Иосиф Гольман

Белая река, черный асфальт

© Гольман И., 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Эта книга вряд ли была бы написана без предшествующих, длинных и захватывающих, бесед с Мариной Вячеславовной Кащенко и Александром Всеволодовичем Алексеевым.

Тем не менее все нижеизложенное – литературное художественное произведение, в связи с чем претензии от опознавших себя персонажей категорически не принимаются.

Об адвокатах, подсудимых и серии «защитница. Адвокатские истории»

Уголовные дела о дорожно-транспортных происшествиях – необычные. Почему? Объясняю.

Итальянский врач-психиатр и криминолог Чезаре Ломброзо считал, что преступники таковыми рождаются. Наши ученые с этим утверждением спорят, соглашаясь лишь с тем, что будущий нарушитель закона, изначально готовый к совершению злодеяния, формируется задолго до того, как отправится «на дело»: он идет к нему всю жизнь.

Будущий вор часто начинает с карманов в школьной раздевалке, а насильник едва ли не с детского сада привыкает получать удовольствие от ужаса в глазах кошки, к хвосту которой он сам же привязал консервную банку.

Вор, грабитель, мошенник стали «нехорошими людьми» до совершения преступления. Да что там до, они были такими вчера и даже позавчера. Таковы все или почти все преступники!

Но не те (в массе своей), кто садится на скамью подсудимых за совершение преступления, связанного с нарушением правил дорожного движения. Не отсюда ли сочувствие, которое вызывают у нас истории попавших в ДТП людей: от простого работяги-водителя до потомка известной актерской династии?..

А как все случается с ними, действительно ли так далеки они от «нехороших парней», как нам порой видится, справедлива ли определенная им законом кара?

Вопросы эти меня занимали всю профессиональную жизнь, да и, честно говоря, продолжают занимать по сей день. Поэтому, когда мы с адвокатом Александром Алексеевым стали участниками очередной такой истории, мы решили «отдать» ее Иосифу Гольману. Ведь в традиции русской словесности – перекладывать на плечи больших писателей груз становиться «носителями совестного акта» (по И. Ильину) или «тайновидцами духа» (по А. Меню). Иосиф Гольман прекрасно справился: населил фабулу своими героями, отправил их в иные края, сделал персонажей и окружающую их реальность неузнаваемыми даже для нас – участников процесса. Но при этом талантливый прозаик не изменил логике событий, рассмотрел характеры со всех сторон и, кажется, ответил на вопросы, которые мучили меня. И, думаю, не только меня.

И еще о важном.

Роман выходит в серии «Защитница. Адвокатские истории», посему ясно, что он – не только об обвиняемом, но и об его адвокатах. Очевидное достоинство писателя в том, что, в отличие от большинства своих коллег, он показал правозащитников не красноречивыми фокусниками, не просителями, вымаливающими у власти «милость к павшим», а рыцарями, коими судебные адвокаты чаще всего и являются, потому что по всему миру бесстрашно бросаются в сражение с мельницами и молохами, уже назначившими маленького человека отвечать не только за то, в чем он грешен, но и за деяния других.

Кого? Об этом вы узнаете, прочитав эту книгу.

Марина Вячеславовна Кащенко

Предисловие

Другая Россия. Белогорск. Радости и беды уральского городка. Возможная командировка Шеметовой и Багрова

Вот уж правду говорят, что есть как минимум две России – Москва и не Москва. И это вовсе не два разных географических измерения, как север и юг, например. Скорее, как две разные планеты. А может, и вообще – вселенные. Потому что в них даже время течет по-разному: в столице стремительно, а в многочисленных нестолицах – вальяжно и не спеша.

Наверное, именно поэтому многих молодых (с горячей кровью и здоровым нетерпением) тянет в живущую на сверхзвуке Москву. Однако есть немало людей, для которых единственно возможной представляется жизнь спокойная, предсказуемая, в любимых неизменных пейзажах и без убийственной торопливости.

Впрочем, живут в них и люди, которым все давно без разницы. Типа «живут», но не очень управляют своей жизнью. Да и не стремятся к этому.

Такими в полной мере были все члены небольшой семьи Гильдеевых.

Отец, Тимур Рифатович, сорока шести лет от роду, выглядел как немощный старик. По состоянию здоровья он и был стариком: былую силу сжег алкоголь, употребляемый в количествах, неподъемных даже для его, в прошлом могучего, организма.

Сын, как это часто бывает, пошел по отцовским стопам. Неплохой парень, добрый и веселый. Вот только пить начал рано и сразу крепко. Армия случилась для него просто спасением, жаль, что ненадолго. Однако по возвращении из рядов юный Ринат Тимурович, к радости мамы Далии, все же как-то слегка остепенился. Да и работа не позволяла квасить ежедневно: Ринат ездил на старом автобусе, возил шоферов после смены домой и рано утром на автобазу, для чего специально открыл в правах категорию «Д».

Слава богу, что квасить перестал. Потому что судьба уготовила ему тяжкое испытание, которое пьяному не пройти.

Лихой мотоциклист обгонял по встречке старенький «Жигуль», неторопливую пенсионерскую «четверку», просевшую на задние колеса из-за груза картошки. Обгонял к тому же на повороте. Обгонял, рискуя не только своей жизнью, но и двумя душами: мотоцикл был тяжелый, «Иж» с коляской, такие не редкость в деревнях и маленьких городках.

Ринат даже не успел нажать на педаль тормоза, как из-за поворота выскочило ЭТО и на полной скорости влетело ему под колеса.

Вряд ли уместно описывать в деталях, что было дальше. И без натуралистических подробностей тошно.

Формально Ринат Тимурович мог быть обвинен в смерти, как написано в законе, «двух и более лиц». Однако девять сидевших в салоне шоферов четко указали следователю, что в данной ситуации Ринат ничего сделать не мог. Фактически о него просто ударились, шансов избежать трагедии у водителя автобуса не было.

Эту же версию подтвердила автотехническая экспертиза. Автобус, кстати, оказался, несмотря на возраст, исправен. И крайне уместным было то, что Ринат предыдущим вечером ничего не пил, иначе все стало бы для него гораздо хуже.

Хотя, если уж совсем честно, то не выпил он потому, что мама, Далия, встала на пороге и сказала сыну: «Только через мой труп». Ринат, у которого присутствовали и деньги, и желание выпить, обернулся было в поисках помощи от такого же постоянно страждущего отца. Но увидел лишь его почти безжизненное тело: Тимуру Рифатовичу хватило ранее принятого, чтобы на несколько часов покинуть постылую реальность.

В тот вечер Ринат здорово разозлился на мать, лишившую его желанного удовольствия. Зато, когда закрывали уголовное дело ввиду отсутствия состава преступления, был ей несказанно благодарен. Его и так преследовали ночные кошмары. На мотоцикле убилось целое семейство: отец, мать и маленькая девочка. А если бы он еще и знал, что виновен в их смерти, – то как после этого жить?

Даже поначалу перестал пить. Через месяц после трагедии, правда, вновь стал пропускать по стаканчику. Но уже не столь напористо, как прежде. Вполне в рамках терпимого для уральского городка.

Наверное, настала пора и про городок, основанный еще Петром, рассказать. А чтобы он не был безымянным, назовем его Белогорск и поместим, скажем, в Башкирию.

Некоторые отвязные путешественники, побывавшие и на Тянь-Шане, и в Тибете, считают Уральские горы чуть ли не холмами.

Это не так.

Вообще не так.

Это горы – настоящие. И не только на севере, где жизнь – испытание. Но и на юге Урала.

Нет, конечно, здесь властвует Красота.

Величественные вершины (полтора-два километра – разве не величие по сравнению с даже двухметровым человеком?) по несколько раз в году меняли цвет. Да что там в году: они и за сутки могли из синих стать зелеными, а то и черными. Белыми, кстати, тоже могли: некоторые кряжи имели меловое происхождение.

Леса были такими, что не только заблудиться можно, но и на медведя нарваться.

Дороги то круто задирались вверх, то чуть не отвесно падали вниз. Не надо никаких Эверестов, чтобы на спуске захватило дух. Для тех, у кого отказали тормоза, предусматривались специальные гравийные ловушки.

Впрочем, водителей большегрузов больше волновали подъемы: мощности двигателей не хватало, особенно в соответствующую погоду. Чтобы уменьшить предательское проскальзывание колес, по обочинам горных трасс расставляли красные ящики с песком. Ну а лопата имелась у любого нормального шофера.

Съедешь же (или въедешь) наконец на ровное место – тоже не зевай. Ударит снегопад – в долине вполне можно потерять дорогу. Это летом непонятно, зачем вдоль трассы воткнуты высокие шесты с красными тряпками на концах. А зимой очень даже понятно: кроме них ничего в метели и не увидишь.

Про реки отдельный разговор.

Чистая холоднющая вода стремительно неслась с гор по крутому наклону, бурля порогами и водопадами. Ниагар, понятно, не встречалось. Но свой порог высшей категории сложности имелся почти у каждой речки. А уж гибло там и людей, и неосторожных животных явно больше, чем на знаменитой североамериканской речке.

Короче, природа была фантастически красива, однако отнюдь не идиллична. Горы, реки и леса не только давали человеку кров, стройматериалы и пищу, но также собирали с людей дань в виде их жизней. Этот мрачный налог исправно платился до нашей эры, при царе, а потом и при советской власти. Не перестали платить его и сегодня. Разве что к опасностям природным добавились опасности рукотворные. Плюс прочие опасности, к сожалению, широко распространенные на Руси.

И все же люди несказанно любили этот край.

Да, многие уезжали.

Тело мигрировало в Уфу, столицу республики, а то и дальше – в Москву, или за границу. А душа же все равно оставалась привязанной к этой воде, к этому воздуху, к этим лесам и горам.

Но вернемся к нашим героям.

Ринат после страшной трагедии ходил сам не свой. Как уже было сказано, он стал гораздо меньше пить.

Поскольку автобус оказался серьезно поврежден, его пересадили на совсем древний, когда-то зеленый ЗИЛок, выпуска конца пятидесятых. По обоюдному согласию с гаишниками, ЗИЛ-ветеран техосмотров не проходил. Правда, и госномеров не имел. Обычная практика – выкинуть жалко, авось еще послужит, но требованиям, предъявляемым к автомобилям, уже не удовлетворяет. Такие машины назывались почему-то бобиками или дворнягами. Ездили они обычно по территории автобазы, огромной, как все на Урале, – площадей здесь никогда не жалели. Перевозили бобики тяжелые детали и агрегаты. Иногда ненадолго выскакивали по какой-то надобности в город, дэпээсники были местные и легко прощали подобные прегрешения.

Впрочем, город – не совсем то, что мы себе обычно под этим словом представляем.

Все те же горы, те же подъемы и спуски, что и на сотню километров вокруг.

Те же сосны на склонах: невысокие, кривоватые, зато с медвяной корой, золотящейся в солнечных лучах. А в непогоду почти черные.

В центре несколько блочных многоэтажек, пара новомодных «монолитов» и даже забранная в бетон, с пешеходной зоной и стилизованными под старину фонариками, симпатичная набережная. Но это на левом берегу. На правом, вплотную подходя к реке, то, что в Сибири с полным основанием называют тайгой.

В пятистах метрах от городского центра дома становились ниже. А еще дальше улицы обступали обычные деревенские избы. Некоторые из бревен. Некоторые из камня. Как ни странно, каменные были дешевле.

А может, и не странно вовсе: горы-то из камней сложены.

Статус у каменных был точно ниже, поэтому те, кто о статусе заботился, свои каменные дома обкладывали облицовочным материалом: кирпичом, сайдингом или просто беленой штукатуркой. Голый камень выглядывал только там, где хозяевам на статус было плевать.

Таких тоже хватало.

На въезде с уфимского тракта дорога раздваивалась. Прямая широкая улица вела в центр. А узкая заворачивала направо и лезла в крутую гору, чуть не под сорок пять градусов. Вверху целые кварталы бараков пугали подъезжающих своими кривыми черными стенами. Бараки, кстати, были деревянными. Их в свое время строили зэки. Поскольку зэков и деревьев в те времена было не перечесть, жилфонд и оказался из сосновых кряжей.

Впрочем, не только почерневшие от старости и непогод бараки выглядели страшновато. Были такие же дома поменьше, частные, вдоль улицы, карабкавшейся в гору: с водой в колодце и сортиром в будке. Кроме перманентной нищеты, усугубляемой вредными привычками, здесь все могло мгновенно дополнительно усугубиться горным расположением, когда один дом нависает над другим, тот над третьим и так далее.

Один хороший ливень на вершинах – и со двора верхнего соседа может улететь к нижнему что угодно: от мопеда до содержимого выгребной ямы. Бывало, что и сам дом съезжал. Горы шутить не любят.

Район назывался Откос и считался неблагополучным. Кто сумел вырваться из привычной здешней колеи (хорошей учебой, мелким бизнесом или просто удачно «зашившись» от пьянки), старались перебраться в более престижные места.

Именно на Откосе обитала семья Гильдеевых. Здесь вырос Тимур, сюда привел свою юную жену Далию, отсюда же вывез на кладбище своих, тоже еще не старых, но выработавшихся и измученных спиртной отравой, родителей.

Вообще же в городке была традиция, что жена приходит жить в дом к мужу. Даже если этот дом по качеству сильно уступает родительскому.

Впрочем, про традиции можно говорить лишь условно.

У башкиров одни традиции, у татар другие, у русских третьи.

Жили, кстати, все дружно. По крайней мере, если кто кого недолюбливал, то уж точно не из-за веры или разреза глаз.

Сильно верующих особо не было.

Родителей Тимур хоронил с муллой, при этом в мечеть мог не заходить целый год.

То же касается и русских: церкви имелись, на Пасху были полны. В остальное время их посещали в основном богомольные старушки. Вот уж кто казался бессмертным: и при Сталине они были, и при Брежневе. Были и при Петре, разумеется, ведь именно в то время Урал активно заселялся мастеровыми людьми.

Теперь расскажем про вторую семью, важную для нашего повествования.

Наполовину русскую, наполовину башкирскую. Отец, Ишмурзин Радик Алиханович. Мама, Вера Ивановна. Разумеется, Ишмурзина – здесь редко оставляют девичью фамилию. Старшая дочка имела русское имя Наташа. Младшая – башкирское (и татарское) Алсу. Это красивое имя стало популярным после того, как одна его талантливая носительница стала популярной певицей.

Папа был известным человеком в городе.

Именно он последние четверть века рулил городской автобазой. Умный, трудолюбивый и, что принципиально, малопьющий. Такого оборота, кстати, в Белогорске не использовали. Если человек не уходил в запои и не срывался с катушек, то про него говорили – не пьет.

Валютных миллионов не скопил, однако все, что должен иметь уважаемый житель Белогорска, Радик Алиханович имел.

Пожалуй, этот «джентльменский набор» стоит перечислить.

Свой дом, капитальный, не новомодный коттедж, а старая огромная изба. Пять окон на одну улицу, три на другую. Рубил дом отец Радика Алихановича. А жить в нем без проблем смогли бы и его внуки.

Металлическая крыша. Внутренний двор асфальтирован. «Не эстетично?» – усмехнется столичный дизайнер.

Зато «дешево, надежно и практично»: особенно когда нужно выгребать снег после февральского снегопада, а такой снегопад запросто может идти неделю.

Из животных имелась корова, были на дворе и куры. Хлев, разумеется, был сложен из таких же мощных бревен, что и дом. Огромный, рассчитанный, наверное, на маленькое стадо. Однако времена действительно изменились, и двух из трех коров отвезли родственникам в деревню еще десять лет назад.

Что касается удобств, то умелый и со связями Ишмурзин сделал дом почти городским. Вот только центральное отопление в их довольно престижном районе не было предусмотрено. Поэтому, несмотря на разведенные по комнатам батареи, в целях экономии топили огромную печь. На ней же готовили еду, благо дрова в здешних краях были почти бесплатными.

Итак, отец семейства был шустрым и деловым и давно вошел в высшие слои местного общества.

Мама была доброй и заботливой, как ей и положено.

И очень-очень занятой, несмотря на то, что ни дня не работала по трудовой книжке. На ней дети, дом, живность, участок (как при доме, так и еще отдельно, за городом). Горничная стандартным укладом городка не предусматривалась.

А еще все горожане, работающие (брали отпуск) и неработающие, исчезали из города на две недели в июне и на неделю в августе. Сенокос, огород и малина.

Ягоду никто специально не выращивал. Ее, дикой, до черта было в горах, и у каждого имелось заповедное местечко. Малина душистая настолько, что просто с садовой не сравнить.

Оттуда и вывозили ведрами: на сушку, компоты, пироги, варенье. Бесплатно, с чувством глубокого удовлетворения, как говорил один из наших прошлых лидеров. Главное, с медведем не пересечься, зверь тоже обожал сладкое.

Вот теперь плавно переходим к дочерям, и далее – на финишную прямую нашего неторопливого предисловия.

Старшая – Наталья. Стройная, более-менее симпатичная. Аккуратненькая брюнеточка. И, однозначно, умная.

В лучшей школе городка (а где еще могли учиться дочки завгара Ишмурзина?) она была первой ученицей. Блестяще сдала выпускные и с родительского благословения укатила в столицу, поступив в престижный московский вуз.

Младшая, Алсу, любила сестрицу и одновременно слегка завидовала ей. Она была в семье как Золушка. Нет, никто ее родительской любовью не обделял. Просто так исторически сложилось: Наташка после уроков бегом на кружок или на дополнительные занятия, а Алсу, не проявившая никакой тяги к учению, – на хозяйство. Дрова принеси, печку протопи, золу потом вынеси, за огородом следи – ну точно, Золушка. Разве что не у злой мачехи, а у любящих и любимых мамы с папой.

Мама видела ее расстройство, жаловалась отцу, что, мол, как-то нечестно получается.

Радик Алиханович вызвал младшенькую в горницу и серьезно спросил: готова ли она пахать в науках так же, как сестренка? Если да, то он готов вызвать из деревни родственницу, помочь маме по хозяйству, освободив тем самым Алсу.

Подумала младшая дочка и отказалась.

Выносить золу ей не нравилось. Но алгебра с химией и историей нравились еще меньше.

Уж лучше зола.

Мама только улыбнулась отцову эксперименту. Уж ей ли было не знать свою кровинушку?

Если честно, Алсу давно интересовали только мальчики. Не в плохом смысле, она вовсе не была распутной девицей. Просто с седьмого класса, как образовались у вчера еще ребеночка тугие груди да круглая попка, Алсу готовилась к своему главному жизненному предназначению. И это точно были не алгебра с геометрией.

Мама против такого расклада не возражала. Она знала наверняка, что от дома, любви и деток тоже можно иметь полноценное счастье.

Уместно, наверное, сказать, что красоткой Алсу не была. Однако она была такая… слегка сдобная, что ли, и при этом крепко сбитая. Платьица предпочитала носить в обтяжку, и уже в старших классах на ней нередко останавливались мужские взгляды. Пышные, соломенного цвета, волосы лишь усиливали ее сексуальную притягательность.

Еще одной золушкиной обязанностью было носить домашние обеды отцу. Так уж принято в Белогорске: в ресторан ходили немногие, либо молодежь золотая, либо командировочные на местные предприятия – небольшие, однако союзного, как раньше говорили, значения…

Вот тут-то, на автобазе, и пересеклись тропинки дочки завгара Алсу и сына алкоголика Рината.

Живой обоюдный интерес был совершенно понятен.

Она – ренуаровская девушка, пышная, но абсолютно ничего лишнего. Да еще серо-голубые глаза с поволокой. И соломенная охапка волос.

В этой девушке все было настоящее, кровь с молоком, без сои и консервантов. А чуть-чуть выглядывающая из-под блузки крепкая белая грудь вызывала инстинктивное желание познакомиться с девчонкой поближе.

Он тоже не подкачал.

Невысокий, но очень физически сильный – не слабее отца в молодости, до пьянства, легко гнувшего подкову. Придя недавно из армии, парень не обнаружил своего выпускного костюма – тот был пропит. Поэтому Ринат щеголял в дембельском прикиде. Что не только не принижало парня, но даже делало его более крутым в девчоночьих глазах.

А еще Ринат печалился.

Не для того, чтоб впечатление произвести. Просто не отошел пока от той ужасной трагедии. Хоть и к мулле ходил, и на всякий случай свечку в церкви ставил. За упокой безвинно погибших.

Особенно было жалко ребенка. И зачем только пошел на кладбище? Так хоть лица не видел, а на свежей могилке была заботливо приклеена цветная фотография, спрятанная от дождя в полиэтиленовый файл.

Вот такого, печального, и встретила его Алсу.

Она, как Красная Шапочка в сказке, несла узелок с вкуснейшим домашним обедом. Только не бабушке, а отцу.

Пересеклись глазами, и, видать, что-то отложилось.

На обратном пути попала под дождь.

Поняла, что сейчас насквозь вымокнет.

Ан нет. К тротуару подкатил огромный грязно-зеленый древний ЗИЛок.

– Садись, подброшу, – сказал Ринат в незакрывающееся окно.

– Спасибо, – с удовольствием сказала Алсу и одарила парня теплым, многообещающим взглядом.

Потом он еще не раз подвозил девчонку.

Взаимная симпатия становилась все глубже, особенно после того, как Алсу узнала причину грусти бравого паренька. В общем, она его за муки полюбила. А он ее за состраданье к ним. И еще потому, что не полюбить такое светлое чудо естественной красоты было сложно.

Родители Алсу были категорически против.

Они вряд ли слышали слово мезальянс, но точно его не хотели.

– Сын алкаша будет алкашом, – в лоб убеждала дочку мама. – Ты хочешь быть хозяйкой в их доме на Откосе? – В городке это был самый неблагополучный район, и, конечно, Алсу не хотелось быть хозяйкой старого полуразваленного дома с дырявым сортиром на улице.

– От осинки не родятся апельсинки, – продолжал в том же духе отец.

Дочка же от обсуждения волнующей темы аккуратно уходила.

Она не могла бы поклясться на Библии или Коране, что безумно любит этого парня. Она просто созрела для любви, может чуть рановато по сравнению с подругами. Ей едва минуло восемнадцать.

А еще Алсу точно знала, что не хочет, как Наташка, портить зрение за компьютером да книжками. Хочет же она свой дом, мужа, ночных ласк и того, что за ними неизбежно последует: детей девушка любила всегда. И всегда жалела, что Наташка – старшая, а не младшая сестренка.

В общем, родители, проведя профилактические беседы, даже чуток подуспокоились: Алсу больше разговоров о Ринате не заводила, хотя он частенько подвозил ее до дома.

Оказалось, рано успокоились.

Все произошло в сенокос, когда полгорода брали отпуск: скотину держали очень многие, и в сене на зиму нуждались почти все.

Ни Радик Алиханович, ни Вера Ивановна так и не смогли понять, когда ребята нашли друг друга.

Вроде постоянно были на виду.

Мужчины косили, пока руки слушались. Женщины укладывали стога. Недолгие перерывы на обед, потом опять работа.

Солнце жарило, как в какой-нибудь Сахаре.

Вечером – искупаться в озере, выскочить обожженным ледяной водой и, доползя до летнего стана, плюхнуться на обильно подстеленное, душистое прошлогоднее сено.

Женщины еще могли перед сном немножко потрепаться. Мужики же, приятно измученные тяжким, но благодарным трудом, засыпали мгновенно.

Оказалось, что не все.

Нашли-таки ребята счастливую минутку. Погуляли у реки. Полежали в стожке. Ощутили вкус горячих губ и сладость молодых тел.

Через месяц после приезда с сенокоса Алсу сообщила родителям, что ждет ребенка.

Это в корне меняло дело.

Посовещавшись, родители приняли единственно верное решение: играть свадьбу.

Получилось не пышно, но очень достойно. Большой дом Ишмурзиных был полон гостей, в том числе из городской элиты.

Незадачливый новый родственник, отец жениха, Тимур Рифатович, разумеется, набрался. Правда, тихо, спокойно, без скандалов.

Зато сын его, Ринат, не подвел: ушел с молодой женой своими ногами.

Что ж, дочка сама выбрала себе судьбу.

После пошла обычная жизнь: работа по дому, ожидание первенца.

Конечно, изба Гильдеевых не шла ни в какое сравнение с огромным домом ее родителей. Но, пока любовь не остыла, интерьеры – последнее, что волнует любящих.

Ринат выпивал, однако не так много. С друзьями, с отцом. Один раз по-крупному, так, что ноги не ходили.

В доме, правда, им активно мешала Далия. Впрочем, иногда она тоже соглашалась принять сто грамм, после чего уже не мешала.

Однако пока все в этом плане было терпимо, не только по меркам Откоса, но даже по средним меркам городка.

Кончилась же идиллия быстро и, можно сказать, одномоментно.

Однажды вечером Ринат домой не пришел. В десять – нет. В двенадцать – нет.

Алсу позвонила отцу, тот молча выслушал и повесил трубку. Через полчаса перезвонил сам.

– Он в полиции, – сказал Радик Алиханович. Голосом скорее нежным, чем сердитым. Дочка сразу поняла: отец жалеет ее.

Зачем-то погладив здорово округлившийся живот, она, сдерживая страх, спросила:

– За что?

– Сбил четверых, – ответил отец. – Шли на ночную смену, по проезжей части.

– Живы? – почему-то шепотом спросила Алсу.

– Не все, – уклончиво ответил Радик Алиханович. Алсу в трубку услышала всхлипывания мамы. – Не волнуйся, доча, – тяжело вздохнув, пообещал Ишмурзин, – будем его вытаскивать. Куда ж деваться, родственник, – печально закончил он.

Несомненно, у завгара с двадцатипятилетним стажем все необходимые связи имелись. И в ГАИ, и в следствии, и в суде. Возможно даже, на начальной стадии расследования им были получены некие гарантии.

По крайней мере, к адвокатам Радик Алиханович за все время следствия не обращался. Ни к местным, ни к уфимским, ни к московским. А обратился он к ним лишь тогда, когда следствие завершилось и дело было передано в суд.

Видимо, из-за мощного общественного резонанса стало невозможно спустить дело на тормозах.

Прокурор, разумеется тоже знакомый, объяснил завгару, что ничего не поделаешь. Вина доказана многочисленными уликами, три жертвы скончались, еще одна женщина находится в глубокой коме. И еще сказал одну вещь: его зятю инкриминируют как минимум две статьи. Первая – нарушение ПДД, повлекшее за собой смерть двух и более лиц. Это неосторожность. Вторая – оставление сбитых им лиц в опасности. А вот это уже умышленное преступление.

Тесть неудачливого водилы не зря был четверть века завгаром. Он точно знал, как опасны две перечисленные юристом статьи, соединенные вместе.

Одно лишь убийство по неосторожности – это колония-поселение. Независимо от срока. Гарантированная работа и, соответственно, заработок.

Общежитие вместо камеры или лагерного барака. А главное, приезд семьи.

Тот, кто в подобных случаях воротит нос от малокомфортабельных общежитий в поселениях, просто не сидел в лагерях.

Одно лишь оставление в опасности – срок в лагере, зато небольшой (да к тому же по этой статье редко дают реальные сроки).

Все гораздо хуже, когда статьи по неосторожному и умышленному преступлению вменяют одному и тому же лицу. Это сразу переводит отбытие совокупного наказания из колонии-поселения на зону. Пусть даже за первое дали десять лет, а за второе только полтора года. Сложением наказаний с их частичным поглощением может получиться, скажем, одиннадцать лет. Но уже не в полусвободной общаге, да еще с приездом и проживанием рядом семьи, а в конкретном лагере, за колючкой с овчарками и прочими тюремными прелестями.

Потыркался завгар в городке, съездил за адвокатами в Уфу. Все объяснили по-дружески: попала березка под трактор. Поскольку вариантов не было, поехал в Москву.

Там у земляков выведал про лучших защитников.

Подобные сведения переносят, как правило, из уст в уста, они не публичны. Но найти их, при большом желании, можно.

И вот он уже сидит в ничем не примечательной адвокатской конторе у трех вокзалов, в кабинете адвоката Ольги Шеметовой, за ее ничем не примечательным, слегка обшарпанным столом.

Ранее его покрывало большое стекло, неприятно холодившее руки.

Больше не покрывает: за пару дней до этого лопнуло, как взорвалось – аж осколки хлестанули по стенам. На звуки микровзрыва тогда прибежали все конторские работники: толстый (диета закончилась с двухнедельной гастролью виолончелистки-жены) и веселый Волик Томский, степенный умный старик Гескин, юный пионер-адвокат – сын их юридического полка, можно сказать, – Тошка, Антон Крымов. Не прибежала лишь Валентина Семеновна, конторская секретарша, а точнее контороуправительница: она была в отпуске.

А еще на взрыв не прибежал Багров Олег Всеволодович, большая и единственная любовь Шеметовой.

Этот не прибежал, потому что в очередной раз поссорившись с Ольгой, ушел к себе в холостяцкую квартиру, там съел какую-то несвежую гадость и уже третий день не отходил далеко от санузла. Шеметова, несомненно, жалела возлюбленного и даже готова была простить ему очередной уход. Однако к чувству жалости примешивалось и некое женское злорадство: вот от ее фантастических котлеток ему бы точно не хотелось столь системно посещать туалет…

«Эх, Олежка, – привычно подумала она о Багрове. – Когда ж ты поймешь, что лучше меня просто не бывает?»

Впрочем, даже мимолетно подумав о своем, девичьем, Ольга Викторовна ни на миг не потеряла из поля зрения суть рассказа сегодняшнего посетителя.

А рассказ был печальным. Как чисто по-человечески, так и с точки зрения юриспруденции.

Радик Алиханович говорил, иллюстрируя свои слова схемами, составленными следователями. Шеметова, очень внимательно слушая, пока не смогла найти ни единой зацепки, позволяющей хотя бы усомниться в выводах следствия. Ехать же в далекую Башкирию, чтобы быть там в судебном процессе статистом, она не собиралась. Гонорар, конечно, от этого бы не убыл. Просто Ольга считала себя Защитницей с большой буквы.

Впрочем, почему считала – она ею и являлась: нестандартное (как говорил Гескин – перпендикулярное) мышление, плюс легендарная работоспособность, плюс не менее легендарная упертость делали смешливую Ольгу Викторовну неприятным соперником для прокуроров всех рангов.

Так вот, настоящие Защитницы без смысла и пользы для доверителей в суды «не ходят». Пусть даже за безумные гонорары.

В этой же истории плохо было все.

Женщин, идущих в ночную смену на завод «Спецметалл», сбили ночью, на перекрестке, точнее развилке двух дорог. Пригородное неширокое шоссе расходилось здесь под острым углом на две улицы.

Тела на ужасных фото были разбросаны веером, с большими промежутками друг от друга.

Три трупа, одна – полутруп.

Убийцу даже искать не пришлось.

ЗИЛ-дворняга, без госномеров, врезался в забор через пару улиц от места ДТП. Когда через час его заметил патруль, то парня долго не могли привести в чувство, настолько он был пьян.

На пассажирском месте сидел единственный свидетель, Степа Волобуев, друг Рината. Он был не так пьян, как водитель, и кое-что вспомнил. Например, белое пятно перед глазами, когда они выезжали на злополучный перекресток. И еще звонкий удар.

Все это в очередной раз подтверждало версию о виновности Гильдеева: на голове одной из погибших был белый платок. А рядом с размозженной головой другой жертвы нашли кусочек гайки-барашка. Он в точности совпадал с отломом на гайке для крепления внешнего зеркала заднего вида на древней машине Рината.

Ну и что здесь искать хорошему адвокату?

Единственно, что вещал Гильдеев-младший, мол, клялся, что не помнит, чтобы сбивал людей. Ну так он и всего остального не помнит. Если даже не смог из-за руля выйти, когда в забор въехал.

Адвокату в таких случаях остается лишь просить суд пожалеть его крохотного, пока не родившегося ребеночка.

Но навряд ли сильно пожалеют: у убитых им женщин остались шестеро деток. Вообще, для маленького городка произошедшая трагедия была как взрыв бомбы. К злосчастному Ринату сформировалась отчетливая стойкая ненависть. Стольким людям сломал жизнь! И все из-за пьяни. Разумеется, горожане припомнили ему и прошлую трагедию. Теперь факт того, что Гильдеев вышел тогда сухим из воды, трактовался как поддержка имеющего связи завгара.

Короче, не спрячь его менты в СИЗО, Ринат сейчас на городских улицах долго бы не прожил, разорвали бы голыми руками на мелкие части.

– Боюсь, я не смогу вам помочь, – извиняющимся тоном наконец сказала Шеметова.

– Но… как же… – растерялся Ишмурзин. – Вы не можете отказаться! Вы же адвокат!

– Могу, уважаемый, – печально произнесла Ольга. – Я действительно не вижу пользы от своего присутствия. А получать деньги ни за что я не приучена. – Она даже привстала, показывая потенциальному доверителю, что аудиенция окончена. Тот же, прибитый своей бедой, все не уходил.

Адвокат тоже не хотела невежливо торопить человека, и так задавленного обстоятельствами.

А он все не уходил.

Наконец, что-то решив, сказал:

– Вы знаете, мой зять – не подарок. Пьющий, бесхарактерный.

Ольга молча кивнула в знак согласия. Теперь, конечно, знает.

– Но есть один момент в нем, – как-то даже задумчиво сказал Радик Алиханович. – Может, поэтому я и согласился отдать за него дочь.

«Не поэтому, – трезво подумала Шеметова. – Ты ж сам сказал, что она залетела». Однако вслух спросила:

– И почему же?

– А он не врет, – наконец сказал завгар. – Вообще не врет, верите?

– Нет, – честно ответила адвокат. Ей как-то не доводилось видеть совсем не врущих людей. Даже в научных журналах пишут – если ребенок до трех лет не врет и не фантазирует, значит, у него проблемы с умственной деятельностью.

– Вот, представьте себе, – печально подытожил тесть автоубийцы. – Не врет, и все тут. И упорно твердит, что никого не сбивал.

– Нет, – опять не согласилась Шеметова. – Он упорно твердит, что не помнит, как сбивал. Ну так если он, в забор врезавшись, тут же заснул, то что он в принципе может помнить?

– Все остальное помнит, – осторожно сказал тот. – Маршрут, где и с кем пил, сколько выпил.

– Это он все следователю доложил? – ужаснулась Ольга.

– Хуже уже не будет, – усмехнулся завгар.

– К сожалению, – вынуждена была согласиться адвокат. Ей очень не хотелось ввязываться в безнадежное дело, даже за хорошие деньги. Но и жестко отказывать тоже было не по-человечески.

Решение пришло само собой.

– Давайте вот как поступим, – предложила она. – Я отправляю данные из дела вашего зятя на экспертизу. Есть у нас очень опытный эксперт по ДТП. Он все посмотрит. Если найдет хоть малейшую зацепку – я ваша. Идет?

– Идет, – с облегчением согласился тот. – И пусть посмотрит, почему тела так далеко разлетелись. Я много чего видел в жизни. Но чтоб от удара в разные стороны…

Ольга еще раз взглянула на схему дорожно-транспортного происшествия.

Местоположение жертв действительно напоминало развернутый веер.

И в самом деле, почему так?

Она в присутствии Ишмурзина позвонила их постоянному эксперту, Александру Ивановичу Переверзеву, объяснила ситуацию. В трубке послышался недовольный голос.

– Ну я вас очень прошу, – сказала Шеметова. – Ну кто, кроме вас, способен в этом разобраться?

Когда Ольга Викторовна о чем-то очень просила, отказать ей было сложно. Переверзев обещал дать предварительный ответ до выходных.

А затем внезапно позвонил Багров. Явно бил на жалость. Рассказывал, как ему плохо.

– Без меня плохо? – сурово уточнила Шеметова. – Или с диареей?

– И без тебя, и с ней, – честно ответил Олег. За честность и был прощен. Ну и еще потому, что Ольга сама чертовски по нему соскучилась.

Чтобы не класть трубку, зачем-то пересказала ему трагическую историю потенциального подзащитного.

Багров неожиданно оживился.

– А может, там не одна машина была? Если такой веерообразный разлет тел. – И сам же себе ответил: – А впрочем, какая разница. Вторую, даже если она была, еще искать надо. А этот готовенький, уперся в забор и лег спать в ожидании ментов.

– Вот-вот, – согласилась Шеметова, с сожалением кладя трубку. – В общем, будем ждать заключения эксперта, – сказала она завгару. – Если хоть что-то будет, за что можно зацепиться – я ваша. Если нет, извините.

– Согласен, – быстро сказал Ишмурзин. – А если зацепка будет, можно я вас вместе с Олегом Всеволодовичем приглашу? – спросил он.

– Можно, – усмехнулась адвокат.

Потенциальный доверитель явно хорошо подготовился. Ей уже самой захотелось, чтоб какие-никакие зацепки все-таки нашлись. И тогда… С любимым! В далекую Башкирию! Не вечно же он будет привязан к унитазу.

Глава 1

Москва. Большая лужа на Самотечной улице. Личный триумф адвоката Шеметовой

Кто знает, почему юная Ольга аж с седьмого класса средней школы так стремилась в адвокатуру?

Да все знают.

Потому что других причин у романтических дурочек, как правило, не бывает. Ну не за деньгами же? Если бы послушалась родителей, не одобрявших ее выбор, имела бы много больше. С ее-то умом и настойчивостью.

Однако не послушалась.

О чем еще ни разу не пожалела.

Ольга Шеметова защищала всех с детства. Куклу – от любимой, но вспыльчивой сестры, которая могла отбросить надоевшую игрушку. Как можно? Она же беззащитная. Дворового пса (они тогда еще в Воронеже жили) от их дворника. Не злой, в общем-то, дядька. Просто выполнял указание начальства. Пока не столкнулся с сумасшедшей Олькой. Громким плачем, бессовестной лестью и даже конфетами из родительского шкафчика будущая адвокат добилась-таки своего. Дружку было высочайше даровано право жить при дворе на подаяния жильцов их двухэтажного дома.

Потом она защищала одноклассников перед учителями и учителей перед одноклассниками. Практически для каждого случая девочка находила если не оправдательные аргументы, то по крайней мере смягчающие обстоятельства.

На самом деле она просто была веселым и добрым ребенком, причем второе качество оказалось определяющим. Так что в седьмом классе ее главное предназначение всего лишь оформилось вербально, не претерпев при этом никаких изменений по существу.

Ну и, конечно, мечты стали более конкретными.

Одна из «мечт», которую она могла прокручивать в мозгу подолгу, был ее будущий адвокатский триумф.

Визуальное оформление, как правило, заимствовалось из зарубежных фильмов. Невиновного загоняли под смертный приговор злобные негодяи и парочка лжесвидетелей. Судья, непременно в парике и мантии, в общем-то справедливый, но слегка сонный. Типа, докажете вину – отправлю на электрический стул. Докажете невиновность – отпущу домой. Без эмоций, ничего личного.

Гонители устраивали западню, лжесвидетели лжесвидетельствовали, судья сонно кивал и поднимал для удара молоточек, разрешая занести доказательства вины в протокол.

Но не тут-то было! Ударить молоточек не успевал.

– Протестую! – звонко кричала в мечтах Ольга Шеметова, после чего парой острых вопросов громила напрочь логические построения супостатов. Затем она выводила в зал припрятанных для эффектного конца свидетелей. Те прилюдно разоблачали злодеев.

Судья в изумлении теребил парик, после чего просыпался окончательно и приказывал заковать противную сторону в наручники, а несчастного оклеветанного немедленно освободить. К нему, еще не верящему в свое освобождение, бросалась радостная семья, забыв, как водится, поблагодарить спасителя-адвоката. Ольга легко прощала их, потому что, мечтая подобным образом, она уже получала свой кусочек адвокатского счастья.

Очень ей, кстати, нравилось мысленно выкрикивать «Протестую!» Настолько нравилось, что она даже расстроилась, узнав, что в российском судопроизводстве подобное не предусмотрено.

Адвокаты у нас не протестуют, а ходатайствуют перед судьей. Даже чтобы покинуть зал для посещения туалета, по закону требуется устное ходатайство. Не все законы, понятное дело, соблюдаются до буквы, но в наших судах героические протесты адвокатов действительно не прокатывают.

Еще более расстроило первокурсницу Шеметову, что отечественные адвокаты практически никогда не отыскивают настоящего убийцу вместо своего оклеветанного подзащитного. Впрочем, и в американских судах этого также никогда не происходит.

Разве что в американских детективах.

И наконец, окончательно она стала адвокатом, лишь поняв вообще непредставимую в начальном, романтическом периоде вещь. Оказывается, можно всю жизнь проработать блестящим (без преувеличения) и эффективным защитником, НИ РАЗУ не добившись оправдательного приговора!

Причем не только потому, что наши суды тяжко больны обвинительным уклоном. Это тоже, к несчастью, имеет место. Хотя главная причина, конечно, в другом: невиновных судят в десятки раз реже, чем виноватых.

Случись подобное понимание лет на пять раньше – это был бы крах мечты. Теперь даже оно ничего не меняло: побывав в многочисленных ИВС, СИЗО, зонах и тюрьмах, Шеметова уже прекрасно понимала, что такое для зэка получить свободу на пять лет раньше. Или сменить лагерь на колонию-поселение. Или вместо реального срока получить условный.

В общем, в адвокатской жизни всегда найдется место подвигу, даже если в результате судья не скажет подсудимому о его полном оправдании.

И все же, все же, все же…

Даме слегка за тридцать, а нет-нет, да возмечтает.

Уже без звонких «Протестую!» Но чтобы судья, в конце длинного зачитывания приговора, произнес-таки заветную фразу об оправдании подсудимого.

Ох и пир она закатит в конторе…

Впрочем, пока мечта так и оставалась мечтой.

Обо всем этом Шеметова думала, несясь со страшной скоростью по тротуару, как большая комета рассекая падавшую с небес сырую морось.

Солнца в Москве не видели уже неделю, а серые тучи как нависали над столицей, так и продолжали нависать.

Одета адвокат была так, что, встреть ее сослуживцы, могли бы и не узнать. Она была девушка крупная, да и руки хотелось иметь свободными, поэтому закрылась от летящих с неба брызг не зонтом, а серой драповой курткой с болоньевым покрытием. Голову Шеметовой «украшал» капюшон, под которым, в свою очередь, имелась шапочка.

Причин для спешки было несколько.

Первая: у любимого близился день рожденья, надо закупить вкусностей. Одна такая вкусность уже оттягивала ей правую руку: высоко ценимый Багровым сливовый сок в доисторической трехлитровой стеклянной банке. Банка была столь огромной и тяжелой, что ее приходилось таскать в тщательно сберегаемой для этой цели, тоже советского изготовления, прочнейшей сумке-авоське.

Вторая причина спешки: в поганую погоду не хочется долго торчать на улице. Самотечная не зря же так называется. После дождей, тем более затяжных, по ней дружно сбегают потоки воды. А кое-где не сбегают, особенно возле забитых ливневок, а образуют довольно-таки коварные лужи.

И наконец, третья, главная: Шеметова, несмотря на свой не самый маленький размер, никогда ничего не делала медленно. Разве что доверителей своих выслушивала не торопясь, чтобы не создавать у них ложного и обидного ощущения, что их проблемы для нее не главное.

Кстати, о размере.

Адвокат откровенно гордилась своим и впрямь ладным телом. А объемы – они ведь хороши или плохи только в том смысле, что украшают или портят внешность владельца.

В данном конкретном случае точно не портили.

У Ольги сегодня был свободный день. Он случился неожиданно: отменилось сразу два посещения подзащитных. Одно в СИЗО, там начался карантин по гриппу. Другое в суде. Здесь инициатором выступала сама Шеметова, потому что ее присутствие или отсутствие ровным счетом ничего не меняло.

Дело было тривиальным, относительно быстро закончилось, и сегодня судья должна была зачитать приговор.

Дашенька, ее подзащитная, наверное, хотела бы, чтоб Ольга присутствовала. Но, как женщина умная, приняла Ольгины резоны. Сказала, что выслушает сама, после чего перезвонит адвокату. Правда, и приговор не предвещал ничего ужасного: до двух лет условно максимум.

Шеметова обошла большую лужу, собираясь обдумать, что еще купить ко дню рожденья любимого. Но вместо этого мысли, как обычно, сами по себе вернулись к работе. Может, стоило все-таки пойти в суд? Все равно не удается отвлечься.

История вроде как стандартная, однако с очень необычными вкраплениями. Приехала десять лет назад в столицу таджикская девочка Дилхох. Хоть перевод ее имени весьма поэтический – любимая, однако уже на следующий день Дилхох стала Дашей, так всем оказалось проще.

Кстати, в Москву она попала далеко не по стандартному варианту полуграмотной гастарбайтерши. За плечами у девушки было фельдшерское училище, большая любовь к медицине и желание стать дипломированным врачом-окулистом. А еще был у двадцатидвухлетней таджички любимый ребенок, мальчик Фируз. Любимого мужа не было, так как в девятнадцать лет она была просто украдена крепким состоятельным мужчиной из-под Куляба. Тот случайно углядел ее в городе, куда приезжал по своим делам.

– Ужас какой! – искренне сказала Шеметова, слушая рассказ доверительницы. – Он тебя изнасиловал?

– Нет, – усмехнулась та. – Что толку сопротивляться? Сама разделась. Иначе бы побил.

– А… полиция? Суд? – по инерции спрашивала адвокат, уже понимая, что спрашивает зря.

– Какая полиция, – отмахнулась Даша. – Даже мои родители ничего не могли поделать. Мама по телефону сказала «терпи, раз уж так вышло». Вот я два года и терпела. Тем более, он разрешил окончить училище. – За все время знакомства Даша не раз рассказывала Шеметовой о своих мужьях, при этом именуя их только местоимениями.

– А как удалось уехать?

– Раньше он меня с сыном вместе не отпускал. В медучилище и обратно. А тут я сказала, что нужно Фируза прививать от полиомиелита, завтра вернусь. Вот и уехала.

Дальнейший Дашин путь оказался не менее драматичен. Родители помогли девушке быстро и тайно покинуть город, дали денег, сколько смогли.

Экзамены в московский вуз Даша сдала неплохо, хотя с трудом пока представляла, как будет оплачивать учебу: отец присылал перевод ежемесячно, однако этого бы не хватило. Впрочем, работы Даша никогда не боялась.

Единственное ограничение – работа не должна была мешать учебе.

Именно такая и нашлась: ночной уход за пожилым нездоровым человеком. Профессор Иван Федорович Букин, крупный ученый, юрист. В свое время имел все, был обласкан властью, да и объективно здорово работал.

Впрочем, старость и болезни уравнивают победителей и неудачников.

К моменту знакомства Даши и Букина тот мог только тихо разговаривать.

Даше было интересно. Ей все было интересно, что выходило за круг ее привычных представлений о жизни. Поэтому Иван Федорович обрел в ее лице не только ночную сиделку с медицинскими навыками, но и внимательную слушательницу. Даже не ясно, что было для него важнее.

Новой сиделке были очень благодарны и члены семьи: Варвара Петровна Букина, пожилая жена профессора, и их поздний ребенок, ныне – владелец адвокатского бюро, Федор Иванович Букин.

Лет ему было сильно за тридцать, уже с лысиной и брюшком, но чертовски умен, весь в папу.

Они реально увидели, что к ежевечернему приходу юной таджички старик-Букин буквально оживает. Варвара Петровна даже ревность некую испытала, чувство, которое вроде бы давно забыла. Однако была по-прежнему приветливой с медичкой-сиделкой. По нынешним временам найти подобное, да еще за такую цену, было бы сложно.

Цена же появилась не по рыночным основаниям. Просто Даше срочно нужно было вносить деньги за снимаемую комнатенку, и она согласилась на первое же предложение, вычитанное в рекламной газете.

На третий месяц работы диспозиция определилась окончательно. Даша, приходя на дежурство, уже была уставшая: она ведь по-честному пахала в институте, в отличие от многих других более обеспеченных студентов. Это не мешало ей скрупулезно выполнять все предписания врачей, назначенные лежачему больному. А потом выслушивать его долгие рассказы. На сон оставалось буквально несколько часов, которых хватало лишь ввиду молодости и энтузиазма. К счастью, Фируза удалось пристроить в таджикский «самопальный», а потому недорогой, детский садик. В пятнадцатимиллионной Москве появились и такие.

В общем, красота девчонки от жизненных тягот не увядала. А проявившаяся от недосыпа бледность делала ее еще более привлекательной. По крайней мере, в глазах младшего Букина, Федора.

Как-то незаметно он стал появляться дома чаще, специально подгадывая под вечер. Особенно после того, как отвез мамашу, Варвару Петровну, на дачу. Старика не повезли, врачи не советовали. Да и Даша не смогла бы ездить к нему за город.

Теперь даже после того, как Букин-старший засыпал, Даша все равно не имела заслуженного покоя. Сначала она пила на кухне с Федором чай. Ей было неудобно отказываться.

Потом он пригласил ее на часок посидеть в кафе. Вот тут отказалась. Федор был ей вполне интересен, очень умный и образованный человек. Но она не могла бросить вверенного ей пациента.

Это, несмотря на некоторую досаду, тоже понравилось Букину-младшему. Его московские девушки вряд ли предпочли бы сидеть скрюченными в кресле рядом с больным, вместо похода в ресторан. В конце концов, полтаблетки снотворного для профессора можно смело заменить целой – ему уже вряд ли что-то могло серьезно повредить.

Прошел еще месяц, и Федор понял, что всерьез увлекся Дашей.

Та, в принципе, была не против, хотя больше ценила конкретно в этом мужчине не тело, а интеллект. Все пресловутые восточные запреты таджичку не пугали. В конце концов, когда помимо Дашиной воли забирали ее девственность, про запреты никто не вспоминал.

Ну так и не надо их вспоминать вовсе.

Однако девушку сдерживало ее двусмысленное положение. Ей не хотелось бы стать содержанкой.

Лучше меньше, да свое.

В итоге загоревшийся Федор предложил ей замужество.

Она, ошарашенная, сообщила про Фируза. Он задумался и пропал на неделю. Потом по телефону уже открыто предложил ей сожительство. Мол, снимет квартиру, будет приезжать по меньшей мере через день.

Получил вежливый отказ. Все же Даше не хотелось сожительства. А молодого Букина, похоже, заело всерьез. Видать, у него все мысли теперь крутились вокруг ладного Дашиного тела. И еще через месяц он, не таясь отца, предложил его сиделке руку и сердце.

Отец погрустнел, Даша же испытала странное чувство. Да, любви особой к Федору не было. Но и романтизм ее окончился навсегда еще в тот вечер, когда она, смахивая слезы, быстро раздевалась в чужой комнате перед чужим мужчиной, а он, улыбаясь, легонько похлопывал ее по заду, как удачно прикупленную по случаю лошадь.

Единственное, что сделала девушка: дала ему и себе две недели «каникул». Предложила считать, что ничего не было сказано.

Если через две недели сказанное будет повторено, значит, тому и быть.

В общем, когда Варвара Петровна вернулась с дачи, она, к своему ужасу, увидела серьезнейшие изменения в личной жизни сына.

Да и в своей тоже. Ну не могла московская профессорша на полном серьезе стать свекровью таджикской гастарбайтерши!

А ее никто и не спрашивал.

Через полгода умер старик. Три месяца не дожил до внука, Антона.

Даша жила в квартире Федора, учась в институте и ухаживая за всей своей, теперь уже не такой маленькой, семьей. Фируз жил с ними, отлично ладя со всеми.

Варвара Петровна позволяла себе принимать все, что делала для нее Даша. Однако ненавидеть тихой сапой влезшую в семью змею не переставала. Интересно, что ее ненависть никак не распространялась на Фируза. Она и занималась с ним, и даже в школу устроила специальную, когда возраст позволил. На сына же давила постоянно, чтоб тот выгнал «эту тварь» из дома и нашел себе кого-нибудь поинтеллигентнее. Разумеется, по ее мнению, тварь должна была покинуть хорошую московскую квартиру безо всего, в том числе без детей. Варвара Петровна даже предложила той приличные отступные за Антона и Фируза, но сделка не состоялась ввиду отказа контрагента.

Еще через два года в семье появился Иван. Детки были хорошенькими, смешение рас и наций обычно украшает черты плодов подобной любви.

Даша окончила институт быстрее положенного, она ведь и в училище занималась серьезно. Устроилась на работу, кстати без помощи Федора. Зато с помощью мужа быстро получила российское гражданство. Букин за это время еще больше раздобрел, полысел и заработал денег. В его бюро трудилось уже двенадцать человек, из них восемь юристов. Сексуальное его влечение к Даше, конечно, уменьшилось. А вот спокойная любовь, замешанная на уважении и общих интересах, к сожалению, так и не появилась.

Бабушка же, продолжая безумно любить внуков, включая вроде бы чужого Фируза, не переставала настраивать сына против гастарбайтерши-жены.

«Карфаген должен быть разрушен!» – вспоминается в подобных случаях. И как правило, Карфаген при подобных обстоятельствах разрушается…

В итоге ровно через пять лет после заключения брака Федор уже был готов согласиться с Варварой Петровной. Но не был готов покупать Даше отдельное жилье. Да и отдавать в случае развода своих кровных детей бывшей жене тоже не собирался. Фируз, в отличие от Варвары Петровны, его не волновал.

По этой ли причине или по какой-то другой, соседи с недавних пор стали замечать разные странности в поведении старой женщины. Участковый получил заявление Варвары Петровны об избиении. Избивала же ее, согласно тексту, как не сложно догадаться, Дилхох Акбаровна Букина, невестка, то есть жена сына.

Был ли причастен к заявлению ее сын, история умалчивает.

Вообще такие дела доказать довольно сложно. Домочадцев избивают, как правило, без свидетелей. Вот и здесь судья был вынужден довольствоваться лишь косвенными свидетельствами.

Справка травмпункта подтвердила «легкие телесные». А бабушкины жалобы подтвердили соседка и сын, Федор Букин. Но ни она, ни он не являлись свидетелями произошедшего. Из фактов опять имелись лишь ссадины.

Варвара Петровна утверждала, что результатом преступных действий стал также гипертонический приступ, однако эту информацию ни подтвердить, ни опровергнуть было невозможно.

У Ольги тоже не имелось (да и не могло иметься) фактов, четко опровергавших слова «потерпевшей». Единственное, что удалось «намыть»: свидетельство терапевта из поликлиники. Бабушка жаловалась тому, что стала часто терять равновесие и уже несколько раз падала. Это даже было внесено в историю болезни и могло, в принципе, объяснять наличие ссадин и синяков.

Был еще вариант опросить детей. Но здесь уже намертво встала Шеметова.

– Какой смысл, Ваша честь? – взывала она к судье, строгой немолодой женщине, внимательно слушавшей выступающих. И в самом деле, согласно закону, опрашивать детей в суде можно только в крайнем случае, и только в присутствии близких. А близкие-то кто? Те, кто судятся.

Любимые мама и папа. Да еще любимая бабушка.

В результате дети испытают боль и жестокий удар по неустойчивой психике. А что получит суд? Да ничего не получит, все равно будут сомнения в собранных таким образом доказательствах.

Ольга выступала с такой позицией не потому, что так было лучше для ее подзащитной. Просто это была ее позиция по данному вопросу.

Судья согласилась с доводами защиты, и детей суд так и не заслушал.

Ясно, что дело по сути было плевое. Оно однозначно попадало в разряд частных обвинений. То есть ущерб был причинен лишь одной стороне, да и то минимальный. Общественные интересы не затронуты. Такие судебные заседания даже без прокурора проходят. И, что очень важно, дела частного обвинения могут быть прекращены примирением сторон. Эту возможность в схожих ситуациях часто использовала Ольга.

Но только не в данном конкретном случае.

Варвара Петровна и слышать не хотела о примирении. А Букин вообще молчал, справедливо полагая, что чем меньше он в присутствии въедливого адвоката говорит, тем легче будет в суде его адвокатам.

Итак, теоретически доказать вину человека в бытовом избиении, происходившем, как правило, за закрытыми дверями, почти нереально. А значит, опять же теоретически, должно последовать оправдание подсудимого за отсутствием состава преступления, ввиду того, что «объективная сторона состава преступления не нашла своего подтверждения в судебном заседании».

Но только не в нашем суде, где любой попавший на скамью подсудимых уже наполовину виноват. Особенно если интересы потерпевших защищает мощная адвокатская контора. Такая, как, например, адвокатское бюро Букина.

Ольга часто размышляла на эту тему.

Пожаловалась женщина на соседа. Показала фингал под глазом. Доказать вину соседа, как сказано выше, почти нереально. Однако его почти всегда осудят. Не жестко, наверняка штраф или условно.

Несправедливо? Несомненно.

А теперь посмотрим с другой стороны.

Сосед регулярно избивает женщину. Глумится, можно сказать.

Но доказать-то ничего нельзя! Он же не под видеокамеру это делает!

Вот вам и вторая сторона одной и той же проблемы.

Наверное, оттого и сложилась такая правоприменительная практика. Ведь случаев, когда соседка клевещет, несравнимо меньше, чем когда сосед бьет…

Шеметова отработала против Букинской юридической армады на совесть. Все показания свидетелей обвинения были ею фактически опорочены. Ведь строились они на одном и том же: рассказе потерпевшей. Ни одного «стороннего» доказательства суд от адвокатов Варвары Петровны не услышал.

Ну а что будет в конце – какая разница?

Три месяца условно. Или полгода условно.

Понятное дело, состоявшийся доктор-окулист вряд ли попадется в лапы уголовного суда еще раз. Да и ее разводом с Букиным уже занимается серьезнейший юрист, Волик Томский. С подачи Ольги, разумеется.

И все же схема, когда суд назначает наказание не из обстоятельств дела, а из сложившейся практики, раздражала Шеметову. Может, потому и не пошла Ольга на заключительное заседание, чтоб опять не стать свидетелем победы статистики над законом. Особенно когда статистика направлена против ее конкретного подзащитного.

– Все! Хватит! – вслух сказала себе адвокат, не прекращая свое быстрое перемещение по полузатопленной Самотечной. – Я не на работе! Я иду покупать возлюбленному вкусняшки!

На нее подозрительно посмотрел прохожий, а Ольга звонко рассмеялась. Нет, похоже, спасенья от вездесущей работы у нее в этой жизни не будет никогда.

И слава богу!!!

Именно в этот жизнеутверждающий момент Шеметова поскользнулась.

– Чертов каблук! – воскликнула она, услышав характерный звук. И едва успела подхватить вырвавшуюся из руки авоську с трехлитровым баллоном сока.

Поймала! Спасла, можно сказать!

Но осознала это Шеметова, уже плотно сидя в довольно глубокой луже. И прижимая к груди спасенную стеклянную банку.

К ней на помощь поспешил интеллигентный мужчина. Однако, несмотря на интеллигентность, он не мог сдержать смеха. Ну конечно! Талантливый адвокат в центре лужи на Самотеке. Это же так смешно!

– Так вам помочь? – спросил спаситель, протягивая руку. Он наконец сумел подавить смех, но улыбка никуда не делась.

– Сейчас, только по телефону отвечу, – вальяжно сказала Шеметова, доставая громко зазвонивший мобильный. Все равно она промокла насквозь. А отвечать на звонок прямо из лужи еще ни разу не доводилось.

– Алло, Ольга Викторовна! – раздался из трубки радостный крик Даши Букиной. – Я оправдана! За недоказанностью вины! Поздравляю вас! Спасибо огромное!

– Вот он, триумф! – после некоторой паузы сказала Ольга своему спасителю. Мужчина слегка напрягся, однако, к его чести, протянутую руку не убрал.

– Вы не поверите, я чертовски крута! – доверительно сообщила Шеметова уличному рыцарю.

– Почему же, верю, – немного запинаясь, ответил тот. – Но лучше бы вам все же встать.

– Может быть, я даже – лучшая, – с гордостью закончила свою презентацию Ольга и, опершись на крепкую руку, приняла наконец вертикальное положение.

Глава 2

Москва. Ночь. Басманная улица. Таланты и поклонники

В пустом ночном трамвае ехала компания из трех человек.

Сема Вилкин был невысок и, аккуратно выражаясь, не накачан. Однако вид имел собранный, чрезвычайно целеустремленный, что делало бы его чуть более представительным, если бы не постоянно отсутствующий взгляд. Точнее, не так. Он то весь уходил в себя, то возвращался в суетный мир с горящими глазами. То, соответственно, вновь воспарял в какие-то лишь ему ведомые выси.

Наверное, так и должен выглядеть гениальный поэт.

Вилкин писал стихи не часто, а лишь в момент прихода высокого вдохновения. Зато делал это так, что сопровождавшие его повсюду Зая и Циркуль ощущали ценность своих жалких жизней.

Зая и Циркуль были ценители и почитатели поэтического таланта Семена. Пока единственные (хотя были еще несколько человек, разбросанных по неформатным самодельным литобъединениям). Они никогда не называли его по фамилии, а лишь Семой, либо Великим, такой псевдоним казался им соответствующим Семиному дару.

Зая (в прошлом Саша Коношеева) была высокая и полная девочка лет восемнадцати, крашеная блондинка с пухлыми губами и восторженными глазами. Наверное, она бы могла выглядеть симпатичной. Если бы захотела.

Видать, не особо парилась по этому поводу. Иначе бы не обходила косметику стороной. А главное, никогда бы не носила эту ужасную шинель. Шинель была не похожа на солдатскую, она была именно солдатская.

Единственно, что сильно украшало ее слегка одутловатое лицо, это выражение спокойной, неэкзальтированной радости.

Всю школу она мучилась от жестокости детей, издевавшихся над ее лишним весом. Наверное, не зря мучилась. Потому что теперь она действительно была счастлива, что нашла главное дело своей жизни. Зая заботилась о гении. Ее даже не очень волновало, что Сема не обращает на нее внимания как на женщину. Может, это и правильно: она ведь тоже восторгалась Семеном Великим не как мужчиной.

Ну а Циркуль в их компании был третьим и точно не лишним. Потому что он тоже был восторженным почитателем поэзии Семена. И еще потому, что он, единственный из троицы, родился в Москве. Ввиду чего, после отъезда родителей в длинную загранкомандировку, у него имелась совершенно пустая двухкомнатная квартира рядом со станцией метро «Бауманская».

Циркуля вообще-то звали Алексеем Петренко, и он был старше обоих своих спутников, не так давно разменяв третий десяток.

Сколько лет было Семе, точно не знал никто. Возможно, даже сам Сема. На вид он вряд ли сильно отличался по возрасту от Заи. Паспорт он потерял еще год назад, а в полицию за новым идти не хотел, потому что наличие или отсутствие паспорта никак не влияло на его творческую потенцию. Да и зачем говорить о возрасте гения? Он в любом возрасте гений.

Трамвай не торопясь ехал от трех вокзалов в сторону Бауманской. Циркуль устал и хотел спать. Зая тоже хотела спать, но ей еще следовало накормить Семена, который сам вполне мог забыть поесть. Да и Циркуля тоже надо было накормить, потому что он хороший.

Ехать им оставалось минут семь. Трамвай тормозил и замирал на короткое время на остановках, водитель распахивал двери, но никто не входил и не выходил.

– А может, я больше вообще ничего не напишу? – вдруг испуганно спросил вернувшийся из своего космоса Семен.

– Что ты такое говоришь, – попыталась успокоить его Зая. – Ты с этим родился.

– Я с этим и умру, – пробурчал Великий, вызвав серьезнейшую озабоченность девушки. Она знала: больше всего на свете большой поэт боится потерять свой дар. Больше жизни.

Гораздо больше жизни.

Девушке уже пришлось однажды перевязывать правую кисть поэта, когда тот, в ярости от собственной бессловесности и бесчувственности, полоснул по запястью ножом. Было много крови, очень много, и еще больше страха. Семену-то плевать, он не боится ничего. А Зая, сердцем ощущая глубину своей ответственности, страшно опасалась таких перепадов в настроении мэтра. Особенно сейчас, когда он уже полторы недели ничего не писал. Тогда, с ножом и кровью, перерыв был меньше, всего неделя. И то, к каким последствиям это привело. Вернее, могло бы привести, если б не Зая и Циркуль.

Кстати, насчет Циркуля Зая подозревала, что вообще-то он не такой уж поклонник поэзии. Впрочем, это его дело: главное, что Лешка – поклонник Семиного таланта и их верный друг.

Ну и квартира тоже немаловажна. Хотя Зая знала: если бы Циркуль не был Семе духовно близок, Великий спал бы в любом подвале. Этот поэт не шел ни на какие компромиссы со своими чувствами и ощущениями.

Саша незаметно потрогала деньги, лежавшие в наружном кармане шинели. Четыре тысячные бумажки были соединены металлической скрепкой.

Сегодня они не понадобятся. Дома есть и крупа, и молоко: поэт охотно ел манную кашу, как ребенок. Хотя на вершинах своего отрицательного или, наоборот, положительного настроения Семен мог вообще ничего не есть сутками. Это уже Зая следила, чтоб он что-то съел.

За аппетитом Циркуля следить не было нужды, он всегда готов пожрать. Однако, когда порой денег не было, он тоже старался сначала накормить поэта.

Жила троица на разные, но всегда небольшие, деньги.

Что-то присылали родители Циркуля, ведь сам он не работал. Что-то зарабатывала Зая: ее тульская спецшкола поставила своим ученикам добротный английский, и Саша занималась краткими рецензиями для редакции иностранной литературы. Такая работа не напрягала: и деньги, пусть и небольшие, шли в карман, и удовольствие от чтения было. А самое главное, выполнять эту работу можно было, ни на минуту не прекращая основной миссии: обеспечения материальной, земной жизни гения.

Зая вспоминала, как в самом начале знакомства не могла понять: Семену всерьез все равно, чем, например, питаться и питаться ли вообще? Воспитанная среди обычных, ординарных людей, она была поначалу совершенно не готова воспринимать иных. Зато когда реально убедилась в его инаковости, да еще и пропиталась духом его гения, вопрос о цели жизни для Заи отпал сам собой. Вот она, цель жизни: сидит рядом и переживает, что долго не пишется.

Мамуля, конечно, немало пролила слез по этому поводу. Пока восемнадцать не исполнилось, грозилась даже с полицией ее забрать. Мамочка, увидев пару раз Семена, очень боялась, что дочка связалась с маньяком. Пришлось ей объяснить, что она до сих пор девушка, и пока менять свое физиологическое состояние не собирается.

Забавно, но мама, вместо того чтобы успокоиться, заволновалась еще сильнее.

– Вы все в одной комнате живете? – встревоженно спросила она.

– Ну да, – не поняла цели вопроса Зая. – Там две комнаты. В одной Циркуль дрыхнет, в другой мы с Семой.

– И твой гений тебя даже ни разу не попытался… – подбирала слова мама.

– Не-а, – улыбнулась девушка. – Он выше этого.

– Педик, может? – не могла остановиться бедная Заина родительница. Она точно не видела иных людей. А увидев, никак не могла с их инакостью смириться. – Или наркоман? У них, говорят, тоже желание пропадает.

– Нет, мам, – закончила вечер вопросов и ответов Зая.

Сема не был педиком, не был маньяком, не был наркоманом. Он вообще никем не был, кроме одного-единственного измерения – он был поэт.

Возможно, когда-то его сексуальность проснется, стихи-то про любовь он пишет, и Зае придется ревновать его к какой-нибудь вертихвостке. Ну что ж, значит, судьба. Это даже вызовет еще большую ее гордость, ведь она готова все сделать ради него. Не только отдать ему свое тело, но и терпеть, если он предпочтет тело другой женщины.

Вот Циркуль, тот да, пару раз изъявил свои желания относительно Заи. Пришлось ему доходчиво объяснить, что он для нее никто. Точнее, она его любит, и даже очень. Но только как Семиного друга.

Так они и ехали: вместе и одновременно раздельно.

На предпоследней остановке недалеко от их дома двери опять со всхлипом распахнулись, но на этот раз не бесполезно: с улицы вошли трое новых пассажиров.

Польза, правда, выходила какая-то сомнительная – уж очень они походили на невысокого полета гопников.

Трамвай тронулся, а парни уже подходили к поэту и его группе поддержки.

– Кого я вижу! Мишан! – фальшиво обрадовался первый, маленький, с нервным злым лицом. Такие всегда играют роль провокаторов.

Семен не откликнулся. Во-первых, потому что его звали не Миша, а во-вторых, там, где он сейчас находился, этих троих не было.

– Своих не узнаешь, Мишан? – криво улыбнулся маленький и выразительно посмотрел на тупого детину. Похоже, роли были расписаны. Бригадир, третий малый с живыми бессовестными глазами, стоял чуть сзади «торпед».

– Да, Мишан, хреново себя ведешь, – согласился детина, недвусмысленно сжимая и разжимая правый кулак.

Сема медленно пробуждался, в его глазах зажегся интерес. Он с любопытством всмотрелся в лица.

Зая, почуяв беду, встала и вынула руки из карманов. На ее взгляд, ей следовало отдать ублюдкам четыре тысячи. Это полторы рецензии, отработает. Зато выведет из зоны риска поэта.

– Вы мне интересны, – сказал Семен. – Вы как волки. Только общипанные. Вот! – обрадовался он. – Шакалы! Хорошие образы.

– Ты что сказал? – угрожающе надвинулся детина. – Кто тут шакал?

Он был в группе самым сильным, но вовсе не самым опасным. Зая заметила, как их жиган полез в карман куртки.

Она даже страха не испытала.

Просто бросила на главного все свои килограммы и всю ярость. Точнее, страх. И, понятное дело, не только за себя.

Сила есть масса, помноженная на ускорение.

Массы хватало. Ускорения тоже было более чем достаточно.

Она лупила главного руками, коленями, головой и выхваченным у оторопевшего Циркуля зонтом.

Впрочем, оторопел не только Циркуль. Мелкий провокатор отпрыгнул в сторону, детина так и стоял, не в силах уследить за ситуацией. А бандитский главнокомандующий был безжалостно разгромлен. Одна его рука так и застряла в кармане, второй же он смог отразить лишь несколько ударов из великого множества, слившихся в единый блистательный ураган.

Водитель, увидевший в зеркале происходящее, даже полицию не вызвал. Просто остановился и открыл одну дверь.

Туда и выкатилась разгромленная банда, до последней секунды поражаемая руками и коленями девяностошестикилограммовой фурии.

Мат и стоны исчезли сразу, как только закрылись двери и трамвай тронулся дальше.

– Что это было? – весело спросил водитель через динамик. – Кунг-фу? Тхэквондо?

– Это было «не трожь Сему», – тихо ответила Зая, разглядывая саднящие ссадины на кулаках. Коленки тоже болели.

Вот теперь она ощутила страх. У этой твари был нож. Один удар – и Семен уже никогда ничего не напишет.

Охваченная ужасом, она взглянула на кумира.

Тот сосредоточенно стучал по планшету, лицо его было восторженным. Не зря она купила Семе планшет.

Следующая остановка была у дома Циркуля, но они не вышли. Проехали еще полкруга: не срывать же Семена на полуслове! А то, что у него пишется, было видно даже по его счастливому лицу.

До дома добрались в полвторого.

С кашей Зая передумала. Семен заканчивал писать. После этого ему всегда хотелось прочесть друзьям написанное. Какая уж тут каша.

Зая решила, что положительные эмоции в данный момент важнее калорий. А утром она его подкормит.

Циркуль разве что был чуть-чуть недоволен. Но и у него радость за друга-поэта преобладала над чувством несмертельного голода.

И вот Сема поставил последнюю точку.

Все уютно расположились на креслах-подушках, Зая выключила верхний свет и оставила лишь мягкое торшерное сияние.

– Есть, – прошептал Великий. – Два стихотворения.

– Давай, – тоже шепотом ответила девушка. Она и тут не рассталась с шинелью, только теперь накрыла ею ноги. В доме не было холодно, просто Зая не хотела, чтобы поэта отвлекали ее сбитые колени. Промоет и протрет их перекисью, как и руки. Потом. Сейчас же предстояло главное.

– Первое – непонятно о чем, – честно сказал Семен. – «Слова». Поэма.

И, не дожидаясь ответа, без выражения и эмоций начал читать только что родившийся текст:

Другие дети играли в камешки.

А он постоянно играл в слова.

Словами туго, как пальцами – варежки,

Была набита его голова.

Он складывал их во всевозможных

сочетаниях,

Но, вместо чуши и белиберды,

Он уезжал без страха в далекие скитания

С помощью слов,

реализующих мечты.

Он сам себе рассказывал про Африку.

И про себя в ней, смелого и сильного.

И было в тех рассказах

много детского,

Но никогда —

слюнявого и умильного.

И вот он вырос. Африка тускнеет.

Оказывается – там жуткая жара.

С ручными, дружески настроенными

тиграми,

К сожалению, пришлось

расстаться.

И жизнь угрюмо подсказывает,

Что эта потеря —

не последняя.

Теперь его игры из Африки

и из космоса

Переместились преимущественно

в среднюю полосу.

И он играет в кого угодно:

В своего начальника,

которых у него несколько,

И в своего подчиненного,

которых у него нет.

Он играет в кого угодно,

Ни капли не изменившись

в главном с детского сада:

Ведь он по-прежнему играет в слова!

Он дает пищу пародисту, изображая из себя

Удобную мишень.

Вот он – свирепая, матерая,

очень желающая поесть волчица,

И он же – убегающий от нее

олень!

Вот он – директор завода.

Партизан неопределенного возраста

с рядом пулевых мет.

Молодой блестящий лейтенант,

командир мотострелкового взвода.

И он же – женщина, худая и черная,

преклонных лет.

Почему?

Да потому что он по-прежнему

играет в слова,

Перекатывая их как камешки.

И ими туго набита его голова.

Набита, как пальцами – варежки.

Он проживет массу жизней.

И вполне возможно,

Что среди них затеряется одна его.

Та, которую все считают настоящей.

А она, все-таки – одна среди многих.

Хотя остальные считаются

всего лишь

игрой слов.

Но кто разъяснит нам

Точно и доказательно,

Где кончается жизнь

и начинаются слова? Или, наоборот, где кончаются слова

и начинается жизнь?

И жила ли конкретная Анна Каренина?

А если таковой, единственной, женщины,

согласно документам, не было —

То сколько их было?

Десять?

Двадцать?

Сто?

И слава богу, что по-прежнему

в его руке скрипит перо,

Ставя вопросы, давая ответы.

И, посредством вытекающих

тонкой струйкой

чернил,

Иной раз выделяется

так много света…

Он закончил чтение и минуту подождал.

Циркуль, подвинув свой распластанный на полу мешок к Зае, тихо спросил ее:

– Тебе как? И почему нет рифм?

– Потому что нет, – кратко объяснила она.

– Но сильная вещь? – сам он определять не решался, чувствуя неподготовленность в культурном вопросе.

– У Семы слабых не бывает, – так же тихо ответила девушка. Зая и в самом деле так считала.

Забавно, но до встречи с гением она не особо жаловала поэзию. Максимум, на что ее хватало, – простые стихи о любви и о животных. Теперь же пробирало не по-детски. Зачарованная отзвучавшей мини-поэмой, она не меняла положение, боясь нарушить ощущения.

– И еще одно, – сказал Семен. Он взглянул на планшет. Потом отставил его в сторону и стал читать, так же бесстрастно и бестрепетно, как и первое произведение.

Рваный ритм усталого мотора.

В шлемофонах – развеселый джаз.

Птица, выпадая из простора,

Высоту теряла каждый час.

Все как будто было в ней в порядке.

Булькал в баках сортовой бензин.

И дрожало в нужной лихорадке

Скопище металлов и резин.

Только летчик опытен. Он знает,

Что бедой закончится полет.

В Арктике пощады не бывает:

Лед на крыльях, значит, крылья – в лед!

А на юге по-другому разве?

Холодно взглянул, сказал, и вот,

Леденея, рвутся нити связей.

Лед на крыльях, значит, крылья – в лед!

– А это как? – зашептал опять Лешка Циркуль, когда Сема замолк окончательно.

– Да никак! – раздраженно ответила Зая.

Она не боялась, что Семен услышит их переговоры и как-то отреагирует: он после чтения какое-то время вообще ни на что не реагировал. Но Циркуль своим жужжаньем мешал ее чувствам. А чувства эти были сильные и хорошие. Точнее, одно сильное и хорошее чувство. Если выразить двумя предложениями, то выйдет примерно так.

Семен пишет гениальные стихи, потому что он – гений. И еще потому, что Зая обеспечивает ему эту возможность.

«Ну и Циркуль немного тоже», – неохотно додумывала она.

– Ты больше не боишься потери дара? – мягко уколола она Великого. Сделала специально. Раз он так болезненно этого опасается, значит, нужно не спеша приучать Сему к острой теме. Причем именно в те минуты, когда все хорошо и стихи пишутся. Будет как своеобразная вакцинация. Она никак не могла забыть размашистые Семины движения и кровь, обильно льющуюся с его запястья.

Нет, такое повторяться не должно. И Зая сделает все, чтобы освободить поэта от его страха.

На самом деле она даже кое-что выясняла через парня знакомой, который работал психиатром в больнице. Тот, внимательно выслушав, предположил, что у Семы (фамилий она, разумеется, не называла) очевидные нарушения психики. Впрочем, не настолько серьезные, чтобы его непременно госпитализировать (про суицидальный эпизод Зая рассказывать не стала).

Главное, что девушка вынесла из разговора: любые сильные психотропные препараты, несомненно, повлияют на его творческие способности. И не обязательно в лучшую сторону.

Парень долго ей объяснял насчет двух зол. В итоге Зая пришла к тому же, от чего ушла. Не будет у Семы двух зол, не станет она ему незаметно подкладывать таблетки (такие мысли сначала были, после кровавого испуга). А просто еще больше приникнет, прикипит к жизни поэта. И не позволит тому сделать с собой ничего непоправимого.

– Я не писал целых полторы недели, – вдруг четко и ясно сказал Великий.

– Ты же только что прочитал два стихотворения, – удивился Циркуль.

– Если б не взрыв в трамвае, их бы тоже не было, – отпарировал тот.

– Какой взрыв? Где ты видел взрыв? – не понял приземленный Лешка.

А Зая сразу поняла.

Взрыв эмоций. Эмоциональный взрыв, вот что имел в виду поэт.

Сема в драке не участвовал. Но он точно не испугался, Зая видела, да и раньше знала. Чувство страха у поэта работало не так, как у других людей. Вот она, например, боялась. И в трамвае тоже. Просто опять выбирала из двух зол. За себя просто боялась. А за Сему – панически. Холодный ужас охватывал. Потому ей несложно было атаковать мерзавца, полезшего за ножом. Так маленькая ласточка стремительно атакует крупного врага, если тот угрожает ее птенцам. Ласточка ведь не взвешивает возможности!

– Похоже, ты больше не будешь бояться потери дара, – вдруг сказала она поэту.

– Почему? – встрепенулся Семен, развернувшись всем корпусом к девушке.

– Потому что мы нашли противоядие, – спокойно ответила Зая. – Чтобы ты что-то написал, достаточно случиться любой эмоциональной вспышке. Помнишь, ссора на рынке? Или когда ты по телеку неожиданно увидел цунами.

– Я потом еще раз смотрел запись и не почувствовал ничего, – мрачно буркнул тот.

– Есть масса способов пережить эмоциональный стресс, – горячо сказала Зая.

– Например?

– Пошли сейчас грабанем прачечную! – вместо ответа предложила она. – Все равно нам рубашки забирать! Только мы должны уложиться в три минуты.

– Почему? – спросил Циркуль. Он не удивлялся идее грабануть прачечную, но каждый раз переспрашивал о какой-то детали.

– Потому что если она на сигнализации, то менты приедут через пять-семь минут.

– А если собак пустят по следу? – боязливо предположил Лешка.

– Из-за трех старых рубашек? – усмехнулась Зая. Несмотря на молодость, девушка была очень практичным человеком.

Они быстро собрались и вышли на полуночную улицу. Здесь было прохладно и ветрено. Моросил дождь.

– Хорошо против собак, – гнул свое Циркуль.

Народу в этой части микрорайона ночью никогда не водилось, хотя с обеих сторон, за буквально двумя-тремя домами, у станции метро и на пешеходной улице (там было полно заведений) народ клубился чуть не до утра.

Лица закрыли Заиными капроновыми платками, она их любила.

Вряд ли на их тихой улочке могут быть камеры, но лучше перестраховаться.

Прачечная находилась в полуподвале. Туда вели три ступеньки, потом железная дверь и одно довольно большое зарешеченное окно.

Осмотрев стенку, лампочки от сигнализации не нашли. Но все равно решили действовать так, как будто она присутствовала.

Еще ничего криминального не сделали, а сердца уже стучали, как молоты.

И – есть!

Сему пробило.

Он вытащил планшет, нажал на кнопку включения, начал что-то лихорадочно записывать. Третье за день!

– Может, не пойдем? – спросил Циркуль. – Семка и так что-то пишет.

– Семен, – спокойно поправила Зая. – Он не Семка, а Семен.

– Да ладно тебе, – попытался успокоить ее Лешка, но знал, что парой-тройкой таких ошибок вполне может нажить себе врага. И более отказываться от первоначального плана не предлагал.

Зато когда Сема закончил, Циркуль оказался на высоте. Может быть, даже просто незаменим. Откуда у него такой опыт, неизвестно. Однако выяснилось, что он прихватил из дома, из отцовского шкафчика с инструментом, почти метровый ломик – фомку. И более того, мгновенно сорвал им с петель мощный навесной замок на двери прачечной. Саму дверь с лету выбили совместными усилиями Заи и Циркуля.

Первым в разверстую ночную темь вбежал Сема.

Изобразив из планшета довольно мощный фонарик, пустил по стенам рваные кривляющиеся тени.

Поиск Семиных рубашек (одежда других членов коллектива стиралась редко и без изысков, дома) представлялся невыполнимой задачей. Покрутившись с минуту в мешанине из кромешной тьмы и яркого светодиодного огня, ребята выскочили на улицу.

Из трофеев имелся лишь механический карандаш, который Семен зачем-то прихватил со стойки.

Сердце Семы во время преступного акта так сильно билось не зря.

Еще через час он усладил слух верных друзей очередным шедевром.

Да и с уворованным карандашом он знал, что делал.

И через день, и через два, когда Семен брал в руки свой трофей, то отчетливо испытывал волнение. Не такое сильное, как тогда, в темной прачечной, но явно той же природы.

Впрочем, уже через неделю карандаш, как источник вдохновения, «эмоционально истощился» и перестал помогать с созданием творческого настроения.

А креативная группа, соответственно, начала разрабатывать свой следующий преступный план.

Глава 3

Москва – Белогорск. Багров и Шеметова. Первый визит

В их старой адвокатской конторе чемпионом по полным оправдательным приговорам в уголовных процессах был, конечно, Гескин. За полвека активной практики он имел четыре подобных случая. За ним шел Олег, однажды добившийся оправдания парня, обвиненного во взломе палатки. Багров сумел найти безупречное алиби, подтвержденное МВД-шными фото– и видеодокументами. Парень, оказывается, в хлам пьяный, был доставлен полицейскими другого района в «обезьянник» за плохое поведение. Весь вечер и полночи просидел в сорока километрах от места, где в это же самое время «бомбили» палатку.

А молчал, как партизан, потому что напился вовсе не с женой.

В общем, у Багрова тогда больше сил ушло на улаживание дел с супругой бузотера, чем на судебную тяжбу. Только в этом случае парень был готов признать собственное алиби.

Олег безумно гордился своим оправдательным приговором. И это был, наверное, главный козырь в его бессмысленном, но ожесточенном профессиональном соревновании с Шеметовой.

Теперь же и этого козыря не стало.

К чести Олега, он мужественно перенес уравнивание позиций с любимой женщиной и даже сам сбегал за тортом.

Второй торт принес Гескин. Сказал проникновенную речь, что очень рад видеть рядом с собой людей, ни в чем ему не уступающих.

Ну это приврал старик.

Кое в чем им еще долго придется его догонять.

В мудрости. В осмотрительности и разумной осторожности, весьма полезной как для тех, кого он защищал, так и для него самого. Аркадий Семенович не уставал повторять, что главная удача адвоката – когда он «приносит существенную пользу своему доверителю». Не забывая далее добавить: «не получив при этом проблем и, желательно, заработав деньги».

И, разумеется, Аркадий Семенович на две головы был выше своих молодых коллег в корпоративных связях. Казалось, старик знал всех, причем ни с кем не был в ссоре.

Шеметовой его слова были невероятно приятны. В последнее время Гескин плотно опекал Антона Крымова, их нового адвоката, самого молодого в коллективе. До появления Тошки на его месте в служебной иерархии была Ольга, и хоть взрослая она теперь дама, а все равно иногда обидно. Вот такая странная ревность.

Хотя, с другой стороны, сколько можно ходить в учениках? Учиться надо всю жизнь, а с ученичеством надо заканчивать, как только стал самостоятельным специалистом.

К тому же в разное время опекаемыми Гескиным были и Багров, и Томский. Просто замечательно, что приходят новички, а Аркадий Семенович остается. Подольше бы так.

В общем, посидели душевно, как обычно в их конторке. Кроме вышеперечисленных, была и вернувшаяся из отпуска Валентина Семеновна. Как будто и не уезжала: вынула чуть не изо рта у Волика кусок жирного торта, отодвинула конфеты от Багрова. Ольга и так бы ему не позволила, диабет сладким не вылечишь. Однако суровая контороуправительница не собиралась пускать дело на самотек.

В конце застолья она по-простому спросила Олега Всеволодовича (Шеметова аж зажмурилась):

– А ты, красавец, когда жениться-то собираешься? Мне еще долго ждать?

Олег, в жизни не терявший самообладания, вдруг смутился. Шеметовой не без злорадства пришлось его выручать.

– Вообще-то я не готова, – ответила она. – Или вы не меня имели в виду? – ловко перевела все в шутку адвокат.

– Тебя, тебя, – не смутилась ни разу неделикатная Валентина Семеновна. – Жду еще полгода, – сказала она Багрову строго.

– А потом? – он, похоже, реально напрягся.

– А потом выдам ее замуж, претендент есть. – Это была обоснованная угроза, Валентина Семеновна, движимая своими инстинктами, образовала уже не одну пару, в том числе из застарелых холостяков.

Вечер, как говорится, становился томным.

В этот момент и зазвонил телефон.

Не мобильный, а старинный, черный, конторский. Валентина Семеновна говорила, что он еще при Сталине был. Хотя вряд ли. При Сталине даже сама контороуправительница была крошечной девочкой, грудничком. Но ведь любая легенда придает вещам неповторимый характер. Телефон все так и называли – сталинский.

Ну, может, кроме Гескина.

Он единственный, кто при Сталине прожил изрядный кусок жизни. И не сильно восхищался данным персонажем российской истории.

Трубку снял Тошка.

Ближе всех к телефону сидела Шеметова, зато он был самый молодой. Ольга еще подумала, что готова всю жизнь снимать за всех трубки, лишь бы не терять это качество. Однако увы – не суждено.

Антон перебросился с собеседником парой приветственных фраз и передал трубку Ольге:

– Александр Иванович, – сказал он ей.

Александров Ивановичей в обороте конторы было целых два: сантехник, который давно уже их обслуживал (в древнем конторском здании все трубы были латаные), и эксперт-криминалист Переверзев.

Бас эксперта узнавался с первого звука.

– Оленька, я сделал, что обещал, – сказал он.

– Есть, за что зацепиться? – не слишком надеясь, спросила адвокат. Ей все же хотелось слетать на Урал, она еще никогда не была в тех краях. Ну и если честно, слетать с Багровым, ведь предполагаемый доверитель настойчиво приглашал их обоих.

Когда-то именно в такой поездке завязался их бурный и одновременно, как ни странно, вялотекущий роман.

– Немного, но есть, – сказал он. – Никаких алиби для вашего подопечного не найдено, – сразу предупредил Александр Иванович. – Зато обнаружены совершенно необъяснимые детали.

– Я вся внимание, – собралась в кучку Шеметова. Когда дело касалось необъяснимых деталей, она переполнялась профессиональным энтузиазмом.

– Бампер-переломы[1] у потерпевших не совпадают, – после интригующей паузы произнес эксперт.

– У всех четверых? – спросила Ольга.

Это и в самом деле была интрига.

– В том-то и дело, что нет, – ухмыльнулся на том конце провода Переверзев. – У первых двоих 28–29 сантиметров, а у двоих оставшихся – 52–56.

– Солидная разница, – загорелась адвокат. Если бы у троих этот параметр совпал, а у одной нет, еще можно было бы предположить, что одна из женщин почему-то изменила позу. Да и то, скажем, нагнись она в момент удара, тип поражения костей был бы другим. А здесь две потерпевшие с высотой удара в полметра, и две почти в два раза ниже.

– Да уж, – согласился Александр Иванович. – Одно из двух: либо две покойницы одновременно подпрыгнули, либо в наезде участвовал не один автомобиль.

– Есть еще третий вариант, – машинально отреагировала Ольга. – Две покойницы могли присесть.

Их разговор вовсе не был черным юмором. Такая уж профессия.

Все, кто лично соприкасался с Ольгой, имели доступ к горячей и отзывчивой душе адвоката. Но когда постоянно крутишься в горе, в трупах, в переломах, начинаешь относиться к процессу без особенного почтения.

На разговор, хоть ему была слышна только половина, живо отреагировал Багров.

– Две машины? – спросил он.

– Не одна, – из соображений корректности поправила его Шеметова.

– А что он говорит про разброс тел? – спросил Олег.

– Кстати, такой веер из покойников одна машина тоже сделать бы не смогла, – как будто услышав вопрос, сказал Переверзев.

– Но ведь и не встречные, – задумалась адвокат.

– Точно не встречные, – заверил эксперт.

– Короче, надо ехать, – приняла решение Шеметова.

– А смысл? – не понял Александр Иванович. – Даже если всплывет вторая машина. Ну будет на нем два покойника из четырех. Это что-то сильно меняет?

– Не знаю, – честно ответила Ольга. – Просто я обещала доверителю, что если есть зацепки, то поеду.

– Ну зацепки есть, – не без гордости согласился Переверзев. Он же сам эти зацепки и нашел.

Багров встретился с Ольгой глазами и улыбнулся. Ее уже не вполне юное сердце зашлось от радости. Значит, он тоже хочет поехать с ней вдвоем!

Прилетели ночью в аэропорт Уфы. Оттуда был выбор – на машине или маленьком аэроплане. Радик Алиханович, курировавший их по телефону, машину отсоветовал: в распадках поднимались туманы, очень опасно. Летите самолетом.

Билеты на маленький винтовой борт купили легко. И теперь сидели с ними в зале ожидания. Потому что не только в распадках поднялись туманы, но и на поле крошечного аэродрома Белогорска. Порт самолеты не принимал.

Три часа проторчали в неудобных креслах. Олег спал, Ольга – нет. Впрочем, за три часа она ни разу не обиделась на туман. Потому что сначала уютно и легко дремала на широком плече любимого. Не спала, а именно была в легкой дреме, что не мешало ей предаваться приятным воспоминаниям о прошлом и мечтам о будущем.

Разок только совсем заснула. И тут же проснулась от прикосновения солнечного луча.

Открыла глаза. Они сидели у панорамного стекла, отделявшего зал от летного поля. Начавшийся восход делал постиндустриальную картинку захватывающе красивой. Ольга даже хотела разбудить Багрова, да пожалела: он сладко спал, тихо посапывал. И она в одиночку любовалась медленно выползающим в небо желтым диском.

А потом и посадку объявили.

Когда они дошли до самолета, то невольно замедлили шаг – такой он был маленький. И, похоже, сильно немолодой.

– Долетим? – усомнилась Шеметова.

– Он еще долго будет летать, – успокоил ее пожилой дядька с большим черным портфелем. – Пока не развалится.

Адвокат, успокоенная лишь отчасти, вошла в крошечный салон. Пассажиры, человек двадцать, не больше, сидели по двое.

Двигатели у самолетика были маленькие, но как же они орали, когда пилот включил их на полную катушку! Фюзеляж трясся и дребезжал. Лишь спокойствие человека с портфелем, усевшегося через проход от них, утешало Ольгу. Раз он, опытный, не боится, значит, так и надо.

Неспешно разбежавшись и легко взлетев в воздух, старенькая птичка, плавно маневрируя, нацелила нос на показавшиеся вдали горы. Рев, кстати, сменился ровным гулом. Ольга сначала было опять напряглась, однако дядька-ориентир сидел, не дергаясь, и Шеметова успокоилась окончательно.

Тумана в горах уже не было. С небольшой высоты полета можно было разглядеть и покрытые лесом предгорья, и высокие вершины, и ленты дорог, закручивавшихся в серпантин. Реки попадались нечасто и за редким исключением были нешироки.

Ну что ж, в целом ей нравилось.

Адвокатов встречали прямо у трапа.

Вообще, конечно, не положено. Но то, что не положено простому горожанину, порой не возбраняется начальнику самого крупного (если точнее – единственного) автохозяйства Белогорска.

Уселись в серый цельнометаллический УАЗ-452, в простонародье именуемый «буханкой». Спартанские кресла с железными дугами, почти отсутствующая амортизация и откровенный грохот двигателя, по объяснениям Ишмурзина, с лихвой компенсировались неприхотливостью, а главное, безумной проходимостью аппарата.

Ну и слава богу.

Они на месте и вместе. Ольгу не покидало состояние какого-то душевного подъема.

Подъехали прямо к суду, заседание давно началось, и было оно не первым, а вторым. Обязанности защитника временно выполнял местный юрист.

Суд проходил в главном зале, что объяснялось повышенным общественным интересом к процессу. Он был полон под завязку.

Интерес был явно недобрый. Когда адвокаты зашли в зал, двести пар глаз с ненавистью посмотрели на них. Даже дядька с портфелем, который успокаивал Ольгу в самолете и успел раньше них проехать в суд.

Ну не все, конечно, с ненавистью. Некоторые – просто с неодобрением. Типа защищать москвичи приехали отъявленную тварь. Понятно, что это их работа. Однако работа малоуважаемая.

После кратких формальностей адвокаты вошли в процесс.

Председательствующий судья Гареев Диас Ильярович был совсем молодой, немного за тридцать, высокий брюнет в тонких модных очках. Умные глаза с иронией посмотрели на вновь прибывших.

«Серьезный противник», – оценила его про себя Шеметова. Она не поленилась навести справки, да и всезнающий Гескин помог.

Потомственный юрист, Диас родился в Белогорске и выезжал из него лишь два раза: для того чтобы окончить Московский государственный университет и, чуть позже, чтобы защитить в нем же добротную кандидатскую диссертацию. У Ольги даже было мнение, что они там, в Москве, встречались – уж больно знакомыми показались легкая ироничная улыбка и чистое интеллигентное лицо.

Впрочем, достоинства судьи в данный момент ее мало радовали. Теоретически судья в процессе нейтрален. Однако только теоретически. Парень собственными талантами и усердием выстраивал себе замечательную карьеру: по слухам Гескина, его ждала высокая должность в Уфе. А здесь такое громкое дело, в котором к тому же все действительно ясно. С одной стороны – три трупа и женщина в коме. С другой – потомственный пьяница, до этого убивший за рулем, пусть и не по своей воле, еще троих.

Поэтому Ольга именно судью видела своим главным процессуальным противником. А вовсе не прокурора, хотя именно он должен был выступить в финале с перечнем грехов их подзащитного и длинным списком доказательств этих грехов.

Почему? Потому что прокурор на процессе был попроще: Юрий Евграфович Милин. Он тихо дослуживал до пенсии, никуда особо не рвался. Впрочем, в этом деле прокурору можно было себе позволить расслабиться: на стене висела схема дорожно-транспортного происшествия с отмеченным расположением тел. Убитых женщин знало полгорода. У них осталось шестеро сирот.

Поэтому каждая стандартно-жесткая фраза прокурора вызывала злое одобрение публики. «А ведь скоро начнут демонстрировать вещдоки», – напряженно подумала Ольга. Когда в ход пойдут фото изуродованных тел, а еще хлеще – окровавленные платки и блузки, впору будет вызывать в зал дополнительную охрану.

Подсудимый, Ринат Гильдеев, сидел в своей клетке, обхватив голову руками так, что лица не было видно совсем. Иногда он начинал потихоньку раскачиваться на месте. Конвоир делал тихое замечание, и Ринат снова принимал неподвижное положение, закрывая лицо ладонями.

В первых рядах сидели многочисленные родственники потерпевших, и где-то в середине зала – мать Рината, Далия Аскаровна. Если родственники были с траурными приметами (черные платки, черные костюмы), то мать предполагаемого убийцы была в черном вся. Единственный сын, единственная надежда – и вот такое горе.

Отец Рината не пришел в суд, что, наверное, было кстати: вряд ли вид вечно пьяного папаши подсудимого убавил бы гнев горюющих родственников.

В общем, был бы сейчас суд присяжных, то эти двенадцать, набранные из горожан, не стали бы морочиться с вердиктом, а своими руками бы разорвали подсудимого на куски.

«Редкий случай, когда суд присяжных опасен для правосудия», – подумала Ольга. Впрочем, здесь о суде присяжных можно было даже не вспоминать: дело по определению не подпадало под его юрисдикцию.

А прокурор тем временем заканчивал свое выступление. Нельзя сказать, что Юрий Евграфович сильно трудился, когда его готовил. Он просто слово в слово зачитал обвинительное заключение, пришедшее из следствия. Хотя как раз те сработали по полной программе, перечислили все смертные грехи предполагаемого преступника. И их было так много, и были они такими страшными, что, казалось, слово «предполагаемый» можно смело отбрасывать.

– Подсудимый, вам понятно обвинение? – спросил судья у Гильдеева. Тот убрал руки с головы и испуганно посмотрел на председательствующего.

– Да, понятно, – отрывисто сказал он.

Судья задал последний, «ритуальный», вопрос:

– Признаете ли вы свою вину? – спросил Гареев.

Ринат судорожно сглотнул и тихо, но отчетливо ответил:

– Я их не сбивал. Клянусь, не сбивал…

– Тварь! Сволочь! Выродок! – десятками голосов взорвался зал.

– Прекратить! – Громко стукнул молоток судьи. – Иначе всех удалю!

Люди смолкли, лишь злые шепотки еще ползли по залу, как шипение заливаемого водой костра.

– Я вас понял, – ответил Диас Ильярович подсудимому. Он был хороший судья и старался соблюсти все правила даже тогда, когда судить приходилось такую мерзость. – Завтра продолжим судебное следствие, и у вас с вашими адвокатами (снова ироничный взгляд в сторону Шеметовой и Багрова) будет полная возможность себя защитить.

Зал опять было всколыхнулся ненавистью, хотя на открытый протест уже не осмелился.

Заседание было окончено, люди потянулись к выходу. Многие из них, покидая зал, бросали злые, а то и презрительные взгляды на защитников убийцы.

К адвокатам подошла жена Радика Алихановича, крепкая и еще симпатичная Вера Ивановна.

– Муж велел отвезти вас в гостиницу, – сказала она. Ишмурзин еще в Москве предлагал гостям остановиться у него дома, однако адвокаты решили, что удобнее будет работать в отеле. Да и открывать перед чужими людьми свои отношения тоже не хотелось. Вот ведь мелочь – штамп в паспорте, а иногда такая засада!

– Я вам малины принесла. – Это уже подошла Далия, мать их подзащитного, протягивая литровую баночку.

– Господи, как пахнет волшебно! – восхитилась Ольга.

– Так не садовая же, – впервые за день, а может и за неделю, улыбнулась Далия. – Горная. От того и душистая.

– Мы вам много еще чудес покажем, – пообещала, улыбаясь, Вера Ивановна. На ее полноватых щеках нарисовались смешные задорные ямочки.

Как в воду глядела Ишмурзина.

На следующее утро они поехали вовсе не в суд, а на природу. Оказывается, пожилого прокурора с приступом колик вечером увезла «Скорая». Вроде все более-менее улеглось, однако день придется пропустить, а потом – выходные. Так что три дня были в их полном распоряжении. Не лететь же обратно в Москву?

Глава 4

Башкирия. Белогорск. Горы, реки и поля. А также – Шеметова в бане

Подъем был непривычно ранний.

Уже знакомый серый УАЗ подъехал прямо к гостинице. За рулем сидел сам завгар Ишмурзин.

Голодный, а оттого недобрый Багров вышел первым. Ольга чуть задержалась: даже самые успешные адвокаты не умеют ускорять процесс нанесения макияжа.

Устроились насколько могли удобно, с учетом максимальной утилитарности данного средства передвижения. Вера Ивановна еще подушечек им привезла из дома, чтобы металлические ребра полувоенных кресел не так давили.

Пока не завели двигатель, Ольга успела насладиться птичьим пением. Да-да, в центре города они заливались так, что, закрыв глаза, смело можно было представить себя в лесу или на лугу.

Впрочем, через две минуты езды можно было и не закрывать глаз. Дома становились все меньше, а сосны, невысокие и кривоватые, росли все гуще. Дорога же более сотни метров по горизонтали не шла ни разу: городок был построен в горах, и окружали его тоже горы.

Ближе к выезду из города Ишмурзин негромко сказал:

– Вот здесь все и случилось.

Багров попросил остановить машину.

На самом деле ему вовсе не хотелось покидать насиженное в подушечках гнездо. Но он был профи, однозначно профи. И упустить возможность еще раз покопаться в источниках информации категорически отказывался. Ольга бы ехала дальше, потому что вскоре после того, как зарычал мотор, заснула. Проснувшись от остановки, разумеется, тоже сразу включилась в дело.

Две улицы расходились – если ехать из района в город – под острым углом. Точнее, одна, главная, шла дальше, а вторая некруто уходила влево вверх. Женщины, видимо, переходили перекресток наискосок, чтобы далее по перпендикулярному узкому переулку пройти к небольшому заводу. Возможно, они опаздывали на ночную смену, ведь производство здесь было безостановочным.

Москвичи уже знали, что заводик, несмотря на размеры, очень важен, ибо производит какие-то особо редкие металлы и сплавы. И основал его сам Петр I. Точнее, промышленники по его высочайшему указу.

Вот и теперь, невзирая на ранний час, тут уже были редкие прохожие. Тоже в основном женщины.

Они бросали взгляд на остановившуюся «буханку», на Ишмурзиных и деловито снующих по перекрестку москвичей. Некоторые равнодушно отводили глаза. Некоторые, сопоставив факты и поняв, кто суетится перед ними, мрачнели взором, показывая свое отношение к родственникам и защитникам негодяя.

– Машина, получается, шла в город, – сказал Ишмурзин. – Меня тоже удивило, что Ринат на «бобике» уезжал в район.

– Что такое «бобик»? – спросила Шеметова.

– Ну ЗИЛок его. Очень древний. Хоть и на ходу, а ГАИ эксплуатацию официально уже не разрешает. Поскольку «бобики» без номеров, по городу на них стараются не ездить. А за город уж тем более. Их не зря дворнягами кличут.

– То есть Ринат ездил на дворняге? – уточнила Ольга. Она пока не понимала, почему ей это важно. Просто знала, что важно.

– На дворняге, – подтвердил Радик Алиханович. – Его автобус не на ходу был. Радиатор разворочен после прошлой аварии, но его так пока и не восстановили.

Москвичи были в курсе и про прошлую аварию, так что уточнять ничего не стали.

Прямо напротив перекрестка, точнее разветвления дорог, стоял старый каменный дом. Один этаж, три окна. Поскольку в городском строительстве дикие камни были не в почете, его в свое время оштукатурили и покрасили.

– Мрачный какой, – сказал Багров, показывая на него рукой. Действительно, хозяева с чего-то выбрали темную, чуть не черную краску.

– На вкус, на цвет… – откликнулся Ишмурзин. Он бы такой краской свой дом не покрасил никогда.

– Олежка, иди сюда! – позвала любимого Шеметова. Впрочем, в данном случае он интересовал ее как коллега. – Что это такое? – спросила она, показывая рукой на землю, с другой стороны от темного дома и совсем рядом с полотном дороги.

– А что там такое? – не заметил ничего криминального Багров. Подойдя поближе, внимательно рассмотрел серое пятно на коричневой земле. Даже пальцем поковырял, и палец рассмотрел.

– Цемент, по-моему, – сказал он. Связи с делом пока не усматривалось, но при осмотре места происшествия никогда наперед не знаешь, что окажется важным.

– Здесь, видать, знак дорожный стоял раньше, – сказал тоже подошедший Ишмурзин. – А это его фундамент.

Народу становилось все больше. Ручеек рабочих сгущался, а атмосфера под их недобрыми взглядами становилась все напряженнее.

– Может, поедем? – не выдержав, предложила Ишмурзина. Завгар глянул на нее сурово, и она не осмелилась перечить, лишь залезла в салон УАЗа.

Честно говоря, Ольге тоже уже хотелось уехать с этого гибельного места. Вместе с потоком мрачных людей, одетых в преимущественно темные одежды, все это создавало ощущение чего-то очень трагичного и, возможно, даже опасного.

– Сейчас поедем, – согласился Багров. Он на всякий случай визуально оценил и примерно прикинул на листке бумаги расстояние от домика до места гибели женщин, включив в рукописную схему неопознанный пока цементный фундамент.

И в этот момент настал конец света!

Мрачный, тяжелый трубный вой огласил округу.

Ольга аж на корточки присела. Она всерьез перепугалась. Лишь увидев, что идущие мимо люди никак не реагируют на звук, она взяла себя в руки.

– Это заводской гудок, Ольга Викторовна, – сказал Ишмурзин. – Завод гудит перед сменой. Чтоб поторапливались. Здесь так последние двести лет.

– Я уже поняла, – приходя в себя, тихо сказала адвокат.

Они забрались в свой специфический микроавтобус и покатили дальше, к выезду из городка. По бокам шли совсем уж простенькие избы и домики, один раз мелькнула маленькая неоновая вывеска круглосуточного магазинчика. Проехали плотину через речку. Ее водой питался завод, для чего и соорудили небольшое водохранилище. Еще пара кварталов – и город кончился, сменившись неизменным пейзажем с соснами и дорожкой среднего качества, ныряющей вверх-вниз по увалам.

Дальше довольно бойко катили еще часа полтора.

Забрались высоко, уши почувствовали перепад давления. Наконец, свернули с асфальта на грунтовку.

В итоге остановились на полянке, по местным меркам ровной. С одной стороны она окаймлялась лентой речки, быстрой и даже на взгляд холодной. С другой – смешанным лесом, весь низ которого был устлан кустами малины. Ее было столько, что сладкий душистый аромат разносился далеко вокруг. Впрочем, даже без этого воздух был сладок на вкус, который здесь просто нечем было отравить: на сто километров вокруг было, дай бог, несколько десятков человек.

Жара на солнце была неимоверная, но стоило лишь отойти в тень, как хотелось накинуть сброшенную чуть раньше рубаху.

Шеметова с наслаждением сняла туфли и прошлась босиком по невысокой траве.

– А клещей здесь нет? – вдруг испугалась она.

– Отродясь не было, – успокоила Вера Ивановна. Она быстро привела себя в лесной вид, оставшись вверху в купальнике, а снизу в тренировочных штанах.

Завгар тоже переоделся, став похожим на физкультурника пятидесятых годов. Они с женой занялись костром, Шеметова же нацелилась на малину, однако, будучи женщиной приличной, предложила свою помощь по хозяйству.

– Спасибо, у нас работников хватает, – засмеялась Вера Ивановна, показывая на себя, мужа и младшую дочь, которая, проснувшись, вылезала из «буханки». – Да и стыдно гостей запрягать.

– Ничего не стыдно, – не согласилась Ольга, однако тему продолжать благоразумно не стала, а неспешным шагом, чтоб не спугнуть приближающееся счастье, пошла к малине.

– Ольга Викторовна, далеко не уходите, – крикнула ей вслед Алсу. Она, даже прилично беременная, была очень симпатичной, ладной какой-то.

– А что, медведь съест? – засмеялась Шеметова.

– Скорее, напугает, – объяснила девушка. – Он мясо только зимой потребляет. Летом они травоядные.

– И летом могут задрать, – уточнил Ишмурзин. – Действительно, не уходите далеко. Только пока звук от стоянки слышен.

– А причем здесь звук? – спросила Ольга и тут же догадалась сама. – Медведь тоже слышит и не подходит?

– Точно, – усмехнулся тот. – Голодный, конечно, и в город может зайти. Но сейчас они сытые.

Забегая вперед, скажем, что Ольге до конца своего пребывания в городке так и не удалось выяснить наверняка: здешние травоядные людоедствующие медведи – правда или вымысел специально для нее, москвички?

Однако, будучи человеком осмотрительным, и в самом деле уходила от полянки только до тех пор, пока хорошо слышала игравшее в УАЗе радио.

Впрочем, если ваша цель – вволю поесть горной малины, то на подобных полянках никуда отходить и не надо. Вот она, в огромном количестве, ягода душистая, ароматная, одна другой краше и крупнее. На каждой веточке огромных темно-красных, почти коричневых ягод столько, что устаешь от проблемы выбора. В итоге Ольга съедала все.

Однако дальше следующая проблема. Этих веточек на расстоянии вытянутой руки были десятки…

Малина была неимоверно сладкой. Настолько сладкой, что уже через десять минут Шеметова решила выйти на полянку и сделать два важных дела: попить ключевой воды (родник ей уже показала Вера Ивановна) и проследить, чтобы сладкой малиной не увлекся Олег Всеволодович. Точнее – просчитать, сколько дополнительно инсулина он должен сегодня получить.

Воду она набрала, тоже вкуснющую, студеную. А любимого блюсти не пришлось, так как адвокат Багров продолжил то, чем занимался всю дорогу. Удобно расположившись в теньке от огромной ивы, Олег Всеволодович изволил почивать, заботливо укрытый пледом.

– Я и внизу ему подстелила, – пояснила Ишмурзина. – А то прямо так лег. Ох и устаете вы, наверное… – пожалела она московских гостей.

Ольга благодарно глянула на хозяйку, не став ей объяснять, что, вообще-то, Олег Всеволодович такой человек, который может есть и спать практически в любое время. Свободное, разумеется, от выполнения его профессиональных обязанностей.

Она уже собиралась вновь зайти в лес, однако поняла, что, пожалуй, малины в нее пока что больше не влезет.

– Давайте все-таки я помогу, – сказала она хозяйке.

– Ну если так хочется, – хитро улыбнулась та. – Сходите с Алсу, наберите грибов на жаренку. Как раз на двадцать минут займетесь.

– На всех за двадцать минут набрать? – удивилась Ольга.

Зря удивлялась. Даже в сосны ходить не пришлось.

Алсу отвела ее к речке, и здесь показала целую колонию лесных шампиньонов. Кроме того, они еще нарезали нежных шляпок зонтиков – Шеметова не раз видела эти грибы в Подмосковье, но не знала, что они съедобны.

Как же все было вкусно!

Молодая печеная картошечка, жареные свежайшие грибки. А в казане уже блестела чешуей средних размеров рыба. Во множественном числе, разумеется. Ее сеткой в заводи наловил Радик Алиханович. Теоретически сеткой нельзя, но кто ж в башкирских горах соблюдает теоретические правила!

Да и наловил он, разумеется, лишь столько, сколько они смогут съесть на обед. То, что с наслаждением уплетали в данный момент, Вера Ивановна деликатно назвала поздним завтраком.

После позднего завтрака захотелось поспать.

Очень кстати оказались выгруженные Радиком Алихановичем (и им же надутые) резиновые матрасы.

Солнце поднялось уже высоко. Теперь и в тени не было прохладно.

Ольга сняла плед с любимого (он при этом не шевельнулся), чтоб любимый не перегрелся. А сама прилегла рядышком, на матрасик. Следующей в порядке отдыхающих устроилась Алсу.

– А вы знаете, Ольга Викторовна, он действительно никого не сбивал, – вдруг полушепотом сказала молодая женщина. Шеметовой не очень хотелось продолжать разговор на эту тему, но на всякий случай она спросила:

– Почему ты так думаешь?

– Я ж говорю, он не врет никогда, – горячо зашептала Алсу, опасливо поглядывая на родителей: те, видимо, запретили ей тревожить адвоката на отдыхе. – Если б это Ринат сделал, обязательно бы сознался.

– Боюсь, что он просто не помнит, – сказала Ольга. – Если уж из машины не смог вылезти, когда в забор въехал.

– Все он помнит! – не согласилась девушка. – Он же рассказал, где вино брали. Сам сказал, что звонко стукнуло, когда этот чертов перекресток проезжал.

– Вот-вот, звонко стукнуло, – печально согласилась Шеметова. – Аж гайку на зеркале сломал. Обо что?

– Не знаю, – с отчаяньем сказала та. – Но не об человека же, раз звонко! Не видел он там людей, понимаете? А как можно не увидеть четырех человек?

– Если сильно пьяный, можно, – подумав, сказала Ольга.

Ей меньше всего хотелось огорчать женщину, тем более беременную. Однако нужно смотреть правде в глаза. Да, возможно они посеют сомнение в голове судьи этими странными данными по бамперам переломов. Возможно, часть вины мысленно спишут на ненайденный второй автомобиль. Но его-то собственную вину куда девать?

– Я точно знаю, это не Ринат сделал, – после паузы упрямо сказала Алсу. – Хотите, скажу почему? Я б даже судье этого не сказала, – с каким-то скрытым вызовом произнесла она.

– Хочу, – удивленная ее тоном и горячностью, сказала Шеметова.

– В прошлый раз, когда под него мотоцикл въехал, он полгода как не свой был, – опять зашептала жена их подзащитного. – Хотя невиновен на сто процентов! Он так переживал! На кладбище ходил, один, безо всех. Я видела, за ним тогда пошла. А сейчас не переживает. Вообще не переживает, только тюрьмы боится. Говорит, его совесть чиста. Не сбивал он этих женщин, точно говорю, – последние слова она высказала чуть не во весь голос.

Мать укоризненно посмотрела на Алсу, та замолчала.

«Это наверняка не надо говорить в суде», – про себя подумала Ольга. Убить четверых и не переживать – такое даже самый объективный судья спокойно не переварит.

Вслух же ничего говорить не стала. Да и что она могла сказать?

После непродолжительного, но крайне освежающего сна праздник жизни продолжился.

Сначала втроем, с Олегом и Верой Ивановной, пошли в бор. За настоящими грибами, как она выразилась.

И это были настоящие грибы!

Большие, без единого червячка «белые», с твердой, бугристой, коричневой шляпой. Крепкие подосиновики с головным убором ярчайших расцветок. Подберезовики хозяйка почему-то не брала. Зато лисички выстригала аккуратно и добросовестно, оставляя на развод лишь мелочь.

С такой скоростью сбора их немаленькие корзинки наполнились удивительно быстро. У Шеметовой даже ощущение появилось, что она не в лес дикий вошла, а в стилизованный магазин даров природы. Пусть даже очень стилизованный.

И еще забавное наблюдение: рядом с Олегом Багровым она не боялась медведей – ни сытых летних, ни даже голодных зимних. Может, это и есть любовь?

Потом, после грибов, и началась настоящая экзотика.

Сначала Шеметову научили плавать стилем «стиральная машина». До этого она умела брассом, кролем и на спине. А вот теперь могла «стиральной машиной». Но все по порядку.

Разговор о плавании зашел сам собой: солнце раскочегарилось так, что воздух стал горячим. Надо было до раннего вечера либо сидеть в тени, либо…

Все правильно, либо лезть в воду. Так и сделали.

Вера Ивановна показала Ольге чудное местечко буквально в пятидесяти метрах от их стоянки. Там и пляжик песчаный оказался. Маленький, метров в пятьдесят длиной, но на горных речках и такой редкость.

Ольга резвилась, как никогда в жизни.

Кстати, никогда в жизни она и днем без купальника не окуналась. Здесь же густые кусты напрочь закрывали их от мужчин, хотя музыка из радиоприемника УАЗа еще вполне была слышна.

Вода, конечно, могла бы быть и теплее. Зато в нагретом воздухе, да еще под солнечными лучами тело мгновенно согревалось, и никакие полотенца не нужны.

Единственно, чего не хватало, это удовольствия просто поплавать. Вера Ивановна категорически запретила не то что отплывать, отходить от берега дальше, чем на пять шагов. Сильное течение, мощные водовороты и холодная вода делали плавание в такой реке опасным занятием.

Ишмурзина, почуяв Ольгину «недоплаванность», пообещала ей в следующий раз проехать еще на полсотни километров дальше. Там, ближе к равнине, река становилась значительно шире и спокойнее. Да и теплее слегка.

В качестве компенсации Вера Ивановна предложила научить Шеметову новому стилю плавания.

Узнав, что ей предстоит, Шеметова слегка призадумалась. Однако отступать было поздно. Да и через каждые полчаса сидения под южноуральским солнцем, перед очередным омовением, к ней приходило чувство, что она – чайник на газовой плите.

Короче, Ольга согласилась.

Оказалось, что этот стиль требовал некоторых технических ухищрений. Радик Алиханович при символической помощи совершенно не трудолюбивого Багрова соорудил специальное приспособление.

Точнее, не так. Процентов на восемьдесят приспособление уже было сооружено природой. Остальные девятнадцать добавил завгар, если считать один процент за Олегом. Итого, это был крошечный боковой рукав речки.

Даже не рукав, а просто в полутора метрах от берега из воды торчала верхушка скалы. Она занимала около трех квадратных метров, так что сверху на нанесенной почве успели вырасти прочные ивовые кусты.

Образовался узкий проток, врываясь в который с шумом и пеной, вода еще более ускоряла свое течение.

Там было бы сложно даже на ногах устоять. Но, как показал опыт, на ногах там никто стоять и не собирался.

Завгар протянул через рукав, по самой поверхности воды, узкий капроновый трос. Надежно зацепил его за дерево с одной стороны и за ивовые кусты с другой. Хвастался, что на таком тросе КамАЗ можно утащить. Шеметова была несравнимо легче КамАЗа, так что, наблюдая за приготовлениями, она даже начала успокаиваться.

В середине, там где тросик ложился на воду, на трос была надета своего рода пенопластовая трубка. То есть внутри – трос, снаружи – пенопласт.

Далее Вера Ивановна личным примером воодушевляла массы.

Войдя осторожно в проток, она руками ухватилась за пенопластовую трубку, и пенный вихрь вытянул женщину в струнку, массируя водными струями и миллионами пузырьков. Ну точно стиральная машинка!

А чтоб даму, не дай бог, не унесло по течению, она была подстрахована таким же капроновым КамАЗным тросиком за талию.

Короче, Шеметовой было страшновато, но она уже загорелась.

Радик Алиханович, деликатно стараясь не дотрагиваться до тела, обвязал ее страховочным тросиком и помог спуститься в «стиральную машинку».

Вода обожгла холодом, однако совсем ненадолго: это был уже, наверное, пятый ее заход, и с температурой Ольга освоилась.

Зато через несколько секунд она точно поняла, что такое блаженство. Струи мягко мотали ее из стороны в сторону, а миллиарды пузырьков с неземной нежностью ласкали тело.

Ей даже неловко стало – было в этой исключительной процедуре что-то интимное.

Впрочем, отказываться от удовольствия не хотелось точно.

Даже холод не доставал, так как тело было все-таки не под водой, а большей частью на воде, под солнечными лучами, разбавленными белоснежной пеной пузырьков.

И все же через пять минут завгар скомандовал на выход.

– Почему, Радик Алиханович? – запротестовала ненагулявшаяся адвокат.

– Потом поймешь, – засмеялась Вера Ивановна. Ее муж, не тратя времени на долгие объяснения, деловито подтягивал Ольгу к берегу, как огромную, не виданную в этих краях рыбу.

Поняла она очень быстро. Тело почти мгновенно отреагировало приятной, но сильной усталостью. Как после хорошо выполненной физической работы. Или отличного секса…

Багров идти в стиральную машинку не захотел; он о чем-то сосредоточенно размышлял в тени. Шеметовой даже любопытно стало, о чем. Хотелось бы, чтоб о ней, когда она так роскошно перед ним поплавала.

Потом был опять отдых. Потом была опять еда: с ухой (стандартный в здешних краях экспромт), с пирогом (домашняя заготовка), с компотом из только что сорванной с куста малины.

Потом опять отдых. И когда утомленная Шеметова уже считала, что прекрасные чудеса кончились, вдруг выяснилось, что они еще и не начинались.

Время шло к вечеру. Радик Алиханович вырыл неширокую, но довольно глубокую ямку. Набросал туда сухих деревяшек и поджег. Ольгу это особенно не привлекло, хотя цели завгара оставались непонятными, а девушка этого не любила. Затем Ишмурзин добавил деревяшек побольше и довел их до состояния красных углей. Жена его в это время доставала из «буханки» какие-то свернутые полиэтиленовые полотнища.

Еще через полчаса солнце уже тихо катилось к горизонту, и стали вырисовываться контуры неведомой конструкции, какую ранее Шеметова никогда не видела.

Именовалась она – баня по-башкирски. В середине была яма с углями. На нее, соответственно, наброшены камни, которые очень скоро становились раскаленными. А сверху ставилось что-то вроде полиэтиленовой палатки, высотой, шириной и длиной метра в два. Один полог банной палатки был двойным, распахивающимся, куда человек входил и откуда выходил.

Солнце заходило окончательно, а в бане начиналось таинство максимального человеческого блаженства.

Заходили по одному, парились, как кому нравилось. Беременная Алсу – нетяжелым сухим жаром. Завгар – жаром ядреным, да еще с парком, «подкрашенным» настоями лесных трав и медом. Парок получался самым очевидным путем: достаточно плеснуть на разогретые угольями камни. Ольга выбрала средний вариант. Она уже не стеснялась, понимая, что за двойным полиэтиленом ничего, кроме контуров, никто не увидит. Ну и зачем стесняться контуров?

Распаренный гражданин, уже получивший невероятное наслаждение, «догонял» его либо медленным остыванием на бережку, либо зачерпнутым из речки ведром холодной воды. Лезть в «стиральную машинку» завгар запретил из соображений безопасности – на небе уже звезды начали высыпать. Да какие здоровенные и яркие… В залитой светом и прикрытой смогом Москве такие за всю жизнь ни разу не увидишь.

Шеметова, укутанная в свои и чужие одежки, тихо кайфовала на бережку.

Когда все насладились процедурой и слегка отдохнули (опять с чайком, пирогом и малиной), начали собираться домой.

Ехали в темноте, в том числе по серпантину. Никто особо не волновался: завгар, уроженец этих мест, мог бы и с закрытыми глазами машину вести.

Опершись о плечо Багрова, Ольга сидела в гнездышке из подушек и думала одну-единственную думу: как же ей хорошо…

Обратно ехали не дольше, чем туда, хоть и ночью. Проезжая злополучный перекресток, Багров снова попросил притормозить. Он вышел один – Ольга не смогла себя заставить покинуть уютное гнездо. Постоял на одной стороне дороги. Перешел на другую. Поковырялся около цементного пятна, которое завгар Ишмурзин определил как фундамент некогда стоявшего здесь дорожного знака. Затем молча сел в машину.

– Придумал чего-то? – спросила Шеметова.

– Похоже, да.

– Что именно? – с Ольги мгновенно слетела сладкая дремота.

– Знак он задел. Зеркалом. Потому и удар звонкий.

– Так знака ж нет, – не поняла Шеметова.

– Значит, был, – отстаивал свою гипотезу Багров. – Надо узнать, когда его сняли. Там в середине даже дырка от трубы осталась. Если бы давно, ее бы уже засыпало.

– Наверняка в ГАИ города можно узнать, – задумалась Ольга. Маловероятно, конечно, что им улыбнется удача. Но ведь еще углядеть надо! Знак, которого уже нет. Молодец ее Багров.

У гостиницы вышли, поблагодарили Ишмурзиных и простились. Москвичи пошли к подъезду, хозяева поехали домой спать.

– А знаешь, я ему теперь верю, – сказал Багров.

– Кому? – спросила Шеметова. Хотя уже сама поняла кому.

– Если он не переживает, значит, совесть чиста. Наличие совести парень доказал в прошлом эпизоде. А если совесть чиста, да еще помнит, где что пил и куда ехал, значит, не сбивал.

– Ты слышал, как мы с Алсу говорили? Я думала, ты спишь.

– Ничего я не слышал, – недовольно сказал Олег. – Просто умею соображать.

Ольга улыбнулась и обняла своего Багрова. Конечно же, он слышал. Но и соображать умеет. Сообразил же про знак. Вот будет фокус, если его действительно убрали после аварии…

Глава 5

Москва. Район м. Бауманская. Новые приключения неуловимых креаторов. Шоколадка, булочка и ситец с вишнями

Поэтическая коммуна на Бауманской жила своей насыщенной творческой жизнью.

Зая подрабатывала переводами, Циркуль тоже пристроился – циркулем почти и работал. На него навешивали спереди и сзади пенокартонные щиты с рекламой вновь открывшейся кофейни, и Лешка выписывал своими длинными ногами круги возле заведения.

Платили ему скудно, зато бесплатно поили кофе и давали поздно вечером пирожные, которые все равно пришлось бы выбросить.

Это о пище материальной. С духовной было еще лучше.

После налета на прачечную Семену хорошо писалось. Потом стало писаться хуже. Он закрывал глаза и представлял то драку в трамвае, то взлом железной двери. Если еще и карандаш в руках держал, что из прачечной сперли, то вдохновение на самом деле возвращалось.

Правда, на все более короткое время.

Зая и Семен, независимо друг от друга, вдруг пришли к открытию: это же эмоциональная наркомания! При том, что компания вообще не употребляла, открытие было неожиданным.

Поразмышляв об этом вдвоем (Циркуль опять пошел нарезать круги вокруг кофейни), пришли к выводу, что в этом ничего плохого нет. Все в мире строится на эмоциях. А разве сами стихи – не сгусток эмоций? Если, конечно, это настоящие стихи.

Не сговариваясь, пришли и к еще одному умозаключению. Раз искусство требует жертв, значит, надо ему эти жертвы приносить. Лешку Циркуля спрашивать не стали, он и так был на все согласен.

Этим вечером съездили на литошку. Литобъединений еще при советской власти было немеряно. Процессом тогда рулили серьезные люди, понимающие простой факт: кто управляет эмоциями, тот в конечном счете управляет и страной. Это не значило, что при коммунистах в области индустрии духа было мало идиотизма. Наоборот, его было сверх меры, отчасти поэтому Союз нерушимый и развалился. Но тогда искусство вообще и литература в частности интересовали государство. Пусть даже частенько в извращенной форме. А сейчас перестали интересовать.

С одной стороны, слава богу. А то пострадают не только старые кинофильмы с курящими и матерящимися. С другой – профессия «поэт» исчезла как класс.

Хотя, может, оно и к лучшему.

Сегодня любой, у кого есть деньги, имеет право выпустить собственный сборник стихов или на крайний случай разместить их в интернете. Бабла на этом не заработать (кроме пишущих тексты для попсы), однако самолюбие потешить можно. А если еще и талантом обладать, то не исключено даже приобретение авторитета и известности в узких кругах.

В этих самых кругах Семен уже был неплохо известен. Оттого и приглашения почитать стихи получал довольно часто.

Сегодня собирались у неформалов в Измайловском парке. Объединение называлось «Над звездами». Другими словами – выше звезд.

Человек пятнадцать, в основном молодежь, хотя были и двое взрослых: мужик с седой косичкой и дама без возраста с блестящими глазами. Как всегда в подобных тусовках, ее члены испытывали одновременно чувство привязанности друг к другу и жесткой творческой ревности. От такой смеси эмоций отношения бывали порой странноватые. Скажем, не дай бог, поэт заболеет – и навестят, и запечалятся. А напишет особо сильное произведение – могут и не простить.

Впрочем, такой подход един для всех творческих союзов, хоть формальных, хоть неформальных. Разве что в формальных теплых чувств обычно поменьше бывает.

Сема читал свои новые стихотворения. Он после той бурной ночи создал аж шесть произведений. Читал так, что у Заи слезы набирались в глазах. Откуда в нем это все берется? Из чего складывается то, что так воздействует на людей?

Конечно, не на всех людей. Мама Заи, почитав его вирши, посоветовала показать юношу психологу. Даже деньги была готова дать на визит. Куда ж деваться, если дочка к нему так прилепилась? Сема только посмеялся. Зачем ему психолог? Ему и так хорошо. Хотя строчки его виршей частенько обращались к темам, традиционно называемым печальными.

Вот и сейчас он читал не особо юношеское, прямо скажем, стихотворение.

Во времени летим мы, как снаряд,

Забыть пытаясь, что в конце пути

Нас ожидает темный тихий сад,

Откуда не получится уйти.

Там соловьи на ветках не поют,

Собаки не рыдают на луну.

Там плакать и смеяться не дают,

От звуков сберегая тишину.

Она там словно губка – тишина.

В ней невозможно ни кричать, ни петь.

Безмолвна там дрожащая струна.

Все это мы и называем – смерть.

Попав туда, скажу последний стих.

Последний – лучший. Даже если плох.

А Бог, коль он там есть, – он мне простит:

Зачем нам нужен беспощадный Бог?

Читал как всегда спокойно, без пафоса и завываний, характерных для многих других поэтов. Люди сидели, молча слушали. По правилам он должен был прочитать от трех до пяти стихотворений. Однако, как показалось Зае, переменчивое настроение поэта упало. Так оно и вышло.

После короткого перерыва Великий продолжил.

Я на этом базаре

Абсолютно бездарен.

Ничего уже

не продам.

Не творю дифирамбов,

Ни хореем, ни ямбом.

Не пишу эпиграмм

для дам.

Я на этом базаре

Сроду не был в ударе.

Не к прилавку

пришелся тут.

…Выйдет злой,

тонкобровый,

Молвит слово сурово.

И меня, словно пыль,

сметут.

Дальше читать отказался. Без объяснения причин. Сидел молча, не особо вслушиваясь в голоса обсуждающих его стихи людей. Зая тоже не слушала критиков. Ее стихи зацепили, как и почти все Семино творчество. Но она не могла не заметить: тема ухода вдохновения, прекращения песни становилась доминирующей в его творчестве. Заю это изрядно пугало. Изрезанное запястье поэта она не забудет никогда.

Потом слушали двух других авторов: молодую девчонку и дядьку с седой косичкой. Сема не слушал. Он вроде был здесь, с ними, а вроде и нет. Луна отражалась в его остановившихся зрачках.

О чем он думает?

Она встретилась глазами с Циркулем. Тот тоже переживал за Семена. Странная у них сложилась компашка. Стихи как центр притяжения. «А больше в жизни ничего и нет», – вдруг подумалось Зае.

После стихов планировали поездку в Одинцово, на квартиру одного из ребят. Там собирались продолжить вечер, добавив в него некую толику развлечений. Сема сначала был не против, а тут вдруг отказался.

Так и есть, поняла Зая. Его опять обуял страх потерять талант. Что ж, собиралась на эмоциональный грабеж завтра, а получается, надо идти уже сегодня. Впрочем, Семина поэзия явно стоила риска.

До Бауманской доехали на метро, от Партизанской всего три остановки. Вышли наверх и двинулись к дому. Семен, понурив голову, шел между Циркулем и Заей.

– Слышь, кончай кукситься, – сказала Зая поэту. – Сегодня на дело пойдем.

– Да? – оживился он. – Когда? – Ради впечатлений Великий был готов брать банк прямо сейчас.

– Как стемнеет, – голосом опытной атаманши сказала восемнадцатилетняя Зая.

Пока что пошли попить кофе в заведение Циркуля. Заведение крошечное, в пять столиков. Там была хорошая смена: веселые узбечки, довольные жизнью и Москвой. А еще не было управляющего, уехал пораньше.

Азиаточки налили три чашки кофе, кокетливо посматривая на Семена. Зая почти не ревновала: максимум, что те могут ему дать, – свое тело. Зая же давала ему возможность творить.

Нет, они определенно симпатизировали Семе: заведение еще и не думало закрываться, а им принесли пирожные. Видать, талант и в самом деле притягивает.

– Наедайтесь, – засмеялась одна из них. – Завтра камеры поставят.

– А я буду дальше за 200 рублей в день ходить? – расстроился Циркуль.

– Нет, тебя кормить можно, – успокоили его девчонки. А вот чужих пустить больше не рискнут.

Еще с полчаса посидели в кофейне. Потом пошли в магазин, купили продуктов. До темноты ждать еще пару часов, здесь больше решили не крутиться.

Объект для атаки наметили заранее. Булочная, рядом с кофейней Циркуля. Совсем маленькая.

И входить они будут не через витрину, а через заднюю дверь: Зае удалось подсмотреть, что за ней уже были обычные, фанерные двери.

Дома сиделось как-то нервозно. Телевизор включили – не пошло. Выключили. Есть тоже никто не захотел, хотя принесли и картошку, и колбасу, и хлеб, и помидоры с огурцами. Ощущался нервяк какой-то. Если честно – страшновато. Но, собственно, в этом и был смысл их криминальных приключений.

Страх – это эмоции. А эмоции – это стихи. Можно довести ряд до логического завершения, что стихи – это жизнь. Да есть ли смысл повторять очевидное?

Еле досидели до темноты. Первую звезду, все равно не видимую в городе, ждали, как после большого поста. Наконец собрались и вышли. Двигались молча. Зая с удовлетворением отметила, что поэт начал расслабляться. Точнее, не так. Он очевидно волновался по поводу предстоящего налета. Однако главный, съедающий его страх потихоньку отпускал.

Дошли до места предполагаемого преступления. Осмотрелись вокруг. Здесь не было ни души, кофейня уже закрылась. Хотя, например, на параллельной улице и голоса слышались, и фары постоянно мелькали.

– Действуй, – приказала Зая Циркулю.

Тот вытащил свою фомку и как заправский медвежатник открыл хиловатую дверь. Вторую, фанерную, выбила могучим плечом Зая.

Сразу пахнуло хлебом и сладостями.

– У нас три минуты! – предупредила атаманша, уставившись на светящиеся стрелки своих часов. – Свет не включать, руками ничего не трогать.

Циркуль с лету нарушил предписание, схватил с прилавка свежий мягкий батон и откусил от него здоровенную горбушку. Вроде только что есть не хотел. Наверное, нервы. Зая тоже не выдержала и взяла шоколадку.

И тут включилась сирена сигнализации. Почему-то с запозданием. Налетчики чуть не обделались со страху и, не разбирая дороги, кинулись к выходу.

На улице было по-прежнему пусто, менты пока не подъехали. Через пятьдесят метров свернули в темную подворотню, вышли через нее на соседнюю оживленную улицу. Здесь перешли на спокойный шаг.

– Ни за что руками не хватались? – спросила Зая.

– Думаешь, из-за батона станут искать отпечатки пальцев? – вопросом ответил Циркуль.

Семен же по-прежнему молчал. Бросив на него быстрый, но внимательный взгляд, Зая с огорчением поняла – осечка.

Испуг был, особенно когда сирена включилась. А вдохновения как не было, так и не стало.

– Спокойно, – сказала она себе и друзьям. – Идем на второй заход.

Запасной целью был магазин тканей. Скорее даже ателье экономкласса. Здесь не столько шили одежду, сколько подторговывали дешевыми материалами и ремонтировали старое. Зая очень рассчитывала, что небогатый хозяин деньги на сигнализацию тратить не стал. Тем не менее она опять установила лимит четыре минуты. На все.

Магазинчик тоже был на тихой улочке, только с другой стороны от оживленной автомобильно-пешеходной дороги. Вход в него был с торца старого кирпичного здания. Тоже со ступеньками, как во время их первого налета. Только по ступенькам теперь надо было подниматься, а не спускаться.

Циркуль становился все профессиональнее: этот замок он снес в две секунды. И он же ломиком отворил дверь, и Зае не пришлось использовать свои роскошные физические возможности.

Они вбежали внутрь зала, если так можно назвать помещение в двадцать квадратных метров. Здесь даже ресепшн отсутствовал. Зато имелась вешалка для готовых изделий. Ребят она не заинтересовала.

Зая смотрела то на Сему, то на часы.

Минута прошла.

Он вроде повеселел.

Включил свою «светомузыку» на планшете. Яркий диод вытаскивал из тьмы разноцветные тряпки.

Зае вдруг тоже стало весело. Она схватила большой, двухметровый, кусок дешевого светлого ситца, расписанного яркими красными вишенками. Натянула на себя, как Карлсон, когда тот пугал на крыше воров. Теперь преступниками были они сами.

А пугали ее Семины дурацкие страхи.

– У-у-у! – завыла-застонала Зая, подражая живущему на крыше привидению. А Семен вдруг радостно рассмеялся! Картинка и в самом деле была исключительно придурковатая: в ярком бело-голубом свете планшетного фонарика искрился и переливался симпатичный бегемот из анекдота. Ну тот, который вывалялся в муке и стал пельменем.

В данном случае вареником, потому что с вишнями.

– Ура! – сказала Зая. – Сваливаем! – Она сбросила с себя ситец и швырнула его на пол. Народ дружненько выскочил из ателье. Зая с Лешкой пустые. Семен же – с поднятым на бегу куском ситца.

Через четверть часа они уже были дома. Девушка кинулась готовить еду: Лешка наверняка и сам бы нашел что поесть, а за Семеном следовало следить в оба. Циркуль включил телик, а поэт уединился во второй комнатушке.

Когда жаренка была готова, и сковорода, источая картофельно-колбасный дух, стояла на столе, из своего укрытия вышел Семен.

– Прочесть? – спросил он.

Есть хотелось чертовски. От запаха слюнки текли. Однако поэзия важнее.

– Конечно, – ответили обитатели коммуны в один голос.

И на этот раз стих не был идейно печальным. Хотя тоже не без возможности жизненной неудачи:

Стихи пишу нечасто.

Но разве может частым

Быть счастье?

Пришло – машинка злая

За мной не поспевает[2].

Я знаю, это частно.

Но разве может частным

Быть счастье?

Вот жаль оно уходит,

Развеяв пыль мелодий…

И пусть проблемно – лестно.

Да я не рвусь в известность.

Там – тесно.

На умное мычанье —

Молчаньем отвечаю.

Потом смотрю на строчки.

И, если все – источно,

То – точка.

А нет – порву. И взвизгнув,

Осколки-буквы брызнут.

Произведение Зае очень понравилось. И важно, что оно не было таким мрачным, как большая часть Семиной поэзии.

Она забрала из рук Великого листок с текстом (еще одна польза от машинки – файлы имеют привычку поедаться вирусами) и сунула его себе в карман. Когда-нибудь место такого листка будет в музее. А сохранит его для человечества она, Александра Коношеева, в просторечии – Зая.

Вообще же, оставлять написанные стихи у Семы было никак нельзя: настроение могло качнуться, а только что созданный шедевр мог мгновенно стать мелкими обрывками.

Потом все набросились на не успевшую остыть картошку с колбасой: аппетит у двадцатилетних никто не отменял. Разве что поэзия могла чуть отодвинуть счастье насыщения.

– Хороший сегодня был денек! – подвела итог Зая. Она собиралась еще посмотреть видик.

– Хороший, – согласился Циркуль, перебирая диски с фильмами.

Семен ничего не сказал. Он резко встал и вновь удалился в другую комнату. Через тридцать секунд там ожесточенно застучала машинка.

«Просто отличный денек!» – подумала Зая.

Глава 6

Южный Урал. Шеметова и другие. Суд идет!

Прокурор к понедельнику поправился. Юрий Евграфович выглядел даже бодрее, чем в первые дни процесса, – сказывалось то, что он после снятия болей практически три дня отдыхал. До этого у прокурора выходных было немного, он никак не мог дождаться пенсии, чтобы вырваться из жестокого ритма будней. Когда-то по молодости такая «беличья» жизнь ему даже нравилась. С возрастом и накопившимися болячками стала тяжеловатой, а иногда и просто трудно переносимой. К тому же давно и напрочь исчезла романтика, в свое время приведшая его в прокуратуру.

Кстати, если бы он не оправился так быстро, пришлось бы либо приостанавливать суд до его выздоровления, либо начинать все заново: требование несменяемости состава суда прямо прописано в уголовно-процессуальном кодексе, хотя прокурора и секретаря суда заменять как раз можно.

Что ж, этот процесс не предвещал сложностей. Во время длинных допросов, когда свидетели оглашали и так всем известные данные, Юрий Евграфович даже умудрялся слегка вздремнуть. Это большое искусство, на 10–15 секунд отключаться, да так, что глаза остаются открытыми, а спина прямой.

Разумеется, воспользоваться своим благоприобретенным даром он мог только после того, как заканчивал допрос свидетелей. УПК в этом плане все трактует однозначно: сперва идут свидетели обвинения, потом защиты. Если свидетель вызван прокурором, то сначала и опрашивается прокурором. И наконец после того, как свидетеля опросят и прокурор, и адвокат, начинает задавать вопросы судья.

В суд было вызвано множество народа. По своей воле пришло еще больше: в зале имелось чуть больше двухсот мест, и пустые образовывались только тогда, когда кто-нибудь выходил. Занимали их быстро – те же допрошенные свидетели, как правило, никуда не уходили, оставались на процессе.

Недопрошенные же в соответствии с кодексом не имеют права находиться в зале и вынуждены ожидать своей очереди на скамейках в холлах. Причем было их столько, что, хотя пристав то и дело бегал за новыми свидетелями, скамейки все еще оставались прилично заняты.

Наибольший интерес теоретически представлял допрос единственного, кроме подсудимого, очевидца трагедии, Степана Волобуева. Однако этот молодой мужчина оказался не сильно ценным источником информации. Достаточно сказать, что Степан, как и Ринат Гильдеев, после того, как ЗИЛ-дворняга врезался в забор, машину покинуть самостоятельно не сумел. Их обоих выволокли из кабины сотрудники ДПС. Кстати, сначала без привязки к фатальному дорожно-транспортному происшествию на перекрестке. Уже потом, проанализировав имеющиеся факты, взяли со Степана объяснение, а Рината задержали по подозрению в совершении ДТП со смертельным исходом.

Позже в обвинительном заключении еще добавилась статья об оставлении в опасности, которая, будучи преступлением умышленным, могла перевести весь срок наказания из относительно либеральной колонии-поселения в обычную брутальную зону.

– Что вы видели в тот вечер, расскажите, – потребовал прокурор.

– Мало что видел, – признался Степан, понуро наклонив лобастую, коротко стриженную голову. Волобуев чувствовал себя крайне неловко. Он не первый раз был в суде. Дважды отбывал реальное наказание: сначала на малолетке за драку. Потом за пьяное ДТП, правда без трупов, но с тяжкими телесными.

Вообще, для ясности нужно сказать, что в этом уральском городке едва ли не половина мужчин познали на себе тяжелую длань закона. И, пожалуй, не меньшее количество этой дланью в разных смыслах являлись: кроме личного состава местных правоохранительных органов, в окрестностях имелась колония общего режима и две колонии строгого.

Если же углубиться чуть дальше в историю, то можно было смело утверждать, что в каждом коренном горожанине имелась кровь каторжника или охранника, а во многих – и тех и других.

– Конкретней, пожалуйста, – велел свидетелю прокурор. – Когда вы начали потреблять алкоголь с Гильдеевым?

– С утра, – простосердечно признался Степан.

– Как это? – даже многоопытный Юрий Евграфович удивился. – Пришли на автобазу и начали пить?

– Нет, мы оба выходные были, – объяснил тот.

Ольга с облегчением глянула на сидевшего в зале Ишмурзина. Если бы работяги напились на базе, ему бы тоже перепало.

– А как машина оказалась у Гильдеева?

– Он хотел в ней поковыряться. Слесаря не любят возиться с «дворнягами». Они ж списанные давно.

– То есть подсудимый привез машину к своему дому с прошлого вечера?

– Так точно, – ответил Степан.

– Что было дальше?

– Мы выпили пива и сняли бензонасос, – сказал Волобуев и замолк.

– Дальше, – попросил прокурор.

– Потом всякое пили. Потом отец его пришел, с ним пили. Он же и насос собрал, двигатель завелся с пол-оборота.

– А потом? – Вопрос был дежурный. И так ясно, что потом кончилась водка.

– На районе ничего не достали. Либо закрыто, либо не продали, боятся теперь. Мы поехали на плотину. Там в неонке взяли две бутылки беленькой, – медленно, отрывистыми фразами излагал Степан. – Одной сразу догнались. Вторую повезли домой.

– Ехали быстро? – спросил Милин.

– Быстро, – тихо ответил Волобуев.

– Момент удара видели?

– Нет. Белое чтой-то сверкнуло, когда на развилку выскочили. И щелчок, звонкий такой. Я даже в зеркало глянул.

– И что увидели?

– Темно было. Ничего не увидел.

Ничего более «догнавшийся» свидетель уже не помнил.

Свой вопрос задала защита.

– Скажите, вы уверены, что не видели, как ваш грузовик сбил четырех человек? Или есть сомнения? – спросил Багров.

– Уверен, – ответил Степан. – Если б сбили, остановились бы.

Зал недовольно загудел.

Волобуев поднял голову и сказал:

– Я, когда своего сбил, остановился. Вызвал врача. И Ринат ждал, после своей аварии.

– Твари, сволочи! – закричала, срываясь в слезы, женщина в черном платке. – Этот сбил, тот сбил! Чтоб вы сдохли! Гореть вам в аду!

– Призываю к порядку! – стукнул молотком Диас Ильярович Гареев. Однако заплаканную женщину (явно родственницу потерпевших) вывести приставам не приказал. Он понимал, что это только цветочки. Когда пойдут страшные вещдоки, атмосфера станет еще более тяжелой.

Степан, не понимая, в чем дело, вертел во все стороны своей крупной головой.

– А чуть подробнее про что-то белое, которое вы увидели на перекрестке, не можете сказать?

– Не могу, – покачал головой свидетель.

– Ну хоть оно маленькое было или большое?

– Не маленькое, – подумав, сказал Волобуев. – Не помню точно, – мотнул он головой.

– А куда вы поехали после перекрестка?

– Ко мне домой. Ринат же дальше живет, на Уфимском шоссе, на Откосе.

Наконец, задал свой вопрос председательствующий.

– Вы собирались пить дальше? – спросил он у Волобуева. Тот, покраснев, побурев даже, молчал. – Ну так что вы собирались сделать с оставшейся бутылкой? – не слезал с него Гареев.

– Выпить… – тихо сказал Степан.

– А потом уже поехать через весь город домой, на Откос, – подытожил судья.

Крайне неприятное для защиты окончание допроса свидетеля. Хотя и без этого позиция адвокатов была, мягко говоря, невыигрышной.

У судьи больше вопросов к Волобуеву не было, поэтому Юрий Евграфович вызвал нового свидетеля…

Вообще, это были, несомненно, самые тяжелые для защитников дни. Что они могли противопоставить прокурору?

Одного за другим Вилин вызывал горожан. Судья устанавливал их личность, спрашивал об отношении к подсудимому и потерпевшим, рассказывал о правах и обязанностях и предупреждал об ответственности за дачу ложных показаний. После чего свидетель давал подписку, обязательно приобщаемую к материалам дела.

Ну а потом начинался тихий адвокатский ужас. Потому что, закончив с формальностями, свидетели честно рассказывали, сколько Ринат выпил, как часто выпивал, как, в нарушение установленных правил, поехал по городу на машине без госномеров. Как быстро гонял, в том числе торопясь за вожделенным напитком.

И наконец самое ужасное.

Тщательно протоколируемые рассказы о том, как и в каком порядке лежали трупы.

Какие повреждения получили несчастные женщины.

Каким образом был расколот череп или разорвана печень. Зачитывались результаты судебно-медицинской экспертизы.

Демонстрировались обрывки платьев, колготки с засохшей бурой кровью, фотографии искореженных и смятых женских тел.

Весь первый ряд, где в основном сидели родственники сбитых женщин, зашелся в сдавленных криках и рыданьях.

Если бы взгляды могли убивать, то Ринат Тимурович Гильдеев был бы уже давно мертв.

В соответствии с УПК последовательность доказательств устанавливает та сторона, которая их предъявляет. Здесь же, как весь этот ужас ни показывай, результат получался один и тот же. И такой зримый, что начиная с шестого заседания в зале появилось еще несколько солдат конвойной службы и четверо дополнительно вызванных полицейских с кобурами. Диас Ильярович всерьез опасался попытки самосуда.

Сам он никаких эмоций не выказывал, слушал внимательно и спокойно, если задавал вопросы, то коротко и по существу.

«Серьезный противник», – подумала Шеметова.

Впрочем, с такими доказательствами засадить парня на полжизни может даже студент третьего курса. А противопоставить этому натиску негатива пока что было нечего. Все, что можно было сделать, Шеметова сделала: характеристики с места работы, рассказ о волонтерской работе Рината в городском хосписе. То есть хосписа как такового в госпитале не было. Но активный и милосердный главврач городской больницы организовал небольшое отделение паллиативной медицины. Там лежали те, кто раньше был обречен на смерть в мучениях. Теперь же последние свои недели и дни больные доживали без боли и отвратительных ощущений – технологии известны давно, просто до умирающих ни у кого руки не доходили. Так вот, Ринат Гильдеев, мучаясь от пережитого, сам выбрал себе послушание после первой аварии.

Собственно, и все. Не считая, конечно, разной высоты бампер-переломов. Но до них пока очередь не дошла.

Юрий Евграфович тем временем выпустил на сцену свое главное оружие: техническую экспертизу, проведенную по инициативе следствия. В ней эксперт безапелляционно ответил на вопрос, поставленный следователем. «Картина с трупами», по его мнению, вполне могла быть создана несущимся с большой скоростью ЗИЛом и его вдрызг пьяным водителем.

Железным подтверждением казался найденный на месте происшествия (а точнее, жестокого преступления) обломок крепежного барашка от наружного зеркала ЗИЛа. Эксперт отметил само повреждение на автомобиле, а отломанную часть нашли прямо на дороге. Кусочек точно подходил к части, оставшейся на раме, к которой крепилось зеркало; об этом тоже было техническое заключение.

И наконец, (это уже не из экспертизы) казалась логичной связь белого пухового платка с головы одной из погибших и увиденной Волобуевым белой вспышкой. Щелкающий звук также ложился в жуткую схему: удар тем самым барашком по голове женщины в белом платке.

Платок, разумеется, демонстрировался среди вещдоков: с большой сильно окровавленной дырой.

Кстати, ни мелькнувшее что-то впереди белое, ни хлесткий звук удара не отрицал и сам подсудимый (Рината, в соответствии с УПК, можно было опрашивать в любой стадии процесса, при его согласии, разумеется). Гильдеев тоже все это видел и слышал.

Да уж, тяжелое испытание для адвокатов…

Экспертиза в деле – такой документ, который не перепрыгнуть. Особенно если экспертиза проводится по инициативе следствия или суда: в этом случае в ней обязательно имеется официальное предупреждение эксперта об уголовной ответственности за отказ от дачи заключения и заведомо ложное заключение (статья 307 УК). Заключение московского эксперта Переверзева столь важных моментов не содержало, да и не могло содержать.

Выбор у Олега и Шеметовой был невелик. Указать на имеющиеся разночтения и ходатайствовать о проведении новой или дополнительной экспертизы. Очень часто суд отказывает: зачем? И так же все ясно.

Тогда адвокат ходатайствует о вызове в суд в качестве специалиста своего эксперта.

Если и здесь будет отказ, то в ход идет ходатайство о вызове того эксперта, кто делал заключение. В последнем случае судье уже отказать сложнее, так как сама суть судебного процесса заключается в устности и гласности при обсуждении всех имеющихся доказательств.

Вызванного эксперта защитники стараются переубедить, показать ему его ошибку, попросить его сменить позицию. Разумный человек, как правило, не держится за собственную оплошность. Упертые же могут и на белое говорить «черное». Как фишка ляжет.

В случае с упертым экспертом делом адвоката становится внесение сомнений в результатах экспертизы, попытка доказать судье, что она не надежна и может рассыпаться при апелляции.

Вообще говоря, умный судья (а глупых судей отыскать непросто) даже при наличии общего обвинительного уклона в российских судах старается не допускать грубых ошибок в своих логических построениях.

Но до этого важного события (полемики с экспертом) нужно было еще дожить.

Итак, после оглашения результатов экспертизы суд имел следующее:

1. Вдрызг пьяного Рината, пойманного недалеко от места трагедии.

2. Отломанное ушко от барашка, крепящего зеркало на ЗИЛе, найденное рядом с трупами.

3. Когда-то белый, а теперь буро-красно-серый пуховый платок одной из убитых женщин.

4. Звук удара обо что-то неопознанное во время проезда перекрестка, подтвержденное обоими водителями.

Более чем достаточно, чтобы выполнить просьбу прокурора и осудить Рината Гильдеева на максимальный срок двенадцать лет за нарушение правил управления транспортным средством, повлекшее гибель двух и более лиц. А также на два года за оставление сбитых им людей в опасности.

Теоретически Степан Волобуев, если он врал, что не видел попавших под грузовик женщин, тоже оставлял их в опасном положении. Но закон не относит пассажира к институту так называемых «особых субъектов». И соответственно пассажир не обязан оказывать помощь. Вон в городе Н. бомж упал в трубу мусоропровода. Неделю кричал, конечно все жильцы слышали. Однако никто не помог, даже спасателей не вызвал. И хотя имена этих людей известны, ответственности они не понесут.

А вот водитель, оставивший сбитого им пешехода или пострадавшего по его вине пассажира в опасности – однозначно особый субъект.

Или, например, врач.

Недавно сумасшедшие мамаши, объединившись чуть ли не в секту, решили рожать в морской воде. Есть такое известное местечко в Крыму. Реликтовая роща. Своя субкультура родов. Нужно родить в море (повернувшись к горизонту спиной, чтоб младенца не унесло волной), и малыш, когда вырастет, определенно будет силен, богат и счастлив.

Если, конечно, доживет. Потому что иногда у мамаш случаются, например, кровотечения. И адвокат Шеметова однажды была свидетельницей ужасного случая. Одной мамаше стало плохо. А в палатке около рощи, в двух сотнях метров от места действия, жили двое врачей. Они отказались идти к попавшей в беду дурехе. И та еле дождалась городской «Скорой».

Эскулапы, безусловно, нарушили клятву Гиппократа. А почему не пошли?

Потому что боялись закона больше, чем упреков собственной совести. Пока они не при делах – ни за что не отвечают. Обычные граждане. Если же пришли на вызов – автоматически становятся особыми субъектами. И в случае проблем с пациентами по полной программе разбираются с прокуратурой.

Упомянутый же выше Степа Волобуев нес ответственность только за отказ в показаниях либо за дачу ложных показаний.

Итог этих законоведческих изысканий, как уже было сказано, виделся таковым.

Двенадцать лет за наезд в общаге колонии-поселения.

Два года за умышленное преступление в обычной колонии общего режима.

Двенадцать же плюс два, скорее всего, дадут тринадцать (чистая арифметика здесь не вполне пригодна), причем – реального срока в колонии.

И может, это не так уж несправедливо. Пьяные водители сбивают пешеходов, конечно, без прямого умысла, если они не террористы. Но косвенный-то есть. Имеется косвенный умысел! Разве они не знали, что, набухавшись и нарушая правила дорожного движения, станут смертельно опасными на дороге?

Тем временем закончили зачитывать заключение экспертов.

Наступал первый момент истины в этом тяжелейшем для защиты процессе. Багрову предстояло внести смуту в умы с помощью имеющейся у него альтернативной экспертизы от Переверзева.

Это, конечно, очень мало. Не сравнить с железобетонными аргументами обвинения.

Впрочем, Олег Всеволодович, как и его любимая коллега и женщина Шеметова, всю свою жизнь были сторонниками двух классических историй.

Первая – про лягушку в молоке. Вранье, конечно. Физики уже доказали, что сметана взбиться не могла. Да разве есть разница, правильная тут физика или кривая? Главное, что тут правильная концепция.

Ну а вторая история про репку. Мышка-норушка несравнимо меньше дедки или бабки. Однако вовремя приложенное, даже небольшое по размеру, усилие может помочь вытащить очень большую репу…

Впрочем, совершать юридические подвиги адвокату Багрову предстояло уже завтра, на следующем заседании.

Сегодняшнее закончилось. Люди, взъерошенные и нервные, расходились, бросая злые взгляды на клетку с Гильдеевым и презрительные на его московских адвокатов.

Глава 7

Белогорск. Шеметова на замене. И грянул бой!

После заседания они собирались было прогуляться по зеленым улицам городка, но быстро отказались от подобной идеи. Еще на ступеньках суда к ним подошел мужик, тот самый, с портфелем, который летел с ними из Уфы.

– Извините, а вам самим не стыдно защищать убийцу?

Багров не вспыхнул и не смутился. В ответ лишь сказал:

– Приходите завтра на процесс. Услышите много неожиданного.

Тот промолчал, повернулся и ушел. Видно было, что остался при своем мнении. Так что гулять расхотелось.

В гостинице полноценный ресторан, как выяснилось, отсутствовал, в город же возвращаться было лень. Кафешка на третьем этаже еще работала, однако гастрономически порадовать ничем не могла. Мужчина Шеметовой откровенно хотел мяса, а его съели. Надо было приходить раньше.

Наконец буфетчица сжалилась и отдала последнюю порцию уже сваренных пельменей. Кто-то заказал из жильцов и не пришел, так на плите и простояли. Для вкуса буфетчица слегка их разогрела в микроволновке.

Впрочем, по признанию Багрова, вкус от этого лучше не стал. Ольга не могла ни опровергнуть, ни подтвердить слова любимого: по его глазам было видно, что делить немногочисленные пельмени мужик не хочет ни с кем, даже с единственной подругой.

Ее это не напрягло. Ну вот такие они люди, мужчины. Сама же с удовольствием скушала псевдокрабовый салатик из крабовых палочек. А потом, ввиду проявленного благородства с пельменями, позволила себе два пирожных с чаем. Было действительно вкусно.

В итоге утром пошла в суд одна.

Пельмени из Багрова начали эвакуироваться еще ночью. И делали это до самого утра. Теперь он лежал притихший, обессиленный. И даже неспособный переживать по поводу сегодняшнего предстоящего юридического поединка.

С другой стороны, чего переживать. Класс его боевой подруги давно уже не уступал его собственному. Скорей, он мог бы пожалеть об упущенной возможности очередного триумфа. Однако сейчас его гораздо больше прельщала возможность просто тихонько лежать в койке. Его наконец-то слегка отпустило. А то был ужас: постоянно ноюще-сосущее противное состояние, которое время от времени менялось на ужасное, требующее быстрой и незамедлительной реакции бегуна. А какой там бегун в таком состоянии, когда ноги еле передвигаются.

Вообще Ольга уже собиралась «Скорую» вызывать. Диарея сама по себе не подарок. А наложенная на диабет…

К счастью, теперь вроде все успокоилось. Шеметова принесла любимому две канистры воды без газа. На всякий случай купила в аптеке соответствующие препараты и, окинув взглядом уже не бездыханное тело, отправилась на юридическую войну в одиночку.

Там диспозиция не изменилась. Все тот же «черный» первый ряд. Все тот же забитый до отказа зал. Те же недобрые взгляды людей и профессиональное спокойствие судьи.

Ольга начала без прелюдий, с главного. Одна лишь поправка ко вчерашнему пейзажу – привезенная из Москвы схема дорожно-транспортного происшествия. Та самая, из экспертизы, в которую она перекочевала со схемы, нарисованной еще по свежим следам инспекторами ГИБДД.

Единственное ее отличие от вчерашней – она в три раза больше. И чтоб не возбуждать дополнительные эмоции, места тел были обозначены просто кружочками с цифрами.

Все это, с разрешения судьи, было закреплено на стене. Адвокат стояла рядом, с длинной деревянной указкой.

Она уже обратилась с ходатайством о приобщении заключения Переверзева к материалам дела. Гареев ожидаемо отказал, поскольку эксперт не был привлечен к работе следствием или судом. Однако как человек умный разрешил использовать в обсуждении.

Шеметова ударила главным калибром.

– Прошу обратить внимание, здесь нет никаких технических сложностей, – предварила она свою следующую реплику. – Хотя эти данные полностью ставят под сомнения все предыдущие выводы.

Зал, несмотря на очевидную неприязнь к защитникам убийцы, замер. Все понимали, что сказав такое, адвокат вынуждена будет открыть что-то невероятное.

Она и открыла.

– Как мы знаем, были сбиты четыре женщины, идущие через перекресток к заводу. Обвинение считает, что их сбил грузовик подсудимого. Тогда как понять и объяснить следующий факт, обнаруженный весьма опытным экспертом, Переверзевым Александром Ивановичем? Даже не так, обнаружили его медэксперты, а Переверзев лишь обратил внимание.

Зал напряженно молчал, желая немедленно узнать, что же такого обнаружили врачи и заметил эксперт.

– Так вот, – спокойно продолжила Ольга. В дальнейшем тексте она намеренно старалась избегать слов «ноги», «женщины», «погибшие», чтоб еще более не напрягать обстановку. И пока не употребляла термины, которые могли быть непонятны залу. – Нижние конечности потерпевших сломаны. У всех четырех. Но у двух – на высоте 28–29 сантиметров, а у двух других – на высоте 52 и 56 сантиметров соответственно.

Публика пока не поняла сути сказанного, да и прокурор тоже. Лишь у Гареева удивленно взметнулись вверх брови.

– Ну и что? – на всякий случай отметился прокурор. Хотя уже понял, что именно, – опыт у него был огромный. И судорожно раздумывал, как купировать внезапно вылезшую проблемку. Впрочем, пока он не считал ее крупной.

– Как что? – усмехнулась Шеметова. – В корректных терминах высота травмы, от стопы до места удара, называется бампер-перелом. Вот и получается, что две потерпевшие были сбиты низким автомобилем, скорее всего легковым. А две каким-то другим. А какие еще могут быть мнения? Высота бамперов отличалась почти в два раза.

Понятно, что здесь уже не могло быть сказано про изменение поз перед ударом самими потерпевшими, как они обсуждали в разговоре с экспертом. Если захотят, пусть об этом говорят процессуальные противники. Даже намек на «подпрыгнули-присели» будет расценен родственниками жертв, как издевательство над покойными.

Зал ошарашенно молчал.

А Ольга бросила в образовавшийся прорыв «оставшиеся танки». Немногочисленные, к сожалению.

– Теперь посмотрим на схему, – сказала она.

Зал молча внимал. Когда схема стала крупной, каждый смог все увидеть и оценить сам.

– Итак, удар по версии обвинения был нанесен машиной, несущейся от плотины. А жертвы разбросаны веером. Причем, посмотрите: две жертвы слева, две гораздо правее. Как одна машина, пусть даже бешено мчащаяся, могла натворить такое? Она же не два захода сделала! – сказала Шеметова и осеклась. Не приняли бы за неуместную шутку. Но за шутку никто не принял. Даже враждебно настроенные родственники потерпевших мучительно размышляли над сказанным.

Большая схема не оставляла сомнений в ее правоте. Два смертельных кружка слева и два чуть поодаль и правее, все это противоречило здравому смыслу и законам физики, если преступником был только Ринат Гильдеев.

На прощанье адвокат пальнула тем, что осталось.

– Когда меня пригласили в этот процесс, я сначала отказалась. Я не люблю защищать убийц. И пока Переверзев не нашел эти нестыковки, разрушающие обвинение, я не подписывала соглашение о защите. Теперь же я абсолютно уверена, мой подзащитный не сбивал четырех несчастных женщин.

Сказано было предельно точно. Четырех женщин он, по-видимому, действительно не сбивал. Двоих мог. Но не говорить же об этом адвокату? Пусть прокурор говорит, если заметит.

В принципе судья мог счесть ее заявление не относящимся к делу. Но не вмешался.

Зато не выдержал прокурор. Опытный, он заметил все.

– В ваших словах тоже нестыковка, – сказал Юрий Евграфович. – Даже если бы, как вы считаете, была вторая машина, это не снимает вины с подсудимого. Отломок от барашка был с его ЗИЛа. Так что к защите предполагаемых убийц вы все же вполне готовы.

– Не так, уважаемый коллега, – корректно, но твердо ответила ему Ольга. – Я бы не стала защищать человека, если бы без сомнений считала его убийцей. Однако появились сомнения. Весьма обоснованные, надо сказать. И я буду разбираться до конца. Это и есть наша позиция.

– Вы закончили? – спросил Гареев.

– Нет, Ваша честь, – ответила Шеметова. – Я ходатайствую о проведении дополнительной судебной экспертизы в связи с выше разъясненными обстоятельствами.

– Отказываю, – спокойно ответил тот. – Имеющейся пока достаточно.

– Следующее ходатайство, – не останавливаясь, продолжила Ольга, – о проведении тем же экспертом, что делал предыдущую, дополнительной экспертизы, чтобы получить ответ на наши вопросы.

– Также отказано, – стукнул молоточком судья.

– Хорошо, но мы можем по крайней мере устно и гласно задать вопросы эксперту, чье официальное заключение только что было оглашено судом? – не по форме спросила Шеметова, при абсолютно не снижающемся внимании зала.

– Можем, – так же неформально ответил Диас Ильярович.

Он вовсе не хотел, учитывая резко изменившуюся ситуацию, подставляться в будущем под обоснованные апелляции защитников. Бамперов-то, по всей видимости, действительно было два. Пусть даже это обстоятельство не снимает обвинений с подсудимого.

После обсуждения еще нескольких не столь важных вопросов судья прервал процесс на неопределенное время: эксперт проживал в Уфе, и требовалось согласовать с ним дату приезда в Белогорск.

Буквально в этот момент дверь в зал открылась, на пороге появился Багров: бледный, неулыбчивый, но абсолютно живой.

У Шеметовой еще один камень с души свалился. Они попрощались с судейскими и двинулись к выходу.

Ольга с глубоким удовлетворением отметила изменение отношения к ним публики. Оно было разным, это изменение. Кто-то сосредоточенно обдумывал свалившиеся на голову новости и был еще насторожен к москвичам. Кто-то хотел пообщаться, чтобы получить дополнительные разъяснения. Подошла даже женщина с первого ряда в черном платке. Однако большинство просто одобрили Шеметовский подход к жизни. Если человека обвиняют, а тебе не все ясно – стой за него, пока не разберешься. Это вовсе не походило на циничный вариант «защищаю, коли платят» и было в новинку для большинства горожан.

Поужинали в лучшем ресторане города.

Получилось еще более мучительно для некоторых, чем вчерашний опыт. По крайней мере в нематериальном смысле.

Ольга отпраздновала свой дебют в здешнем суде довольно бодро, даже шампанского фужер выпила, чтобы удачу не спугнуть. Съела правильный салатик (оливье, но с нежнейшим телячьим мясом и почему-то красной икрой) и жареную рыбку под тонкой корочкой кляра.

Багров же поужинал черным некрепким чаем без сахара, заев его сухариком размером два на три сантиметра и пятью таблетками активированного угля.

В итоге Ольге стало стыдно, и она не стала заказывать миндальное пирожное, на которое нацелилась изначально.

Поев, пошли прогуляться. Лица встречных уже не казались им враждебными.

Не спеша, минут за тридцать (погода для конца августа стояла прекрасная) прошлись до плотины, зашли в магазинчик, «неонку», как назвал его на суде Волобуев. У входа действительно светилась крошечная, зато из настоящего неона, вывеска.

Внутри было стандартно: немного продуктов, немного сладостей, немного товаров для дома. Вино тоже присутствовало. В виде четырех сортов водки.

– А я вас узнала, – сказала продавщица, отпуская им один стаканчик пломбира (Шеметова не удержалась-таки). – Вы адвокаты Рината.

– Да, – подтвердила Ольга, чувствуя, как у нее чуть не физически вырастают уши.

– Он не сбивал, – вдруг сказала та. Как будто вырвалось, сама не ожидала и, сказав, сразу пожалела.

– Мы были бы очень признательны… – начал было с подходцем Багров, но продавщица, дама лет сорока с обесцвеченными локонами, лишь замахала руками: ничего не знаю, ничего не слышу, ничего никому не скажу.

Ясно было, что от нее информации не добиться. Однако ничего не происходит зря. Начали появляться идеи.

– Слушай, – задумчиво сказал Олег, доедая ее мороженое, – а ведь свидетели могут найтись. Их просто никто не искал. Ой, прости, – сказал он, дойдя до вафельного донышка стаканчика. – Я машинально.

– Ничего страшного, – ни на грамм не поверив, любезно ответила Ольга. Сама же в уме сосредоточенно считала, нужно ли вечером добавлять инсулин, или так прокатит. Получалось, что не нужно: Багров пил много жидкости и практически не потреблял углеводов. Ладно, проверят ее расчеты глюкометром.

Мысли, зацепившись за небытовое слово, перекинулись на другое. Конкретно, как техника меняет жизнь. Правда, только тех, кто этого хочет. Страшная болезнь диабет. Убивает в организме все подряд. Но если следить за сахаром, причем ежедневно, а то и не по разу, с ней можно жить сколь угодно долго. Даже парадоксы наблюдаются: внимательные к себе пациенты живут дольше, чем, казалось бы, здоровые люди без такого неприятного диагноза.

Ответ во фразе «внимательные к себе». Невнимательный к себе больной диабетом вообще не жилец, и он это знает. Вот и следит за своим состоянием. Здоровый же к врачу на пушечный выстрел не подходит. В итоге внезапный инсульт или инфаркт оказывается внезапным для всех. И, конечно, жизнь изменилась с появлением глюкометров. В поликлинику же не набегаешься. Имея глюкометр и инъектор для введения инсулина, а главное, будучи крепким духом и полным ответственности за себя и близких, пациент может в любой момент контролировать свое состояние и вести жизнь, не сильно отличающуюся от жизни абсолютно здорового человека.

Как будто угадывая ее мысли, Олег вдруг спросил:

– А знаешь, какое изобретение в медицине считают главным за двадцатый век? – И сам же уточнил вопрос. – Критерий там такой: количество спасенных жизней и увеличение среднего возраста.

– Глюкометр? – почему-то вырвалось у Ольги. Только что о нем думала.

– Почти угадала, – рассмеялся Багров. – Автоматический тонометр.

«Прикольно», – подумала Ольга. Угадать сложно, а услышав ответ, сразу понимаешь, почему он верный.

Чтобы давление не рвало трубы, любая котельная или насосная обставлена манометрами. Человек же часто дохаживает, невзирая на симптомы, прямо до катастрофы.

Автоматический тонометр, став принадлежностью почти каждой семьи, позволяет разорвать этот порочный круг. Впрочем, не всем помогает и это. Есть такие ленивые люди, которым и давление померить в тягость. Хотя это просто настоящая безответственность.

В их адвокатской конторе с волюнтаризмом и безответственностью сражалась Валентина Семеновна, причем решительно и бескомпромиссно. Как медсестра в пионерском лагере: и Гескин, и полноватый Волик Томский чуть не ежедневно проходили у нее эту процедуру. Только Багрова не трогала. Контороуправительница знала, что у Шеметовой и так не забалуешь.

А Олег тем временем вернулся к задевшей его мысли.

– Смотри, похоже, продавщица «неонки» что-то знает, – сказал он.

– Или слышала, – подхватила она.

– Но не скажет, – закончил Багров. Все же они фантастически спелись. Даже думают одинаково. Так оно, собственно, и было.

– А значит, – закончила за любимого Ольга, – в городе есть люди, которые знают больше нашего.

– И их надо найти, – не мог не сказать последнего слова Олег.

Возвращались в гостиницу они намного быстрее, чем уходили от нее. В номере Шеметова сразу потребовала, чтоб тот занялся глюкометром. Олег попытался придумать причины этого не делать.

Пришлось взяться за дело женщине: она-то прекрасно знала, что, будучи смелым и гордым, ее любимый человек реально боится протыкать себе палец. Результат оказался предсказуемым. Сахар находился на нижней границе привычного диапазона.

– Придется тебе съесть пару конфет, – сказала Ольга.

Багров сделал вид, что не обрадовался.

Только собрались на выход, за конфетами, как обнаружили за дверью Далию Аскаровну Гильдееву. Она, как и все союзники московских адвокатов, уже знала про печальные ночные приключения Олега Всеволодовича. И сделала свои выводы.

– Они вас специально травят, – зловеще прошептала Далия. – Я вам тут мяска принесла. – После чего достала из сумки два увесистых полиэтиленовых пакета.

Оказалось, что в одном из них тушеная конина, в другом – сырая. Отказываться было неприлично, все же из добрых чувств. Поэтому Шеметова поблагодарила и взяла оба пакета.

– Не перепутать бы, – пошутила она.

– Как их перепутаешь, – отозвалась Далия. – Вареное гораздо мягче, сырое краснее. – Ей было не до шуток, когда в тюрьму загремел единственный сын, и она все воспринимала на полном серьезе.

Не успели проститься с Гильдеевой, как в номер, постучав, зашли Ишмурзины. У них уже была инсайдерская информация: процесс приостанавливался на две недели, эксперт сможет приехать только в такое время, потому что сейчас он в отпуске. Поскольку экспертиза была ключевой в деле, адвокаты сочли позицию Гареева правильной. А это значит, что с первым же рейсом они вернутся домой.

Что на самом деле весьма кстати: в Москве осталось немало текущих дел, и по ним тоже производятся действия, требующие присутствия адвокатов.

Москвичам тоже было что сказать своим доверителям. Они поделились историей с продавщицей из «неонки».

– Валька Федотова, – сразу определила Вера Ивановна. – Взбалмошная немножко, но врать не станет.

– Вы бы не могли ее разговорить? – попросила Шеметова. – Это очень важно.

– Попробую, – сказала Ишмурзина. – Наши матери дружат. Зайду через маму.

– Спасибо, – поблагодарила адвокат.

– За что? – удивилась та. – Одно дело делаем.

Вторая серьезная просьба собравшихся уезжать москвичей состояла в следующем. Раз в городе теоретически могут быть свидетели невиновности подсудимого, значит надо их найти. Искать предполагалось сразу всеми возможными способами. Задействованы будут городское радио, кабельное телевидение, местные вставки эфирного ТВ – здесь была предусмотрена бегущая строка. И наконец, последнее по списку, но не по важности – объявления. Причем не только в двух местных газетах, но и на столбах, заборах, информационных досках, стенах домов и палаток.

Задача ставилась простая: все горожане (желательно без исключений) должны были иметь возможность увидеть текст, который будет прост и понятен каждому:

«Просим свидетелей аварии, случившейся там-то и во столько-то, сообщить нам в любой форме все, что вы видели. Не дайте осудить невиновного. Не дайте уйти от наказания виноватому». Далее – телефоны и прочие координаты.

Такой широкий бредень, улыбнись им удача, мог принести ценнейшую информацию.

Исполнение взял на себя Радик Алиханович. По деловитому виду старого завгара было понятно, что с задачей он справится в лучшем виде.

Через два часа подброшенные к аэродрому на все той же «буханке» москвичи уже спешили на летное поле к маленькому самолетику. Теперь он почему-то не вызывал у них страха.

А ближе к утру они уже выходили из такси у своих хором.

Матово сверкал смоченный ночным дождем асфальт. Проглядывало из расползшихся туч недавно восставшее солнце. Пахло свежестью и, несмотря на август, – весной.

Как же хорошо дома!

Глава 8

Москва. Бауманская. Последняя гастроль поэта. Брызги и фейерверки

Зая делала, что в ее силах, и даже немного больше.

Не говоря о бытовых хлопотах, она ведала всей, как сказали бы в большой фирме, PR-деятельностью, занималась продвижением Семиного творчества: от организации выступлений до, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, выпуска его первой книжки.

Наконец, она планировала всю криминальную активность их компашки, без которой Великий тихо угасал.

К несчастью, он и с криминальной активностью угасал.

Приятель-психиатр пояснил девушке, что они, видимо, имеют дело с нарастающим депрессивным эпизодом – нормальным, в общем-то, явлением в жизни больших поэтов. И посоветовал обязательно обратиться к специалисту: она все-таки рассказала об имевшей место попытке суицида.

Однако было очевидно, что Великий ни к какому психиатру не пойдет. Да Коношеева и сама этого как огня боялась: узнай доктор о Семиных суицидальных настроениях, стационар станет неизбежен. Представить же себе поэта в психушке, равнодушно-бездумного, заколотого психотропными препаратами, Зая просто не могла. У нее даже ужасная мысль проскочила: уж лучше смерть.

За эту мысль ей стало невероятно стыдно, и она с удвоенной энергией приступила к спасению жизни и таланта своего кумира.

На дело теперь ходили практически каждый день. Мелкие магазинчики, ларьки, палатки. Один раз ворвались в круглосуточную аптеку, где их профессионально поколотил присутствовавший там ночной сторож. Провизор, тоже мужчина, даже из-за прилавка не успел выйти, как все трое, шмыгая разбитыми носами и чувствуя, как заплывают от синяков глаза, уже мчались прочь от коварного места.

Чертов Рэмбо! Мог и словами объяснить!

Уже неделя прошла с того грабежа, а синяки только начали сходить. Из-за них пришлось пропустить встречу с редактором издательства. Самое же обидное, что обилие криминальных эпизодов не привело к улучшению настроения поэта.

Да, вдохновение они ему возвращали. Но какие в итоге получались стихи? Возможно, вполне гениальные. Однако читать их Зае было страшновато – они все попахивали смертью.

Девушка вытащила из кармана листок. Даже не листок, а салфетку. Сема написал это в кафешке, куда они зашли после налета на канцелярский магазин. Писал как раз добычей оттуда – одноразовой ручкой за восемь рублей.

Вот он, текст.

Меня медленно душит

Запах мертвых желаний. Их раздутые туши

Чуть шевелит волнами.

В полуметре от борта —

Как порожние бочки.

Уходя к горизонту,

Превращаются в точки.

Маслянистые волны

Губы мягкие лижут.

Отплываю все дальше.

Подплываю все ближе.

Аромат угасанья

И негромкое пенье —

От пролива Мечтанье

До залива Забвенье.

По сравнению с этим, другое, зацепившее Заю, было помягче. Но встревожило ее больше первого. Сема назвал его «Печальная Сказка». Почему-то слово Сказка написал с большой буквы, и когда она хотела поправить, не разрешил.

Печальный карлик в праздник яркий

В раздумье теребит подарки.

Его веселый колпачок

Печально съехал на бочок.

Он благодарен господину

За очень мягкую перину.

Он благодарен госпоже

За очень сладкое драже.

А господин хорошим был:

Ни разу карлика не бил.

А карлик неразумным был:

Он госпожу свою любил.

Печальный карлик в праздник яркий

Готовит господам подарки.

Готовит странный порошок,

Который съесть никто б не смог.

Смешав его с своим драже,

Спешит к любимой госпоже…

А филин, что давно уж сед,

Ему печально смотрит вслед.

В веселом праздничном бреду

Анализирует беду.

Коношеева проверила, нет ли опасных таблеток в шкафчике с лекарствами. Поколебавшись, выбросила дорогое снотворное, которое сама же недавно купила: после ночных налетов пережитый страх и возбуждение не давали заснуть.

Светлых, добрых стихотворений, которые так любила Зая, в последнее время не написалось ни одного.

Случилось за это время еще два важных эпизода. Один из них был налет на детский интернет-клуб. Он, правда, только назывался детский: там заходили, кто хотел. Играли в компьютерные игры, шарились по сети. Бывало, там же и пивко попивали, которое администратор втихаря продавал посетителям.

То есть особых мук совести из-за взлома именно детского клуба Зая не испытывала. К тому же, когда они на него напали, грабить его никто не предполагал. Сколько было предыдущих нападений, а ничего дороже шоколадки или куска ситца не уносили. И здесь тоже не собирались.

Замок вскрыли мгновенно, даже сумели отключить сигнализацию. Собственно, на это был весь расчет. Отсюда и идея родилась: как-то утром Циркуль заскочил сюда, срочно нужно было посмотреть один сайт. И заметил, как вошедший с ним сотрудник клуба выключал сигнализацию.

Это выглядело смешно. Потому что включалась и выключалась сигнализация обычным выключателем. Как люстры в доме.

А чтоб какой-нибудь интернет-работник не забыл, под кнопкой висела напоминающая табличка. Прямо так и было написано: «Не забудь снять-поставить».

Короче, в интернет-клубе они, вскрыв замки и войдя в чужое помещение, впервые почувствовали себя в безопасности. Верхний свет не включали, это могло сломать кайф Семену, орудовавшему своим ярким фонариком из планшета.

В итоге страха не почувствовали вообще.

Очень скоро поняли, что грабеж без адреналина – вещь для поэзии совершенно бесполезная.

Семен уселся за столик и понуро смотрел в темноту.

«Черт подери!» – подумала Зая. Похоже, им предстоял второй взлом за ночь. А запасных целей у нее не припасено.

Но делать-то что-то надо было.

– Ладно, уходим, – скомандовала юная атаманша.

Интернетный маньяк Циркуль успел включить один из компов и залезть на какой-то сайт. Услышав окрик, вскочил. Его неуклюжие руки задели монитор. А они же теперь легкие, эти мониторы. Это вам не старинная колба электронно-лучевой трубки. Конечно, прибор был приконтачен к самому компьютеру шнуром. Как оказалось, слишком длинным, чтобы помешать монитору со всего маху грохнуться о каменный пол.

– Ба-бах!! – сказал прибор. – Фр-р-р-фссс! – добавил он через мгновенье.

Почти полную темноту (фонарик Семена не в счет) озарили яркие искры и вспышки.

Зая мысленно начала искать огнетушитель, но, увидев полыхнувшее в глазах поэта счастье – он уставился прямо на всполохи, – приняла принципиально противоположное решение.

Она подошла к соседнему монитору и совершенно осознано грохнула его об пол.

Звук был, а вспышек нет.

– Он выключен, – подсказал оценивший ситуацию Циркуль.

– Так включи! – скомандовала Зая. Впрочем, Лешка уже сам понял, что только так можно избежать неминуемого следующего взлома сегодняшней ночью. А он уже жутко хотел спать.

Циркуль ползал под столиками, втыкая вилки в розетки. А Зая, как вестница компьютерной смерти, ходила за ним и метала в пол мониторы.

Вскоре выяснилось, что если швырнуть на цемент системный блок, то получается не хуже. А звука даже больше.

Поэт как зачарованный следил за вакханалией. Ему не было жалко компьютеров по единственной причине – он о них не думал.

Однако о чем-то он думал все-таки. Потому что вдруг вытащил бумажный блокнот, достал счастливую ручку из «ограбленного» канцелярского магазина и начал что-то судорожно записывать. Время от времени он посматривал на буйство друзей, после чего продолжал строчить дальше.

Циркуль же, повключав в сеть все девайсы, тоже вписался в первый луддистский бунт третьего тысячелетия. Он же выступал и специалистом по технике безопасности. Углядев загоревшийся открытым огнем кабель, затоптал его, невзирая на утраченный эмоционально-художественный эффект.

Если бы упомянутые выше трое были современными художниками, это вполне бы могло сойти за перформанс. Ничем не хуже того чувака, который в художественных целях и под камеру гонялся за козой, угрожая той сексуальным насилием. И уж точно лучше прибивания гвоздем мошонки к мостовой.

К несчастью, это также вполне могло сойти за уничтожение чужого имущества в крупных размерах. Потому что буйные друзья тихого поэта истратили на фейерверк более половины имевшегося оборудования.

Пожар не произошел по счастливому стечению обстоятельств, отчасти из-за цементного пола, отчасти из-за Циркуля, взявшего на себя огнеборческие функции, и отчасти из-за везения.

Хотя в любом случае испорченная техника и мебель могли стоить участникам перформанса гораздо больших сроков, чем прежние «шалости» с шоколадкой и двумя метрами ситца.

Впрочем, в отличие от ревизионистской теории, для участников шабаша важен был не столько процесс, сколько результат.

Он оправдал все ожидания. Запаса эмоций и адреналина Семену хватило на целую неделю. Под впечатлением ночных вспышек поэт написал несколько стихотворений, два из которых особенно понравились Зае. Она даже переписала их в свою крошечную записную книжку.

Первое было в его декадентской депрессивной манере. Манеру девушка не любила, но содержание почему-то здорово ее цепляло. Называлось коротенькое произведение «Станционный пейзаж».

Двенадцать коротеньких строчек наполняли ее сердце печалью и одновременно каким-то тихим восторгом. Типа смерть пугает, но это лишь неотъемлемая часть жизни.

Фиолетовое небо.

Рельсов длинные пути.

Два вагона средь сугробов.

Не подъехать, не пройти.

Два вагона на отшибе.

Никому не нужный хлам.

Темный взгляд разбитых окон.

Пустоте построен храм.

Темный зов разбитых окон —

К фиолетовым богам.

Два вагона средь сугробов.

Поезд мчится по снегам.

Она перечитывала немногочисленные строки, сердилась на поэта за депрессивный взгляд на мир и… перечитывала их снова.

Второе стихотворение вызывало у нее более оформленные чувства. Зая считала, что это произведение написано про нее лично. Может быть, еще про Циркуля, жизнь покажет. Но что про нее, точно.

Автор названия не придумал, Зая назвала его по главному слову текста – «Обстоятельства». Хотя это было не главное слово идеи. Главными словами идеи Зая бы считала «честь» и «смысл». Причем во всех проявлениях этих терминов.

Текст же был таков:

Их сиятельства —

обстоятельства!

Индульгенция

современности.

И, глядишь,

уже не предательство,

А просто-напросто

переоценка ценностей.

Боже, как же им, грешным,

здорово!

Им, хорошим и чистым

до времени.

Ярким, словно фальшивое

золото.

Обязательств, не сдавленных

бременем.

Обязательства —

это в век рыцарей.

Относительны все

обязательства.

И, наподличав,

кинут в лица нам —

«Обстоятельства, друг.

Обстоятельства!»

Да уж, родись Сашенька Коношеева много-много лет назад, вполне могла стать легендарным персонажем: Жанной д’Арк, Василисой Кожиной, Софьей Перовской. Анкой-пулеметчицей, наконец. Но и сейчас она заполнила собой правильную нишу – стала честным ангелом-хранителем для гениального поэта.

Так что стихотворение про обстоятельства (которые «индульгенция современности») поэт написал для нее и про нее. Правда, в обратном смысле. Для Заи подобные индульгенции просто не существуют.

Еще одна судьбоносная встреча состоялась случайно, на одном из поэтических вечеров, устроенных в какой-то маленькой богом забытой картинной галерее.

Зае до картин фиолетово. А Семен, вроде бы с большой неохотой поехавший на очередную тусовку, сразу залип.

Народ читал стихи, с пеной у рта их обсуждал. Сема же изучал графику: акварели, тушь, карандаш, смешанная техника – листы во множестве были представлены в галерее. Он мгновенно спелся с хозяином, нахальным, лысым, очкастым престарелым мужчиной. Зая не умела определять точно, но явно понимала, что мужику к пятидесяти или еще больше.

Она не врубалась, чего Семен в этом странном буржуе нашел. Однако эти двое что-то ожесточенно втирали друг другу, почти не обращая внимания на протекавший здесь же поэтический вечер.

Потом Сема читал стихи. Идиоты-слушатели не врубились абсолютно. Начали разбирать рифмы и ритмы. Сема смеялся. Беззвучно, но по глазам было видно. Он жалел разбирателей. И относился он к идиотам сочувственно.

А очкастый профессор (буржуй к тому же был и профессором) вдруг подошел к поэту и предложил ему издать книгу. Тот показал рукой на Заю. Семен изначально не был способен к деловым переговорам.

Зая общалась с буржуем слегка настороженно. Она не доверяла Ефиму Аркадьевичу Береславскому, так звали лысого чувачка. Надеясь извлечь для своего подопечного максимальную материальную выгоду, осторожно стала исследовать проблему.

– Скажите, – аккуратно спросила Зая, – а сколько книг тиража обычно можно продать и по какой цене?

– Думаю, нисколько, – смешно склонив набок лысую лобастую голову, ответил профессор. – Да и бесплатно не каждый возьмет.

Зая подумала было, что Береславский, как и любой бизнесмен, хитрит, однако, глядя в его сверкающие глаза, вдруг поняла, что он реально не надеется продать ни одной книжки Семена.

– Зачем же вам это надо? – задала вопрос девушка.

– Должен же кто-то обогревать космос? – вопросом ответил профессор.

Похоже, психов в этом мире было гораздо больше, чем Зая себе представляла до встречи с большим искусством. Она не удержалась и все-таки спросила:

– А вы считаете это нормальным?

Береславский откровенно заржал. Потом откинулся на спинку своего дорогущего суперкомфортного кресла и, как бы извиняясь за смех, мягко ответил:

– Видите ли, девушка, психиатрическое понятие нормы сильно размыто. Например, поэту в кайф уменьшение энтропии Вселенной. А, скажем, террористам, например, – ее увеличение. Хотя, возможно, они оба этого не знают.

«Уж лучше бы молчал», – с некоторым страхом подумала Зая. Видать, он еще круче псих, чем Сема. Ишь, как очками сверкает!

– А причем здесь террористы? – с некоторой дрожью в голосе спросила она.

– Да, в общем-то, не при чем, – согласился Береславский. – Короче, поэт получает кайф от созидания, бандит – от разрушения.

– А… бывает, что бандит и поэт вместе? Ну, в одном человеке? – с замиранием сердца спросила девушка. Ей вдруг показалось, что Береславский все про них знает. Она чувствовала себя сейчас, как муравей под микроскопом.

– Только так и бывает, – уже серьезно ответил профессор и посмотрел на часы.

Зая поняла, что аудиенция закончена.

Так что скоро у Семена появится его первая книга. А пока – цель стандартная: не дать ему заскучать. Значит, снова в поход.

Сегодняшней мишенью была выбрана столовая, едва ли не последний уединенно стоящий объект в облюбованном ими районе. Пошли к ней без четверти двенадцать. Подошли почти ровно в полночь.

Профессионально осмотрелись. Подвохов типа бывшего боксера в круглосуточной аптеке здесь не предвиделось. И то слава богу: синяки окончательно сошли лишь неделю назад. Специально дважды заходили поесть: сигнализации в столовой тоже не было.

«Интересно, что отсюда возьмет Сема?» – подумала атаманша. «Из ателье взяли два метра ситца. Из булочной – батон. Из канцелярского магазина – копеечную ручку. Здесь, наверное, алюминиевую вилку утащит. Или половник упрет», – решила Зая.

Лишь бы помогло.

Она тревожилась за духовное здоровье поэта все сильнее. И где-то в глубине души давно поняла, что грабежами его не поправить.

Но сейчас не время было думать о постороннем. Сердце, как всегда перед криминальным вторжением, учащенно забилось. Они выстроились в свой стандартный боевой порядок. Впереди Циркуль, неразлучный с фомкой, чуть поодаль, готовясь помочь с дверью и одновременно прикрывая Семена, располагалась Зая.

– Цвирк, – взвизгнула дверная петля, отлетая от полотна. Дверь распахнулась.

Зая с Циркулем ворвались в помещение. Секундой позже (он всегда включал свой яркий фонарик в планшете) влетел Семен.

А еще через пару секунд зажегся большой свет и громовой голос, идущий чуть ли не с небес, напрочь обескуражил незадачливых налетчиков.

Впрочем, голос давал конкретные указания, которые невозможно было проигнорировать:

– Всем на пол! Мордой вниз! Руки за голову!

Да, теперь уже было очевидно, что голос все-таки шел не с небес. Иначе он был бы без брани.

Циркуля, продвинувшегося дальше всех, буквально швырнули вниз, заломив за спину руки.

– Его не трожьте! – заорала Зая, прикрывая своим большим телом Семена. – Он поэт!

Лучше бы она этого не делала.

Бойцам группы захвата невидимый Семен показался гораздо более опасным, и они боковым маневром жестко сбили его с ног. С девушкой обошлись чуть легче: ее пустые руки были видны. Ну и все-таки она была девушка.

Все трое теперь лежали, как и было приказано, лицом вниз, касаясь разбитыми губами дешевых керамобетонных плит пола. Руки их были завернуты назад и стянуты наручниками. Здесь, правда, бойцы поимели мини-проблему. С запястий Семы алюминиевые наручники спадали, а на запястьях Заи не хотели застегиваться.

Командир бойцов спокойно общался с местными операми, также участвовавшими в засаде. Надо сказать, для поимки дерзкой и неуловимой группы, поставившей на уши весь немаленький московский район, был организован специальный штаб. Здешним полицейским прислали изрядное подкрепление, во многих потенциально пригодных для нападения объектах устроили засады.

Шутка ли – за неполный месяц около тридцати взломов! Особенно всполошились после фатального разгрома интернет-клуба. Банда становилась с каждым днем опаснее.

Такого на этой «земле», как говорят менты, в жизни не водилось.

На самом деле ребят уже вели. В паре случаев сработали видеокамеры. И хотя налетчики маскировались, все равно было уже ясно, что в преступной группе два парня и женщина. Работники мелких предприятий, стоявших не на главных улицах микрорайона, также были предупреждены о возможных нападениях. В столовой же их конкретно засекли. После звонка администратора полиция не успела схватить подозреваемых, те уже ушли. Однако теперь опера твердо считали этот объект первоочередным в плане опасности налета. И, как оказалось, не ошиблись в своих предположениях.

Командир группы захвата вызвал автозак и конвой.

Ребята лежали тихо, боясь пошевелиться: сразу следовал жестокий окрик бойца или опера. Вообще-то в таких случаях опера немедленно приступают к неофициальному допросу. Но здесь дело было таким странным и одновременно очевидным, что, устав от долгого ожидания, оба опера вышли на улицу покурить.

– Мне нужен карандаш или ручка! – вдруг громко произнес Семен.

– А телевизор не нужен? – беззлобно спросил старший.

– Не смейте с ним так разговаривать! – крикнула, пытаясь повернуться, Коношеева. – Он поэт! Он гордость страны! Дайте ему карандаш и бумагу!

– Гордость страны, говоришь? – командир был по-настоящему боевым офицером, знавшим войну во всех ее проявлениях. В отличие от некоторых тыловых крыс, он никогда не издевался над поверженным врагом. Да и, честно говоря, вглядевшись в захваченный криминалитет, уже не был вполне уверен, что это враги. Скорее, недоумки или психопаты.

Один тощий, другая толстая, третий никакой. Три веселых гуся, короче.

Он подошел к Зае с той стороны, куда она повернула голову.

– А зачем поэту грабить магазины?

– Он не грабил! Мы ничего не брали! Просто у него стихи иначе не писались.

Офицер ненадолго задумался.

– Дела-а, – наконец протянул капитан. Здоровый крепкий мужик, не читавший стихов со школы, он почему-то сразу поверил девахе. Снимать с нее браслеты не собирался – потом справься, попробуй, с центнером живой ярости. Однако уже видел, что ни злобы, ни корысти у этих преступников нет. Что, конечно, не повод их отпускать. Но однозначно повод быть с ними помягче.

В итоге, когда опера зашли в помещение, они увидели презабавную картину.

Подчиненный капитана переодел Семену «браслеты» так, что руки оказались впереди туловища. Поэт сидел за столом, перед ним был лист бумаги, а в пальцах правой руки – шариковая ручка.

На всякий случай Сема был за ногу прикован к трубе водяного отопления.

– Показания пишет? – спросил один из оперов.

– Стихи, – объяснил капитан. Разбитый боксом нос и жесткий взгляд делали его лицо грубым и опасным. Улыбка же сразу вернула обычное человеческое выражение.

Остальные задержанные продолжали находиться в той же позе, но не роптали. Они сделали для отечественной словесности все, что могли, и хоть страх, несомненно, присутствовал, на душе у них было легко.

Еще через пять минут к столовой подкатил автозак. Сейчас их загрузят, и прощай, свобода.

– Успел? – спросил Семена капитан.

– Да, – сказал тот, подвинул листок к офицеру.

– Сам прочти, – разрешил командир.

– Хорошо, – не стал ломаться поэт. Спокойно и ровно, даже с каким-то неакцентированным, но радостным воодушевлением, Семен прочитал новое стихотворение.

В глаза бросается плакат:

«Есть месяц счастья напрокат.

Туда и обратно

за счастьем проезд

Тебе гарантирует

эМПээС!»

Еду за счастьем.

Завод в простое?

Но разве счастье

того не стоит?

Зажав квитанцию

в дрожащей руке,

Иду на станцию.

В сутолоке —

Кассир с усмешкой:

«Вы опоздали. Было счастье —

да все раздали».

– Чегой-то печально, – не сильно критически оценил офицер. – Много вряд ли дадут, не переживай. Хотя наворотили вы прилично.

– Я за себя не переживаю, – ответил Великий. – Ребят только отпустите. Это я их заставил.

– Ты? – заржал опер. – Да ты тойтерьера рядом идти не заставишь!

– Аккуратней в выражениях! – вывернув голову, с пола с яростью смотрела на опера Зая. – Земля-то круглая!

– Ты мне угрожаешь, что ли? – развеселился тот. – Ой, боюсь, боюсь…

– Хорош детсад устраивать, – неожиданно оборвал его командир. – Поймаешь настоящего жигана, желательно в одиночку, тогда самоутверждайся.

Опер бы поспорил, но не с капитаном. Эти ребята уж очень просты.

– А ты тоже хороша, – укоризненно сказал капитан Зае. – Другого метода не могла придумать для вдохновения?

– Ничего в голову не пришло, – неожиданно спокойно ответила ему та. – Да и набеги образовались случайно. После драки в трамвае.

– Так это вы отделали гопников? – рассмеялся второй опер, постарше. – Водитель описал тебя, как тигрицу тхэквондо. Действительно занимаешься?

– Ничем я не занимаюсь, – вздохнула Зая. – И не знаю, когда теперь буду.

Не снимая наручников, Коношееву и Лешку подняли с пола и вывели к автозаку. Собственно, это и не автозак был, а обычная полицейская машина с отгороженным прочной решеткой задним отделением. И везти ребят собирались пока не в следственный изолятор, а в районный отдел внутренних дел. Оформят, получат объяснения, переведут в ИВС. И уж только потом, после судебного решения об аресте, увезут в СИЗО.

Последним капитан вывел Великого.

– Их могут отпустить, если я один виноват? – спросил Семен у офицера.

– Вряд ли, – ответил тот. – Наворотили вы делов, парень. Вам теперь хорошего адвоката нужно. Умного, и чтоб как ошпаренный носился.

– Откуда у нас адвокаты, – вздохнул Семен. – А еще раз ручку не дадите? – В его взъерошенной голове вновь зашевелились рифмы.

И вновь офицер, удивляясь самому себе, нарушил нормальное течение дел. Дал ручку, подвинул свой собственный блокнот, попросил опера включить в УАЗе свет и пять минут подождать.

Тот был не шибко доволен задержкой, однако из уважения к бравым парням выполнил все его просьбы. Отказывать не хотелось и по другим соображениям. Таким ребятам вообще отказывать не хочется. Страшновато, короче.

Семен справился даже быстрее, чем в столовой. На этот раз зачитывать не стал: опера явно не были любителями поэзии. Капитан тоже к ним не относился, тем не менее текст глазами пробежал:

А стихи со мной еще случаются,

Быт поправ.

И сквозь свод бетонный пробивается

Зелень трав.

И травинок тоненькие пальчики

Предо мной

Держат на своих кореньях маленьких

Шар земной.

А за этим муравейным лесом,

Словно кит,

Гладь воды в своей ложбине тесной

Возлежит.

И опять дышу озоном озера —

Старый грех.

И туман поднялся серой розою

Снизу вверх.

И слепой в тумане дождик утренний

Льет едва.

И полна прозрениями смутными

Голова.

– Вот-вот, – согласился капитан. – Прозревай. – Заметив страждущий взор Коношеевой, вложил листок в карман ее бессменной шинели. – А стихи мне понравились, – на прощанье неожиданно сказал он и захлопнул тяжелую стальную дверь.

УАЗ зарычал двигателем, скрежетнул измученной трансмиссией и рванул в ночь.

Глава 9

Москва. Шеметова и Багров. Утром – контора, вечером – Питер

Хотя до Питера они за день не доехали.

Но обо всем по порядку.

В Москве на вернувшихся с Урала Олега и Шеметову разом навалилась куча дел. Хороший адвокат ведь никогда не ведет одно, два или даже три дела одновременно. Потому что в каждом из них может случиться вынужденный перерыв типа того, с которым они сейчас столкнулись в Белогорске. Поэтому для нормальной загрузки у действующего защитника должно быть десять, двадцать дел, а то и больше.

Вот здесь и начинается отсев неудачливых.

Тысячи молодых амбициозных людей мечтают об адвокатской карьере. Однако адвокаты, в отличие от прокурора, не могут вызвать к себе человека и сделать его своим подзащитным. Стало быть, конкуренция неизбежна.

Многие проигравшие вынуждены уходить из профессии. Хотя есть и другая категория проигравших.

Шеметова называет их людьми с потухшими глазами. Когда-то хорошие специалисты, с возрастом или по каким-то другим причинам, сдавали позиции, однако уходить было либо некуда, либо не с руки. Такие постоянно специализировались на так называемых «пятьдесят первых». Это узники, у которых не было денег на защитника. Закон же – статья 51 УПК РФ – прямо предписывает: «Обязательное участие защитника». К этому обязывает необходимость состязательности процесса. Стало быть, появляются адвокаты, назначенные судом. В основном из тех, кто «с потухшими глазами». С голоду на маленьких гонорарах от государства точно не помрешь, но так же точно не разбогатеешь.

Некоторым безденежным сидельцам может здорово повезти, поскольку время от времени обязанность защищать «пятьдесят первых» выпадает и блестящим специалистам.

Например, в конторе на трех вокзалах, когда появлялся по телефонограмме из суда «бесплатник», Валентина Семеновна «назначала» ему адвоката из своих, по очереди нагружая немногочисленный состав.

Никто никогда не отказывался: защитники считали эту низкооплачиваемую работу частью своих служебных обязанностей. Более того, они, в отличие от многих менее щепетильных коллег из других контор, принципиально не дозировали свое усердие, одинаково работая на тех, кто оплачивал их услуги, и тех, за кого полусимволически платило государство.

Скажем, Шеметова ездила к «пятьдесят первым» в СИЗО, готовила запросы, посылала жалобы и проводила другие трудоемкие операции. Хотя, в принципе, могла бы ограничиться формальным присутствием на процессе. Правда, в этом случае она не смогла бы с полным основанием называть себя настоящим адвокатом.

Вот и теперь контороуправительница, получив из канцелярии суда запрос на защитника, отметила в списке Багрова. У того же, как назло, наложились один на другой два процесса, так тоже бывает. И откладываются одновременно, и продолжаются одномоментно. Шеметова, присутствовавшая при разговоре, согласилась выручить любимого мужчину.

Еще через час, уже с ордером на защиту и с разрешением следователя, она была в СИЗО: на Семена, Заю и Циркуля успели оформить судебную санкцию.

Очереди, на удивление, не было. Следственные кабинеты тоже были свободны. За два часа адвокат сумела переговорить с парнями, а потеряв еще три часа на поездку в женский следственный изолятор на станции Перерва – с девушкой.

Интересное дело: взялась она за «бесплатников» с понятной неохотой – нормальные люди любят, когда их труд хорошо оплачивается. Теперь же, выслушав подзащитных, почувствовала неподдельный интерес к их судьбе.

Нет, она никоим образом не оправдывала криминальной деятельности подследственных. Но ее в значительной степени примиряли с ними два момента.

Во-первых, безбашенные любители литературы совершали серьезные преступления из бескорыстных побуждений.

Во-вторых, как ей казалось, выйдя из порочного круга «криминал – искусство – криминал», пусть даже с помощью полицейской группы захвата, ребята уже не должны были продолжать свою опасную для общества активность. А раз они не опасны для общества, значит, адвокат должен сделать все, чтобы избавить их от тюрьмы.

Дело было необычным, оно захватывало, у Ольги начали рождаться идеи по защите – и это здорово.

Плохо же было то, что оно ни в малой степени не обещало денег. Более того, у Шеметовой уже был печальный опыт, когда приходилось тратить свои, лишь бы защита подобных бедолаг была эффективной.

Итак, что она вынесла из личной встречи с ребятами.

Они адекватны, в том смысле, в каком могут быть адекватны люди, ставящие искусство превыше всего в жизни. Другими словами, относительно адекватны: даже Циркуль, который за всю жизнь не прочитал никаких стихов, кроме Семиных, не считал обмен своей свободы на Семино творчество несправедливым.

Далее: они дружны. Хотя иерархия в группе прослеживалась четко, никто не мнил себя выше другого. Бедный следователь, впервые столкнувшийся с таким юридическим «артефактом», уже имел три явки с повинной, в каждой из которых заявитель брал всю вину на себя и просил освободить от ответственности остальных. Обычно в подобных «замесах» все происходит ровно наоборот: начавшие давать показания члены преступной группы стараются свалить вину на подельников.

Конечно, ребята поняли бесперспективность подобного нахождения адреналина еще до задержания. Девушка теперь даже Ольгу попробовала припахать к поиску иных методов его получения. Если их когда-нибудь освободят.

Освободить же их вполне могли очень нескоро.

Ольга – опытный юрист, однако и она была поражена количественными показателями преступной группы. Тридцать три эпизода кражи за двадцать девять дней! Возможно, это был рекорд криминальной Москвы.

Бедный следователь! Это же сколько ему надо опросить свидетелей и потерпевших!

«Бедная я», – тут же поправила себя адвокат. Ей также предстояла работа со всеми этими людьми.

А впереди процесс, который невозможно прекратить примирением сторон, даже если потерпевшие простят преступников, в отличие от, например, мелких дел частного обвинения. Однако прощение со стороны потерпевших, их мягкая позиция вполне могли резко уменьшить срок лишения свободы. Судья тоже человек. И, кстати, он по духу Закона обязан руководствоваться не только «оценочными» статьями, но и общечеловеческими представлениями о справедливости. Требование справедливости наказания тоже прописано в соответствующих статьях Уголовного кодекса.

На что, откровенно говоря, и была вся надежда. Ведь если подходить чисто формально, то, как говорится, ужас-ужас: 33 эпизода! Состав тоже неприятный – кража со взломом. Плюс крупный ущерб в интернет-клубе (его хозяева вряд ли пожалеют налетчиков). Срок может получиться весьма солидный.

Еще одна незадача – вся троица отказывалась каяться. Извиниться перед потерпевшими не проблема, они понимают, что принесли людям ущерб. После некоторых раздумий приняли Ольгину формулировку, что использованный метод вдохновения на будущее применять больше не станут. А вот каяться – ни в какую!

Творчество важнее, талант дается богом, короче, все претензии ко Всевышнему.

Отвратительная позиция для суда. А если талант прикажет убивать?

Нет, Шеметовой надо было максимально продемонстрировать судье не агрессивность и бесчувствие, а наоборот, мирный настрой данных конкретных преступников. Хорошо также, если бы талант Семена Великого подтвердил кто-то из имеющих вес деятелей культуры.

Ее конечная цель – добиться в суде наказания ниже низшего предела.

Шеметова при первой же возможности поближе познакомилась со следователем, ведущим дело.

Игорь Петрович Бажов был примерно ее возраста и неоправданной жесткостью не страдал. Кроме того, он тоже был озадачен мотивом преступников.

Безо всякого давления со стороны защиты, Игорь Петрович уже проявил инициативу, запросив проведение психолого-психиатрической экспертизы в отношении Семена Вилкина.

Интересно, что напишут специалисты. В любом случае впереди была серьезнейшая работа. Одни только допросы обвиняемых, которые должны быть проведены в присутствии адвоката, чего стоят…

Да, до следующей поездки в Белогорск Ольге предстояли нелегкие денечки.

…Вся неделя пролетела в напряженном труде.

В пятницу утром Шеметова смогла сказать себе, что более-менее выстроила (конечно, предварительно) защиту своих «бесплатников».

Больше всего ее порадовали встречи с «мало» потерпевшими. Те охотно шли на контакт, не проявляли злобы или желания мстить. Тетушки из булочной даже откровенно жалели ребят.

– За батон в тюрьму? – охала хозяйка магазинчика. – Да я скажу на суде, что сама подарила.

– И они дверь взломали, чтоб подарок забрать, – невесело улыбнулась адвокат. Однако миролюбие потерпевших радовало, ибо могло сильно повлиять на тяжесть наказания. В смысле его смягчения, разумеется.

Не все были настроены столь позитивно.

Шеметова провела очень тяжелый разговор с владельцем интернет-клуба. Сначала никаких общих идей. Ольга просто хотела сочувствия. А хозяин разгромленного заведения, похоже, смертной казни.

Быстро выяснилось почему.

Бизнес был его давней мечтой. Несколько лет горбатился на тяжелых работах. Образования он в свое время не получил, хотя радость жизни видел в основном в интернете и IT-технологиях. Даже контрактовался на Север, чтоб хоть что-то скопить. В итоге открыл этот клуб. И (о, чудо!) в первый раз вышел на операционную прибыль.

Теперь же предстояло убить мечту и закрыть дело. Ибо у самого денег на восстановление не имелось, а получить что-то с юных психопатов не представлялось возможным.

Короче, в разговоре с хозяином клуба Шеметова мало чего добилась. Если не считать вырвавшегося заявления о том, что он бы, может, и простил сумасшедшую троицу. Но только после того, как ему вернут либо деньги, либо угробленные компьютеры.

Так что дело оставалось за малым, финансами или девайсами.

Из троих подзащитных двое точно не смогли бы в этом помочь. Вся надежда оставалась на родителей Циркуля, которые, мотаясь по заграницам, возможно, были небедными людьми.

С ними серьезный разговор должен был состояться в следующий четверг, когда те, взяв отпуск, возвращались в Москву разбираться с делами сына.

Впрочем, сам Леша в разговоре с Шеметовой высказался отрицательно. Здесь имелась во всей красе проблема отцов и детей, причем отцы, скорее всего, откажутся помогать детям. А если и согласятся, то дети их помощь отринут.

В общем, по этой части прогноз был неблагоприятный. Однако Ольга имеющийся, пусть и слабоватый вариант, тем не менее со счетов не сбросила. У нее вообще была простая политика – отрабатывать до конца все имеющиеся варианты, какими бы хилыми они не выглядели.

Такой подход уже не раз приносил ей удачу.

Напомним, что первые итоги Шеметова подводила в пятницу утром. А в пятницу вечером… уже ехала на машине в Питер! Откуда собиралась плыть на пароме в Любек. И уже из Германии, пробыв в славном ганзейском городе меньше суток, на самолете рассчитывала вернуться в Москву.

Довольно странный вариант передвижения по Европе имел свое веское обоснование.

Им с Багровым всегда очень хотелось в морское путешествие. Раньше не пускали деньги, потом работа. Единственный раз, когда они вместе оказались на борту большого теплохода, – это поездка на пароме из Хельсинки все в тот же Любек. И оборвалась она через сутки по причине срочного вызова Ольги в процесс.

Так вот, сейчас дела обстояли совершенно иным образом.

В середине дня пятницы позвонил Олег и сообщил, что профессор Береславский сделал им предложение, от которого невозможно отказаться. А именно, он с женой Натальей и внучкой Даной собирался в пробег «Москва – Лиссабон». Безумец каждое лето проделывал что-то подобное в Европе, если, конечно, не ехал по другому маршруту, например «Москва – Владивосток».

Вообще-то в путь должны были отправиться пятеро, но двое друзей четы Береславских, тоже муж и жена, вынужденно остались дома, так как их дочка разрешилась от бремени на два месяца раньше срока. Ребенок, к счастью, получился вполне здоровым, однако новоявленной бабушке Лиссабон уже не светил.

Итог же истории таков: есть места в огромном микроавтобусе профессора, а также пустая каюта на пароме Санкт-Петербург – Любек, с остановкой в Вентспилсе.

Все бесплатно, то есть даром, как говорилось в старом добром мультфильме. Потому что осчастливленные внуком супруги билеты на пароход сдать не успели. О замене фамилий в судовой роли Береславский обещал позаботиться сам.

Ну и как здесь устоять?

И вот они уже во вместительном микроавтобусе Ефима Аркадьевича.

Машину вел Береславский, справа сидела Наталья. Шестилетняя девочка Дана занимала детское кресло и звонким голоском рассказывала разные прикольные истории.

Ольге хотелось ее послушать, но еще больше – просто смотреть по сторонам: пейзажи в движении в принципе не бывают неинтересными.

Внезапно выпав из череды бесконечных дел, она испытывала прекрасное чувство свободы. Причем неограниченной.

Багров же на заднем сиденье откровенно спал.

«Вот чудак», – про себя возмущалась Шеметова. Ну да если так хочет, пускай спит. Он тоже в последнюю неделю крутился как белка в колесе.

С Береславскими Ольга и Олег были знакомы уже очень давно. И вроде ко всему привыкшая Шеметова до сих пор удивлялась Ефиму Аркадьевичу. Алчность и щедрость, наглость и понимание, нечеловеческая лень и столь же нечеловеческая энергия – как все умещалось в одном человеке? Однако как-то умещалось.

Наталья тоже была, по мнению Шеметовой, супергероем. К этому ее просто обязывала роль жены такого персонажа.

Выехали поздно, и хоть сумели чудом выскочить из Москвы без серьезных пробок, к шести часам вечера отъехали недалеко.

В Питер надо было гнать большую часть ночи. Либо останавливаться по дороге, благо отелей понастроили достаточно.

Оказалось, профессор планировал по дороге заехать к своему художнику, жившему в районе Твери.

Никто не возражал.

Машина шла быстро. Вот уже миновали Подмосковье, домчались до водного края в районе Завидово. Река Шоша разливалась здесь широко, лента шоссе по дуге пересекала залитую водой низменность. А справа уже шла Волга. Не слишком широкая в этих местах. Однако всегда красивая и какая-то мощная, как будто понимающая свою будущую силу.

Здесь была первая остановка. Художник жил в неприметной деревенской избе. Может, не богато по московским меркам, хотя со всем необходимым. И даже гораздо более: по стенам были развешаны полотна, производившие странное, но всегда сильное впечатление. Они как будто аккуратненько пробежались между примитивным искусством и жестким экспрессионизмом. Да так лихо, что раз взглянешь – забыть уже сложно. И все чрезвычайно искренне. Изображения были «на нерве», такое не сымитируешь. Как будто автор кистью кричал. Когда о всемирных бедах, когда о чистой красоте. Обычно же все сливалось в один живой поток красок и чувств. То есть как в жизни.

Хозяин, высокий угрюмый парень, заросший щетиной, безразлично взглянул на незнакомых гостей. Зато явно обрадовался профессору.

Гости из рассказов Береславского уже знали, что художник не имел образования. Однако Ефиму Аркадьевичу это было вообще не важно. И, может быть, он был прав. Имя тверичанина быстро набирало известность и почитателей.

Достали из машины чистые холсты и подарки. В ответ получили вечернее чаепитие на пленэре. Да, такого ни в одном столичном бутике не купишь.

Было еще светло. По деревянному столу, уставленному простыми, но вкусными угощениями, ползала оса – унюхала еду. Солнце плавно закатывалось на западе. А прямо впереди, за забором и узкой полосой земли, текла Волга. Со всеми ее подводными и надводными обитателями. Надводных было довольно много: от утлых весельных лодчонок местных рыбачков до весьма серьезных яхт класса «река-море».

С подводными тоже, можно сказать, ознакомились: рыбку попробовали во всех возможных видах – и жареную, и вяленую, и копченую.

Андрей, художник, сам ловил рыбу, сам ее выставлял и писал с нее натюрморты, после чего сам ел… Ну и гостей своих угощал, понятное дело.

Темнело довольно быстро. С реки тянуло свежестью. Уходить от такой красоты не хотелось. Хозяин развел маленький костерок, принес из избы теплые пледы. Так и сидели допоздна, сменив еду горячим чаем с московскими плюшками и вареньем из здешних ягод. Даже почти не разговаривали. Было хорошо.

Потом отправились искать придорожный отель уже в полной темноте. После изобретения навигаторов сложностей это не представляло никаких.

…Прекрасно начались негаданные каникулы.

«Как славно, что есть еще такие странные персонажи типа профессора Береславского…» – последнее, что подумала Ольга, засыпая в маленьком уютном номере на сильной руке Олега.

Глава 10

Тверь – Любек с забегом по Питеру. Шеметова и Береславский. Бесплатная защита за нормальные деньги

Проснулись – и снова радость для глаз.

Мотельчик оказался на берегу реки. Подъехав ночью, они даже этого не заметили. Не Волги, а какого-то мелкого притока. Но разве это что-то меняет? Вода текла спокойно, неся на своей глади ближе к берегам под сенью ветвей мелкий лесной сор: прутики, листья начавших опадать деревьев.

Из открытого окна веяло речной свежестью и осенним лесным духом с явной примесью грибных запахов.

Вчера вечером не удержались и на сон грядущий наелись супа из белых грибов. Ну а как удержишься, когда до сих пор на языке ощущается божественный вкус?

Нет, Ольга решительно не жалела об имевших место излишествах. Более того, сегодня она собиралась продолжить начатое.

Как выяснилось, не только она.

После стандартных для завтрака предложений с маленькой кухни в крошечный зал внесли здоровенную сковороду с дымящейся картошкой.

Плюхнули на подставку. По всей комнате аромат!

Картошку не просто так пожарили, а с самыми разными грибами: от лисичек до белых.

Шеметова с Олегом сразу вспомнили Белогорск, когда занемог прокурор, и их вынужденный тур по местным красотам.

Наталья, человек повышенной стойкости, от картошки с грибами отказалась – ее фигура того стоила.

Береславский же о фигуре не заботился никогда, он был выше этого. Ольга, решив, что профессор неправильного не сделает, последовала его примеру.

Кроме них в зальчике находилось всего три человека из соседних номеров. Сковородища же казалась такой огромной, что непонятно было, на какой печке ее грели.

Тем не менее в пять рук (или, точнее, ртов) разделались с содержимым за несколько минут.

В итоге вела машину Наталья. Стойкий, а главное выспавшийся, Олег обозревал окрестности. Шеметова же и профессор в сытости и тепле благополучно продрыхли до Великого Новгорода.

Проснувшись, Ефим Аркадьевич тут же предложил заехать в город, но заманчивая идея была отклонена: уже сегодняшним вечером они должны были подняться на борт парома.

После новгородского объезда за руль сел Береславский.

– Сколько здесь езжу, – непривычно серьезно произнес он, – столько же и чувствую это.

Наталья согласно кивнула головой.

Ольга же с Багровым не поняли и синхронно спросили:

– Что – это?

– А вы ничего не ощущаете? – спросил он в ответ.

– Вроде нет, – ответила Шеметова. Хотя и ей было как-то не по себе.

Пейзаж стал унылым, насыщенным водой и низкорослой растительностью. Солнце скрылось за нависшими облаками. В общем, невесело стало ехать.

– Здесь погибла вторая ударная, – тихо объяснил Береславский. – Никто точно не знает, сколько в лесах и болотах осталось тел.

Как раз в этот момент проезжали деревню с названием Мясной Бор. Шеметова содрогнулась.

– На самом деле их убили два раза, – с горечью сказал профессор. – Первый раз – немцы. Второй – свои. Убили память о них. Командир второй ударной, генерал Власов, сдался гитлеровцам, организовал при них Русскую освободительную армию. Потом его в итоге повесили. А красноармейцы второй ударной так и остались заложниками генерала-предателя.

– Ну сейчас-то реабилитировали, – сказал Багров, показывая на мелькавшие то и дело памятники.

– Дважды посмертно, – мрачно отреагировал Береславский.

Шеметова смотрела на него с удивлением. Она всегда видела профессора в другом настроении и с другими идеями. Оказалось, он может быть и таким.

Некоторое время ехали молча.

Вот уже и ближние городки показались: Любань, Ушаки. По объездной, не снижая скорости, обогнули Тосно. И наконец въехали в город Санкт-Петербург.

Широкие, не особо выразительные улицы постепенно сменялись типично питерскими, где каждый дом можно рассматривать отдельно. Вместе же они создавали исключительно комфортную для глаз картину.

Аккуратная Наталья предложила сначала сгонять в морской порт, разузнать все про паром. А уж потом ехать развлекаться.

Профессор предложил обратную модель: развлекаться до упора, после чего гнать в порт. В итоге приняли за основу что-то среднее: сначала прокатиться на катере по Фонтанке, потом в порт и, если время останется, еще раз сгонять в город.

Машину оставили на стоянке, а сами двинулись к маленькой пристани на знаменитой питерской речке.

Проблем прокатиться по рекам и каналам Северной Венеции в тот день не было никаких. Лодки, лодочки, лодчонки, катера и катерищи во множестве поджидали клиентов. Несмотря на обилие плавсредств, цены неприятно удивляли. Впрочем, это лучше, чем когда нет ни высоких цен, ни водных экскурсий.

Выбрали длинный и широкий катер, почти сплошь застекленный. Он был как будто обрезанный сверху, чтобы пролезать под низкими питерскими мостами. Купили билеты, спустились по ступенькам вниз в салон.

Катер был почти пуст, но экскурсию отменять не стали. Взревев, глухо забубнил дизель, и в открытую входную дверь пахнуло сгоревшей соляркой. Однако уже через пару минут никто не думал о таких прозаических моментах.

Пожалуй, и рассказывать-то об этом сложно, нужно увидеть самому.

Катер широким пузом рассекал темную холодную воду, то и дело ныряя под низкие своды мостов. Иногда он круто поворачивал и влезал в узкую протоку или канал.

Экскурсовод, пожилая интеллигентная женщина, негромко рассказывала в микрофон про любимый город. А когда город любимый, то каждый дом заслуживает отдельного рассказа.

Пассажиры катера как будто листали страницы: отечественной истории, литературы, архитектуры. Здесь жил Пушкин. Здесь гулял император. А вот здесь маршировали на парадах его гвардейцы. На каждом берегу, в каждом доме происходили события и драмы. Это был не просто пейзаж, а густонаселенный город. Причем не только живыми, но и давно ушедшими.

В какой-то момент катер неожиданно (для не знавших город) выскочил из узкой протоки прямо в широченную Неву. Тут же и солнце долгожданное показалось. Вызолотило купола церквей и шпиль Петропавловки.

Шеметовой вдруг привиделось, что она, в полнейшей тишине и одиночестве, перемещается по этому волшебному городу. И тот одну за другой раскрывает перед ней свои тайны.

Забавно, что этой самой полнейшей тишине не мешало ни грохотанье дизеля, ни плеск довольно приличных волн, ни звук приятного голоса влюбленной в свой город гида.

Час с лишним пролетели как мгновенье. С неохотой и сожалением путешественники покинули ставший чуть ли не родным катер. И с новой силой разгорелся спор между романтиками и реалистами. Романтики говорили, что есть еще время и для пешеходной прогулки. Реалисты утверждали, что нужно уже ехать в порт.

Последние победили, так как романтиков было мало: Багров да Береславский. К тому же они хотели есть. Собственно, это и было главным аргументом реалистов – либо пешеходная прогулка, либо еда. На оба мероприятия времени не хватит точно.

Поели здесь же, недалеко от Фонтанки, в общепите, но чертовски приятном. Выбрав в самообслуживании кучу всего, вынесли набитые подносы на уличные столики. И здесь уже вкушали, любуясь одновременно речкой, видимым кусочком Невского проспекта и проглянувшим среди туч голубым небом.

Внучка Береславских, маленькая Данка, под одобрительный взгляд бабушки собрала все тарелки и отнесла на стойку – здесь действовало самообслуживание.

Данка была очень прикольной девчонкой. Чего и следовало ожидать от умного ребенка, растущего в окружении любящих, но острых на язык старших. Ей повезло с семьей, в которой выпало родиться, однако и она вполне соответствовала фамильному стилю.

Девочка была очень дружна с дедом, хотя их взаимные пикировки порой не походили на беседу шести– и пятидесятилетнего человека.

Ольге нравилось наблюдать за ребенком. Та была до крайности коммуникабельной и всю дорогу говорила без умолку.

И, несмотря на то что тексты ее всегда были содержательны, а часто остроумны, бабушка время от времени делала ей замечания. Дедушка не делал никогда, хотя именно он однажды сравнил ее высокий и звонкий голосок с остренькой золотой иголочкой с бриллиантовой головкой, по которой неспешно постукивают деревянным молоточком. Разумеется, острие иголочки, по предположению профессора, было приставлено непосредственно к мягкому и теплому мозгу слушателей.

Данка терпеливо переносила выпады деда. У них вообще сложился тандем: вдвоем они частенько дружили против требовательной в быту Натальи. Впрочем, детка не забывала выдать обратку, когда выпадал подходящий момент.

Например, (это уже потом, на пароме обнаружилось) профессор, играя в карты, всегда жульничал. Неважно, проигрывал он или выигрывал, – дело, разумеется, было не в результате, а в процессе.

А то Шеметова сначала диву давалась: она продувала профессору в любую игру при любых картах и раскладах.

Когда тот сел играть с Данкой, многое стало понятным.

– Дедуля, вынь, пожалуйста, карту, – спокойно произносил ребенок, одновременно осматривая свои ресурсы и обдумывая ход.

– Какую? – деланно удивлялся профессор, доктор наук.

– Из правого рукавчика, – деловито объясняла девочка. – Что у тебя там, туз?

А еще она, садясь играть с дедом, привычно осматривалась: нет ли сзади зеркала? Коварный профессор обожал этот старый, но действенный прием. Равно как и рассматривать отражение карт соперников в стеклах их очков.

Да, дедушка Данки явно не был стандартным человеком…

Усевшись в ставший родным микроавтобус, рванули в порт (как они думали), ориентируясь по карте в соответствии с указанным в их путевом документе адресом. За рулем сидела Наталья. Профессор же, как и следовало из предыдущего опыта, изволил почивать.

Аналогичным образом поступил и Багров.

«Какие же они предсказуемые, эти мужчины», – без слов весело переглянулись Ольга и Наталья. Данка, та просто рассмеялась – правда, на этот раз дозируя звук из-за спящих. Она прекрасно для своих лет ориентировалась в юморе типовых ситуаций.

По дороге позвонили в портовую компанию. Оказалось, что теперь им потребовались документы на автомобиль для проезда в порт. Выдвинулись по указанному адресу.

Покинули старый город, а очутились неясно где. Пейзаж насыщен мачтами, жилых домов почти нет, да еще и дорога без указателя раздваивается. Одна сворачивала направо, а другая вела прямо в море.

А вот и указатель. Оказывается, впереди тоннель, ведущий под проливом на какой-то остров.

– Едем туда, – приказал профессор, на миг проснувшись.

Наталья не споря направила свой громоздкий автомобиль в черную дыру тоннеля. Вынырнули, окруженные мачтами со всех сторон. Порта с паромами тем не менее не нашли. Пейзаж оказался сплошь индустриальным.

Остров пришлось все по тому же тоннелю покинуть.

– Что это было? – спросила Шеметова, когда они вернулись в знакомые места.

– Заячий остров, вроде написано, – прозвенел голосок Данки.

– Никогда б не подумала, – пробурчала Ольга. Зайцев, похоже, на этом острове не было со времен Петра.

Наконец, включив навигатор, по адресу сразу нашли требуемую улицу и дом. Это оказалась огромная автобаза, забитая грузовиками, рефрижераторами и цистернами. А вовсе еще не порт.

Водители большегрузов (узнаваемый, характерно одетый и ведущий себя народ) бегали туда-сюда со множеством документов.

Наталья пошла на разведку: бессмысленно было будить Ефима Аркадьевича, он все равно не годился для мелких бытовых операций.

В итоге выяснилось, что поскольку микроавтобус – не грузовик, им на базу не надо. А надо сразу в Морской порт, но не тот, пассажирский, который на Васильевском острове. А в грузовой. Адрес нужного порта у них есть, просто записан ниже того, куда они сейчас приехали.

В этом месте проснулся профессор. Он вспомнил, что забыл оформить грин-карту – полис обязательного страхования, необходимый для въезда машины в Европу.

– О господи, – вздохнула Наталья. Больше ничего не сказала. Это было лишь малой частью ее ежедневного подвига.

Снова помчались в город, теперь уже в приличном цейтноте.

Только в четвертой страховой конторе нашли тех, кто выписывает требуемое. И уже с грин-картой рванули в порт.

Все. Приехали.

Охранник подтвердил, что именно туда, куда надо. Дотошно осмотрел автобус, в том числе зеркальцем его днище. Удовлетворенно качнув головой, начал сверять паспорта присутствующих со своим списком.

– Не сходится, – наконец сказал он, протягивая листок Наталье.

Та внимательно изучила текст.

Действительно, в номере, забитом в разрешительном списке, две цифры не совпадали с «живым» паспортом профессора. Видать, так он внимательно надиктовал по телефону менеджеру турфирмы. Ефим Аркадьевич, не желая видеть Натальин взгляд, выбрал единственно правильный выход: закрыл глаза и вновь мгновенно заснул. Для этого профессору даже не пришлось притворяться.

Наталья, вздохнув, пошла с паспортами, охранником и списком разбираться к начальнику караула.

Разобрались.

Потом долго ехали по территории. Грузовой порт – это целый город, с железнодорожными составами, огромными, похожими на металлических пеликанов кранами и бесчисленными складами.

Ах да. Главное забыли.

Еще проехали мимо нескольких бассейнов – кусков, отвоеванных у моря и огороженных с трех сторон бетонными стенками. С моря сюда заходили суда, а вдоль них, по бетонным стенам, подъезжали вагоны, куда клювы кранов перетаскивали содержимое гигантских судовых трюмов.

Пройдя пограничников и таможню, добрались до собственно парома. Огромный теплоходище стоял к ним… скажем так, не лицом. Корма, влекомая мощными устройствами, откинулась назад, на причальную стенку, образовав въездную аппарель. Таких вообще-то на судне было две, можно заезжать на два этажа сразу. Однако сейчас использовалась одна – время не поджимало.

Повинуясь указаниям моряка, руководившего погрузкой, Наталья въехала в железное чрево парома. Встала на указанное место.

Все. На два дня они – дома.

Получили две каюты рядом. В обеих три кровати. Здесь, видно, все такие. Разложили вещички, принесенные из кабины, и пошли наверх.

Предстояло главное дело в жизни каждого мореплавателя. Отплытие. Или отчаливание.

– Как там у них правильно? – вслух спросил Багров.

– Отход, – ответил ему проходивший мимо член экипажа.

Ольга же, войдя в каюту, первым делом прилегла на пять минут прямо на неразобранную постель. Впереди было путешествие.

И пусть весь мир подождет…

Через несколько минут поднялись на открытую палубу.

Здесь уже работал бар. Шоферюги, пользуясь двумя днями передышки, не стесняясь, подходили за все новыми и новыми порциями.

Моряки суетились, выбирая какие-то цепи, отвязывая толстенные канаты, удерживавшие судно.

Затем медленно поднялась огромная железная аппарель, точно встав в свой проем. Матросы тщательно проверяли ее крепления: все помнили, как такая же аппарель, неплотно закрывшись, сгубила «Эстонию» и сотни человек на ее борту.

Приближался момент отхода.

Солнце, зная, что до вечера недолго, наяривало вовсю. Палуба полностью заполнилась пассажирами. Никто не хотел пропустить миг, когда между махиной теплохода и причальной стенкой прорежется узкая полоска черной воды.

Да, правильно пел советский певец, пароходы провожают совсем не так, как поезда…

Наконец пол под ногами завибрировал, могучие мускулы стальной громады напряглись, и она медленно, по сантиметрам, начала отползать от причала. Потом незаметно ход убыстрился.

Не было ни качки, ни тряски, однако рядом стоящие суда стали «уплывать» назад со все возрастающей скоростью.

– Поехали, – сказал Багров.

Уходить с палубы никому не хотелось. Разве что Береславскому. Профессор почти открыто подговаривал Данку пойти с ним в игровой зал.

Наталья понимающе усмехнулась.

– Самому-то вроде как неудобно. А с внучкой в самый раз.

Наконец Данка согласилась.

– А фотографировать меня научишь? – предложила она бартерную сделку.

– Легко, – мгновенно согласился тот.

– А «лейку» свою дашь? – гнула свою линию маленькая вымогательница.

– Вообще не вопрос, – быстро ответил Береславский.

– Не выйдет! – улыбнулась Данка. – Ответ не по существу. – Сам же объяснял, что, несмотря на нежный возраст, этого ребенка провести было сложно.

– Хорошо, дам «лейку», – вынужден был сказать тот.

– Поснимать. Завтра. Не меньше, чем на пятнадцать минут, – продиктовала она условия устного договора.

– Согласен, – вздохнул профессор. Он очень боялся, что все игровые машины займут.

– А не скажешь, как в прошлый раз? – доводила до логического конца Данка.

– Что скажу? – тянул время профессор. Все же он предпочел бы, чтобы эта деловая коммуникация продолжилась подальше от друзей.

– Ну что ты обычно говоришь, когда меня дуришь. «И ты поверила мужчине?» – смешно и очень похоже передразнила профессора девчонка.

Багров сдержался, а Ольга, не выдержав, расхохоталась.

– Ты маленькая вредная тетка! – рассердился профессор. Но, видать, как-то не очень сильно. И поскольку консенсус был найден, оба направились в чрево судна. Даже со спины было видно, что эти два человека исключительно довольны друг другом.

Следующий день, в открытом море, тоже прошел чудесно. Ни туч, ни шторма. Более того, народ настроился принимать солнечные ванны.

Фокус все же не получился, хотя лежаки загородили от ветра. Холодно обнажаться на Балтике в это время. Не Черное море. Однако в куртках и шапочках оказалось тоже здорово. Загара это вряд ли добавит. Зато какое счастье закрыть глаза, и, дыша свежим солоноватым воздухом, плыть сквозь бескрайние морские и небесные просторы!

Из нирваны Шеметову вытащил все тот же профессор. Он деликатно покашлял, и Ольге пришлось вернуться в реальность.

– Я вот что хотел вас попросить, – неловко начал тот. – Могу ли я вас задействовать в профессиональном плане?

– Только не с Агентством неотвратимой справедливости, – взмолилась Шеметова. Это было одно из изобретений Береславского, гениально задуманное, но, к счастью, в полной мере не реализованное.

– Нет-нет, – успокоил ее собеседник. – Это по уголовной части.

– Есть проблемы? – встревожилась Ольга. В нынешней действительности уголовные проблемы могут возникнуть у кого угодно, даже у профессора. Тем более столь активного.

– Не у меня, – отмел тот.

– А у кого?

– Есть мальчишка, – после паузы начал свой рассказ Береславский. – Очень талантлив. Но не от мира сего.

– И что ж он натворил? – заинтересовалась Шеметова. Сама она сейчас сильно занята. Однако и совет дать может, и специалиста подскажет.

– Стихов на целый сборник. Я его сейчас издаю.

– Ну за это не сажают. – В голове у нее тем не менее промелькнула какая-то мысль, додумывать которую, нежась на воздухе, было лениво.

– Дело в том, – продолжил профессор, – что вдохновение он, как выяснилось, черпал во время налетов.

– Что? – аж вскочила адвокат. – Вы не про Вилкина говорите?

– А вы знаете Семена? – удивился Ефим Аркадьевич.

– Я веду его дело! – чуть не крикнула Ольга.

– Надо же! – поразился профессор. – А я разговаривал с его отцом, тот сказал, что на защиту идиота и рубля не истратит.

– Все верно сказал, – объяснила ситуацию Шеметова. – Подзащитный идет по пятьдесят первой статье с назначенным адвокатом. Бесплатно.

– Да? – похоже, обрадовался Береславский. И благородство проявил, и денег платить не придется – государство уже побеспокоилось.

– Там самое скверное – налет на интернет-клуб, – вздохнула адвокат. – Мужик ни в какую не хочет мириться, пока не будет погашен ущерб.

– Большой ущерб? – поинтересовался Ефим Аркадьевич.

– Компов десять, наверное. Плюс мебель. – И, хитро глядя на профессора, как Данка во время предыдущего разговора, поинтересовалась: – Может, поможете?

Профессор задумался. Ольга сначала решила, что от жадности, но вскоре переменила свое мнение.

От лености.

В итоге Береславский сделал ей следующее предложение.

Он передает Ольге денег, примерно столько, сколько стоила бы защита. А она уж сама занимается с компьютерами, мониторами и мебелью.

Шеметова прикинула, что суммы может и не хватить. Ладно, черт с ним, своими добьет. А еще она внесла себе в оперативную память информацию о готовящемся к выходу сборнике. Да наверняка с профессорским предисловием. Хороший подарок к судебному процессу.

…Оставшиеся два дня прошли не хуже первых. Уезжать было жалко, а это первый признак отлично проведенного времени.

В полете, точнее перед взлетом, дисциплинированная Ольга выключила мобильник. После посадки в Шереметьево включила.

Тот, подумав с полминуты, поймал сеть. Сразу вывалилась куча смс и пропущенных вызовов.

Как будто и не уезжали…

Глава 11

Башкирия. Белогорск. Багров и Шеметова. Вот мчится тройка почтовая…

А в Башкирии процесс все не возобновлялся.

Уфимский эксперт уже вернулся из отпуска, но теперь уехал в неотложную командировку судья. В Москву. Все шло к тому, что Гареев, молодой крепкий профессионал, вот-вот получит какое-то высокое назначение.

Ольге пауза была на руку, потому что с «литературными бандитами» было очень много возни: она хотела «перевербовать» максимальное количество потерпевших. Впрочем, адвокат ни на миг не забывала, что все судебные задержки и оттяжки ее подзащитные проводят в тюрьме. Если удается доказать невиновность, то это время оказывается незаслуженно украденным из их жизни.

Хотя, что касается Рината, при любом повороте событий его вряд ли освободят. Уже хорошо, что не линчевали во время поимки – город был потрясен произошедшей трагедией.

«Интересное дело, – подумала, отклонившись от темы, Шеметова. – Когда по пьяни убивают людей, все негодуют. А когда просто напиваются, многие даже сочувствуют, пытаются помочь. И анекдоты про алкоголиков вовсе не злые. Как будто это разные люди: те, кто пьет, и те, кто, напившись, убивает».

Отнимали ее время и внимание и другие дела: в общей сложности под ее опекой сейчас находилось пятнадцать подзащитных и доверителей. И это не предел: адвокатский портфель любимого-конкурента вмещал аж двадцать два дела!

В общем, вновь они сели на самолет, летящий в башкирскую столицу, лишь поздней осенью. В Москве было уже сыро и холодно. Снег выпадал дважды, но ни разу не удержался. Теплая земля его мгновенно растапливала. К тому же в столице, из-за собственного гигантского тепловыделения, всегда на несколько градусов теплее, чем, например, в дальнем Подмосковье.

Вылетели из Москвы осенью, а в Уфу прилетели зимой.

В самолете познакомились с еще одним белогорцем, молодым парнем Сергеем. Точнее, он с Шеметовой и Олегом уже был заочно знаком, ходил на два заседания суда. Они же его, разумеется, в огромной толпе никак не выделили.

– Я вас сначала чуть не возненавидел, – честно сказал Сергей. – Думал, как же надо свою карму не любить, чтоб такую сволочь защищать.

– У каждой сволочи тоже должен быть защитник, – не согласился Багров. – А то сначала изымем адвокатов у сволочей, а потом останемся без защиты сами.

– Это я понимаю, – отмахнулся парень. – Теоретически. Но убийца четырех…

– Трех, – уточнила Шеметова. Она, как любой юрист, ценила точность изложения.

– Четырех, – грустно покачал головой их новый-старый знакомец. – Вы разве не слышали, что Полина Ивашова умерла?

Это была грустная новость, хотя уже мало что меняла в юридическом раскладе. А в общечеловеческом, с учетом характера травм, бабушка надвое сказала, что лучше: умереть или выкарабкаться…

– Я тех троих только в лицо знал, – объяснил погрустневший попутчик. – А с Полиной мы вместе в техникуме учились. Теперь он колледжем стал.

– А чего ж не возненавидели? – вернулся к началу разговора Олег.

– Когда вы карту развернули, – объяснил тот. – У меня ж все-таки техническое образование. Не могли так женщины улететь после столкновения. Ну и про разные высоты бампер-ударов.

– Бампер-переломов, – машинально поправил Багров. – А как вы думаете, другие в зале тоже поняли, что виноват не Ринат?

– Не один Ринат, вы хотите сказать? – удивленно переспросил Сергей.

– Думаю, вообще не Ринат.

– Почему?

– Не готов пока объяснить, – честно ответил адвокат. – Размышляю. Но ощущение такое есть.

Ольга, наверное, не стала бы на данном этапе предполагать полную невиновность своего подзащитного. Но что-то и ей мешало принять очевидную версию следствия. Может, потому что она слишком очевидна? Или потому, что всерьез разбираться с делом никто почему-то не захотел.

Впрочем, какие могут быть интересанты в такой трагедии? Вон завгар если только. Единственное заметное, по городским меркам, лицо. Но он заведомо на стороне подсудимого.

– Короче, народ к вам стал по-другому относиться, – закончил оптимистично парень. – Видят, что не за деньги пашете, а за истину.

– И за деньги тоже, – снова не смог оставить ложное утверждение без замечания Багров.

– Ладно, не только за деньги, – рассмеялся Сергей. – Многим понравилось, что вы никого не боитесь. Стоите на своем, даже Гареев вам не указ.

– А почему вдруг судья должен командовать адвокатом? – это уже Шеметова обозначила позицию. – Процесс должен быть состязательным.

– Это понятно, – отмахнулся тот. – Но просто у нас в городке не всякий осмелится спорить с Гареевым.

– Он столь ужасен? – улыбнулся Багров белогорской наивности.

– Говорят, он хороший мужик, – не принял шутки Сергей. – Мы с ним в одной школе учились, кстати лучшей в городе. Только он сильно старше. Лично я с ним не сталкивался. Но много слышал, что он справедливо все делает. И с большими людьми при этом ладить умеет. Так что мужику предстоит серьезная карьера. Местные с ним стараются не пререкаться.

– Понятно, – вздохнул Олег. Непререкающиеся адвокаты в его представлении выглядели как… ну, допустим, акула без зубов. Или солдат без оружия. Или, наконец, глашатай без языка.

– Я еще приду на суд, – сказал перед самой посадкой парень. – Мне интересно, что дальше будет. Как детектив прямо. Хоть и не верю, что Гильдеев их не сбивал.

– Судебное решение не имеет права быть основанным на вере, – уже серьезно сказал Багров. – А может быть основано исключительно на знаниях и точной информации. Вот как-то так.

Шасси самолета стукнуло о бетон, лайнер подъехал к аэровокзалу. Народ потянулся на выход, адвокаты попрощались с попутчиком.

То, что он сказал про ненависть, перешедшую в интерес и даже в доверие, не могло не радовать. И за себя приятно. И потому, что общественное мнение в таком процессе тоже дорогого стоит. В плане определения срока наказания уж точно.

Печальной же была четвертая смерть в их деле. Как по факту, так и из-за утяжеления вины.

Да и проблема острой нехватки информации, которая, возможно, могла бы облегчить участь их подзащитного, тоже пока не поддавалась решению.

Теперь Ольга и Багров должны были купить билеты либо на маленький аэроплан, как в прошлый раз, либо на автобус. Наземный транспорт напрягал из-за обещанной в прогнозе пурги. А воздушный – потому что его уже испробовали и, говоря честно, не понравилось.

И тут они снова увидели Сергея.

– Меня папа встречает, – сказал он. – На джипе. Нас двое, вещей тоже немного. Если хотите, мы вас прихватим.

– Поехали? – спросила Ольга Багрова. Ей понравилось, как взрослый уже человек сказал «папа». Не отец, а папа. С любовью.

А еще она подумала, что раз сын любит папу, то и папа скорее всего любит сына. Не повезет же он его через пургу, рискуя жизнью!

Вот такую логическую цепочку закрутила Шеметова. Хотя на самом деле ей просто не хотелось на маленький самолет. Потому что там тошнит.

Джип оказался джипом лишь в функциональном смысле – четыре ведущих, понижающая передача и рамный кузов. Впрочем, Багрова и Шеметову УАЗом не напугать. Видали, ездили. И не сказать, чтобы не понравилось.

Отец Сергея, мужчина лет пятидесяти, был потрясающе похож на сына. Вернее, наоборот. Но не в этом дело. Он был просто вылитый сын, только как в фотошопе состаренный. И тоже как сын немедленно рассказал про эволюцию чувств на процессе Гильдеева. Папаша, как оказалось, был на всех заседаниях. Причем ходили с друзьями. Все они знали семьи погибших и горели желанием возмездия пьяному негодяю.

Схема наезда и комментарии к ней внесли сумятицу в мысли. Ненависть и горе требовали выхода, но не на первом же встречном алкаше отыгрываться!

А еще Александр Витальевич (так его звали) сказал адвокатам, что много шума наделали появившиеся в городе объявления. Значит, Ишмурзин сработал четко. Поиск свидетелей приобретал новые масштабы.

И сын, и отец в один голос говорили, что после них по городу пошли слухи о всяких новых версиях, в том числе довольно неожиданных.

– Какие именно? – сразу навострили уши защитники.

– Вроде говорят, что в ДТП участвовал кто-то крутой, кого теперь срочно выгораживают.

– А про Рината что говорят?

– Разное говорят, – ответил Александр Витальевич. – От «разорвать на куски» до «невиновен».

– Да, его отвязать от дела сложно, – вслух задумалась Шеметова.

– А вы думаете, его там не было? – не удержался младший Смирнов.

– Думаю, был, – ответила Ольга. – Гайку же от зеркала нашли. Да он и не отрицает, что проезжал перекресток. Однако, думаю, Гильдеев не сбивал женщин.

– Почему вы так решили?

– Хотела оставить для суда, – улыбнулась адвокат. – Но вам скажу. Парнишка, может, и не интеллектуал. Зато с совестью. В первой аварии был невиновен, а весь испереживался. Даже послушание брал, в хосписе работал. Не за характеристикой же пошел, его ведь тогда подчистую оправдали. А сейчас спокоен. Говорит – совесть чиста.

Они замолчали, вглядываясь в свалившуюся внезапно тьму.

«Козлик» пока несся по равнине. Гор, расположившихся впереди, из-за темноты не было видно. Однако именно впереди лежащие горы нагнетали появившееся в спартанском салоне УАЗа напряжение. Фары выхватывали по обе стороны дорожного полотна уже наметенные сугробы. Шесты с привязанными красными тряпками пока, правда, торчали еще высоко. В конце зимы их, бывало, с верхом закрывало снегом. Пурга и здесь, на равнине, могла принести бед. Однако вдесятеро она была опасней в горах. Где видимости ноль. Где шестов может не быть вообще. Где не заметил крутого поворота, проехал с десяток метров прямо и… полетел, как бескрылая железная птица, в пропасть.

«Может, лучше все же аэроплан, – про себя подумала Ольга. – Сорок минут страха, и ты на месте».

Здесь же страха было часов на шесть, что здоровья никак не добавляло.

В пургу они попали сразу перед горами. Налетело, закружило. Свист ветра прорывался даже сквозь рев мотора. В какой-то момент дворники перестали справляться, и водитель увел свой вездеход в дорожный карман при автобусной остановке.

– Пять минут переждем, – сказал он. – Такая свистопляска обычно недолго.

Он достал навигатор, отметил свое положение. Прямо перед горами.

Последний километр равнины, хотя гор в черноте ночи видно по-прежнему не было. Не было видно и машин, ни встречных, ни попутных, – в этих местах к штормовым предупреждениям относятся серьезно.

Очень быстро ветер стал стихать, и поток снега, бросавшегося на ветровое стекло УАЗа, резко уменьшился.

Водитель времени зря не терял, пока стояли, дозаправился из канистры. Мотор в нарушение правил не выключал.

Лучше не сильно нарушить правило, чем потом, если, не дай бог, не удастся запустить движок, всем просто вымерзнуть. Электронный термометр показывал минус пятнадцать.

Чепуха, конечно, по сравнению с бывавшими тут сорока пятью. Но человек слаб. Ему и пятнадцати хватит, если несколько часов он не сможет себя согреть извне. Особенно при сильном ветре, теплоотдача увеличивается в разы.

Машина тронулась и даже разогналась, громыхая скатами по мгновенно образовавшимся снежным застругам. Казалось бы, снег на асфальте – подумаешь, проблема. Однако если его в среднем полметра, да еще и распределен он по полотну крайне неравномерно, вот здесь сразу поймешь, чем УАЗ-469 лучше шестисотого «Мерса».

А дальше случилось почти чудо. Ветер стих полностью! Более того, тучи разошлись! А в освободившемся пространстве засияло «цыганское солнце» – яркий полный круг луны.

– Ну вы нам пургу убрали! – оживился Смирнов-старший. – За это я вам кое-что покажу.

Шеметова, если честно, уже ничего не хотела видеть, кроме гостиничной койки. Неудобной, жестковатой. Зато без пурги, мороза и пропастей.

Вездеход тем временем карабкался по серпантину вверх. Ольга считала, что быстровато. Сидевший же за рулем Александр Витальевич считал, что в самый раз. Он даже радио включил, что свидетельствовало о его уверенности. В конце концов Шеметова успокоилась. Смирновы никак не походили на семью камикадзе, а мерная езда по бесчисленным поворотам приглашала одновременно к двум линиям поведения: потошнить или поспать.

Ольга выбрала вторую.

Проснулась от остановки.

– Что случилось? – всполошилась она. – Мотор заглох?

– Все нормально, – усмехнулся водитель. – Слышите, работает? Пойдемте, я что-то вам покажу. – Он протянул ей большой шерстяной плед. – Только закутайтесь.

Багров от приглашения отказался, только потянулся лениво и переложил тело на другой бок. Осуждения он не заслуживал: в Москве пахал как папа Карло, имел право.

Ольга же повелась. Что они там ей такого могли показать?

Шли буквально шагов пятнадцать. Тут даже скамеечка была, со спинкой. Старший Смирнов галантно смахнул с нее сугробик. Впрочем, Шеметова на нее так и не села. Она как увидела это, так и встала. И больше не шевелилась.

Они стояли на крутом откосе. Справа уходила в черное небо того же цвета скала. Уже метрах в трех от площадки скала и небо полностью сливались.

Сзади дорога с бухтевшим УАЗиком. Его выдавал шум мотора и тускло горевшие подфарники. Дорога обходила их слева и уходила вниз, относительно плавными зигзагами спускаясь в пропасть. А прямо перед ними эта самая пропасть и была.

В пургу ничего бы не заметили. Да и в обычную ночь тоже.

Сегодня же ночь была необычной. Ни ветра, ни снега, ни шума мимо проходящих машин. Зато луна светила так, что можно было читать.

А еще она красиво и объемно подсвечивала уходящую вниз бездну. Не отвесную, как Большой каньон. Но и никоим образом не похожую на обычный, пусть даже высоченный, косогор.

То тут, то там за камни цеплялись сосны.

– И почему я не художник? – прошептала Шеметова. Фотоаппарата у нее с собой тоже не имелось. Однако не было ни малейшего сомнения в том, что эту картину с пропастью, соснами и луной, залившей все вокруг мертвым мощнейшим светом, она не забудет никогда.

– Ну как? – спросил довольный произведенным эффектом Александр Витальевич.

– Спасибо, – только и смогла ответить Ольга.

Лопух Багров так ничего и не увидел. Шеметова даже не стала ему рассказывать. Какой смысл? Как рассказать про миллион тонн серебра, пролитого на черные горы?

После очередных бессчетных налево-направо и спусков-подъемов увидели впереди свет.

– Почти приехали, – сказал Сергей. Они с отцом заметно расслабились, ощущая близкий конец небезопасного приключения.

Вот и придорожная стела с названием города. Тут же дорога раздвоилась. Их, главная, пошла прямо. Боковая, узкая, с плохим крошенным асфальтом полезла наверх, направо.

– Откос, – сказал Александр Витальевич. – Плохое место.

– Почему? – спросил проснувшийся Багров, хотя адвокаты уже слышали про этот район.

– Так сложилось, – усмехнулся тот. – Здесь всегда жили каторжники и алкаши. Уже триста лет.

– А нормальные люди разве здесь не живут? – удивилась Шеметова.

– Нормальные уезжают. Либо превращаются в каторжников и алкашей, – объяснил тот.

Еще через пять минут УАЗик подкатил к гостинице. Тормоза скрипнули, кузов затрясся – точно не «Мерс».

«Зато сколько он жизней спас в горах, в пустынях» – с неожиданной теплотой подумала Ольга. Ей он, конечно, жизнь не спасал, однако прекрасные воспоминания оставил. И в прошлый раз, когда «буханка» возила их познать настоящую Башкирию. И в этот с внеплановой остановкой по случаю полнолуния.

Шеметовой всегда нравилась ее жизнь.

И, что необычайно приятно, с каждым прожитым годом все больше и больше.

Глава 12

Белогорск. Райсуд. Багров, Асеев и Угольников. И на эксперта бывает проруха

Процесс возобновился с выступлений сразу двух экспертов. Обоих привезли вертолетами из Уфы.

Зал опять набился полный, внимание к суду не только не падало, но даже нарастало. Немалую роль сыграло упорство московских адвокатов. Хотя теперь уже все напоминало самоподдерживающуюся реакцию: москвичи и их объявления вызвали в городе волну обсуждений дела. Обсуждения дали новые свидетельства. А те, в свою очередь, новый вал дискуссий.

Когда Гареев объявил о начале заседания, ни одного свободного места в зале не имелось.

Припоздавший главред местной газеты был вынужден удовольствоваться стулом, принесенным приставом по указанию Диаса Ильяровича, который, в качестве публичного лица, предпочитал выказывать прессе знаки уважения.

Первым судья вызвал эксперта-медика Равиля Владимировича Асеева. Молодой человек, явно до тридцати, вышел и встал за трибуну с микрофоном. Он волновался, что не могло не радовать Шеметову. Ведь ей предстояло сейчас фактически опровергнуть предложенную суду экспертизу.

Уточнив с Асеевым ритуально-обязательные моменты, судья предоставил слово прокурору.

Тот в лоб и спросил:

– Равиль Владимирович, скажите, пожалуйста, вы по-прежнему считаете, что четверо пострадавших могли быть сбиты машиной подсудимого?

– Я указал в тексте, что травмы характерны для наезда автомобиля на человека, – не совсем по вопросу отвечал эксперт. Его волнение не спадало. – У всех потерпевших, которых я осматривал. Они, несомненно, были сбиты автомобилем.

– Поскольку там оставила следы машина подсудимого, то, следовательно, эти травмы могли быть нанесены именно ЗИЛом Гильдеева. Я правильно вас понял? – дожимал неуверенного в себе эксперта прокурор.

– Видимо, да, – ответил тот.

– У меня вопросов больше нет, – довольный, закончил Милин.

– Есть ли вопросы со стороны защиты? – спросил Диас Ильярович.

– Да, Ваша честь! – хором откликнулись оба. С медэкспертом разговаривать собиралась Шеметова, Олегу Всеволодовичу же предстояло сражаться с автором автотехнической экспертизы.

– Задавайте вопросы, – разрешил судья.

– Уважаемый Равиль Владимирович, – начала адвокат. Она еще ничего не спросила, а тот уже вспотел, бедняга. То ли неопытный совсем, то ли уже знает про свои ошибки. – Скажите, пожалуйста, как так могло получиться, что бампер-перелом у двоих потерпевших почти вдвое выше, чем у остальных?

– Простите? – покраснев, переспросил уфимский эксперт. Поскольку он не мог не знать, что такое бампер-перелом, то получалось, что просто тянул время, наткнувшись на странности.

Шеметова великодушно не стала его торопить. Это, кстати, было оценено публикой.

– Так что скажете по данному поводу? – повторила она вопрос, когда молчание неприлично затянулось.

– Я не обратил на это внимания, – наконец честно признался тот.

У Ольги с души камень свалился. Человек делает свою работу. Делает, как умеет. И как все работающие, иногда совершает промахи. Важно то, что, осознав промах, человек это признал. Единственная гарантия, что данный промах не повторится.

– Но вы согласны с тем, что удар двоим потерпевшим был нанесен на высоте менее тридцати сантиметров, а третьей и четвертой – более пятидесяти?

– Да, это так, – мотнул головой Равиль Владимирович. Он стал совсем красным и даже машинально расстегнул ставший вдруг тесным ворот рубашки.

– Бывали ли в вашей практике или, может быть, вам известны из других источников случаи, когда одна и та же машина, совершившая наезд, оставляла разновысотные бампер-переломы?

– Нет, мне не известно, – похоже, парень справился с ситуацией. Причем самым правильным способом: сам накосячил, сам исправляет.

– И последний вопрос, – сказала Ольга. Она реально гордилась предстоящим вопросом. Ведь, чтоб понять нестыковку экспертизы, она ломала голову не один день. Ей с самого начала не казалась верной версия, что голову третьей пострадавшей, что в белом платке, разбило зеркалом Гильдеевского ЗИЛа. Не верилось и все тут. Как говорится, интуиция – дитя опыта.

– Скажите, пожалуйста, – при замершем зале начала Шеметова. – Как следует из заключения, Ольга Георгиевна Земельнова могла быть убита ударом зеркала автомобиля подсудимого. При этом был поврежден белый пуховый платок, уже фигурировавший в вещественных доказательствах. Я верно излагаю?

– Верно, – подтвердил Асеев. После того как он сознался в фактической ошибке с высотой переломов, эксперт заметно успокоился и не ждал новых проблем.

– Тогда как объяснить тот факт, что подтвержденный несколькими медицинскими документами рост погибшей женщины – один метр шестьдесят четыре сантиметра. А высота расположения зеркала в нижней, отмечу, точке метр восемьдесят. Как такое могло случиться? Шестнадцать сантиметров должно было остаться между верхней точкой головы погибшей и нижней точкой зеркала промчавшегося автомобиля. Вы можете это объяснить?

– Не могу, – тихо произнес эксперт.

Несмотря на двойную ошибку, Ольга не могла не ощутить к этому человеку уважения. Он мог бы попытаться что-нибудь придумать в оправдание своей версии. Или даже просто сказать – подтверждаю ранее данные показания. И, по большому счету, никто бы ему ничего не сделал.

Однако профессиональная совесть не позволила так поступить. Но та же профессиональная этика Шеметовой требовала довести дело до конца.

– Следует ли понимать, что вы, как эксперт, отказываетесь от утверждения, что Ольга Земельнова была убита зеркалом автомобиля ЗИЛ?

– Отказываюсь, – как перед прыжком в холодную воду, выдохнул тот.

После чего был отпущен бесстрастным Гареевым восвояси.

А вот прокурор никоим образом не был беспристрастен, глядя в спину уходящему эксперту чуть ли не с ненавистью. Но сделать, разумеется, ничего не мог.

Зал, как зачарованный, следил за действом и, казалось, не дышал, боясь спугнуть какое-нибудь новое открытие.

Лишь Гильдеева мало интересовало происходящее в суде. Глядя на него, можно было подумать, что парню без разницы, где прожить следующие тринадцать лет: в общежитии с женой и детьми или в бараке на зоне с зэками.

А Диас Ильярович уже послал секретаря пригласить следующего эксперта. После заседания они должны были одним вертолетом лететь в Уфу.

Этот, сразу видно, был совсем другим человеком. Виктор Петрович Угольников, автор автоэкспертизы, подошел к трибуне с полным ощущением собственной значимости. Подтвердил свои анкетные данные, произнесенные судьей. И приготовился к бою.

Сторона обвинения вопросов не имела, ведь показания эксперта зачитывали ранее и прокурора они вполне устраивали.

Зато Багров жаждал крови. Заранее была развернута уже присутствовавшая в суде огромная схема случившегося дорожно-транспортного происшествия.

– Скажите, пожалуйста, – с разрешения Гареева начал он. – Вы по этой схеме делали заключение? – Адвокат показал рукой на доминирующую над залом картинку.

– Да, по этой. Только на маленьком листе выполненной.

– Насколько маленькой? – уточнил Олег.

– Примерно А4. Она есть же в деле, – отмахнулся тот.

– Но по сути схемы одинаковы? – Багров стремился к максимальной корректности доказательств.

– По сути – да, – не стал спорить Угольников.

– В заключении утверждается, что женщин сбил один и тот же автомобиль, – с полувопросом выступил Олег.

– Именно так. – Эксперт не видел здесь никаких нерешенных проблем.

– Тогда конкретный вопрос. Как считает уважаемый Виктор Петрович: каково было направление удара, пришедшегося на пострадавших?

– Там все написано, прочтите, – откровенно нахамил Угольников, вызвав недоброжелательный ропот зала.

– Виктор Петрович, процессом предусмотрено устное изложение и обсуждение доказательств, – спокойно сказал Гареев.

– Не вопрос, – ответил тот, достал копию своего заключения (это уголовно-процессуальным кодексом не возбраняется) и тупо зачитал его. По мнению эксперта, удар пришелся почти точно с запада на восток, от здания № 8 в сторону здания № 13. Закончив чтение, Угольников посмотрел на Багрова.

Тот не замедлил задать вопрос:

– Допустим, что вы правы. Удар был один и в указанном вами направлении. Но как тогда объяснить, что люди улетели в разных направлениях? – Олег показал рукой на схему, своими размерами сделавшую этот факт очевидным. – У вас есть объяснение этому факту?

– У меня есть заявление, – спокойно сказал тот и, не таясь, посмотрел на часы. – Можно, Ваша честь? – обратился он к Гарееву.

– После ответа на вопрос адвоката, – бесстрастно сказал тот.

– Это и есть ответ адвокату, – ухмыльнулся Виктор Петрович. Затем четко, не торопясь, произнес одну-единственную короткую фразу:

– Я настаиваю на данном заключении и не собираюсь его менять.

Народ откровенно заерзал, дураков-то нет, город довольно образован. Конечно, не спецы по баллистике да ударной биомеханике. Но и не надо быть специалистом: одного взгляда на большую схему достаточно, чтобы понять, что эксперт не прав.

Очевидно было буквально по лицу, что Гареев также не одобряет поведения Угольникова. Впрочем, эксперт имеет юридическое право так поступить.

В отличие от судмедэксперта, здесь у адвокатов нашла коса на камень. Однако это вряд ли можно было считать их поражением. Ставилась цель опорочить экспертизу, прямо обвиняющую их подзащитного. После выступления Угольникова смело можно было сказать, что поставленная цель Багровым выполнена. Заключениям данного эксперта теперь вряд ли кто будет верить.

А неугомонный Олег Всеволодович уже готовился подорвать следующую мину.

Да, в суде успели сказать, что «погибшая от удара зеркала» Ольга Георгиевна Земельнова была на шестнадцать сантиметров ниже, чем располагалась якобы убившая ее часть автомобиля. Но в материалах дела оставались протоколы, в которых Степан Волобуев рассказывал про громкий звонкий удар во время проезда злополучного перекрестка. Теперь настал черед «умереть» и этому козырю прокурора.

Багров непринужденно сообщил напряженно внимавшему залу, что облом барашка крепления зеркала произошел вовсе не вследствие удара о голову потерпевшей, а вследствие его столкновения с дорожным знаком!

Тут же ошарашенному зрителю был продемонстрирован массогабаритный макет знака, то есть выполненный в точном соответствии с ГОСТом. А также вынесены мобильные стенды с еще двумя добротно сделанными картинками. Собственно, «картинкой» было только изображение знака, искусно внесенное на реальную фотографию страшного места.

Теперь было ясно видно, что, с учетом конкретной топографии местности, лопасть знака находилась точно на уровне крепления зеркала!

А чтобы судья и достопочтенная публика не сомневались, жестом фокусника Багров извлек из папки справку, честно полученную в ГИБДД. Именно на этом месте знак и стоял. Сняли его всего несколько месяцев назад.

– Кстати, – улыбнулся Олег Всеволодович, – ровно через неделю после страшной аварии.

Зал взорвался десятками шепотков, слившихся в ровный мерный гул.

Диас Ильярович был вынужден дважды сделать замечание: после первого народ не внял и шептаться не прекратил. Подействовала лишь его прямая угроза немедленно выдворить говорящих, и гул пошел на убыль.

Багров закончил свою сенсацию стандартной просьбой приобщить продемонстрированные материалы и их анализ к делу.

Гареев немедленно отказал. Он имел такое право.

Зато Багров имел право ходатайствовать перед судьей о выходе на место. Чем немедленно и воспользовался.

«С целью проведения осмотра места происшествия» – как было сказано в ходатайстве.

Судебный эксперимент не предусмотрен российским законом. А вот осмотр разрешен. Хотя и это чрезвычайно редкий случай. Так, в практике всех адвокатов конторы на стадии рассмотрения дела судом этот случай оказался уникальным.

Скорее всего, Гареев безо всякого удовольствия дал разрешение на подобные действия. Но что ему оставалось делать? Диас Ильярович был отличным юристом и не хотел личных проблем на стадии рассмотрения кассаций и апелляций.

Зрелище в итоге выглядело феерично.

Чуть не весь зал поднялся, чтобы поучаствовать в отсутствующем в российском праве судебном эксперименте. Дружная толпа, чтобы не слишком сильно вылезать на дорогу, стихийно вытянулась в колонну по трое, занимая в длину целый квартал.

Впереди шел высокий и представительный Багров, неся вертикально дорожный знак, как импровизированное знамя правосудия. Подойдя к куску цемента в асфальте – фундаменту под ранее стоявший знак, – Олег Всеволодович вставил в заранее расчищенное отверстие стальную трубу знака.

Но и это было еще не все.

Самое приятное в жизни адвоката – показать в суде фокус. То есть ловким жестом вытащить из «юридической шляпы» такой факт, чтобы у процессуального противника разом спутались все карты.

Здесь такой фокус имелся. Только факт вылез не из шляпы, а прикатил своим ходом, прямо из гаража Ишмурзина.

Гильдеевский ЗИЛ находился в качестве вещдока на площадке хранения местного ГИБДД. Однако в гараже катались еще пара однотипных дворняг, как две капли воды похожих на грузовик Рината и даже с совпадавшими годами выпуска.

Вот такой обшарпанный ЗИЛок сейчас аккуратно подъезжал к нехорошему месту, на котором совсем недавно лишились жизни четверо женщин.

Водитель подогнал машину поближе к знаку, развернувшись так, будто ехал со стороны плотины, а не из центра. Остановился сантиметрах в пятнадцати от края лопасти знака.

Багров усиленно фиксировал увиденное на компактный «цифровик». Секретарь суда использовала казенный ноутбук, вбивая туда то, что диктовал ей судья, словесно описывавший наблюдаемые события и факты.

Непредвзятому человеку было совершенно очевидно: звонкий звук автомобиль Гильдеева мог издать лишь в одном случае – ударив правым зеркалом по дорожному знаку. Точнее, даже не зеркалом, а рамкой, на которой оно крепилось.

И крепилось, кстати, той самой гайкой-барашком, отломок которой нашли здесь после аварии.

Вот и вся загадка.

Конечно, как отнесся суд к выявленным обстоятельствам, адвокаты узнают лишь из приговора. Однако и так понятно, чья версия выглядит предпочтительней: удар о голову (которая на 16 сантиметров ниже) или о лопасть знака, расположенную точно на траектории движения.

– Осталось только с белой вспышкой разобраться, – сказал уставший Олег Всеволодович, когда они, после закрепления полученных результатов и приобщения их к материалам дела, вернулись в гостиничный номер.

– Да. И будет полегче, – согласилась Шеметова. Все серьезные утверждения обвинения, имевшиеся в деле, таким образом расшатывались и опровергались.

Впрочем, никаких доказательств невиновности их подзащитного от этого не появлялось.

– А я тоже тут чуток наснимала, – сказала Ольга. И продемонстрировала любимому целую подборку однотипных объявлений. Исписанные толстым красным фломастером листки встречались в городе повсеместно. Снизу размещались вертикальные полоски-хвостики с телефонами адвокатов. По ним должны были звонить свидетели. Судя по количеству оторванных «хвостиков», их телефоны не должны были смолкать ни на минуту.

– И где звонки? – непонятно у кого поинтересовался Багров.

– Будут, – убежденно сказала Шеметова.

– Все будет. Как говорится – процесс пошел.

Глава 13

Белогорск. Багров и Шеметова. А также толпы юристов-энтузиастов

Сработали хвостики-то! Еще как сработали. Хотя на самом деле сработало совсем другое.

Городок за полгода, что тянулся процесс, пережил несколько ярких состояний, причем общих для большинства его жителей.

Сначала шок от ужасного преступления.

Ужас и сочувствие к потерпевшим быстро сменились ненавистью к убийце, пьяной твари, не сумевшей и из машины-то вылезти после совершения страшного преступления. Даже народный сход собирался. Наверное, первый раз после того, как в начале постсоветской эпохи впервые всенародно выбирали мэра.

Кстати, в том же зале, где сейчас судили Рината Гильдеева.

Зал был наэлектризован ненавистью, она физически ощущалась в воздухе. Черт знает, куда бы эта ненависть повела горожан. Может, громить СИЗО, где сидел водитель-убийца?

Ситуацию тогда разрядило выступление начальника городского ГИБДД.

– Я клянусь, – тихо и прочувствованно сказал он. – Убийца будет сидеть на скамье подсудимых. И еще пожалеет не только о том, что наехал на наших женщин, но и о том, что вообще родился.

Страшная угроза, произнесенная внешне спокойным голосом, произвела впечатление. Народ успокоился, запах смерти, нависший в воздухе, начал рассеиваться.

Почему выступил с такой речью начальник гаишников, а не, скажем, прокурор города? Этого не объяснит никто. Так получилось. К счастью для Рината и тех горожан, кто уже готов был идти ломать ворота СИЗО.

Потом начался суд, и горожане, опять не сразу, не одномоментно, стали переходить в другое, но тоже общее для всех состояние.

Ненависть к убийце не проходила. Однако было посеяно обоснованное сомнение в том, что этим убийцей являлся Ринат Гильдеев.

Попытки же суда игнорировать доказательства защиты вызвали совершенно новый тренд: суд, как всегда, не хочет разбираться честно, предпочитая поставить галочку и закрыть дело. Появились даже те, кто готов был рассматривать новую, революционную версию: убийца – кто-то из сильных мира сего, его выгораживают, подставляя вместо истинного виновника пьяницу Рината.

Это был именно тренд: пока еще хватало людей, кто верил, что ЗИЛ Гильдеева по-любому участвовал в аварии. Но количество сторонников версии единственного убийцы (парня, невозмутимо сидящего сейчас на скамье подсудимых) с каждым днем уменьшалось. И постепенно большинство переходило в лагерь критиков неправедного суда. Люди всегда стремятся к справедливости, не желая, впрочем, в большинстве случаев жертвовать для ее установления хоть чем-то личным.

Так вот, применительно к московским адвокатам это значило следующее. Во-первых, на них перестали косо смотреть. Даже зауважали: идти против власти мало кто может, а пример заразителен. Во-вторых, их стали приглашать в гости. Просто подходили и приглашали. И они ходили: к учителям, врачам, музыкантам и просто рабочим-сталепрокатчикам. В-третьих, (что однозначно связано с первыми двумя пунктами) со всех сторон пошла информация. Вот они, оторванные хвостики объявлений! Ну и, конечно, появившаяся вера в москвичей, готовых за истину спорить и с прокурором, и с делающим блестящую карьеру Гареевым.

Забавно, но их вновь нашел мужчина с портфелем. Тот самый, с которым они познакомились во время полета в Уфу. Теперь он пришел выказать не презрение, как в первый раз, а наоборот, большое уважение. Что, несомненно, было приятно. Однако еще приятнее и интереснее было то, что он принес информацию. Простенькую и пока ни к чему не привязанную. Зато доказывающую, что их подход к работе, да и к жизни, верный.

Оказывается, на следующий день после аварии город покинули сразу два человека: личный водитель начальника городского ГИБДД Кузовлев и шофер полицейской машины Муратов. Оба уехали внезапно. Отпуск брали за свой счет. Отправились непонятно куда, в одиночку, без семей.

Потом синхронно, не приезжая в город, дистанционно оформили расчет. И наконец, их семьи продали дома и уехали в неизвестном направлении, скорее всего к своим так неожиданно исчезнувшим из города мужьям.

– Вы ж говорите, в наезде участвовали две машины! – жарко шептал на ухо Багрову человек с портфелем. Они сидели в парке на лавочке, Олег как всегда спокойно, а источник информации на нервах и беспрестанно озираясь. – Вот они вам, две машины! А начальство скрывает правду и топит Гильдеева!

– Может быть, – сказал он, вызвав радостную улыбку на лице добровольного помощника. – А может, и нет. Ну уехали двое. Городок-то не такой и маленький. Сколько народу за год внезапно уезжает! А главное, где доказательства, что эти двое хоть как-то причастны к разбираемому дорожно-транспортному происшествию?

– По-моему, и так ясно, – обиженно сказал человек с портфелем. Еще через пару минут он попрощался с Багровым и покинул место встречи. Даже по его спине было ясно, что человек вздохнул с облегчением. То ли потому, что облегчил душу стремлением к справедливости. То ли потому, что опасная встреча завершена и наконец можно уйти, пока никто из начальства не заметил его фронды.

Еще один интересный факт – на этот раз точно в тему – был получен и вовсе неожиданно. Их позвала на пироги с малиной семья друзей Ишмурзиных. Завгар, смущаясь, просил не отказать: те реально помогли и объявления развешивать, и показать по местному телевидению репортаж о суде, в котором журналист высказывал обоснованные сомнения в версии обвинения. Да еще и приглашал всех свидетелей поделиться информацией «с целью недопущения осуждения невиновного», так он выразился. Судя по фразе, журналист слабоватенький. Однако в таких делах все решает результат.

Результат же произошел следующим образом.

Багров и Шеметова после очередного судебного заседания пришли на пару часов побаловаться пирогами. Имели очень приятную беседу с пригласившими их супругами. Тема беседы: ни о чем. Такое бывает, и если пироги вкусные, то, как говорится, ничего страшного.

Их сын, полненький очкастый парнишка лет шестнадцати, смотрел на гостей во все глаза.

– Хочешь стать адвокатом? – улыбаясь, спросила его Шеметова.

– Теперь хочу, – сказал он, сглатывая комок, вставший от волнения в горле.

– Куда тебе, Вадик! – улыбнулся отец. – С твоими тройками в наш бы ликбез взяли.

Москвичи уже знали, что ликбезом именовался местный колледж, поставлявший кадры для городка и района. Основная специальность – металлургия. Хотя имелись и другие варианты, применимые также без выезда из Белогорска.

– Просто ему было неинтересно учиться, – заступилась за сына мама. – Найдет свое дело, и пойдут и четверки. – Про пятерки мама почему-то ничего не сказала. Видать, потенциал Вадика среди ближних родственников высоко никогда не котировался.

– Ну вы чего-то парня совсем зачмырили! – не выдержала Шеметова, как известно, защитница по состоянию души.

– Просто надо выбирать кусок по рту. Чтоб, откусив, не подавиться, – спокойно ответил папаша. – И пояснил свою непритязательную мысль: – Это для нас он любимый и единственный. А как нас не будет? Кто станет оплачивать его фантазии? А он все книжки читает и кино смотрит.

– Подход, конечно, правильный, – улыбнулась Ольга. – Но уж слишком серьезный.

– А в жизни разве до шуток? – поддержала мужа супруга. Они вообще были какие-то очень похожие друг на друга: подобранные, сухощавые и очень реалистично мыслящие люди. Сынок же совсем не такой. Толстенький, круглолицый, с живыми глазками. Шеметова зуб была готова поставить, что тихий неспортивный Вадик – вполне романтическая натура. Что ж она, блеска в глазах разглядеть не умеет?

Впрочем, уже через пару минут Вадик и ее, такую проницательную, удивил. Оказалось, что после первых заседаний суда (ну, когда он, насмотревшись на москвичей, решил тоже стать адвокатом) Вадик приступил к изучению Уголовного кодекса РФ.

Задав парню два-три вопроса, Ольга с некоторым смущением поняла, что пацан-одиннадцатиклассник редко употребляемые новеллы закона помнит лучше нее.

– У него всегда была такая память, – успокоил ее папаша.

– И вы его в «ликбез» прочите? – укорила недоверчивого отца адвокат.

– Память – это не профессия. Если только фокусы показывать. От адвоката же анализ ситуации требуется.

– Это точно, – вошел в беседу Багров. И неожиданно повернул ее в практическое русло. – Значит, юристом решил стать, – обратился он к Вадику. Тот согласно кивнул, упрямо посмотрев на улыбающихся родителей. – Вот смотри, какая штука, Вадик, – задушевно начал Олег. – Помнишь, что говорил в суде Степан Волобуев?

– Конечно, – мгновенно отозвался толстячок, посверкивая глазами. – Звонкий удар во время проезда перекрестка. И белая вспышка. Что-то типа вспышки белого цвета, – поправил он сам себя.

– Точно, – подтвердил Багров, подивившись памяти парнишки. – Со звонким ударом, как ты помнишь, разобрались.

– Отлично сработано, – теперь уже подтверждал Вадик. – Я-то сразу понял, что это был дорожный знак. Я там потом ямку нашел, незасыпанную. И блямбу бетонную, куда его втыкали.

– Это я нашел, – даже обиделся Олег Всеволодович. Он не любил, когда у него умыкали победы.

– И я тоже, – спокойно ответил Вадик.

– О’кей, и ты тоже, – Багров был внешне спокоен, но Шеметова видела, что Олег злится. Она прилагала некоторые усилия, чтобы не рассмеяться в голос. Не поделил со школьником приоритет доказательства! Это реально было смешно.

– Короче, твоя задача такова: разберись, пожалуйста, что там такое со вспышкой белой. Что это было? Молния? Провода замкнуло? Кошка пробежала в свете фар? Белую пуховую кофту не предлагать, – твердо закончил он свое задание.

Пацан задумался.

Ольге понравилось, что он не обиделся на жесткий тон и спокойно принял правила игры, столь похожей на жизнь. А еще она почему-то решила, что родители зря беспокоятся за своего мальчика. Этот веселый толстячок, со своими тройками и живыми глазами, вряд ли пропадет в нашей неспокойной жизни.

Гости доели реально вкусные пироги (а точнее, нереально вкусные: Шеметова, несмотря на клятвы и данные самой себе обещания, съела их гораздо больше, чем могла) и подались домой, провожаемые радушными хозяевами.

Затем последовали новые дела и новые встречи, за которыми не самое важное прошлое быстро отползало в какую-то неглавную область мозга.

Прошло два, а может быть три, насыщенных дня.

Багров с Ольгой вышли из здания суда. За ними должна была приехать очередная «инициативная группа», отвезти в гости к местному художнику. В итоге они попали к мастеру на два часа позже. Виновник – все тот же Вадик. Он скромно подошел к парочке московских юристов, смущенно посмотрел на них и сказал: «Я разобрался».

Шеметова отметила про себя, что смущение веселого толстого подростка было не совсем искренним. Ибо тот вполне был горд собой, напоминая адвокату ее собственного друга-конкурента в моменты завершившихся успехом умственных усилий.

– И в чем же ты разобрался? – спросил Багров. Хотя прекрасно понял, в чем разобрался мальчик. Сам же ведь и озадачивал.

– Ну что там белое сверкнуло, – сказал тот, шмыгнув носом.

– И что же сверкнуло? – В Олеге Всеволодовиче максимально наглядно боролись одновременно два чувства. Багров-адвокат страстно желал услышать разгадку, обеляющую его подзащитного. Второй же Багров (или все-таки тот же самый?) заранее ревновал сопливого автора к этой самой разгадке. Ведь если мальчишка решил задачку верно, то и он, Багров, тоже был в состоянии ее разгадать.

– Дом там белый сверкал. Перед которым знак. – Мальчик благоразумно не стал уточнять про знак, чтобы снова не ставить проблему авторства. Но было и так понятно.

– Там дом серый, – прикрыл глаза, чтоб легче представить, Багров. – Полтора этажа. Низ – камень, верх – бревно. И даже не серый, а темно-серый.

– Это сверху, – терпеливо объяснил Вадик. – Я отколупнул. Снизу штукатурка. Белая. Я ж помнил, что там какие-то изменения. Сто раз ездил на плотину купаться. Да и дачка у нас с той стороны города. Он всегда был белый.

– И когда его перекрасили? – быстро спросил Олег. Он уже не хотел соревноваться. В данный момент он хотел срочно приобщить находку к материалам дела.

– Могу сказать, что через два дня после аварии он еще был белым, – ответил тот.

– Откуда такая точность?

– У нас сайт есть. Неофициальный. Любители архитектуры нашего города.

– Понятно, – сказал Багров, хотя пока понятно было далеко не все.

– Я думаю, чтобы перекрасить дом на одной из главных улиц, нужно разрешение архитектурного департамента. Или как он здесь называется. – Это уже Ольга вклинилась. Ведь если данные пацана подтвердятся, то они не только «белую вспышку» Волобуева разгадали. Потому что постепенно выявлялась картина направленных действий по уничтожению улик. А кому нужно уничтожать улики, кроме истинных преступников?

И все же самым главным сейчас было проверить Вадикову находку и закрепить ее документально.

Перед подъехавшими представителями художника извинились, сославшись на срочную производственную необходимость. Те не обиделись, даже предложили для неотложного дела машину.

Адвокаты с удовольствием приняли помощь, и на знакомой полноприводной «буханке» (здесь многие предпочитали этот тип и марку автомобилей) рванули к месту трагедии.

В машине было пять полноценных мест плюс багажный отсек. Все места были заняты: двое от художника, два московских адвоката и один будущий. Вадика тоже взяли, потому что не брать было бы нечестно.

Мальчишка оказался стопроцентно прав.

Дом был покрашен сверху, причем довольно неряшливо. Если белая штукатурка была положена добротно, толстым слоем, то темно-серая краска просто размазана поверху. Ее даже не обязательно было отковыривать, как сделал зоркий Вадик. Достаточно было сильно потереть чем-то твердым, и под тонким слоем грязно-серого пигмента показывалась белая в массе штукатурка.

Багров тут же зафиксировал свои нехитрые опыты на фотоаппарат.

– А что вас здесь заинтересовало? – не понял причину ажиотажа один из местных.

– Я долго не мог понять, что же белое увидел свидетель, проезжая площадь. Прокурор считает, что пуховый платок одной из потерпевших. А я не верил.

– Ясно, – сказал тот. – Вы извините, мы на процесс не ходим. Просто нет времени, готовим новый генплан города. Сроки сумасшедшие.

– Так вы из отдела архитектуры? – спросила Шеметова у любезных друзей художника.

– Совершенно верно, – ответили они в один голос. – И Иван Иваныч наш тоже там начинал. Я когда-то был его подчиненным, пока он совсем в искусство не ушел.

Иван Иванович Бугульминов был самым известным городским художником. Именно к нему они сегодня, по приглашению мастера, собирались.

– Послушайте, – даже Шеметова сейчас заволновалась. – А можно документально подтвердить дату, когда произошла смена окраски дома?

– Легко, – улыбнулся один из архитекторов. – Наверняка есть решение по нему. Красить дома, как душа захочет, на главных улицах давно уже запрещено.

– Все вообще проще, – добавил второй. – Мы сейчас каждый дом на центральных улицах после покраски фиксируем в фототеке. Она в свободном доступе. Вернетесь в гостиницу, к wi-fi, посмотрите сами. Там только зарегистрироваться надо. Сайт архбел точка ру. Как слышится, так и пишется.

Вот теперь уже обиженно засопел Вадик. Он корил себя, что не довел работу до конца и теперь часть победы будет вынужден отдать сопернику.

Шеметова довольно улыбалась, глядя на парнишку. С такими задатками из него вполне может вырасти новый Багров. В будущем, конечно.

– Если поедешь поступать в Москву – позвони, – тихо сказала она парню. – Долг платежом красен. – И улыбнулась своей фирменной улыбкой, искренней и доброй.

А Багров вошел в исследовательский раж.

– Я чувствую, что «истина где-то рядом», – озабоченно сказал он.

– Не надо было тебе «Секретные материалы» смотреть, – засмеялась Ольга. На ее взгляд, сегодня поработали достаточно. Можно и к высокому искусству прикоснуться.

Однако она отлично знала, что, как не следует пытаться остановить на ходу поезд, так же и не стоит придерживать Багрова, если у того вдруг засвербило. Ольга залезла в салон «буханки» и приготовилась ждать.

Олег же все опять перевернул по-своему. Он попросил любезных владельцев чудесного автомобиля дать ему еще полчасика времени. Те, уже без особой охоты, согласились. Иван Иванович был пожилым человеком, сильно опаздывать неприлично, однако работа есть работа, это как раз присутствующие понимали без объяснений.

Не забыв Вадика, экипаж зеленого УАЗ-452 проследовал до плотины, где и остановился у «неонки».

Ольга не стала выходить из машины. Архитекторы тоже остались.

В «поле» пошли лишь неугомонный Багров с Вадиком. Пацан, похоже, был таким же: охотничий азарт ясно читался в маленьких глазках за толстыми стеклами очков.

В магазине ничего не изменилось. Народу было – одна бабушка, критически перебирающая какие-то конфеты.

Валька Федотова, дважды не захотевшая с ними работать (один раз, когда сами приезжали, и один – когда делали подход через Ишмурзину), бросила на вошедших быстрый взгляд.

И отвернулась.

Что ж, бог троицу любит. Багров свою роль всегда доигрывал до конца.

Бабушка наконец купила желанные сто грамм конфет и два свежих бублика, после чего освободила прилавок.

Багров, улыбаясь, подошел к продавщице. Та вновь настороженно посмотрела на него. Потом, как будто что-то решив, показала, что разговаривать будет только наедине, без местных. Олег попросил Вадика пойти к остальным. Тот, парнишка наблюдательный, все понял и удалился.

– Я вам ничего не расскажу, – сказала Валентина. Глаза у нее стали нервные и блестящие.

– Ну так напишите, – мягко пошутил Багров.

Та, помедлив несколько секунд, вдруг схватила карандаш и что-то начеркала на обратной стороне пробитого чека. Подержав в пальцах, как будто не решаясь расстаться, вдруг быстро протянула исписанную бумажку адвокату.

– Это очевидец, – сказала она тихо. – Он и жена. Потом зашли ко мне, купили бутылку водки. Все видели.

– Расскажут? – спросил Багров, незамедлительно взяв драгоценный клочок.

– Не знаю, – честно ответила та. – Но я не при делах, имейте в виду! От всего откажусь!

– Я понял, – сказал Олег. – В любом случае спасибо.

Федотова ответила подчеркнутым молчанием – в зал входил новый покупатель.

– Узнал чего? – тихо спросила Шеметова, когда тот сел рядом.

– Имя и адрес очевидца, – шепнул он ей чуть слышно, прямо в ухо. Не совсем прилично по отношению к хозяевам. Зато абсолютно честно по отношению к Валентине Федотовой.

Конечно, ехать никуда не хотелось. Однако отказываться после такой эксплуатации их машины было совсем некрасиво.

Ладно, пусть будет живопись. В конце концов, они заслужили.

Вадика, предварительно позвонив его родителям, взяли с собой. Будущий адвокат тоже честно заработал предстоящее общение с высоким искусством…

Глава 14

Москва. Бауманский суд. Шеметова, Вилкин, Пономарева. Налетчики читают стихи. Потерпевшие плачут от умиления

На этот раз перерыв в процессе, вызванный повторной рассылкой повесток неявившимся свидетелям, оказался кстати.

В Москву уехали очень вовремя – там начинался процесс по делу банды налетчиков-литераторов. Игорь Петрович Бажов, следователь по их делу, завершил работу и отправил обвинительное заключение в суд. Вместе с остальными материалами дела получилось 12 томов.

Он был профессионалом: ничего лишнего ребятам навешено не было, однако ни одно преступное деяние охотников за впечатлениями он также не забыл.

А еще в деле присутствовала психолого-психиатрическая экспертиза, которую Шеметова прочитала дважды, от корки до корки.

Мнение осталось двоякое. С одной стороны, заветных слов про невменяемость поэта, сразу снимавших опасность реального срока, в тексте, к сожалению, не имелось. С другой – психиатры, отметив отсутствие психического заболевания и полную вменяемость обследуемого, по-доброму не вписали крайне неприятной строки о том, что поведение Вилкина и двух остальных подследственных «направлено на уход от уголовной ответственности».

Дело в качестве адвоката в основном вела Шеметова, Багров ей по мере возможности активно помогал. Тут надо сказать, что на троих обвиняемых формально было три адвоката с ордерами, реально работали Олег и Ольга, деля работу между собой так, как им было удобнее и эффективнее. Естественно, как только у Багрова появилось дополнительное свободное время, он не преминул использовать его на пользу своему подзащитному. Забегая вперед – именно Олег удачно поговорил в тюрьме с Семеном, в значительной мере обеспечив правильный настрой последнего.

В процесс вошли быстро.

Судья, Раиса Степановна Пономарева, вела дело уверенно и четко. Прокурор, Инга Васильевна Густова, тоже была не новичком в юриспруденции.

Не очень большой зал суда постоянно был наполнен. Отчасти потому что приехали наконец родственники подсудимых. Однако главным образом скамьи заполнялись потерпевшими и свидетелями, после допроса не покидавшими зал суда.

Был даже один журналист – информация о бескорыстных налетчиках уже попала в интернет.

В «клетке» со скамьей подсудимых находились все трое: Циркуль, Зая и поэт.

Настрой на процессе, в принципе, был подходящий. Ольга не ощущала ненависти, что могла бы исходить от прокурора к подсудимым. Скорее, та, зачитывая обвинительное заключение, сама удивлялась услышанному.

Тем не менее количество преступных эпизодов и их квалификация были таковы, что адвокатам расслабляться не стоило.

Начавшееся судебное следствие опять пошло в одни ворота. Обычное дело адвоката – вносить сомнения в доказательства вины – на этот раз было совершенно бесперспективным.

Один за другим по зову строгой Инги Васильевны к трибуне с микрофоном подходили потерпевшие, в основном женщины возрастной категории 45+.

Коротко рассказывали про взлом, про сбитый замок, про украденный батон или килограмм картошки. При этом нередко поглядывая с сочувствием в сторону сидящих в клетке злодеев.

Затем опрашивали подсудимых. Те дружно подтверждали сказанное потерпевшим.

Да, замок сбивали. Да, батон крали. И килограмм картошки, фигурировавший в одном из эпизодов, тоже не стали отрицать.

– А почему килограмм картошки? Почему не десять? – вставляла свое словечко Шеметова.

– Нам больше не надо, – отвечала Зая. – Я ее нажарила, покормила ребят.

– Почему в одном из салонов, в парикмахерской, вы забрали кассовую книгу, но не забрали деньги, лежавшие в ящике с указанной книгой? – гнула свое адвокат, объемно высвечивая бескорыстие всех этих преступлений.

– Семен не любит писать на планшете или компе, – спокойно объяснила Коношеева. – А стихи были на подходе. Из бумаги мне попалась одна кассовая книга. Мы ее потом подбросили, вырвали только листы со стихами.

Потерпевшая, выступившая позднее, подтвердила факт возвращения кассовой книги. Ей все равно пришлось потом бодаться с налоговой – ребята вырвали заполненные с одной стороны страницы. Однако женщина не питала зла к налетчикам и даже просила не наказывать их строго.

Вообще, как ни странно, это было лейтмотивом многих выступлений.

В письменном докладе офицера, руководившего захватом, отмечалось отсутствие сопротивления с их стороны. Но это нормально. А вот его соображение, что парень – реальный талант, а друзья сопровождали его без личной корысти, было необычным фактом.

В протоколе обыска квартиры Циркуля (искали украденные вещи, в том числе и по другим ориентировкам, никто ж сначала не знал, кто какие лавки взламывал) фигурировало фото холодильника. Попало оно в документ, потому что в нем неожиданно оказался один из украденных предметов – кусок ситца в красных вишенках. Черт его знает, почему вещдок попал в холодильник. Семену предметы, стыренные при налетах, служили своего рода фетишами, побуждающими к творчеству. Правда, недолго. Тот же механический карандаш, уворованный из прачечной, быстро потерял свой волшебный дар и очень скоро оказался на помойке.

А вот ситец задержался в холодном месте.

Но Шеметову интересовал вовсе не кусок материи. Она долго рассматривала фото раскрытого холодильника и наконец задала вопрос Зае.

– Госпожа Коношеева, а чем вы можете объяснить, что ваш холодильник практически пуст, из обычных продуктов лишь пачка сливочного масла. А вот зато две банки красной икры имеются.

– Мы их не крали. Я купила в «Продуктах» на Красносельской.

– Я не обвиняю вас в краже, – усмехнулась защитница. – У меня другой профиль. Мне интересно, почему еды нет, а деликатесная и дорогая икра есть.

– Семен ее ест, – спокойно отозвалась девушка. – Она помогает деятельности мозга.

– То есть он ее любит, а вы не любите? – уточнила Шеметова, чувствуя благодатную для защиты подоплеку данного феномена.

– Все наоборот, – улыбнулась Зая. – Мы любим, а он нет. Просто мы не пишем стихов, а он пишет. Икра же усиливает мозговую деятельность, – повторила девушка.

– Спасибо, я поняла, – поблагодарила Шеметова. Она очень надеялась, что с помощью подобных эпизодов судья с прокурором также поймут, с кем столкнулись в этом странном деле.

Пожалуй, единственным местом, когда подсудимые пререкались между собой, было выяснение степени конкретной вины каждого. Однако и здесь все шло наперекор канонам.

– Я ломиком сбил замок в булочной, – не спеша рассказывал Циркуль под уничтожающим взглядом своего отца.

– Неправда! – кричал в ответ Семен. – Замок сшибал я!

– У тебя сил не хватит, – мгновенно дезавуировала слова поэта Зая. – Я выбила замок вместе с дверью!

В такие моменты судье и в самом деле приходилось туго. Если тщедушного Семена можно было смело исключить из списка взломщиков, то и Циркуль со своей «фомкой», и Зая со своими ста килограммами преданного поэзии тела – оба легко могли справиться с описанным в материалах дела взломом.

И уж совсем фантасмагорично выглядело казенное помещение суда, когда приступили к допросам поэта Семена Вилкина-Великого.

Его мама, приехавшая в Москву, сидела тут же, недалеко от клетки с любимым сыночком. Она тихо плакала, глядя на него, а в перерывах просовывала меж прутьев сладкие булочки.

Вообще-то, абсолютно неположенная вещь. Однако конвой делал вид, что не замечает нарушений устава. Семен же мгновенно делил булку на три части, и гоп-компания некоторое время радостно жевала.

Родственники Циркуля по очереди сменяли друг друга на заседаниях, однако не подходили к сыну. Может, за карьеру боялись? Они ж дипломатами были.

Заина мама приехала позже, процесс уже шел. Чем-то она походила на маму Семена. Разве что комплекцией отличались: Заина мама была большая, как и дочка. А мама поэта – субтильная, как и сын.

Папы ни у того ни у другой на процессе не наблюдались.

Так вот, когда допрашивался Семен Великий, то к делу очень уместно подшивались стихи. Шеметова постоянно на это напирала. Ведь Семен не просто читал некие свои произведения, а именно те, которые родились после данного конкретного налета.

Так, например, после набега на крошечный салон красоты появилось весьма трагическое произведение. По выкрику его мамы, основано оно было на реальном событии – смерти деда по маминой линии:

Мой дед умирал постепенно.

Мой добрый, мой ласковый дед

К концу изнемог совершенно

Под натиском прожитых лет.

А я притворялся веселым

К исходу тягучего дня.

И дед мой, несчастный и сонный,

Внимательно слушал меня.

Я деду рассказывал бодро,

Улыбку держа на губах,

О каверзах майской погоды

И мелких житейских делах.

А он, изнуренный лежаньем,

Беспомощно двигал рукой.

И было последним желанье —

На бок повернуться другой.

Потом он лежал бездыханный.

Проспект поливала гроза.

Боялись мы, чтоб тараканы

Не выгрызли деду глаза.

Потом мы его хоронили.

И злые пригробные тли

До самой ограды могильной

У нас вымогали рубли.

А время стремглав улетало.

И лишь по прошествии лет

Я понял, что деда не стало.

Что деда у нас больше нет.

Читал Семен как всегда, без ажитации, не выделяя сильные и слабые доли, ровным голосом. Может, это и действовало. Когда он закончил стихотворение про деда, многие женщины в зале плакали.

Это и понятно. У всех были деды. Большинство своих дедов любили. И их смерть вызывала у разных людей одинаковые чувства. Вот только так сформулировать подавляющее большинство сидевших в зале вряд ли смогли бы. А сидящий на скамье подсудимых тщедушный Вилкин смог.

Пару раз после прочтения стихов в зале начинались аплодисменты. Не бурные, конечно. Но прочувственные.

Судья, опытный человек, сначала даже смутилась, не знала, как реагировать. Она бы вообще исключила чтение стихов из процесса, однако Шеметова настаивала. Ольга хотела, чтобы потерпевшие, женщины в основном сердобольные, видели, в какую тонкую материю переплавились их батоны, шоколадки, килограмм картошки и двухметровый кусок ситца с вишенками. Таким образом, судебный процесс частенько становился больше похожим на поэтический салон.

Но, конечно, самым беспокоящим Шеметову был эпизод с интернет-клубом.

Береславский, к счастью, не обманул. Безутешный владелец клуба разом утешился, получив от этого странного человека десять новых настольных компьютеров с мониторами. Благо пострадали не сильно дорогие модели. И по просьбе Шеметовой написал для рассмотрения суда документ, в котором официально прощал незадачливых грабителей и просил не наказывать их строго.

Тем не менее эпизод был самый громкий из всех трех десятков рассмотренных судом. Хотя ущерб был восполнен, однако действо происходило не только криминальное, но и опасное для целого дома, случись в нем пожар.

Немного скрашивало ситуацию то обстоятельство, что все дружно выделили роль Циркуля, как человека, следящего за пожарной безопасностью. В устах пироманов это звучало чуточку нелепо, однако полностью соответствовало действительности, которая, в свою очередь, также была абсолютно нелепа.

И еще забавная вещь, как показалось, «примирившая» судью с самым опасным эпизодом с искрами.

Написанное именно после этого налета стихотворение не было столь печальным, как большинство остальных.

Тихо. Ни плеска. Ни крика. Ни звука.

Сонно покоятся нежные руки.

Девушки спящей улыбка легка.

Тихо по руслу струится река.

Ночь глубока.

По темным небесам гуляет великан.

Следами от подошв набухли облака.

И черным языком, угля в сто крат черней,

Ночь лижет красноту мерцающих углей.

Весь мир во мгле.

Словно снегом всю поляну

Замело густым туманом.

От костра и следа нет.

На востоке – слабый свет.

Ждем рассвет.

А довесок к этому стихотворению, родившийся в ту же ночь с пятого на шестое мая, и вовсе был некоего хрустального настроения:

В белых крапинах асфальт.

От дождя – трава сырая.

Воробей взлетел, взрывая

Капель праздничный хрусталь.

День шестой с начала мая.

Лучше всего эти стихи в зале суда действовали на маму поэта. Она, попадая в светлый мир, нарисованный сыночком (нечасто это у Семена бывало), просто растворялась в нем: глаза закрывались, на губах появлялась спокойная тихая улыбка.

Другие присутствующие, в основном дамы, тоже прекрасно реагировали на поэтические произведения Вилкина. Может быть, на грустные даже сильнее.

Да чего там говорить, если все видавшая судейская тигрица Пономарева (ей приходилось выносить злодеям смертные приговоры) и та порой глядела на этого паренька не юридическим, а скорее, материнским взглядом. Женщины же попроще, без такого убийственного во всех смыслах бэкграунда, откровенно вытирали слезы после прочтения особо чувствительных произведений.

Хотя, бывало, между судьей и подсудимыми происходили случаи полного взаимного непонимания. Так, например, судью волновала профессиональная принадлежность Вилкина. Это понятно: если у подсудимого есть хорошая профессия и он вполне способен прокормить себя честным трудом, то резонов не лишать его свободы становится намного больше, чем если он, не к ночи помянуто, тунеядец.

– Вы имеете профессию? – строго спросила Вилкина судья, подразумевая положительный ответ.

Он и последовал.

– Да, Ваша честь, – ответил Семен, с удовольствием выговаривая это очень поэтическое «Ваша честь».

– Какая же?

– Я – поэт, – просто ответил Вилкин.

– Замечательный поэт! – не выдержала Коношеева.

– Стихи приносят вам заработок? – с грустью спросила Пономарева. Как говорится, хотела сделать как лучше, а получалось как всегда.

– Да, Ваша честь, – без разрешения ответила за него Шеметова. Та, скорее довольная, чем раздраженная нарушением субординации, повернулась к Ольге.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Вот! – торжествующе подняла вверх маленькую, однако хорошо оформленную книжку адвокат. Береславский, как всегда, не подвел, выпустил книжку, как яичко к Христову дню. – Сборник стихов поэта Семена Великого. Издательство «Пробел», город Москва. Авторский договор заключен, гонорар будет выплачен поэту лично либо выслан по указанным им реквизитам. Разрешите приобщить к делу?

– Хорошо, – как будто обрадовалась Пономарева. Прокурорша, Инга Васильевна Густова, тоже не пыталась вставлять палки в колеса. Фактически Ольга умело выстраивала социальный профиль своего подзащитного, демонстрируя его неопасность для общества.

Поэт, кстати, в отличие от своих товарищей, проявил странное безразличие к первой собственной книжке. Зая и Циркуль, наоборот, преисполнились гордости за друга и кумира.

Помешал же складывавшейся идиллии… сам поэт.

– При чем здесь деньги? – укоризненно спросил он у судьи. – Разве размер гонорара определяет качество стихов?

– Он определяет качество жизни поэта и его семьи, – резонно ответила судья. – Если вы достаточно зарабатываете литературой, то можно не опасаться, что вы снова займетесь криминальными заработками.

– Я никогда не займусь криминальными заработками, – упрямо произнес Семен. – И никогда ими не занимался, – четко произнес он.

По факту, так, наверное, и было. Но все же поэту сейчас стоило помолчать. Ольга много бы дала, чтоб иметь возможность закрывать ему рот, когда он собирается в очередной раз озвучить свое независимое мнение. Все же, как ни крути, в деле три десятка эпизодов. И все, как один, связаны с незаконным присвоением чужой собственности. Даже если эта собственность – жалкий батон хлеба или кусок недорогой ткани.

Судья предпочла не заметить спорных пререканий со стороны подсудимого, однако тот никак не мог угомониться.

– Ваша честь, вы помните процесс над Бродским?

– Над каким Бродским? – не врубилась сперва Пономарева, машинально отвечая на вопрос подсудимого. Это был реально необычный процесс.

– Над поэтом Бродским, – спокойно объяснил тот. – Его судили в Ленинграде за тунеядство. И присудили ссылку. Стихи, за которые он впоследствии получил Нобелевскую премию, в зачет не пошли. Наверное, из-за низких гонораров.

– Вы, молодой человек, неверно расставляете акценты, – втянулась в спор судья. Вообще-то она могла просто оборвать подсудимого. Здесь ее право задавать ему вопросы, а не наоборот. Но, видать, задел Пономареву упрямый поэт-налетчик. Вот она ему и выложила: – Во-первых, вы пока не Нобелевский лауреат, – отчеканила судья. – Во-вторых, будущий лауреат Бродский не взламывал прачечные и не сжигал мониторы в компьютерных клубах.

– Так не было ж тогда компьютеров! – не выдержала Зая словесного истязания своего кумира. И вновь не подвергалась остракизму, хотя у Пономаревой имелись все процессуальные возможности.

Впрочем, Раиса Степановна ответила достаточно ядовито:

– А с прачечными вы согласны? – спросила она Коношееву. – Прачечные-то были?

Короче, выиграла вчистую.

Ольга сильно переживала, когда ее подзащитные затеяли этот неуместный спор, однако вроде бы все закончилось вполне мирно.

Более того, Шеметова нутром чуяла, что аналогия с Бродским пришлась к месту. Умная и самодостаточная судья Пономарева вовсе не хотела входить в историю российской юриспруденции в качестве губителя второго Бродского.

Пусть даже и грабящего время от времени прачечные.

Глава 15

Москва – Щелково. Дача Береславского. День рождения лучшего кобеля породы

Потихоньку процесс над бандой «литературных» налетчиков выруливал в сторону, желаемую защитой.

Люди в зале видели, что на скамье подсудимых сидят вовсе не законченные преступники, а очень странные ребята.

Дураки? Возможно. Не отдающие отчета в своих действиях? Наверное.

Но не бандиты, как следовало из перечня совершенных ими деяний.

Видели это и две образованные дамы, от которых, собственно, и зависело будущее тройки криминальных любителей поэзии.

Шеметова уже была почти уверена, что и прокурор Густова, и судья Пономарева не настроены слишком жестоко. Она с Багровым тоже приложила руку к изменению этого витающего в воздухе судебного зала настроения.

Слава богу, с помощью безумного профессора Береславского урегулировали вопрос с хозяином компьютерного клуба и выпустили книжку Вилкина. Первое обстоятельство было основной угрозой, висевшей над бедовыми головами поэта и его верных друзей. Второе помогло стабилизировать в глазах суда социальное положение Вилкина. Во-первых, судья увидела, что не только Алексей Петренко (он же Циркуль) и Александра Коношеева (она же Зая) ценят творчество подсудимого Вилкина. Во-вторых, если есть книжка, значит, подразумевается и гонорар. А это, в свою очередь, значит, что мало-мальски обеспеченный поэт уж точно не будет склонен к противоправным деяниям.

Шеметова была искренне рада, что судья не знает значения реального гонорара, уплаченного подсудимому. Четыре тысячи рублей.

Возможно, здесь проснулась вторая составляющая души профессора – алчность. Хорошо хоть, что лишь после того, как отработала первая – щедрость.

На самом деле критиковать Береславского Ольга все-таки не решалась: она уже провела собственные изыскания и установила, что подавляющее большинство книг современных поэтов издается за их собственные деньги. А не то чтоб гонорары платить…

А еще Шеметова начинала догадываться, что все эти тайны мадридского двора мудрой Пономаревой отлично известны. Просто Раиса Степановна, высококвалифицированный юрист, не хочет надолго сажать поэта.

Тем не менее не исключено, что она вынуждена будет так поступить, пустив все труды адвокатов насмарку.

Проблема крылась в Семене Вилкине. В остальных членах группы, конечно, тоже, но корень в поэте.

Дело в том, что тот с легкой душой готов был извиниться перед потерпевшими. Гораздо сложнее было заставить его пообещать избегать преступной деятельности в будущем, потому что он не считал свою деятельность преступной. И наконец, совершенно невозможным оказалось главное: услышать от Семена в суде слова прямого раскаяния.

Это чрезвычайно важно при желании суда установить наказание внизу имеющегося диапазона или даже ниже низшего предела – такое в принципе законодательством допускается.

Так вот, наказывать ниже низшего предела нераскаявшегося преступника практически нереально. Любой из потерпевших либо представитель обвинения мгновенно обжалует мягкий приговор и, скорее всего, его отменит вышестоящая инстанция.

Упрямство поэта объяснялось глубокими теоретическими позициями. Виноват – да, конечно. Потерпевшим навредил – да, простите. А покаяться? А зачем каяться, если поэзия восторжествовала?

Сдвинуть его с этой жуткой для защиты позиции пока никак не удавалось. Хотя дело стремительно шло к концу, то есть к приговору.

Обо всем этом думала Ольга Шеметова, заводя свою машину. Новая «Шкода-Октавия» заурчала мотором и начала выползать с забитой стоянки. Симпатичная машинка косвенно олицетворяла профессиональные успехи Ольги и Олега, а потому водить ее было дополнительно приятно.

Теперь надо было подобрать Багрова, и можно ехать к Береславскому.

Зачем? Сложный вопрос.

Береславский любил устраивать вокруг себя круговорот из людей. Справедливости ради следует отметить, что люди тоже любили крутиться вокруг профессора.

Компании он для этого собирал относительно небольшие, потому что в больших отмирала интеллектуальная часть общения. А собственно, в ней и был смысл.

Поскольку Ефим Аркадьевич, как уже говорилось, тусил понемногу, но часто, то обычных поводов стало не хватать. Праздников и дней рождения членов семьи оказалось маловато для профессорского счастья.

Поэтому сегодня, например, они были торжественно приглашены на день рождения Крона – по крайней мере, так было написано красивым округлым шрифтом на палевого цвета приглашении. Ольга хорошо знала Крона, огромного черного кобеля, заработавшего четыре прибитых в коридоре полки с наградами. Там же находился приз, вызывавший особое одобрение публики: «Лучшему кобелю породы в Евразии».

Ну как не навестить в столь знаменательный день лучшего кобеля породы?

А вот и Багров.

Ольга притормозила, тот открыл дверцу и грузно сел.

В голове продолжала крутиться фраза про лучшего кобеля породы. Ну, наверное, здесь не тот случай. Зато Багров свой, насквозь родной и понятный. А если он еще сделает ей официальное предложение и в ее паспорте появится скромный штампик, то она будет удовлетворена в полной мере. Собственно, ей больше ничего и не нужно, потому что все остальное они с Багровым уже имеют.

Олег знал про ее пунктик и слегка посмеивался над ним.

А Шеметовой было не до смеха. Она не стала с ним обсуждать одну вещь, которую недавно прочитала в экономическом журнале. Оказывается, по результатам прямой, с обходом квартир и домов, переписи, количество женщин, именовавших себя замужними, на десять процентов превысило количество мужчин, считающих себя женатыми!

Вот и ответ на Олегово подтрунивание.

Печальный, с точки зрения женщин, ответ…

Впрочем, конкретно в данный момент Ольга вовсе не собиралась печалиться. Жизнь летела в хорошем темпе и с результатами, которые не могли не радовать.

На одном из результатов они сейчас ехали в Щелково к чете Береславских.

Но «Октавия» – показатель, так сказать, экономический. Были и другие, может быть, даже более радостные результаты.

Например, два дела, которые они сейчас ведут в Москве и Белогорске. Все понимают, что если бы не пара адвокатов, судьба подсудимых могла бы быть совсем иной.

Она и сейчас пока не решена. Этот чертов поэт Вилкин ни в какую не хочет каяться, хотя две коротких фразы могут вернуть ему несколько лет свободной жизни. Завтра Багров поедет к нему на спецбеседу в тюрьму. Хочет прижать и напугать парня. Даст бог, подействует.

В Белогорске тоже свои проблемы. Но уже не сравнить с той черной юридической жутью, которая встретила их на первых этапах судебного процесса.

– А ты не знаешь, что отмечаем? – спросил Багров.

– День рождения Крона, – усмехнулась Ольга, аккуратно ведя автомобиль.

– Так, наверное, надо подарок какой-то? – спросил тот.

– Наверное, – Шеметова как-то об этом не задумывалась. А получалось, что надо. Хоть и собачий, да праздник.

– Что ж ему подарить? Намордник, что ли? – Нельзя сказать, что Багров не любил красавца-пса. Но сложности в их взаимоотношениях все-таки были. Олег, несомненно, являлся (или, по крайней мере, старался стать) доминирующим самцом в своей стае. Крон же им был, видимо, с рождения. В итоге при очной встрече Крон все время пытался доминировать, подкрадываясь незаметно и зажимая бедра адвоката меж своих мощных лап. Огромному псу было без разницы, сзади пытаться доминировать или спереди.

Безусловно, это было нечестно.

Ведь претендующий на лидерство Багров не мог себе позволить поступить так же.

Короче, все это вызывало смешки, усугубляемые тем, что Багров опасался слишком грубо отталкивать пса. Все-таки восемьдесят килограммов свирепого мяса с клыками – это вам не надоевший пудель.

На помощь, как правило, спешила Наталья, супруга Береславского. Но и она порой не могла сдержать улыбки.

Наверное поэтому, затормозив у довольно крупного зоомагазина, Багров подбирал потенциальные подарки из какого-то странноватого ряда. Намордник. Электрошокер. Невидимый электронный забор.

– Наталья обидится, – тонко намекнула Ольга. Олег сразу сбавил уровень агрессии.

– Тогда слюноотсос, – язвительно сказал Багров. Крон действительно был страшно слюняв. Олег же, исчерпав яд, начал искать подарок всерьез.

– Может, вот это? – показал он рукой. «Это» выглядело странновато и было отмечено не менее странной надписью. «Вечная кость» – сообщала этикетка. Кость реально была похожа на человеческое бедро из анатомического театра. А вот с вечностью оставались вопросы.

– Это патентованная новинка, – охотно затараторила подготовленная продавщица. – Из нее по чуть-чуть выделяются запахи мяса, и крупная собака грызет ее всю жизнь.

– Всю жизнь? – усомнилась Шеметова.

– Да. На изделие выдается пожизненная гарантия.

– Гарантия чего? – не мог не поинтересоваться профессиональный юрист Багров.

– Собака много лет будет эту кость грызть, получать удовольствие и точить зубы. А еще снимать с зубов налет, – вспомнила продавщица немаловажную деталь. – Кость же выполнена из такого прочного материала, что за годы эксплуатации с ней ничего не произойдет.

– То, что надо! – обрадовался Олег. Достаточно деликатно для Натальи и достаточно обидно для доминирующего лучшего кобеля породы. Это ж надо – всю жизнь грызть кость, а она вечная. Прямо как они с юриспруденцией. С той только разницей, что они рады этой «вечности», а Крон, надо надеяться, быстро придет в тихое бешенство.

Оплатив покупку (она оказалась отнюдь не дешевой), уже без остановок направились знакомой дорогой к даче.

Гости там тоже собрались знакомые. Все до единого конторские адвокаты, что понятно.

Неонила Беляева с мужем Петром Ивановичем и ребенком Мишкой. Петр Иванович уже крутился с отверткой, это было его любимое занятие. А в доме не расположенного к ручному труду профессора отвертка да молоток были нужны повсюду. Мальчик же играл с Кроном. Пес был так рад игре с ребенком, что даже не обратил внимания на приехавшего Багрова.

«Может, зря я на него так?» – подумал про пса справедливый Багров. Он знал тяжкую историю Мишки. Ольга же и сражалась: сначала за лишение родительских прав непутевой родной мамаши, потом за передачу опекунства (и последующее усыновление) Неониле с Петром Ивановичем.

Ольга, вошедшая сразу за Багровым, отчего-то пристально взглянула на Мишку. Шрамы на лице были малозаметны, а то, что ребенок с увлечением играл с огромным псом, отчетливо доказывало: история с укусами, когда Ольгу в первый раз и привлекли к делу, осталась в прошлом.

Эх, осталась бы в прошлом вся тоскливая генетика мальчика, волноваться вообще стало бы не о чем.

Впрочем, тревожные эти мысли уже давно отпустили приемных родителей. Мишка все реже вспоминал обретенные в прежней семье «навыки». Вспыхнут плохие гены или не вспыхнут – сейчас ребенок был с ними и приносил ту радость, которую никто еще не был в состоянии получать без детей.

Крон наконец отвлекся от Мишки. Подошел вальяжно к Шеметовой, лизнул ее в руку.

– Ты моя умница, – потрепала та зверя по огромной черной плоской голове.

Но Крон уже наметил себе другой объект для общения.

Багров нагнулся, стаскивая с ноги сапог, и зверюга бессовестно этим воспользовался.

На счастье, рядом пробегала с пирогом Наталья. Одним движением руки она отбросила сексуально озабоченное чудовище от заслуженного юриста Российской Федерации – да, награда недавно нашла героя.

Мужская честь гостя была временно спасена.

Временно, потому что Крон был на редкость упорным животным. Вот и сейчас он мерно нарезал круги, ни на миг не выпуская ноги Багрова из своего озабоченного поля зрения.

– Вот тебе кость в подарок, – не без злорадства сказал заслуженный юрист, раскрывая пакет. Когда была снята последняя упаковка, костяра предстала во всей красе. Видимо, неслышные для человеческого носа запахи тоже от нее исходили, потому что Крону мгновенно расхотелось доминировать, а захотелось погрызть такую невероятную добычу.

Он предварительно взглянул в сторону главного домашнего авторитета. Наталья глазами дала добро, и зверюга вцепился в кость. А чтоб ненаигравшийся Мишка не мешал, Крон уволок добычу в кабинет профессора.

Теоретически это полностью запрещалось. Однако сейчас, когда гости прибыли, но еще не расселись за стол, на нарушение правил махнули рукой. Без этой черной туши, ни секунды не стоявшей на одном месте, в гостиной сразу стало просторнее.

За вкусной едой, разумеется, начались интеллектуальные беседы.

Типичная либеральная тусовка вела типично либеральные разговоры. Ефим Аркадьевич непривычно молчал, потому что еды было много, и вся вкусная. А вот когда вступил, то все ахнули.

Этот гигант свободной мысли, имевший неприятности от КГБ еще при советской власти, теперь демонстрировал полное неприятие традиционно либеральных идей.

Понятно, что, как и вся внешняя деятельность профессора, это было своего рода фрондой, то есть опять же пресловутым либерализмом. В кружке либералов он вел себя как прожженный политический циник. А в кружке «скрепников» (он ведь во всякие кружки вхож) смущал народ либеральными речевками.

И хоть говорил профессор непривычные в данном кругу вещи, но говорил обдуманно, и его слушали. Хотя с разной степенью возмущения.

А говорил Береславский, как можно было догадаться, именно о крахе либерально-гуманистической идеи.

Он рассказывал об очередной поездке с Натальей в Испанию на машине. Они уже несколько лет летом туда ездили, прикупив домик по цене половины московской «однушки».

– Я уже привык, что на юге Франции больше африканцев и арабов, чем французов, – провокационно начал профессор. – Но в этом году мы решили посмотреть архитектуру стиля модерн в Сент-Этьене. Остановились в гостинице в самом центре, и там тоже оказалось не так уж много французов.

– Ефим Аркадьевич, а почему вас волнует национальность окружающих людей? – сразу вскипела беззаветная демократка и либералка Шеметова.

– Вообще не волнует, – опроверг ее слова профессор. – Ни в малой степени. К тому же, в данном конкретном эпизоде это были милейшие люди. Помогли в отеле. Сориентировали на улице. Растолковали меню. Никаких претензий. Ну, может, кроме одной, и то не к этим конкретным гражданам: я как турист приехал во Францию посмотреть Францию. С французами, соответственно. И с французскими обычаями. Равно как я ездил в Ливан, посмотреть на жизнь ливанцев. В Иорданию – иорданцев. А в Египет – египтян. Здесь же мы столкнулись с приятными и вкусными, но совершенно арабскими особенностями жизни. Улавливаете разницу?

– Разницу-то улавливаю, – недовольно сказала Ольга. – Однако лозунг «Франция – для французов» мне не близок.

– Национализм не близок мне ни в каких проявлениях, – спокойно отмел упреки Ефим Аркадьевич. – Я давно и надежно привит от него и знаниями, и генами. Но мое первое образование не позволяет мне быть благодушным. – Все знали, что первое образование Береславского было математическим. – Миграция населения необходима, должна быть свежая кровь в прямом и переносном смысле. Однако пришельцы ни в коем случае не должны вытеснять местных с помощью получаемых ими преференций. Иначе – война.

– А что, из Франции уже вытеснили французов? – язвительно спросила не желавшая никаких уступок в принципиальном вопросе Шеметова.

– Процесс пошел, – невесело сказал профессор. – Знаете, в чем главная проблема либералов? – спросил он.

– И в чем же? – Это вмешался Петр Иванович. Бывшего прапорщика всерьез волновали затронутые вопросы. Он чувствовал себя сыном славянского народа, со всеми его традициями, и не хотел бы тех изменений, которые произошли в Западной Европе.

– Они высказывают красивые мысли и никогда не анализируют математически их последствия.

– Например, – рвалась в бой Ольга.

– Пожалуйста. Имеется красивая мысль, что не должно быть бедных и все должны иметь одинаковый уровень потребления.

– Чем она вас не устраивает? – это уже Антон, самый молодой адвокат конторы.

– Меня всем устраивает, – улыбнулся Береславский. – Вот только математика протестует.

– Почему? – Антон, видно, никогда не задумывался о проблеме в затронутом контексте.

– Потому что хорошо живет один-два миллиарда человек. Плохо – в разы больше. Экология планеты уже сейчас на пределе. А что такое уровень потребления? Это одновременно и уровень экологического загрязнения. Один автомобиль – одна порция двуокиси азота. Десять автомобилей – десять порций. Вывод предельно прост. Все миллиарды населения никогда не смогут жить, как «золотой» миллиард. И даже не потому, что кто-то против. А потому, что экология захлебнется. И все. Общий каюк.

– Ну почему же. Есть выход, – это все та же Шеметова. – «Золотой миллиард» просто немного поделится с остальным миром.

– Нереально, – с какой-то печалью отрезал Ефим Аркадьевич. – Как минимум по двум причинам. Никто, кроме вас, Олечка, и таких же единичных энтузиастов, не захочет делиться. Это раз. А примкнувшие к «золотому» миллиарду и ставшие жить лучше граждане не остановят своего размножения. Это два. Доказательства – в той же Франции. Приезжает человек из Африки, с колоссальным риском, на утлой лодчонке. К его счастью, выживает. Получает паек-пособие от добрых европейцев. Денег у него становится в сто раз больше, чем на нищей родине. Что он делает дальше?

– Размножается, – сказал Петр Иванович.

– Грубовато, но точно, – подтвердил профессор. – Имея достаток, огромный по меркам его страны, выписывает свою жену. Рожает детей. Получает на них пособие. Становится еще более богатым по меркам, подчеркиваю, бывшей Родины. А стало быть, берет себе еще пару жен. Так у них, на бывшей Родине, принято при финансовой возможности. Хотели мультикультурность – получите мультикультурность.

– Но не все ж эмигранты – трутни! – возмутилась Шеметова. Такой провокации она даже от нестандартного профессора не ожидала.

– Конечно, не все, – легко согласился тот. – Давайте теперь рассмотрим вариант трудящегося эмигранта. Приехал – получил пособие. Начал вкалывать. Денег стало еще больше, просто тьма по сравнению с прежней страной. Рожай себе да рожай. Он так и делает. Но ведь он богач только по сравнению с прежней страной. Его дети, достигнув юношеского возраста, вдруг видят себя в самом нищем сословии Европы. Про старую жизнь в Африке они, разумеется, помнить не могут. Что происходит дальше?

– Бунты и поджоги, – вздохнул самый старый адвокат конторы Гескин.

– И, к сожалению, другого варианта нет, – печально подытожил профессор.

– Короче, старик Мальтус прав, причем навечно, – съязвила Ольга.

– А кто-то смог его опровергнуть? – живо заинтересовался Береславский. – Я бы был счастлив. Не люблю непреодолимые пределы.

– Все так и есть, – вдруг сказал Петр Иванович Бойко. – У нас в соседнем подъезде живет старуха-кошатница. Сам, каюсь, нашел котенка зимой, отнес к ней. Сердце же болит – маленький, на морозе. Домой нельзя, у Мишки аллергия. И денег ей дал. Раньше у нее было четыре кошки. Когда котенка принес, уже штук двадцать бегало. А сейчас все соседи стонут: вонь, крики, драки.

– Жестковатый пример, но точный, – согласился профессор. – Так вот, если политические бла-бла-лидеры произносят милейшие, полные гуманизма фразы, это вовсе не значит, что они могут претворить их в жизнь. К сожалению, в большинстве случаев не могут. Но фразы-то произнесены. Идеалы начертаны. Отступать нельзя. Процессы пошли. Остановят их лишь следующие поколения. Причем кровью. И пострадают, как всегда, конечно, не самые виноватые.

– Ух, как мрачно, – поежилась Неонила, жена Петра Ивановича.

– Да не так уж и мрачно, – повеселел профессор. – Просто это часть жизни. Природа всегда подправляла неудачные теоретические постулаты людей. Не в первый раз и не в последний.

– Ладно, – Шеметова непременно хотела оставить за собой последнее слово. – Вот вы плывете на своей яхте.

– У меня нет яхты, – грустно сказал Ефим Аркадьевич.

– Предположим, есть, – отмахнулась адвокат. – Подплываете к своей любимой Испании. И видите тонущую лодчонку с пятью мигрантами. Спасете или поплывете дальше?

– Спасу, куда ж деваться, – печально вздохнул профессор. – Нельзя не спасать, если считаешь себя человеком. Так что сброшу веревку, вытащу на борт, накормлю и обогрею. Твердо зная, что подложил еще немножечко тротила под старушку-Европу.

Наталья усмехнулась. Уж она-то знала, что профессор тоже любит оставлять за собой последнее слово в диспуте.

Неприятных бесед более никто не вел.

Общество подобралось отменное, умное и порядочное. Даже хором попели, что в нынешних компаниях происходит нечасто.

В разгар тусовки из кабинета профессора раздался громовой стук.

Наталья встала, открыла дверь.

Оказалось, там случайно заперли Крона с его вечной костью. Ее огрызки валялись везде. Не только на полу, но и на диване, на письменном столе, даже на книжном шкафу. Видать, тряс головой, успешно уничтожая вечность.

Это почему-то всем подняло настроение.

Человек, что-то придумывая и производя, не должен употреблять слов, на которые может претендовать только природа. Иначе получаются, как говорит Береславский, бла-бла-разговоры.

После обеда Шеметова решила с профессором еще два практических вопроса.

Первый – его выступление на суде как специалиста по литературе. Оказалось, что среди многочисленных образований, полученных за долгую жизнь Ефимом Аркадьевичем, имеется и такое.

Второй момент придумал сам профессор. Дочь Береславского, дипломированная вокалистка, написала романс на стихи Семена Великого и готова исполнить его прямо в зале суда.

«Красивая идея», – вынуждена была признать Шеметова. Все-таки профессор – это голова, несмотря на все свои идиотские теории.

На том и порешили.

Глава 16

Москва. Измайловский суд. Шеметова, Багров и все-все-все

Какие бы успехи ни имел адвокат в ходе процесса, все решит приговор. Сегодняшний день как раз и обещал окончательно расставить все точки над i.

Судебное следствие пока не закончилось, однако проходили уже последние эпизоды, а поскольку все они не сильно отличались друг от друга, то ничего нового никто услышать не ожидал.

Шеметова, конечно, делала свое дело: каждый преступный эпизод старалась «разбавить» стихотворением, после него родившимся. Это отчего-то очень нравилось большинству потерпевших.

Хотя в общем понятно. Неюным в основном женщинам было приятно узнать, что сломанный замок и похищенная шоколадка вылились в такие вот проникновенные строки.

Вряд ли из «процессуальных» слушательниц кто-то раньше увлекался поэзией. Но ведь известные поэты и не писали никогда стихов, непосредственно связанных с обыкновенной жизнью простых женщин!

Вот так суд и шел.

По шагам разбираем: как ломали замок, как вышибали дверь, кто отключил сигнализацию, кто что забрал из очередной кафешки или бюро проката. А затем, на закуску, – что поэтического родилось в результате данного конкретного преступного акта.

Судья в принципе могла сократить эти «творческие вечера». Но, во-первых, вирши действительно были привязаны к преступным эпизодам, косвенно подтверждая отсутствие корыстных побуждений налетчиков. А во-вторых, самой Раисе Степановне начинали нравиться произведения Семена Великого. Если бы это был ее сын, она бы встревожилась из-за их мрачности: легких и добрых стихов было относительно мало. А так, слушать было интересно. Да и кто их знает, этих поэтов: сегодня Великий звучит как насмешка. А что будет завтра – узнают только завтра. Пример с судом над юным тунеядцем Бродским явно запал Пономаревой в душу.

Сейчас выступали свидетели защиты.

Конечно, ни один из них не был свидетелем защиты в прямом смысле этого слова. Более того, они вообще не имели отношения к обворованным магазинам и мастерским.

Например, одним из таких свидетелей выступил профессор Береславский.

Прокурор попыталась возражать против его допроса – мол, он явно «не при делах». Однако поскольку профессор собирался выдать важную информацию о подсудимом Семене Вилкине, Раиса Степановна разрешила его опрос как специалиста.

Береславского официально предупредили об ответственности, и он начал свой проникновенный спич.

Шеметова сразу простила ему все, включая мальтузианство.

– Поэзия, как известно, может быть самой разной, – просто начал он. – Основанной на классических построениях или новаторских, рассказывающая о реальных событиях или рожденных творческим воображением автора. Главное, что требуется от текста, чтобы он стал поэзией – искренность, оригинальность и эмоциональное воздействие на читателей и слушателей. Все это мы имеем в творчестве поэта Семена Великого.

– А разве образования специального не надо? – задала вопрос прокурор.

– Образование, любое, никому никогда не мешало, – отчасти согласился профессор. – Однако история литературы не знает примера, когда человек, не являющийся поэтом, но получивший литературное образование, им бы после этого стал. Поэт – он или есть, или его нет. Хотя, конечно, самообразование для талантливого поэта просто необходимо. Вот, например, список книг, которые попросил меня найти Семен. – Профессор высоко поднял большой лист бумаги формата А4, исписанный с двух сторон.

Зал одобрительно загудел: многие потерпевшие за всю свою жизнь столько не прочитали. Уважение же к печатному слову в России всегда было особенным.

«Хороший ход», – про себя отметила Шеметова. Она сама, к сожалению, не догадалась взять выписку из тюремной библиотеки. А ведь эмоции, которые сейчас столь умело создает Береславский, самые правильные. Особенно в последние часы перед принятием окончательного решения – приговор вполне могли успеть вынести сегодня.

– А как можно отличить замечательные стихи от проходных, если они не прошли проверки временем? – продолжала сомневаться прокурор Густова.

– Есть специалисты, как и в любом деле, – уважительно объяснил профессор. – Вы, например, сразу усмотрите противоправное решение, несмотря на то, что в законах бывают неоднозначные моменты. Почему? – задал риторический вопрос Ефим Аркадьевич и сам же на него ответил: – Да потому что у вас есть опыт и знания.

Прокурору, несомненно, понравилось замечание свидетеля про то, что у нее есть опыт и знания. Однако она честно пыталась разобраться в проблеме.

– А скажите, пожалуйста, – обратилась она к специалисту. – Вот вышла книжка стихов подсудимого. Кто ее купит? Где гарантия, что ее автор будет иметь достаточно средств, чтобы снова не ступить на скользкий путь?

– У меня есть два варианта ответа, – важно заявил профессор. – Первое. По моему мнению, поэт Великий уже никогда не ступит на преступный путь. По одной-единственной причине: он как творческий человек уже его попробовал. Творческие люди никогда не ходят по одним и тем же тропам в поисках вдохновения. Ну а его друзья уж точно без него никуда не пойдут. Второй вариант ответа можно сейчас проверить прямо здесь. Вы разрешите, Ваша честь?

– Пожалуйста, – ответила Пономарева, которую вполне обаял этот обходительный немолодой человек.

– Господа! – неожиданно обратился Береславский прямо к залу. А народу там сидело достаточно: на приговор пришли большинство потерпевших. – Вот книга поэта. – Он поднял вверх сборник стихов. – Вышла в издательстве «Пробел», все издательские номера имеются. То есть это официальная книга, экземпляры которой разосланы во все предусмотренные для этого государственные хранилища.

Судья терпеливо слушала. Сама же разрешила неведомый эксперимент, хотя пока не понимала, куда клонит профессор.

– Тираж книжки невелик, всего пятьсот экземпляров. Каждая – практически раритет. Но главное не в ее будущей библиографической ценности, а в том, что эта поэзия создана и с вашей помощью!

И зал зааплодировал!

Береславский эффектным жестом восстановил тишину.

– Итак, эксперимент, обещанный мною многоуважаемому председателю суда. – Корректный поклон в сторону судьи. – Как вы считаете, дамы и господа, сколько денег не жалко отдать за эту искреннюю книгу?

– Двести рублей, – несмело сказала одна.

– Триста! – как на аукционе, крикнула вторая. Были и другие возгласы, с более крутыми цифрами.

– Вот и ответ на ваш вопрос, уважаемая госпожа государственный обвинитель! – теперь он поклонился Густовой.

«Артист! Просто артист! – восхитилась Шеметова. – И Семена как приподнял, и бизнес, похоже, сделал». Ясно было, что тираж будет сметен очарованными потерпевшими.

Да и судья поглядывала на книгу. Задевший ее стих о двух молодых жертвах войны накрепко засел в голове Раисы Степановны.

– Спасибо, – сказала она профессору. – У сторон есть еще вопросы к специалисту?

Вопросов не было.

Казалось бы, в связи с этим Ефим Аркадьевич должен немедленно откланяться.

Ан нет.

– Раз вопросов нет, – радостно сказал он, обращаясь к Пономаревой, – разрешите, Ваша честь, буквально пару слов про музыкальность представленной поэзии.

– Да, только пару. – Ей уже было неудобно отказывать блистательному профессору.

– Так вот, господа! – посверкивая очками, с улыбкой начал Ефим Аркадьевич. – Стихи обсуждаемого автора не только хороши, как собственно стихи. Они еще и очень музыкальны. Если разрешите, Ваша честь, сейчас здесь прозвучит первое публичное исполнение романса на стихотворение Семена Великого «Снег выпал в тихий вечер…»

Такого не ожидала не только федеральный судья Пономарева, но даже хорошо знающая Береславского Ольга Викторовна Шеметова. Вот дал – так дал!

– Исполнение займет примерно две минуты пятьдесят секунд, – умоляюще посмотрел на судью профессор.

– А петь кто будет, – усмехнулась та, отойдя от неожиданности момента. – Вы, что ли?

– Нет, что вы, Ваша честь, – снова вставил высокое звание хитрый и тонкий льстец. – Для настоящего произведения искусства необходим и настоящий исполнитель. Лола, встаньте, пожалуйста.

«Крутой ход!» – вновь поразилась Шеметова чужому искусству манипулирования мнением. Хотя сама бы могла догадаться. Она же видела среди публики дочку Ефима Аркадьевича, джазовую вокалистку. Думала, пришла послушать отца. Оказалось, пришла подпеть.

Молодцы семейка, ничего не скажешь.

Лола Береславская встала во весь рост, стройная, красивая, с пышными волосами. Зал замер.

– А как насчет оркестра? – спросила Пономарева профессора. В чувстве юмора ей не откажешь.

– Я планировал двух гитаристов, – честно сознался тот. – Но предвидя сложности с проходом (все присутствующие в зале знали, что внизу, на входе, судебные приставы обыскивали даже дамские сумочки), я ограничился «минусовкой».

– Чем? – переспросила федеральный судья.

– Вот этим, – объяснил тот, достав из объемистого портфеля красный кубик с размером стороны сантиметров в десять.

– Можно начинать, Ваша честь? – спросил он, установив кубик на трибуну для выступлений. Лола тоже подошла к ней и повернулась к залу.

– Начинайте, – незло проворчала Пономарева. Она уже поняла, что это самый быстрый способ спровадить наконец профессора и приступать к заключительной части процесса.

Кубик оказался непростой. Безо всякого подключения к сети, от простого нажатия кнопки из него полилась громкая и чистая инструментальная музыка. Та самая минусовка, где минусом был как раз голос Лолы.

Она запела, и зал замер.

Низкий грудной альт, чувственное профессиональное звукоизвлечение и музыкальный кураж, который никаким образованием не заменить.

Мелодия была довольно простой, ориентированной на традиционный русский городской романс. Впрочем, от этого она не становилась менее красивой.

Стихи к романсу тоже подобрали простые и понятные каждому. Особенно женщине, в жизни которой случалось расставание с дорогим ее сердцу человеком. А в жизни какой женщины этого не случалось?

В общем, пела Лола Береславская своим чистым красивым альтом при полнейшей тишине зала.

Снег выпал в тихий вечер.

А утром вдруг исчезли

Все кочки и канавы,

Все ямки и бугры.

Вокруг все белым стало,

Вокруг все чистым стало,

Укутаны и прибраны

Озябшие дворы.

В то утро перестало

Давить печали бремя.

Забылись все обиды,

Раздоры и вранье.

Великий лекарь – время,

Покой – за годы премия.

К чему воспоминания,

Раз каждому – свое?

Но скоро в день прекрасный

Снега растопит солнце.

Придет в тот день несчастный

Печальное письмо.

А значит – все напрасно.

Нет ничего напрасней

Надежд на то, что время

Излечит все само.

Через две минуты пятьдесят секунд (как обещал профессор) тишина сменилась настоящими аплодисментами.

Лола ушла вместе со своим хитрым папой, оба довольные и счастливые, вместе с красным чудо-кубиком.

А суд приступил к прениям сторон, которые закончились почти мгновенно. Ибо прокурор Густова очень кратко повторила известные всем вещи и попросила семь лет лишения свободы для поэта и по пять для его почитателей.

Шеметова тоже выступила очень кратко, напирая на незаурядную мотивацию поэтов-разбойников, а главное, на их нынешнюю абсолютную социальную безопасность: в течение процесса Великий не раз говорил, что этот этап его творческой карьеры закончен навсегда. В связи со сказанным, она попросила у суда не давать подзащитным реальные сроки лишения свободы.

«Если бы этот лопух еще покаялся по-человечески», – размечталась Ольга. Впрочем, пока что они вдвоем так и не сумели уговорить его сделать это. Более того, он и от последнего слова отказывался. Это было крайне неверно: отказаться от последнего шанса эмоционально повлиять на судью, человека, который принимает столь важное для тебя решение…

Единственно, на что была надежда: Олег вчера, во время свидания в СИЗО, полчаса пугал парня ужасами тюрьмы, реальными и вымышленными. Он буквально криком орал на дурака, рассказывая ему, как его будут возить по этапам, как он будет терять здоровье без витаминов, как на него не по-хорошему могут смотреть арестанты, десять лет не видевшие женщин. В общем, много чего рассказывал и, кажется, сам испугался своих рассказов.

Глаза Семена лишь разгорались, а к концу взволнованной речи Багрова он вообще начал что-то строчить в свой блокнот, с которым не расставался.

Уходя, он дал обещание все-таки от последнего слова не отказываться.

И на том спасибо.

Вот и настал волнующий миг.

Федеральный судья Пономарева предоставила последнее слово подсудимому Вилкину. Остальные подсудимые от своих выступлений отказались, объяснив, что Семен все скажет за них.

И Семен сказал.

Такого последнего слова наверняка не слышал ни один суд современной России.

Он спокойно взял микрофон, поблагодарил собравшихся в зале и членов суда за внимание, которое те проявили к его творчеству.

А потом, без бумажек и подсказок, по памяти и, как всегда, без искусственных, фальшивых интонаций, произнес следующее:

Я к вам пишу, чего же боле?

И начал этот разговор,

Чтоб сообщить по доброй воле —

Мне безразличен приговор!

Отнюдь не из моей гордыни.

И вовсе не из гнева к вам.

Но если есть во мне святыни —

Я их поэзии отдам.

Когда смотрю на ваши лица

(он печально посмотрел в зал на потерпевших)

То понимаю, что не прав.

Я утащил два метра ситца,

Права на собственность поправ.

Я в интернет-кафе устроил

Нечаянный большой фейерверк.

Мне жаль, что он вам денег стоил.

И жаль, что быстро так померк.

Я в прачечной нахулиганил,

И булочной ущерб нанес.

Хоть ничего не прикарманил

И на продажу не унес.

Вы уж простите охламона

За дерзость вызова и слов.

Но ваши метры и батоны

Мне помогли создать любовь.

(женщины из булочной в этом месте не выдержали и зааплодировали; судья не стала их останавливать.)

И пусть она лишь на бумаге,

А то и вовсе в грезах пусть —

Вы помогли ее отваге,

Презрев бессилие и грусть.

(здесь Семен, видимо, имел в виду собственные депрессивные эпизоды, когда ему не писалось)

Спасибо вам, мои родные!

Я за ущерб готов сидеть.

Когда ж покину стены злые —

То снова буду людям петь!

Налетов глупых уж не будет —

Чужое мы не станем брать.

Спасибо за терпенье, люди, —

Теперь свое хотим отдать.

И вам спасибо, хоть в процессе

(он всем своим небольшим телом повернулся к судье и прокурору)

Решетка разделяет нас,

(поэт дотронулся до решетки, отделявшей скамью подсудимых от зала)

Я вижу, ваши интересы —

Честь и закон. Здесь и сейчас.

Я рад, что нет в вас зла горенья.

Спасибо, что взялись понять.

Я не прошу у вас прощенья.

Прошу стихи мои читать.

Ну а еще прошу не трогать

Моих единственных друзей.

Я виноват один пред Богом.

Они – лишь тень судьбы моей.

Пусть Зая с Циркулем спокойно

Уйдут, без шухера, домой.

(как видим, в камере СИЗО лексика поэта заметно пополнилась)

Я отсижу за них достойно

И к ним вернусь с благой душой.

И знайте: для меня не сложно

Есть черный хлеб да воду пить.

Поэта посадить возможно.

А вот стихи – не посадить!

Аплодисменты начались уже где-то в середине, стихая лишь для того, чтобы дать поэту произнести следующую строфу.

Он закончил свое уникальное последнее слово, сел на скамью рядом с товарищами, а аплодисменты все гремели.

Зая откровенно плакала, растирая слезы пухлыми ладонями. Была бы косметика – стала бы вся черная. Но косметики не было. Девушка никоим образом не собиралась притворяться в этом мире.

Циркуль тоже был впечатлен. Только что он услышал литературное произведение, в котором напрямую упоминалась его дотоле никому не известная личность. И упоминалась в лестном контексте!

Судья ушла в совещательную комнату.

Из зала никто не расходился.

Наконец Пономарева вышла и огласила приговор.

Если кратко, то он гласил: Вилкину – семь лет, Коношеевой и Петренко – по пять. Всем – условно, с целью, как было указано в приговоре, «предоставления возможности вышеупомянутым гражданам развивать свои творческие способности».

«Хорошая тетка Пономарева!» – восхитилась не ожидавшая такой щедрости Шеметова. Надеялась, конечно, но если честно, не ожидала.

Подсудимых освободили из-под стражи прямо в зале суда.

Поэта Вилкина, плача, обнимала сухонькая мама.

Заю тоже целовала и обнимала мать. Даже к Циркулю наконец подошли строгие родители. Может, сочли, что теперь он не опасен для их карьеры?

А потом Семен, Зая и Циркуль, взявшись, как маленькие, за руки, направились к выходу.

Избежав тюрьмы, они не собирались расставаться.

Проходя мимо Шеметовой и Багрова, Семен поблагодарил их. Затем высвободил руки и, вынув из кармана блокнот, выдрал из него одну страницу.

– Это вам, – сказал он обоим.

Адвокаты посмотрели на листок. Там оказался следующий текст:

Полвека – и бизонов выбили.

Киты в бессрочный отпуск выбыли.

Поэтов тьму во тьму отбросили

Со всеми главными вопросами.

Отбор естественный свирепствует.

На свалку, кто не соответствует.

Отсюда все мои мечтания.

Не слишком новые, не тайные.

Хочу чтоб строчки наши – помнили.

И не собраниями полными,

А ощущениями прежними.

И ощущениями свежими.

И верю: что-нибудь запомнится

По кабинетам да по горницам.

А те, что нас совсем забудут, —

Они еще не скоро будут.

Так вот что писал Семен, когда Багров столь смачно пугал его в следственной комнате «Матросской тишины»!

Вот уж действительно: где витает душа поэта – тайна сия велика есть…

Глава 17

Южный Урал. Белогорск. Багров и Шеметова. Прапорщик все видел

Валентина Федотова, продавщица из «неонки», наверное, ошиблась, записывая тем вечером данные свидетеля.

Который раз набирала указанный в бумажке домашний телефон Ольга, перебрала все возможные сочетания кодов – ничего не получалось, абонент не отвечал. То же самое происходило и с сотовым номером. Его владелец постоянно находился вне зоны действия сети.

В какой-то момент Шеметовой стало казаться, что супераргумент, который провидение и Багров вручили в руки защиты, – обычный фэйк. Однако прилетев наконец в Белогорск (процесс возобновлялся уже послезавтра), Ольга была полна решимости найти таинственного свидетеля.

Зашла на всякий случай в «неонку». И здесь надежда снова переполнила Ольгу. Потому что Валентина Федотова, в ответ на скрытый упрек, сообщила, что Генка только что вернулся с женой и дочкой из отпуска. А в его деревне телефонов отродясь не водилось.

И еще раз продавщица потребовала, чтобы ее имя нигде и никогда не было упомянуто. Шеметова твердо пообещала ей полную анонимность.

Ольга и прилетела-то раньше, потому что надеялась все-таки отыскать таинственного свидетеля. Даже Багров смирился, решив, что крашеная тетка из магазина специально дала ему неверный номер, лишь бы адвокат отвязался. Он, кстати, прилетал ночным рейсом, накануне дня возобновления процесса, чтобы успеть к началу.

Задержался из-за неотложных дел. Однако опаздывать не хотелось, в воздухе витало ощущение скорого конца затянувшегося суда.

В общем, в запасе у Ольги был всего один день и сообщение Федотовой о вернувшемся из отпуска Генке.

Она попросила у Радика Алихановича Ишмурзина машину с водителем. Получила знакомый УАЗ-452 и Ишмурзина в качестве водителя. Транспорт должен был быть использован на случай, если таинственный свидетель все же нарисуется на горизонте.

Она непрестанно набирала и домашний, и сотовый номера, каждый раз с замиранием сердца слушая длинные гудки.

Наконец решила поехать по адресу, который ей подсказали в телефонном узле.

Кстати, опять круто помог юный Шерлок Холмс, будущий адвокат Вадик. Это не ей подсказали адрес, а Вадику. Правда, Вадика попросила Шеметова.

У того были знакомые на телефонной станции, и они дали развернутый ответ: поселок, улица, номер дома, квартира. Более того, этот проныра прокрутил похожий фокус и с мобильным телефоном неуловимого Генки. В городском офисе оператора тоже оказались друзья. Молодец, адвокат без друзей и помощников – все равно что без знания кодекса. То есть как без рук.

Так вот, его друзья подтвердили наличие абонента в поселке Лесной, точнее сказать не могли, потому что поселок маленький и сотовых станций там, ввиду малочисленности населения… одна. Хорошо уже, что их сети, а не конкурентов.

Полностью неуловимого Генку звали Геннадием Ивановичем Гундоровым. Впрочем, это знание пока никак не способствовало успеху дела.

Ишмурзин подтвердил, что поселок крошечный. Там всего порядка десяти пятиэтажных старых домов, из которых заселено два. Раньше в Лесном была ракетная база, уничтоженная по договору с американцами на заре перестройки. Ракеты порезали на металл, но кое-какое нестратегическое оборудование сохранилось. Его и обслуживали несколько десятков счастливчиков, сумевших сохранить работу.

Остальные уехали кто куда. Оставшихся сселили в два дома, чтобы не отапливать все десять. Впрочем, и эти два дома, как объяснил всезнающий Радик Алиханович, тоже обслуживали плохо.

– Депрессивное место, – прямо сказал он.

Так и не дождавшись телефонного ответа от Геннадия Ивановича Гундорова, выдвинулись к поселку самостоятельно.

Ехать было недалеко, по светлому времени и со скоростными навыками Ишмурзина управились в двадцать восемь минут.

– Рейсовый автобус пилит около часа, – пояснил Радик Алиханович. Его же гараж этот рейс и обслуживал.

Остановились у зеленых ворот с давно не крашенной красной звездой.

Часовой, довольно пожилая безоружная женщина в защитной форме, на территорию их не пустила. Вызвали начальника.

– По совместительству местного завгара, – объяснил Ишмурзин.

Сразу все пошло легче: крошечный штат казенных автомобилей тоже ремонтировался не без доброй воли Радика Алихановича. Мужчины тепло поболтали, местный посетовал на тихое умирание поселочка, лично открыл ворота (электродвигателя не предусматривалось) и пропустил их на территорию.

Здесь было чистенько, но бедненько, как говорилось в одном старом анекдоте. Видать, все шло к тому, что поселку жить недолго. Блочные дома производили неприятное впечатление. Брошенные – с пустыми оконными глазницами. Жилые – с тут и там торчащими из окон трубами железных печек-буржуек.

– А что, здесь не топят? – спросил Ишмурзин у местного.

– Года три назад была проблема с котельной. Вот тогда понаставили. А убирать страшно. Так и стоят, – объяснил тот.

Геннадий Гундоров жил в крайней к лесу пятиэтажке.

Только тут Ольга почувствовала, что в заброшенном поселочке таится своя, отдельная от прочего, красота.

Джунгли, как в киплинговской книге, наступали. Некрупные, но уже взрослые сосны росли прямо на детской площадке. Кстати, аккуратной и подкрашенной свежей краской.

– Это Генка, – показал на следы ремонта местный. – Он молодец. Появилось чуток детворы, две наших женщины родили, вот вечерами восстановил площадку. Правда, красиво?

Шеметова особой красоты в качельках и деревянной лодочке не увидела, однако согласно кивнула, потому что сам факт бесплатной вечерней работы ради чужих деток был красивым.

– А не страшно так близко к лесу жить? – спросила адвокат, имея в виду совсем другое: лес действительно наступал, как будто собираясь поглотить весь поселок.

– Нет, не страшно, – успокоил тот. – Периметр-то сохранился. Что-то отваливается – сразу подвариваем. Крупный зверь не зайдет. Ну а белки, конечно, тут как тут. – Он показал на ближайшее деревце. Там на ветке уселись сразу две светло-коричневых белки! Одна побольше, вторая поменьше.

– Деток вырастили, к зиме готовят, – объяснил их спутник. Доведя до дома Геннадия Ивановича, он пошел обратно, на работу.

Шеметова не стала объяснять ему цель приезда. Сказала, по личным делам Гундорова. Может, он, как и продавщица из «неонки», не захочет огласки.

Поднялись на четвертый этаж.

Лестница тоже оказалась неожиданно аккуратной, выбоины в бетонных ступеньках были залиты цементной смесью, стенки свежепокрашены веселенькой оранжевой краской.

Позвонили в дверь.

Ту, не спрашивая, кто там, немедленно открыли.

А вот и Геннадий Иванович! Крепкий подтянутый человек лет сорока пяти – пятидесяти. Сердце Шеметовой радостно забилось.

– Господи, как же мы вам рады! – не выдержав напряжения минуты, сказала она.

– Заходите, – озадаченно ответил хозяин, поздоровавшись с гостями, а Ишмурзину крепко пожав руку. Завгара в этом краю, похоже, знали все.

На шум вышла жена, тоже моложавая, может быть, даже немного моложе мужа. Руки в муке или тесте.

– Заходите, заходите! – обрадовалась она. – Пироги через полчаса будут!

Шеметова испытала редкое удовольствие, оказавшись в доме этих людей. Типично русская семья с типично русским поведением: починить детскую площадку не для своих детей, подновить общую лестничную клетку, угостить пирогами совершенно незнакомых людей. Это и есть истинное содержание настоящего русского характера, а вовсе не только построение империи от восхода до заката. Просто империя выстраивается сама собой, если соседи чувствуют дружелюбие и лояльность основателей ее ядра.

Сели за стол, Геннадий Иванович лично принес самовар и разжег его. Конечно, можно было обойтись электрочайником. Но разве сравнить вкус чая, сваренного на сосновых шишках, и вкус разогретой электричеством Н_2О!

Елизавета Тихоновна тоже присела за стол, машинально продолжая прислушиваться к звукам и ароматам, доносящимся из кухни.

Кроме самовара, гостям были предложены невероятно вкусные оладушки с малиновым вареньем. Для сбора ягод, наверное, и в горы не надо было ездить: плантации начинались в десяти метрах от подъезда.

Сразу к делу приступать было нельзя, несмотря на то, что очень хотелось.

– Здорово здесь у вас, – сказала Ольга, имея в виду окружающую, а точнее наступающую, природу.

– Да, нам с Лизой тоже очень нравится, – подтвердил хозяин. – Нас ведь, когда ракеты порезали, в Европу звали (имелась в виду Центральная Россия, здесь многие так говорили: у нас и в Европе). Не поехали только вот из-за этого, – показал он рукой на окно, в котором до горизонта виднелись зеленые дали.

– А здесь перспективы какие? – спросила Шеметова. – Если, конечно, не военная тайна.

– Умрет поселок, думаю, – спокойно ответил тот. – Разве что опять с Америкой в контры войдем. Но лучше уж пусть поселок умрет, – пацифистски закончил хозяин. – Мы с Лизонькой не уедем. Где-нибудь рядом поселимся, здесь земли много.

Шеметова посмотрела по местам, где обычно можно увидеть семейные фотографии. Их не было.

– Нет у нас деток, – спокойно сказала Елизавета Тихоновна, как будто почувствовав ход мыслей Ольги. – Бог не дал. Пытаемся чужим помогать, пока можем.

Ольга вдруг почувствовала, что в этой семье не стоит хитрить и выведывать.

– Ладно, – сказала она. – Пусть все будет открыто. Я – адвокат Рината Гильдеева. Его сейчас судят за то, что он сбил четырех женщин. Но я знаю точно – он не сбивал четырех женщин. Думаю, он вообще никого не сбивал.

– Это так, – спокойно сказал хозяин. На него тревожно смотрела жена. И тем не менее явственно ощущалось, как присутствовавшее до того момента напряжение стекало куда-то в землю, словно электрический ток в контуре заземления.

– Я сразу поняла, зачем вы пришли, – вздохнула Елизавета Тихоновна. – Ох, как не хотелось в это влезать.

– А как не влезешь, мать? – с укором спросил ее Геннадий Иванович. Шеметова ощутила себя причиной их предстоящих проблем. Чувство неприятное, однако у нее не было выбора. Да и у них, судя по характеру этих достойных людей, другого выбора тоже не было.

– Мы ж думали сами прийти, – сказала хозяйка. – А тут попали на собрание, там начальник ГИБДД распинался. Накажем, посадим, чуть не на куски изрубим. Кого он изрубит? Своего водителя? И страшно, конечно, стало во все в это влезать. Я даже на суд ходила, Гену не пустила. Боялась, он не выдержит. Когда вы с мужчиной появились…

– С Багровым, – подсказала Ольга.

– Да, с Багровым, у нас надежда забрезжила. Но страх остался, конечно. Решили, как бог даст.

– Что – бог даст? – не поняла Шеметова.

– Валюша Федотова, продавщица…

– Из «неонки»? – наконец сообразила адвокат, уже поняв, что сейчас услышит.

– Точно. Она у нас в военторге работала, пока не закрыли. Вот Валя говорила, что вы интересовались. И друзья говорили про объявления. Мы ж с некоторыми-то поделились, тяжело такое одним в душе носить. Короче, уверены были, что вы нас найдете. Валюше разрешили дать наши номера.

– Так что вы видели? Своими глазами видели? – затаив дыхание, спросила Шеметова.

– Мы возвращались из города, – начала Елизавета Тихоновна. Хозяин дома молчал, но лицом как бы подтверждал сказанное женой.

– Так поздно? – уточнила адвокат.

– Да, был концерт в детском доме. Мы с мужем устраивали. Инструменты покупали, преподавателей искали. И вот теперь итоговый, за год. Все хотели выступить, даже те, кто только что начал. Ну как им откажешь? Закончилось все поздно.

– В 23:12, – кратко уточнил прапорщик Гундоров.

– Не знаю, я на часы не смотрела, – улыбнулась его жена. – У меня слезы лились от счастья.

– Закончился концерт – и?.. – вернула рассказчицу в события страшной ночи Ольга. Ишмурзин слушал молча. Вадик, также не проронивший ни слова, почему-то безотрывно держал руку в кармане пиджака.

– Мы пошли пешком. Хотелось прогуляться, слишком много эмоций. Это не так далеко. Два квартала от того перекрестка, – объяснила Елизавета.

– Мы наш «москвич» у Валентины оставили, – встрял в рассказ Геннадий Иванович.

– Ну да, – улыбнулась жена. – Он какие-то колпаки чудесные на колеса поставил. Боялся, что умыкнут.

– А еще воруют с машин? – удивилась Шеметова. – У нас давно перестали. Разве что наркоманы магнитолу выдерут.

– Ну здесь тоже не академики рыскают, – объяснил прапорщик. – Просто хотелось пройтись. Погода чудесная по нашим меркам была. А идти тут минут двадцать спокойным ходом. Ничего тащить не надо было, мы все заранее в детдом отвезли.

– Итак, вы пошли от детдома по главной улице, от центра, в сторону плотины, – подвела Ольга рассказчицу к месту, где была взята пауза.

– Так точно. – Теперь нить рассказа перехватил прапорщик. – Скоро мы подошли к перекрестку у завода.

– Народу не было никого, наш городок рано засыпает и рано встает. Только женщины собирались переходить дорогу. Они обычно ее там наискосок переходят, по диагонали. Это нарушение, конечно. Но на дороге не было ни одной машины.

– А ЗИЛ-дворняга, пока вы дошли до перекрестка, навстречу не попадался? – затаив дыхание, спросила Шеметова.

– Поклясться не смогу, но думаю, я его видел, – сказал, после короткой паузы, прапорщик. – Быстро проехал. Я его сразу не опознал, сейчас ЗИЛов сто пятьдесят седьмых, кроме музея, нигде и не встретишь.

– Из моего гаража, – вставил первую фразу за все время беседы Ишмурзин.

– Госномера не было? – уточнила Ольга.

– Разве увидишь? – усмехнулся тот. – Лизок, ты номер видела?

– Нет, – сказала жена. – Только разозлилась. Ночь-переночь, а этот на такой большой машине по городу гоняет.

– Я ему вслед посмотрел, он в переулок свернул, направо. Пьянь, а перед тем как повернуть, затормозил. Я огоньки видел красные.

– А что было дальше? – спросил Вадик. Глаза юного сыщика горели, а рука по-прежнему была во внешнем кармане пиджака.

«Диктофон!» – вдруг поняла Шеметова. Вот же юный засранец! Ох и устроит она ему трепку, несмотря на все имеющиеся заслуги!

– А дальше и вспоминать не хочется, – выдохнул Гундоров. – Женщины шли через перекресток двумя парами. Разговаривали между собой. Слов не слышал, только голоса. – Он замолчал, прикрыл глаза рукой.

– Попей морса, Геночка, – тихо сказала жена, протягивая ему стакан с розовой холодной жидкостью. Он в несколько больших глотков его опустошил.

– А дальше, – уже твердо сказал он, – снизу от плотины выскочили два автомобиля. Они неслись на страшной скорости. Даже если женщины их увидели, то уже ничего не успели сделать. А может, от ужаса замерли.

– Что это были за машины? – спросила Ольга.

– Справа, ближе к нашей стороне, шла машина начальника ГИБДД.

– Начальника ГИБДД? – охнула адвокат. А у Вадика глаза стали счастливо-ужасными: мальчик поймал сенсацию.

– Да, – подтвердил свои слова Гундоров. – В полицейской раскраске, с номером 003.

– Почему 003? – не поняла Шеметова.

– 001 – у начальника ГУВД, 002 – у начальника криминальной полиции, – пояснил компетентный Ишмурзин.

– А вторая машина? – это уже спросил Вадик.

– УАЗик, тоже полицейский. Но, по-моему, горуправления, не гаишный. Они мчались не друг за другом, а параллельно, как на гонках. Во всю ширину дороги. Легковая справа, УАЗ слева. Если смотреть по направлению к центру.

– Больше никаких машин не было? – уточнила Ольга.

– Шоссе абсолютно пустое в это время. От старинного грузовика до появления этих машин не проехало ни одного автомобиля. – Он опять замолчал. Жена принесла попить, но теперь не морс, а стакан с водой и валерьяновые капли.

В комнате повисла тишина, прерываемая только частым тяжелым дыханием Гундорова да его глотками. В комнате ощутимо запахло медициной. Наконец он снова был готов говорить:

– Легковая сбила двух женщин справа, они только начали переход. Почти одновременно УАЗ сшиб тех, кто успел отойти подальше. Страшные удары, просто грохот, – прапорщик покачал головой. – Это не описать. Тела летели в разные стороны, как куклы. Все ж одномоментно практически…

– Что было дальше? – прервала Шеметова новую длинную паузу.

– Мы подошли к телам. Ко всем подошли. К каждой. Не дышал никто. По крайней мере, нам уловить дыхание хоть у одной оказалось невозможно. Помочь мы никому уже не могли, а ввязываться в такую историю не хотелось. Можете меня осуждать, – невесело улыбнулся прапорщик, закончив рассказ.

– Да кто ж вас осудит, – тихо сказала адвокат. – Вы ж в итоге не спрятались, вот мне сейчас рассказываете.

– Знаете, я не верил в честный суд, – устало сказал Гундоров. – У нас прекрасная жизнь, так ведь, Лиза? – Посмотрел он на жену.

– Так, Гена, – ответила та.

– И очень не хотелось всем этим рисковать. Я же понимал, что начальника ГИБДД сажать не станут. Тем более нашли этого дурака с ЗИЛом.

– Вы все правильно рассуждали, – задумчиво сказала Шеметова. – Однако из-за этого дурака все-таки влезаете в дело. Значит, избежать невозможно. Характер не позволит. И жизненные ценности.

– Я так громко не рассуждаю, – сказал прапорщик. – Если б не невиновный парень в клетке, я бы тоже не вылез. А тут, получается, уже не отсидеться. Но без повестки официальной ничего рассказывать в суде не буду, – предупредил прапорщик.

– Сделаем повестку, – пообещала Шеметова. – Самую что ни на есть официальную. Так что было дальше? После того, что вы там увидели?

– Пошли к Валюше за машиной. Купили бутылку водки. Она спросила – зачем на ночь? Я сказал, что сейчас такое видели… Больше ничего ей не сказал. Сели в свой «москвич» и уехали домой…

Пока разговаривали, подоспели пироги. Румяные, душистые и вкусные неимоверно. Презрев дурацкие плачи по фигуре, Шеметова съела их столько, сколько хотела. Точнее – сколько влезло.

Народ за столом снова начал улыбаться. Так уж устроена жизнь: кому-то могила, кому-то пироги. И слава богу, жизнь-то должна продолжаться, несмотря ни на что.

Договорились с Гундоровыми о следующем: они пишут нотариально заверяемый рассказ обо всех этих ужасных событиях, а адвокаты, на основе созданного таким образом документа, вынуждают Гареева включить супругов в пул свидетелей защиты.

Попрощались, когда уже стемнело.

Геннадий Иванович и Елизавета Тихоновна проводили гостей до машины.

В город ехали молча. Уже перед тем, как высадить Вадика, Ольга вспомнила про микрофон.

– Слушай, парень, – сказала она. – Или ты адвокат, или мент. Мы своих свидетелей тайком не пишем и потом не шантажируем. Понял почему? – спросила Шеметова.

– Понял, – расстроенно пробормотал Вадик, уничтожая файл с записью.

– Правильно, – прокомментировала адвокат. – Потому что мы защищаем.

Хотя, если честно, ей самой было чертовски жаль уничтоженной записи.

Глава 18

Белогорск. Южный Урал. Багров, Шеметова, Гареев. Последний и решительный, или Как судья угощал адвокатов

Зал суда и раньше был полный. А теперь он оказался просто забит.

Все чувствовали, что взорвавшее город дело подходит к концу.

Большая часть граждан после услышанного и увиденного считала подсудимого невиновным. Информация о его странном для нынешнего времени совестливом характере все же распространилась по округе. А вскрытые московскими адвокатами факты усилили доверие к словам Рината Гильдеева и недоверие к тезисам прокурора.

Меньшая часть народа по-прежнему считала его виноватым, но лишь отчасти: они хотели, чтобы правосудие нашло и вторую участвовавшую в трагедии машину.

Настроения, с которого начался процесс, – презрительно-ненавистное отношение к адвокатам дьявола – не было и в помине. Наоборот, Багрова и Шеметову активно приглашали в гости, звали на мероприятия, и вообще иногда казалось, что они стали элементом городского культурного пейзажа.

Багров прилетел точно к началу заседания, которое могло стать последним или предпоследним в затянувшемся процессе. Ольга с Ишмурзиным встречали его в крошечном городском аэропорту. По дороге в гостиницу Шеметова успела рассказать о состоявшейся беседе с четой Гундоровых.

Багров испытал очень странное чувство. Скорее, даже два чувства сразу.

Огромное облегчение – теперь его подзащитный, скорее всего, будет оправдан. Или в крайнем случае осужден не строго, уж точно не на двенадцать и два, да еще реального заключения, истребованных прокурором.

Второе чувство было совершенно негативного свойства. Багров ощутил вырванную у него из рук победу. Как же это обидно, ведь именно он выведал у продавщицы из «неонки» контакты единственного очевидца трагедии.

Теперь же вся заслуга досталась любимой женщине, по совместительству единственному конкуренту в его профессиональной жизни.

Да еще этот Вадик!

Ольга улыбалась, понимая сложные чувства, испытываемые любимым.

«Так тебе и надо», – по-доброму подумала она. Вот если бы Олег Всеволодович сделал ей предложение, она бы, может быть, подождала его, на денек отложив поездку в поселок Лесной.

Но, во-первых, Багров пока заветного предложения так и не сделал. А во-вторых, все равно не подождала бы. Как можно ждать, если ключ к победе в процессе в получасе езды!

«Нет уж», – вздохнула про себя Шеметова, ждать она в любом случае не стала бы. Хотя аргумент про отсутствие со стороны Багрова предложения руки и сердца, естественно, остается в силе.

Превозмогая себя, Олег Всеволодович все же сказал, что они с Вадиком молодцы.

Еще бы не молодцы: пользуясь связями Ишмурзина, к возобновлению процесса (то есть за одни сутки) сделали нотариально заверенные показания Гундоровых. Четыре листа машинописного текста, жалкая, тонюсенькая стопочка. Но именно она добивала те страшные обвинения, которыми прокурор изначально (и казалось, накрепко) обложил Рината Гильдеева.

Багров на всякий случай изъял сшитые листки у любимой и положил в свою папку. Из чего Шеметова сделала совершенно правильный вывод, что больше она в своих руках их не увидит.

Впрочем, если честно, Багров заслужил право нанести заключительный удар.

Он и про знак сообразил. И про белую вспышку, хоть и вместе с Вадиком. Наконец, телефон Гундорова тоже выследил Олег Всеволодович.

А вообще им фантастически повезло.

В жизни, в отличие от детективов, адвокаты никогда (почти никогда) не разыскивают скрывающихся свидетелей и тем более – истинных виновников преступления. Здесь же произошел именно такой случай.

А тем временем люди терпеливо ждали возобновления процесса.

Все уже собрались, подсудимый томился в своей клетке, прокурор деловито листал пухлые страницы следственных материалов.

Адвокаты тоже уселись за свой столик, сбоку справа от судейской трибуны.

К ним неожиданно подошли трое. Несмотря на то, что сегодня они были не в траурной одежде, Ольга сразу узнала их – родственники погибших женщин.

Багров, видимо, тоже опознал подошедших, поскольку ощутимо напрягся. Внешне не заметно, но только не для Ольги, видевшей любимого насквозь.

Впрочем, родные погибших подошли к адвокатам подсудимого вовсе не для скандала, что тоже иногда случается.

– Спасибо вам, – сказала одна из женщин, уже пожилая матрона, мать одной из погибших на перекрестке.

– За что? – сначала не поняла Шеметова.

– За правду, – просто объяснила та. – Мы ненавидели его. – Она показала рукой на клетку с Гильдеевым. – Мы желали ему смерти. А желать смерти – грех. Желать смерти невиновному – страшный грех. Вы спасли нас от этого. Спасибо вам. – И она в пояс поклонилась защитникам.

Это было и неловко, и прекрасно одновременно.

Вот в такие моменты понимаешь, зачем живешь.

А в служебную дверь, за свидетельской трибуной, уже быстро входил Гареев. Он уверенно занял свое место, стукнул молотком, и дело продолжилось.

Выслушали еще пару второстепенных свидетелей защиты. Их сами Багров с Шеметовой и вызвали. Ничего по существу они добавить не могли, однако по замыслу Ольги вносили дополнительные черты в облик подсудимого.

Одна была заведующая отделением паллиативной медицины – фактически местного хосписа. Она рассказала, как Ринат после той, первой трагедии добровольно и бесплатно работал для больных. От уборки в палатах до чтения книг, от помощи по хозяйству и электрике до выноса суден и санитарно-гигиенических манипуляций.

Зал слушал молча. Прокурор и Гареев тоже никак не реагировали на услышанное.

Следующим свидетелем была классная руководительница Рината. Очень волнуясь, она рассказала суду, что в детстве Гильдеев никогда не отличался успехами в учебе. Зато на него всегда можно было положиться в любой работе. Он был добрым и отзывчивым ребенком. А еще никогда не врал. Если сказал, что это сделал не он, значит, не он. Никогда не выдавал истинного виновника, но и не врал тоже никогда.

Что и требовалось Ольге в данной ситуации. Ведь по словам подсудимого, он не помнил, чтобы сбивал женщин. Все остальное помнит – от заезда в магазин по дороге на плотину до втыкания в забор. А про аварию не помнит.

Так, может быть, ее и не было вовсе? Имеется в виду, с участием водителя Рината Тимуровича Гильдеева.

Впрочем, все это было архиважно еще вчера. Сегодня же в папке Олега Всеволодовича Багрова тихо ждала своего часа такая бомба, после которой второстепенные свидетели защитникам не понадобятся.

Наконец настал черед использовать и этот аргумент.

– Ваша честь, – поставленным баритоном начал Олег Всеволодович, паузой, как хороший актер, подчеркивая значимость того, что сейчас будет сказано.

– Слушаю вас, – отозвался Диас Ильярович, паузу Багрова не выдержавший.

– Ваша честь, – повторил тот. – Защита располагает свидетелем, который полностью опровергает выдвинутые против подсудимого обвинения.

Зал вновь замер. Слышно было, как поскрипывали старые кресла.

– Где ж он был раньше, ваш свидетель? – недовольно произнес федеральный судья. – Скоро год пройдет после трагедии.

– Ваша честь, свидетель, а точнее два свидетеля, супружеская пара, являются очевидцами страшного дорожно-транспортного происшествия. Они не пришли сами, так как опасались, что следствие не станет обращать внимания на их слова.

– Почему ж они такого мнения о следствии? – съязвил всерьез озабоченный Гареев.

– Видимо, еще есть какие-то недостатки в этих органах, – пояснил ему адвокат. – Кроме того, после первых судебных заседаний мы дали множество объявлений о поиске свидетелей трагедии. Разумеется, подача объявлений нами была задокументирована. На одно из них они, возможно, и откликнулись.

Федеральный судья внешне был абсолютно спокоен, однако адвокаты легко читали в его глазах волнение и озабоченность. Сейчас он быстро просчитывал варианты. Запустить в дело свидетеля, ломающего весь процесс, – не очень здорово. Отказать же в вызове свидетеля, даже не разобравшись в том, что он хочет сообщить, – еще хуже.

Выбор у Гареева был обоюдо-, что называется, острый.

Наконец он принял решение.

– Этот человек утверждает, что он действительно лично видел аварию? – спросил Диас Ильярович у защитника.

– Совершенно верно, Ваша честь, – вот тут-то и пригодились сшитые у нотариуса листочки, которые Багров победно выхватил из папки. – У меня есть нотариально заверенные показания гражданина Гундорова Геннадия Ивановича о том, что он лично видел в ту ночь.

– Передайте мне, – попросил судья.

– Несомненно, Ваша честь, – ответил Олег, однако передавать листки в руки подбежавшего секретаря не спешил. В напрягшемся от волнения зале колоколом звенели его слова: – Гражданин Гундоров лично видел, как переходящих дорогу женщин сбили практически одновременно два автомобиля: полицейская легковая машина с номером 003 и полицейский же УАЗ, номер которого наш свидетель не запомнил.

Зал ахнул.

Кто от ужаса, кто от восхищения смелостью адвокатов, кто от неожиданности услышанного.

– Передайте мне бумаги! – жестко потребовал судья.

– Конечно, – еще раз согласился Багров и на этот раз бумаги секретарю отдал. Но вдогонку кое-что успел добавить: – Машины, по мнению свидетеля, гонялись наперегонки и шли почти параллельно, занимая всю ширину дорожного полотна. Женщины же переходили перекресток двумя парами. Это объясняет и разлет тел, и странности бампер-переломов. Это объясняет все, Ваша честь!

– Обвинение возражает против оглашения в суде данных письменных показаний! – вскинулся прокурор. – Полгода было на заслушивание свидетелей.

– Я вас всех уже понял, – раздраженно ответил обоим Гареев. – Дайте мне прочесть документ.

– Конечно, ваша честь, – гнул свое Багров. – Там все сказано. Именно поэтому я и ходатайствую о вызове свидетеля в суд.

Ситуация складывалась аховая.

Вообще-то никакие письменные свидетельства не являются доказательством в суде. Только личные свидетельские показания, заслушанные судьей. Можно огласить и письменные показания, если они заслуживают доверия, например нотариально заверенные, но только если ни одна из сторон не возражает!

Прокурор в данном случае категорически возражал.

Однако судья-то документ прочитал! Субъективное мнение у Гареева складывалось, а то, что он высококлассный и умный юрист, ни у кого сомнений не вызывало. Фактически защита легализовала показания своего главного свидетеля.

Багров и Шеметова были на сто процентов уверены, что, дочитав показания, федеральный судья согласится заслушать свидетеля в суде. А куда ему деваться? При таком интересе горожан, при полной заинтересованности прессы – у Багрова уже взяли три интервью, в самой крупной местной газете готовился большой обзор обстоятельств данного дела.

Наконец Гареев дочитал все четыре страницы (причем, похоже, по второму разу), вскрывших истину страшного преступления.

Он уже успокоился, приняв свой обычный бесстрастный вид.

И вдруг как гром среди ясного неба:

– В вызове дополнительного свидетеля отказываю, – без эмоций сообщил федеральный судья. – Объявляю перерыв до понедельника на подготовку к судебным прениям.

Зал несколько секунд молчал, переваривая услышанное.

Наконец люди стали вставать со своих мест и двигаться к выходу, оживленно обсуждая только что прозвучавшую сенсацию.

– А вас, господа адвокаты, – уже не в микрофон произнес Диас Ильярович, – прошу на минутку задержаться.

Горячий Багров, ошарашенный отказом в вызове свидетеля, с таким трудом найденного, был готов уйти демонстративно: заседание окончено, и судья более не «Ваша честь». Однако Шеметова его удержала: нужно было понять, что Гареев им хочет предложить.

Вообще-то неофициальные сделки (не путать с коррупционными!) – нормальная практика в судах, где всегда проходит соревнование между двумя сторонами. Хороший компромисс, как правило, устраивает всех.

Более того, судья и прокурор почти никогда не являются врагами адвокатов. Они могут быть процессуальными противниками, но вовсе не обязаны быть врагами по жизни.

Судья сам подошел к их столику. Он улыбался не натянуто, искренне. Ольга невольно расплылась в ответной улыбке.

– Сколько мы уже с вами общаемся? – весело спросил Гареев. – Полгода точно?

– Побольше, – ответила Шеметова. Багров молчал, уязвленный отказом в вызове свидетеля. Победу, можно сказать, вырвали из рук. Но борьба еще не окончена! Короче, он был в боевом запале.

– Вы здесь гости, – сказал судья. – А я тут родился, вырос. И умирать постараюсь сюда же приехать.

– Ну вам еще рановато об этом, – улыбнулась Ольга. Ее крайне заинтересовал этот подход Гареева. Не выслушать судью было бы просто глупо.

– Завтра выходной, – взял быка за рога тот. – Я вас приглашаю на манты. К себе в гости. Не откажетесь? Сам слеплю, сам сварю. Жена в деревне, у матери.

– Не откажемся, – за двоих ответила Шеметова. Еще бы она отказалась от мантов, слепленных федеральным судьей!

На следующий день ровно в девять часов вечера (непривычно поздно для провинции) они пришли по выданному им адресу.

«Точно сделку предложит», – подумала Шеметова. Потому и время позднее, чтоб потом меньше было свидетелей и разговоров.

Багров уже подуспокоился, но требовал от Ольги не соглашаться на судейские подачки. Ведь впереди, с такими-то свидетелями, их ждала чистая победа!

Возможно, его напрягало, что у Ольги недавно был оправдательный приговор, с той таджичкой. Соответственно, теперь была его очередь триумфаторствовать.

– А домик-то не царский, – отметила вслух Шеметова.

– Может, это у него явочная квартира, – пробурчал из чувства противоречия Олег.

Лифт в блочной девятиэтажке начинался между первым и вторым этажом, а кончался между восьмым и девятым.

– Какая ж скотина такое придумала? – не мог остановить мрачный поток сознания Багров. – Безногому инвалиду, при наличии лифта, все равно нужно пропереться два полных пролета.

Им предстояло подниматься на седьмой. Олег же, как настоящий лентяй, доехал до восьмого и полпролета спустился вниз.

У открытой двери их уже ждал радушный хозяин.

Елки-палки! Увидеть федерального судью в женином фартуке! Даже злобный Багров повеселел.

Тот, не смущаясь, пригласил гостей в дом. Жены действительно не было. И та красота, которая встречала москвичей на столе, действительно была состряпана федеральным судьей лично.

Ах, какие были пироги! А какие были манты! Один запах чего стоил: и баранина, и специи, и жар-пар! Разламываешь такую – а из нее бульон! Опустошили кастрюлю минут за пятнадцать: быстрее было невозможно, чтоб не обжечься.

Потом пили чай с пирогами, только теперь не с мясом, а с привычной здесь малиной.

– Неужели все сами? – с набитым ртом спросила Шеметова.

– Абсолютно, – улыбаясь, ответил федеральный судья. Его умные глаза за стеклами модных очков весело сверкали. – Чему-то мама научила, чему-то – бабушка. А теперь вот жена знаний добавляет, она у меня из деревни, там свои рецепты еще живы.

– Феноменально, – сказала Ольга, делая передышку. – Вкусно невероятно.

– Спасибо, – серьезно поблагодарил Гареев.

Багров не разговаривал. Потому что рот постоянно занят, и невозможно не целиться на следующий кусок, когда все было таким вкусным.

Обида на судью постепенно таяла (вот такие они, мужчины), уступая место профессиональному любопытству: что же за сделку им собирались сейчас предложить?

Поздний обед наконец закончился, но не по причине нехватки еды. А по причине абсолютной переполненности желудков. Шеметова даже пожурила себя мысленно за несерьезное отношение к работе: теперь даже разговаривать было непросто.

Хозяин дипломатично дал гостям посидеть, выйдя на кухню помыть посуду. От помощи Шеметовой решительно отказался.

В итоге они с Багровым остались в комнате, рассматривая не бедную, но уж точно и не шикарную обстановку.

Вскоре вернулся хозяин.

Уже без фартука, вновь похожий на того, кого они видели каждый день затяжного судебного процесса.

– А вы небось думали новорусскую хату увидать? – улыбнулся он.

Из-за того, что попал точно, гости слегка смутились.

– Я мзды не беру, – посерьезнел тот. – И интересов безумных не имею. Так что меня все тут устраивает. А хотите, я вам на гитаре поиграю? – опять неожиданно поменял тему и стиль Гареев.

– Какой же адвокат не захочет, чтоб ему поиграл на гитаре федеральный судья? – рассмеялась Шеметова.

– Да бросьте вы: судья, адвокат, – улыбнулся хозяин (когда он улыбался, стального цвета глаза сразу становились веселыми и добрыми). – Вы же в гостях.

Он взял гитару и очень здорово запел. Владел инструментом тоже прилично. Точнее, ни в вокале, ни в игре профессионализма не было. Но для любителя все было очень даже ничего.

«Как же его девчонки на курсе обожали», – подумала отогревшаяся душой и телом Шеметова. Багров тоже отмяк и больше не выглядел обиженно-сердитым.

Время шло к полуночи, а вечеринка продолжалась, не меняя направленности. Разве что анекдоты добавились. Диас Ильярович рассказывал их мастерски, сам умудряясь сохранять полную серьезность.

Шеметова буквально каталась от смеха, Багров наконец тоже заржал от души.

Еще минут через десять хозяин отложил гитару в сторону и спокойно сказал:

– Вы, наверное, ждете, когда ж я к делу перейду?

– Уже не ждем, – честно ответила Ольга. – Уже и так хорошо.

– Спасибо, – серьезно ответил тот. – Перед тем, как по делу, одна история из детства. Идет?

– Давайте, – благодушно согласился Багров.

– Я – юрист, – начал Гареев. – Мой папа – юрист. Мой дедушка тоже юрист. Никто из нас не брал взяток, но все мы жили и живем в этом городе хорошо. Он для нас самый лучший. Хотя, возможно, мне придется поработать и в Москве. Я здесь родился и вырос. Я ходил в элитную школу. Я знаю всю городскую власть, и они знают и уважают меня.

«К чему это он?» – размышляла Шеметова. Но слушать его было интересно.

– Так вот, – после паузы продолжил хозяин дома. – Было мне лет десять. Я активный был пацан. Знаете, как у классика: «Проснулся сам – умой планету». Лез во все щели, лишь бы мир стал лучше. А тут задание – собрать макулатуру. Около школы конкуренты из других классов уже все облазили. И у меня появилась идея. Знаете, что такое Откос?

– Район у въезда в город, неблагополучный, – сказал Багров. – По Московскому шоссе.

– Точно, – подтвердил рассказчик. – Уклон чуть не под сорок пять градусов. Домики черные. В некоторых еще царские каторжники жили. Вонь и грязь – канализации в проекте не было. Бабы носят воду в ведрах. Вот туда мы и пришли за макулатурой. Я мажором ведь был. Просто не представлял себе, что люди могут так жить. Зашли в первый же двор. Из дома дурной рев пьяного человека. У порога яма. Знаете, как образовалась? В нее из года в год, из десятилетия в десятилетие ступала нога выходящего из дома.

– А засыпать камнями – нет? – спросила Шеметова.

– Нет, – серьезно ответил тот. – Не до камней. Главная проблема – где взять водки. Вот и здесь замученная баба, она мне показалась старухой, вычерпывала из этой ямы перед порогом грязную воду. После выплеснула помои прямо за калитку. Тут же уборная деревянная, за пять метров вонючая. Там каждую весну верхние уборные смывало в нижние дворы. Вместе со всем содержимым. Я вас не утомил?

– Нет-нет, – ответил теперь и Багров. Отчего-то в воздухе копилось и постоянно нарастало некое напряжение.

– Под рукой у этой пожилой тетки, как я сейчас понимаю, ей и тридцати не было, крутился грязный мальчик. Прямо Маугли, мы только что проходили Киплинга на факультативе. А я-то раньше думал, что все мальчики в городе живут, как я! На вопрос про макулатуру женщина ответила зло и понятно. Мы попятились и ушли с Откоса в свой район. – Судья подпер щеку рукой и выдержал паузу. Не специально. Просто сам разволновался. – Так вот, когда начался суд, – наконец продолжил он, – я сразу узнал Рината. Маугли вырос и убил людей.

– Не он убил! – вырвалось у Шеметовой.

– Ну так и он убьет, – устало сказал судья. Лицо его как-то сразу стало старше и жестче. – Просто позже. Какие его годы! Вы же сами слышали: уже пьяный, на машине без номеров, помчался за водкой на плотину. В этот раз сбил женщин не он. В следующий раз будет его очередь.

– Но так же нельзя! – возмутился Багров. – Да, он не лучший представитель человечества. Но он не совершал этого преступления!

– Значит, совершит другое! – зло ответил Гареев. – И неправда, что не совершал. Пьяным грузовик гонял? И один ли раз в жизни? Просто ему повезло, проскочил перекресток чуть раньше других подлецов.

– А других подлецов простим? – осторожно спросила Шеметова.

– Их по этому делу уже не зацепить, – с болезненным сожалением сказал судья. – Но я буду ждать их часа. Я никогда ничего не забываю. Я ведь догадывался, хоть у меня не было ваших данных. Да и не мог я подменять собой следствие. Что против них? Ваш единственный свидетель? Поработают с ним, и единственного не станет, откажется. Еще и ему жизнь сломаем. А ваш Маугли все равно погибнет от цирроза. Может, еще парочку с собой прихватит. По пьяной драке или когда права вернут. Короче, предлагаю сделку – внезапно завершил он незапланированную часть своей речи.

– Я весь внимание, – сказал Багров.

– Осуждаю за пьяное нарушение ПДД, повлекшее по неосторожности смерть четырех человек. Статью об оставлении в опасности исключаю. Даю ниже низшего, исходя из характеристик.

– А без нашего согласия вы этого не можете? – не удержался Багров.

– Могу, – уже спокойно согласился тот. – Но вы ведь люди горячие. Кассация, апелляция. Так нужно ли вам все это, когда вы теперь знаете то, что знаю я? Вы за правду или за добро?

– За правду, – хором ответили защитники.

– Ну так подумайте на досуге, что лучше – правда или добро? – устало закончил тот.

Проводил гостей до дверей и распрощался.

Возбужденные адвокаты пошли к гостинице. По дороге чуть не заспорили.

– Нет, я так не согласен! – мотал головой Багров. – Украсть у меня победу? Ну уж нет! А ты что молчишь?

– Думаю, – ответила Шеметова.

– Да что тут думать? – взвился Олег. – Ты же адвокат!

– Как адвокат буду биться, – тихо сказала Ольга. – А вот про остальное думаю.

Несколько минут молчали.

Впрочем, они понимали друг друга и без слов. Конечно, будут биться. Конечно, на такую сделку не пойдут.

А теперь смотрим трезво. Если без сделки. Пока апелляции и кассации – парень будет в тюрьме, вместо общаги. И с зэками, вместо жены и ребенка.

В остальном судья тоже прав.

Но раз родился адвокатом, значит, защищай всех. Тем более в данном конкретном наезде Ринат Гильдеев действительно невиновен.

Вернулись в номер в полном раздрае. Легли спать, а заснуть не могли.

И вдруг Шеметова успокоилась. Ей вдруг все стало ясно. Такие истории – тоже часть ее профессии.

Любимой профессии. А значит – делай, что должно, и будь что будет.

Эпилог

Все случилось ровно так, как обещал судья.

Несмотря на недовольный вид прокурора, статья об оставлении в опасности из приговора была исключена. По основному обвинению Гареев дал подсудимому неприлично мало: три с половиной года лишения свободы в колонии-поселении.

Родственники Гильдеева были счастливы. Они поверить в такое не могли. Сам Гильдеев, теперь уже осужденный, сидел в клетке столь же безучастно, как и раньше.

Приговор всколыхнул город, сначала сильно: вот-вот могла вскрыться правда о настоящем убийце женщин. Потом круги разошлись по воде и постепенно затихли.

Обещанная публикация в газете так и не вышла: нашлись те, кто смог придержать язык журналистам.

Впрочем, в большинстве своем люди соглашались с мотивацией судьи. Может, и не убил Гильдеев женщин, однако вполне мог убить. Несмотря на предупреждение свыше, когда в его машину уже въезжал мотоцикл с тремя людьми. В хоспис отмаливать ходил, а предупреждению не внял.

Понятно было и то, что в суде настоящего убийцу не отыскать. Это ж не детективчик для пляжного чтения. Все следы заметены, машины давно перекрашены и списаны, то есть утилизированы.

К тому же, зная личность начальника ГИБДД, человека импульсивного, но абсолютно адекватного, горожане понимали: не он сидел за рулем бешеной полицейской легковушки.

Более того, (это уже знали не все) в момент совершения страшного преступления начальник ГИБДД отсутствовал не только в городе, но и в стране, отдыхая с семьей в египетском отеле. Гонки устроили его подчиненные. Узнай о таком начальник, сам бы выгнал из органов.

Почему не стал поднимать бучу, вернувшись? Не мог же он ничего не знать о событиях той ночи. Ответ на этот вопрос предельно прост: кто ж станет сам на себя баллон катить? Вскрой он этот эпизод, и до свиданья должность, к которой он стремился всю свою служивую жизнь.

Кстати, Диас Ильярович, вынося такой приговор, тоже шел на определенный риск. Если Гильдеев убийца – то почему так мало? А если нет, то почему не освобожден за отсутствием вины?

Багров в пылу борьбы, да еще имея такого свидетеля за спиной, рвался в бой в следующей инстанции. Родственники сомневались. Деньги у Ишмурзина, конечно, были, но у них не было уверенности, что следует освобождать Рината немедленно.

Он уехал этапом в Тольятти, в огромную колонию-поселение при автомобильном заводе. Отсидев «за судом» в камере почти год, оказался в приличном общежитии. Утром зарегистрировался, на следующий день пошел работать. Получал зарплату, как вольные, работавшие рядом. За вычетом того, что снимали по исполнительному листу в пользу потерпевших. Но даже с этим вычетом оставалось заметно больше, чем он зарабатывал, заруливая на «дворняге». И даже несравнимо больше, потому что теперь Ринат Гильдеев ничего не тратил на алкоголь.

Семья сняла недорогое жилье рядом, и уже через месяц Ринат жил с женой и крошечной дочкой, лишь отмечаясь в «режиме».

Багров бесился: как так можно? Освобождение почти в кармане, а они раздумывают. Бесплатно, из энтузиазма, подготовил жалобу, но разрешения на ее отсыл по адресу от семьи не получил. Он просто отказывался понимать такую позицию, однако не мог идти против воли своих же клиентов.

И скрипя зубами принял такое «перемирие» лишь после того, как им прямо на шеметовский сотовый позвонила Алсу Гильдеева, жена Рината и младшая дочка Ишмурзиных.

– Ольга Викторовна, Олег Всеволодович, спасибо вам за все! – перекрикивая помехи, радостно поблагодарила Алсу.

– Не за что, – перебила ее Ольга. – Мы же не смогли оправдать Рината.

– Ольга Викторовна! – горела Алсу желанием поделиться. – Вы знаете, мы так не жили никогда! Мы живем в комнате в общежитии. Стоит копейки, а практически это квартира на две семьи! Вторая женщина – завдетсадом бывшая. У нее детки отравились, слава богу не до смерти. (Ольга так и предполагала: большинство заключенных в подобных колониях – медики, прорабы да водители). Вы знаете, Ольга Викторовна, тут у нас все есть: душ, ванная, горячая вода, туалет в доме.

– Но все равно вы не на воле! – Шеметовой не меньше, чем Багрову, хотелось добить дело до конца и увидеть оправданного Рината.

– Дома было хорошо. И родителей я очень люблю. – По построению фразы Шеметова поняла, что следующая ее часть начнется с отрицательной частицы «но». Так и вышло. – Но знаете, Ольга Викторовна, я всю жизнь, сколько себя помню, вечером выносила помои, а утром – золу. Умная Наташка учится, мама с папой работают. А я все – зола-помои, помои-зола. А здесь все по-другому. Утром рубашку Ринату глажу, завтраком кормлю. Вечером в парк ходим с коляской. И главное, Ольга Викторовна, он все время трезвый! Мы в жизни так никогда хорошо не жили, Ольга Викторовна! А срок пройдет – здесь навсегда останемся. Ринатик согласен.

– Алсу, милая, – отвечала Шеметова, – я очень рада за вас. А ко мне-то какие вопросы? Что ты хочешь, чтобы мы сделали?

– Олечка Викторовна! – взмолилась Алсу. – Христом богом прошу, только не пишите жалобу! Я не хочу домой! Не хочу на Откос! Пожалуйста, не меняйте ничего!

Шеметова на всякий случай перезвонила Ишмурзину. Он молча выслушал и сказал:

– Она все правильно говорит. Вы сделали даже больше, чем мы просили. Жалобу посылать не надо…

Так что дело это закончилось вот на такой, не очень юридически обоснованной, ноте…

Зато остальные дела продолжались безостановочно. Конторские адвокаты крутились как белки в колесе. Но даже при такой загрузке оставалось время для подвигов.

Шеметова, например, спасла свою подругу. Причем не в переносном смысле, а в самом прямом. И безо всякой юридической подоплеки.

Есть у нее подруга, Людочка. Очень хорошая подруга. Правда, в крупном городе так бывает, что подруга – замечательная, а видишься с ней раз в год.

Собрались тут встретиться – Людочка говорит, мол, попозже. Живот разболелся. На предложение подъехать только посмеялась – у кого из горожан не побаливает живот?

Через день Шеметова позвонила, а Людочка в больнице. К счастью, ничего страшного: на желчный пузырь стало меньше. Не такой уж нужный орган. Захотела подъехать в больницу – та против. Зачем? Через четыре дня домой, туда и приедешь.

И вот тут Шеметова оплошала. Закрученная делами, позвонить забыла. Вспомнила через неделю. Набрала номер, чтобы договориться об отложенной из-за болезни встрече. И… не узнала Людочкин голос. Говорит еле-еле. Как будто прощается.

Ольга – ноги в руки и в больницу. По дороге обзвонила отличных врачей (не бывает хороших адвокатов без разбухшей записной книжки). К больнице подъехала вместе с одним из них.

В палату вошли втроем: Шеметова, Николай Валентинович и… батюшка, приехавший соборовать Людочку.

Николай Валентинович, доктор от Бога, к тому же не последний человек в департаменте здравоохранения, осмотрел больную, после чего был крайне груб с ее лечащим врачом.

Священника с благодарностью деликатно отослали обратно, объяснив, что пока еще применимы земные средства.

Людочка через час уже была на операционном столе в хорошей клинике. Для наведения порядка в ее животе потребовалось целых три операции. Все это время она находилась в платном отделении, поскольку ее полис действовал только в прежней больнице. Платила, конечно, Шеметова – Людочка, прекрасный человек и знаток английской средневековой поэзии, не в состоянии была бы оплатить и треть счета.

Шеметова с Багровым прилично (и главное, неожиданно) поиздержались. Зато на душе было так хорошо, как редко бывает. Особенно когда худую и бледную Людочку забирали из больницы домой, ведь она уже шла своими ногами.

Про поэта Вилкина и его друзей Шеметова пока ничего больше не слышала. Отличный знак: значит, поэт и в самом деле отказался от вдохновляющих на творчество краж со взломом.

На даче у Береславского собираются по-прежнему. Идей у Ефима Аркадьевича даже больше, чем раньше.

Шеметова теперь внимательно ко всем прислушивается. Об этом ее слезно попросила подруга, Наталья Береславская. Она была уверена, что Ольга со своим острым и трезвым умом вовремя заметит, когда какая-нибудь замечательная идея профессора окажется слишком опасной.

Петр Иванович Бойко и Неонила Беляева стали наконец законными родителями бедового мальчика Мишки. Разумеется, с помощью Шеметовой, больше никто бы за это дело не взялся, из умных-то адвокатов. При живой мамаше!

Ишмурзин обязательно поздравляет адвокатов на Новый год, а каждое лето зовет в баньку по-башкирски. Хочется ужасно, да дела не пускают. Их все больше и больше: Ольга уже почти сравнялась по количеству курируемых дел с любимым-конкурентом.

Конечно, она готова ему, как умная женщина, уступать во всем. Даже в этом. Но только после того, как официально позовет под венец.

Впрочем, жизнь и без этого прекрасна.

Хотя с обручальным кольцом она была бы еще лучше…

Notes

1

Бампер-перелом – термин, наименование травмы, по расположению которой можно судить о высоте бампера автомобиля, нанесшего эту травму. Другими словами – расстояние от стоп до места повреждения. Разумеется, при ударе в человека, находящегося в вертикальном положении.

2

Сеня все же не любил писать стихи на компе, поэтому Зая приобрела за три тысячи рублей старую механическую машинку «Оптима». – Прим. авт.

Content

Иосиф Гольман
Белая река, черный асфальт

Об адвокатах, подсудимых и серии «защитница. Адвокатские истории»

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Notes