев С. Н. Нормативные документы таможенных учреждений городов Устюжской четверти конца XVI — начала XVII в. М., 2003. № 2. С. 26.

423

Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. CLXXVI. С. 337, 355.

424

Там же. С. 337, 350; Нижегородский край в конце XVI — первой половине XVII в. (Акты приказного делопроизводства). Сб. документов/Сост. Б. М. Пудалов. Н. Новгород, 2009. № 36. С. 73.

425

Крижанич Ю. Политика. С. 310.

426

РИБ. 1891 (1909, 1925). Т. 13. Стб. 240–242; Платонов С. Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном времени как исторический источник. СПб., 1888. С. 125–126 (2-е изд. 1913. С. 158–159); Назаревский А. А. Очерки из области русской исторической повести начала XVII века. Киев, 1958. С. 133, 139–142; Дробленкова Н. Ф. Повесть о видении во Владимире // СККДР. СПб., 1998. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 3. С. 102–104.

427

ПСРЛ. Т. 14. С. 116; Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. С. 516.

428

Татищев В. Н. Собрание сочинений. М., 1996. Т. 6. С. 356–357.

429

Н. Новгород в XVII веке. № 1. С. 25; РИБ. Т. 17. Стб. 225, 245, 246; Сухоруковы упоминаются также во вкладной книге Печерского монастыря. См.: ЧОИДР. М., 1898. Кн. 1. Материалы исторические. С. 4.

430

Xaчко А. Ю. Как звали Минина (купчая 1602 г.) // Мининские чтения. Материалы науч. конф. Н. Новгород, 2003. С. 7–11.

431

Синодик Успенского собора // Отдел рукописей ГИМ. Усп. 65. Л. 215 об.; Усп. 67. Л. 141; Филатов Н. Ф. Подвиг во имя России. Козьма Минин и Дмитрий Михайлович Пожарский. Н. Новгород, 1996. С. 25; Пудалов Б. М. К биографии Кузьмы Минина. С. 195.

432

Садовский А. Я. Одно ли лицо Кузьма Минин и Кузьма Захарьев Минин-Сухорук? Н. Новгород, 1916.

433

См., например: Яковлев Н. Н., Прищепенко В. Н. Исторические истоки. М., 1989. С. 136; Российский гуманитарный энциклопедический словарь: В 3 т. М. — СПб., 2002. Т. 2. С. 466; Русское устное народное творчество: Хрестоматия/Сост. В. П. Аникин. М., 2006. С. 565; Спицын Е. Ю. Древняя и Средневековая Русь IX–XVII вв.: Полный курс истории для учителей, преподавателей и студентов. М., 2016. Кн. 1. С. 314.

434

Орлов Я. Памятник событий в церкви и отечестве. М., 1818. Ч. 4. С. 355.

435

Смирнов Д. Н. Нижегородская старина. Н. Новгород, 1995. С. 43–44.

436

Мельников П. И. Исторические заметки. IV. О родственниках Козьмы Минина // Мельников П. И. Полное собрание сочинений. СПб., 1909. Т. 7. С. 505; См. также: Сергеев А. Н. Нижегородский кремль// Древняя и Новая Россия. 1877. Т. II. № 6. С. 163.

437

Кирьянов И. А. О Кузьме Минине (новые материалы к биографии) // История СССР. 1965. № 1. С. 144–146.

438

Голикова И. Б. Численность, состав и источники пополнения гостей в конце XVI — первой четверти XVIII в. // Русский город. М., 1986. Вып. 8. С. 86–87; Она же. Привилегированные купеческие корпорации… С. 9–12, 363.

439

Там же. С. 54–55, 61–62, 87, 256, 283, 311.

440

См.: Пудалов Б. М. К биографии Кузьмы Минина. С. 184–188; Сироткин С. В. «Братья» и сестры Кузьмы Минина: генеалогический этюд // Мининские чтения: Труды участников международной науч. конф. Нижегородский гос. ун-т им. Н. И. Лобачевского (24–25 октября 2008 г.). Н. Новгород, 2010. С. 138–151; Морохин А. В., Кузнецов А. А. Спорные моменты биографии Кузьмы Минина. С. 71–76; Морохин А. В., Пудалов Б. М. К биографии Кузьмы Минина // РИ. 2009. № 4. С. 204–206.

441

Чичагов Н. Жизнь князя Пожарского, келаря Палицына и гражданина Минина. С. 2–3.

442

Быков М. При конях и в поле // Русский мир. 2009. № 1.

443

ААЭ. Т. 1. № 178. С. 303–304; Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1.С. 94–95.

444

Там же. Т. 1.С. 125.

445

ААЭ. Т. 1. № 178. С. 304; Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. С. 95.

446

ПСРЛ.Т. 34. С. 217.

447

Шайдакова М. Я. Нижегородские летописные памятники XVII в. Н. Новгород, 2006. С. 158; Она же. Нижегородский летописец о Нижегородском ополчении 1612 г. // Мининские чтения. 2007. С. 180–181.

448

Повесть о победах Московского государства. С. 29–31, 34.

449

Там же. С. 29–30.

450

Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 1. С. 480.

451

Сказание Авраамия Палицына. С. 219.

452

Сироткин С. В. Один год из жизни Балахны. С. 121–182.

453

История государственного управления в России: Учебник для вузов. М., 1997. С. 81–83.

454

Булгаков М. Б. Государственные службы посадских людей… С. 18.

455

РИБ. Т. 17. Стб. 283–284.

456

Булгаков М. Б. Государственные службы посадских людей… С. 47–48.

457

Богоявленский С. К. Московская Мещанская слобода в XVII в. // Богоявленский С. К. Научное наследие. О Москве XVII в. М., 1980. С. 94–100.

458

РИБ. Т. 2. № 51. Стб. 81.

459

Богоявленский С. К. Московская Мещанская слобода… С. 162–163.

460

Ярославские писцовые… Стб. 4.

461

Костомаров Н. И. История Руси Великой. С. 421–422, 447.

462

Забелин И. Е. Минин и Пожарский. «Прямые» и «кривые» в Смутное время. СПб., 2005. С. 40–41, 254–257.

463

РИБ. Т. 2. № 234. Стб. 1006–1012.

464

Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 1. С. 477–484.

465

Кузнецов А. А. Личность Смуты // Кабанов А. Ю., Рабинович Я. Н. «Прямые» и «кривые» Смутного времени в России. М., 2022. С. 369–370.

466

Повесть о победах Московского государства. С. 30–32.

467

Воскобойникова Н. П. Описание древнейших документов архивов московских приказов XVI — начала XVII вв. (РГАДА. Ф. 141. Приказные дела старых лет)/Под ред. Н. Ф. Демидовой. М., 1999. Вып. 2. С. 13.

468

Волков В. А. Русская рать: испытание смутой (мятежи и битвы начала XVII столетия). М., 2017. С. 281–303; Пенской В. В. Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV — начало XVII в. М., 2029. С. 261–270.

469

Акты подмосковных оплолчений и Земского собора. 1611–1613 гг./Собр. и редактировал С. Б. Веселовский. М., 1911. № 30, 33, 43. С. 37–38, 41–42, 55.

470

Акты юридические. СПб., 1838. № 339. С. 362–363; Перепечатано: Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. С. 141–142.

471

Разрядная книга 1550–1636 гг./Сост. Л. Ф. Кузьмина. М., 1976. Т. 2. Вып. 2. С. 264.

472

Нижегородские платежницы 7116 и 7120 гг. С. 151.

473

Кузьма Минин. Дмитрий Пожарский. С. 216.

474

АИ. 1836. Т. 3. № 4. С. 6.

475

Там же.

476

Житие архимандрита Троице-Сергиева монастыря Дионисия // БЛДР. Т. 14. С. 428.

477

Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. С. 514.

478

Забелин И. Е. Минин и Пожарский. «Прямые» и «кривые» в Смутное время. М., 1896. Приложения. Приложение первое. С. 309.

479

Отдел рукописей РГБ. Ф. 256. Румянц. собр. № 390. Л. 52.

480

Хроника действий ополчения под руководством К. Минина и Д. М. Пожарского (1611–1612 гг.)//Мининские чтения: Материалы науч. конф. Нижегородский гос. ун-т им. Н. И. Лобачевского (29–30 октября 2004 г.). Н. Новгород, 2005. С. 127–137.

481

См. подробнее: Бибиков Г. Н. Бои русского народного ополчения с польскими интервентами 22–24 августа 1612 г. под Москвой // ИЗ. М., 1950. Т. 32. С. 173–197.

482

ПСРЛ.Т. 5. Вып. 1.С. 129.

483

Повесть о победах Московского государства. С. 34.

484

Сказание Авраамия Палицына. С. 224–225.

485

ПСРЛ.Т. 14. С. 125–126.

486

Там же. С. 126.

487

Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 2. С. 580.

488

ПСРЛ.Т. 14. С. 125–126.

489

Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 2. С. 585.

490

ПСРЛ. Т. 5. Вып. 2. С. 278 (свидетельство Псковской 3-й летописи по Архивскому 2-му списку).

491

ААЭ. Т. 2. № 215; Платонов С. Ф. Социальный кризис Смутного времени. С. 82.

492

АЮБ. Стб. 601–603; Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 2. Приложение первое. С. 314.

493

Платонов С. Ф. Социальный кризис Смутного времени. С. 152

494

Пудалов Б. М. Минин Кузьма // Большая российская энциклопедия. М.,2012. Т. 20. С. 373.

495

Там же.

496

СГГД. 1813. Ч. 1. С. 616.

497

Дворцовые разряды. СПб., 1850. Т. 1. Стб. 100.

498

Козляков В. Н. Герои Смуты. С. 173.

499

Веселовский А. С. Род и предки А. С. Пушкина в истории. М., 1990. С. 137–143.

500

ОАПП. С. 121.

501

СГГД. Ч. 3. № 24. С. 105–120.

502

РИБ. 1912. Т. 28. Стб. 282, 286–287.

503

Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 138.

504

Викторов А. Е. Описи рукописных собраний в книгохранилищах Северной России. СПб., 1890. С. 283.

505

Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 271.

506

Подвиг нижегородского ополчения. Т. 1. С. 361.

507

Там же. С. 362.

508

Действия Нижегородской губернской ученой комиссии. Сб. статей, сообщений, описей и документов. Т. IV. Отд. III. Документы. СПб., 1913. С. 13–19; Подвиг нижегородского ополчения. Т. 1. С. 377.

509

Народное движение в России в эпоху Смуты начала века, 1601–1608: Сб. документов. М., 2003. № 145. С. 291.

510

Подвиг нижегородского ополчения. Т. 1. С. 361.

511

Н. Новгород в XVII веке. № 11. С. 42–43.

512

АИ. Т. 3. № 71. С. 108; Перепечатано: Н. Новгород вXVII веке. № 12. С. 44.

513

РИБ. Т. 17. Стб. 44–45.

514

Дворцовые разряды. Т. 1. Стб. 178.

515

Акты Московского государства. СПб., 1890. Т. 1. № 108. С. 139.

516

Бычков А. Ф. Описание церковно-славянских и русских рукописных сборников императорской Публичной библиотеки. СПб., 1882. Ч. 1. С. 240.

517

Фахрутдинов Р. Г., Фахрутдинов Р. Р. История татарского народа. Казань, 2015. С. 157, 159.

518

Дворцовые разряды. Т. 1. Стб. 208.

519

Попов А. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции. М., 1869. С. 362–363.

520

АИ. Т. 3. № 83. С. 116; См. о землевладениях Мининых: Тимошина Л. А. О землевладении рода Мининых // АРИ. 1994. Вып. 4. С. 126–148; Сироткин С. В. К вопросу о земельных владениях рода Мининых // Мининские чтения. 2007. С. 196–201; Морохин А. В. Кузьма Минин. Приложение. С. 201–233 (часть грамот выявлена С. В. Сироткиным).

521

Привалова Н. И. Семья Кузьмы Минина // Записки краеведов. Горький, 1979. С. 185–189.

522

Приходо-расходные книги московских приказов 1619–1621 гг./Сост. С. Б. Веселовский. Подг. к печати Л. Г. Дубинская и А. Л. Станиславский. М., 1983. С. 55.

523

РИБ. Т. 17. Стб. 46.

524

Мирское имя Софьи неизвестно. См.: Сироткин С. В. «Братья» и «сестры» Кузьмы Минина. С. 138.

525

Привалова Н. И. Нефед Минин // Мининские чтения. 2005. С. 52–61; Лисейцев Д. В. Новый источник о службе Нефеда Минина // Мининские чтения. 2012. С. 163–171.

526

Забелин И. Е. Минин и Пожарский. «Прямые» и «кривые» в Смутное время. 1896. С. 46–47.

527

Великое дело Минина и Пожарского. Горький, 1943. С. 115–116, 122–123; Н. Новгород в XVII веке. № 50. С. 86–87; Нижегородский край в конце XVI — первой половине XVII в. № 76. С. 148–150.

528

См.: ВИ. 1966. № 4. С. 172 (Сообщение И. А. Кирьянова); Филатов Н. Ф. Подвиг во имя России… С. 25 (Фоторепродукция записи в синодике).

529

Отдел рукописей ГИМ. Усп. 67. Л. 141.

530

Там же. Усп. 65. Л. 215 об.

531

Макаров И. А. Купеческий Нижний. Н. Новгород, 2006. С. 170.

532

См. сведения о нем: Рыбалко Н. В. Российская приказная бюрократия в Смутное время. М., 2011. С. 146, 177, 201, 204, 222, 224, 396; Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства… С. 586; Перхавко В. Б. Федор Андронов: социальный взлет и падение простолюдина в Смутное время // Личность в политических, экономических и культурных процессах российской истории. Материалы XVII научно-теоретической конференции, Москва, РУДН, 17–18 мая 2013 г. М., 2013. С. 508–517.

533

См., например: Курганов А. Б. Люди Смутного времени. М., 2008. С. 167–184; Ляпин Д. А. «Изменники» и «воры» Смутного времени // Мининские чтения. 2011. С. 131–134.

534

Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613). С. 89.

535

Вотчинные хозяйственные книги XVI в. Приходные и расходные книги Иосифо-Волоколамского монастыря 70–80-х гг. Под ред. А. Г. Манькова. М. — Л., 1980. Вып. 1. С. 191; В нарративных источниках именная фамилия «Андронов» изредка употребляется в иной форме «Андронников». См.: ПСРЛ. Т. 14. С. 103.

536

ОАПП. С. 405–406.

537

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации… С. 228–229, 237. Табл. 16.

538

Ср.: Лисейцев Д. В, Посольский приказ в эпоху Смуты. М., 2003. С. 460.

539

Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613 г.). С. 78–79; В 1605 г. Поздеев был переведен в Разрядный приказ. См.: Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства… С. 619.

540

Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613 г.). С. 79.

541

Там же. С. 83.

542

Ключевский В. О. О государственности в России. М., 2003. С. 592 Прим. 3.

543

Древняя российская вивлиофика. 2-е изд. М., 1791. Ч. XX. С. 365.

544

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации… С. 228.

545

Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства… С. 671.

546

Тюменцев И. О. Смута в России в начале XVII столетия: движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999. С. 305.

547

Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 222, 378, 479–480; Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации… С. 84, 97–98, 102, 110, 232, 240, 243; Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства… С. 529, 586, 589, 606, 613, 626, 634.

548

Сб. РИО. М., 1913. Т. 141. С. 64–69.

549

Жолкевский С. Записки гетмана Жолкевского о Московской войне. С. 78–79.

550

Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. М., 2005. С. 274; Лисейцев Д, В. Приказная система Московского государства… С. 476–477; См. публикацию документа: Тюменцев И. О. Список сторонников царя Василия Шуйского (Новая находка в Шведском государственном архиве) // АЕ. 1992 г. М., 1994. С. 314–321.

551

АИ. Т. 2. № 314. С. 372; В. Н. Козляков почему-то считает, что Андронов получил данное назначение. См.: Козляков В. Н. Смута в России. С. 322.

552

АИ. Т. 2. № 299. С. 355–357; Перепечатано: Платонов С. Ф. Социальный кризис Смутного времени. С. 162–166.

553

Акты, относящиеся к истории Западной России. СПб., 1851. Т. 4. № CDLXXIX. С. 372; Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII века. М.-Л., 1946. С. 69.

554

ПСРЛ. Т. 14. С. 103.

555

АИ. Т. 2. № 306. С. 361.

556

Забелин И. Е. Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст. Т. 3. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст. Материалы. М., 2003 (Материалы к т. II). С. 612.

557

Хроники Смутного времени. С. 149.

558

Дробленкова Н. Ф. «Новая повесть о преславном Российском царстве» и современная ей агитационная патриотическая деятельность. М. — Л., 1960.

559

ПЛДР. Конец XVI — начало XVII веков. С. 408.

560

Утвержденная грамота об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова/Предисл. С. А. Белокурова. М., 1906.

561

ПЛДР. Конец XVI — начало XVII веков. С. 354.

562

РИБ. Т. 2. № 95. Стб. 259, 261, 264.

563

Хроники Смутного времени. С. 194.

564

Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613). С. 89, 100.

565

Хроники Смутного времени. С. 197.

566

Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613). С. 78.

567

Там же. С. 75.

568

Кабанов А. Ю., Рабинович Я. Н. «Прямые» и «кривые» Смутного времени в России. С. 120–121.

569

Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613). С. 69, 73.

570

Эйльбарт Н. В. Смутное время в польских документах… С. 321.

571

Акты подмосковных ополчений и Земского собора. № 80. С. 96–97.

572

Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613). С. 65, 67.

573

РГАДА. Фонд Посольского приказа. 1613 г. Ф. 141. Д. 2. Л. 3.

574

ОАПП. С. 264; Хроники Смутного времени. С. 199–200.

575

Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613). С. 99–101.

576

Хроники Смутного времени. С. 193.

577

Лисейцев Д. В. Посольский приказ в эпоху Смуты. С. 89.

578

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1961. Kн. V. С. 36, 49.

579

Ляпин Д. А. «Изменники» и «воры» Смутного времени. С. 133.

580

ПСРЛ. Т. 34. С. 219; О казни через повешение Андронова, состоявшейся в 1614 г., сообщается также в Новом летописце. См.: ПСРЛ. Т. 14. С. 134; Д. А. Ляпин ошибочно относит это событие к 1613 г. См.: Ляпин Д. А. «Изменники» и «воры» Смутного времени. С. 133.

581

Микулин Н. Б. Г. И. Микулин — государственный деятель конца — начала века//ВИ. 2000. № 3. С. 135–138; Солодкин Я. Г. К биографии Григория Микулина//ВИ. 2000. № 9. С. 172–173.

582

Писцовые материалы Ярославского уезда XVI века: Поместные земли/Сост. В. Ю. Беликов, С. С. Ермолаев. СПб., 2000. Л. 378.

583

Славянская энциклопедия. Киевская Русь — Московия/Авт-сост. А. В. Богуславский. М., 2001. Т. 1. С. 715.

584

О начале войн и смут в Московии. С. 51.

585

Платонов С. Ф. Москва и Запад в XVI и XVII веках. Борис Годунов. М., 1999; Славянская энциклопедия. Киевская Русь — Московия. Т. 1. С. 715.

586

Мартенс Ф. Ф. Предисловие // Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Т. IX (X): Трактаты с Англией 1710–1801. СПб., 1892. С. LIX–LXX.

587

Богатырев С. Н. «Мой честнейший и дорогой друг Григорий Иванович Микулин» (Письмо английского государственного деятеля к русскому дипломату начала XVII в.) // Отечественные архивы. М., 1995. № 6. С. 86; Микулин Н. Б. Возвращаясь к напечатанному (Письмо Э. Хоби Г. И. Микулину. 1602 г.) // Отечественные архивы. М., 1999. № 1. С. 124.

588

См.: Марко Фоскарино. Донесение о Московии. Аксель Гюльденстиерне. Путешествие герцога Ганса Шлезвиг-Голштинского в Россию. Томас Смит. Путешествие и пребывание в России. Георг Паерле. Записки Георга Паерле/Подг. к изд. А. И. Цепковым. Рязань, 2009. С. 159, 192, 226, 298, 301, 360, 390.

589

О начале войн и смут в Московии. С. 121.

590

Хроники Смутного времени. С. 307.

591

Записки Георга Паерле. СПб., 1832; Марко Фоскарино. Донесение о Московии. Аксель Гюльденстиерне. Путешествие герцога Ганса Шлезвиг-Голштинского в Россию. Томас Смит. Путешествие и пребывание в России. Георг Паерле. Записки Георга Паерле. С. 298, 301.

592

СГГД.Ч. 2. С. 293.

593

О начале войн и смут в Московии. С. 121.

594

Как предполагается, Г. И. Микулин умер в 1607/1608 г. См.: Хроники Смутного времени. С. 522.

595

Описание рукописного отдела Библиотеки АН СССР. М.; Л., 1971. Т.З. С. 400–405.

596

[Феофан Прокопович]. Подробная летопись от начала России идо Полтавской баталии. СПб., 1799. Ч. 3. С. 269–272, 295.

597

Шафиров П. П. Рассуждения какие законные причины его царское величество Петр Первый… к начатию войны против короля Карола 12, шведского, имел… СПб., 1717. С. 53–55.

598

Феофан Прокопович. Избранные труды/Сост., автор вступ. ст. и коммент. И. В. Курукин. М., 2010. С. 393.

599

См.: там же. С. 448–450.

600

Законодательство Петра I. M., 1997. С. 234.

601

Хилков А. Я. Ядро российской истории. М., 1784. С. 300–328.

602

Татищев В. И. Записки, письма (Научное наследство. Т. 14)/Составители А. В. Ковальчук, Т. Б. Соловьева, А. И. Юхт. М., 1990. № 134. С. 214.

603

Татищев В. Н. Избранные произведения/Под общ. ред. С. Н. Валка. Л., 1979. С. 352.

604

Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 6. С. 356–358, 361, 363, 383.

605

Ломоносов М. В. Краткий российский летописец с родословием. СПб., 1760. С. 41; Ломоносов М. В. Краткий российский летописец // Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. М. — Л., 1952. Т. 6. С. 333, 589–590.

606

Там же. С. 367–373, 594–595; М. — Л., 1957. Т. 10. С. 581; Брене-ва И. В., Ринкон-Поса Э. «Идеи для живописных картин из Российской истории» и их отражение в русской исторической живописи // Ломоносов: Сб. статей и материалов. СПб., 1991. Т. 9. С. 60–68; Свердлов М. Б. М. В. Ломоносов и становление исторической науки в России. СПб., 2011. С. 725–726.

607

Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 367–373, 594–595.

608

Миллер Г. Ф. Известие о дворянех российских // Ежемесячные сочинения. 1761. Т. 1. С. 143–149; См. также: Каменский А. Б. История создания и публикации книги Г. Ф. Миллера «Известие о дворянех российских»//АЕ. 1991 г. М., 1992. С. 164–172.

609

См. о А. И. Свечине: Материалы для истории экспедиций Академии наук в XVIII и XIX веках [Текст]: Хронол. обзоры и описание архив. мат-лов/Сост. В. Ф. Гнучева; под общ. ред. акад. В. Л. Комарова. М.-Л., 1940.

610

Это самое раннее (известное на сегодня) письменное сообщение о месте погребения Минина содержится в источнике, хранящемся в РГАДА (Ф. 28. Кн. 3419. Ч. 2. Л. 836 об. — 837) и обнаруженном С. В. Сироткиным. Впервые введено в научный оборот А. А. Кузнецовым и А. В. Морохиным. См.: Кузнецов А. А., Морохин А. В. Кузьма Минин. Человек и герой в истории и мифологии. С. 83–84.

611

ПСРЛ.Т. 37. С. 175.

612

Там же. С. 139.

613

Солодкин Я. Г. История Авраамия Палицына в рукописной традиции // Рукописная и печатная книга в России. Проблемы создания и распространения. Л., 1988. С. 109–117.

614

Летопись о многих мятежах и о разорении Московского государства от внутренних и внешних неприятелей. СПб., 1771. С. 246 (издание Н. И. Новикова); М., 1773 (издание М. М. Щербатова); М., 1788. С. 234.

615

Сироткин С. В. Материалы по истории дворянского рода Мининых (о приписке их к роду Кузьмы Минина) // Мининские чтения. 1012. С. 394–396.

616

Москва в описаниях XVIII века/Подг. текста, статьи С. С. Илизарова. М., 1997. С. 42.

617

Там же. С. 255.

618

Максимович Л. М. Новый и полный географический словарь Российского государства, или Лексикон. М., 1789. Часть V. С — Т. С. 335.

619

Чулков М. Д. Историческое описание российской коммерции. СПб., 1781. Т. 1. Кн. 1. С. 249.

620

Там же. С. 249–250.

621

Голиков И. И. Дополнение к деяниям Петра Великого. М., 1790. Т. 2. С. 383–384; Сигунова С. В., Морохин А. В. Некоторые вопросы деятельности Нижегородского ополчения 1612 г. в оценках историка И. И. Голикова// Мининские чтения. 2010. С. 228–231; Морохин А. В., Кузнецов А. А. «Спаситель Отечества»: о начале формирования образа Кузьмы Минина в отечественной историографии // Мининские чтения. 2011. С. 186–206.

622

Херасков М. М. Россиада. Ироическая поэма. М., 1779. С. 176–177; Херасков М. М. Творения. Вновь исправленные и дополненные. М., 1807. Ч. I. В прямоугольных скобках в тексте даны изменения отдельных слов и фраз в издании поэмы 1807 г.

623

См.: Херасков М. М. Россиада. С. 2–4 (Предисловие).

624

Херасков М. М. Избранные произведения. М. — Л., 1961. С. 307.

625

Дмитриев И. Сочинения и переводы. М., 1803. Часть первая. С. 12–14.

626

Киреевский П. В. Песни, записанные П. В. Киреевским. М., 1866. Вып. VII. С. 21–22; Исторические песни. Изд. 2. Л., 1951. С. 377.

627

Киреевский П. В. Песни, записанные П. В. Киреевским. С. 21–22.

628

Миллер В. Ф. Исторические песни русского народа. XVI–XVII вв. Пг., 1915. № 203. С. 615–616; Соколова В. К. Русские исторические песни XVI–XVIII вв. М., 1960. С. 111–112.

629

Криничная Н. А. Народные исторические песни начала XVII века. Л., 1974. С. 131–145.

630

Соймонов А. Д. Вопросы текстологии и публикации фольклорных материалов из собрания песен П. В. Киреевского // Принципы текстологического изучения фольклора. М. — Л., 1966. С. 15; Ухов П. Д. Атрибуции русских былин. М., 1970. С. 185.

631

Соколова В. К. Русские исторические песни… С. 112.

632

Миллер В. Ф. Отголоски Смутного времени в былинах. СПб., 1906. С. 10–13.

633

Ла Кроц. Краткая всеобщая история, пересмотренная и умноженная разными примечаниями от господина Формея, переведенная с французского языка на российский с прибавлением вкратце российской, шведской, датской и голштинской историй. СПб., 1766. С. 634.

634

Там же. С. 364.

635

Фрейер И. Краткая всеобщая история с продолжением оной до самых нынешних времен и присовокуплением к ней Российской истории для употребления учащегося юношества с немецкого на русский язык переведена и умножена при императорском Московском университете. М., 1769. С. 380–381.

636

Детская российская история, изданная в пользу обучающегося юношества. Смоленск, 1797. С. 125. Прим.

637

Общественная мысль России XVIII века/Сост., автор вступ. ст. и коммент. Т. В. Артемьева. М., 2010. Т. 2. С. 535.

638

[Корецкий Ф.] Краткое изложение бессмертных подвигов нижегородского гражданина Козьмы Минина и князя Дмитрия Михайловича Пожарского, взятое из исторических преданий тогдашних времен. М., 1817. С. 86.

639

Новоселов В. Р. Судьба арсенала Троице-Сергиевой лавры: мифы и документы // Вестник истории, литературы, искусства. М., 2012. Т. 8. С. 318–319, 348–350. Рис. 1.

640

Токарева Т. Ю, Хайдаков К. С. К вопросу об атрибуции сабель Кузьмы Минина и Дмитрия Михайловича Пожарского из собрания Оружейной палаты Московского Кремля // Война и оружие. Новые исследования и материалы. СПб., 2017. Ч. 4. С. 292–313.

641

Досифей, архимандрит. Географическое, историческое и статистическое описание первоклассного ставропигиального Соловецкого монастыря. М., 1853. Ч. 1. С. 220, 289, 301–302.

642

Денисова М. М. Палаш М. В. Скопина-Шуйского и сабля Д. М. Пожарского //Труды ГИМ. Памятники культуры. Вып. XIX. Именное и художественное оружие XVII–XIX вв. М., 1956. С. 5–7.

643

Платон (Левшин). Поучительные слова. М., 1775. Т. 3. С. 112–113; Отрывок из проповеди перепечатан: Ильинский Н. С. Описание жизни и бессмертного подвига славного мужа нижегородского купца Козьмы Минина. СПб., 1799. С. 27–28.

644

Архиепископ Павел (в миру Петр Николаевич Пономарев) — проповедник, духовный писатель, переводчик, церковный иерарх и историк, обучался в Троицкой духовной семинарии, Московской духовной академии и Московском университете; член Российской академии (1745–1806), с 1775 г. наместник Троице-Сергиевой лавры, автор ее первого печатного описания (СПб., 1782), с 1794 по 1798 г. епископ Нижегородский и Алатырский. См.: [Павел (Пономарев)]. Краткое историческое описание Свято-Троицкой Сергиевой лавры. М., 1796. С. 38–39; Бегунов Ю. К. Пономарев Петр Николаевич // Словарь русских писателей XVIII века. СПб., 1999. Вып. 2. С. 464–466.

645

Сокол К. Г. Монументы империи. М., 2001. С. 9–10.

646

РГАДА.Ф. 1204. Оп. 1.Д. 1884 (1773). Л. 1; Филимонов К. А. Чугунные мемориальные доски в память об осаде Троице-Сергиевой лавры в 1608–1610 годах: создание, открытие и первоначальное размещение // Троице-Сергиева лавра в истории, культуре и духовной жизни России. Сергиев Посад, 2013. С. 158.

647

Карамзин Н. М. Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре // Карамзин Н. М. Сочинения. М., 1820. Т. 9. С. 223–225.

648

Горский А. В. Историческое описание Свято-Троицкие Сергиевы лавры, составленное по рукописным и печатным источникам профессором Московской Духовной академии А. В. Горским в 1841 г. М., 1879. Ч. 1.С. 29–30.

649

См. подробнее о нем: Кочеткова Н. Д. Ильинский Николай Степанович // Словарь русских писателей XVIII века. Л., 1988. Вып. 1. С. 355–356.

650

Ильинский Н. С. Описание жизни и бессмертного подвига… С. 75–76.

651

Архимандрит Макарий. Памятники церковных древностей. Н. Новгород, 1999. С. 269.

652

Рукопись статьи «Надписи на гробнице Космы Минина» (Нижний Новгород, 5 апреля 1850 г.). Подписана инициалами «И. М., См.: Отдел рукописей РГБ. Ф. 41. Карт. 162. Ед. хр. 21. Л. 1; Надписи воспроизведены в книге архимандрита Макария. См.: Архимандрит Макарий. Памятники церковных древностей. С. 269–271.

653

Русская литературная критика XVIII века. Сб. текстов. М., 1978. С. 218.

654

Кузнецов А., Маслов А. Диктатура юбилеев. Мемориальный бум как призрак иной повседневности // Исторические исследования в России/Под ред. Г. А. Бордюгова. М., 2011. С. 524.

655

Там же. С. 525.

656

Севергин В. Похвальное слово князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому и купцу Нижегородскому Козьме Минину, прозванием Сухорукому. СПб., 1807. С. 13–14, 38, 40.

657

Цит. по: Рязанцев И. В. Скульптура в России. XVIII — начало XIX века. М., 2003. С. 510.

658

Отдел рукописей РГБ. Ф. 41. Карт. 162. Ед. хр. 21. Л. 2.

659

Первые публикации: Вестник Европы. 1819. № 10; Иванчин-Писарев Н. Д. Новейшие ст-ния, собранные после издания 1819 года. М., 1828; Памятник отечественных муз на 1828 год. СПб., 1828; Цит. по: Русская стихотворная эпитафия/Вступ. статья, сост., подг. текста и примечания С. И. Николаева и Т. С. Царьковой. СПб., 1998. № 676. С. 251.

660

Конституционные проекты в России. XVIII — начало XX в. М., 2000. С. 504.

661

Декабристы в воспоминаниях современников/Сост., общая редакция, вступ. ст. и комментарии В. А. Федорова. М., 1988. С. 34.

662

Карамзин Н. М. О любви к Отечеству и народной гордости. М., 2013. С. 199.

663

Впервые опубликовано: Вестник Европы. 1802. № 24; Цит по: Карамзин Н. М. Сочинения. В 2 т. Л., 1984. Т. 2. С. 160.

664

Периодическое издание Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. СПб., 1804. Ч. 1. С. XVIII–XIX.

665

Гераков Г. В. Твердость духа некоторых россиян. СПб., 1803. С. 119120.

666

Коваленская Н. Н. Русский классицизм. Живопись, скульптура, графика. М., 1964. С. 68, 131.

667

Гераков Г. В. Твердость духа русских. СПб., 1804. С. 66–67, прим.

668

Кошанский Н. Ф. Памятник Пожарскому и Минину, назначенный в Москве //Журнал изящных искусств. 1807. Кн. 2. С. 51–64.

669

Рябов А. Н. Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия. Саранск; Н. Новгород, 2005. С. 9–10.

670

Гераков Г. В. Твердость духа русских. СПб., 1813. Кн. II. С. 50–51, прим.

671

Гераков Г. В. Путевые записки по многим российским губерниям. 1820/Предисловие, комментарии, географический указатель Л. В. Беловинского. М., 2021. С. 21.

672

Там же. С. 22; Местный прокурор Николаев принес тогда Геракову какую-то рукопись о Нижнем Новгороде, но тот «в оной ничего нового не нашел».

673

Русский вестник. 1808. Ч. 1. С. 265–277.

674

Сборник материалов для истории Императорской С.-Петербургской Академии художеств за сто лет ее существования/Под ред. П. Н. Петрова. СПб., 1864. Т. 1. С. 518–519.

675

[Куракин А. Б.] О сооружении памятника гражданину Козьме Минину и болярину князю Пожарскому. СПб., 1809; Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1830. Т. 30. С. 692–694.

676

Письма из Петербурга в Италию графа Жозефа де Местра // Русский архив. 1871. № 6. С. 117–118.

677

В современной литературе порой де Местру отдается предпочтение. См., например: Зорин А. Кормя двуглавого орла… Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII — первой трети XIX века. М., 2001. С. 159.

678

Сборник материалов для истории Императорской С.-Петербургской Академии художеств… С. 528.

679

Полный список жертвователей был обнародован в 1818 г. См.: Историческое описание монумента, воздвигнутого гражданину Минину и князю Пожарскому в столичном городе Москве. СПб., 1818.

680

Вестник Европы. 1817. Ч. 95. № 20. С. 268–275.

681

Северная почта. 1817. 30 мая. № 43.

682

Там же. 21 июля. № 58; Информация перепечатана с небольшими погрешностями в передаче текста: Сын Отечества. 1817. Ч. 42. № 50. С. 186–187.

683

Северная почта. 1817. 15 сентября. № 74.

684

Частная переписка И. Р. Мартоса. 1817–1880. Киев, 1898. С. 6–7.

685

Московские ведомости. 1818. № 16. 23 февраля. С. 450.

686

Московские губернские ведомости. 1843. № 51. С. 695–698.

687

Муравьев Н. Письма декабриста. 1813–1826 гг. М., 2001. № 57, 89. С. 101, 124.

688

См. многочисленные иллюстрации: Рябов А. Н. Гражданину Минину и князю Пожарскому…; Он же. Памятники героям, одолевшим Смуту. Н. Новгород; Саранск, 2011.

689

Дата на барельефах, отличающаяся от года установки обелиска, не должна нас смущать, поскольку она фиксирует время их отливки.

690

Московские ведомости. 1828. № 68. 25 Августа. С. 2931–2933.

691

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. В 13 т. М., 1956. Т. XI. № 8.

692

Станкевич Н. В. Стихотворения. М., 1834.

693

Коль И. Г. Москва. 1837–1841. Записки путешественника. М., 2005. С. 91.

694

Муравьев В. Б. Московские слова, словечки и крылатые выражения. М., 2007. С. 86–87.

695

Там же. С. 83–84.

696

Рябов А. Н. Гражданину Минину и князю Пожарскому… С. 19; Муравьев В. Б. Московские слова, словечки и крылатые выражения. С. 83–84.

697

Северная пчела. 1848. № 261. 19 ноября.

698

Кюстин А. Николаевская Россия. М., 1990. С. 297–299.

699

Голышев И. Место земного упокоения и надгробный памятник Боярину и воеводе Князю Димитрию Михайловичу Пожарскому в гор. Суздале и Гробница Думного дворянина Козьмы Захарьевича Минина-Сухорука в гор. Нижнем Новгороде. Владимир, 1885. С. 25–26.

700

Григорьев А. Стихотворения. Поэмы. Драмы. СПб., 2001. С. 284.

701

Боборыкин П. Д. За полвека. Воспоминания. М., 2003. С. 256.

702

Макаров И. А. Купеческий Нижний. С. 209.

703

Галай Ю. Г Богадельня имени Кузьмы Минина в Нижнем Новгороде // Мининские чтения. 2005. С. 97–106.

704

Торжественное соединенное заседание Нижегородской городской думы и ученой архивной комиссии, посвященное памяти великого нижегородца Козьмы Минина по случаю 300-летия со дня его кончины 8 мая 1916 г. Н. Новгород, 1917.

705

Мараханова Е. Б., Кузнецов А. А. Публичная лекция профессора С. Ф. Платонова в свете его сотрудничества с Нижегородской ученой архивной комиссией // Мининские чтения. 2005. С. 18–19.

706

Каталог Исторической Мининской выставки панорамы, устроенной B. И. Бреевым для сбора капитала в фонд построения памятника Козьме Минину и кн. Пожарскому в Нижнем Новгороде. Казань, 1911.

707

Краткая историческая справка для руководства при исполнении памятника гражданину Минину и князю Пожарскому в Нижнем Новгороде. Н. Новгород, 1912.

708

Орешников А. В. Дневник. Кн. 1.1915–1924/Сост. П. Г. Гайдуков и др. М.,2010. С. 109.

709

Второй Всероссийский торгово-промышленный съезд в Москве, 3–5 августа 1917 г. Стенографический отчет и резолюции съезда. М., 1917. С. 6.

710

Шалаева Н. 1918 год: план монументальной пропаганды // Московское наследие. 2017. № 5. С. 20.

711

Ходяков М. В. Деньги революции и Гражданской войны: денежное обращение в России 1917–1920 гг. СПб., 2009. С. 106–129, 201.

712

Фонды Русского Заграничного исторического архива в Праге. Межархивный путеводитель. М., 1999. С. 240.

713

Муравьев В. Б. Московские слова, словечки и крылатые выражения. C. 88–89.

714

Шамшурин В. А. Поступок с большой буквы // Нижегородский рабочий. 1992. 16 октября; Кирьянов И. А. О захоронении Кузьмы Минина//Нижегородский альманах. Н. Новгород, 1997. Вып. II. С. 17–22; Сенюткина О. Н. Некоторые сведения об обстоятельствах спасения праха Кузьмы Минина // Мининские чтения. 2005. С. 106–110.

715

Рабочая Москва. 1930. 27 сентября.

716

От Советского Информбюро… Публицистика и очерки военных лет. 1941–1945/Сост. и автор послесловия С. Красильщик. М., 1982. Т. 1. С. 79.

717

На разгром врага. 1941 г. 8 ноября.

Content

Валерий Перхавко
КУЗЬМА МИНИН
на фоне
Смутного времени

Введение

Глава 1 Посадский люд в чиновной структуре Московского царства

Отсутствие классового и сословного деления общества

Чиновная система позднего русского Средневековья

Горизонтально-вертикальные общности

Женская доля

Глава 2 Бедствия накануне и в годы Смуты

«Прииде ж во времена та глад велик…»

Чумная напасть

В Смутное время

Глава 3 Повседневная жизнь горожан в Смутное время

Торговые будни

Межобластная и международная торговля

Духовная жизнь русских горожан в Смутное время

Глава 4 Знаковая фигура российской истории

Будни нижегородского мясника до сентября 1611 года (опыт реконструкции)

Земский староста и «выборный человек всею Землею»

Думный дворянин Кузьма Минин

Семья Кузьмы Минина

Глава 5 Антипод Кузьмы Минина

Глава 6 Отношение к деяниям Минина и Пожарского в эпоху Просвещения

Глава 7 Монумент героям Смутного времени на Красной площади

Заключение

Список сокращений

INFO

Примечания

Комментарии