Элис Кова

Дуэт с Герцогом Сиреной

Карта Мидскейпа

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Уважаемый читатель,

Как автор, я прекрасно понимаю, что не каждая написанная мною книга может понравиться каждому. Иногда это вопрос личных предпочтений. Иногда книги содержат идеи, темы или сцены, которые могут задеть одних читателей сильнее, чем других.

По этой причине я хочу сделать небольшое примечание, чтобы предупредить тебя о том, что эта книга рассказывает историю молодой женщины, которая нашла себя и свой второй шанс на любовь после неудачного, беглого брака. В книге есть рассуждения и воспоминания о событиях, которые затрагивают такие острые и сложные темы, как эмоциональные травмы и вред, который могут причинить те, чьи недостатки мы не замечаем. Хотя на страницах книги нет ничего слишком откровенного в отношении этих тем, в стремлении быть правдивым в рассказе Виктории они также не обойдены вниманием.

Я надеюсь, что эта история доставит вам удовольствие, но при этом важно сохранить твой покой. Но прежде всего я надеюсь, дорогой читатель, что ты в безопасности и счастливы.

Ваш автор,

Элиза Кова

для всех, кто отказался от своего

счастливой жизни… только для того, чтобы найти ее

когда меньше всего ожидали

Пролог

Море поглотит меня, если ему представится такая возможность. Если не волны и течения, не острозубые животные, то призраки и чудовища, обитающие в его глубинах. А если не они, если мне действительно не повезет, моей гибелью станут самые страшные существа — сирены. Они будут петь сладкий реквием, унося меня глубоко под воду.

Кожа покрывается мурашками, как только я вступаю в холодный сумрачный вечер. Луна поднимается из туманного моря. Туман и соленые брызги заслоняют светящийся шар, превращая детали в туманные, вьющиеся нити света.

Сильные волны бьются о скалы маленького острова, который я когда-то считала своим домом. Теперь я поняла, что он всегда был моей тюрьмой. Океан вздымается и бурлит, омывая сушу своими пенистыми языками. Он ждет момента, когда сможет поглотить все живое, что дерзнет противостоять приливам и отливам.

Я быстро и уверенно перебираюсь через скалы. Я годами добывала пищу в каждом приливном бассейне. Я проходила по этой тропинке много-много раз, как по своей клетке. Но на этот раз, когда я направляюсь к задней части маяка, меня ждет лодка.

Сегодня я ухожу одна.

Небольшое судно — старое, но прочное. Это наш единственный спасательный круг на берегу, поэтому Чарльз следит за его состоянием. Я была на нем всего один раз — когда он привез меня сюда два года назад.

Протянув руку, я слегка касаюсь дерева дрожащими кончиками пальцев. Мгновенно я оглядываюсь назад. Как будто он каким-то образом узнает, что я нарушила его правила, и материализуется из ниоткуда. Но пляж пуст, и мой взгляд устремляется на мрачный маяк. Несколько маленьких темных окошек испещряют его бока. Меня тянет к той, которая есть — была нашей спальней.

После нашей ссоры за ужином Чарльз узнает, куда я ушла. Но он не сможет меня преследовать. Ему придется подать сигнал другому судну. Это редкость вблизи Серого Прохода, но в конце концов он это сделает. Он выживет, а я уйду далеко за горизонт и буду недосягаем для него. Я буду двигаться дальше. Разберусь с делами. Я найду путь вперед без него. Я знаю, что смогу.

Я должна.

Я сжимаю корзину, которую держу в руках, до белых костяшек пальцев. Провизия в ней тихонько позвякивает. Скудные запасы, которые я успела припрятать, пока тайно планировала свой побег — их хватит на три недели, которые мне понадобятся, чтобы добраться до родителей и сестры, если я буду аккуратна в своих действиях. Мысль о том, что мне придется столкнуться с семьей, бросает меня в холод. Что я им скажу? Что они подумают обо мне после того, что я сделала и делаю? Стоит ли мне вообще идти к ним?

Я должна двигаться дальше, если хочу совершить побег сегодня ночью. Но я застряла, глядя на маяк и его медленно вращающийся луч. Представляя, что я могу сказать своим родным, я пересматриваю разговоры с ним.

Я бы уже давно бросился в море, если бы у меня не было тебя, Лиззи. Ты мой маяк. Ты мое утешение в ночи, когда я знаю, что ты всегда здесь, чтобы противостоять сиренам. Ты создана для этой ответственности. Я никогда не смогу позволить тебе уйти. Я слышу слова Чарльза, несмотря на свои заложенные уши. Они звенят в моей груди до боли в костях. Пока я не делаю взволнованный вдох и не укрепляю свою решимость.

Теперь я не могу отступить. Я сделала свой выбор. Я дала ему два года. Я пыталась, я умоляла, я плакала, я говорила до тех пор, пока мои руки не обессилели от слов, и, прежде всего, я надеялась, что наши отношения наладятся сами собой. Но он все время покидала остров… уезжала в приключения, которые обещал мне, и оставлял меня здесь. Одну. И все же я упорствовала.

Но потом…

Это случилось два месяца назад.

Пыль в его кабинете была настолько густой, что покрывала мои пальцы, когда я работала. На шее выступил пот, но не от напряжения, а от страха. Никогда не входи в мой кабинет, Лиззи. Чарльз всегда четко придерживался этих правил. Но он был так недоволен ужином, который я приготовила накануне его отъезда. Небольшая уборка не повредит… или я так думала.

Тайник с письмами лежал в ящике у его кресла. Он оставил ключ в ящике. Я никогда раньше не испытывала зуда от такого любопытства. Один поворот — и весь мир рухнул у меня из-под ног: я доставала их одно за другим, путешествуя во времени, читая даты и записи о событиях, о которых я должна была узнать много лет назад от семьи, которая, как он клялся, бросила меня. Все до единой записи были адресованы мне и только мне. Вместо того чтобы сжечь доказательства своего предательства, он хранил их как какой-то больной трофей.

Мне все равно, что я нарушитель клятвы. Нарушитель контракта. Женщина с распущенными нравами. Или что там еще можно сказать обо мне. Если цена моего счастья — осуждение мира, то я готова заплатить эту цену.

Удивительно, как легко развязываются узлы, удерживающие лодку. Чарльз говорил так, будто мои «нежные маленькие пальчики» не могут их развязать. Это все равно что узнать, что ключ от клетки все это время был у меня в руках.

Я устанавливаю корзину на носу судна и толкаю. Лодка отказывается сдвинуться с места. Упираясь пятками, я пробую еще раз. Песок скользит и набивается под ноги.

Шевелись. Шевелись! тихо прошу я. Чарльз не любит крепко спать, и прошло уже почти тридцать минут с тех пор, как я в последний раз поднимался с кровати.

Словно почувствовав мои опасения, в окне спальни оживает свеча.

Бешеная энергия, вызванная паникой, подстегивает меня, и я изо всех сил вздыхаю. Мои скудные мышцы напряжены до предела. Шевелись! Если я не сбегу сейчас, то останусь здесь навсегда. Он будет держать меня, как куклу, в своем доме. Заставляя меня притворяться, что то, что я к нему испытывала, было любовью, а не наивным увлечением.

Впереди меня ждет еще столько всего. Должно быть. Это не может быть все. Слезы грозят пролиться, но я продолжаю толкать. Массивный колокол под маяком звонит так громко, что остров содрогается. Это мой шанс, пока Чарльз не добрался до меня и пока не прервалась песня сирены. Толкай, Лиззи!

Впервые в жизни море может быть на моей стороне.

Прилив надвигается и встречается со скрежещущим корпусом маленького судна. Сопротивление уменьшается и исчезает, когда лодка отрывается от берега.

Новый страх охватывает меня за горло, когда я смотрю на темную воду, поднимающуюся к моим лодыжкам. Чтобы сесть в лодку, мне придется зайти по колено. Насколько глубока глубина, чтобы сирены и их чудовища или призраки могли схватить меня? Как быстро они могут прийти в себя после звона? Я должна это знать. Казалось бы, как жена смотрителя маяка я уже должна это знать.

Но учеба Чарльза всегда была под запретом…

Я оглядываюсь через плечо. Чарльз высунулся из окна. Глаза расширены, брови сведены от ярости.

— Что ты себе позволяешь? Вернись сюда! Сейчас же! — яростно говорит он не ртом, а руками. Все, кто живет у моря, знают знаки руками, чтобы уши не затыкались ватой.

Я собираю все, что осталось от той храброй девушки, которой я когда-то была, и мчусь к воде, прыгая в лодку. Чарльз исчез из окна. Он идет за мной.

Море, которое когда-то было моим другом, снова стало моим врагом. Я напрягаюсь, сопротивляясь приливу, который пытается вернуть меня к человеку, мчащемуся вокруг маяка. Я тяну весла, дерево сдирает кожу с моих ладоней. Два года здесь сделали меня нежной. Исчезли мозоли от работы с отцом по дому. От подъема Маминых ящиков и посылок, покинули меня. Я никогда не чувствовала себя такой слабой и.… если мне удастся сбежать от него… я больше никогда не позволю себе чувствовать себя слабой.

— Лиззи! — произносит он свое домашнее имя, которое дал мне. Возможно, он действительно кричит. Он огибает маяк и мчится к берегу, но я уже ушла. — Вернись! — Он указывает на меня, затем подносит руки к груди, опускает их вниз по туловищу и указывает на землю. Он жестикулирует, проводя пальцами по шее. — Ты, безумная женщина, ты собираешься покончить с собой!

Это самый близкий к заботе момент за последние годы. Он хотел меня только тогда, когда я была кем-то, кого он должен был спасти — молодой женщиной на окраине маленького городка, которая смотрела на него, как на бога. Он не любит меня. И никогда не любил. Ему нравится чувствовать себя нужной. Это важно. Что ему нравится, так это знать, что в любое время суток я рядом, чтобы быть такой, как он захочет. Что я здесь, на этой скале, каждый раз, когда он уходит, и жду каждый раз, когда он возвращается.

— Я ухожу. Ты не сможешь меня остановить, — говорю я, отнимая руки от груди и поспешно разминая пальцы, и снова начинаю грести. Теперь лодка движется легче. Я освобождаюсь от течения, тянущего меня к нему.

— И куда ты пойдешь? Кто тебя возьмет? Ты без меня и дня не проживешь! — Он дико жестикулирует. — Я тебе нужен.

Он мне нужен? Он мне нужен?

— Я никогда не нуждалась в тебе. — Он заставил меня почувствовать себя особенной. Почувствовать себя… важной. Желанной. Все то, чего хотела молодая женщина, которая не видела в себе достаточной ценности. Но ничего из этого не было «нужно». Мне было хорошо и без него. Отец научил меня охотиться, готовить и вести домашнее хозяйство. Мать учила меня торговать, ловко обращаться с цифрами и вести переговоры. Чарльз же… Он не научил меня ничему, кроме молчания и подчинения. — Я была нужна только тебе!

— Зачем такому состоятельному человеку, как я, нужна такая женщина, как ты? До меня ты жила в лачуге на задворках. — Он погрозил мне пальцем. — Ты была никем. Я вытащил тебя из грязи и дал тебе комфорт и благополучие. Ты должна пресмыкаться передо мной каждое утро и каждый вечер. Но ты продолжаешь испытывать мое терпение своей дерзостью.

— Ты лгал мне! — кричу я, прикрывая рот руками. Боль прорывается сквозь мой голос, я скорее чувствую ее, чем слышу. Горло горит от многолетнего непривыкания. — Ты сказал мне, что моя семья не любит меня. Что я им больше не нужна.

Но моя семья всегда любила меня. Даже когда десятки писем, которые я просила Чарльза отправить, хранились в ящике. Они продолжали писать… и именно поэтому я знаю, что они по-прежнему будут любить меня, даже как нарушителя клятвы.

— Потому что это была правда. — Лицо Чарльза становится багровым, как последние остатки заката на горизонте, пока он продолжает говорить. Его руки летают, как осы, пытаясь ужалить меня своими словами. Мои глаза горят, когда их смысл доходит до меня. — Ты грустный, одинокий, жалкий ребенок. Каждый раз, когда я покидаю этот остров и могу быть свободным от тебя, я испытываю облегчение. Конечно, твоя семья не любит тебя. Да и как они могут любить? Кто на этой земле может любить тебя?

Эти слова бьют меня по лицу и колют глаза. Он говорил мне их уже столько раз, что я успеваю повторить их, прежде чем его пальцы шевельнутся. Они как колючки впиваются в мою плоть. Сжимают меня. Держат меня так крепко, что я не могу вырваться, не отдав свою кровь в качестве платы. Не позволив частичке себя умереть здесь, этой ночью.

Я пытаюсь грести, но мои руки медленно отпускают весла. Его слова — это веревка, которая пытается выдернуть меня обратно. Чарльз тянет меня за одну сторону; земля и вся свобода передвижения по ней зовут с материка.

Я зажата между тем, чего, как я знаю, хочу, и всеми мыслями, которыми он наполнил мою голову.

А что, если… он прав? шепчет из глубины моего сознания та восемнадцатилетняя версия себя, которая вышла за него замуж.

И тут я вижу письма так же ясно, как если бы я все еще держала их в руках.

Встретившись взглядом с Чарльзом, я отпускаю весла и встаю. Я не та девушка, которую он знал. Я хочу, чтобы он увидел меня такой же могущественной, как и бушующее подо мной море, которого он так боится. Я хочу, чтобы он наконец признал, какой женщиной я стала. Мне все равно, что это все притворство и я чувствую себя как разбитое стекло, которое держится только за счет напряжения. Важно только, чтобы он мне поверил.

— Я ухожу от тебя, как ты уходил от меня все эти годы; но я никогда не вернусь. Я ухожу к людям, которым я действительно небезразлична, — медленно подписываю я.

— И кто же это будет?

— Моя семья.

— Ты действительно думаешь, что они заботятся о тебе? Им было легче, когда тебя не было! Я был единственным, кто был рядом с тобой.

— Они писали мне!

— Ты… — Он замолчал, глаза его стали такими же широкими, как медленно всходящая луна. Черты лица Чарльза искажаются в уродстве, которое соперничает с его душой. — Ты осмелилась нарушить мой приказ и вошла в мой кабинет? Не забывай: ты принадлежишь мне!

Я качаю головой.

— Нет. — Зубы почти стучат от волнения. Инстинкт подсказывает мне, что надо струсить. Все мои силы уходят на то, чтобы стоять.

— Твоя душа принадлежит мне. Ты поклялась мне в этом в день нашей свадьбы. Ты подписала договор. Я не позволю тебе нарушить его, никчемная девка! Всю оставшуюся жизнь ты будешь присматривать за этим маяком, почитать меня и делать то, что я скажу.

Прежде чем я успеваю ответить, морская волна без предупреждения раскачивает лодку. Я раскачиваюсь, безуспешно пытаясь спуститься. Я теряю равновесие. Небо разверзается надо мной, и я погружаюсь в волны.

Вода ледяная. Я едва успеваю поднять голову над поверхностью, чтобы резко вдохнуть. Еще одна волна обрушивается на меня, срывая наушники и вату.

— Чарльз! — кричу я, используя рот, а не руки, так как последние слишком заняты борьбой за то, чтобы удержать меня над водой. Шарфы и пальто, которые я надела, чтобы бороться с холодом, намокли и пытаются меня задушить. — Чарльз! — Я тянусь к нему на берегу.

Он в ужасе смотрит на меня. Он отступает назад. Чарльз видел, как его семью унесло в море. Интересно, есть ли сейчас их призраки в воде вместе со мной?

— Не оставляйте меня! Пожалуйста!

Он делает еще один шаг, медленно качая головой. Он больше не воспринимает меня как одну из живых. Я в море и без защиты для ушей.

Я мертва для него.

Понимая, что это бесполезно, я отворачиваюсь от него, мысли бешено мечутся. Я должна выбрать между лодкой и берегом. Лодка перевернулась, но прилив все еще продолжается. Я думаю, что берег — лучший вариант. Я начинаю пытаться плыть по течению, пытаясь вернуться до того, как сирены или их чудовища смогут забрать меня.

Но уже слишком поздно. Прошло слишком много времени с тех пор, как прозвенел колокол. А ветер уже шепчет.

Призрачный гимн, поначалу едва слышный, нарастает. Он разрастается во мне с силой, превышающей силу прилива. Глаза против воли закрываются, мышцы расслабляются. Я тихонько выдыхаю с гармоничным облегчением. Звук успокаивает мои боли, физические и те, что не покидают мое сердце.

Певец — мужественный, богатый бас, более тонкий, чем любой другой, который я когда-либо слышала. Он берет низкие ноты, полные скорби и тоски. Словно он поет для всего морского простора… для каждой холодной, потерянной души, обреченной на гибель в его глубинах.

Улыбка трещит на моих разбитых ветром губах. Он звучит так печально. Так грустно.

Так похож на меня.

Ноты сменяют друг друга, пульсируя. Зовя.

Он приближается. Пульсирует за моими глазами. Ноты становятся почти рычанием, и я вдруг осознаю движение в воде вокруг меня. Стремительные тени.

В этот момент вода невидимыми руками застывает вокруг моих лодыжек. Течение тянет мои ноги вниз. Я не кричу, не плачу, а только задыхаюсь, прежде чем моя голова погружается под волны.

Бурный поток воды заполняет мои уши, ревя в такт песне. Я снова борюсь за поверхность, легкие болят. В водовороте тканей и цветов я срываю с себя шарфы и одежду, в которые закуталась, чтобы лучше плавать. Я не могу так умереть. Это не может быть для меня всем. Не тогда, когда я только что обрела мужество снова почувствовать себя настоящей — живой, по-настоящему, искренне, беззастенчиво жить, чего бы это ни стоило.

Я борюсь с течениями, которые тянут ко мне призрачные руки. Мое тело содрогается от ледяного холода. Легкие уже жжет.

Но не потоки забрали меня. Тени ожили в виде чудовища — получеловека, полурыбы, со впалыми глазами. Молочные и невидящие. Рот слегка приоткрыт. Вместо ушей — плавники, хрящи которых проступают сквозь кожу щек.

На мгновение я застываю в шоке.

Песня начинает пульсировать, все быстрее и быстрее. Певец стал громче. Я не могу сказать, сирена ли это передо мной или другая. Или еще одна. Все лишено цвета и жизни. Где-то между живым и мертвым.

Начинается паника. Я бьюсь и отталкиваюсь от них, когда они тянутся ко мне. Я пытаюсь освободиться, но я как рыба в сети, и в итоге только еще больше запутываюсь. Их руки на мне, хватают. Я содрогаюсь от ужаса перед тем, что меня ждет. Они затащат меня в свое логово и позволят своим чудовищам полакомиться мной.

Сжимая легкие, я потянулся к бледной луне. Тень окутывает ее.

Я испускаю беззвучный крик.

Холодная вода обжигает, врезаясь в меня. Ножи разрывают мышцы груди, вырезают легкие, протыкают ребра. Горло сводит спазмом. Сердце сжимается и замирает.

В один момент огромная боль исчезает, и все вокруг становится неподвижным. Онемение. Ночь сгущается вокруг меня. Все кончено… это все… все, что у меня есть в жизни… Жестокость всего этого поражает.

Вспышка света. Молния? Движение в моем угасающем зрении. Песня звучит громче всего. А потом, все сразу… тишина. Неужели уже прозвенел колокол?

Две руки обхватывают меня за плечи. Чарльз пришел за мной. Я не могу поверить, что он это сделал. Я никогда не думала, что он добровольно пойдет за мной в океан… или заплывет так глубоко. Может быть, ему не все равно…

Я ошибаюсь.

Луна полностью исчезает, поглощенная океаном ночи, а меня тянет все дальше вниз, сознание ускользает от меня и смешивается с мелодией, все еще звучащей в моих ушах. Другие сирены, кажется, исчезли. Одна из них забрала меня к себе. На секунду перед глазами возникает лишь бесконечная пустота. Но затем в потоках, пульсирующих в такт его мелодии, заплясали искорки света, похожие на светлячков. Холод уходит из моих костей, и в них вливается тепло. Мысли возвращаются ко мне. Я моргаю, просыпаясь.

Меня скручивают, обхватывают руками за талию, и я встречаю взгляд своего спасителя. Нет, моего врага.

Лицо этого человека отличается от лиц его сородичей. Освещенное плывущими по течению сферами света, ярко-зеленые и лазурные оттенки подчеркивают высокие щеки, нависающие над изогнутой челюстью и острым подбородком, имеющим почти человеческую форму. Это не впалые, скелетные углы предыдущих сирен. А нечто более полное, более… реальное. Такое же реальное, как изгиб его хвоста подо мной.

От щек, где располагались бы человеческие уши, плавно поднимаются тяжи бледных хрящей, переходящие в веера бирюзовых перепонок, напоминающих рыбьи плавники. Его брови нахмурены. Это две платиновые дуги того же оттенка, что и волосы, разметавшиеся по лицу. Еще больше пятен света освещают его щеки и сияют под интенсивными темно-карими глазами. Не молочные. Не пустые и мертвые. Это яркий, умный взгляд мужчины в расцвете сил.

У него светлая кожа, а правая рука почти полностью покрыта татуировкой в виде линий и цветов — черных, темных, белых, которые расходятся по шее и груди, разматываясь, как ленты. На левом предплечье — аналогичные знаки. К спине пристегнуто деревянное копье. И хотя он выглядит не намного старше меня, от него исходит аура безвременья.

Он неестественный. Неприятный. Запретный.

Он внушает ужас.

И все же… Я остро ощущаю его сильное тело, прижатое к моему, когда он одной рукой обнимает меня под ребра. Наши носы почти соприкасаются, когда он проводит кончиками пальцев по моему виску, отгоняя волосы, летящие мне в лицо. Моя плоть внезапно вспыхивает, воспламеняясь от самого легкого прикосновения. Он смотрит на меня так, как смотрят на бога, как будто мир начинается и заканчивается со мной, здесь, в этот единственный момент.

— Человек… — Его голос эхом отдается у меня в ушах, а обе руки снова обхватывают меня. Он бросает вызов законам природы и говорит, не шевеля ни губами, ни руками. — Ты умираешь.

Я знаю это. Удивительно, что я еще в сознании. Я чувствовала, как на меня наваливается вечный сон. Но я здесь… несмотря ни на что.

— Моя песня лишь оттягивает неизбежное. Но я могу спасти тебя.

Что? Эта мысль пронеслась в моей голове. Мягкая. Незамеченная.

По его губам скользит ухмылка, и тени вокруг его лица смещаются, цепляясь за каждую зловещую, почти зловещую грань его выражения. Он наклоняется. Ближе. Моя спина выгибается дугой, плоть болит, как будто все это вдруг стало слишком тесным. Бедра и торс прижимаются к нему, когда мы наклоняемся в воде, и он пожирает меня глазами.

Каким-то образом, даже когда он говорит, его песня продолжает звучать в глубине моего сознания, сглаживая мои тревоги и страхи. Приглашая меня погрузиться в нее — в него. Я борюсь с этим желанием. Яростно моргаю, пытаясь удержать внимание. Я не сдамся.

— Спокойно, спокойно, — успокаивает он. — Так или иначе, все это скоро закончится. Либо я спасу тебя. Или я отпущу тебя и брошу в море.

Нет… Должно быть что-то еще. Это не может быть концом.

— Очень хорошо. Я спасу тебя. Но это будет стоить мне и моей магии очень дорого, поэтому цена будет высокой. Через пять лет я приду, чтобы забрать то, что принадлежит мне.

Пять лет.

Через пять лет мне будет двадцать пять, почти двадцать шесть. Кажется, что прошла целая вечность. Пять лет, чтобы увидеть мир, и ничто не будет меня сдерживать. Пять лет свободы. Или смерти.

— Ты согласна? — Мышцы пульсируют под нарисованными отметинами его плоти, когда его руки напрягаются вокруг меня. Его пальцы скользят по моей спине. Они горячие сквозь тонкую ткань моего платья.

Все — это сделка, обмен. Моя жизнь. Моя свобода. Но это я знаю уже давно. Каким бы невозможным все это ни казалось… я не вижу другого выхода. Если я умру сейчас или через пять лет от руки сирены, это не имеет большого значения.

Мне удается кивнуть.

— Я знал, что ты согласишься, — мурлычет он в глубине моего сознания и снова начинает петь. Сирена окутывает меня своей песней. Она течет по мне. Во мне.

Я прижимаюсь к его сильному телу. Вода больше не проходит между нами, но течение все еще остается. Энергия, сущность… нет, должно быть, это сырая магия, которая бурлит и течет между нами, пульсирует, продолжая поддерживать во мне жизнь. Она набухает и поднимается. Я беззвучно задыхаюсь, голова слегка откидывается назад, глаза закрываются, как будто я присоединяюсь к его песне. Бесконечное повторение слов в такт с моим трепещущим сердцем.

Океан соленый на вкус, тело покалывает, словно тысяча рук пробегает по нему, удерживая жизнь. Сирена наклоняется вперед, ее хвост обвивается вокруг моих ног. Я все больше и больше погружаюсь в его песнь-заклинание. Мои мысли мимолетны. Скоро мой разум станет таким же пустым, но бесконечным, как пустота океана вокруг нас.

Его правая рука скользит по моей левой руке, пальцы обжигают. Его левая рука поднимается между лопаток и обхватывает мой затылок. Мои глаза встречаются с его глазами, и последнее напряжение, которое Чарльз создал в моем маленьком теле, покидает меня. Я хватаюсь за сильные, скульптурные плечи сирены. Я держусь за жизнь и отпускаю все остальное.

Вокруг нас поднимаются пузырьки. Воздух снова врывается в мой нос. Это ощущение заставляет меня хихикать в глубине горла. Я словно нахожусь в бокале игристого вина. Поднимаюсь все выше, и выше, и выше, пока…

Моя голова разбивается о поверхность волн. Я резко вдыхаю, но только на секунду, прежде чем волна обрушивается на меня, и я падаю обратно под воду. Я кувыркаюсь, одежда закручивается, завязывается узлом, а его руки все еще обнимают меня. Экстаз от его ласк сменяется жгучей болью, которая пронзает мою левую руку, как раскаленное клеймо, обвивающее голую плоть. Я шиплю. Плечо чуть не выскочило из впадины. Я успеваю бросить последний взгляд на него — ореол почти белых волос в лунном свете, плывущий среди темного моря. Через мгновение он исчезает. Давление вокруг моего запястья скользит по пальцам и отпускает их. Хруст ракушек и песка возвещает о том, что я на суше.

Я на берегу.

И тут же мое тело взбунтовалось. Я кашляю морской водой и скудным содержимым своего желудка. Я кашляю до тех пор, пока в горле не становится сухо и пульсирует. Живот спазмируется. Меня рвет до тех пор, пока ничего не остается, и я, перевернувшись, падаю на песок, волны бьются о мою руку.

Луна все еще над головой, смотрит. Ждет. Постепенно я прихожу в себя настолько, что могу сесть и смотреть на волны. Была ли сирена реальной? Или это был сон наяву? Ламинария завязана вокруг меня вместо его рук. Я останавливаюсь, чтобы снять его.

Вокруг моего левого предплечья — вихри пурпурного и золотого цвета. Первый — почти в тон моему платью и резко контрастирует с оттенком моей кожи, второй — почти сливается с ней. Это те же татуировки, что и на его правой руке. Зеркальные.

Я тру свою плоть. Отметины остаются на месте. Они не поддаются воздействию ногтей и морской воды. И тут я понимаю, что моего обручального кольца нет, оно сорвано с пальца. Ужас сочетается с облегчением. Эмоции заглушаются звуками, заполняющими мой разум, и проявляются в виде слов на задворках сознания, пока я смотрю на эти странные завихрения:

«Подношение,

жизни прекрасной,

Старинному

И древним божественным.

Во всех уголках земли,

Все глубины моря,

Откроются перед тобой.

Ни растение, ни человек,

Ни птица, ни зверь,

Не удержат тебя

когда ты захочешь освободиться».

Эхо мелодии доносится издалека, как бы подпевая моим мыслям, и обрывается низким, громким звоном колокола. Как это уже прошло тридцать минут?

Вдали показался маяк. Я вынырнула на одном из далеких берегов, окружавших меня долгие годы.

После десяти минут сидения, вдыхания великолепного воздуха и массирования предплечья, которое, как я рада, чувствует себя вполне нормально, несмотря на новые отметины, я встаю и поворачиваюсь спиной к маяку, оставляя все это позади себя.

Если я буду быстр, то уйду к рассвету. Чарльз, несомненно, считает меня мертвой, а значит, не станет сообщать в Совет о моем отказе от брачного контракта. Пока никто не знает, что я жива… Я наконец-то свободна.

Пять лет свободы по воле сирены. Пять лет на приключения, о которых я всегда мечтала.

Практически вечность…

Глава 1

Четыре года и шесть месяцев спустя…

Четыре угла одного листа бумаги хранят мою судьбу. Письмо дрожит на моих пальцах, и этот звук почти возвращает меня в полдень, проведенный в пыльном, захламленном кабинете. Все началось с комка пергамента. И закончится одним.

Я начинаю читать.

—

УВЕДОМЛЕНИЕ ОБ ОКОНЧАТЕЛЬНОМ РЕШЕНИИ СУДА

По поводу Дела: Элизабет Виктория Датч против Чарльза Джола Вакстоуна

—

Я втягиваю и задерживаю дыхание. Окончательное решение. Вот оно. Пять лет я работала над этим моментом.

Хотя, как бы мне ни хотелось читать дальше, мой взгляд все время останавливается на второй строчке. Странно теперь видеть свое имя, написанное на бумаге. Это имя умерло в холодном море той давней ночью. Сейчас в мире есть только один человек, который пользуется этим именем… и то исключительно по злобе.

Я стряхнула с себя это склизкое, навязчивое чувство и продолжила читать:

—

Совет Тенврата вынес решение по поводу Принудительного Расторжения Брака, о котором просила Элизабет Виктория Датч.

Изучив дополнительные документы, предоставленные Датчем и Вакстоуном, а также все обстоятельства дела, Совет пришел к следующему заключению:

Расторжение брачного контракта: ОДОБРЕНО

Прекращение компенсационных выплат: ОДОБРЕНО

—

С шипением воздуха вырывается звук, нечто среднее между приглушенным всхлипом и криком триумфа. ОДОБРЕНО. Никогда еще одно слово не значило для меня так много.

Я свободна. Моя личность, мой кошелек, сама моя душа наконец-то свободна от него…

— Виктория? — Эмили придвинулась ближе ко мне, несомненно, обеспокоенная тем, что мои выражения лиц качаются как маятник. Она все еще прижимает к груди конверт, из которого я вырвала письмо. Мы сгорбились в кабинке у задней стены Наклонного Стола. Наше обычное место в семейной таверне.

Но я не отвечаю, я продолжаю читать. Это еще не все. Если я что-то и знаю, так это то, что Чарльз — мелкий, ничтожный человек, который не убирает когти со всего, что считает своим. Он терроризирует меня на каждом шагу. Начиная с требований выплатить компенсацию, чтобы дополнить его «утраты» на маяке без меня, и заканчивая обвинениями в том, что я причастна к сиренам, и делая все возможное, чтобы очернить мое имя перед всеми, кто будет слушать. Нет поступка, который был бы ниже его достоинства, когда речь идет о чем-то, что могло бы причинить мне вред.

Письмо продолжается:

—

На следующих условиях, применимых с учетом страданий Вакстоуна и вложений Тенврата в Датча как смотрителя маяка, а также с учетом изменения обстоятельств для Датча, Элизабет Виктория Датч будет должна:

10 000 кронов Совету Тенврата

Возврат 5 000 кронов за каждый год, в течение которого совет финансировал проживание и питание Датча в качестве смотрителя маяка, включая первоначальные расходы на создание.

10 000 кронов Чарльзу Вакстоуну

Ежегодная компенсация в размере 200 крон за дезертирство из брака, рассчитанная на 50 лет.

Выплаты должны быть произведены ровно через год после вручения настоящего уведомления.

Если эти выплаты не будут произведены, совет присудит Вакстоуну адекватную замену помощника маяка из числа ближайших родственников Датча. Если же желающих или способных на это не найдется, все носители фамилии Датч из числа ближайших родственников будут отправлены в тюрьму для должников, чтобы выплатить все оставшиеся долги из расчета один год за тысячу кронов.

—

Внизу еще что-то, но это все официальные печати и подписи Совета Тенврата, за которыми следует длинный список досье и документов, которые мы с Чарльзом подавали на протяжении многих лет. В самом верху — его первоначальное заявление об уходе, затем — его ходатайство о возмещении ущерба. Моя первая просьба о расторжении брака, вплоть до третьей просьбы, которую Чарльз все равно отклонил, что привело к тому, что совет был вынужден наконец вмешаться и вынести решение, которого мы явно не могли достичь самостоятельно.

В Тенврате проще отрубить себе руку, чем разорвать договор.

Я слежу за тем, чтобы ничего не было упущено. Не упущена ни одна возможность вырваться из угла, в который меня загнали. Но каждый документ, который я подал, внесен в список. Каждое выступление перед Советом. Каждая формальная атака, которую Чарльз когда-либо предпринимал против меня, записана в трех экземплярах. Мрачное течение моей взрослой жизни каталогизировано в юридическом документе и заявлении за заявлением.

Они дали мне один год, чтобы я заплатила им больше, чем я зарабатываю в несколько раз. Это жестокий приговор, вынесенный советом стариков, которые всегда были гораздо более благосклонны к Чарльзу, чем ко мне. Жестокость усугубляется тем, что они ничего не знают: Мне осталось всего шесть месяцев. Мои пять лет почти истекли. И если я исчезну до того, как выплачу этот долг, то вся ответственность ляжет на плечи моей семьи.

От чувства вины у меня сводит живот. Как я могла так поступить с ними? Я должна найти способ раз и навсегда исправить эту кашу, которую заварила.

— Ну? — нетерпеливо шепчет Эмили, прерывая мои мысли. — Что сказал Совет на этот раз? Джон ничего мне не сказал. Он даже не хотел разрешить мне принести тебе постановление сегодня вечером. Мне пришлось настаивать; но и тогда он согласился только потому, что я сказала ему, как быстро ты обычно отплываешь.

Передо мной целая страница слов, и все же я не могу найти, что сказать. Я смотрю на письмо уже десять долгих минут. Перечитываю его снова и снова.

Все кончено… Наконец-то, наконец-то, все кончено… Несмотря на Чарльза и все его попытки цепляться за меня, винить меня в каждом своем несчастье, я наконец-то свободна от него. Наш брачный контракт расторгнут.

Но моя борьба только начинается. Этот момент должен был стать моим триумфом, а Чарльз опять умудряется быть похитителем моей радости.

— Виктория, ты начинаешь меня беспокоить. — Эмили грызет ногти.

— В этом нет необходимости. — Я легонько касаюсь кончиками пальцев костяшек пальцев младшей сестры. — Все в порядке, Эм. — Или будет, как только я найду деньги.

— Тогда… — Она медленно опускает руку, глаза расширяются. — Вик… ты наконец-то свободна?

Я улыбаюсь и киваю. Сестра практически перепрыгивает через стол и обнимает меня за плечи. Я едва успеваю выхватить бумагу из наших рук и засунуть ее в карман, прежде чем она успевает разглядеть условия. Она выжимает из меня воздух. Каждый раз, когда я обнимаю ее, я думаю, куда делась та маленькая девочка, которая всегда ходила за мной по пятам. Ей было тринадцать, а потом, в мгновение ока, она стала женщиной.

Правда, не помогло то, что я не видела ее почти четыре года. Два, когда я была на острове-маяке, и еще почти два, когда я скрывалась. Пытаюсь встать на ноги и устроить свою жизнь — самостоятельно — до того, как Чарльз поднимет свою уродливую голову со своей серой скалы. До того, как я узнала от Эм, что он объявил меня отказавшейся от своих обязанностей, как только смог — не мертвой, поскольку мое тело не могли найти, — и в результате стал преследовать мою семью за деньги.

Это было началом нашей последней битвы. Война, которая велась с помощью документов, поданных в Совет, мельницы слухов Денноу и бесконечной реки выплат из моего кошелька непосредственно ему за его боль.

— Я знала, что совет наконец-то одумается. — Эмили отстраняется и смотрит в сторону бара, где Отец обслуживает единственного клиента сегодняшнего вечера. — Мы должны сказать Па.

— Сейчас не… — Я не успеваю договорить. Она вскакивает с сиденья, мчится к бару и с неописуемым энтузиазмом врезается в него.

— Па, Вик наконец-то свободна! — Эмили врывается с новостями.

Отец замирает, переведя взгляд на меня. Мягкий вздох превращается в легкую улыбку. Его плечи расслабляются, как будто с них сняли груз, что только заставляет мои плечи напрячься еще больше. Он выглядит облегченным. На первый взгляд, он счастлив, но это не доходит до его глаз.

История любви моих родителей — это история на века. Это дом, наполненный любовью, которая не потускнела, а созрела под воздействием расстояния и времени, когда Отец заботился о нас, а Мать путешествовала. Они всегда поддерживали меня и Эмили, без сомнений… но я не перестаю задаваться вопросом, не стало ли им стыдно за тот путь, который я прошла. За скандал и душевную боль, которые я принесла нашему имени.

Именно поэтому я старалась стать лучшим капитаном, которого когда-либо знал Тенврат. Чтобы принести гордость. Как будто это как-то может перевесить позор.

— Совет аннулировал…

— Это отличная новость, — отрезал Отец, бросив взгляд на посетителя.

Мужчина за стойкой медленно поворачивается ко мне лицом. Его глаза слегка расширяются, как будто он видит меня впервые. Я сопротивляюсь желанию прикрыть татуировку на предплечье. Эта странная метка так же известна в Денноу, как и мое имя.

Но я не прячусь. Вместо этого по губам скользит жеманная улыбка, и я опускаю подбородок на ладонь. Что-то среднее между самодовольством и знойностью. Моя уверенность злит их еще больше.

Незнакомец насмешливо смотрит на меня, в его глазах мелькает неодобрение. Я целую его. Не говоря больше ни слова, он уходит. По крайней мере, этот клиент сначала бросил несколько монет на барную стойку.

Я самый лучший капитан на свете… с самой плохой репутацией. Меня бы больше любили в Тенврате, если бы я была убийцей, а не нарушителем клятвы.

И все же, когда мой взгляд возвращается к отцу, он улыбается. В нем нет ни следа обиды. От гнева. Непоколебимое сострадание моей семьи только усугубляет чувство вины, которое я так старательно пытаюсь скрыть.

— Я думаю, это требует выпивки за счет заведения. — Отец возвращается к опрокинутым бочонкам, наполняя флягу до краев. — Вик, может, закроешь?

— А не рановато ли? — спрашиваю я, каким-то образом умудряясь встать, несмотря на то, что вес суждения в моем кармане почти приклеил меня к сиденью.

— Вряд ли. — Отец ставит флягу на барную стойку и показывает на пустую таверну, прежде чем начать наполнять следующую. — Не похоже, что сегодня у нас много клиентов.

Не сегодня… и не в любой другой вечер. Если бы не моя команда, мечта моего Отца о собственном бизнесе давно бы умерла. Возможно, мое исчезновение станет для них благом. Когда я буду мертва, я уже не смогу запятнать их репутацию.

— Тогда я открою. — Я провожу пальцами по своему испещренному чернилами предплечью, направляясь к выходу.

Я потратила годы на поиски информации. Я искала хоть какие-то слова или подсказки о том, какая магия сирены была применена ко мне той ночью, чтобы я могла лучше ее использовать. Если она так много помогала мне на протяжении многих лет в пассивном состоянии, то что я смогу сделать с этой силой, если овладею ею? Я могла бы стать колдуньей морей. Я могла бы показать Чарльзу хотя бы частицу того страха, который он внушал мне и моей семье. Я бы прокляла его имя, как он проклял мое. Хуже того.

Я стала моряком, думая, что смогу снова встретиться с сиреной. Чтобы научиться пользоваться силой или, может быть, выторговать себе жизнь.

Но все слухи о сиренах — это слухи о чудовищах. Каждый шепот и каждая легенда говорят о чудовищах, которые опустошают моря. И за все годы, проведенные в океане, я ни разу не видела другой сирены. Это тоже часть магии, решила я. Быть неуязвимым для зова его народа. Эта таинственная сила и защита, которую он дал мне, огромна по своим возможностям.

И все же я так и не смогла использовать ее достаточно хорошо, чтобы освободить себя от Чарльза. Я сжимаю руки в кулаки. Если бы я только была сильнее…

Прежде чем выйти на улицу, я затыкаю уши ватой. Я давно поняла, что это не обязательно для меня, но все равно делаю это для видимости. Единственные песни сирен, которые действуют на меня, это те, что поет его голос. Он шепчет в глубине моего сознания почти каждую ночь. Покалывание по коже, когда я провожу пальцами по метке, которую он оставил на мне, как визитную карточку.

Мурашки бегут по коже предплечья, поднимаясь вокруг татуировки, при одной мысли о нем. Не обращая на это внимания, я распахиваю тяжелую дверь таверны и выхожу на улицу, в доки Денноу. В нескольких шагах от двери — знакомый, потертый сэндвич-щит с облупившейся краской. Она гласит:

ТАВЕРНА НАКЛОННЫЙ СТОЛ.

ЛУЧШИЙ ЭЛЬ В ДЕННОУ.

Отцовское пивоварение — это действительно сила, с которой нужно считаться, и когда меня не станет, весь Денноу наконец поймет это. Торговля Матери выросла в десять раз с тех пор, как я стал капитаном — можно только представить, что будет, когда моя репутация перестанет быть для некоторых причиной сдерживаться. Работа, которую мне удалось найти для Эм в Совете Тенврата, стабильна и постоянна, и я уверена, что они полюбят ее еще больше, когда им больше не придется иметь дело со мной.

Они должны были быть в порядке после моего ухода. Но теперь я должна двадцать тысяч кронов. Больше, чем я когда-либо видела в своей жизни. Больше, чем вся закладная Наклонного Стола. Больше, чем все суда всего флота Торговой Компании Эпплгейт.

Я не позволю своей семье нести это бремя.

Мимо проходит женщина, заткнув уши ватой. Она подносит большой палец ко рту и прикусывает его в оскорбительном жесте. Я встречаюсь с ней взглядом, и в моем выражении лица появляется холодная, отстраненная элитарность. Я лучше тебя, пытаюсь сказать я одним только взглядом. Ты считаешь меня ниже, чем грязью, но я превосхожу тебя… так что же из этого следует?

Взгляд возымел желаемый эффект, и она заспешила быстрее. Исчезает. Я сохраняю выражение лица, скрывая, как глубоко ранят меня эти неприятные слова и взгляды. Но даже когда я пытаюсь отмахнуться от них, голос Чарльза звучит настойчиво, как и прежде: Кто может любить тебя?

Я возвращаюсь в дом.

Едва я успела сесть и взять свой бокал, как Эмили хлопнула в ладоши и воскликнула:

— Ну, когда же появится новый счастливчик?

Я фыркнула в свой бокал, закашлявшись элем.

— Эм, чернила на приговоре еще даже не высохли! — Сейчас не время для этого.

— Ты была замужем только на бумаге — за ослом, надо сказать…

— Эмили Датч, — выругался Отец.

Она игнорирует его.

— Но не по духу в течение многих лет. Твое сердце было не с ним.

Было, когда-то. По крайней мере, я так думала. Чарльз сказал мне, что любит меня, и менее чем через два года…

— Достаточно было быть замужем по бумаге. — Я смотрю на нее твердым взглядом. Она знает, какие границы я не переступлю. Даже если Чарльз был собственником, холодным и жестоким, я дала ему клятву. Клятву, которую я пыталась нарушить, но… пока она не будет нарушена, я не переступлю эту черту. Все они видели во мне негодяя, лжеца, нарушителя клятвы. Единственный способ сохранить голову — это быть немного лучше, чем они думают. Я должна была верить, что мое слово все еще что-то значит, даже когда все пытались сказать мне, что это не так. Я могла бы сломаться, если бы отказалась от этого.

— У меня была своя история любви. — Как бы жалко это ни было. — Ничего не вышло. Ну и ладно. Есть истории не только о любви. У меня есть более важные вещи, на которых стоит сосредоточиться.

— Ты всегда «сосредотачивалась на главном». — Она подражает мне с полузакатившимися глазами. Это довольно нелестно, но я не могу сдержать усмешку.

— Да, и сосредоточенность — это то, как я стала лучшим капитаном во всем Тенврате и за его пределами.

— Сердце, вечно находящееся в пути, никогда не успокоится на одном человеке, — мягко говорит отец. Это отголосок Маминой мантры — то, что всегда зовет ее домой.

— Только не ты, па. — простонала я. — Послушай, мое сердце не может быть более полным. Вы трое значите для меня все. Здесь нет места ни для кого и ни для чего другого.

— Знаешь, что для нас важно? Знаешь, что также должно быть важно для тебя? — Эмили указывает на меня, наклоняясь, чтобы погладить мою грудь. — Ты. Твое счастье.

— Твоя сестра права, — добавляет Отец.

Я вздыхаю. Я не ожидала такого развития событий. Но это лучше, чем если бы они спрашивали подробности, которые я не хочу сообщать. — Я счастлива, когда вы все счастливы.

Эмили надувает щеки и хмурится на меня. Из-за квадратного подбородка ее лицо кажется круглым, как дыня, когда у нее такие щеки. Она так похожа на нашего отца, унаследовав его карие глаза и сильную челюсть.

В то время как я вся наша мать.

Мои глаза — как бушующее море, серые и голубые, такие же беспокойные, как и мой дух. Так сказал мне Чарльз, когда мы впервые встретились. Он тоже был дитя моря, поэтому смог распознать его во мне. Он видел величие и жестокость волн. Как благородно звучал его рассказ о том, как он потерял свою семью и посвятил свою жизнь тому, чтобы уберечь других от подобной участи.

Он рассказывал мне о своей жизни, полной волнений и опасностей. Если бы я захотела, он тоже мог бы подарить мне такую жизнь. Так он говорил. То, что он обещал…

Я делаю еще один долгий глоток эля и пытаюсь прогнать мысли о нем. Это тщетная попытка. Я могу любить его, ненавидеть, обижаться на него, разочаровываться в нем. Но единственное, чего я не могу сделать, — это не заботиться о нем. Все напоминает о нем. О тех мимолетных хороших временах, которые мы когда-то провели вместе, и которые теперь кажутся сном. Все причины, по которым я должна его ненавидеть.

— Ты знаешь, что я пытаюсь сказать! — Эмили продолжает, не обращая внимания на мою борьбу.

— Понимаю.

— Тогда почему ты ведешь себя так невозможно?

— Потому что я твоя старшая сестра, а «быть невозможной» — это то, для чего я создана. — Я слегка ухмыляюсь и надавливаю на ее пухлые щеки, отчего она выдыхает воздух и отбивает мои руки.

— Слушай, Вик, если ты не хочешь больше ни с кем быть, потому что это не делает тебя счастливой, то хорошо. Но не делай этого, потому что ты «слишком сосредоточен на заботе о нас». Это не то, чего мы хотим. Поверь нам, что с нами все будет в порядке. Ты прошла через многое; ты заслужила свое счастливое будущее.

Я слабо улыбаюсь, покручивая эль в бокале, завороженная пенистым янтарем. Когда-то я поверила в эти слова, в то, что я «заслужила» счастливую жизнь. Что все заслужили, как бы это ни выглядело для каждого человека. Но теперь я вижу, что это были детские мечты. Реальный мир суров и жесток. Не всегда все получается, как бы ты ни старалась, как бы ни умоляла.

— Я пойду, начну ужинать. — Отец отставляет свой кубок. — Праздничный пир сам себя не приготовит.

— Отец, ты не должен…

Он издает звук пиш-пош и отмахивается от моих возражений, направляясь к боковой двери, ведущей в маленькую кухню. Мой желудок грозит испортить обед, он киснет при мысли, что это, возможно, последний раз, когда я ем его еду. Мне придется поработать, если я хочу за полгода собрать всю жизнь кронов.

— Так когда ты собираешься сказать мне, что случилось? — спросила Эмили, подталкивая меня плечом.

— Ничего не случилось.

— Что-то определенно есть.

— Почему ты так думаешь? — Меня бесит то, как хорошо Эм меня знает.

— Ты должна быть счастливее.

— Я счастлива. — Настолько, насколько может быть счастлива мертвая женщина. Но завершение моего неудачного брака было единственной реальной вещью, которую я хотела сделать перед смертью. И не только потому, что Чарльз пришел за моей семьей еще до того, как узнал, что я выжила. Но и ради себя самой.

Ты принадлежишь мне… Твоя душа — моя. Я носила эти слова с собой почти пять лет. На каждом шагу пытаясь доказать, что они ошибочны. Показать ему, что я сама себе женщина, словом и делом… но этого никогда не было достаточно. Всегда оставалась та последняя, шепчущая ниточка, удерживающая меня на нем. Теперь эта ниточка оборвалась.

— Виктория Датч. — Даже когда она ругает меня, она не называет меня полным именем.

— Прости, что?

— Поговори со мной, пожалуйста. — Эмили понижает голос и поднимает глаза на меня. Она берет обе мои руки в свои. — Редко когда увидишь тебя в таком состоянии. — Она хмурится. Она работает на Совет и знает их методы. Наконец-то она собрала все воедино. — Что еще они сказали?

— Совет взимает с меня плату за нарушение договора.

— Что? — Эмили вздрогнула.

— Я должна выплатить то, что должна им за уход и оплату, пока я была женой смотрителя маяка. — Слова почти застревают у меня в горле, и я снова благодарна за тяжелый фужер, когда отдергиваю руку, чтобы проглотить полный рот эля. — Я также должна закончить оплачивать его «страдания».

— Его страдания? — У сестры такой вид, будто она сейчас перевернет бар в гневе из-за меня. — Что еще ты можешь быть должна? Ты платишь ему двести кронов в год — больше, чем многие могут себе представить. Просто услышав, как она говорит «двести крон в год», еще раз подчеркивает невозможность той суммы, которой обошлась моя свобода. Я даже умереть не могу, чтобы не быть обузой для тех, кого люблю.

— Они хотят, чтобы я заплатила ему десять тысяч, — говорю я ей, чтобы она не рисковала своим положением в Совете, узнав об этом, — а я знаю, что она бы обязательно узнала, если бы я держала это в секрете.

— Прости? — Эмили бледнеет и замирает.

— А потом еще десять тысяч Совету, чтобы вернуть инвестиции, которые они вложили в меня, пока я была женой смотрителя маяка.

— Ты не видела от него ни кроны! — За эти годы Эмили постепенно узнала приблизительные обстоятельства моей жизни. Я должна была объяснить им все, когда появилась, воскреснув из мертвых, и, насколько им было известно, проигнорировала все их письма, прежде чем море забрало меня. Но я избавила ее от самых мрачных подробностей. Все-таки сестра — женщина взрослая и умная. Она догадалась о самом худшем.

— Говори тише, Эм. Пожалуйста, — шиплю я. — Я не хочу, чтобы Отец знал.

— Что ты собираешься делать?

— У меня есть идея. — Я уставилась в свой фужер.

— Это не то, что я думаю… не так ли? — Эм сужает глаза. — Вик? Скажи мне, что ты не собираешься плыть северным путем.

Я пожимаю плечами и делаю долгий, долгий глоток.

— Я думала, что Лорд Эпплгейт отказался от этого маршрута после последнего приближения?

— Возможно, он передумал. — Ходят слухи, что Компания Эпплгейт в настоящее время испытывает трудности. Серебряные рудники не дают прежних объемов добычи, а наземный маршрут сталкивается с бесконечными и дорогостоящими неудачами при попытке пробить туннель в горах. По словам Матери, на рынок поступает очень мало серебра.

— Нет. Мне все равно. Я запрещаю.

Я слегка хихикаю.

— Ты не можешь мне запретить.

— Я, конечно, попытаюсь! Теперь это не только морские чудовища. Я слышала, что в это время года сирены в том районе звучат еще сильнее, а местность слишком скалистая, чтобы совет мог установить маяк ближе, чем… — Чем тот, на котором ты была, остановила она себя, чтобы не сказать.

— Чем у Чарльза, — все равно говорю я.

Она трогает меня за руку.

— Вик, только что затонул корабль.

— Меньший капитан на меньшем корабле. — Я сжимаю ее руку.

В этот момент в бар входит не кто иной, как мой работодатель. Я знаю, что он пришел проверить мою последнюю поставку, но возможность всегда представляется именно тогда, когда мне это больше всего нужно. Магия сирен, как и всегда, открывает передо мной нужный путь. Я потираю татуированное запястье в знак благодарности, вставая.

— Если позволишь, я отойду на минутку.

Эмили ловит меня за руку.

— Пожалуйста, не делай больше этой работы. Мы можем найти деньги другим способом. Оно того не стоит.

— Это в последний раз, — уверенно заверяю я ее.

— Ты сказала это в прошлый раз. — Эмили вздыхает. — Вик, я серьезно.

Я наклоняюсь вперед и заправляю ей за ухо прядь волос, такого же медово-золотистого оттенка, как у меня, как у нашей матери. Она лучшая из всех нас, внутри и снаружи.

— Я тоже… серьезно забочусь о тебе, Ма и Па.

Ей не нужно знать об ультиматуме Совета. В конце концов, она узнает или просто догадается. В Тенврате существует всего несколько наказаний для должников, и ни одно из них не является хорошим. Но я не допущу, чтобы она узнала об этом, когда придут коллекторы и утащат ее и моих родителей в тюрьму для должников. Или… что еще хуже… Чарльз потребует, чтобы Эм вместо меня переехала жить к нему на маяк. Я заключу тысячу сделок с тысячей сирен и умру тысячей смертей, прежде чем позволю этому случиться.

— Ты можешь лучше присматривать за нами, когда ты не монстр.

— За все свои годы я не видела ни одного монстра. Это просто отговорки для плохих капитанов или объяснения неожиданных штормов. — Это правда, что я не видела… Но я жива благодаря сирене. Так что мне лучше не думать, что их нет.

— Мы можем помочь с суммами.

— Это единственный способ.

Она берет меня за запястье, когда я пытаюсь уйти. Лорд Ковольт Кевхан Эпплгейт — просто Кевхан, среди друзей — стоит на полпути через маленький бар, вытаскивая вату из ушей. — Пожалуйста, ты же погибнешь.

Я улыбаюсь и целую ее в лоб.

— Со мной все будет в порядке. Так было каждый раз.

— И каждый раз была близка к этому. Вик…

— Не волнуйся.

Эм вздыхает и отпускает меня. Она не знает, что у меня есть магия сирены, чтобы держать меня в безопасности. И.… я уже ходячая мертвая женщина.

— Лорд Кевхан, — говорю я, сохраняя низкий голос, чтобы Эм не услышала всех подробностей нашего разговора.

— Капитан Виктория, как всегда, очень приятно. — Он улыбается, и в уголках его глаз появляются морщинки. У него такая же борода, как у моего отца. Одно из многих их сходств. Этот человек был для меня как семья, когда все остальные изгнали бы меня. Он был первым, кто принял меня. Первым поверил в меня после того, как Чарльз годами рассказывал мне о том, что я неудачник. Он был гораздо больше, чем мой работодатель. — Все выглядит хорошо с твоей последней партией. Я хотел убедиться, что не возникло никаких проблем, о которых я должен знать?

— Ни малейших, — докладываю я. Но не может же он быть здесь только для этого… Меня разбирает любопытство.

— Ты просто чудо. — Он похлопывает меня по плечу. Я замечаю, что его одежда немного грязнее, чем я привыкла видеть. На локте есть ниточки, намекающие на разошедшийся шов. Маленькие недостатки, которые на него не похожи. Как бы ни болело мое сердце при мысли о несчастье, обрушившемся на моего благосклонного работодателя, это одновременно и подбадривает меня. Возможно, слухи правдивы, и сейчас я нужна ему не меньше, чем он мне.

— Я хотела бы кое-что обсудить, — говорю я.

— Забавно, но у меня тоже был вопрос, который я хотел бы обсудить.

Я подняла руку.

— Сначала ты.

Он тяжело вздыхает.

— Я знаю, я сказал, что ты больше не поплывешь северным путем, однако я могу потребовать этого от тебя и твою команды. В последний раз. — Он делает ударение на последних трех словах.

Я мрачно улыбаюсь и киваю. Он прав. Это будет последний раз. Так или иначе. Без колебаний я говорю:

— Я согласна.

Глава 2

Моя команда в полном составе на палубе. Некоторые стоят, некоторые сидят. Несколько человек облокотились на перила. Но все взгляды устремлены на меня.

Я прислонилась к мачте, сложив руки. Никто не произносит ни слова уже добрых пять минут. Это одна из моих тактик. Каждый вечер перед отплытием я созываю такие встречи перед отплытием. Сколько бы времени мы ни пробыли в порту, всегда есть о чем рассказать и что выяснить, какие махинации затеял экипаж в Денноу. Это последняя пристань в Тенврате, так что это один из редких случаев, когда мы можем причалить и высадить всех. Я жду, позволяя им говорить, пока разговоры не исчерпают себя. Пока все взгляды не обратятся на меня.

— Я перейду сразу к делу. — Я подношу руку к груди, кладу ее на ладонь другой и вдавливаю кончики пальцев в ладонь. Даже в Денноу, защищенном тремя маяками и удаленном от Серого Прохода, мы держим вату в ушах, не выходя из толстостенных зданий с тяжелыми дверями и людьми, которые за нами присматривают. Вата обязательна на кораблях к северу от узкой реки, которая прорезает темные леса на юге и соединяется с морями за его пределами. Даже те, кто не слышит без ваты, все равно плотно затыкают им уши. У моряков сильна паранойя, и некоторые утверждают, что песня сирены — это единственное, что слышат глухие. Я в это верю, поскольку даже с заложенными ватой ушами слышу в глубине сознания пение. — Лорд Кевхан попросил нас совершить северный поход.

Озабоченные взгляды, судорожные руки, спрашивающие «Почему?» и «Пожалуйста, расскажи подробнее».

Я с радостью отвечаю.

— Как вы, я уверена, все слышали, сухопутный маршрут, который Тенврат пытается проложить через средние горы, не оправдывает себя, по крайней мере, не так быстро, как хотелось бы. Там скопилось огромное количество серебра, ожидающего доставки. — Я надеюсь, что это достаточно большой запас, чтобы мой процент выплат от груза был захватывающим. — Мы отправляемся на рассвете. Три недели туда, три недели обратно. — Это должно дать мне достаточно времени, чтобы уладить все дела до того, как за мной приедет сирена. — При нормальных обстоятельствах это агрессивный рейс, и в это время года мы будем сильно толкаться, борясь с приливами. И я знаю, я говорила, что прошлый раз был последним. Но я обещаю вам, что это будет именно он. Я клянусь, что это последний раз, когда я буду совершать северный заход и рисковать вашими жизнями в этом переходе.

Идут приватные беседы. Люди поворачиваются ко мне спиной, чтобы незаметно обменяться словами, а потом снова поворачиваются. Руки скрещиваются. Ноги переставляются. В воздухе ощущается дискомфорт и беспокойство.

Я делаю вдох, набираюсь сил, прежде чем продолжить.

— Хотя с нашим экипажем раньше не случалось никаких происшествий, недавно один корабль потерпел крушение. Поход — это риск для вашей жизни, о котором вы все знаете лучше, чем другие моряки. Риск, на который вы не должны идти. Я предоставлю вам тот же выбор, что и каждый раз перед этим походом: вы можете остаться на берегу. Я поговорю с Лордом Эпплгейтом и найду вам работу в торговой компании до нашего возвращения. А когда мы вернемся, у тебя будет место на этом корабле, если ты все еще хочешь этого.

Когда я закончила, наступила полная тишина. Несколько обеспокоенных взглядов. Пара кивков успокаивает меня. Эти люди крепкие, как гвозди.

Все члены моего экипажа избежали тех или иных трудностей и несчастий. Есть женщины и мужчины, которые бежали от своих партнеров — ситуации гораздо хуже, чем были у меня с Чарльзом. Есть дочери и сыновья, сбежавшие из домов, полных ненависти и разврата. Некоторых я освободила из долговых тюрем, подобных тем, от которых я пытаюсь избавить свою семью.

Сирена дала мне возможность жить дальше, когда моя история должна была закончиться. Мне был дан второй шанс. Каким бы достойным или нет я ни была. Поэтому я постаралась разделить свою удачу с другими, нуждающимися в том же.

Дживре, мой надежный первый помощник, шагнула вперед. Я знала, что она так поступит. Как и я, она говорит руками.

— Ты не спросишь об этом легкомысленно. Ведь есть и другая причина для северного бегства, не так ли?

Я колеблюсь. Они все ждут меня. Эти мужчины и женщины, которые доверили мне свою жизнь, отдали мне свою веру, свои средства к существованию. Я должна рассказать им всю правду после всего, что мы пережили. К тому же… большинство из них знают о слухах. Только из уважения ко мне на моем корабле не повторяют ничего с улиц Денноу.

— Как вы все, наверное, знаете… я работала над… — Мои руки неподвижны. Я с трудом подбираю слова. — Решением одного вопроса в моем прошлом, — говорю я наконец. Я качаю головой. Хватит быть трусихой, Виктория. Я знаю, что слухи и имена, которыми меня называют, — это всего лишь мелочные слова, и я должна их игнорировать. Но они прилипли ко мне.

Я продолжаю изображать храбрость, которой не чувствую. У меня нет роскоши медленно переваривать, погрязать в новостях — никогда не было. Я продолжаю двигаться вперед.

— Как многие из вас знают — кого я обманываю? Все вы знаете, что я была замужем. Это было решение, которое я приняла, и оно прошло. Это было сделано в течение долгого времени по духу, а с сегодняшнего дня это сделано и по закону.

Кругом улыбки. Аплодисменты и хлопки. Я стараюсь ободряюще улыбнуться им в ответ. Эта команда действительно желает мне добра. Большинство из них имеют свои собственные отметки в глазах общества. Если кто и знает, через что мне приходится проходить, так это они.

Я действительно не заслуживаю такой участи.

— Однако за нарушение условий брачного договора Совет потребовал, чтобы я вернула вложенные в меня Тенвратом средства в качестве жены смотрителя маяка, а также выплатила Чарльзу окончательную сумму за его страдания.

— Окончательную сумму чего? — спросила Мари, моя наблюдательница из вороньего гнезда.

— Двадцать тысяч кронов.

— Двадцать тысяч… — повторяет Дживре.

— Двадцать тысяч? — Мари удивляется. Остальные члены экипажа присоединяются к ее шоку. Руки двигаются почти слишком быстро, чтобы глаза успевали за ними.

— Хватит, хватит. — Дживре успокаивает их и снова обращается ко мне. — Как ты собираешься достать деньги? — Это удивительный вопрос, над ответом на который я думаю уже несколько часов.

— На севере обычно дают несколько тысяч капитану.

Дживре насмехается.

— Не может быть. Не после того, сколько нам платят.

Наконец-то я признаюсь в своем давнем секрете.

— Я.… обычно уменьшаю свою зарплату на треть.

— Что? — Линн, палубная матрона, медленно подает знак.

— Я хотела, чтобы вы все пожинали плоды своих трудов. Я всегда считала, что моя зарплата слишком велика. Но на этот раз я могу… я оставлю все себе, — признаю я с некоторым чувством вины. Это то, что я должна сделать… но я ненавижу не дать им всего, что я могу. — Кроме того, у меня в хижине есть вещи, которые я могу продать. Там есть немного припрятанного…

— Мы знаем, что у тебя нет ничего ценного. — Дживре покачала головой. — Особенно сейчас, когда мы знаем, как ты платишь нам, что ты даешь своей семье, и какие выплаты ты вынуждена делать этому человеку в течение многих лет. Удивительно, что у тебя вообще что-то есть.

— У меня есть кое-что, — говорю я в защиту. Сто кронов — технически «кое-что».

— Возьми мою долю.

— Дживре…

— И мою тоже. — Мари делает шаг вперед.

— И мою.

— Пожалуйста, не надо. — Я прошу их остановиться, но они не слушают.

— И мою, — говорит другой, разводя руками.

Один за другим члены моей команды предлагают мне свои доли прибыли от нашего самого опасного рейса. Все. У меня мутнеет зрение и щиплет глаза, когда руки последнего оседают. Мое нутро как будто выдолбили, чтобы вместить всю ту вину, которую я испытываю.

— Если вся команда внесет свою лепту в этот заплыв, это должно приблизить тебя к цели, не так ли? — спрашивает меня Дживре.

— Это было бы очень кстати. — Я благодарна своим рукам, когда знаю, что слова меня подведут, если их придется произнести. Если бы я сохранила всю свою долю и их долю, это помогло бы мне пройти почти две трети пути. Может быть, три четверти, в зависимости от того, сколько серебра есть на самом деле. Но все равно, очень мало. Но вдруг невозможная сумма показалась мне достижимой. — А как же вы все? Я не могу взять столько, сколько вам нужно.

— Мы справимся.

Экипаж кивает в знак согласия с Дживре.

— Мы в долгу перед тобой. Ты позаботилась о том, чтобы у Джорка было лекарство для его девочки. Ты вытащила Хани из этой ужасной тюрьмы.

— И давай не будем забывать, сколько раз твой отец оплачивал наш счет в баре, — говорит Сорреа изящными движениями рук.

Если здесь кто-то кому-то что-то должен… то это я.

— Позволь нам сделать это для тебя. — Дживре снова обращает свой взор ко мне. — Положись на нас хоть раз. А когда мы вернемся, мы все вместе придумаем, как получить остальное. Вместе. Кто знает, может быть, мы соберем столько, что у тебя останется немного, чтобы поехать в отпуск с Эмили.

Я откидываю голову назад и смотрю на небо. Я не могу плакать, я их сильный и стоический капитан. Но это был долгий, долгий день. И я устала.

Отпуск с Эмили… если бы только. Я так много должна была сделать для нее, когда у меня была возможность. Сделать вместе с ней. Сделать для всех них. Если я собиралась задолжать Чарльзу немыслимую сумму, мне следовало просто задержать платежи, чтобы у Эмили были новые платья. Мне следовало чаще брать Мать в плавание, а Отца — на ужины, чтобы он мог попробовать больше блюд и почерпнуть новые идеи для своих собственных рецептов. Мне следовало бы почаще задерживаться в экипаже и узнавать больше их историй.

Теперь у меня нет времени. Но впереди еще один заезд. Я должна сделать последнее дело, прежде чем меня предадут забвению.

— Спасибо всем, — говорю я, подчеркивая каждое движение в надежде, что они почувствуют мою искренность.

Команда расходится, и я смотрю, как они расходятся по своим делам. Мои плечи прогибаются под тяжестью их жизней. Я старалась заботиться о них как можно лучше, как будто они были моей собственной семьей. Но достаточно ли этого?

Покачав головой, я вернулась в свою каюту. По меркам большинства капитанов это мелочь. Но я зарабатываю деньги не на своей жилплощади. Я зарабатываю на своей команде и грузе, поэтому я позаботилась о том, чтобы корабль, на котором я буду плавать, отражал это. У моей команды столько удобств, сколько я могу себе позволить.

И все же, как бы ни было здесь тесно, он всегда был и остается моим. Блаженно, полностью моим.

За три с лишним года жизни здесь она захламлена десятками жетонов и безделушек, которые я собрала в своих путешествиях. На полке стоит коробка с благовониями от мастеров из Лантона. Баночка с травами от морской болезни — почти пустая — получена от молодой, но очень талантливой травницы, которая только что закончила обучение и открыла свою лавку в Каптоне, когда я проплывала мимо. Есть конфеты из Харшама, ближайшего города к странному окруженному стеной городу на юге, который всегда заказывает больше серебра, чем могут добыть шахты. И редкий витраж в рамке из равнинных районов, расположенных рядом с темными лесами фейри, подаренный мне моим начальником во время одной из его знаменитых вечеринок.

— Каждый уголок суши и моря откроется для тебя, — пробормотала я, перефразируя слова, услышанные в ту ночь. Они запечатлелись в моей памяти, как отметины на моей коже. Мне никогда не было трудно куда-либо идти. Я никогда не встречала бремени, стены или ворот, которые не могла бы преодолеть.

За исключением одного.

Есть одна привязь, одна ниточка, которая удерживает меня. Она продолжает взывать ко мне криками, воплями и зловещей тишиной. В моем сознании звучит тревожный звон, громче, чем колокол маяка, проносящийся над водами Денноу.

Но эта связь наконец-то разорвана. Все кончено. Ты можешь отпустить его, Виктория.

Нет, еще нет… Я все еще должна заплатить цену за свою свободу, прежде чем меня не станет.

Никто из них не знает, что я скоро уйду. Я так и не смогла заставить себя рассказать об этом никому, даже Эмили. Если бы хоть шепот дошел до них, моя семья оказалась бы под угрозой. Я уже однажды справилась со слухами Чарльза о том, что я в сговоре с сиренами. Второй раз я рискую меньше всего. Я и так причинила им слишком много риска и душевной боли.

Неужели я ненавижу их за то, что скрываю это от них? Разве это делает меня плохой дочерью? Сестрой? Другом?

Эти вопросы тяжелым грузом лежат у меня на душе. Тяжелее, чем когда-либо прежде. Гамак провисает подо мной, раскачиваясь вместе с кораблем.

Была ли я дурой, когда покончила с Чарльзом? Нет, я должна была это сделать. Если не ради себя, то ради защиты своей семьи… Но что было бы, если бы я никогда не начинала с ним отношения? Возможно, это самый главный вопрос моей жизни… того немногого, что от нее осталось.

Начал бы я свои приключения раньше? Открыла бы я великие тайны мира, не привязанная к нему и свободная? Нашла бы я свою единственную настоящую любовь, как в рассказах Эмили?

Я горько усмехнулся.

— Не забегай вперед, Вик.

Нет на свете человека, который бы полюбил меня не такой, какая я есть. Нет человека, который бы одним прикосновением воспламенил мою душу. Человека, который любил бы меня — всю меня, хорошую, плохую и уродливую, несмотря ни на что. И даже если бы он был, было бы жестоко добиваться чего-то с ним. Я магнит для несчастья. Я отмечена смертью.

Я тихо вздыхаю в ожидании, проводя кончиками пальцев по цветам, закрученным на моем предплечье. Даже из водной пучины, где обитает моя сирена, я слышу, как он поет мне почти каждую ночь. Зовет.

Но сегодня мой разум молчит. И единственные звуки в моем сознании — это мои собственные мучительные мысли.

Глава 3

Позади нас вдали виднеются шахты, а в трюме моего корабля лежит столько серебра, сколько я никогда не видела. Ветер сегодня, как и во время всего путешествия, в нашу пользу. Все идет своим чередом. Нужно только, чтобы магия продержалась до моего возвращения.

Я стою на носу судна и смотрю на далекое серое пятно на горизонте. Возможно, это последний раз, когда я выхожу в море. Интересно, как сирена придет ко мне… Приползет ли она из моря? Или песня в глубине моего сознания станет настолько громкой, что я буду призвана в его логово, уйду в пену, чтобы никогда больше не быть услышанной?

Больно ли будет умирать? Фантомные боли обжигают легкие, ощущая привкус холодной морской воды.

Пытаясь отвлечься, я возвращаю свое внимание на палубы внизу. Все занимают свои места, делая то, что должно быть сделано перед тем, как мы отправимся в Серый Проход. Что получится из всего, что я построила за эти четыре года? Чувство, что я подвожу Кевхана, после всего, что этот человек сделал для меня, такое же тяжелое, как серебро под палубой.

— Капитан, — подает знак Кевхан, останавливаясь рядом со мной. Его уши заложены ватой. На них надеты муфты. Те, кто работал в Торговой Компании Эпплгейт много лет назад, говорят, что раньше его редко можно было увидеть на борту. Но, сколько я здесь живу, он всегда настаивает на том, чтобы почти всегда садиться на корабль своего флота и куда-то плыть. Наверное, море — такой же его дом, как и мой.

— Все выглядит хорошо, сэр, — послушно докладываю я. — Ветер в нашу пользу. Мы должны добраться до Серого Прохода в течение ближайшего часа.

— Будем надеяться, что на обратном пути будет так же легко, как и на пути туда.

Я хмыкаю, но держу свои руки неподвижными, а мысли при себе. Даже с капитаном, охраняемым и направляемым магией сирен, проход никогда не бывает «легким». Я просто повторяю его движения.

— Будем надеяться.

— Я хотел бы кое-что обсудить с тобой… ну, две вещи.

Я жестом приглашаю его продолжать.

— Первое — это вопрос о твоем вознаграждении. — От этих слов у меня защемило сердце. Мысли уже бегут. Я знала о слухах, что его постигли трудные времена из-за задержки сухопутного маршрута, но если ему придется вычесть мое вознаграждение за проезд… где я смогу компенсировать разницу? — В шахте оказалось больше серебра, чем мы предполагали. Моя жена будет счастлива.

Леди Эпплгейт — проницательная деловая женщина. Все чувства Кевхана с удвоенной хитростью и наполовину меньшим сердцем — если это вообще возможно. Именно она унаследовала рудники от своего бывшего покойного мужа, что делает ее союз с Эпплгейтом заметным в регионе Тенврат. Средства производства объединились со средствами передвижения.

— По этой причине мне достаточно удвоить твою обычную оплату этого рейса.

— Простите? — Я едва могу пошевелить руками, чтобы произнести слова из-за дрожащих пальцев.

Кевхан поворачивается ко мне со знающей улыбкой. Я краем глаза оглядываю свой корабль, свою команду. Кто-то рассказал ему. Я нахожусь между паникой и стыдом.

— Считай это бонусом.

— Сэр, я не могу… Ваша семья…

— С моей семьей все будет в порядке, — успокаивает он меня. Но я знаю его усталое выражение лица. Это лицо человека, который отчаянно пытается, во что бы то ни стало, удержать все в своих руках. Этот груз откроет новую эру для Торговой Компании Эпплгейт. — Это самое малое, что я могу сделать для тебе, помогая мне дойти до этого момента. Без тебя я бы не справился.

— Я…

— Ты для меня как четвертая дочь, Виктория, — тепло говорит он. Как может что-то столь нежное ударить меня, словно кинжал по ребрам? — И мне кажется, что я годами пользовался твоим мастерством, не платя тебе достаточно. Я хотел бы сделать это. Пожалуйста, позволь мне.

Как я могу отказать? Даже если это вызывает у меня легкий дискомфорт, я поднимаю руку к лицу и опускаю ее по дуге, чтобы сказать:

— Спасибо Вам.

— Нет, спасибо тебе. Мы с тобой через многое прошли. — Он усмехается. — Ты прошла долгий путь от той девчонки, которую я встретил почти пять лет назад.

Первое, что я сделала после того, как выбросилась на берег, — отправилась в Денноу, сердце Тенврата. Я знала, что смогу найти в городе какую-нибудь работу… Но никогда бы не подумала, что мне повезет, если я попадусь на глаза лорду, расширяющему свой бизнес и отчаянно нуждающемуся в капитанах, которые были бы достаточно глупы, чтобы плыть северным путем.

Это была моя первая удача, связанная с песней сирены.

Я не имела ни малейшего представления о том, как управлять кораблем. Лгать об этом было так же безрассудно, как и бежать от Чарльза. Но у него было не так много капитанов кораблей, готовых плыть через Серый Проход, известный своими морскими чудовищами и призраками. Я была одним из его единственных вариантов, а он — моим. Я приложила усилия, обладала магией, и все получилось. Моя первая ложь Кевхану была самой лучшей ложью в моей жизни.

Лорд Кевхан Эпплгейт был щедр ко мне, тем более после того, как я проявила себя и быстро стала его самым надежным и опытным капитаном. Я много работала и не торопилась, называясь Викторией, а не Элизабет, и даже лгала о своем возрасте, чтобы Чарльз — да кто угодно — не узнал, что я жива. Я хотела защитить свою семью; я верила, что если бы Чарльз узнал, что я жива, он бы отправился за ними. Я не знала, что Чарльз уже это сделал.

Когда я, наконец, как можно более скрытно обратилась к своей семье, правда выплыла наружу. В дело вмешался Совет. Упорядоченная новая жизнь, которую я пыталась построить для себя, быстро стала беспорядочной.

К счастью, к тому времени я уже могла ежегодно выплачивать Чарльзу стоимость своей свободы и иметь достаточно средств, чтобы помочь своей семье переехать в город. Мы все работали. И боролись. И сами чего-то добились.

Пять лет… так много времени, подумал я в ту холодную ночь… пролетело в одно мгновение.

— Мы должны начать подготовку к переходу. А теперь, пожалуйста, сэр, спускайтесь на палубу, — говорю я.

— Ты уверена, что не пересмотришь мое присутствие на палубе в этот раз? — спрашивает он. Я бросаю на него усталый взгляд, который вызывает усмешку. — Хорошо, хорошо. Я не буду рисковать, отвлекая тебя, хотя я надеялся увидеть монстра или сирену. — Он отходит с ободряющей улыбкой. Я прикусываю язык, чтобы не сказать, что он действительно не хочет увидеть одно из этих ужасных существ. — Удачи, Виктория.

Я надеюсь, что его пожелание удачи сработает. Сколько бы раз я ни делала это, сколько бы раз ни бросалась в штормовые моря логова сирен, сердце колотилось.

Серый Проход — это опасный канал, проходящий через полосу клыкообразных скал, выступающих из скалистого берега и разбивающих самые сильные волны, набегающие из вечно бурного моря огромной неизвестности — дальше, чем когда-либо удавалось проплыть любому моряку и дожить до рассказа. Даже я, со всей своей магией сирены, никогда не осмеливалась на это.

Здесь всегда были аномальные бури и ходили слухи о призраках. Но после того, как сирены начали нападать около пятидесяти лет назад, и без того опасный проход стал просто смертельно опасным для всех. Благодаря своему иммунитету к песне я стала первым капитаном, которому удалось справиться с проходом за последние десятилетия.

Но это не значит, что все легко.

— Заблокировать люки! Ошвартоваться! Приготовить паруса! — командую я, делая большие размашистые движения, чтобы все видели.

Они делают то, что им приказано, готовя себя и судно к последнему часу спокойного моря.

Когда такелаж застонал под напором ветра, я вместе с Дживром направилась к носу. Остальные члены экипажа привязываются к своим местам. К перилам спереди прикреплены четыре трубки: две слева и две справа от меня. В каждой из них — свернутый флаг, размером не больше моей руки. Движениями флага я могу общаться с экипажем, сидящим позади меня, не поворачиваясь и не подавая сложных жестов.

Джорк заканчивает крепить себя к перилам рядом со мной. Я киваю ему, и он кивает в ответ. В одной руке он держит цепь, в другой — палку, каждая из которых отражает одну из его обязанностей в этом проходе. Палка — для того, чтобы привлечь мое внимание: он наблюдает за мной, если экипаж хочет со мной поговорить. Цепь соединена с большим колоколом в глубине корпуса корабля — миниатюрной версией того, в который я звонила на маяке, чтобы сорвать песни сирены. Колокол на моем корабле слишком мал, чтобы что-то изменить, но достаточно велик, чтобы быть лучше, чем ничего.

Мы проходим мимо большой остроконечной скалы, которая, как я знаю, является началом Серого Прохода.

Шторм обрушивается на нас, затаив дыхание. Молнии трещат, причем ближе к кораблю, чем хотелось бы. Мы движемся с хорошей скоростью, закладывая галсы в соответствии с изменением ветра.

Я достаю компас из брюк и вставляю его в место в перилах, которое я вырезал специально для этого. Это отчасти полезная вещь, чтобы подтвердить свою интуицию, а отчасти талисман удачи. Сколько я ни выходила в одиночку, компас помогал мне. Это была первая вещь, которую я купила себе на заработанные деньги.

Когда мы проплываем вторую скалу-ориентир, завывание ветра переходит в крик. Сирены сегодня громкие. Голодные. Смертоносные.

Я вытягиваю палец и слышу первый звон колокола. Он звенит, громко и диссонансно песне сирен. Он сбивает их с толку, разрушает их чары. Может, я и невосприимчива к зову сирен, но я никогда не доверяла им в том, что они избегут моего экипажа.

Мышцы вокруг моих ушей напрягаются в ожидании того момента, когда песня неизбежно зазвучит снова. Дождь начинает бить по палубе. Очередной удар молнии освещает темный горизонт, показывая клубящиеся тени под волнами. Чудовища или призраки, ждущие, чтобы полакомиться нашей живой плотью.

Несмотря на то, что мы вошли в Серый Проход ранним утром, сейчас он выглядит почти как ночь. Облака над головой настолько плотные, что почти полностью закрывают солнце. Я достаю из коробки синий флаг, держу его над головой и машу им по кругу.

Паруса опускаются, говорит движение.

Затем я беру красный флаг и держу его слева. Я слышу, как руль со стоном бьется о волны, когда корабль наклоняется. Я прислушиваюсь к любым ненормальным звукам, которые могут быть признаком того, что мой корабль трещит под нагрузкой. Это старое судно — продолжение моего собственного тела. Я знаю все скрипы и трещины, которые нормальны, а какие нет.

Вдоль прохода лежат остовы других кораблей. Под водой скрываются угрозы, которые могут разорвать наш корпус. Глубина прохода меняется: от достаточно мелкой, чтобы разглядеть детали затонувших кораблей, до непостижимо глубокой, когда мы проходим через его среднюю часть.

Пение возвращается. Сирены воют о крови таким тоном, какого я никогда раньше не слышала. Она настолько резкое, что почти звериное. Я вытягиваю правую руку. Снова раздается звон колокола.

Я использую звуки песни, чтобы помочь себе сориентироваться. Они всегда доносятся с востока, насколько я могу судить. Это помогает мне держать курс, несмотря на шторм. Ориентиры в виде кораблей и скал указывают мне время и место.

Песня возвращается быстрее. Я снова протягиваю руку и поднимаю флаг. Мы набираем скорость. Я слышу, как команда карабкается по палубе позади меня, насколько позволяют их привязи, ворчит и стонет. Но я не оглядываюсь. Я доверяю им делать то, что они знают, что им нужно, как они всегда делали. Я вытираю глаза от дождя и прищуриваюсь, не отрываясь от работы.

Каждый из нас — часть нашего успеха. Вместе мы справимся.

Корабль накрывает залп волн. Каждая из них хуже предыдущей, опасно кренит нас то вправо, то влево. Я все время держусь за перила одной рукой, а другая свободна, чтобы общаться с теми, кто позади меня. Мы уже в самой гуще событий. Половина прохода. Мне требуется всего полдня, чтобы пройти по этому бурному морю, но, клянусь, я становлюсь на неделю старше каждый раз, когда оказываюсь на другом берегу.

Песня сирены снова набирает обороты, но на этот раз она смещена.

Низкая, одинокая нота почти кричит над остальными. Но даже на такой громкости существо не прекращает свою песню. Плоть на моей руке горит, как будто метки на ней превратились в колючую проволоку, впивающуюся в мышцы, когда я крепче вцепляюсь в перила. Но я почти не чувствую этого. Ветер и море, крики моей команды, зловещий скрип корабля — все это исчезает.

Иди ко мне. Это шепот на языке, который я больше чувствую, чем знаю. Слова дрожат во мне. Погружаются в меня. Расслабляя каждый узелок мышц в своем теле. Я дышу, как бы вдыхая звук. Его песня приходит ко мне, как старый друг. Без приглашения. Но все равно держит ключ от двери, позволяя войти.

Нет. Я моргаю, стряхивая с себя оцепенение. Впервые… я стала жертвой песни сирены.

Песня прекращается, и мир возвращается в мои чувства. Дождь вдруг стал похож на ледяные кинжалы, впивающиеся в мою перегретую кожу. Предплечье горит до такой степени, что, если бы я не держалась за перила, я бы рвала ногтями свою плоть.

Песня снова зазвучала без его голоса. Пульсирующая. Грохочущая. Бешеная.

Зовущая меня.

Нет! Я хочу закричать. Но в горле пересохло, и я не могу издать даже слабый звук. У меня есть еще шесть месяцев. Еще нет.

Песнопение этого отрывка превратился в песню, которая преследует меня каждый день. Песню, которую шептали даже самые тихие ветры. Песня, которая чуть не свела меня с ума в первый год, когда я слышала ее каждую ночь перед сном или каждый раз, когда мой разум был спокоен.

Его песня.

Сирена пришла за мной. Мои долги накопились. Наступает время расплаты за мой жизненный выбор.

Но это слишком рано. Слишком рано! У меня осталось шесть месяцев.

Я поднимаю сразу два флага, выставляя их вперед. Полный вперед. Я возвращаю флаги и показываю на них, дважды. Колокол звонит дважды. Песня почти не дрожит. Я снова указываю. Еще раз! Песня продолжается. Неустанно.

Не сейчас. Не сейчас.

К ней присоединяются другие голоса. Другие зовут меня своими неясными, призрачными гармониями. Сирена привела друзей, чтобы забрать мой долг. На суше и на море нет нигде безопасного места для меня, нигде не выплачиваются мои долги.

Я поворачиваюсь и смотрю на мужчин и женщин, которые доверили мне свои жизни. Руки Дживре на мгновение замирают на руле. Ее глаза расширяются. Я нарушила свое главное правило перехода. Моя команда увидела мой страх. Я сжимаю рот в жесткую линию. Я не позволю этим чудовищам захватить меня без боя. И я клянусь всеми забытыми старыми богами, что не позволю им заполучить мою команду.

Мы уже на полпути. Мы сделаем это. Хватаю флаг и указываю. Корабль поворачивает. Влево. Потом направо. Снова влево. Еще один поворот…

Отсюда прямой путь. Дживре знает дорогу так же хорошо, как и я. Она сможет это сделать.

На воде, под пеной, мельтешат тени. Песня звучит так громко, что становится трудно формулировать мысли. Времени больше нет.

Он здесь, чтобы забрать меня. Я чувствую это по тому, как каждая нота скребется о внутреннюю поверхность моего черепа. Может быть, я смогу выиграть для них время. Они не должны платить за мой выбор.

Страх моей первой помощницы сменяется паникой и замешательством, когда я отхожу от носа и встречаюсь с ней взглядом.

— Присмотри за Эмили для меня, — говорю я, разводя руками и произнося слова, чтобы подчеркнуть их. — Пожалуйста, заплати за меня мой долг. Не дай ей попасть в тюрьму для должников. Не дай моим родителям. Пожалуйста. — Я не знаю, как она может предотвратить все это. Это слишком большая просьба или надежда, но я все равно делаю это. У меня нет выбора.

Дживре отпускает руль, чтобы ответить, но в ту же секунду он начинает бешено вращаться. Она снова хватается за него, пытаясь взять судно под контроль. Все, что она может сделать, это покачать головой. Ее глаза блестят от ужаса, освещенные вспышками света. Она знает, что произойдет, потому что знает меня.

— Прямо отсюда. Не позволяй им увести тебя. — Я постукиваю по своему компасу, все еще прикрепленному к перилам, и указываю вперед. — Спасибо. Спасибо им всем за меня. — Я должна была рассказать своей команде больше, раньше. Я должна была найти способ убедиться, что они знают о моей благодарности.

— Виктория! — выкрикивает она мое имя, не зная, что я слышу ее неистовый крик. Не зная, что мои муфты вообще никогда ничего не делали.

Я иду к той стороне судна, где громче всего звучит сирена. От шума я вздрагиваю. Под темной, пенистой водой все ближе и ближе к поверхности проносятся тени. Собравшись с силами, я упираюсь обеими дрожащими руками в перила.

Прыгай. Прыгай, Виктория. Это так просто. Но ужас сковывает меня, когда я смотрю вниз на бурлящее море.

Волны становятся все сильнее. Они поднимаются вдали. Тени сгущаются в длинные нити.

Песня достигает крещендо. Сотня голосов поднимается одновременно. Больше не поют. Они воют. Кричат. Я держусь за перила, готовясь броситься за борт.

Потом тишина. Я все еще в ужасе.

Эти тени — не сирены!

— Резко влево! — кричу я изо всех сил, двигая руками так резко, как только могу.

Дживре не успевает среагировать.

Из океана вырываются щупальца размером в три раза больше, чем здание совета в Денноу. Они простираются высоко над нами, как бы срывая облака с неба. Корабль опрокидывается. Мы оказались в ловушке монстра. Для этого чудовища мы не более чем детская игрушка.

Я едва успеваю вздохнуть, как щупальца обрушиваются вниз. С мучительно коротким хрустом, взрывом осколков и криками корабль, на котором я построила свою жизнь, и команда, доверившая мне свою, оказываются под волнами и попадают в пасть чудовища.

Глава 4

Вспышки молний над головой дают представление о подводном ужасе, в который я погружаюсь. Куски моего корабля засасываются вниз течением, которое по вкусу напоминает смерть. Лица членов моей команды почти не узнаваемы, хотя я видела каждого из них много лет. Даже если я знаю их так же хорошо, как свои собственные. Я никогда не видела таких выражений на их лицах. Их рты перекошены и измучены. Они хватаются за горло, глотая воду вместо воздуха. Некоторые совсем застыли, широко раскрыв глаза в безмолвном, неподвижном, тошнотворном ужасе.

Другие выглядят почти мирно, дрейфуя в небольших багровых лужах, проступающих из мест, пробитых осколками корабля.

Боль пронзает меня, как будто их раны — мои собственные. С каждой вспышкой молнии все яснее становится цена моей сделки с сиреной. Только моя жизнь должна была быть в опасности. А не их. Они не просили об этом. Они доверили мне свою безопасность, как это было всегда.

Несмотря на то, что вокруг меня бурлит вода и бушует шторм, я замираю от ужаса. Время замедляется под тяжестью моей вины; я не в силах вынести ее, как всегда. Мы проделывали этот путь слишком много раз. Слишком далеко зашла наша удача. Я сделала все так, что никто из них не испытывал настоящего страха. Они верили в меня, когда не должны были, несмотря на все мои предупреждения.

Каждый член моего экипажа погиб из-за меня. Они мертвы из-за меня.

Чудовище, напавшее на нас, движется в темноте. Оно похоже на кальмара, с телом в пять раз больше нашего корабля, с бесчисленными рядами зубов и, кажется, бесконечными щупальцами, поднимающимися из глубины. Это оживший кошмар. Инстинкт выживания берет верх. Я начинаю брыкаться, бороться, пока чудовище пытается засосать нас всех в свою пасть. Я тянусь, судорожно втягивая воду, пока оно пытается сорвать меня вниз. Мои легкие горят. Я уже бывала здесь. Я знаю, каково это, когда тело сдается.

Но не так. Я отказываюсь так умирать! Шесть месяцев. Я должна была…

Массивное щупальце движется позади меня. Я не вижу его до последней секунды, пока оно не врезается в меня.

Меня закручивает, я врезаюсь в людей и обломки. Из меня выбило последние остатки воздуха. Мои мысли мечутся, перескакивая с одного на другое так же быстро, как меня подбрасывает. Перед глазами мелькает лицо Эмили, сияющее. Смотри, Вик, я получила работу! Вот мои родители, танцующие в таверне, которую мы все вместе купили. Чарльз надо мной, пока я убеждаю себя, что я счастлива. Что мои опасения нормальны для новобрачной.

О боги, это конец. Я умру. Даже когда море тянет меня вниз, я смотрю вверх. Я пытаюсь уплыть.

Разрисованная рука накрывает меня. Я оглядываюсь и встречаю два колодца самого насыщенного коричневого цвета, который я когда-либо видела в своей жизни. Глаза, которые преследовали мои сны.

Тепло наполняет меня. Мир неподвижен. Не слышно шума воды. Ни стука дождя, ни волн. Ни беззвучных криков агонии, которые почему-то пронзают мои уши. Только одна нота. Почти как тихое, Привет. Наконец-то.

Сирена, потребовавшая мою душу, здесь. Он такой же потусторонний, как и тогда, когда я видела его в последний раз, хотя время подточило края его челюсти и навело тени на щеки. Морщины бросали его лоб в почти вечную борозду; тени контрастируют с ореолом платиновых волос, стелющихся вокруг лица. Он неземной, как серафим, вечный, как демон, и гораздо более смертоносный, чем оба вместе взятые.

— Идем. Время пришло. — Его голос звучит в моем сознании. Как и в первый раз, он говорит без помощи рта. Он притягивает меня к себе, его свободная рука скользит по моей талии. Знакомая песня заполняет мои уши и просит расслабить мышцы. Сдаюсь. Вода вокруг нас начинает мерцать, как в ту ночь пять лет назад.

Свет начинает заслонять кровавую бойню и мерзость, увлекающую мою команду в глубину. Песня почти полностью отвлекает меня от них, словно вырывая меня из тела. Поглощая мой разум. Я борюсь за то, чтобы не потерять контроль над своими чувствами.

Отпусти меня. Я не могу говорить под волнами. Вместо этого я шевелю руками, неловко держась за него.

— Отпусти меня!

— Даже если бы я отпустил тебя к ним, их уже не спасти. По крайней мере, это почетный конец. — Несмотря на то, что он говорит о чести, в его словах чувствуется горечь. По его тону я вижу, что он не верит в эти слова, что делает его попытку успокоить меня еще более неприятной. Если он думает, что песнями и банальностями сможет убедить меня бросить команду, значит, его ждет совсем другое.

— Позволь. Мне. Уйти! — Я толкаю его, впиваюсь ногтями и бью ногой. Я всеми силами пытаюсь вернуться к своей команде.

Маре уже почти на поверхности. Я вижу в ночи огненные волосы Линн. Джорка я узнаю только по его фигуре… хотя этот знакомый силуэт слишком долго остается неподвижным. Тем не менее, сражаются и другие. Но долго они не продержатся. Если бы я могла помочь им, может быть, они смогли бы перевести дух. Неподалеку отсюда есть скальный шпиль… если бы они смогли добраться до него, у них был бы шанс. У меня может быть шанс.

— Мы заключили сделку. — Его голос звучит как рычание в глубине моего сознания.

Я смотрю на него со свирепостью, обычно присущей Чарльзу.

— Да, сделка была заключена только для меня, а не для них. Более того…

— Теперь это уже не в нашей власти. Лорд Крокан потребовал их жизни в качестве платы за бушующие моря. Теперь мы должны идти, здесь слишком опасно.

— Нет, не…

Свет вокруг нас становится резче. Могучими толчками хвоста сирены мы рассекаем воду и удаляемся от ужаса со скоростью, не сравнимой даже с самым маленьким, самым быстрым кораблем с самым сильным ветром в парусах. Мы падающая звезда в океане. Скалы и течения, которые всегда были барьером между моим миром и владениями сирен, быстро остаются позади.

Он крепко держит меня, унося нас все дальше под волны. Я бессильна бороться с ним, но это не мешает мне пытаться. Как бы жалки ни были мои попытки, морская вода расплющивает мое лицо и давит на руки. Она попадает в нос, уши и глаза. Она в моих легких. Как будто он пытается разбить меня на части одной только силой воды.

Поет сирена, и телесные ощущения исчезают. Мои глаза закрываются, веки тяжелеют. Я борюсь за то, чтобы держать их открытыми. Борюсь ради того, чтобы бороться.

Эмили… Мать… Отец… Они все еще зависят от меня. Мне еще так много нужно сделать для них. Моя команда…

Я не узнаю слов его песни. Они негромкие и заполняют мое сознание так же, как слишком много крепких напитков, заслоняя другие мысли. Я смутно осознаю, что он отпускает меня одной рукой. Я пытаюсь использовать эту возможность, чтобы сбежать, но времени нет. Он освобождает копье от спины и направляет его вперед. Ноты падают и поднимаются.

Со взрывом звездной пыли мы проваливаемся в серебристый вихрь. Через мгновение я обнаруживаю, что мы дрейфуем в бирюзовом океане. Телесные ощущения медленно возвращаются ко мне, пока сирена продолжает тащить меня по воде. От каждого удара его сильного хвоста по моей плоти пробегают мурашки.

Мы находимся в другом месте.

Морское дно пустое. Морщины песка контрастируют с полосами света, отбрасываемыми поверхностью, находящейся почти вплотную, чтобы я могла дотянуться до нее и потрогать. Вдали — странная красноватая дымка.

Без предупреждения морской шельф резко обрывается. Я щурюсь и с усилием моргаю. Это… это не кораблекрушение. Мой разум с трудом пытается понять то, что так ясно предстает передо мной.

Там, под волнами, находится город света и песен.

По мере приближения детали становятся все более четкими. Я вижу арки, поддерживающие аркады, которые обрамляют внутренние дворики. Террасные дома тянутся вверх органично, как кораллы. Балконы служат парадными дверями, к которым то и дело подплывают сирены. Вдали, на дальнем конце узкого утеса, протянувшегося, как полуразрушенный мост, через бездну, настолько огромную, что она поглощает горизонт, видны блеклые очертания замка. За ним — стена красной воды, нависшая зловеще, как туча, едва сдерживаемая пузырем серебристого света. Я смутно различаю щупальца кошмарных чудовищ, кружащих в тумане.

Я вздрагиваю. Несмотря на то, что открывающийся передо мной пейзаж потрясает, как картина, я бы предпочел, чтобы все это было реальным только в мазках кисти. В жизни здесь обитают чудовища глубин. Чувства, которые постепенно возвращались ко мне, снова онемели.

Все истории о сиренах, которые мне удалось найти, заканчивались словами: «Когда они тебя забирают, они тебя убивают». Я не ничего встречала о сделках с ними или о том, как их расторгнуть. И уж тем более нет упоминаний о городе под волнами…

По мере приближения очертания в красной дымке, которые я принял за щупальца, становятся более четкими. Я понимаю, что это не завихрения множества чудовищ, а единая, неподвижная структура. Нет, все гораздо органичнее. Дерево? Прищурившись, я пытаюсь разглядеть его очертания. Но вода слишком неспокойна, и мы слишком быстро удаляемся от того, что вырисовывается над поверхностью.

Мы обходим главный город, плывем вдоль кромки и выходим на поля ламинарии, которые тянутся выше грот-мачты барка. Большинство ламинарий сморщились, их поверхность покрывает ржавая муть, которая выбрасывает в воду мельчайшие частицы, когда мы взбалтываем их течением. По пути встречаются еще несколько небольших домов. Мужчины и женщины прекращают плавать и смотрят на нас в замешательстве.

Большинство сирен похожи на людей, которые еще не ослабили свою хватку, а не на молочноглазых кровожадных существ, которые впервые пытались меня захватить. Они так же разнообразны, как и люди. У них есть волосы всех оттенков — даже таких цветов, каких я никогда не видела на голове или подбородке. Их кожа варьируется от бледной, как у сирены, похитившей меня, до темно-коричневой. Они большие и маленькие, молодые и старые. У одних хвосты узкие, у других — широкие. У одних по бокам хвоста расположены плавники, усеянные чешуей, у других они гладкие, больше похожие на нижнюю половину дельфинов, чем на рыб.

Классифицировать их всех невозможно. Но есть одна общая черта — разрисованные метки на их телах. У одних это всего несколько линий, опоясывающих торс и бицепсы. Другие расписаны от носа до плавников рисунками, похожими по стилю на те, что нанесены на мое предплечье.

Мы поднимаемся на холм, и взору предстает усадьба. За ним — стена из скал и мертвых кораллов, за которой обрывается морское дно. Каким-то нелогичным образом эта мизерная стена как будто не пропускает клубящуюся красноватую пелену. Муть просто останавливается, как будто барьер незримо выходит за поверхность воды.

Строения смутно напоминают мне поместье Лорда Эпплгейта. У меня сжалось в груди. Я снова отправила его под палубу для прохода. Не может быть, чтобы он не погиб первым. Был ли он одним из тех, кого я видела на обломках?

Я зажмуриваю глаза, морщась. В голове крутятся видения о встрече с его дочерями много лет назад. Теперь у этих девочек есть только их мать, эта несчастная женщина… и все из-за меня. А Кевхан — всего лишь один человек… Я забрала всю свою команду из их семей.

Кевхан Эпплгейт. Дживре. Мари, Линн, Джорк, Хани, Сорреа, больше, все, вся моя команда. Мертвы.

Из-за меня.

Мне казалось, что, смирившись с собственной гибелью, я понял, что должен примириться с миром таким, какой он есть, а не таким, каким я хочу его видеть. Но, полагаю, этот урок я так и не принял близко к сердцу. Если бы это было так, то я не стал бы медленно разрушаться от последствий своего выбора. От чувства вины за то, что только мое соседство принесло такое несчастье.

Мне становится дурно, когда мы замедляем ход и останавливаемся на широкой веранде. В отличие от поместья Эпплгейта, здесь нет длинной дороги, ведущей к зданию. Только песок и скелетные кораллы, тянущиеся во все стороны. Наверное, сиренам не нужны ни дороги, ни кареты, ни парадные двери, когда они могут заплыть на любой балкон и в любое окно.

Руки сирены медленно разжимаются, освобождая меня от его железной хватки. Но он не выпускает меня из рук, не давая возможности сразу же уплыть, так как стоит перед четырьмя другими людьми, выстроившимися в ряд в ожидании.

Среди них — поседевший мужчина с серым акульим хвостом, испещренным шрамами. Каждая бледная линия очерчена красными деталями, которые выглядят почти как кружево, покрывающее хвост. Его волосы имеют глубокий фиолетовый оттенок. В молодости они, наверное, выделялись на фоне его светлой кожи, но сейчас они поредели на макушке и поседели возле плавников у щек. Несмотря на свой потенциальный возраст, он более мускулист, чем мужчина, держащий меня.

Рядом с ним — молодая женщина с широкими плечами и такой же бледной кожей, как у сирены, стоящей рядом со мной. Ее светло-каштановые волосы собраны в одну косу, украшенную жемчужинами, контрастирующими, как крошечные звездочки. У нее явно знакомые карие глаза, почти такие же, как у мужчины, сидящего рядом со мной, подчеркнутые глубокими морщинами, проходящими по щекам и лбу.

Рядом с ней — женщина, на вид моя ровесница, может быть, чуть старше. Ее волосы с таким же коричневым оттенком находятся где-то между платиновыми волосами моего похитителя и более молодой женщины — золотистый блонд, светлее моего, с акцентом на коричневый. Они стянуты в пучок, украшены ракушками, костями и драгоценными камнями. Когда она приближается, я вижу, что весь ее торс испещрен резкими белыми линиями, которые сливаются с цветом кожи издалека.

— С возвращением, Герцог Илрит. — Женщина склоняет голову. Ее рот не двигается, когда она говорит. Я слышу ее голос в своем сознании. — Мы здесь, чтобы начать процесс помазания.

— Спасибо, Шеель, Лючия, Фенни, но я сделаю это сам, — настаивает герцог, кивая каждому из них по очереди. Я не могу удержаться от того, чтобы слегка сузить глаза, что почему-то вызывает у него лишь веселый блеск в глазах. — Наше предложение так же легко удержать, как разъяренного угря. Чем быстрее мы посадим в ее клетку, тем лучше.

Что, простите? Я отстраняюсь от него настолько, чтобы подписать:

— В моей клетке?

— Говорить руками необязательно, — продолжает Илрит в моем сознании. — Ты связана со мной, — он коснулся своего предплечья, — так что ты можешь общаться мыслями, как это делаем мы, сирены.

— Хорошо, отлично. — Еще одна незнакомая магия. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы думать о словах, что удивительно трудно, когда все, о чем я хочу думать, это о том, что я под водой, а не… мертва. — Это не ответ на мой вопрос.

— Ты отдала мне свою жизнь. — Герцог слегка наклоняет голову в сторону, как бы бросая мне вызов, чтобы я ему возразила. Мы оба знаем, что это правда, но…

— Чтобы… убить меня? — Наверное?

Он ухмыляется.

— Разве ты не рада, что я тебя не убиваю?

Конечно, каждая минута, когда они не убивают меня, желанна, но это сбивает с толку.

— Ты не тратил времени на убийство моей команды, а они даже не участвовали в этом. Разве что ты пощадил меня, чтобы я жила с чувством вины?

— Ты считаешь меня таким развращенным? — Он обиженно нахмурился. — Даже после того, как я спас тебе жизнь? Дважды? — Илрит наклоняется ко мне, сузив глаза. Не говоря ртом, он с отвращением произносит: — Я же говорил тебе, что жизни твоего экипажа мне не нужны. Да и не нужны они мне. Вмешалась воля древних.

По-моему, это звучит как оправдание.

Его хмурый взгляд становится еще глубже.

— А теперь следуй за мной. — Он меняет хватку и берет меня за запястье. Я замечаю, что на его коже больше отметин, чем я помню. Каждая деталь той ночи впечаталась в мою память.

Я не двигаюсь с места. Вода здесь другая. Немного… гуще, может быть? Она более устойчива, что позволяет нам парить на месте, не ступая. Небольшой толчок, и я отстраняюсь, когда он движется вперед. Его голова поворачивается назад.

— Если ты не собираешься меня убивать, то забери меня обратно. — Трудно предъявлять требования, когда я чувствую, что в любую секунду могу уплыть. Трудно добиться уважения, когда я представляю себя скорее медузой, чем авторитетным капитаном.

Другие сирены наблюдают за нашей перепалкой со смешанными эмоциями. Мужчина излучает неодобрение, граничащее с гневом. Женщина постарше озадачена. А вот младшая, похоже, борется с легкой усмешкой.

— Прости? — Лицо Илрита расслабляется от удивления. Как будто он шокирован тем, что у меня хватило смелости спросить.

— Я отдам тебе свою жизнь, как и было обещано — когда это было обещано. — Единственная клятва, которую я нарушу, — это та, которую я дала Чарльзу. Никаких других. — У меня было еще шесть месяцев. Ты пришел раньше.

Хотя моего корабля больше нет, Эпплгейт мертв, и я не представляю, как мне теперь заработать двадцать тысяч кронов, даже если сирена вернет меня обратно. Но я все равно должна вернуться и что-то сделать. Беспомощность пытается задушить меня, но я заставляю ее сглотнуть. Я не позволю мрачным мыслям овладеть мной. Моя семья нуждается в том, чтобы я продолжала бороться.

— Ах ты, эгоистка! — Могучим взмахом хвоста он снова оказывается передо мной, почти врезается в меня, но в последнюю секунду останавливается. Вслед ему несется поток воды. — Я нашел тебя практически мертвой. Я спас тебя от сирен, одержимых рейфами. Я дал тебе свое личное благословение на пять лет больше, чем у тебя было бы в противном случае. И ты все еще просишь большего?

— Я прошу то, что мне причитается, — настаиваю я, слегка наклоняясь в сторону, чтобы освободить пространство, и желая, чтобы это движение не было таким резким. Я хочу подняться со всем авторитетом могущественного морского капитана Виктории. Но я не могу на это решиться, когда я не более чем человекообразная коряга.

— Могучий морской капитан. — В моих мыслях звучит насмешка. Мои глаза расширяются от шока. Как он смеет. Он наклоняется вперед, сужая глаза. — Да, возможно, тебе стоит быть осторожнее с тем, что и как ты думаешь, пока ты здесь.

Я пытаюсь вытеснить из головы все случайные мысли. Ворота за воротами закрываются от моих размышлений. Возможно, я не знаю, как работает эта связь, но я знаю, как защитить себя и скрыть свои эмоции.

— Пожалуйста, — говорю я просто. Если одна тактика не срабатывает, попробуйте другую. Я смягчаю взгляд и нахмуриваю брови. Это выражение обычно действовало на Чарльза. — Мне нужно еще шесть месяцев.

— Этого нельзя отменить. Ты вошла в Вечное Море. — Он тянется к моей руке, и я слишком изумлена, чтобы остановить его. Илрит легонько проводит мозолистыми пальцами по меткам, которые он нанес на мое предплечье, взгляд отстраненный и наполненный ноткой печали, которую мне не дано понять. — Лорд Крокан знает, что жертва, предназначенная для него, находится здесь. Мы не можем больше медлить. — Он отстранился, нахмурив губы. — Мне жаль. — Извинение кажется почти искренним. Но я ни на секунду не верю в это.

Сирена снова уходит, а я остаюсь смотреть на изгибы и впадины его спины, где они сужаются к неширокой талии. Чешуйки хвоста треугольником тянутся вверх по позвоночнику, переливаясь ярко-бирюзовым цветом на фоне бледности его кожи. На этот раз он не тянется ко мне. Он просто предполагает, что я последую за ним.

Он ошибается.

— Жертва? — Эта мысль так же чудовищна, как и сам зверь. Варварство овладевает мной, разрушая мое самообладание. — Твой лорд, — усмехаюсь я, не придавая титулу никакого значения, — не получил достаточно жертв для себя в моей команде?

Фенни вздрагивает у меня под боком.

Герцог Илрит снова останавливается. Но на этот раз он воздерживается от того, чтобы вернуть свое внимание ко мне. Я почти чувствую чувство печали, беспокойства, разливающееся по течению. Он насмехается надо мной с притворным сочувствием.

— Нет, — говорит он просто. — Они не были помазаны. Поэтому их не могло быть достаточно. Но, надеюсь, ты станешь таковой — ради них и ради всех нас.

Глава 5

Это шутка для него. Меня никогда ни для кого не было достаточно. Ни для спасения брака, ни для семьи, ни для команды. Похоже, он выбрал для этой жертвы самого худшего из возможных людей.

— Сейчас. Идем.

Уже по одному этому слову я поняла, что испытываю его терпение настолько, насколько это возможно. Сопротивляться дальше пока бессмысленно. Я в ужасном меньшинстве, а акулообразный человек выглядит так, будто готов сам справиться со мной. Оттолкнувшись руками, я неловко подаюсь вперед. Я нахожусь в невыгодном положении, пока не получу больше информации и не смогу лучше понять свои обстоятельства. Пока же мне нужно подыграть.

В арке усадьбы виднеется массивная коралловая труба. Над головой мелькают крошечные рыбки, похожие на светлячков. Разноцветная ламинария завязана в узлы и нанизана на гирлянду. В отличие от той ламинарии, которую я видела раньше, эта еще живая и зеленая.

Фенни плывет вперед к герцогу. Я плыву позади. Две другие сирены — Шеель и Лючия — плывут сзади. Я благодарна, что за последние четыре с небольшим года мне удалось получить дополнительный опыт плавания в водах к югу — в морях, где нет сирен. Но я еще не так грациозна, как они.

Илрит и Фенни переглядываются между собой, слегка кивают и качают головами, но я ничего не слышу. Их руки тоже не двигаются.

Может быть, есть какой-то способ приватного общения?

— Именно так и есть, — говорит сидящий за моей спиной седовласый мужчина. Ужас пронзает меня от осознания того, что он только что услышал мою случайную мысль. — Когда ты овладеешь телепатией — если вообще овладеешь — ты сможешь говорить только с теми, с кем захочешь. Хотя, если ты сначала освоишь что-нибудь, я бы посоветовал научиться держать большинство своих мыслей при себе. — Он слегка улыбнулся, не без злобы. Немного знающая, возможно, как будто то, что я испытываю, — обычная проблема. Для сирены, возможно, но не для человека.

Если только я не первая, принесенная в жертву этому Лорду Крокану. Все считают, что сирены быстро убивают людей, учитывая, что никто из тех, кого они уносят в море, никогда не возвращается. Я не нашла ни одного упоминания о том, чтобы сирены торговались с кем-то еще. За все время моих странствий я ни разу не видел никаких других знаков, подобных тому, что у меня на предплечье.

Но если мы все — жертвы для них, то это тоже объясняет, почему мало информации. От этих мыслей о жертвоприношениях у меня в горле появляется металлический привкус. Но я стараюсь сохранять спокойствие. Если я мог сохранять спокойствие каждый раз, когда выступал перед Советом, защищаясь от жестоких претензий Чарльза, то смогу и сейчас.

— Как мне овладеть этим? — Альтернатива — жить с людьми, которые, возможно, читают мои мысли, а это неприемлемо. Но во мне есть и любопытная жилка. Магия существует. И, наконец, может быть, у меня тоже есть шанс использовать ее? — Не могу сказать, что у меня много практики в обдумывании своих слов, чтобы произносить их над водой.

— Я и не предполагал, что у тебя есть такая возможность. Учитывая, что люди по своей природе не являются магическими существами, несмотря на ваше происхождение из Мидскейпа как детей Леди Леллии.

Мидскейп?

— Да, там, где ты сейчас находишься, — отвечает он на вопрос, который я сознательно не хотела озвучивать. Я внутренне ругаюсь, а он смеется. Видимо, он тоже это услышал. Мне трудно определить, какие мысли они слышат, а какие я держу при себе. Может быть, это те, которые являются явными вопросами или сильными удивлениями? — Люди были родом из этой земли, когда она была единым целым с Миром Природы, до Фэйда.

— И это место называется Мидскейпом? — Я намеренно стараюсь транслировать свою мысль, пытаясь сосредоточиться на том, что я чувствую, когда это целенаправленно и хочу, чтобы другие люди услышали.

— Формально ты сейчас находишься в Вечном Море, который, если верить мне и многим другим сиренам, чей дом здесь находится, не совсем Мидскейп. — Он поправляет жилетку, разглаживая крошечные перламутровые диски, которые блестят, как опаловые чешуйки хвоста Илрит. — Зажатые между Вэйлом и Фэйдом, поддерживаемые Леди Леллией из Дерева Жизни и охраняемые Лордом Кроканом из Бездны, мы не похожи на остальных жителей Мидскейпа. Наша магия старше даже вампиров. Хотя я уверен, что они утверждают обратное. У многих народов Мидскейпа хобби — спорить о том, чья магия древнее и могущественнее.

— Другие не происходят напрямую от первых богов, как мы, — с ноткой гордости говорит девушка Лючия.

Другие? Вампиры? Я объездила весь мир вдоль и поперек, изучила все карты и слышала все сказки, но никогда не слышала ни упоминания о Мидскейпе, ни вампиров. Максимум — слухи о фейри… Хотя, если сирены существуют, то почему их не может быть больше? Почему бы старым историям о фейри не иметь под собой почву?

Я на неизведанной территории. Я первая, кто исследует мир магии. Подумай о возможностях…

Я втягиваю нижнюю губу и прикусываю ее, медленно отпуская до боли. Это действие сосредотачивает меня. Я не могу зацикливаться на вещах, которые на самом деле не имеют значения. Магия. Странные новые миры. Как бы ни было это все увлекательно, все это не является для меня приоритетом. Я должна сосредоточиться на главном: вернуться к своей семье и спасти ее.

Здания сирен совсем не похожи на человеческие. Здесь мало заботятся о защите от стихий. Здесь нет ни лестниц, ни дверей. Сооружения построены из стен, состоящих из спрессованных раковин, кораллов и камней. Шары света подвешены в сетках из ламинарии или на веревках. Некоторые из них хранятся в коралловых бра на стенах. Все это создает неестественный по ощущениям и в то же время странно органичный мир.

От главного атриума отходят другие трубы. Еще две, и мы оказываемся в птичьей клетке из китовых костей и кораллов.

— Садись. — Илрит указывает на центр комнаты, где стоит одинокий постамент.

Я складываю руки и не двигаюсь.

— Скажи, пожалуйста.

— Прости?

— Разве ты не благородный герцог? Где твои манеры?

— Остальные, уходите, — огрызается Илрит.

— Ваша Милость, она не… Если она попытается бежать… — начал говорить Шеель.

— Если она попытается бежать, я сам ее выслежу. — Под словами Илрит скрывается смертельное обещание. Но я не уклоняюсь от него.

Я не свожу с него взгляда, как бы говоря, вызов принят. Может быть, он даже слышит эти слова. Позвольте ему. Пусть все они.

Лючия дрейфует вперед с крошечными движениями хвоста.

— Мы могли бы помочь, брат…

— Я сказал, уходи.

Остальные трое ясно слышат предупреждение в его голосе. Все они бросают на меня настороженные взгляды, затем с такой же неуверенностью оглядываются на Илрита. Но в конце концов все трое уходят, рассеиваясь по китовым костям и выходя в открытую воду, окружающую нас. Никто не оглядывается.

И хотя какая-то часть меня жаждет, чтобы мой взгляд блуждал по безбрежному морю, рассматривая окружающие меня достопримечательности, я приковываю свое внимание к последнему оставшемуся сирену, когда он приближается ко мне, его мышцы пульсируют в изменчивом свете, отбрасываемом поверхностью моря. Я отчетливо осознаю, насколько я одинока с этим мужчиной — мужчиной, который забрал меня из моего мира и присвоил мою жизнь себе. Он хочет сделать из меня жертву. Я стою перед ним, как перед Серым Проходом, я спокойствие перед хаосом.

Я никогда не доставляла Чарльзу удовольствия. И уж точно не доставлю его Илриту. Мой взгляд совпадает с его взглядом до того момента, когда он нависает надо мной, становясь выше благодаря своему хвосту.

Однако, без предупреждения, выражение его лица смягчается.

— Это произойдет, так или иначе. Так что, пожалуйста, не сопротивляйся.

Почти безмятежный тон его голоса почти доводит меня до предела. Я заставляю каждое слово быть спокойным.

— Не буду, если ты позволишь мне уйти.

Он наклоняет голову и вскидывает бровь. По его губам скользит легкое сардоническое выражение, как будто он чувствует каждый кусочек дрожащего недовольства, которое я активно пытаюсь подавить. Он смотрит на меня так, как я смотрела бы на надвигающуюся бурю. Вызов. Испытание. Возможность сравнить свои силы с силой природы и победить.

Он поднимает обе руки, указывая вокруг себя. Они обращаются к нему как к герцогу, но его телосложение больше подходит рабочему. Мужчину, которого вырезало и высекло море. Он мог бы без особых усилий одолеть меня в поединке.

— Куда бы ты пошла? Ты жива сейчас только благодаря магии, которую я тебе дал. Благодаря моей защите, позволяющей тебе находиться под нашими волнами. Защиты, которая, если я не усилю ее, закончится. И что, по-твоему, тогда произойдет?

Вопрос кажется риторическим, поэтому я не отвечаю.

— Это не является для тебя достаточной мотивацией? Тогда, может быть, мне стоит рассказать тебе о рейфах… Или о чудовищах, которые бродят за нашими хрупкими барьерами.

— Верни меня обратно, — прошу я так спокойно, как только могу, сосредоточившись на своей единственной задаче. — Дай мне оставшиеся шесть месяцев, и я буду настолько мирной и покладистой, насколько ты захочешь. Ты не получишь от меня даже мысли о борьбе.

— И эта идея возникла у тебя сейчас? — Его тон невозможно разобрать. Но я могу предположить, что он не в восторге от этой идеи.

— До сих пор я играла хорошо. — Я позволяю словам звучать с ноткой осторожности. — Ты же не хочешь, чтобы я начала сопротивляться.

— Ты всегда казалась человеком, который уважает свое слово. — В этих словах чувствуется превосходство.

— Да. Больше, чем ты можешь себе представить. — Спокойная, опасная тишина в этом заявлении заставила его остановиться. Его самодовольное выражение исчезает, становясь пустым и не поддающимся прочтению. Я вела переговоры с более невыносимыми и оскорбительными мужчинами, чем эта сирена. — Я знаю, какую сделку заключила, и все, что я хочу, — это то, что мне причитается. Мы выполняем свои сделки и платим долги в Тенврате. Вопрос в том, сирена, соблюдаешь ли ты свои сделки здесь?

— Как ты смеешь…, — рычит он.

— Потому что если бы это было так, ты бы отпустил меня на полгода, как обещал.

Илрит складывает руки и смотрит на меня. Я не уверена, какую оценку он даст. Но он что-то ищет. Я стараюсь быть как можно более «чистым листом». Судя по тому, что его губы слегка искривились, его расстраивает то, что я могу превратить свое лицо в чистый лист.

Хорошо.

А теперь откровенно хмурится. Интересно, услышал ли он эту мысль? Надеюсь, что да.

— Время никогда не должно было быть точным, учитывая помазание… — Его слова подавляют меня, но я не показываю этого. — Раз уж Лорд Крокан вмешался, это был знак, что пора начинать. И если бы не я, ты бы погибла, а вместе с тобой и надежда сирен.

Надежда сирен? Как я могу быть такой? Если он и слышит эти мысли, то не отвечает.

— Даже если бы я хотел вернуть тебя в Мир Природы, я бы не смог. Само твое присутствие здесь вызвало начало помазания. — Взгляд Илрита падает на мое предплечье. Я прикасаюсь к рисункам, покрывающим мою плоть. Нет… они отметили саму мою душу. — Ты станешь больше магией, чем плотью. И если ты покинешь Вечное Море уйдешь из-под вод Дерева Жизни — ты исчезнешь. Прости, но сейчас тебя нельзя вернуть в Мир Природы. Никогда.

— Ты ублюдок. — Мысль проносится в голове прежде, чем я успеваю ее остановить, но я ничуть не жалею об этом.

— Я вижу, ты нахваталась сквернословия с тех пор, как мы разговаривали в последний раз. — Он выглядит скорее забавным, чем обеспокоенным.

— Я моряк, капитан. Самый лучший во всех морях. У меня соль на языке.

— Да, да, я знаю о твоих подвигах, Виктория. — Он говорит так чертовски пренебрежительно. Но я сосредотачиваюсь не на этом.

— Откуда ты знаешь мое имя? — Я не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь называла его.

— Я много знаю о тебе. — Илрит опускается ниже, и я вынуждена откинуться назад, иначе его грудь оказалась бы прижатой к моей. Он словно пытается поглотить меня взглядом. Когда он тянется ко мне, я понимаю, что здесь не обошлось без магии, потому что я не отстраняюсь. — Я знаю, что ты плавала по бескрайним морям. Что ты сражалась каждый отпущенный тебе час.

Он не ошибается. Но как… Его рука сомкнулась на моем запястье, над сделанной им меткой. Тысяча шепотов гудит по моей коже, погружаясь глубоко в давно не тронутые части меня. Я пытаюсь сосредоточиться. Эта связь…

— Да, — отвечает он на незаконченный вопрос, который лишь на мгновение промелькнул в моих мыслях. — И мы углубим нашу связь с помощью помазания. Ты выучишь Дуэт Проводов. И ты предстанешь перед Лордом Кроканом, пока не стало слишком поздно для всех нас.

Я собираюсь возразить, но он заставляет меня замолчать одним требованием.

— А теперь сними свою рубашку.

Глава

6

— Прости? — Я откидываюсь назад, и он отпускает меня. Мудрый выбор.

— Мне нужно будет помазать всю тебя. Я не смогу сделать это, если на тебе будет одежда.

Я складываю руки, как бы прижимая к себе рубашку.

— Ты часто просишь малознакомых дам снять одежду?

— Ты не «малознакомая» мне. — Прежде чем я успеваю возразить, он продолжает, еще более нетерпеливо: — Теперь рубашка.

У нас поединок взглядов. Молчаливая битва умов. Честно говоря, мне было все равно, что снимать рубашку. Мои представления о скромности несколько отличаются от большинства, поскольку я работаю в этой сфере. Моя команда видела меня в любой одежде и раздетой, когда возникала необходимость. Но… что-то в том, что мужчина видит меня, когда мы совсем одни… Это вызывает другие мысли, относящиеся к той реальности, о которой я не позволяла себе даже думать в течение многих лет.

Я целенаправленно хватаюсь за подол своей свободно сидящей рубашки. Если он хочет превратить это в дуэль комфорта и дискомфорта, тогда ладно, но я не позволю ему взять верх. Я сдергиваю ее.

Корсет под ней — хорошо структурированный, с завышенной грудью, и держится на месте с помощью двух ремешков. Потребовалось три примерки, чтобы сделать его абсолютно идеальным, но в итоге получился очень функциональный и удобный предмет одежды. После того, как я один раз проплыла в нем, когда моя грудь вырвалась из креплений и стала болтаться, я переоборудовалась. Я не была одарена меньшей грудью, и это непрактично и неудобно, когда моя грудь болтается при каждом прыжке и рывке по палубе.

Как только я отпускаю рубашку, ее цвет исчезает. Одежда слегка выцветает, превращаясь из цельной в не более чем контур. Смещение течения стирает ее, как будто ее и не было.

— Что за…

— Она больше не была частью тебя. Поэтому магия прежних не распространялась на него, — объясняет Илрит. — Поэтому оно не могло существовать здесь, в Вечном Море, и увяло.

Я устанавливаю связь со всем остальным, что он говорил до сих пор.

— Я жива благодаря этой магии. — Я поднимаю свое помеченное предплечье. — Она связана с этими старыми богами — теми самыми, которым ты хочешь принести меня в жертву. — Слова прозвучали достаточно жестко, чтобы его взгляд стал суровым. Хорошо. — Но как только я покину море или разорву эту связь, я исчезну, как рубашка?

— Это точное заключение, — говорит он после некоторого раздумья. Как будто он хочет объяснить что-то еще — более тонкие моменты, — но опускает их.

Мне очень нужен стул. Или, лучше, гамак. Я хочу свернуться калачиком, закрыть глаза и заснуть крепким, долгим сном. Утром все становится яснее, сказала бы Мама. Но я сомневаюсь, что что-то будет яснее тогда. И вообще вряд ли что-то будет яснее утром.

Чернила на моем предплечье обретают новый смысл. Может быть, я и освободилась от Чарльза, но вокруг меня все еще висят кандалы. Я существую только благодаря магической привязи, от которой никогда не смогу освободиться, даже в смерти. Я впиваюсь ногтями в ладони и сглатываю комок в горле.

Продолжай двигаться, Виктория. Не останавливайтесь. Не оглядывайся назад. Вперед.

— Надеюсь, это подойдет для того, что связано с помазанием. — Я показываю на корсет, который все еще ношу. Я не смогу помочь своей семье, если исчезну, поэтому позволить этому помазанию продолжаться — единственный вариант, который у меня есть.

— Пока это приемлемо. — Илрит подходит. Я намеренно игнорирую это «пока».

Его пальцы нависают над моей шеей. Глаза сирены блестят в угасающем свете. В воде вокруг нас загораются маленькие светящиеся мотыльки — люминесцентные медузы, как светлячки, легко плывут по течению. Все вокруг окрашивается в звездный, сумеречный оттенок.

В этой сирене есть что-то уникальное, не похожее ни на одну душу, которая когда-либо приближалась ко мне. Моя команда — это моя команда. Они друзья-семья, каждый по-своему. Я не воспринимаю их как мужчин или женщин. Они просто неизменные силы в моей жизни.

Но это существо… этот мужчина, практически скульптор, изучающий совершенство мужских форм, от сильной челюсти до нежных губ, которые так опасно манят улыбкой, песней. Он — нечто совсем иное. Изгиб его глаз и мощные руки, выточенные годами плавания. Я позволяю своему взгляду исследовать его телосложение, спускаясь по вихрям, нарисованным на половине его широкой груди, к мышцам живота, пульсирующим, как волны, до точки V, где чешуйки его хвоста встречаются с бедрами. Это такое странное, неестественное зрелище. Видеть, как человек растворяется в рыбе. Но меня это не пугает, как я могла бы предположить. Возможно, это потому, что под волнами он выглядит естественно, правильно, как ламинария или коралл.

Должно быть, он чувствует тяжесть моего внимания, потому что его глаза ждут моих, когда я возвращаю свой взгляд к его лицу.

— Ты в порядке? — Его слова звучат в глубине моего сознания как низкий гул. Как летний гром. Горячий. Зловещий.

Мне удается кивнуть.

— Что это?

Прошло столько времени с тех пор, как меня касался мужчина, и его рука висела прямо за моим телом. Настолько давно, что одна только мысль об этом заставляет меня бороться с дрожью. У меня все болит, и я ненавижу себя за это. Я годами боролась с тягой к теплым рукам. Привлекательность плотских желаний. Впервые мне не нужно этого делать. На бумаге я так же свободна, как и в душе уже много лет.

Но, правда? Здесь? Сейчас? Меня трогает такая простая вещь, как обнаженная грудь?

Я ненавижу, когда при одной мысли о мужском прикосновении я замираю, как та девчонка, которой я была, когда влюбилась в Чарльза. Эта мысль отрезвляет меня. Я больше не она. Я боролась, плакала и истекала кровью, чтобы не быть ею. Я боролась с этими желаниями каждый день и буду бороться до последнего.

— Ничего страшного. — Я бросаю косой взгляд. Избегание этих пронзительных глаз дает мне возможность успокоиться и скрыть внутреннюю злость.

— Я не хочу… — Он осекается.

— Чего не хочешь? — спрашиваю я, когда он не отвечает. спрашиваю я, когда он не улавливает мысль.

— Я не хочу принуждать тебя к этому. — Он слегка опускает руку.

Это возвращает мое внимание к нему. Каждый мускул на его лице напряжен. Он выглядит почти страдающим.

— Тогда не надо, — говорю я, не обращая внимания. — Тебе никогда не приходилось этого делать. Ты сам контролируешь эту ситуацию.

Он наклоняется вперед, рука все еще висит между нами.

— Ты думаешь, я контролирую ситуацию? — В его тоне звучит обвинение, смешанное с гневом, который, как мне кажется, не совсем направлен на меня.

— Ты тот, кто привел меня сюда. Кто держит мою жизнь в своих руках. Кто может отпустить меня, если захочет.

— Ты действительно веришь, что у меня было достаточно сил, чтобы спасти тебя той ночью, не пометив тебя — и только тебя — как помазанника, как жертву? Что я мог уберечься от самой смерти, не пометив тебя для этого? — В его лице промелькнула ненависть, наиболее близкая к ненависти. Нотка горького смеха щекочет заднюю часть моего сознания. — О, Виктория, как бы я хотел обладать такой силой. Если бы я обладал ею, мой народ не голодал бы, не гнил и не становился жертвой рейфов. Если бы я был по-настоящему могущественным, разве стал бы я приносить в жертву человека в надежде, что это облегчит наши страдания?

У меня нет ответа, поэтому я ничего не говорю. Часть меня хочет думать, что он лжет. Но какая от этого польза? У него и так все в руках. Ему не нужно, чтобы я ему сочувствовала. Но… я сочувствую. Мне знакомо отчаяние, которое возникает при попытке вернуть контроль над ситуацией, перевернувшейся с ног на голову.

— Если бы я контролировал ситуацию, я бы… моя мама бы… — Он постоянно останавливает себя. Потом, собравшись с духом, продолжает: — Никто из нас не контролирует ситуацию, пока Лорд Крокан бушует, угрожая убить всех нас. Вечное Море — последний барьер между его гневом и гнилью, пронизывающей весь Мидскейп, а возможно, и весь мир смертных. Я должен сделать все, что в моих силах, чтобы защитить свой народ и не допустить этого.

Это чувство меня успокаивает. Это я тоже могу понять. Это желание мне слишком хорошо знакомо: защищать тех, кого любишь больше всего.

Возможно, его можно переубедить. Если есть способ использовать его потребности для удовлетворения своих…

— Тогда делай то, что должен. — Я беру его руку в свою и медленно подношу к своему телу. То, что именно я пересекаю эту черту, дает мне некое чувство контроля. Чувство, в котором мы оба так явно и отчаянно нуждаемся. Его пальцы скользят по моей груди поверх корсета. Мое сердце, как маленькая птичка, пытается вырваться из клетки, и я надеюсь, что он этого не почувствует.

— Я не должен прикасаться к тебе, — пробормотал он.

— Почему?

— Никто не должен. Приношение должно оборвать все связи с этим миром. — И все же, даже когда он произносит эти слова, его внимание сосредоточено исключительно на его плоти против моей.

Я отпускаю его, чувствуя себя немного глупо в своем предположении о том, для чего предназначалась его протянутая рука.

— Тогда делай, что должен.

— Очень хорошо. — Он хмыкает, когда он убирает пальцы от моей кожи. На кончиках его пальцев, как роса на листьях, собираются маленькие искорки света, которые появлялись раньше. Он проводит ими по мне, и свет создает цветные линии, которые ложатся на мою кожу с теплом солнечного света.

В песне, которую поют его руки, много печали. Я тоже слышала ее в ту первую ночь, все эти годы назад, и я вижу ее сейчас. Когда он рисует на мне знаки, эмоции переполняют его до краев, грозя перелиться в меня. Его пальцы проводят три дуги по обеим сторонам моей шеи — отметины, напоминающие жабры рыбы. Они проходят по обоим предплечьям, огибая мои ладони. Указательным пальцем он проводит линию по кости в центре моей груди. Каждая отметина оживает, пульсируя и волнообразно двигаясь в такт его песне, принимая форму непонятных мне линий и вихрей.

Я никогда не понимала, что почти прикосновение может свести человека с ума почти так же, как и само прикосновение.

Наконец он останавливается, и свет меркнет, но новые разноцветные отметины на моей плоти не исчезают.

— Для первого дня достаточно.

— Что это такое?

— Слова древних — их песни и истории, облеченные в форму музыки. Это язык, который почти невозможно постичь смертным, — отвечает он. Я наполовину ожидала, что он скажет, что это не мое дело — знать.

— Если ты не можешь его постичь, то как ты можешь его обозначить?

— Вся жизнь появилась из рук Леди Леллии, Богини Жизни. Ее след до сих пор лежит на наших душах и сердцах. Даже если наш разум не может постичь пути прежних, вечные части нас помнят, — отвечает он. — Лючия может рассказать больше, если ты захочешь. Она училась в Герцогстве Веры.

Проходит мгновение, и никто из нас ничего не говорит. Его слова прозвучали как отказ от дальнейших расспросов и завершение нашего разговора. Но он не уходит. Вместо этого он продолжает смотреть на меня. Как будто… он чего-то ждет?

— Я вернусь позже для дальнейшего помазания, — быстро говорит Илрит и плывет через китовые кости, из которых сделана птичья клетка. Несколько взмахов хвостом — и он исчезает среди зданий усадьбы, раскинувшейся подо мной. Почти как будто он убегает.

Это… оно? Вопрос витает в воде вокруг меня. Просит ответа, которого я не получу.

Я жду, вернется ли он. Я жду, что они вернутся. Глупо это или нет. Я не могу поверить, что они действительно собираются оставить меня без присмотра и без каких-либо дальнейших объяснений. Я подплываю к одному из отверстий между китовыми костями, оценивая свое положение.

Трудно сказать, в каком направлении движется солнце. Поверхность не так уж и далеко — достаточно близко, чтобы я могла доплыть до нее на одном дыхании, если бы оно у меня было. Но в это время суток оно находится почти прямо над головой, и свет, проходящий сквозь волны, играет с моими глазами. Насколько я могу судить, восток — это все еще восток здесь, в этой другой стране Мидскейпа.

Я достаю компас, чтобы проверить. Рука попадает в пустой карман на бедре, где он обычно хранится.

Его нет. Он затонул вместе с моим кораблем. Мой компас был первой вещью, которую я по-настоящему купила для себя. Он помогал мне находить дорогу в течение почти пяти лет… Теперь я должна сама искать направление.

Над поместьем не так много сирен. Я могу начать двигаться на запад. Если я буду двигаться на запад достаточно долго, то должна добраться до дома, верно? Но его предупреждения об увядание… Я видела, что случилось с моей рубашкой.

Может быть, бежать пока не лучшая идея, но, по крайней мере, я смогу лучше ориентироваться в этом месте. Я отталкиваюсь от покрытого ракушками пола и рассчитываю проскочить мимо китовых костей. Но меня останавливают.

Две невидимые руки сжимают сзади мой торс, плечи и лицо, оттягивая меня назад. Я задыхаюсь от мгновенной паники, поднимающейся в горле. Руки на мне, заставляющие меня остаться. Принуждают меня лечь.

Я вдруг осознаю, что мне не хватает воздуха. Я хочу дышать. Дышать! Почувствовать, как воздух проходит через мои легкие и приносит с собой жизнеутверждающее спокойствие.

Океан вокруг меня вдруг кажется таким огромным, таким необъятным. На его поверхности я могла бы двигаться так же свободно, как ветер. Я могла идти куда угодно и делать что угодно. Но сирена, чья магия освободила меня, теперь держит меня в ловушке. Вода почти слишком тяжелая. Живая. Она толкает меня вниз. Тянет назад. Размеренное спокойствие, которое я старалась сохранить, разрушается. Спокойствие под давлением, как на корабле. Но эта мысль только усиливает мое чувство вины.

Моего корабля больше нет, экипаж погиб, моя семья в опасности, а я в ловушке. Впервые за почти пять лет я не могу сбежать. Я останусь здесь навсегда. Руки Чарльза обхватили мой торс. Даже здесь, во владениях сирены, он существует во мне, сжимая меня так крепко, что я не могу дышать… Вот почему здесь нет воздуха. Почему…

Успокойся, Виктория, он ушел. Теперь он не сможет до тебя дотянуться.

Я закрываю глаза и успокаиваюсь. Мой разум — это вихрь, неумолимая спираль, которая закручивается все ниже и ниже. Неважно, как далеко я уйду. Или как быстро я туда доберусь. Часть его продолжает идти со мной — преследовать меня.

Я сжимаю руки в кулаки и усилием воли прогоняю эти мысли. Чарльз узнал, что бывает, когда кто-то пытается привязать меня к себе. Эта сирена даже не представляет, что его ждет.

Моя кожа сырая. Сначала я терла и чесала, пытаясь понять, сойдут ли метки. Я не подозревала, что они сойдут, так как они никогда не сходили, но проверить никогда не помешает. Потом я продолжала тереть и чесать, потому что обнаружилось новое странное явление — когда моя кожа повреждена, она волшебным образом восстанавливается, прежде чем успевает пролиться хоть капля крови.

Больше магии, чем плоти.

Я пробую каждую арку из китовых костей. Я пытаюсь соскоблить вырезанные на них кружевные знаки, думая, что именно это удерживает меня здесь. Я мало что могу сделать, но я пробую все это — десятки раз, десятками способов. Но каждый раз меня дергает назад невидимый поводок, накинутый на меня.

Сумерки чернели на вершинах волн. Просачивающиеся сквозь океанскую синеву, они превратились в медовые лучи, переходящие в рассеянный свет, окрашивающий все в туманно-оранжевый оттенок. Небо такое же сердитое, как и я.

Давно я не проводила так много часов, вышагивая, потерявшись в своих мыслях. Ну, не совсем в темпе… кругами по воде? Вся неловкость, которую я испытывала от того, что полностью погрузилась в воду, исчезла. Двенадцать часов ничего не делания, кроме как плавать, плыть и дрейфовать, сделали все это совершенно нормальным.

Я жду, когда Илрит вернется, как обещала. Мне уже приходилось проводить дни без полноценного отдыха. Регулярный сон — это не та роскошь, которая всегда доступна капитану корабля. Так что я приучена к этому. Я буду в порядке и сумею быть резкой, когда это потребуется. По крайней мере, на несколько ночей.

Но обычно, когда я не сплю на своем корабле, это происходит потому, что я нужна своей команде. Потому что корабль подбрасывают волны, почти такие же большие, как само судно — потому что природа бросает мне вызов, проверяет магию, которой я владею, и смотрит, сможет ли она воспрепятствовать моей воле. И если в спокойном море бушует мой разум, то всегда найдется, чем занять руки.

Когда не спишь, но нечем заняться, кроме как ждать, каждая секунда кажется целой минутой. Часы становятся похожими на дни. Все мои мысли настигают меня.

Мой экипаж погиб… из-за меня.

Их лица преследуют меня снова и снова. Я знаю, что если бы Дживре была здесь, она бы сверкнула мне своей однобокой ухмылкой и сказала, чтобы я не чувствовала себя виноватой. Она бы сказала: «Виктория, мы все взрослые мужчины и женщины, мы сделали выбор в пользу плавания с тобой в здравом уме и теле. Мы знали о риске и снова и снова получали выгоду. Ты не можешь взять на себя ответственность за наш выбор».

Но Дживре здесь нет, и эти гипотетические слова тускло звучат на задворках моего сознания. Легко противостоят моим бегущим мыслям. Жар и холод, омывающие меня, как болезнь.

Я не должна была бежать на север. Но если бы я этого не сделала, я бы обрекла на гибель свою семью. Я не должна была пытаться разорвать свой брак с Чарльзом. Но если бы я этого не сделала, он бы продолжал преследовать мою семью. Даже если я не могу быть уверена в том, что произошло бы, я знаю о его неумолимой жестокости.

И точно так же я знаю одно: я не должна была выходить за него замуж. Если бы я не вышла, кто знает, как бы сложилась моя жизнь. Возможно, меня бы сейчас здесь не было.

Невозможно узнать, что могло бы быть. Я буду сводить себя с ума, ходя и плавая по кругу, снова и снова прокручивая свои мысли. Как будто я могу взглянуть на все эти заботы и проблемы с другой стороны и подумать, Ага, вот ответ, вот правильный курс. Вот что я должна была сделать.

Но я никогда не узнаю, правильно ли я поступила или нет, и это самое трудное во всем этом. Это то, от чего мой разум никак не может избавиться. А что, если? Эти два слова преследуют меня всю жизнь, и все, что я могу делать, — это бежать; когда я замираю, они успевают меня догнать.

Я стараюсь думать о том, что будет дальше. Вот уже пять лет я нахожусь в движении, всегда иду вперед. Всегда стремлюсь. Теперь я не могу остановиться. Я не могу исправить проблемы прошлого, я не могу сделать другой выбор. Я могу только думать о том, что я буду делать дальше. Продолжать двигаться. Вперед. Дальше. Дальше…

Когда Илрит вернется, я попрошу у него больше информации об этой магии. Нет, сначала свобода. Тогда, возможно, я смогу торговаться с ним, когда буду знать, какими силами обладаю.

Звук слабого пения нарушает мои мысли. Звук похож на тысячу голосов, взлетающих одновременно. Пронзительные. Кружатся над одним словом.

Я поворачиваюсь в сторону зловещего шума. Вдали мелькает стая дельфинов в резных деревянных шлемах. Сирены держатся одной рукой за спинные плавники, а в другой держат копья из остро заточенного дерева. Оружие тускло светится, прорезая темное море, словно падающие звезды. На нескольких сиренах надеты доспехи из того же бледного дерева — странный выбор для защиты.

Особенно когда я вижу, к чему они мчатся.

Вдали, едва различимый сквозь ночь и дымку рыжей мути, окутавшей эти моря, виднеется силуэт огромного чудовища. Оно поднимается из-за далекой преграды из кораллов, дерева и раковин, словно ползет сквозь густую муть, которая висит за этой преградой, протягивая к нам одно щупальце за другим. Пытается проникнуть в наш мир. В животе заурчало от тошноты, вызванной паникой. Это то же самое чудовище, которое пришло на мой корабль…

И снова придет за мной.

Я оглядываюсь на сирены. Впереди — знакомый бирюзовый хвост. Илрит возглавляет атаку со светящимся копьем в руке.

Песня достигает своего крещендо, и они расходятся в стороны, выпуская своих дельфинов и начиная атаку. Животные и сирены плывут вниз и вокруг извивающихся щупалец. Они наносят удары, кружась в воде. Я подплываю к краю своей привязи, прислоняясь к костям кита.

То, что он мне сказал, было правдой… Он действительно не посылал чудовище за моей командой. Они такие же враги, как и я.

Голоса становятся все громче. Я слышу их не ушами, а душой. Посохи, которые несут воины, светятся ярче, словно изгоняя злого духа.

Я болею за них, несмотря на то, что горло сжимается, и я не могу сглотнуть. Я хочу помочь. Мне все равно, что это те самые сирены, которые забрали меня. Все, что я вижу, — это борьба с чудовищем, которое убило мою команду. Я хочу отомстить. Мне нужно что-то делать, а не сидеть в стороне, в ловушке. Я не создана для тишины. Для заточения.

Сирены устремляются вниз, преследуя монстра и исчезая в красноватой дымке по ту сторону обрыва.

Песня стихает, и море становится неподвижным. Я продолжаю смотреть, ожидая их возвращения. Обследуя окрестности, я ищу других воинов. Других сирен, которые могли бы им помочь. Но их нет.

Я жду, что воины вернутся. Но они не возвращаются. Проходят минуты, луна показывает, что время перешло в часы.

А они все еще не вернулись.

Если Илрит умрет, я буду свободна? Смогу ли покинуть это место? Или исчезну? Я смотрю на метки на предплечьях. Они все такие же четкие, как и раньше. Даже старые линии, которые Илрит дал мне много лет назад… Должно быть, с ним все в порядке. Не знаю почему, но мне кажется, что я бы знала, если бы он умер.

Наконец, на горизонте показался силуэт, окрасившийся в темно-красный цвет в лучах зари, пробивающейся сквозь воду. Я не знаю, от чего это — от красноватой дымки, которая стала еще хуже, чем была с момента моего приезда, или от крови.

Я прищуриваюсь и не сразу понимаю, что это Илрит. Каждый удар его хвоста кажется слабее предыдущего. Его плечи ссутулились. Он не делает ничего, кроме как дрейфует.

Наклонившись еще дальше к китовым костям, я напрягаю свои невидимые путы, когда все его движения прекращаются. Руки Илрита затекли, голова повисла. Ждать, когда он снова начнет двигаться, — мучительно.

— Лорд Илрит? — думаю я, представляя, как мой голос звучит только в его голове.

Он все еще не двигается. Мое сердце начинает колотиться. Он слишком долго был неподвижен. Что-то серьезно не так. Как это может быть не так? Я видела это чудовище…

— Лорд Илрит? — думаю я, уже громче. Мне все равно, кто услышит. Пусть слышат все. Может быть, это разбудит кого-нибудь еще, и мне не придется чувствовать, что его жизнь вдруг стала моей обязанностью.

Почему никто больше не проснулся? Почему все они не помогли ему?

По-прежнему никакого движения. Никаких изменений. Он неподвижен, как смерть.

— Кто-нибудь, помогите ему! — кричу я мысленно. — Герцогу Илриту нужна помощь!

Ни от поместья, ни от герцога нет никакого движения, над морем разгорается холодный рассвет.

Глава 7

Есть инстинкт, который проснулся во мне с того момента, как я впервые ступила на борт судна в качестве капитана: ни один мужчина или женщина никогда не останутся в стороне.

Не при мне.

Никто не будет оставленным, брошенным, покинутым, отвергнутым или игнорируемым. Каждая душа стоит того, чтобы нырнуть в самое бурное море, чтобы спасти ее. Какой бы мрачной ни была ситуация на поверхности, если есть хоть проблеск надежды, если во мне есть дыхание, я буду той рукой, которая протянет руку.

Этот инстинкт сильнее любой неприязни, которую я испытываю к этой сирене. К этому добавилось чувство бесполезности, в котором я пребывала всю ночь, наблюдая за происходящим. Бесполезность усиливается во мне.

Не обращая внимания на удерживающий меня магический трос, я спускаюсь с китовой кости. Тросы натягиваются, пытаясь удержать меня. Невидимые руки вцепились в меня, дергая за кожу. Нет. Я стискиваю зубы, мышцы напрягаются, ноги брыкаются. Я не буду больше сдерживаться ни секунды.

Между лопаток раздается хлопок. Я легко выплываю в открытую воду, которая еще несколько часов назад насмехалась надо мной. На секунду я оглядываюсь на клетку — предательски. Как ты смеешь, хочется сказать мне. Я всю ночь пыталась вырваться, а теперь магия срывается. Грубо.

Качая руками и ногами, я плыву так быстро, как только могу без помощи хвоста, внимательно следя за далекой стеной, за которой скрылись воины. Я ищу любые признаки чудовища, с которым они сражались. Не успел я опомниться, как оказался рядом с герцогом.

Его голова продолжает висеть, губы слегка приоткрыты. Он не вздрагивает от моего внезапного присутствия. Не дергаются плавники по обе стороны его лица. Круговые синяки опоясывают его живот и руки, есть еще несколько мелких царапин, но в остальном он выглядит вполне здоровым… Но внешность бывает обманчива. Я протягиваю руку и прижимаю ладонь к его груди.

Меня пронзает молния. Свет вспыхивает за моими глазами, такой же яркий, как при взгляде на солнце, на мгновение ослепляя меня, когда жгучая боль пробегает по новым и старым рисункам, впечатанным в мою плоть. Я шиплю, но отказываюсь отстраниться. Вместо этого я сильнее прижимаюсь к его груди.

Его сердце бьется, но слабо.

— Отлично, ты жив, давай. — Я не могу понять, благодарна я или нет за то, что чувствую его трепещущее сердце. Не то чтобы я особенно любила этого мужчину. Но… это не значит, что я хочу, чтобы он умер.

Я хватаю его руку и обнимаю за плечи. Боль стихает, но в глубине сознания я слышу бормотание. Трус… как посмел… сделать это... Как бы ни нервировали меня эти шепотки, я стараюсь не обращать на них внимания. Единственное, что сейчас важно, — это получить помощь. Я пытаюсь плыть, но это неудобно с его горой мышц, и я не представляю, куда его отнести.

— Фенни! Лючия! Шеель! Кто-нибудь! — Я представляю, как мои мысли эхом разносятся по всему поместью. Я вспоминаю лица каждого из них, когда произношу их имена, надеясь, что это с ними связано.

Может быть, я быстро учусь магии, потому что она работает.

— Ваше Святейшество? — Мягкий голос Лючии так же нежно бьется о мои мысли, как небольшая волна о корпус корабля. Странное ощущение, когда я не вижу собеседника. Хотя и не такое нервное, как могло бы быть, если бы в глубине моего сознания уже много лет не звучала песня.

— Святейшество? — Это слово пронеслось в моей голове в замешательстве.

— Да, ты подношение, святое продолжение нашего Господа…

— Герцог Илрит ранен! — пробурчала я, чувствуя, что объяснение затянется дольше, чем нужно. Отмеченный старыми богами, считается святым, поняла.

— Что? — В одном этом слове столько недоумения.

О, черт… Она слышала мои другие мысли? Вот тебе и быстрое обучение. Я сосредоточилась на двух словах:

— Иди сюда! — Молодая женщина поднимается с одной из коралловых башен грандиозного поместья Илрит. — Сюда!

Она поворачивается и наконец-то видит нас: мы как раз пересекли небольшой промежуток между стеной и поместьем. Ее губы раздвигаются. Широко раскрыв рот, она пропела резкую ноту. Я узнаю сигнал тревоги, когда слышу его.

Вторым появляется Шеель, с деревянным копьем в руке он выходит на балкон. Фенни тоже плывет над крышами, орудуя коротким мечом из заточенной кости, и выглядит на удивление грозно для женщины, которая до сих пор казалась только зажатой и матроной. Лючия уже на полпути к нам, и Шеель быстро догоняет ее.

— Что ты делаешь вне своей камеры помазания? А подношение не должно вступать в контакт с другими, чтобы не нарушить свою отстраненность от этого мира! — рычит он на меня, обнажив зубы. Я заметила, что у него шесть клыков — четыре сверху и два снизу, а не два, как у людей. Как будто в его пасти живет акула. — Какое несчастье ты навлекла на нас за свое богохульство?

— В следующий раз, когда вашему герцогу понадобится спасение, я с радостью дам ему умереть, если вам так больше нравится, — огрызаюсь я, обнажая свои зубы, хотя они и не такие страшные, как у него. Шеель, похоже, был поражен моим тоном и выпрямился.

— Умереть? — В вопросе звучит искреннее замешательство. Оно сменяется ужасом, когда он впервые по-настоящему смотрит на Илрита. — Только не говори мне, что он ушел с воинами во впадину. — Слова как будто вырвались сами собой. Шеель подумал, что это он сам.

— Уж точно не я нанесла ему эти раны. — Я перехватываю Илрит. Неудобно пытаться плыть, опираясь на гору мышц этого человека. Он все еще полностью хромает. — Похоже, они серьезные.

— Так и есть, — говорит Лючия, беря меня за противоположную руку. Ее глаза расширены от беспокойства. Паника глубже, чем даже у Шееля. Семейное сходство между ней и герцогом стало очевидным с первого момента, как я увидела их обоих. Хотя мягкие черты лица Лючии совсем не похожи на сильную челюсть и напряженный взгляд Эмили, я вижу в ее беспокойстве свою сестру. — Но его физические раны не так тревожны, как те, которые мы не можем видеть.

Разве это не всегда правда? думаю я. Лючия одаривает меня усталой улыбкой. Должно быть, она слышала. Я притворяюсь, что она не услышала.

— Вам нужно перестать прикасаться к нему, Ваше Святейшество. Позволь мне помочь. — Шеель берет руку, за которую я держусь, когда приходит Фенни.

— Что с ним случилось? — Слова Фенни полны беспокойства, но ее брови нахмурены с неодобрением.

Я не упускаю из виду, что Фенни также смотрит в мою сторону с обвинением. Я тоже бросаю на нее взгляд. Почему они все считают, что я могу навлечь на них несчастье, хотя именно я сижу в клетке, именно меня они планируют буквально принести в жертву?

Фенни отводит взгляд. Я не уверена, услышала ли она мое волнение или нет.

— Худшее, я подозреваю, — серьезно говорит Лючия. — Но мы о нем позаботимся. Иди и вознеси песнопение вместе с жителями герцогства — песнопение защиты и безопасности.

Фенни кивает и устремляется в противоположном направлении от Лючии и Шееля. Я мечусь между ними и в конце концов решаю пойти с Илритом. Единственная причина, по которой у меня есть шанс догнать их, заключается в том, что они обременены весом Илрита.

Проплывая над поместьем, я получаю более полное представление о нем, чем при первом приближении. Подобно рифу, множество строений нагромождено друг на друга, усеяв каменистое и песчаное дно океана бессистемным, почти органическим образом. Многие из них соединены коралловыми туннелями и арками, но не все. Башни тянутся вверх, спиралевидно разветвляясь.

Мы направляемся к скоплению зданий в центре, которые в основном отделены от остальной территории. Среди них возвышается большое строение с куполообразной крышей из мозгового коралла. Мы спускаемся на балкон, пристроенный к комнате, соединенной со строением параллельно стене, служащей барьером от монстров и зловещей красной дымки. Это спальня, быстро понимаю я. Хотя она не похожа ни на одну спальню, которую я когда-либо видела.

На каждой из колонн, обрамляющих небольшой балкон, через который мы вошли, есть резьба, линии и формы которой напоминают наши тела и кости кита в моей бывшей клетке. На дальней стене, напротив выхода к морю, находится туннель. С каменной платформы напротив меня растут водоросли, похожие на мох, они тянутся вдоль стены и по потолку, уходя в туннель. В водорослях приютились маленькие светящиеся цветы, освещающие помещение.

Шеель и Лючия вносят Илрит на платформу и занимают места по обе стороны от Илрит. Они начинают напевать, раскачиваясь взад-вперед. Другие, невидимые певцы вливаются в мелодию, и получающиеся гармонии резонируют глубоко в моем существе. Серебристое сияние цветов, распустившихся на мшистой ламинарии, становится ярче, охватывая всех троих, стоящих передо мной. Рябь искажает люминесцентную дымку, меняя частоту с каждой высокой и низкой нотой. На коже Илрит образуются крошечные пузырьки, которые распускаются в ленты воздушного жемчуга.

Через несколько минут их покачивание прекращается, и они обмениваются короткими словами, которые я не могу расслышать. Шеель удаляется, а Лючия перестраивается и парит над головой Илрита, положив обе руки ему на виски. Ее хвост поднят вверх и слегка бьется о мшистые водоросли потолка. Ее лицо близко к его, и она продолжает тихонько напевать в гармонии с музыкой, которая все еще плывет по течениям вокруг поместья.

— Что с ним случилось? — осмеливаюсь спросить я у Шееля, когда кажется, что он больше не присоединяется к песне. Акулоподобный мужчина выглядит совершенно разъяренным. Его большие, покрытые шрамами руки сложены на груди. На его лице нарисована хмурая гримаса.

— Он пошел, когда не должен был — после того, как поклялся не делать этого. Все остальные затаились, и я думал, что он тоже. Без него все будет хорошо. — Шеель качает головой. — Я сказал ему, что сейчас там слишком опасно для него, тем более что Рассветная Точка занята. Но он настаивал, что это — «долг Герцога Копья — быть на передней линии обороны».

Количество названий, мест и людей было бы головокружительным, если бы я не привыкла быстро запоминать такие вещи для своей работы.

— Пошел «туда»? За хребет?

Шеель смотрит в мою сторону, в его глазах вспыхивает гнев. Но гнев быстро проходит, как будто он вспоминает, что я понятия не имею, как все устроено под волнами.

— Да. К Серой Впадине.

— И там живут монстры?

— Монстры и рейфы. — Он делает паузу. — Значит, ты видела одного? — Я киваю. Шеель хмурится еще больше. — Неудивительно, что он чувствовал себя обязанным. Посланники Лорда Крокана приближаются…

От этих слов я чувствую себя в гораздо меньшей безопасности. Рейфы. Монстры. Все на нашем пороге.

— Он пошел с воинами.

— Да, если они идут, то и он идет.

Я уважаю человека, который не приказывает другим делать то, чего не сделал бы сам.

— Но вернулся только он, — тихо добавляю я. Мое внимание возвращается к герцогу, все еще находящемуся без сознания. Я знаю, как это ужасно… быть единственным выжившим. Непреодолимое чувство вины неотступно преследует меня, грозя настигнуть каждый раз, когда я замираю. — Ты сказал, что он считал это своей обязанностью как Герцог Копья? — Повторение имен людей и мест помогает мне вспомнить… и отгоняет другие мысли.

— Да. У каждого герцогства есть своя главная ответственность перед Вечным Морем. Есть Герцогства Веры, Охоты, Учености, Ремесленников и Копья. Конечно, каждое герцогство должно быть самодостаточным. Но они специализируются в уникальных областях, чтобы покрыть недостатки других герцогств. Во главе их стоит хор, состоящий из всех пяти герцогов или герцогинь, причем старший из них служит нашим королем или королевой, когда требуется единый глава государства, — объясняет Шеель. Он дает подробное объяснение, но при этом ничего не говорит о том, что другие мужчины не вернулись. Я улавливаю его намерение, подсознательное или нет, и позволяю разговору идти дальше.

Понятие «герцогство» имеет для меня смысл. Это не так уж отличается от того, что в определенном регионе Тенврата сосредоточено наибольшее количество ферм, потому что там более плодородная земля. Купцы, как правило, специализируются на близости к определенным товарам. Даже члены экипажа знают одну должность на корабле лучше других, потому что склонны именно к ней, хотя и обязаны уметь подменить любого другого.

Шеель не отрывает взгляда от Илрит, в его глазах заметна озабоченность.

— Как герцогство, расположенное ближе всего к Серой Впадине, наш герцог отвечает за защиту Вечного Моря от рейфов.

Илрит упоминал о том, что в сирен, пытавшихся похитить меня много лет назад, вселились рейфы.

— Рейфы — это то же самое, что и призраки? — спрашиваю я, пользуясь тем, что он, похоже, готов к разговору, когда пытается отвлечься от других вопросов.

— Не совсем. Призраки не теряют рассудка — у них более целая душа. Рейфы — это призраки, которые потеряли себя и теперь несут в себе только ненависть и насилие. Они вызывают смятение в живых и, ослабив душу, могут уничтожить ее, чтобы завладеть телом. — Шеель наконец отводит глаза, указывая на деревянное копье, которое он нес. — Доспехи, в которые облачаются наши воины, оружие, которое мы используем, и защита, которую мы создаем против этих чудовищ, вырезаются из ствола и корней Дерева Жизни. Только копье из этого дерева может уничтожить рейфа.

Я предполагаю, что Дерево Жизни — это то массивное дерево, которое, как мне показалось, я видел возле замка, когда мы только приехали.

— Почему у герцога не было доспехов?

— Не было? — Шеель потрясен.

Я качаю головой.

— У нескольких воинов были, но не у него.

В голове крутятся незнакомые мне проклятия. Шеель потирает виски, и они исчезают.

— Извини, что тебе пришлось это услышать.

— Я моряк, мне не страшны нецензурные выражения. Хотя я поражена, что у вас есть слова, которые я не знала.

— Старый язык сирен. На нем мы до сих пор поем многие наши песни.

— Ах, тебе придется как-нибудь научить меня. Я бы с удовольствием привнесла новую, восхитительно нецензурную лексику в свою… — Мои мысли остановились. Свою команду.

Шеель на мгновение хмурится, и его прежнее суровое выражение лица меняется. Тем не менее, он воздерживается от извинений или соболезнований, и за это я ему благодарна. Не думаю, что я смогу вынести извинения сирены, тем более, что до сих пор бывают случаи, когда я обижаюсь на них за свое нынешнее положение. Тем не менее, я осознаю, что сыграла свою роль; выбор, который я сделала, привел меня сюда, за исключением тех шести месяцев, которых лишил меня Илрит.

— Ты выучишь наш старый язык, так же как и наши пути. — Возможно, его приветливость была не просто отвлекающим маневром. — Ты должна это сделать, прежде чем тебя принесут в жертву Лорду Крокану.

Моя очередь отвлекать разговор.

— Почему на герцоге не было доспехов?

Шеель сжимает рот в жесткую линию.

— На всех не хватит.

— Он отдает свои доспехи своим людям, чтобы они были более защищены, — понимаю я.

— Да. — Шеель задумчиво смотрит на меня. Его гнев уступил место чему-то, почти напоминающему любопытство. — Откуда ты знаешь?

Я уставилась на неподвижного Илрита. Он герцог. Лидер в своем роде. В Тенврате есть лорды-купцы, и из их числа избирается совет — система, не похожая на ту, что звучит в этом хоре сирен. Я знакома с обязанностями лидера как со своей земли, так и со своих кораблей.

— Я капитан. — Слова все еще проецируются на мысли, но мне кажется, что они исходят не от разума. Они исходят из моего сердца. Я капитан, даже без корабля. Это вплетено в мою сущность. — Я знаю, что такое быть готовым пожертвовать всем ради тех, за кого ты отвечаешь. Тех, кого любишь…

Чувство вины охватило меня. Могу ли я вообще называть себя капитаном, если из-за меня погибли мои моряки? Я, великий Капитан Виктория, который никогда не терял ни одного члена экипажа, потеряла их всех за одну ночь.

А что, если… Вопрос возвращается, неотступно преследуя меня. В самые темные ночи, когда единственной компанией для меня является мой собственный злейший враг, я не могу не задаваться вопросом, было ли бы лучше для тех, кто меня окружает, если бы они никогда не встретили меня. Сомнения отравляют мою кровь, подпитывая мои мускулы и неустанную работу. Может быть, попотев и потрудившись, когда-нибудь я стану достойным их преданности и восхищения.

— Ваше Святейшество. — Лючия поднимает голову, встречаясь взглядом с моими глазами, и выводит меня из задумчивости. — Мне может понадобиться твоя помощь.

Все-таки странно, когда тебя называют святым. Но сейчас не время уговаривать ее остановиться.

— Как помочь?

— Парить над ним.

— Прости? — Даже в моем сознании эти слова прозвучали как заикание.

Лючия сдвигается с места, ее руки по-прежнему лежат по обе стороны от лица Илрита. Свет, кажется, мерцает, когда она прерывает свою песню, чтобы заговорить.

— Горизонтально — нос к носу, ноги к хвосту.

— Почему?

— Ты помазана песнями древних, его рукой… — Она делает паузу, чтобы пропеть куплет, присоединяясь к звукам Фенни вдалеке. — Ты как мост к их силе и к нему. И я.… — Она снова делает паузу, нахмурив брови и нахмурив губы. — Одна я недостаточно сильна, чтобы спасти его.

— Будет больно? — спрашиваю я, но уже двигаюсь. Легко оттолкнувшись от каменистого пола, я дрейфую между потолком и его кроватью. Я зашла так далеко, чтобы спасти его. Теперь я не остановлюсь. К тому же, у меня больше шансов получить то, что я хочу, если я помогу ему выжить. Он будет мне должен за это.

— Нет, не должно.

— Ну хорошо. — Небольшими движениями запястий и толчками ног я надвигаюсь на него и замираю. Я прекрасно понимаю, как мы расположены. Прошло полдесятка лет с тех пор, как я была над мужчиной, и лучистый жар его тела служит ярким напоминанием об этом. Захлестывающая меня потребность с удовольствием игнорирует тот вопиющий факт, что сейчас для этого совсем не время и не место. Я сглатываю, хорошо обученная тому, как не позволять эмоциям и желаниям брать верх над собой.

— Ближе, пожалуйста. Мне нужны твои руки на его висках, под моими.

— Я думала, мне нельзя к нему прикасаться?

— Все будет хорошо. — Ее слова полны отчаяния. Я не уверен, что это «хорошо» или нет. Но мне кажется, что Лючию это сейчас не волнует. Не то чтобы я ее винила. Будь на ее месте Эм, я бы нарушила все правила — богов или нет, — чтобы спасти ее.

Несколькими неловкими движениями я опускаюсь настолько, что могу дотянуться до его висков. Руки Лючии освобождают место для моих, и я проникаю под ее руки. Я прикоснулась кончиками пальцев к коже герцога.

По моему телу пробегает покалывание, как и в прошлый раз, когда я прикасалась к нему. Я как угорь, наэлектризованный с ног до головы. На короткую секунду мир погружается в тишину, вдалеке звучит музыка.

Мои губы слегка приоткрываются. Сияние, охватывающее герцога, меняет цвет от мягкого серебристого до теплого золотого. Пузырьки появляются не только на его коже, но и на моей. Их становится все больше, они словно пытаются унести меня в своем шипении. Но я не могу оторвать от него своих рук. Мы словно приклеились друг к другу.

Эмоции воюют внутри меня — притяжение и отталкивание сцепились. Тяга к нему усиливается, и в то же время растет мое желание освободиться. Любопытство требует узнать, что будет дальше. Долг спасти его — ни один мужчина не останется позади — подстегивает мою решимость. Но в то же время тихий шепот в глубине души напоминает мне, что этот человек забрал меня и, возможно, проклял мою семью. Все истории, все моряцкие инстинкты подсказывают мне, что мой заклятый враг находится ниже меня, и я должна переместить руки и обхватить его за горло.

Нет. Я отказываюсь отвечать жестокостью на жестокость. Я сделала свой выбор, добровольно ввязалась в это дело — и я доведу его до конца.

Пауза. Как будто весь мир затаил дыхание. Никакого движения. Ни звука.

Затем тишина сменяется другой мелодией. Это не та, которую пели сирены, чтобы исцелить его, а что-то новое. Песня, диссонирующая с той, которую Илрит запечатлел в моей душе той давней ночью; эти две песни сталкиваются с третьей, которая почти воет.

Какофония нарастает вместе со светом. Я уже не чувствую ни пузырьков на своей коже, ни течений вокруг себя.

В одно мгновение меня ослепляет нефильтрованный солнечный свет.

Глава 8

Я стою на пляже, белом как кость. Песок настолько мелкий, что кажется, будто он переливается призматическим радужным светом. Волны разбиваются о корни, огромные, как корпуса кораблей, которые обвивают это песчаное место, напоминая птичье гнездо. Они соединяются вверху с огромным деревом, которое выглядит так, будто в него вплетена тысяча маленьких деревьев. Оно возвышается так высоко, что его верхние ветви пронзают небо и путаются с облаками.

Сам пляж утыкан кусками дерева. Некоторые из них имеют такой же золотисто-коричневый оттенок, как и дерево, обвивающее их. Другие так долго пролежали на солнце, что их текстура обесцветилась до бледно-пепельного цвета.

Должно быть, это и есть то самое Дерево Жизни и его пляж, о котором только что рассказывал Шеель. Но почему… как я здесь оказалась? Эти вопросы интригуют и волнуют меня. Здравый смысл подсказывает, что я должна бояться. Но я провел лучшие годы своей жизни, ступая в неизведанные места, о которых никто другой не осмелился бы даже мечтать.

Покрутив головой по сторонам, я замечаю, что мир покрыт слабой дымкой. По краям он размыт. Я не чувствую жара песка и не слышу шепота ветра. Все кажется далеким, тусклым.

И тут я замечаю, что на дальнем краю пляжа, ближе к стволу дерева, стоят пожилая женщина и молодой мужчина. С первого взгляда они похожи на людей, но при ближайшем рассмотрении у них видны слабые хрящевые тяжи, идущие по щекам и переходящие в похожие на плавники уши сирены. На их светлой коже видны отметины сирены. Однако есть одно заметное отличие их от известных мне сирен.

Они неуклюже ходят на двух ногах, медленно пробираясь к основному стволу. Я задерживаюсь на них, пытаясь осмыслить увиденное. Это другое существо, отличное от сирены? Или, может быть, превращение? Последнее кажется более вероятным.

В воде они могущественные, неостановимые властители морей… но на суше они похожи на детенышей оленей.

Я еще раз оглядываю себя и начинаю идти к ним. Времени на то, чтобы догнать их неторопливый шаг, не уходит, и, когда я уже на полпути к ним, замечаю, что у юноши вдоль позвоночника тянется узкая дорожка чешуи, исчезающая под обхватывающим его талию поясом слишком знакомого бирюзового оттенка.

— Уже не так далеко. — Женщина по-прежнему говорит, не шевеля губами. Интересно, смогут ли они говорить над сушей или нет? Интересно, как они вообще могут ходить на двух ногах?

— Мама, мне кажется, что я здесь высохну и рассыплюсь. — На вид молодому человеку не больше пятнадцати лет. Даже это, наверное, щедро.

— Ты можешь это сделать. Осталось совсем немного. Я не дам тебе ношу, которая тебе не по плечу. — Женщина тепло улыбается сыну. Семейное сходство несомненно. Несмотря на то, что у женщины длинные распущенные волосы, ниспадающие до пояса, а у юноши подстрижены близко к голове, у них похожий разрез челюсти и та же острота в глазах, выдающая умную и душевную натуру. — Скоро мы снова будем в воде.

Он идет вперед, с каждым решительным шагом возглавляя движение. Но он слишком амбициозен. Не удержав равновесия, он оступился и упал. Женщина мгновенно оказывается рядом с ним и помогает ему подняться. Она гораздо лучше управляет своим двуногим телом.

— Я смогу. Я смогу, — твердит он со всей юношеской самоуверенностью.

Она дает ему возможность подняться на ноги.

— Привет? — говорю я, но они не поворачиваются. Я подозревала, что так и будет, когда подошла, а они даже не взглянули в мою сторону. На этом пляже нет ни души, так что они никак не могли меня не заметить… если, конечно, видели.

Наконец они добрались до подножия дерева. Здесь в стволе дерева находится дверной проем. Ветви и лианы обросли им, как толстыми прутьями. Он забаррикадирован от всего мира. Единственные следы попыток проникновения — пять древесных лоз, у которых отрезаны и вырваны куски. Раны все еще сочатся темно-красным соком.

— Теперь, как мы тренировались, — инструктирует женщина.

Мальчик-юноша — молодой Илрит, насколько я могу судить, — опускается на колени и кладет обе ладони на дверной проем. Наклонив голову к небу и раздвинув губы, он выводит парящую песню, которая вьется между падающими серебряными листьями. Его голос еще не успел полностью углубиться, а он уже выдает ноты почти пронзительной силы.

Мое предплечье покалывает от этого звука. Это первое настоящее ощущение, которое я испытала с момента прибытия сюда, и оно привлекло мое внимание к отметинам на моей коже. Они кажутся такими же, как всегда.

Когда песня заканчивается, они ждут, уставившись на дверь.

Плечи Илрит опускаются.

— Я не слышал ее песни.

— Я тоже, — говорит женщина тоном, в котором теплая поддержка контрастирует с усталым унынием. — Ее голос молчит уже много веков. Даже самые старые из нас не слышали ее слов. В этом нет ничего постыдного.

— Но я подумал, что Леди Леллиа могла бы рассказать нам о другом пути. — Юноша продолжает горбиться, стоя к ней спиной. Его следующие слова настолько незначительны, что, если бы они были произнесены нормально, я сомневаюсь, что смог бы их услышать. — Что я мог бы помочь…

— Дитя мое, лучший способ помочь тебе — это взять на себя мантию, для которой ты был рожден. — Она опустилась на колени рядом с ним.

— Если я сделаю это, ты… ты… — Его голос надломился.

— Я сделаю все, что должна, чтобы защитить тех, кого я люблю. — Она садится и притягивает его к себе, крепко прижимая к себе. Женщина поцеловала его в висок. — Теперь ты должен сделать то, что необходимо, чтобы защитить наш дом, тех, кого мы любим, твоих сестер и отца.

— Я не готов. — Он закрывает лицо руками. — Я едва могу спеть песню, чтобы пройти по ее священной земле.

— Ты будешь готов, когда придет время, — успокаивает сына мать. Но при этом она не смотрит на него. Она смотрит на него через плечо спокойным и отрешенным взглядом, уходящим далеко за горизонт.

— Может быть, есть другой путь?

— Илрит… — Она снова обращает внимание на сына, а затем на дерево, стоящее высоко вверху. Рот матери Илрита сжат в жесткую линию решимости. Но глаза ее почти переполнены печалью. — Герцог Ренфал говорит, что Лорд Крокан хочет, чтобы раз в пять лет ему приносили в жертву женщин, богатых жизнью и державших в руках милость Леди Леллии. Именно за это знание он отдал свою жизнь. Другие жертвы не помогли, наши моря становятся все более опасными.

— Да, но почему это должна быть ты? — Он поднимает глаза на мать.

Она убирает волосы с его бровей. В объятиях матери каждый мужчина становится мальчиком.

— Потому что кто может быть богаче жизнью, чем Герцогиня Копья? Кто сильнее держит в руках грацию, чем я, с Рассветной Точки? Кто лучше певца хора? — Она улыбается, но улыбка не достигает ее глаз. — Мой долг — защищать наши моря и наш народ любой ценой, как и твой. Ты должен принести свою клятву, чтобы началось мое помазание.

— Я не думаю, что смогу… — Он стыдливо отводит взгляд.

— Конечно, сможешь.

— Сделай это. — В разговор вступает новый голос. Знакомый. Я оглядываюсь через плечо. Позади меня, дальше по пляжу, стоит тот Илрит, которого я знаю. Он вырос.

У него нет двух ног, он парит, задрав хвост, словно подвешенный в воде. Он двигается, как в море, но здесь он парит в воздухе.

— Илрит?

Почему-то он меня не слышит. Возможно, он и не видит меня, потому что бросается мимо меня к юноше.

— Илрит, что это за место? Что происходит? — пытаюсь я докричаться до него.

Илрит нависает над своим младшим, источая презрение и ненависть, когда юноша отталкивает руки матери и снова занимает позицию перед дверью в дерево. Но он не поднимает ладони к дереву. Илрит пытается подтолкнуть своего младшего вперед. Мышцы взрослого пульсируют в лучах солнца, выпуклые от усилий. На его брови застыла ярость. Но ребенок словно вылеплен из свинца, он не замечает, как напрягается его взрослый.

— Илрит! — кричу я.

— Давай! — кричит он на себя помладше. — Не медли! Не будь тем, кто удерживает ее!

— А теперь поклянись в верности старым богам и Вечному Морю, которое ты поклялся защищать, — мягко наставляет его мать. — Принеси свои клятвы, чтобы ты мог владеть Рассветной Точкой.

— Мама, я… — Молодой Илрит не шелохнулся, не обращая внимания на старшего.

Женщина открывает рот, чтобы заговорить снова, но закрывает его со вздохом. Смирение смягчает ее брови. Она слегка наклоняет голову.

— Хорошо, — смирилась она и снова опустилась на колени рядом с ним. — Это было слишком много, чтобы требовать от тебя в столь юном возрасте. Еще ни одного герцога или герцогиню не просили вступить в должность так рано. Если ты не готов посвятить свою жизнь Вечному Морю и вступить в должность Герцога Копья, то тебе и не нужно этого делать.

— Мерзкий, жалкий, слабый, трус, — прорычал Илрит. Он схватил руку своего младшего друга, пытаясь прижать ее прямо к дереву. И все же он не может ни на что повлиять в этом мире.

— Илрит, это твоя память? — осмеливаюсь спросить я, не придумав другого объяснения. Он по-прежнему не слышит меня.

Младший Илрит смотрит на мать. В глазах юноши плещется страх. Уязвимость. Он напуган, но в то же время испытывает облегчение.

— Мама, ты уверена?

— Да. Это долг, к которому нужно быть готовым, когда его принимают. Это честь, а не зло. — Женщина тепло улыбается ему.

— Но помазание…, — начал юноша.

— Это не так уж долго. — Она обнимает сына за плечи и помогает ему подняться на ноги. — Когда я начну всерьез, тебе будет девятнадцать. Тогда ты будешь готов принять Рассветную Точку, я в этом уверена.

Несмотря на очевидные усилия сдержать эмоции, глаза молодого Илрита блестят. Его губы слегка дрожат.

— Ты стыдишься меня?

Каким-то образом, даже на земле, даже неловкая и неуклюжая, женщина двигается быстрее, чем я думала. Она хватает сына за голову и обхватывает его за плечи. Тем же движением она прижимается губами к его лбу.

— Нет. Никогда, мой мальчик.

— Да! — Старший Илрит продолжает пытаться оттащить младшего от себя. Прижать его к дереву, чтобы он принял герцогскую мантию. Но его усилия ослабевают. Силы покидают его. Вместо этого его плечи опускаются. — Да, — прохрипел он, находясь между яростью и слезами. — Она всегда будет стыдиться тебя, жалкий трус. Это из-за тебя ее смерть ничего не значила… она не смогла разорвать свои смертные узы настолько, чтобы унять ярость.

— Илрит, хватит. — Я делаю шаг вперед. По-прежнему никакой реакции на мое присутствие.

— Ты мой сын, свет для дерева моей жизни. Я никогда не смогу стыдиться тебя. — Она гладит сына по голове, а затем отпускает его с ободряющей улыбкой. — А теперь давай вернемся к морю. Мы вернемся через несколько лет.

Двое начинают уходить, но старший Илрит не двигается с места. Он опускается на песок там, где лежал он, но младше, подогнув под себя хвост. Он прячет лицо в ладонях.

— Вернись и исполни свой долг… трус… — Он корчится, упираясь руками в песок, и издает крик, от которого мир вокруг разлетается на осколки. — Сколько раз я должен напоминать себе о своих неудачах? Сколько раз я должен видеть, как ты умираешь? — Илрит откидывается назад, вытянув руку, и тянется к своей матери, которая находится далеко за пределами его хватки.

Я перехожу к нему взвешенными, целеустремленными шагами. Каждое его слово отзывается во мне ощутимой болью, как будто эта боль — моя собственная. Она грохочет по основам этого иллюзорного мира, образуя молниеобразные трещины тьмы. И тут же разбивается, как зеркало о камень. Между краями разбитых изображений протягиваются призрачные руки, хватаясь за границы этой реальности и царапая ее.

— Илрит, я думаю, нам пора идти. — Я кладу руку ему на плечо, но мое внимание сосредоточено на чудовищах, пытающихся разорвать этот сон, превратившийся в кошмар. За разделительной картинкой этого воспоминания движутся лица. Существа, от которых у меня на затылке поднимаются маленькие волоски, пытаются прорваться наружу.

Герцог неподвижен, как статуя. Его невидящий взгляд прикован к песку перед дверью. Его кожа стала холодной. Блеск исчезает. Все краски исчезают из его тела.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, наклоняю голову и смотрю ему в лицо. Он до сих пор не заметил моего присутствия.

— Это все не по-настоящему, — целенаправленно говорю я. Хотя сейчас мне кажется, что это вполне реально. Каждый грохот земли. Каждый рев монстра, который преследовал меня в моих собственных снах, осязаем. Я надеюсь, что это не реальность. — Мы должны покинуть это место, чем бы оно ни было. Сейчас же. Все кончено, Илрит, время движется вперед, и ты тоже. Нет смысла терять себя в том, что ты не можешь изменить. Ты должен двигаться вперед.

Илрит не двигается.

Я смещаюсь, стараясь оказаться прямо перед ним. Не может быть, чтобы он не видел меня сейчас.

— Ты должен вывести нас отсюда. Я не знаю, что происходит, но Лючия послала меня сюда, чтобы сказать тебе это, я думаю. Ты должен вернуться в реальный мир, вместе со мной.

— Ничтожество. Трус, — шепчет Илрит с сырой ненавистью. — Если бы я просто… отпустил ее. Но я не смог. Как не мог услышать слова Леллии. Я удержал ее. Она была слишком хороша, чтобы умереть. В тот день должны были предложить меня, а не ее.

Эти слова как кинжал вонзились мне в ребра. Я резко вдыхаю. Мои руки летят к нему, и я крепко сжимаю их.

— Я знаю… — шепчу я. — Я знаю, каково это — чувствовать, что ты обуза для всех, кто тебя окружает. Что, как бы ты ни старался, этого никогда не будет достаточно. Ты не можешь любить их достаточно, жертвовать ради них…

Он по-прежнему не реагирует. По-прежнему смотрит сквозь меня. Мир вокруг нас продолжает дрожать. Тени поглощают края, съедают детали.

— Илрит. — Мой голос стал твердым. — Ты единственный, кто может спасти нас от этой рушащейся реальности. Ты уже не тот мальчик. Ты отвечаешь за других, ты нужен им, по-прежнему. Я… — Слова застряли у меня в горле. Я сглатываю, пытаясь избавиться от них. От них меня тошнит, желудок сводит. Но это правда, и сейчас я не могу быть гордой. Я не могу позволить своему страху оказаться в зависимости от другого человека сдерживать меня. — Я нуждаюсь в тебе, Илрит.

Он моргает, и на его лице на мгновение появляется ясность.

— Виктория? — шепчет он между нашими мыслями. В том, как он это произносит, есть что-то неожиданно интимное, еще более напряженное от того, что наши руки переплетены.

— Илрит, мы… — Я не могу говорить достаточно быстро.

Громкий рев прерывает меня, и над пляжем проносится пронзительный ветер. Корни дерева стонут и трещат, падая в бледное море. Вдали туман сгущается в лицо, застывшее в вечном гневном крике. Лицо самой ненависти.

Илрит снова сгорбился, глаза его потухли, опустившись на песок. Он снова превратился в оцепеневшую статую.

— Какой в этом был смысл? В чем вообще смысл? Неужели боги действительно оставили своих управителей?

Упоминание о богах переводит взгляд на мое предплечье. Это слова-песни, обретшие форму на моей плоти. Лючия хотела, чтобы я сделала это, потому что я обладала их магией. Я смотрю между ним и далеким лицом, которое заостряется по мере приближения.

Я не знаю, что делаю, но…

— Я чертовски плохой певец, Илрит. Видишь, до чего ты меня доводишь? — Никакой реакции на мои горькие слова. Проклятье. — Ладно, ничего…

Я открываю рот и начинаю петь. Не мысленно, а горлом. Получается несколько вихляющих нот. Ужасно, правда. Я никогда не была хорошим певцом. Но я пою слова так, как они приходят ко мне инстинктивно, так, как мне кажется правильным,

«Приди ко мне.

Я зову тебя.

Приди, приди…»

Его осеняет ясность. Глаза Илрита слегка расширяются. Я немедленно прекращаю петь. Он хватается за мое разрисованное предплечье.

— Ты пела.

— Я же говорила, что это плохо.

И все же он смотрит на меня с удивлением, как будто я прекраснее самой искусной примадонны. Но это мгновение длится недолго: Илрит оглядывается по сторонам, наконец-то увидев, как рушится мир. Но его это не удивляет. Он тихонько вздыхает, и в этом вздохе сквозит усталость, более глубокая, чем самая низкая точка океана. Его взгляд падает на лицо вдалеке, устремляющееся к нам, словно желая поглотить весь этот остров за один укус.

— Нам нужно идти, — настаиваю я.

— Тебе не следовало здесь находиться. — Его глаза переходят на меня, и на мгновение вся печаль, на которую когда-либо был способен человек, становится моей. Он отдает мне все это. Жалость. Сочувствие. Тоску. — Это кошмар, который не должны пережить другие.

Илрит поднимается, зависая в воздухе, словно в воде. Он протягивает мне руку, и я настороженно смотрю на нее. Моя ладонь скользит по его ладони, и в течение мгновения он не делает ничего, кроме как сжимает мои пальцы. Я встречаю его пристальный взгляд, и между нами проносится тысяча невысказанных слов. Ничего не сказано. Но понимание, превосходящее слова, погружается в меня, как тепло его пальцев. В этот мимолетный вдох барьеры между нами оказываются не такими прочными, как хотелось бы каждому из нас. Нам удается заглянуть в душу друг друга.

Какая-то часть меня хочет отстраниться. Спрятать свое лицо и свое сердце. Но одинокий уголок, принадлежащий женщине, которая слишком много ночей проплакала в одиночестве, жаждущей утешения в объятиях, не хочет ничего, кроме как задержаться здесь. Чтобы этот момент затянулся настолько, чтобы моя боль стала общим бременем. Даже если мысль о том, что кто-то другой действительно увидит мое сырое и усталое сердце, так же страшна, как вырезать из него кусочек и передать его.

— Давай вытащим тебя отсюда, — шепчет он, когда вой начинает усиливаться, нарушая транс.

Я киваю, не в силах больше ничего сказать.

Взмахнув хвостом, он плывет вверх по воздуху. Меня тянет за собой, я невесома. Воздух проносится по моей коже, и это первое, что я чувствую.

Нет… не воздух.

Крошечные пузырьки.

Я моргаю, глядя, как мы поднимаемся навстречу солнцу и удаляемся от грохота под нами. Мир продолжает разрушаться, паутинные трещины гонят нас вверх. Илрит смотрит вниз, продолжая парить с сильными взмахами хвоста.

— Держись.

Я крепче сжимаю его руку.

Пузыри проносятся надо мной. Мы врезаемся в ветви дерева, и нас встречает ослепительный свет. Я задыхаюсь и инстинктивно вздрагиваю, ожидая боли. Но боли нет.

Я моргаю, когда свет исчезает — он больше не ослепляет меня. Я все еще вишу над Илритом в его постели. Кончики пальцев Лючии все еще лежат поверх моих и лежат на его висках. Но теперь его глаза открыты.

Герцог пристально смотрит на меня, словно пытаясь вползти обратно в мое сознание. Затем, когда реальность рушится вокруг нас обоих, он гневно нахмуривает брови. Он переводит взгляд на Лючию, которая удивленно вскрикивает и отдергивает руки.

— Как ты посмела втянуть ее в это.

Глава 9

— Ваша Светлость, я.… я… — Лючия быстро уплывает.

— Это не дело человека. Ее вообще не должно быть здесь, — прорычал Илрит.

Я принимаю это как сигнал к тому, чтобы тоже уплыть. От звука мужской ярости у меня по позвоночнику, по затылку, по спине пробегает какое-то навязчивое, цепкое чувство. Уходи, требует каждый инстинкт. Вода становится прохладнее, когда между нами остается расстояние. Легче двигаться. От близости Илрит веет зыбью, которая почти неотвратима. Я смотрю на кончики своих пальцев, наполовину ожидая, что они все еще светятся и пузырятся.

— Илрит, — твердо произносит Шеель. Я никогда не слышала, чтобы кто-то из них произносил его имя просто так, без всяких почестей. Удивительно, что первым это произносит именно Шеель, а не одна из женщин, которые, как я полагаю, являются его сестрами. Теперь, когда я увидела их мать, семейное сходство между ним, Фенни и Лючией невозможно отрицать. Действие Шееля приносит свои плоды, и Илрит затихает. — Ты был в плохом состоянии. На этот раз даже не отзывчивый. Лючии пришлось прибегнуть к радикальным мерам, чтобы вернуть тебя обратно, прежде чем рейфы поглотили твою душу и завладели твоим телом.

Илрит с ненавистью в глазах оглядывается на молодую женщину. Я не могу удержаться, чтобы не перейти к ней. Я кладу руку на плечо Лючии. Он не имеет в виду свой гнев, он не может. Видит Бог, бывали моменты, когда мне хотелось зарезать Эми, и достаточно было напомнить, как я была неправа в тот момент, чтобы полностью погасить свою ярость.

— Она сделала все, что могла, чтобы помочь тебе. Ты должен благодарить ее, а не ругать, — твердо говорю я.

— Ты даже не знаешь, о чем говоришь. — Кажется, он еле сдерживается, чтобы не перенаправить всю свою ярость на меня. Но он способен… и это делает его лучше многих, кого я знал.

— Возможно, я не знаю подробностей вашей магии — ведь ты все еще не рассказали мне о ней как следует, — добавляю я с легкой горькой ноткой. — Но я знаю, как выглядит человек, вымещающий свой гнев и обиду на молодой женщине, которая этого не заслуживает. — Эти слова эхом отдаются в моем сознании, натирая, немного слишком грубые. Я бы хотела, чтобы у меня хватило милости или возможности сказать это Чарльзу. Вместо этого он, похоже, всегда брал надо мной верх. Та молодая женщина, которой я была тогда, то и дело трусила до такой степени, что я удивляюсь, как у нее не сломался позвоночник.

Но теперь я не она. Я стала лучше. Если я смогу бороться с Чарльзом до конца, сквозь все его угрозы и уколы, я смогу одолеть герцога-сирену.

Илрит смотрит на меня, сузив глаза. В моих мыслях промелькнуло отвращение, и он покачал головой, отворачиваясь. Повернувшись спиной к Лючии, он бормочет:

— Спасибо за помощь, Лючия.

— Всегда, Ваша Светлость. — Лючия склоняет голову. Она бросает взгляд в мою сторону. — Спасибо, но в этом не было необходимости.

Я чувствую, что эти слова обращены только ко мне, и пытаюсь ответить взаимностью, сосредоточившись на ней и только на ней.

— Мне все равно, герцог он или нищий. Я не собираюсь стоять в стороне и позволять кому-то так обращаться с тобой.

— Это действительно нормально. Я знаю своего брата, — говорит она с ноткой печали. Почти жалости. И подтверждает мои подозрения о семейном сходстве. — В траншее тяжело любому… особенно тому, у кого на плечах много бремени. Раны рейфов глубоки и тяжелы, они призваны разрушить душу.

— Мы все получаем глубокие и тяжелые раны. Они не оправдывают хамского отношения к себе. — Я сжимаю ее плечо и отпускаю. — Никогда не поступайся своей ценностью, ни ради кого, даже ради семьи. — Слова приходят сами собой — я достаточно часто говорю их своей родной сестре.

— Я буду иметь это в виду. — Лючия разделяет со мной улыбку.

— Все, кроме Виктории, свободны.

— Ваша Светлость? — Улыбка Лючии спадает, когда она оглядывается на него.

— Со мной все будет в порядке. Я могу справиться с такими мужчинами, как он, — успокаиваю я ее.

— Я все слышал, — сухо говорит Илрит. Я бросаю на него вызывающий взгляд и пожимаю плечами, чтобы показать, как мало меня волнует то, что это так. Его губы слегка поджаты, но разочарование не доходит до глаз. Он пронзает меня взглядом, когда Лючия и Шеель без возражений уходят, выплывая на балкон.

Я сохраняю расслабленную позицию, но не отступаю, ожидая, что он скажет. Ощущение невысказанных слов снова омрачает воду между нами. Они гудят мне навстречу, даже после того, как пение, разносившееся по всему поместью, прекратилось.

Мне кажется, что я выиграла негласный спор, когда он расслабляется, и его тело опускается в воду. Напряжение исчезает, когда он отводит глаза. И все же я не теряю бдительности. Отступление может быть собственной военной тактикой.

— Мне жаль, — пробормотал Илрит.

— Что? — Это слово прозвучало с шоком.

— Правда? — Он усмехается и качает головой, по-прежнему не глядя на меня. — Ты из тех женщин, которые заставят меня повторить это еще раз?

— Дело не в этом, я…

— Мне очень жаль, Виктория. — Илрит возвращает взгляд на меня. В нем та же свирепая решимость, что и раньше, но на этот раз в нем нет ощущения борьбы. Я не знаю, как реагировать на то, что мужчина так быстро извиняется. Не выдержав моего удивления, он продолжает. — Ты была абсолютно права, я не должен был так набрасываться. Ты ни в чем не виновата, а Лючия просто делала то, что считала нужным.

Я складываю руки. Я не позволю ему использовать прощение, чтобы застать меня врасплох.

— Ты должен извиниться и перед Лючией.

— Обязательно. — Он снова отводит взгляд. — И мне тоже жаль, что тебе пришлось стать свидетелем… этого.

— Я не знаю, о чем ты говоришь. — Я пожимаю плечами. Илрит скептически смотрит на меня уголком глаза. — Все, что я помню, это куча яркого света. Может быть, какие-то пузырьки? Больше ничего.

Он знает, что я лгу. Но меня не волнует, что он знает. Я слишком занята вопросом, почему я лгу. Я помогла ему, чтобы попытаться использовать это в своих интересах. Я даже не делаю попытки намекнуть, что хочу получить что-то в обмен на свою доброту.

— Почему? — спрашивает он, и я задаю себе тот же вопрос.

Горькая усмешка проносится в моем сознании, и я не могу сдержать усталую ухмылку, которая расплывается на моих губах, когда я качаю головой. Настала моя очередь отвести глаза. Потому что никто не должен скрывать свои самые темные секреты. И все же я не могу заставить себя сказать это. Это было бы слишком большим признанием. Если он и слышит, то не подает виду. Поэтому я говорю:

— Не спрашивай, а то я могу передумать.

— Не то чтобы я был особенно добр к тебе, — поспешил заметить он.

— Нет, не был.

— Я собираюсь принести тебя в жертву богу.

— Напоминание действительно не нужно. — Я смотрю на него.

— Почему?

— Ты всегда такой настойчивый? — Я огрызаюсь.

— Ты не умеешь разговаривать.

— Боже правый, а я-то пыталась быть доброй к тебе. — Я вскидываю руки вверх и неловко откидываюсь назад.

— Я не просил о твоей доброте. — Он смело смотрит на меня.

— Тогда прости меня за то, что я дала ее тебе. Лучше скажи, что я сделала то, что сделала, только потому, что надеялась как-то использовать это для обмена с тобой, чтобы ты вернул меня в мой мир? — И все же, когда я оказалась в том странном месте в его воспоминаниях, мысль о том, чтобы сделать это, полностью исчезла. Все, что я вижу, — это грустный мальчик и измученный мужчина.

— Полагаю, так было бы легче понять. — Несмотря на то, что я сказала ему то, что он хотел, он не в восторге от того, что оказался прав, и теперь мы оба дуемся. — Но я уже сказал тебе, что не могу вернуть тебя обратно. Если бы ты покинула Вечное Море, то сразу же начала бы увядать. У тебя будут минуты, может быть, час. Это слишком большой риск.

Эти слова звучат так, словно кто-то физически вырывает из моих костей последние остатки надежды. Я не могу вернуться… Даже если бы могла, я ничего не смогла бы сделать. Спина выгибается, и я осознаю, насколько я невесома. Желание дышать снова душит меня. Но воздуха нет. Грудь поднимается и опускается, но я не чувствую воды. Я не чувствую воздуха. Я не та женщина, которой была. Больше магии, чем плоти… Я никогда больше не стану ею.

Я дрейфую, отворачиваясь от него, зацепившись за опору, как будто могу перевести дыхание. Мерцающий сквозь поверхность рассвет насмехается надо мной. Достаточно близко, чтобы нарисовать золотые линии на моем лице. Достаточно далеко, чтобы я уже никогда не смогла до него дотянуться.

— Ты должен был убить меня. — Лучше бы он убил.

— У тебя есть более важная цель.

— У меня была цель! — Ярость и обида переливаются через край. — Я была капитаном и отвечала за свою команду — команду, которую ты убил.

— Я не…

Я не буду слушать его оправданий. Мне все равно.

— Я была дочерью, сестрой, отвечала за свою семью. А ты… ты забрал меня у них. На шесть месяцев. У меня было шесть месяцев… А теперь они… — Я осеклась и покачала головой. Это было глупо. Не существует мира, в котором этой сирене было бы все равно. Почему я должна был ожидать этого?

— Что они? — нажимает он.

Повернувшись, я снова смотрю ему в лицо. Глаза Илрита в солнечном свете напоминают мне солнце между осенними листьями. Уютные. Теплые. Это глаза, которые просят довериться. А это опаснее любого жестокого взгляда.

Я не знаю точно, почему я говорю ему об этом. Возможно, потому, что так будет честно. Я узнала кое-что о нем — то, что он явно не хотел, чтобы кто-то знал— и теперь я чувствую себя обязанной рассказать ему что-то о себе. Возможно, это потому, что часть меня отчаянно хочет верить, что, возможно, он найдет способ помочь, если узнает правду.

— Я должна много денег совету, который контролирует мой дом. Если я не заплачу и не явлюсь в назначенный срок, расплачиваться будет моя семья. — Это слишком упрощенное описание моих обстоятельств. Но я по умолчанию предполагаю, что дополнительная информация его не заинтересует.

Я ошибаюсь.

— Их убьют за деньги, которые ты должна?

— Нет, совет их не убьет… но они могут пожелать смерти, если их постигнет такая участь. — Я думаю о них, которые сидят в тюрьме для должников. — У вас здесь есть тюрьмы для должников, Герцог Илрит?

— Нет, не могу сказать, что мне это знакомо. — Он кажется искренне заинтригованным.

— Это холодные, жестокие места, где у человека отнимают всю его свободу. К людям относятся как к животным и заставляют их работать на тех работах, для которых совету нужны руки — строить дороги, здания, что угодно еще. Они работают без устали и без оплаты. Взамен им прощают долги… но только после многих лет послушной службы.

— Мы не используем нашу свободу в качестве валюты здесь, в Вечном Море. — Его рот нахмурился, брови нахмурились. — Это звучит как чудовищная практика.

— Чудовищно? — Я насмехаюсь. — Это говорит тот, кто намерен принести меня в жертву богу, забравшему всю мою команду. — Я не могу удержаться от замечания. Море между нами снова наэлектризовалось в тот момент, когда я бросила словесную колкость.

Такое ощущение, что мы оказались в квадрате друг с другом. Противоположность. Не менее ужасны, если вдуматься, его старые боги… наши тюрьмы.

По крайней мере, тюрьма для должников не лишает тебя жизни, хочется думать. Но лишает. Либо буквально, в результате убогих условий. Либо практически — за годы работы и возможности, которые она отнимает у людей, попавших в нее.

Я всегда ненавидела тюрьмы для должников. Я не могу с чистой совестью их защищать. Но они часть того мира, который я знала. О восходе солнца или приливах и отливах. Мысль о том, что может быть иначе, так же чужда мне, как проклятия сирен Шееля.

— Все в Тенврате сводится к контрактам и кронам. — Я сдуваюсь от своего конфликта. — Даже если это доведено до изнурительной крайности… Мы все понимаем, что оплата приходит, и нет ничего хуже, чем не иметь ее в руках в нужный момент. Как только меня объявят мертвой, тот, кому я должна деньги, тут же приступит к их получению. Будет заявлено, что я отказалась от своей клятвы — от той суммы, которую я должна была заплатить по договору.

Я дотрагиваюсь до своей груди. По линиям, которые он начертил, пробегают мурашки, заставляя мое сердце коротко вздрогнуть. Возможно, это просто мое отчаяние.

— Пожалуйста, я пытаюсь сдержать свое слово. Ты, конечно, понимаешь это? Я скорее умру тысячей холодных, одиноких смертей, чем нарушу это обязательство и позволю несчастью постигнуть их.

Илрит почти не двигается. Его взгляд напряжен, словно он пытается не просто услышать мои мысли, а заглянуть в мой череп. Выяснить, правда ли то, что я говорю, или нет. Его молчание — питательная среда для моего отчаяния.

Последний шанс, Виктория.

— Илрит, я знала, что ты придешь. Я не планировала бороться с тобой, когда ты пришел. Я так старалась, чтобы все уладить — …все, что было улажено с помощью твоей магии… — и это все, что осталось. Моя семья — это все, что у меня осталось. Если о них позаботятся, то я сделаю все, что ты пожелаешь, без всякого беспокойства и возражений. У нас был уговор о времени, и раз уж ты не дал — или не смог дать — мне все причитающееся время, то, пожалуйста, помоги мне уладить это дело. Я даю тебе слово, что, как только это будет сделано, я приложу все свои усилия и все свое умение, чтобы стать тем, кем ты хочешь меня видеть в качестве своей жертвы.

И снова я вымениваю себя. Мое сердце. Мой разум. Мое время и мои монеты. Все это проскальзывает между пальцами. Отдается. Но, по крайней мере, это время будет для моей семьи. В этом я могу найти утешение.

Наконец, спустя, как мне кажется, целую вечность, он говорит:

— Хорошо, тогда пойдемте со мной.

— Что?

Илрит поворачивается и начинает спускаться по туннелю, соединенному со стеной напротив балкона, слева от его кровати.

— Куда ты идешь?

Он оглядывается через плечо.

— Чтобы достать для твоей семьи деньги, в которых они нуждаются.

Глава 10

Нет… это не может быть… он не может иметь в виду…

— Я серьезно.

Слова вырываются из уст, и я внутренне ругаюсь. Илрит хихикает и снова начинает плыть. Я болтаю ногами так быстро, как только могу, пытаясь догнать его.

— Почему ты мне помогаешь?

Тяжелый вздох проникает в мое сознание.

— Ты попросила меня помочь, а теперь, когда я согласился, пытаешься убедить меня остановиться?

— Нет, — поспешно говорю я. — Но если я не могу понять, почему, мне будет трудно доверять тебе.

Он останавливается, толкая воду вперед, чтобы остановить свое движение, хвост подгибается под него и поворачивается так, чтобы он снова оказался лицом ко мне. Я не столь грациозна и едва не врезаюсь в него. Так бы и случилось, если бы не Илрит, протянувший руку, чтобы схватить меня за плечи. Он быстро отпускает меня, на его лице на мгновение отражается шок. Сначала я думаю, что это из-за моей прямоты, но, учитывая все, что он сказал, я приняла его за того, кто поймет мои чувства. Потом я понимаю, Он не должен был прикасаться ко мне.

— Часть твоего помазания заключается в том, чтобы отпустить твою связь с этим миром, чтобы ты стал чистым листом для слов старых богов. Таким образом, когда ты предстанешь перед Лордом Кроканом, от тебя не останется ничего, кроме молитв и Дуэта Прощания. Если ты предстанешь перед ним — старым богом смерти — с привязанностью к этому миру, тоскуя по живым, то он отвергнет тебя как достойное подношение, и его ярость продолжится, — объясняет Илрит, как бы стараясь не замечать собеседника. — Тебе будет легче достичь своей цели, если ты готова отпустить этот мир. А это, как ты уже поняла, предполагает уверенность в том, что о твоей семье позаботятся.

Я возражаю против его общего представления о том, что моя цель должна быть чем-то связана с жертвоприношением. Но я стараюсь держать эти мысли на задворках сознания. Если о моей семье позаботятся, я смогу спокойно относиться ко всему остальному…

— Хорошо, я рада, что мы нашли взаимопонимание. — Я чувствую себя лучше, зная, что он что-то получает от этого. Мне легче воспринимать отношения как простые сделки, а не как чистую доброту.

— Действительно. — Илрит не двигается. Его брови слегка смягчаются, губы расходятся в стороны от невысказанных слов. Невысказанными мыслями. Он… виноват?

Я намеренно стараюсь не вникать в смысл этого взгляда. Его вина не имеет для меня ни малейшего значения. На самом деле, он должен ее чувствовать. Если бы его магия была сильнее и смогла разорвать связь между мной и Чарльзом, я бы не оказалась в этой переделке. Даже когда я знаю, что вина падает к моим собственным ногам, возлагать ее на его — такое виноватое удовольствие.

Не говоря больше ни слова, Илрит поворачивается и продолжает углубляться в туннель.

Я думал, что, будучи полумагом, смогу как-то проталкивать себя сквозь воду с большей скоростью, чем пинаясь и двигая руками. Но, увы, это не так. По крайней мере, я, кажется, не устаю. Это единственное, что удерживает меня от полного отставания от него.

Мы плывем по узкому участку, освещенному еще тускло светящимися цветами, растущими из ламинарии вдоль потолка. Туннель открывается в куполообразное помещение — я узнаю в нем мозговой коралл, который я видела раньше. Догадаться об этом достаточно просто. Но вот что я никак не могу понять, так это то, на что именно я смотрю.

Основной источник света — окулюс в потолке, поэтому комната освещена исключительно туманным, фильтрованным полумраком, который кажется почти… волшебным. И в то же время, учитывая содержимое, жутковато.

Всевозможные безделушки и диковинки запутаны в сетках и нанизаны на них, подвешенные к потолку. Полые центры кронов обвязаны шпагатом, как гирляндой, и свисают, словно ветряные колокольчики. Сотни кронов… приколоты, как бумажные украшения для вечеринки.

Крючки всех размеров, от самых больших рыболовных лодок до самых маленьких, соединяют сети друг с другом и со стенами. Парусиновые ткани знакомых мне кораблей развешаны как гобелены — корабли, которые я оплакивал в доках после того, как пришло известие, что они так и не прошли Серый Проход.

Здесь есть якорь. Часть мачты прислонена к стене, обрамляя фигуру полуобнаженного мужчины в углу. Корабельный такелаж скрепляет различные сети. Астрономические навигационные приборы, солнечные часы, бесчисленные сундуки, стоящие на полу, с которых сорваны тяжелые замки.

Дойдя до центра, я медленно останавливаюсь. Песок так же захламлен. Повсюду разбросаны кастрюли и сковородки, бесполезные зольники, бутылки с ромом, откупоренные и запечатанные сургучом.

— Что это за место? — Я обвожу взглядом комнату. Кучи всякой всячины сложены, насколько хватает глаз. Флаконы. Сапоги. Все это напоминает мне — больше, чем сирены, жизнь под водой и противостояние с фантиками в воспоминаниях человека — о том, что я нахожусь очень далеко от дома, в месте, сильно отличающемся от всего, что я когда-либо знала.

— Моя комната с сокровищами, — говорит он только после того, как я оглядываюсь на него после долгого молчания.

— Сокровищница? — Я вздрогнул. Мысль пронеслась так быстро, что я не успела перестроить свой тон на более вежливый. Конечно, здесь есть несколько ценных вещей. Например, связанные кроны. Некоторые навигационные инструменты, которые не испортила морская вода, можно купить за серебро. Но большая часть… это случайный мусор.

— Да, сокровищница. — Как и ожидалось, он слегка вздрогнул от моего тона. — Я потратил годы, чтобы заполнить это место ценными вещами.

— Ботинок — это «ценно» для тебя? — Я показываю открытой ладонью на изношенный ботинок.

— Я привел тебя сюда не для того, чтобы судить. — Он отводит взгляд, ему явно не по себе. По его позе видно, что он пытается сохранить достоинство.

— Тогда зачем ты привел меня сюда?

Не говоря больше ни слова, Илрит уплывает в другой коралловый туннель, нежели тот, из которого мы вошли. Я не уверена, что он все еще намерен следовать за мной, поэтому жду. Он подтверждает мои подозрения, не зовя меня за собой, и я остаюсь наедине с собой.

Сокровища Илрита… Я делаю еще один медленный круг по комнате, слова повторяются в голове, пока я рассматриваю всевозможные предметы. В глаза бросается кубок, стоящий на полке. Я осторожно беру его, относясь к нему с гораздо большим почтением, чем когда-либо за Наклонным Столом. Сколько раз я пила из этих глиняных кружек, не задумываясь? Теперь это как реликвия из мира, который невыносимо далек и в который невозможно вернуться.

Позаботятся ли мужчины и женщины с пристани о моей семье? Я представила себе, как все люди, с которыми я работала в Денноу, объединяются, чтобы помочь им избежать тюрьмы для должников. Каждая крупица доброй воли, которую мы вчетвером наскребали по крупицам, должна быть возвращена. Те, кто знал меня не только по слухам, сделали шаг вперед. А может быть, те, кто шептался обо мне за моей спиной, сделают это из жалости к тому, что моей семье придется пережить последствия нарушения клятвы.

Даже при самом лучшем варианте развития событий… во всем Денноу не хватит щедрости, чтобы собрать двадцать тысяч свободных кронов. Я всегда надеялась, что те немногие друзья, которых я приобрела, помогут моей семье в мелочах. Пережить их горе после моей гибели в море. Следить за тем, чтобы родители вовремя платили налоги. Отец в своем добром энтузиазме всегда раздавал слишком много эля моей команде…

Я возвращаю флягу на полку, где ее нашла. Заметив небольшой скол на дне, я вспоминаю ночь, год, может быть, два, назад.

Мы, спотыкаясь, возвращались к моему судну, Эмили поддерживала меня. На моем лице промелькнула горькая, печальная улыбка. В ту ночь она была неумолима.

— Он был очень красив. — Я не знаю, о ком ты говоришь. — Да, ты знаешь, это другой капитан с Кроссвинд Трейдерс. Он был явно заинтересован. — Я замужем, Эм. — Только на бумаге. — Сейчас не время…, сказала я. Но я имела в виду, Я никому не буду интересна, по крайней мере, в романтическом плане. Люди достаточно ясно дали понять, что они думают о нарушителях клятвы. — Когда ты освободишься от этого несчастного человека, ты снова найдешь любовь, правда? Ты заслуживаешь этого, Виктория. — Посмотрим.

У меня никогда не было хорошего ответа для нее. В основном потому, что я знала: если я когда-нибудь освобожусь от Чарльза, то вскоре умру. В конце концов, она просто перестала спрашивать.

Что хорошего в моем сердце? Оно было разжевано и выплюнуто. Оно сгнило от небрежения. Оно перестало биться в холодном море. Даже когда оно было молодым, диким и полным надежд, я не могла ему доверять… как я могу доверять сейчас?

В ту ночь я должна была сказать Эм, что у меня уже есть вся любовь, которая мне нужна. У меня была она, Мама и Папа. У меня была моя команда и Лорд Кевхан Эпплгейт. Даже если временами мне казалось, что я каким-то образом использовала грань магии, чтобы обмануть их всех и заставить полюбить меня. Больше мне ничего не было нужно.

Любовь, подобная той, о которой говорила Эм, давно перестала иметь для меня значение.

В ту ночь, перед тем как сесть на корабль, моя фляга выскользнула из рук, несмотря на то что я пообещала Отцу вернуть ее на следующий день к Наклонному Столу. Он упал в воду, и его уже невозможно было достать из глубоких недр Денноуской пристани.

Был ли там Илрит?

Не может быть, чтобы это был тот же самый кубок. Тоска по дому берет верх. Я качаю головой и иду дальше.

Есть и другие диковинки, например, серебряная трость. Но больше всего меня привлекает витраж с изображением двух танцующих людей. Я провожу пальцами по свинцу между осколками цветного стекла.

— Это один из моих любимых.

Я не услышала его возвращения. Но он вернулся с сундуком в руках. Этот герцог с каждой минутой становится все более странным. Я не могу понять, что может быть у него в голове в тот или иной момент. Или каковы его мотивы.

— Я просто подумал, что она приплыла издалека, чтобы добраться до ваших вод.

— Неужели? — Похоже, ему искренне интересно, и я ему потакаю.

— Этот вид стекла был изготовлен к юго-западу от Денноу — очень далеко к юго-западу от того места, откуда вы меня привезли. Это более древний вид искусства, и большая часть опыта была утрачена. Лишь несколько мастеров все еще занимаются этим ремеслом. — Я слегка постучала по бокалу. — У меня в каюте, на моем корабле, была такая вещь. — Корабль, который сейчас покоится на дне Серого Прохода.

— Изначально именно фейри усовершенствовали искусство создания стеклянных картин. Вполне логично, учитывая их стеклянную корону, — говорит он так, словно это общеизвестный факт. — Из того, что я знаю о твоих землях, следует, что эта территория примыкает к диким землям фейри.

Это правда, что я плыла по проходу через таинственный лес, который, как говорят, был занят фейри.

— Шеель сказал, что здесь когда-то жили люди…

— Мидскейп, — закончил он. — Людей создавали дриады — любимые дети Леди Леллии, наиболее похожие на нее. Она лично следила за их работой, направляя дриад. Несмотря на магическую родословную, люди не обладали способностями. Возможно, потому, что они были созданы руками смертных, а не бессмертных, как остальные народы Мидскейпа.

— Леди Леллиа создала все остальные виды Мидскейпа?

— Ты удивлена. Ведь она Богиня Жизни. — Его рот искривился в небольшой ухмылке. — Если верить преданиям, фейри пытались научить ваших предков ритумантии, а некоторые люди отправились на запад, чтобы узнать, смогут ли вампиры помочь им использовать силу их крови. Но, как мне кажется, из этого ничего не вышло. Если и был достигнут какой-то прогресс, то вскоре после этого был воздвигнут Фэйд, который пресек все шансы людей овладеть магией.

— Почему был создан Фэйд?

— Он был создан Королем Эльфов — прямым потомком первого Короля Эльфов, который воздвиг Вэйл между нашим миром и Запредельем, чтобы защитить людей от тех, кто хотел бы воспользоваться отсутствием у них силы. Это было время больших потрясений в нашем мире.

— Сила, способная разрушать миры, звучит могущественно. А ты не думал попросить этого короля эльфов помочь с Лордом Кроканом?

Илрит покачал головой.

— Когда моря начали гнить, мы затопили сухопутный мост, соединявший Вечное Море с остальной частью Мидскейпа, чтобы сдержать бедствие. Мы стали внимательно следить за бассейнами путешественников, ограничивая их использование, и держали наших людей в наших морях. Никто не может ни войти, ни выйти.

— Ты вышел, чтобы забрать меня, — заметила я.

Илрит поджимает губы.

— Это было другое.

Вместо того чтобы спорить с ним по этому поводу, я сосредоточилась на том, что может быть наиболее полезным для меня здесь и сейчас.

— Ты даже не попытался узнать, смогут ли тебе помочь другие могущественные короли и королевы?

— Ни один Король Эльфов или Человеческая Королева не приходили почтить память Лорда Крокана или Леди Леллии уже почти тысячу лет. Я подозреваю, что они отвернулись от клятв своих предков. — Трудно сказать, как он относится к этой идее. Ранит ли его эта мысль или оскорбляет. Или он просто принимает ее как факт. Возможно, и то, и другое. Я слишком хорошо знаю, как легко боль может онеметь и превратиться в горькое принятие.

— Понятно.

— Мне казалось, что человек больше отвергает истины своего мира. — Илрит вставляет сундук в песок в центре комнаты.

— Я упала в океан, на меня напали одержимые сирены, которых, как я теперь знаю, спас герцог-сирена, на мою руку нанесли странную метку, которая наделила меня какой-то магией, степень которой я так и не смог понять, но теперь знаю, что она как-то связана с человеческим жертвоприношением — я пересчитал пальцы — потерпел кораблекрушение из-за морского чудовища, жил после смерти, видел другое морское чудовище, прошел через воспоминания другого человека и сейчас все еще существую под волнами… считайте, что я готов поверить в невозможное. — Пальцев на обеих руках не хватает на все эти странности.

— В таком виде это кажется тем более невероятным, что вы мне верите.

Я качаю головой.

— Не для меня. Я всю жизнь искала приключений. Правда, я искала их не в тех местах… — Я быстро поправляюсь, прежде чем успеваю зайти слишком далеко в этом направлении. — Но я потратила годы на то, чтобы узнать все, что могла, расширить границы карт. Что может быть лучше приключений, чем старые боги и сирены?

Он удерживает мой взгляд. Это не похоже ни на один другой раз, когда он смотрел на меня. Это устойчивый взгляд. Почти теплый. Возможно, в нем есть проблеск понимания и признательности. Как раз в тот момент, когда это становится неловко, он отводит взгляд и делает движение в сторону сундука.

— Ну, тогда, раз уж все это убрали, что нам сюда положить?

— Прости?

— Чтобы оплатить долг твоей семьи. Я сказал, что помогу тебе. Возьми все, что тебе нужно.

Я медлю, мне немного неловко копаться в его «сокровищах». К сожалению, выбирать мне особо не из чего. Я сопротивляюсь, указывая на весь относительный мусор в этом помещение. Не хочу обижать его, когда он делает что-то, чтобы помочь мне и моей семье, и, более того, потому что, похоже, он искренне интересуется людьми. Иначе зачем бы он собирал все это и называл сокровищами? Оскорблять кого-то за то, что он не знает, когда у него есть искреннее любопытство и желание учиться — это самое низкое из низких.

— Посмотрим… — Предметы, которые я положу в сундук, должны быть такими, которые я реально могла бы иметь, такими, которые не вызовут у людей вопросов о том, что ими владеет моей семьей. Меньше всего я хочу, чтобы люди обвинили их в воровстве.

Кроме того, это должны быть вещи, из которых моя семья сможет извлечь непосредственную пользу. Предметы искусства, навигационные инструменты и другие реликвии могут иметь огромную ценность, но Матери придется далеко искать подходящего покупателя. Не стоит рисковать такой потерей времени.

Теоретически у них может быть год, но, насколько я знаю, Чарльз отправится в совет сразу после того, как до него дойдет весть о том, что мой корабль затонул. Он может потребовать немедленной выплаты. Меня там не будет, чтобы бороться с ним. Эмили может подать заявку от имени моей семьи. Она знает систему, но… Я поморщилась. Это не должна делать моя сестра.

Блеск золота привлекает мое внимание, вырывая меня из круговорота самоуничижительных мыслей. Это такая мелочь, что удивительно, как я вообще ее заметила. Возможно, потому, что этот предмет стоит в стороне. Он стоит на полке один, покоится в полуоткрытой раковине.

Я подплываю к нему и замираю перед ним. Эта комната похожа на кладбище воспоминаний. То, что я старалась держать в тайне, все это всплывает на поверхность.

Мои пальцы сомкнулись вокруг обручального кольца. Оно, несомненно, мое. Я знаю каждую потертость. Вплоть до инициалов, которые я больше не использую, выгравированных на внутренней стороне и обозначающих, что оно принадлежит мне.

— Ты в порядке? — Илрит подплыла ко мне. Я могу только представить, какое выражение лица было у меня, должно быть, с первого момента, как я увидела его.

— Я в порядке. — Я качаю головой и возвращаю кольцо в раковину. Кольцо не имеет значения. Неважно. Забудь об этом, Виктория.

— Но я вижу, что это не так.

— Я сказала, что со мной все в порядке.

— Это явно что-то значит, — настаивает он. — Оно соскользнуло той ночью и…

— Нет необходимости обсуждать это, — отрывисто перебиваю я его.

— Вы всегда такой? — Он слегка хмурится.

— А ты? — Я выпячиваю подбородок, повторяя его выражение.

Илрит не успокаивается. Он посягает на мое пространство.

— Если ты хочешь получить его обратно, тебе нужно только попросить.

Мое лицо искажается от отвращения.

— Я, конечно, не хочу.

— А, значит, это не то, что я думал. — Он хихикает. В его голосе звучит почти облегчение.

— А что ты думал? — Я должна оставить эту тему. Черт бы побрал мое любопытство и скользкие мысли.

— Почему бы тебе не сказать мне, почему простое созерцание этого так расстроило тебя? — спрашивает он, вместо того чтобы ответить на мой вопрос.

— Ты не обязан вникать в то, что я чувствую, — отвечаю я. Если он не отвечает, то и я не отвечаю.

— А, значит, это вопрос сердца. — Он складывает руки и слегка откидывается назад, как будто смотрит на меня сверху вниз. Это выражение напоминает мне все жестокие насмешки, все взгляды в сторону и шепот «нарушитель клятвы», которые я терпела в Денноу. Инстинкт делает мое лицо страдательным. — Я должен был догадаться, что здесь, скорее всего, замешан мужчина.

— Прости? — Я изогнула брови, намеренно сделав выражение лица приглушенным. Не показывай, что тебе не все равно. Не дайте им понять, что их слова ранят.

— Ты сказала, что обязаны защищать свою семью, и я предположил, что речь идет о твоих родителях или, возможно, братьях и сестрах.

— Именно это я и… — Мне с трудом удается вставить слово.

— Но теперь я ясно вижу, что у тебя есть возлюбленный, к которому ты хочешь вернуться. В этом есть смысл, такое прекрасное кольцо и все такое. — Потрясающе, что мысль о бывшем возлюбленным, похоже, вообще не приходит ему в голову.

Я слегка поворачиваюсь. Не знаю, как мне удается не погрузиться на дно океана, ведь все мое тело кажется тяжелым. Меня тянет вниз, нагружает. И все же я нахожусь в подвешенном состоянии — в том самом стазисе, в котором пребываю уже много лет. Я хочу поставить Илрита на место. Рассказать ему, что это он во всем виноват, потому что есть одна связь, которую его магия не разрушила.

Но для этого мне придется объясняться с ним. Объяснять Чарльза и те необработанные сложности, которые, как мне кажется, я не смогу вынести перед ним. Поэтому я прибегаю к тому же холодному безразличию, которое я старалась сохранять в кругу семьи и команды; так они никогда не увидят, как глубока моя боль. Насколько глубоки мои шрамы.

Я слегка, почти озорно, ухмыляюсь. Глаза Илрита слегка сужаются, как будто он уже не может видеть так ясно.

— Ну и что, что есть возлюбленный? Какое это имеет значение для тебя?

— Это будет просто еще одна привязка к этому миру, которую нужно распутать. Чем меньше тебя будет сдерживать, тем лучше, — отрывисто говорит он. — Любовь только все излишне усложняет.

— Не могу не согласиться, — говорю я, и моя искренность удивляет даже меня.

— Значит, у тебя нет возлюбленного?

— Даже мужчины, который бы меня хоть немного интересовал, — говорю я со всей уверенностью в себе. Для пущей убедительности я жестом показываю на кольцо: — Для меня это не более чем бесполезная безделушка. — Затем я решаю перевести вопрос обратно на него. — А ты?

Илрит вздрогнул.

— Это не твое дело.

— Не очень-то весело, когда кто-то сует свой нос куда не следует, не так ли? — Надеюсь, на этом обсуждение сердечных вопросов закончится.

Он поджимает губы, понимая, что я права. Но он все равно оправдывается.

— Ты подношение. Я должен знать об узах, которые тебя связывают.

— Что ж, теперь ты знаешь, и тебе следует оставить все как есть. — В моем тоне звучит настороженность. Я поднимаю глаза и смотрю на него с решимостью. Выражение моих глаз предупреждает, что это не та тема, в которую он может лезть.

Выражение лица Илрита меняется, видимо, он видит меня в новом свете.

— Хорошо. — В его тоне звучит нотка покорности, которая в моем сознании ощущается как победа. — Ну тогда… бери, что тебе нужно, и покончим с этим.

— В этом-то и проблема. — Я не обращаю внимания на то, какой густой стала вода от дискомфорта, вызванного присутствием Илрита и мыслями о Чарльзе. Я так близка к тому, чтобы обеспечить безопасность своей семьи. Теперь меня ничто не остановит. — Здесь нет ничего, что могло бы покрыть мой долг.

— Но…

— Я знаю, что это твои сокровища, — мягко говорю я. — Но я должна… много кронов. Даже если бы мы сняли все твои нити, это не покрыло бы и следа.

— Что нам может понадобиться? Чем так дорожит твой народ, что могло бы оплатить долг?

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам. Чудесным образом они не сбиваются в узел под волнами.

— Есть только несколько вещей, которые стоят столько же, сколько двадцать тысяч кронов… алмазы, редкие и драгоценные металлы… — Я остановилась.

— У тебя есть идея.

— Есть… но не думаю, что кому-то из нас она очень понравится. — Я медленно поворачиваюсь к нему лицом. Он ждет. Что ж, посмотрим, как далеко я смогу зайти по доброй воле этой сирены. — Я знаю, где находится целый корабль серебра — один из самых ценных товаров, которые у нас есть, — и все это только и ждет, чтобы его забрали. Легко утрою сумму моего долга.

— Где? — спрашивает он. Он хмурится.

— На дне Серого прохода.

Глава 11

— Если это какая-то уловка, чтобы сбежать…, — начал он.

— Во-первых, разве ты не сказал, что я не могу сбежать, поскольку я уже была помазана словами старых, в Вечном Море, и все такое? — Я перебиваю его, проводя руками по воде, чтобы охватить все предупреждения, которые он мне ранее давал.

— Да, именно об этом я и собирался тебе напомнить, — слегка отступает он.

— Во-вторых, — продолжаю я, как будто он ничего не сказал, — ты знаешь, что мне нужно для «разрыва связей», и это единственный способ получить это. Один из серебряных слитков, которые мы везли, стоит тысячу кронов. Все двадцать, а то и больше, могут поместиться здесь. — Я делаю жест ладонью в сторону сундука. — Это лучший план из всех, что у нас есть.

— Ты вернешься к обломкам своего корабля? — Его выражение лица разрывается между ужасом и впечатлением. Точно.

— Если бы был другой путь, я бы его предложила. — Я держу свои эмоции на страже, как и все мысли, которые хочу сохранить в тайне. — Иногда единственный путь лежит в бурю.

Илрит тихо ругается в глубине души и кладет руки на бедра.

— Это глупо. Слишком рискованно идти в Серую Впадину, пересекать Фэйд и задерживаться в Сером Проходе. Я никогда не должен был соглашаться на это.

— Но ты согласился, и теперь тебе придется довести дело до конца.

— А я? — Он вскидывает брови, поворачивается в воде, чтобы снова встретиться со мной лицом к лицу. Чтобы нависнуть надо мной. Я вздыхаю достаточно резко, чтобы он заметил, что его поза не возымела действия, и слегка наклоняю голову, давая понять, что не собираюсь отступать.

— Ты дал мне слово, что… — начинаю я.

— А ты дала мне слово, что через пять лет ты будешь моей.

— Ну и кто пришел раньше? — Я изогнула брови. — Всего этого можно было бы избежать, если бы ты позволил мне пройти через Серый Проход.

— Я пришел, потому что если бы не сделал этого, то тебя превратил бы в приятеля один из посланников Лорда Крокана, и тогда все Вечное Море было бы проклято за это, — рычит он, наклоняясь ко мне. Я все еще не отхожу. Наши носы почти соприкасаются. — Более того, я никогда не говорил, что это будет через пять лет.

— Ты также никогда не утверждал обратного, — возражаю я.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Бросает. И начинает снова.

— Был ли в твоей жизни хоть один день, когда ты не была неумолима?

— Нет. — По крайней мере, с тех пор, как я начала жизнь заново, как Виктория. И я горжусь этим.

Когда он отстраняется от меня, в голове раздается низкий гул. Я и не подозревала, насколько тесно было в моей груди, когда он был так близко. Напряжение между лопатками немного ослабло.

Он переплывает в противоположный угол комнаты и роется там. Я почти слышу, как он что-то бормочет про себя, и закрываю зазор, который он между нами оставил. Как будто это позволит мне лучше его слышать. Конечно, это не так, ведь слова звучат исключительно в наших головах.

— Да. Вот… — Он поднимает большой кусок дерева, похожий почти на разделочную доску, пока не ставит его на бочку. На ее деформированной и подтопленной поверхности вырезана карта, которую я сразу же узнаю по бесчисленным плаваниям по ее водам. — Это ваш Серый Проход. — Он указывает на скалистый участок вдоль дуги суши у северных гор. — Примерно здесь находится Фэйд. — Он проводит по краю карты боковой стороной ладони. Это море к востоку от Серого Прохода, куда никто не мог доплыть и откуда никто не мог вернуться.

— Что означает, что это Мидскейп? — Я протягиваю руку и указываю на другую сторону его ладони.

Он кивает.

— А прямо там, куда ты указываешь, находится то, что мы называем Серой Впадиной. Это глубокий овраг, который ведет из Бездны Лорда Крокана.

— Я хотела спросить, не связано ли это, учитывая названия…

— В конце концов, когда-то мы были одним миром. — Илрит переставляет руки, указывая теперь на другую сторону моей ладони, изображающей Серую Впадину. — И здесь мы сейчас находимся.

— Серая впадина — это то, что находится по ту сторону рифа. — Мои растущие подозрения наконец-то подтвердились. Илрит снова кивает. — И откуда берутся рейфы, монстры и гниль.

— Именно. Он тянется до самого конца… — Он проводит пальцем по моему, указывая на воду далеко на северо-востоке. — До Бездны Лорда Крокана.

Вечные штормы. Истории о призраках. Корабли, идущие ко дну. Всему этому есть объяснение.

— Серый Проход связан прямо с вашим старым богом смерти.

— Да. — Илрит расслабляет руку, и я не могу не заметить, как она снова касается моей, когда он это делает. — Серый Проход находится на другой стороне Фэйда, где магия сирен слабее, поэтому моим воинам слишком рискованно его патрулировать. К тому же большинство рейфов, пересекающих Фэйд, не задерживаются в Мире Природы дольше, чем на день-два, по крайней мере, не имея хозяина.

— Как те, что напали на меня, — говорю я. Маяк Чарльза находится в конце Серого Прохода, который ближе всего к Денноу.

— Да. — Он не смотрит мне в глаза. Выражение его лица мягкое. Призрачное. — Это были мои люди. Я повел их на безрассудное задание, это моя вина, что с ними случилось. Я гнался за ними, чтобы дать им чистую смерть.

— Если рейфы движутся из Бездны вверх по проходу, то, скорее всего, на нас нападут во время нашего путешествия, — рассуждаю я. Он кивает. — Почему бы тогда вообще не обойтись без прохода? Использовать ту же магию, с помощью которой ты быстро вернул меня, когда напало чудовище Крокана?

— Это было нечто особенное, я не могу повторить это снова. А бассейны путешественников? Я же говорил тебе, они ограничены, чтобы предотвратить распространение гнили. Возможно, мне удастся воспользоваться ими один раз и остаться незамеченным. Но лучше приберечь это для того, чтобы принести серебро своей семье.

— Значит, будем бороться. — Я подношу руку ко рту, покусывая кутикулы. — В конце прохода есть путь через Фэйд?

Он кивает.

— Именно так я следил за своими людьми в ту ночь, когда мы встретились. Я видел, как рейфы прошли через него.

— Хорошо. Тогда ты можешь сделать это снова.

— Я сделал это однажды. Когда я был моложе и гораздо глупее. — В его голосе звучит горькая нотка. В его голосе звучит та же нотка, что и в его воспоминаниях о самобичевании. Я не могу унять легкую боль между ребрами. Мне знаком этот бесконечный цикл самоуничижения. Когда любая мелочь напоминает о твоих неудачах и недостатках, но в то же время вдохновляет на борьбу за то, чтобы доказать, что этот ужасный внутренний голос не прав.

— Ну, спасибо, что ты такой глупый, — мягко говорю я. Неохотно. — Иначе я бы умерла в ту ночь. — Благодарила ли я его когда-нибудь за то, что он для меня сделал? Не могу вспомнить. Даже если все сложилось не так, как я надеялась… У меня было пять лет жизни, которых без него могло бы и не быть.

А может, и не было. Потому что в ответ на мою благодарность его лицо поворачивается в мою сторону. Его губы приоткрыты от легкого удивления. Кажется, что он многого недоговаривает. Впервые мне хочется, чтобы он был таким же неуклюжим в своих мыслях, как я. Чтобы я могла заглянуть в его мысли.

Не сводя с меня глаз, Илрит смещается, скользит по воде и садится на край карты. Он наклоняется. Я замираю, и кажется, что мир на мгновение затаил дыхание.

— Единственный способ добраться до Серого Прохода и до места, где находится твой корабль, — это пройти через Серую Впадину здесь, в Мидскейпе. Это опасно, рискованно и — не могу поверить, что говорю это — если мы собираемся это сделать, то я должен быть более уверен, что ты будете защищена.

— Я полезна в драке. Я уже не раз заканчивала драки в барах, даже отбивалась от пиратов.

— Над водой и против смертных я не сомневаюсь, что ты сможешь постоять за себя. — Его уверенность в моих способностях меня удивляет. — Но как ты справишься с заблудшими духами под водой? — Он вскидывает брови. Я слегка пожимаю плечами, гордость не позволяет мне прямо признать, что он, вероятно, прав. — Но мы тебя научим.

— Как научите?

— Ты узнаешь больше о магии сирен и о словах старых.

Изучение этих слов звучит так, словно он добивается своего…

— Это ведь не какой-нибудь фокус, когда ты откажешься помогать мне, как только я узнаю слова?

Его пальцы ложатся мне на подбородок, и хмурое выражение моего лица исчезает. Он как всегда божественный, подходящий послушник для бога смерти. Он так великолепен, что больно. Достаточно соблазнительного взгляда, чтобы женщина бросилась за борт в его объятия. Не верь красивому лицу, Виктория, ты знаешь, чем это заканчивается.

— Я не должен тебя обманывать. Ты уже согласилась.

Я киваю, кончики его пальцев продолжают вдавливаться в мой подбородок. Я борюсь с дрожью, когда говорю:

— Хорошо. Тогда давай начнем. Чем быстрее, тем лучше.

— Следуйте за мной. — Он отталкивается от карты и плывет в один из четырех туннелей, соединенных с комнатой сокровищ. Я делаю, как он говорит.

Тоннель наклоняется вниз. Коралл превращается в резной камень. В скале высечены замысловатые линии, похожие на клетку из китовой кости, в которой меня держали раньше.

Мы выходим в пейзаж глубокого синего цвета, более насыщенного, чем самые чистые краски индиго, которые только могла достать Мать. Солнечный свет проникает сквозь деревянные балки, пересекающие проем наверху, на них еще больше резьбы, и по поверхности ступеней, вырезанных полукругом, к полулунной площадке внизу. Я понимаю, что это амфитеатр.

— Тренироваться будем здесь, — объявляет он, направляясь к самой нижней точке. Я продолжаю следовать за ним. — Итак, начнем…

Я поднимаю руку, останавливая его.

— Подожди, у меня есть вопросы.

— Еще? — Его тон раздражен, но легкая ухмылка кривится в самом уголке губ. Как будто он борется с забавой.

— Я пытаюсь постичь целый мир за пределами моего собственного. Причем магический. — Я опускаюсь на самую нижнюю ступеньку. — Хотя я собрала кусочки и частички, я чувствую, что мне все еще не хватает целой картины, которую было бы неплохо иметь. К тому же, я думаю, это помогло бы мне лучше понять магию.

— Ты кажешься довольно сообразительным; я бы удивился, если бы ты не имела представления обо всем этом. — Он складывает руки. Ухмылка становится шире.

— Лесть ни к чему не приведет.

— А я-то надеялся смягчить твое выражение лица.

— Извини, «Красти» — это мое второе имя.

Он фыркнул.

— Виктория Красти…

— Датч, — закончила я. — Моя фамилия Датч.

— Виктория Красти Датч.

Есть что-то такое в том, что я слышу свое имя — даже с «красти[1]», а не имя Чарльза, — что вызывает легкую улыбку на моих губах.

— А теперь побалуй меня. Начни с самого начала и объясни мне все так, как будто я ничего не знаю.

— Если так хочешь. — Выражение его лица становится серьезным. — Примерно пятьдесят лет назад Лорд Крокан начал бунтовать. Наши моря стали опасными. Участились штормы и смертоносные течения, засорились наши посевы и земли, его посланники-левиафаны стали враждебными, увеличилось количество рейфов, указывающих на то, что души не могут пересекать Вэйл, как раньше, и гниение… каждый год был тяжелее предыдущего.

Это согласуется с историей, которую я знаю из своего мира. По всем моим исследованиям, самые ранние рассказы о нападениях сирен были сделаны около пятидесяти лет назад. И если те нападения были вызваны скорее рейфами, чем самими сиренами, то все сходится.

— Мы пытались многое сделать, чтобы успокоить Лорда Крокана, а когда это не удалось, стали вырезать кусочки Дерева Жизни, чтобы защитить себя. Использование магии Леди Леллии было единственным известным нам способом защитить живых от чумы мертвых. Но этого было недостаточно.

— Наш предыдущий Герцог Веры, Герцог Ренфал, провел много лет в тихих размышлениях над гимнами древних. Его занятия принесли плоды, и он наконец смог пообщаться с Лордом Кроканом.

Я узнала имя герцога из воспоминаний Илрита. Но я воздерживаюсь от того, чтобы указывать на него.

— И что же узнал Герцог Ренфал? — спрашиваю я, хотя подозреваю, что это как-то связано с жертвоприношениями.

— Герцог получил послание от Лорда Крокана. Старый бог хотел, чтобы женщины, жаждущие жизни, приносились в жертву ему и его Бездне в день летнего солнцестояния примерно раз в пять лет. — Его слова лишены эмоций, как будто он много раз тренировался произносить их, не выдавая своих мыслей. Но при этом он испытывает глубокий дискомфорт. Даже при тренированном изложении его глаза теряют часть фокуса, и он смотрит прямо сквозь меня. Мелкие мышцы его челюсти напрягаются.

Его мать в воспоминаниях каким-то образом связана со всем этим. Насколько я поняла, рейфы вытягивают из людей самое худшее — их самые ужасные воспоминания, чтобы питаться их душами. Из всех воспоминаний, от которых мог страдать Илрит, это было именно оно.

Это еще не все… У меня есть подозрения, но я не допытываюсь. Есть вопросы о моем собственном прошлом, которые я не хочу, чтобы он задавал. Нам не нужно знать друг о друге слишком много, чтобы работать вместе. Это может быть таким же профессиональным делом, как и все остальные мои деловые отношения.

— Но жертвы явно не помогают, — говорю я.

— Нет.

— Почему?

Илрит качает головой.

— Никто не знает.

— Больше ничего не известно от Герцога Ренфала?

— Единственное, что мы узнали от него, это то, что помазание должно произойти до того, как кто-то будет принесен в жертву Лорду Крокану. Простое общение со старым богом разрушило его разум, а затем лишило жизни. Ни одна жертва не смогла бы продержаться в Бездне достаточно долго, чтобы предстать перед Лордом Кроканом. Помазание проясняет разум и очищает душу, создавая достойную жертву, которая может существовать перед старым богом.

Когда я не думаю об этом относительно себя как жертвы, это восхищает. Ужасает. Но и захватывающе.

Я сдвигаюсь, слегка опираясь на руку.

— А потом ты захотел меня, потому что ни одно из других жертвоприношений не сработало?

— Да. Хотя это мог быть любой человек. Ты оказалась чисто случайно.

— Ты действительно знаешь, как заставить даму почувствовать себя особенной, — сухо говорю я.

Он хихикает. Но его тон снова становится серьезным.

— Когда я стал Герцогом Копья, я получил доступ к песням Герцога Ренфала. В песне, которую он пел, рассказывая о своем общении с Лордом Кроканом, была строчка о «руках Леллии». Большинство сирен поняли это так, что Лорду Крокану нужны те, кого коснулась жизнь — все еще живые жертвы. Другие предположили, что речь идет о том, что он хочет, чтобы пустые сосуды были зеркальным отражением его жены.

— Его… жена?

— Леди Леллии, Богиня Жизни, сочетается браком с Лордом Кроканом, Богом Смерти. Вместе они завершают круг и поддерживают равновесие.

— Гигантское морское чудовище — муж… дерева? — Я моргаю, как будто это каким-то образом может помочь всему этому обрести смысл. Но это не так.

— Они буквально старые боги, Виктория. — Он слегка усмехается, как будто этот вопрос и все его невысказанные последствия и недоумения тоже приходили ему в голову. — Кроме того, Леди Леллии находится внутри дерева. А не само дерево.

— Верно… — Что-то из сказанного им ранее поразило меня — о том, что люди были созданы дриадами, но управлялись Леди Леллией. — Ты думаешь, что Лорду Крокану нужен был человек, а не сирена. Вот что означали «руки». Вот почему другие жертвоприношения не сработали.

Он почти гордится тем, что мне удалось собрать воедино его логику из всего, что он мне рассказал.

— Когда я увидел тебя в воде той ночью, сразу после… Ну, это была слишком хорошая возможность, чтобы упустить ее.

Сразу после последнего жертвоприношения, как я понимаю, если оно причитается раз в пять лет. Значит, последняя тоже была неудачной. Его мать? Скорее всего. Но я не вмешиваюсь, а сосредоточиваюсь на том, чтобы не дать мыслям вырваться наружу.

— Так вот почему ты дал мне пять лет, — рассуждаю я вслух. Он кивает. Это была не доброта, а прагматизм. До сих пор я была ему бесполезна. Вероятно, он даже не смог бы помазать меня магией, необходимой для того, чтобы удержать меня под волнами Вечного Моря без того, чтобы я не умерла. — Я была в положении, когда могла согласиться на все, поскольку смерть была моим единственным выходом. У тебя был добровольный участник. Кто-то, кто согласился разорвать свою связь с миром и быть принесенным в жертву.

Еще один кивок, а затем Илрит сравнивает свои глаза с моими.

— Пять лет назад я поклялся себе и своему народу, что найду конец бедствию наших морей, вызванному гневом Лорда Крокана. Ни одной сирене больше не придется приносить себя в жертву.

Для моего человеческого разума это звучит бессердечно и жестоко. Он готов пожертвовать людьми, чтобы спасти свой народ. Но могу ли я винить его? Это ничем не отличается от того, как поступил бы Совет Тенврата, если бы роли поменялись местами.

Более того, он говорит совсем другое…

— Ни одному человеку больше никогда не придется жертвовать собой. — Я отталкиваюсь от ступеньки, взлетаю вверх. Зависаю прямо перед ним. Несмотря на то, что Илрит намного выше меня от макушки до кончика хвоста, одна из волшебных вещей в подводном мире — возможность смотреть ему в глаза. Если я сделаю это, если я смогу стать «достойной» жертвой и унять ярость Крокана, то больше никогда не придется убивать ни людей, ни сирен?

— Да, если ты сможешь.

Если я смогу… Были ли слова более приглашающими, чем эти? Ничто так не побуждает к действию, как вызов.

— Я преодолела более страшные испытания, чем разгневанный старый бог. — Чарльз на первом месте в моем сознании.

— Надеюсь, твоя уверенность не напрасна.

— Не будет. — Возможно, есть последнее дело, которое я должна сделать, пока живу на этой земле. Последнее добро, которое я могу сделать в жизни, полной наказаний за благие намерения. — А теперь научи меня пользоваться этой силой.

Глава 12

— Сирены владеют магией через наши песни, ведь песня — это язык души. Есть общие гимны — те, которые мы все знаем. А есть личные, исполняемые на языке, присущем только нам. — Он протягивает руку вперед, как бы желая коснуться меня, но воздерживается. Его пальцы скользят по моей коже. Ощущение воды, движущейся между нами, похоже на ласку, и я на мгновение очаровываюсь. — Есть еще гимны древних, которые передаются в нашем народе тысячелетиями. Это слова великой силы, но их смысл давно утрачен временем и не предназначен для понимания смертными.

Другая рука Илрита поднимается, и его пальцы проводят по новым меткам, которые он сделал. Желание вдохнуть, расправить грудь и прижаться к его коже, почти одолевает меня.

— Мы начнем с одной из моих песен. Так тебе будет легче понять, как извлекать силу через песню, прежде чем мы перейдем к гимнам древних.

Магия. Я собираюсь учиться магии. Идея вдвойне захватывающая, но неправдоподобная. Это похоже на грандиозное приключение, которого я ждала всю свою жизнь. Поиск за морями. Сколько людей имеют возможность обладать такой силой? Наверное, ни у кого. Как это ни прискорбно, но что может быть более эпическим началом приключения, чем смерть?

— А пока просто повторяй за мной. — Вода вокруг Илрита начинает пульсировать, когда он издает низкую ноту. Она заполняет все пространство, отражаясь от каждой поверхности. Вода дрожит от этого сладкого звука.

Его голос был моей колыбельной долгие годы. Как он преследовал меня постоянным напоминанием о моей скорой кончине. В результате я так и не смогла насладиться им как следует.

Ни разу я не засыпала в благоговении перед его голосом. Ни разу я не подумала о том, как прекрасно он извлекает ноты из глубины своей груди. Как они дополняли высокий фальцет, которым он пел из верхней части горла. В течение почти пяти лет почти каждую ночь меня усыпляла сирена, и только сейчас я оценила звук, который заставил бы моряков прыгать в воду до самой смерти за то, что они просто слышали его чуть лучше.

Его голос, его песня — мне кажется, что сама моя душа болит по нему. Простые ноты заполняют меня до краев, не оставляя места ни для мыслей, ни для боли, ни для сомнений. Словно… все тайны мира скрыты в этих звуках и ждут, когда я их открою. Приглашая меня остаться в его мелодичных объятиях.

Без предупреждения он останавливается. Не помню, как я закрыла глаза, но это было так. Илрит выжидающе смотрит на меня.

Теперь моя очередь.

Глубоко вздохнув, я пытаюсь повторить его прежний тон и громкость, но петь мыслями сложнее, чем говорить. Песня — вещь более механическая. Чувство, а не мысль. Это было легче в снах его памяти, где я воспринимала себя на суше. Здесь же я не могу сделать даже ноты.

— Расслабься, Виктория. Почувствуй это. Не думай об этом.

— А разве я не должна думать, чтобы издавать звук? — возражаю я, немного игриво. Он хмыкает и закатывает глаза.

Жеманная улыбка сползает с моего лица, и я снова закрываю глаза. Я пытаюсь вернуться в то место, которое он только что создал для меня своей музыкой, чтобы заставить мышцы моего тела расслабиться. Ноты где-то внутри меня, я знаю это, они ждут, чтобы их освободили. Если я только смогу заставить их вырваться из меня… Но я разочарованно молчу. Я слышу песню в глубине своего сознания громче, чем когда-либо, как будто она кричит, чтобы вырваться на свободу. Но она не может — не хочет вырваться.

Мягкая ласка по предплечьям заставила меня вздрогнуть. Я открываю глаза. Кончики его пальцев пробираются по нарисованным на мне отметинам к моим рукам, на этот раз они действительно касаются меня, перехватывая мои пальцы.

Илрит начинает раскачиваться, подобно приливам и отливам, и я инстинктивно начинаю двигаться вместе с ним. Мы движемся в идеальном синхронном ритме под музыку, которую слышим только мы. На меня наваливается смутное ощущение, похожее на опьянение. Однако, несмотря на то, что мои чувства притуплены, мое сознание обострено.

Мелодия в глубине моего сознания меняется. Теперь это не просто один певец. Это парящие гармонии радости, два голоса, сливающиеся воедино. Шепот страсти и запретных тайн. Низкая, ноющая боль. Невысказанная жизнь. Неразделенная.

Песня моей души. Каждый уголок моего тела вибрирует. Это восхитительное покалывание, которое ощущается как невидимые пальцы, бегущие вверх по моим бедрам. Я не могу остановить себя, чтобы насладиться этим. Это нечто совершенно иное, чем все, что я когда-либо чувствовала раньше. Что-то, что кажется неестественным, чего я должна бояться. И все же… почти декадентство.

Мои пальцы сомкнулись вокруг его. Я должна прекратить это, но не хочу. Это похоже на то, как десятки рук мужчин, которые смотрели на меня похотливыми глазами в течение последних нескольких лет — мужчин, которым я отказала в силу своей клятвы, — возвращаются, чтобы коснуться влажными, теплыми пальцами теперь, когда эти клятвы разорваны. Все запретные желания выходят на свободу. Удовлетворение от любого развратного действия, о котором я когда-либо могла фантазировать, пульсирует в моем теле, доставляя удовольствие без позора.

Я содрогаюсь. Я теряю контроль над собой — теряю то, что так отчаянно пытался заполучить. Эти первобытные инстинкты требуют капитуляции. И все же я сдерживаю себя. Не поддавайся, шепчет испуганный голос в глубине моего сознания. В последний раз, когда я поддалась этим желаниям, я оказалась на острове одна.

Песня внезапно затихает.

— Не сопротивляйся, — быстро говорит Илрит и без предупреждения скручивает меня. Он притягивает меня к себе, и я оказываюсь спиной к нему спереди. От прикосновения его голой кожи к моим плечам и верхней части спины у меня в горле поднимается крик. Он не вырывается в воду, и я беззвучно глотаю. Это напоминает мне о том, что мы находимся глубоко под волнами, в мире магии, и что я и есть магия.

— Илрит, — бормочу я, борясь с собой. Оцепеневшая и в то же время такая живая от поглотившей меня песни.

— Спой для меня, Виктория. — Его нос касается моего виска, как будто он действительно шепчет мне на ухо.

Мои губы раздвигаются. Но это не вздох, не вздох, а неуклюжая и резкая нота. Короткая и мимолетная. Жалкая попытка по сравнению с его песней и тем, что я чувствовал внутри себя.

В глубине моего сознания раздается негромкий смешок. Его хватка ослабевает. Неудача разрушает тот транс, в котором мы находились.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — спрашиваю я, но не отстраняюсь. Моя грудь вздымается, дыхание перехватывает. Как будто я только что проплыла Серый Проход. Мое тело так чувствительно, как никогда в жизни.

— Я вытаскиваю тебя из твоей головы. — Он продолжает водить кончиками пальцев вверх и вниз по моим предплечьям. Я прикусываю губу и пытаюсь заставить себя не думать. Я содрогаюсь при мысли о том, что он может услышать, если я потеряю контроль над своими мыслями.

— Я думала, что ты не должен прикасаться к подношениям? — И все же я не отталкиваю его. Я не говорю ему остановиться.

— Самое главное, чтобы ты выучила песни. После этого мы займемся разрывом твоей связи. — Его тон бесстрастен. Типичное благородство, когда правила на него не распространяются. — Кроме того, здесь нет никого, кто мог бы узнать и сообщить о моих проступках. Разве что вы?

Я сглотнула и покачала головой.

— Хорошо. — Одно слово вибрирует в самой моей глубине. — А теперь пой. Почувствуй песню. Не думай о ней. Не принуждай и не приказывай. Позволь ей течь как продолжение тебя.

— Как? Я не знаю, что петь.

— Ты пела в моем сне, не зная, что петь, — замечает он.

— Это было по-другому, — отвечаю я.

— Как?

— У меня, по крайней мере, была миссия. Мне нужно направление. Встречный ветер. — Направление, к которому я стремлюсь. Цель.

— Песня — это не конечная точка. Дело не в том, что ты спела. Дело в самом действии.

— Но человек должен готовиться и планировать то, что он будет петь. — Даже я должна признать, что это новый уровень упрямства — спорить с сиреной о пении.

— Если ты так беспокоишься о том, что будет, то через мгновение потеряешь то, что у тебя уже есть. — Его руки опускаются на мой живот, поверх корсета. — Был ли в твоей жизни момент, когда ты просто… отпустила себя? Где ты потеряла себя?

Мои глаза снова закрываются. Ощущение его тела отдаляется, а мои мысли уносятся в прошлое. Были моменты, когда я отпускала… все. От своего будущего. Себя…

Я до сих пор чувствую запах воды на коже Чарльза, когда мы плавали голышом в ручье в лесу неподалеку от моего дома. Он был в городе всего неделю… заехал, потому что у его тележки сломалось колесо.

Я чувствую, как сладко звучали его слова на моем языке в нашу брачную ночь. Все его обещания о любви и уважении. О партнерстве.

Вихрь, в который меня занесло, когда я позволила себе уйти, просто действовала по инстинкту. Он сбил меня с курса, и я уже не могла оправиться.

Какой могла бы быть моя жизнь, если бы я не сбилась с пути. Но мое сердце никогда не могло устоять перед зовом приключений. Моя душа разделена между всем, чего я хочу, и тем, что, как я знаю, я должна преследовать.

— Времена, когда я теряла себя, были именно такими — потерянными. Это не те времена, которые я смакую. Это не то место, куда я хочу вернуться. Ни физически, ни душевно. — Я не могу больше ни секунды выносить стыд, скрывающийся за веками. Но я не уверена, что сказала что-то, пока он не сдвигается с места. Вода холодит мою спину там, где он только что был.

Илрит отпускает меня. Его брови нахмурены, похоже, от искреннего беспокойства. Я не знаю, могу ли я доверять этому — доверять ему.

— Что? — говорю я, не в силах больше выносить его оценку.

— Ты дрожишь.

— Я… — Я останавливаюсь. Так и есть. — Я не знаю почему, — тихо говорю я.

Он хмурится и почти протягивает руку, чтобы коснуться моего лица, но по какой-то причине отказывается от этого движения на полпути. Он уже коснулся меня больше, чем я могла ожидать.

— Есть еще кое-что, что я должен рассказать тебе о помазании…

— Что-то еще? — Я бросаю на него недоверчивый взгляд, стараясь придать ему игривости.

В ответ его выражение лица становится еще более серьезным.

— Я скрывал это, потому что думал, что это может напугать тебя.

— Напугать меня больше, чем быть принесенной в жертву богу? У тебя странная шкала ужаса.

Настала очередь Илрита отвести взгляд, погрузиться в воспоминания, куда более глубокие и бурные, чем те, что я видела на пляже. Но поскольку я видела это воспоминание… я могу предположить, что может преследовать его, пока мы обсуждаем этот процесс.

— Помазание состоит из двух элементов, оба из которых имеют единую цель. Первый — пометить тебя гимнами старых, чтобы ты получила проход в Бездну, и Крокан знал, что ты для него.

Мне все еще неприятна мысль о том, что я «помечена» для любого человека или существа. Но я просто говорю:

— Хорошо.

— Другой вариант — разорвать связь с этим миром. Использование магии древних — того немногого, что мы еще помним от наших предков, — требует больших усилий для ума и тела. Герцог Ренфал — идеальный пример. Ты не сможешь предстать перед Лордом Кроканом с таким смертным разумом, какой у тебя есть сейчас.

— Да, в принципе, я это понимаю. Но, наверное, есть еще что-то, чем ты хочешь поделиться?

— Я позабочусь о том, чтобы гимны были написаны на твоем теле. — Он проводит пальцем по ключице, указывая на знаки на моей коже. — Но вложить их в твою душу можешь только ты сама, исполняя их. И за каждое слово придется заплатить. Ты должна будешь освободить место для этой новой силы. И когда ты…

— Хватит. Скажи это прямо, — требую я. Твердо. Но не жестко. Я знаю, когда человек тянет время.

— Каждое слово старых гимнов, которые ты выучишь, будет разъедать твой разум, твои воспоминания. И ты должна позволить этому случиться. Иначе ты сойдешь с ума, пытаясь удержать в своем сознании слишком много смертного наряду с силой богов.

Казалось бы, все так же сложно. Но, по крайней мере, он сказал это достаточно прямо. Я делаю паузу и даю этой информации осмыслиться.

— Ты делаешь это, когда поешь? Все сирены?

— Наши личные песни не требуют таких затрат. Мы черпаем из своей собственной магии, а не пытаемся связаться со старым богом, чтобы вызвать его.

— Понятно… — Я протягиваю предплечья, слегка проводя пальцами по меткам. Мне всегда было интересно, как работает магия сирены, и теперь я знаю. Малые заклинания происходят от врожденной магии внутри них. Но за большие действия приходится платить. — И это то, чем я должна овладеть, чтобы мы могли отправиться в Серый Проход?

— Чем сильнее ты будешь с благословениями стариков, тем больше я буду уверен, что рейфы и посланники Лорда Крокана позволят тебе пройти. Или, если они будут сопротивляться, ты сможешь защитить себя, — говорит он. Я замечаю, что он не говорит о своей безопасности.

— Тогда давайте сосредоточимся на словах старых. — Я снова встречаюсь с ним взглядом, чтобы он увидел мою решимость. — Больше никаких других песен. — И больше никаких прикосновений… И все же я не могу заставить себя сказать это.

— Мы можем продолжать учить более простые песни, пока…

— У моей семьи нет времени, — возражаю я. — Может быть, я смогу выбрать хотя бы те воспоминания, которые я потеряю?

Он слегка наклоняет подбородок.

— Меня убедили в этом.

— Тогда исключительный случай. Давай не будем тратить время на более простые вещи. В любом случае, я больше люблю «все или ничего». — Я знаю, что он слышит мое убеждение, но Илрит не делает никаких движений. Похоже, настала его очередь передохнуть.

Его лицо окончательно растворяется в недоверчивой улыбке. Хотя я не могу сказать, к чему она относится, когда он качает головой и смотрит в сторону.

— Я так и думал, что ты это скажешь.

— Не хочешь поделиться своим личным развлечением?

— Только то, что ты тоже человек, у которого есть то, о чем предпочла бы забыть. — Он смотрит на меня уголками глаз.

Я пожимаю плечами, стараясь казаться более непринужденной, чем чувствую. Слышал ли он мои мысли о Чарльзе? Если да, то он достаточно хороший человек, чтобы ничего о них не говорить.

— А кто не знает? Теперь. Давай попробуем еще раз. На этот раз по-настоящему.

— Я не смогу произнести за тебя полные слова, иначе я рискую своим собственным разумом. Но я могу произносить фрагменты, пока ты не научишься читать знаки самостоятельно. — Илрит берет меня за руку, держа мою руку между нами. Он указывает на знаки на моем предплечье. — Кул.

— Кул, — повторяю я.

Его палец поднимается еще на одну линию, останавливается на точке, и он говорит:

— Та'ра.

— Култа'ра. — Это слово трудно произнести. Как будто я держу во рту дюжину шариков. Я пытаюсь придать ему форму, но с трудом.

— Помни, Виктория, не сопротивляйся. Сдайся, — мягко говорит он. Всю свою жизнь я боролась. Я боролась. Я толкала себя вперед. Но, возможно, чтобы двигаться вперед, я должна отпустить все это. — Я буду петь под тобой, чтобы гимны древних не погрузились в мое сознание. Ты можешь петь со мной или надо мной.

— Хорошо. — Я киваю.

Он закрывает глаза и начинает напевать.

— Култа'ра, — шепчу я. — Култа'ра. — Снова. На этот раз по моему позвоночнику пробегает дрожь. Я чувствую покалывание. Но освобождения нет. Никакой дрожи, которая бы пробежала по моей коже и сняла напряжение. Оно просто висит там, между всеми позвонками.

— Култа'ра. — Я отдергиваю руку, повторяя это слово. Илрит отпускает меня, но я уже не замечаю его присутствия. Пальцы моей правой руки проводят по меткам. — Култа'ра…

Чем чаще я произношу это слово, тем мелодичнее оно становится. Легче для рта, но, как он и предупреждал, тяжелее для разума. Боль зарождается в основании моего черепа.

— Култа'ра. — В тот раз это было почти как пение. Я откидываю голову назад и вздыхаю: — Култа'ра. — Ноты начинаются низко, потом высоко, потом снова низко. Я повторяю это, меняя интонацию. Высокие, потом низкие. Все низкие. И снова, и снова.

Пока я пою, перед моим мысленным взором мелькают образы. Моя жизнь подобна бурной грозе над ночным морем. Видения кружатся передо мной, и я выбираю одно, как будто могу протянуть руку и вырвать его из остальных.

Это воспоминание о ручье. Первый раз, когда Чарльз сказал мне, что я красива. Когда он впервые поцеловал меня.

— Култа'ра. — С этим словом, похожим на вздох, этот единственный момент в моей истории ускользает сквозь пальцы, исчезая навсегда.

Я открываю глаза и смотрю на отметины на своем предплечье. Отметки, на которые указывал Илрит, сместились. Теперь золотые линии пурпурного цвета имеют новые очертания.

— Молодец, — оценивает он, и его собственная песня заканчивается.

— Давай сделаем еще одну, — говорю я.

— Думаю, на сегодня хватит.

— Нет времени, — решительно напоминаю я ему. — Еще одну.

Илрит просто смотрит на меня, причем так долго, что я боюсь, что чем-то его обидел. Наконец, он говорит:

— Ты действительно страшное, но впечатляющее существо.

Я бросаю на него взгляд, который находится где-то между вынужденным самодовольством и всей моей с таким трудом завоеванной уверенностью.

— Я знаю.

Мы снова начинаем петь.

Спустя несколько часов он привел меня в мою новую комнату. Прекрасная комната с резными коралловыми стенами, расположенная в дальнем углу поместья, с балконом, с которого открывается вид на далекую траншею. Илрит покидает меня, выражение его лица такое настороженное, какого я никогда не видела. Но я слишком измучена, чтобы пытаться понять, что именно его беспокоит на этот раз.

Насколько я могу судить, я была необыкновенной.

Я овладела тремя словами. Что означает… что я отказалась от трех воспоминаний?

Лежа на ложе из морской пены, я задаюсь вопросом, от каких воспоминаний я отказалась. Я медленно воспроизвожу свою жизнь, начиная с самых ранних деталей, которые я могу вспомнить — или, как мне кажется, могу вспомнить, — и заканчивая настоящим моментом. Мои мысли останавливаются на восемнадцати годах.

Вскоре после первой встречи с Чарльзом на рынке, но до того, как он попросил моей руки, в памяти возникает пустота. Что там было? Что-то… несомненно. Что-то, связанное с ним.

На моих губах заиграла лукавая улыбка. Он думал, что пометил мою душу. Но я законным образом разгадала его власть надо мной. И теперь я уничтожу все воспоминания о нем.

Единственным сожалением в моей жизни может стать то, что Чарльз не знал, как легко я могу избавиться от него.

Глава 13

На следующее утро Лючия приходит ко мне на рассвете. Она поет, проводя руками по моему телу — в отличие от Илрита, она старается никогда не касаться моей кожи. Вместе с ее песнями появляются отметки в виде глубоких красных штрихов. Но мое тело уже не пылает так, как в прошлый раз, когда меня пометил Илрит.

Мысль о нем заставляет меня искать тему, чтобы отвлечься.

— Значат ли эти цвета что-нибудь? — спрашиваю я, зависнув в ожидании следующей серии отметок.

Лючия стоит у меня за спиной; судя по крошечным потокам, ее пальцы находятся где-то между моим правым плечом и позвоночником. Когда песня, превратившаяся в цвет, просачивается в мою плоть и начинает писать, кажется, что она легонько царапает ее ногтями.

— Так и есть. Красный — сила. Синий — удача. Черный — истина. Зеленый — жизненная сила. Пурпурный — обещание. Желтый — процветание…

Она перечисляет другие цвета, большинство из которых мне еще только предстоит нанести на себя.

— Похоже, когда я закончу, то стану настоящим шедевром.

Лючия слегка смеется. Мелодичный и легкий.

— Да, действительно.

— А золото? — Я указываю на участок, который изменился после моей вчерашней песни.

— Это значит, что помазание запечатлелось в твоей душе. Ты действительно становишься единым целым со старыми, чтобы предстать перед ними, не поддаваясь безумию. — Она отдергивает руку. Сегодня помазание было короче, чем в предыдущие разы. Не то чтобы я жаловалась.

Фенни появляется на моем балконе.

— Идем. Лорд Илрит пригласил тебя в амфитеатр.

— Конечно.

— Берегите себя, Ваше Святейшество. — Лючия склоняет голову.

— Просто Виктория, этого достаточно, — напоминаю я ей. Лючия лишь улыбается. Не знаю, скоро ли она откажется от почетных титулов.

Я следую за Фенни. Сначала я думаю, что это рассвет затуманивает моря. Но потом я понимаю, что это слабая красноватая дымка, которую я вижу с самого первого приезда. Наверное, это гниль.

— Это там, вдалеке? — спрашивает Фенни.

Я с трудом сдерживаю вздох, который вызвала эта мысль.

— Да.

— Так и есть. Герцог Илрит помогает не допустить ее в наши земли по милости Рассветной Точки. Но какая-то гниль неизбежно просачивается, особенно в такие дни, как сегодня, когда кажется, что течения медленные и она не движется через впадину.

— Может ли она пройти через впадину и подняться в мой мир? — Если рейфы и монстры могут проскользнуть сквозь Фэйд, то почему не гниль?

Она приостанавливается, но лишь на секунду, прежде чем поймать себя и продолжить плавание.

— Я не знаю — вопросы, связанные со старыми богами, больше относятся к компетенции Лючии, — но, может быть, это возможно. Если Лорд Крокан разгневается и герцогства Вечного Моря падут, то я не вижу причин полагать, что она не сможет сбежать. Мы уже опасаемся, что заклятие распространится на весь Мидскейп.

— И подавление ярости Крокана возлагается на меня…

— Должны ли мы быть так благословенны.

— Ты не говоришь уверенно, — замечаю я.

— Человек никогда не был подношением. Ты неизведанная.

Она еще не знает, что, говоря мне, что я не могу сделать что-то, я хочу сделать это еще больше.

— Знаешь… тебе следовало сказать все это с самого начала.

— Как это? — Фенни оглядывается через плечо, когда мы проплываем под потолком и попадаем в комнату с сокровищами Илрита.

— Потому что защита моей семьи — это то, ради чего я с радостью пожертвую всем, даже своей жизнью. — Это самое малое, что я могу сделать для них после всего, что они для меня сделали, и всего, через что они прошли.

— Тогда я рада, что ты теперь знаешь. — Она плывет к туннелю, а я еще раз останавливаюсь в комнате, рассматривая все эти странные безделушки и напоминания о доме.

— Фенни.

— Да? — Она останавливается, как только видит меня. Ее тон выдает легкое нетерпение.

— Как Герцог Илрит приобрел все это?

— Люди очень хорошо умеют загромождать свои моря, — просто отвечает она. — По крайней мере, я так слышала. С тех пор как Вечное Море закрылось, только герцогам разрешено покидать его с разрешения, а я раньше не выходила за его пределы.

— Значит, все это собрал Илрит?

— Да.

— Должно быть, на это ушли годы.

— Да. — В этом слове много смысла, который я не совсем понимаю.

— Почему? — Мне все еще трудно представить себе герцога, который плавает и собирает мусор. Может быть, это обида на то, что мы засоряем его моря мусором? Но если так, то зачем ему все это спасать? И почему он называет это своим «сокровищем»?

— Это его увлечение, чтобы объяснить тебе. Не мне это комментировать. — Фенни сцепила руки перед собой. Я изучаю женщину. Она отводит взгляд.

— Ты тоже этого не понимаешь, не так ли?

— Мое внимание всегда было сосредоточено здесь, в Вечном Море. Если есть дело, с которым Его Светлость по тем или иным причинам не может справиться, я беру это на себя. Если есть что-то, что он не может сделать, я сделаю это. Я исключительно сосредоточена на нашей семье и нашем народе и предана им, — говорит она несколько уклончиво.

Я не должна и не хочу понимать, вот что я читаю между строк. И еще кое-что. Предана. Неужели она считает его не до конца преданным своей роли? Все, что я видела об Илрите до сих пор, говорит о том, что он гораздо более предан своему делу, чем большинство лидеров, которых я когда-либо знала. Уж точно больше, чем половина лордов Тенврата, сидящих в своих салонах с полными кубками и тонкими амбициями.

— Ты плохо думаешь о своем брате, не так ли?

Фенни замирает, явно ошеломленная.

— Ты слишком смела.

— Возможно, — признаю я. Ее обида справедлива. Этим замечанием я раздвинула границы. Проверяла границы. Несмотря на то, что я ее уколола, она все равно вознаградила меня информацией, как я и ожидала. Если обидеть человека, то он, как правило, исправляется на правду, которую, возможно, не сказал бы в другом случае.

— Я думаю о мире моего брата. Он несет на своих плечах всю тяжесть герцогства. — Она обвела глазами комнату. — Есть решения, которые он принимает иначе, чем я. Но моя растерянность не означает, что я думаю о нем хуже. Не мне судить, пока он действует из лучших побуждений.

Я тихонько хихикаю.

— Что теперь забавно?

Она, должно быть, услышала.

— Интересно, моя младшая сестра сказала бы обо мне то же самое? — О, Эм… всегда такая оптимистка. Надеющаяся. Раздвигала границы, не выходя за рамки. Она была лучшей из нас двоих.

Фенни продолжает осматривать меня, затем тихо говорит:

— Я думаю, что она, вероятно, так и поступила бы. Я думаю, что большинство братьев и сестер так поступают. Не стоит заставлять Его Светлость ждать.

— Подожди, Фенни, есть еще кое-что. — Я плыву к полуоткрытой раковине с обручальным кольцом на ней. Такая мелочь преследовала меня всю ночь. Но, возможно, Илрит прав: есть какие-то привязки, удерживающие меня в этом мире, которые придется отпустить. Сняв ремешок с оболочки, я в последний раз взглянула на инициалы, которых больше не ношу, и протянул его ей. — Избавься от этого, пожалуйста.

— Ты не имеешь права…

— Оно было моим, — признаю я. — Я имею полное право решать его судьбу, и я хочу, чтобы его не было.

— Почему бы не избавиться от него самой? — Вопрос пронизан скептицизмом.

Отличный вопрос. Почему бы и нет? Потому что у меня дрожит рука от одного только его держания? Потому что при одной только мысли об этом голос Чарльза без устали отчитывает меня на задворках сознания за то, что я даже подумал о том, чтобы избавиться от него? Преследует меня. Ругает меня.

— У меня нет времени. Я сосредоточена на помазании. — Я пожимаю плечами, пытаясь скрыть свое беспокойство. — И я подозреваю, что твоему брату будет трудно избавиться от него, так как я сомневаюсь, что он с готовностью выносит что-либо из этой комнаты.

Фенни подплывает и оценивает кольцо. Бросив взгляд на меня, она выхватывает его из моих пальцев и поворачивает в руках.

— Что это?

— То, что теперь принадлежит мертвой женщине, ни больше ни меньше. Так ты можешь избавиться от него для меня? Туда, куда Илрит никогда не заглянет? — Я бы оставила его при себе, но не хочу рисковать. Более того… одна мысль о том, что я буду хранить это обручальное кольцо дольше, чем мне хотелось бы, угрожает стабильности моего желудка.

— Очень хорошо. — Фенни кладет его в карман, обхватывая свою грудь. — А теперь, если ты пойдешь со мной. Она начинает спускаться в туннель, и я следую за ней. Плыть стало немного легче, зная, что мне больше никогда не придется смотреть на это кольцо.

Фенни оставляет меня у входа в амфитеатр. Я проплываю остаток пути до сцены внизу, где меня уже ждет Герцог Илрит. Он усаживается на самую нижнюю ступеньку, выпрямляясь при моем приближении.

— Я кое-что поняла, — говорю я.

— И что же?

— Ты мне солгал. — Пальцы моих ног приземляются на край ступеньки над ним. Кажется, я сегодня в антагонистическом настроении. Или, может быть, я уже достаточно освоилась в этом странном мире, чтобы стать своим обычным, вызывающим человеком.

— Прости? — Он вскидывает брови.

— Ты заставил меня поверить, что пересечь Фэйд очень трудно. Что ты не пересекаешь его регулярно, и что когда ты пришел за мной, это был один из редких случаев, когда ты это сделал. — Я складываю руки в идеальном положении. Я уже вполне привыкла к ощущениям, возникающим при движении в воде. — Но ведь это не может быть правдой, так ведь? Если бы это было так, то у тебя не было бы целой сокровищницы человеческих предметов, которые можно собрать, только перемещаясь между мирами.

Он слегка хмурится, но ничего не говорит. Я отталкиваюсь от ступеньки, мое тело движется само по себе, не в силах больше терпеть его беспечность. Его глаза следят за моими движениями, и вода между нами становится тяжелой.

— Знаешь, что я не выношу в таких мужчинах, как ты?

— Нет. Но я подозреваю, что ты собираешься мне рассказать. — Он подначивает меня. Но я позволяю ему. Я позволяю ему чувствовать себя хозяином положения только потому, что все равно собиралась ему рассказать.

Я медленно останавливаюсь перед ним и останавливаю себя, ткнув его пальцем в грудь.

— Такие мужчины, как ты, привыкшие все контролировать, будут лгать, не задумываясь. И даже когда тебя ловят, ты не чувствуешь ни малейших угрызений совести. Если уж на то пошло, ты заставишь другого человека думать, что это он все неправильно понял.

Он хватает меня за руку, сжимая ее так крепко, что костяшки пальцев почти болят от сжатия.

— Не оскорбляй мое достоинство.

— Нет? — Я наклонила голову и нахмурился. Как бы отвратительно я себя ни чувствовала, я не позволю ему получить удовольствие от того, что он заставил меня потерять самообладание. — Ты хочешь сказать, что не считаете весь мир сборищем дураков?

— Большая часть мира, возможно, и есть дураки. — Он как будто пытается проникнуть в мое сознание своим взглядом. Выявить все мои слабости и неуверенность в себе. — Но есть несколько людей, которые не такие. Те, кто близок мне. Я, например, не принимал тебя за одну из них.

Это был комплимент?

— Что я тебе говорила о лести?

— Это не лесть, если это правда.

— Ты меня почти не знаешь.

— А разве нет? — Его хватка немного ослабевает.

— Тогда скажи мне правду, сейчас же.

— Я не лгал тебе. Переход через Серую Впадину труден и опасен. Но я также признал, что у нас есть и другие способы перемещения — бассейны путешественников. — Он все еще держит меня на месте.

— Ты сказал, что они закрыты из-за гниения. — Это напоминание ослабляет мой гнев и заставляет вспомнить подробности нашего предыдущего разговора.

— Только недавно. — Он хмурится. — И прежде чем ты начнешь искать, где бы обвинить меня в том, чего нет, я вернул тебя с помощью редкого дара, полученного от Герцогства Веры — эликсира из измельченных листьев Дерева Жизни, растертых с песком на пляже и смешанных с водой из его корней, чтобы создать портативный транспорт, который возвращает в сердце Вечного Моря с помощью песни. У меня был только этот, и я никак не могу получить другой. Я ничего не скрываю от тебя, Виктория, и я не лгал.

Я вздохнула и отвела взгляд.

— Тебя удовлетворило мое объяснение? — Он наконец отпускает мою руку. Я забыла, что он ее держал, и в то же время с болью осознаю ее отсутствие. Почему ему так приятно прикасаться ко мне, когда это запрещено?

— Пока.

— Ты слишком добра. — Илрит движется к центру сцены амфитеатра, протягивая руки. Я без колебаний иду к нему. Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее я смогу спасти свою семью. Наши пальцы снова переплетаются. Он притягивает меня к себе. Ощущение гладких чешуек его хвоста на моих ногах, когда мы сталкиваемся, пронзает меня. — А теперь начнем, — объявляет он, его голос низкий и властный.

Я стою на вершине маяка. Пламя жарко пылает у меня за спиной, маяк вечно медленно вращается благодаря гребному колесу на одной из сторон острова, регулярно подвергающегося ударам волн. Прожектор вспыхивает на скалах далекого берега. Он тянется к непроходимому Серому Проходу и тут же упирается в стену шторма, бушующего вдали.

Надеяться на то, что шторм вырвется из прохода и достигнет маяка, — мрачное желание… Но это хоть как-то нарушит монотонность.

Каждые пять минут маяк освещает далекий дом снабжения на дальнем берегу и привязанную к нему маленькую лодку. Она стоит там уже три недели. Не двигается. Привязана к месту, как и я здесь.

Чарльз сказал, что это займет всего несколько дней. Должно быть, что-то важное задержало его…

Я заставляю себя проснуться. Этот сон я знаю слишком хорошо. Сон, который преследовал меня много-много раз — настолько, что я могу узнать его даже во сне и отвергнуть.

Трудно сказать, очень рано или очень поздно. Луна из полной, когда я только пришла, превратилась в едва заметную капельку. Я отталкиваюсь от кровати и иду на балкон, чтобы посмотреть, от чего исходит слабый свет — от луны или от далекого рассвета. Стоит ли пытаться заснуть или лучше дождаться солнца?

В тот момент, когда я выныриваю из-под нависающего надо мной кораллового шельфа, по земле прокатывается низкая зловещая нота. За ней следует высокий звук. Назвать его пением было бы щедро. Скорее, это крик. Этот звук сразу же заставляет меня насторожиться.

К нему присоединяются другие голоса, образуя хор, похожий на тот, что был в мою первую ночь здесь. Сколько времени прошло? Две недели, судя по луне? Время идет мучительно медленно и в то же время быстро, учитывая, что каждый мой день был заполнен разучиванием их слов и песен.

Я смотрю на траншею, но не вижу никаких признаков щупалец. Я прищурилась, пытаясь разглядеть в непроглядной ночи какие-нибудь смещающиеся тени. Но все равно ничего.

Воины не двигаются. Не слышно болтовни дельфинов. Но песня продолжается. Она накатывает, как волна. Торопливо и неистово, а затем внезапно обрывается в тишине. Голоса доносятся, кажется, со всего поместья. Далекие и в то же время близкие, как они звучат в моем сознании.

Вода неподвижна. В ней нет ни малейшего движения. Когда очередная тишина сменяется песней, кажется, что само море затаило дыхание.

Что-то не так.

Вспышка света заставляет мое внимание дернуться в одну сторону. Она исчезает в мгновение ока. Как светлячок, исчезающий в сумерках.

Без предупреждения рядом со мной возникает движение. Я вижу его уголками глаз. По позвоночнику пробегает холодок, дыхание перехватывает, когда две невидимые руки обхватывают его сзади. Я задыхаюсь.

Впервые мне кажется, что я не могу дышать. Вода тяжелеет в моих легких. Тяжесть. Тянет меня вниз, и вниз, и вниз…

Чарльз вернулся.

Я терпеливо жду его на берегу, пока он привязывает лодку. Прошло уже четыре недели — целый месяц. Дольше его никогда не было. Я практически подпрыгиваю от едва сдерживаемого волнения, что наконец-то снова увижу своего мужа, увижу другого человека.

— Мой дорогой! — Я бросаюсь к нему, как только он отходит от лодки, и обнимаю его за плечи. — Я так по тебе скучала!

— Хватит истерик, жена. Я только что приехал, дай мне немного перевести дух. — Он положил обе руки мне на бока и поставил меня на землю. Прочь. Как будто я игрушка, которую положили обратно на полку, когда она перестала быть забавной.

— Истерик? Я….

— Неужели человек не может выгрузить свои вещи, не подвергаясь нападению?

— Извини, — быстро говорю я. — Это было долгое время здесь… в одиночестве. И я…

— Ты хочешь сказать, что даже месяц не можете провести в одиночестве? — Он достает из лодки свою сумку. — Я принял тебя за более сильную женщину.

— Нет. То есть да. — Я беру протянутую мне сумку и перекидываю ее через плечо. — Конечно, могу. Я скучала по тебе, вот и все.

— Расскажи мне о маяке, — бодро требует он.

Не обо мне. О маяке. Но это его приоритет; это понятно… это то, что обеспечивает безопасность Тенврата. Конечно, он будет в центре внимания. В следующий раз он спросит обо мне, я в этом уверена.

— Все идет гладко. Никаких проблем. Колокол звонит каждые тридцать минут. Все механизмы синхронизации были смазаны и обновлены, проверялись в течение ночи, как вам угодно. Я даже почистила все сверху донизу.

Он замирает. Его рука, словно гадюка, вырывается наружу, захватывая мое лицо за подбородок и щеки, заставляя мои губы слегка морщиться от его захвата.

— Ты заходила в мой кабинет?

— Нет, — неловко отвечаю я.

Его рука расслабляется, и по лицу проскальзывает улыбка. Чарльз наклоняется и легонько целует.

— Хорошая жена. Надеюсь, ужин уже готов?

— Да, он уже начался, то есть скоро будет готов.

— Хорошо. Мужчине нужна домашняя еда и любящая жена, когда он возвращается. — Чарльз начинает обходить маяк.

— Как прошло путешествие? — спрашиваю я, следуя за ним.

— Все эти вопросы, неужели ты должна быть такой ворчуньей? Я устал. — Он вздыхает, бормоча себе под нос.

Я делаю вид, что не слышу слов. Но…

Вспышка света.

Далекий крик. Не мой собственный. А может быть, и мой? Я задыхаюсь, перевернувшись на спину.

Вода холодная, как лед. Черная, как смола. Я моргаю, думая, что меня ослепили. Но постепенно цвета и свет возвращаются в реальность. Мои уши снова слышат песню. Она медленнее, целеустремленнее. Ее ведет знакомый голос, который…

Прямо за мной.

Мощная фигура Илрита парит, излучая потустороннюю силу. В руках он держит посох из бледного дерева, который пульсирует слабым серебристым светом. Нити теней исчезают в потоках вокруг него, вода снова движется. Я смотрю на него, мое сердце все еще колотится от страха, а в желудке бурлит отвращение к образам, которые возникают за моими веками каждый раз, когда я моргаю. Что-то в моем выражении лица заставляет его слегка отстраниться. Медленно, словно стараясь не спугнуть меня, он опирает копье на одну из колонн балкона.

— Что ты сделал? — Наконец-то я нашла слова. Но они хриплые и тонкие. Слабые. Сморщенный.

— Рейф прорвал нашу защиту и проник в поместье, — говорит он. Извиняющийся тон прорывается сквозь суровость заявления. Его устрашающее присутствие ослабевает, когда он опускается на пол, чтобы встретиться со мной взглядом, хвост подгибается под него. Каждое его движение наполнено нежностью, от которой замирает мое бешено колотящееся сердце. — Оно искало тебя и пыталось вытравить твою душу и украсть тело.

— Здесь был… рейф? — Я ошеломлена.

— Я изгнал его. — Он показывает на копье, все еще медленными, целенаправленными движениями. — Я был достаточно быстр к тебе, чтобы не повредить твой разум или помазание. Но не настолько быстро, чтобы пощадить тебя… — Илрит сжимает руку в кулак. Это единственное, что выдает его гнев. — Он никогда не должен был прикасаться к тебе. Прости меня.

Я впиваюсь ногтями в коралл под собой. Ощущение прикосновения, давление воды на меня возвращает меня в настоящее.

— Спасибо, что успел, — пробормотала я. — Наверное, наших уроков было недостаточно. Ты был прав… я не готова к впадине.

На мгновение между нами воцаряется тяжелое молчание. Его отсутствие отрицания режет глубже, чем я ожидал. Я права, мы оба это знаем. Даже после двух недель работы я все еще слаба в этом мире. Все еще борюсь. Я зажмуриваю глаза, словно физически могу спрятаться от стыда.

— Виктория… — Мое имя — это шепот. Он мягко притягивает мои глаза к себе, удерживая мой взгляд напряженным взглядом. — Ты ведь помнишь, в каком состоянии я был, когда вернулся из впадины? Как трудно было вытащить меня обратно? — Я киваю. — Это было благословенно легко. Сопротивление любым пыткам, которые оно пыталось применить к тебе, говорит о твоей силе. Даже то, что рейф притянулся к тебе, в каком-то смысле хорошо: это говорит о том, что магия богов берет в тебе верх.

Илрит проводит рукой по моей щеке. Я вздрагиваю при виде мужской руки, тянущейся к моему лицу, и воспоминание о Чарльзе становится острым, как разбитое стекло. Он мгновенно отстраняется.

— Извини, — пробормотала я.

— Тебе не за что извиняться, — мягко говорит он. — Я знаю, каково это. Когда твои самые глубокие ужасы, твои самые затаенные сожаления вытягиваются наружу с изяществом расчленения.

Выпотрошить — подходящая метафора для того, что я чувствую.

— Веришь ты в это или нет, Виктория, но ты делаешь успехи, — подчеркивает он.

— Я этого не чувствую.

— Я это вижу, — твердо говорит Илрит, и я смотрю на него, несмотря на то, что все еще сгорблена. Мои волосы медленно рассыпаются по лицу, то и дело заслоняя его. То приближая, то отдаляя его. — Если ты не можешь поверить в себя, поверь в меня.

Мои губы раздвигаются, возражение готово на языке. Как ты смеешь говорить, что я не верю в себя? Но в его глазах мелькнуло понимание. Он чувствовал себя таким же незащищенным, как и я сейчас. Я видела его в таком состоянии.

Может быть, поэтому, когда он говорит:

— Теперь я тебя оставлю, — моя рука вырывается и хватает его прежде, чем он успевает уплыть.

— Подожди! — отчаянно кричу я. — Подожди, — повторяю я, уже мягче. — Пожалуйста… я не хочу оставаться одна. Ты останешься ненадолго? — Я ненавижу чувствовать себя слабой. Чувствовать себя нужной. Но есть еще миллион воспоминаний, которые рейф вытащил на поверхность, и теперь мне нужно отодвинуть их в безвестность, подальше от всех сознательных мыслей. Если я останусь одна, мой разум будет блуждать по ним, я знаю это.

Илрит опускается рядом со мной, наши бока прижимаются друг к другу, словно притянутые инстинктивной силой. Медленно он берет мои руки в свои. Наши пальцы переплетаются, и я никогда еще не была так очарована тем, как двигаются мои пальцы. Это удивительно интимно.

— С тобой все в порядке, — тихо говорит он. — Я не позволю причинить тебе вред.

— Пока меня не принесут в жертву, — говорю я с горьким смехом. Кто бы мог подумать, что жертвоприношение может быть использовано для улучшения настроения? Я ожидала, что он будет смеяться вместе со мной. А не того, что он нахмурит брови, а в его глазах вспыхнет конфликт, которого я от него никогда не видела.

— Ваше Святейшество! Вы… — Лючия останавливается, переплывая через край балкона. Ее взгляд падает на наши сцепленные руки. В ее взгляде — растерянность, озабоченность и обвинение. — Ваша Светлость, я пришла, чтобы посетить Ее Святейшество и убедиться, что ни одна из меток не была нарушена.

— Я как раз заканчивал это делать, — непринужденно лжет Илрит. Он отпускает меня, отплывая чуть быстрее, чем обычно, как будто ему нужно как можно быстрее сократить расстояние между нами.

Но Лючия останавливает его, плывя по его следу.

— Ты не должен ее трогать. — Она могла бы сказать это только ему, но явно намеревается, чтобы услышала и я. Неужели она думает, что я была инициатором? — Ей нужно разорвать свои связи с этим миром, а не углублять их.

— Ей нужно сохранять ясную голову, — возражает Илрит. — А рейфы могут исказить сознание. Я следил за тем, чтобы с ней все было в порядке.

— Ей нужно лишиться всех мыслей. Как о вреде, так и о комфорте.

— Что она для нас хорошего, если она потеряет все последние и ничего, кроме первых? Она превратится в рейфа, как только мы отправим ее в Бездну.

Илрит на моей стороне, и это заставило меня сесть чуть прямее. Как получилось, что человек, который намеревается принести меня в жертву, одновременно защищает меня? И, что еще важнее, почему мне так легко от этого?

— Она будет не более чем пустым сосудом, когда ее отправят в Бездну. Чтобы она могла предстать перед Владыкой Кроканом в качестве достойной жертвы. — Лючия движется ко мне. Выражение ее лица — холодное безразличие. Но в ее глазах есть и оттенок печали. Впрочем, она лучше борется с чувством вины, чем Илрит. — Итак, Ваше Святейшество, могу ли я проверить твои помазания?

Я отталкиваюсь от балкона, уносясь вверх.

Илрит уходит, не сказав больше ни слова. Даже не оглянувшись на меня. Я остаюсь неподвижным, пока Лючия движется вокруг меня. Она просит меня поднять руки, осматривает их с обеих сторон. Плывет за мной. Побуждает меня встать.

— Лючия, — тихо говорю я, когда больше не могу выносить тишину. По крайней мере, у меня достаточно отвлекающих факторов, чтобы не отвлекаться.

— Да?

— Я сделаю это. Я клянусь тебе в этом. Я знаю, что поставлено на карту. — Ради моей семьи и ради Вечного Моря. Мысль о том, что придется пожертвовать собой, все еще вызывает у меня холодок по позвоночнику, но другого выхода нет. Это путь, на который меня привели мои действия, и я должна идти по нему до самого горького конца. Возможно, моя решимость — это жалкая попытка сделать так, чтобы этот единственный, последний поступок казался моим выбором. Вернуть себе хоть какую-то власть в ситуации, когда у меня ее практически нет. Но мне кажется, что это нечто большее. Как призвание, которое я не могу игнорировать.

У меня есть своя роль в этой борьбе. Долг. Я дала обещание Илриту, что через пять лет стану его, и поклялась, что нарушу только одну клятву.

Иногда самые простые решения оказываются самыми сильными.

Лючия делает паузу, слегка наклоняет голову, как бы рассматривая меня под новым углом.

— Как ни странно, я тебе верю.

Глава 14

В течение почти пяти недель я каждый день провожу в амфитеатре. После нападения рейфов у меня появилась вся необходимая мотивация, чтобы полностью посвятить себя обучению песне Илрит.

Мой день начинается на рассвете, когда Лючия или Фенни приходят проводить меня. Заканчивается он в сумерках, когда Илрит возвращает меня обратно. Хотя мне никогда не запрещали покидать свои покои ночью, я никогда этого не делала. Я либо слишком измотана, либо ощущение того, как призрачные руки обхватывают мое горло, слишком остро.

Было еще несколько ночей, наполненных песней. Но ничего столь зловещего и наводящего ужас, как те два приступа, которые я пережила. Поначалу музыка ничего не значила, но чем дольше я работаю с Илритом, тем больше у меня появляется врожденного понимания.

Иногда раздающиеся ночью гимны — это песни защиты, я думаю. Не подходи, поют сирены дюжиной голосов, каждый из которых произносит разные слова на разной ноте, но при этом как-то очень гармонично. Не подходи…

Каждую ночь я засыпаю, слушая среди них голос Илрита. Я всегда могу найти его, как маяк, указывающий на далекий берег. Я цепляюсь за этот звук, позволяя ему заполнить пробелы в моих воспоминаниях, оставленные моей работой. Он заполняет и успокаивает раны, которые я пытаюсь скрыть.

Его голос до боли прекрасен. До боли в пальцах. Он наполняет мою грудь и успокаивает зверя моей боли, который мечется по клетке. Я не могу отрицать притяжение его голоса, даже когда знаю, что должна. Его слова, хотя они сладки и мелодичны, бушуют во мне, как ураган, который я бессильна остановить — за ним можно только гнаться. Каждый миг наслаждения его песнями сгущается в последние дни моего существования.

Одно утро не похоже на все остальные.

За мной пришла не Лючия и не Фенни. Скорее, обе. Они парят над моим балконом на рассвете. Я встаю. Обычно рано просыпаюсь. Поэтому я увидела их сразу, как только они поднялись на дальний край.

— Сегодня ты не встретишься с Лордом Илритом в амфитеатре, — объявляет Фенни.

— Нет? — Я изогнула брови. Я хорошо продвинулся в превращении линий по всей моей маркировке в золотые, а кусков воспоминаний — в пустоты. Большая часть моей кожи покрыта чернилами. Но еще больше остается пустой — предстоит еще много работы.

— Нет. Твое присутствие необходимо для небольшого собрания знати герцогства. — По тону Фенни понятно, что спорить не стоит. Но я все равно возражаю.

— Разве это лучший способ провести время? — Я отталкиваюсь от кровати. — Я должна учить больше слов и получать больше знаков для своего помазания.

Лючия переводит взгляд на Фенни. В них мелькнула искра согласия. Она маловероятный союзник. Но она молчит.

— У тебя еще почти пять месяцев до летнего солнцестояния, когда ты будешь принесена в жертву Лорду Крокану. Но есть всего несколько недель до того, как мы должны передать вас Герцогству Веры для окончательных приготовлений перед солнцестоянием. Было бы неправильно, если бы мы не позволили нашим дворянам встретиться с тобой первыми. Кроме того, как человек, ты и так будешь достаточно тщательно изучена. Будет лучше, если сначала ты приобретешь здесь союзников. Там люди будут более склонны быть на твоей стороне.

Интересно, что Илрит ничего не сказал ни о знакомствах, ни о знати, ни о формальностях.

— У меня сложилось впечатление, что у людей нет выбора, быть мне жертвой или нет.

— У них нет.

— Хорошо, — поспешно говорю я, прежде чем она успевает вставить еще одно слово. — Тогда я думаю, что предпочла бы сосредоточиться на своей задаче, а не на том, что меня тут выставляют.

— Не оскорбляй наши обычаи, — отрывисто сказала Фенни. — То, что ты предназначена для смерти, не означает, что все остальные тоже. Не будь настолько эгоистична, чтобы думать, что твои действия не влияют на остальных.

— Эгоистична? — Это слово поражает меня до глубины души, звеня гневом.

— Фенни, — ругает Лючия, но не достаточно твердо. Вот тебе и союзник.

— Ты отмечена смертью и…

— Отведи меня к Илриту, сейчас же, — требую я, прерывая Фенни.

Фенни складывает руки и не двигается с места. Лючия смотрит между нами, как сторонний наблюдатель за бессловесной битвой воль. Я сужаю глаза.

— Я сделала для тебя кое-что, в качестве личного одолжения, — холодно говорит Фенни. Выражение лица Лючии становится растерянным. — Теперь я прошу тебя сделать это для меня.

Черт бы ее побрал. Она использует кольцо против меня. Но, по крайней мере, это подтверждает, что она избавилась от этого дурацкого кольца раз и навсегда.

— Хорошо, — согласилась я. — Но только это, и тогда мы квиты.

— И ты будешь хорошо держать себя перед нашими дворянами. — Фенни приглаживает несколько прядей волос, закрепив их колючим панцирем. — Илрит говорит нам, что ты очень способная, если тебя мотивировать.

— У меня есть вся необходимая мотивация. Я могу даже удивить тебя, — сообщаю я. Может быть, мне и не очень нравятся душные дела, и я всегда предпочту теплый эль в Наклонном Столе в исключительной компании лучшему вину в хрустальной чаше, когда все вокруг меня строят козни и заговоры. Но… — Я бывала на шикарных вечеринках с аристократами из тех мест, откуда я родом.

— Хорошо. Но я не думаю, что человеческие чувства переносятся на сирен.

— Попробуй, — бросаю я вызов.

В течение следующего часа я получаю совсем другое, очень сжатое образование о сиренах, чем до сих пор. Фенни учит меня комплиментам и табу сирен. Об этикете и танце политики и благородства. В голове крутятся новые сведения, которые я твердо намерена запомнить. Я не буду выставлять себя на посмешище. И я превзойду ожидания Фенни. Гнев и разочарование — сильные мотиваторы.

Самое удивительное, что я узнала, — это то, что у сирен совсем другие понятия о «подходящем наряде» для официального мероприятия, чем у людей. Я представляю себе, что большинство людей были бы совершенно ошарашены теми вариантами, которые предлагаются мне. По крайней мере, как моряк, я знакома с мужчинами и женщинами, которые работают в любой одежде… и без одежды. Работа и так нелегкая, так еще и комфортная.

Я настояла на том, чтобы по-прежнему носить корсет на ремнях — к большому сожалению Лючии и Фенни. Сначала они хотели, чтобы моя грудь была свободной, прикрытой несколькими слоями шифона, который ничего не скрывал. Затем они хотели нанести ракушки на пики грудей, скрепленные нитями жемчуга и серебряных бусин. Смелое заявление, которое мне в принципе не нравилось. Но в этом случае я могла бы быть и голой, поскольку все это держалось бы не более секунды.

Хотя я, может быть, и не слишком требовательна к скромности, я не хочу отказываться от возможности быть одетой, поскольку, как только я освобожу корсет, он исчезнет, как рубашка. Мне нравится мой корсет. Это единственный идеальный предмет одежды, который я когда-либо шила на заказ и который было труднее всего сшить. Я пока не готова с ним расстаться. Особенно когда передо мной впадина.

Наш компромисс заключался в том, что я надену ожерелье по их выбору, которое в итоге оказалось похожим на стиль Лючии, с каскадными дугами из жемчуга и бисера, обвивающими мои плечи, руки и торс до талии.

Мои трусы они тоже оставили, в основном потому, что не знали, что сделать вместо них, так как других вариантов для двух человеческих ног у них не было. Поверх шорт, от талии до бедер, они использовали ткань, ранее предназначенную для моей груди, чтобы прикрыть нижнюю половину тела и сделать ее более «презентабельной», чем шорты.

— Вот, у меня есть для тебя последняя вещь. — Фенни подплыла к нему и достала из мешка на бедре ожерелье. Простенькое, из кожи, а не из стекла, камня или жемчуга. В основании ожерелья только одна ракушка — маленькая ракушка, выгравированная символами, которые повторяют те, что нанесены на мою кожу. Они заполнены серебром, что придает изделию почти таинственное свечение в изменчивом свете моря. — Его дают детям, когда они только учатся произносить слова и говорить. Она помогает им сосредоточиться, чтобы от них ускользали только те мысли, которые они хотят произнести. Я должна была дать его тебе раньше, но мне потребовалось время, чтобы найти его.

Я стою, немного ошеломленная, пока Фенни повязывает его мне на шею поверх других петель из жемчуга. Эта женщина всегда казалась мне немного грубоватой. Я не ожидала от нее проявления симпатии, пусть даже незначительной. Но она явно постаралась, чтобы подарить мне это.

— Так ты не опозоришь ни себя, ни герцога.

Может быть, я слишком доверяла ей. Тем не менее, я говорю:

— Спасибо. Я ценю это.

— Не подведи нас. — Фенни удаляется, бросив на меня последний взгляд. — Я думаю, этого достаточно.

— О, достаточно, — говорю я с издевательским волнением. Фенни игнорирует саркастическое замечание.

— Думаешь, они найдут ее презентабельной? — Лючия неуверенно спрашивает.

— Конечно. — Но Фенни не совсем убеждена. — Теперь, следуй за мной, если хочешь.

Я прилагаю все усилия, но они так крепко связали мне ноги, что двигаться неудобно. Мне остается только сгибаться и бить ногами по коленям или двигаться всем телом, как червяк, подобно сиренам. Они, однако, без проблем достигают скорости и грации, плавая таким образом. А я в это время выгляжу и чувствую себя неуклюжим шутом. Это будет исключительный случай, я уже вижу.

Лючия замедляется и оборачивает отрез ткани, ранее спускавшийся по ее бедрам, вокруг своей руки, а затем соединяет ее с моей.

— Я могу тебе помочь. — Я подозреваю, что эти слова адресованы только мне, поскольку Фенни не оглядывается.

— Спасибо. — Я сосредоточенно отвечаю.

— Не за что. — Она улыбается, и мы плывем вместе. Это неловко, но немного легче, чем пытаться сделать это в одиночку.

Я продолжаю смотреть на Лючию, а мои мысли возвращаются к ночи нападения рейфа.

— Как получилось, что это прикосновение оказалось в порядке вещей?

Она, кажется, удивлена вопросом, а затем в задумчивости поджимает губы. Перемещает хватку.

— Во-первых, это ткань. А во-вторых, это…

— Что? — Я нажимаю.

— Другая.

— Как это?

Лючия бросает на меня взгляд, который, кажется, почти говорит:

— Ты должна знать. — Но эта мысль не проявляется. Вместо этого она заставляет себя улыбнуться. — Это гораздо практичнее. Необходимое. Это не то прикосновение, которое может привязать тебя здесь, в этом царстве. А отсутствие контакта кожи с кожей очень важно.

Утешать меня после того, как я только что пережила кошмары, насильно воспроизведенные на переднем плане моего сознания, — это не «необходимо»? с горечью думаю я. Это сильная мысль, и я бросаю взгляд на Лючию. Никакой реакции. Потом на Фенни. Она не медлит и даже не оглядывается.

Раковина сработала.

Я тихо вздохнула с облегчением. Я и не подозревала, как это тяжело, постоянно пытаться скрыть свои мысли. Беспокоилась о том, что может вырваться наружу. Впервые за несколько недель я чувствую, что мой разум принадлежит мне и только мне.

— Спасибо за объяснение, — говорю я. Лючия кивает. Интересно, она действительно верит, что я нашла достаточную информацию, или нет? К счастью, у нее нет возможности спросить об этом.

— Мы здесь, — объявляет Фенни. Лючия быстро высвобождает свою руку из моей, прежде чем ее сестра оглядывается.

Павильон стоит среди коралловой рощи. Стаи рыб плавают по ленивому кругу, окружая центральную конструкцию, как стены. Мы проплываем над ними и спускаемся через отверстие в центре потолка павильона.

Большие раковины моллюсков, облепленные морскими губками, расположены в виде овала свободной формы. В центре одной из сторон — особо украшенная раковина, отделанная серебряной позолотой и морскими веерами, расходящимися от спинки, как массивные крылья. Я могу предположить, кто там будет сидеть.

Раковина, расположенная прямо напротив той, что, как я предполагаю, принадлежит Илриту, — вторая по роскоши. Вместо морских вееров из дна, окружающего павильон, растут яркие кораллы, обрамляющие его почти короной. Он пуст, как и раковина справа от него.

Я предполагаю, что это место для хозяйки поместья, супруги или второй помощницы Илрита. Кем она может быть? Я предполагаю, что ее не существует, поскольку я еще не слышала и не видела ничего, что говорило бы об обратном.

Остальные раковины заняты. Пять женщин прекращают всякое движение с момента моего появления. Они всех форм и размеров, одни светлокожие, другие смуглые, одни с короткими волосами, другие с длинными, ниспадающими локонами. Вся их кожа украшена краской, знаки гораздо более тонкие и тщательно прорисованные, чем у меня, но у каждой свой цвет и рисунок. Единственно, что их объединяет, — они все необыкновенно красивы.

— Ты будешь сидеть здесь. — Фенни указала на пустую раковину по правую руку от второй, самой украшенной раковины.

Спокойствие и грация. Спокойствие и грация, повторяю я про себя, двигаясь по воде. Я прекрасный дельфин, элегантный и изящный. Я не буду прыгать в этой раковине, как порхающий тюлень. Каким-то чудом, кажется, мне это удается. Губки обнимают меня.

К моему удивлению, Фенни сидит в большой раковине рядом со мной. Это еще раз подтверждает мои рабочие подозрения относительно их семьи — родители обоих братьев и сестер умерли. Мать, я думаю, была принесена в жертву. Отец — неизвестен. Но я точно знаю, что Фенни — не жена Илрита. И не его мать. А это значит, что она сидит в ракушке для хозяйки, потому что она будет тем, кто обладает следующим после него авторитетом и претендующим на герцогство.

— Иди, пожалуйста, распорядись насчет еды, — говорит Фенни Лючии, напустив на себя вид превосходства.

Я пересаживаюсь на свое место. На самом деле неудобной позы нет. Оно сделано из той же губки, что и моя кровать. Она такая мягкая, что обнимает меня и в то же время поддерживает. Интересно, почему никто не додумался сделать из этого материала кровати у себя дома? Я, конечно, никогда не слышала, чтобы ныряльщики поднимали морские губки, достаточно большие для того, чтобы на них лежать. Но, возможно, они существуют только на больших глубинах.

Дом… Тоска пронзила меня. Я знала, что меня заберут, но никогда не думала, что проживу достаточно долго, чтобы скучать по этому. Я представляла, как Илрит поглотит меня и будет ковыряться в зубах мельчайшими косточками пальцев. Не держал меня в своем поместье, не учил, не был одержим кораблями и людьми или чем-то близким к этому.

Прошло уже больше месяца. Денноу должен был понять, что наш корабль не прибыл по расписанию. Возможно, они дадут отсрочку, учитывая, что на рудниках есть резерв, а Серый Перевал — это то, что есть. Но Чарльз наблюдал бы со своего маяка. Он бы видел, как мой корабль прошел мимо и не вернулся. Даже если бы совет дал мне добро, как великому Капитану Виктории… это продлится лишь до поры до времени.

А значит, моя семья уже должна знать. Или узнают очень скоро.

Они уже оплакивали меня однажды, и я думаю, что в этот раз будет еще хуже, потому что они могут надеяться, что когда-нибудь — через неделю, через год, через несколько — я выйду из морской пены и вернусь к ним. Вопреки всякой логике и разуму я появлюсь на свет живым, как это было раньше.

Мои руки сжимаются в кулаки. Их боль — рана на моей душе. Но, по крайней мере, благодаря Илриту, о них позаботятся. Если он сдержит свое обещание.

Нам придется действовать быстро. Прошедшее время бьет по карману. Как только Чарльз узнает, что я мертва, он снова начнет утверждать, что я ушла от ответственности. Он будет бороться до тех пор, пока не уничтожит все, что я когда-либо любила.

— Значит, ты жертва Герцога Илрита? — Женщина с ярко-желтыми глазами отвлекает меня от моих мыслей. Остальные выжидательно смотрят на меня. До сих пор я не понимала, что нахожусь в центре внимания.

Я киваю.

— Да.

— Это очевидно, Серен, по ее меткам, — сухо говорит другая, с густо заплетенными в косу каштановыми волосами.

— Даже без ее меток, сколько людей ты видишь в Вечном Море? — Другая смеется.

— Ты почтила нас своим присутствием сегодня, Ваше Святейшество, — говорит, сидящая напротив и справа от меня.

— Просто Виктория, этого достаточно, — пытаюсь вежливо предложить я.

— О, даже будучи человеком, мы никогда не смогли бы обесчестить тебя. — Серен машет рукой. Я невольно бросаю взгляд на Фенни, чтобы понять, не расстроила ли я ее своей попыткой быть непринужденной. — На тебе отметины Лорда Крокана. Мы должны проявить к тебе максимальное почтение.

— Правда ли, что сам Герцог Илрит помазал тебя своей песней и рукой? — спрашивает женщина, сидящая, как я предполагаю, справа от Илрита.

— Да… — Теперь я стараюсь не думать о том, что его руки снова двигаются по моему телу. Как он уговаривает меня указательным пальцем, забираясь в горло, чтобы взять самую высокую ноту.

— Какая удача! Какая честь! — Ее глаза закрываются, как будто эта мысль сродни самому сладкому сну.

— Виктория? — раздается в голове голос Илрита. Прежде чем я успеваю ответить, он появляется, проплывая сквозь круглое отверстие в потолке.

Остальные женщины поднимаются со своих раковин, почтительно склоняя перед ним головы. Он застывает на месте, мышцы его челюсти и шеи напрягаются. В его глазах вспыхивает гнев и растерянность, и я вижу, как он смотрит на Фенни.

— Что здесь происходит? — спрашивает он.

— Мы обсуждали это… что нашему двору будет полезно увидеть своего герцога и познакомиться с женщиной, которую ты выбрал в качестве следующей жертвы. — Тон Фенни трудно разобрать, но у меня сразу складывается впечатление, что это точно не обсуждалось.

Другие дамы, видимо, тоже, потому что женщина с каштановой косой говорит:

— На приглашении стояла Ваша личная печать.

Илрит поджимает губы. Я почти вижу, как он физически сдерживает себя, чтобы не посмотреть на Фенни.

— Ну да, теперь я вспомнил, конечно.

— Лорд Илрит, для меня большая честь обедать с Вами в этот день, — вмешивается Серен с некоторой силой и напряженной улыбкой. Остальные выражают согласие.

Но Илрит, похоже, старательно игнорирует их всех. Он останавливается передо мной, осматривая меня с ног до головы. Я сажусь чуть выше, откидываю плечи назад и держу шею длинной. Руки сложены на коленях, лицо расслаблено. Я еще не до конца понимаю, что происходит, поэтому лучшее, что я могу сделать, это сохранять спокойствие и вежливость. Фенни, похоже, в данный момент одерживает верх, и сделать ее счастливой будет, наверное, самым мудрым решением.

Без предупреждения Илрит наклоняется вперед, выражение лица меняется от разочарования к напряжению. Я слишком ошеломлена, чтобы что-то сказать, так как его лицо находится так близко от моего. Мы были так близки в амфитеатре, но, учитывая реакцию Лючии на то, что он держал меня за руки, я начала думать, что его способ обучать меня старым гимнам был в некотором роде секретом.

Остальные женщины обмениваются взглядами. Несомненно, они также мысленно обмениваются словами. Он скандально близок ко мне. И без предупреждения он тянется к моей груди.

Глава 15

Я слегка отклоняюсь в сторону. Мне неважно, насколько грубым это может показаться. Здесь? На глазах у всех? Может быть, Лючии и нет, но я уверен, что остальные будут ругать нас все равно…

Рука Илрита сомкнулась вокруг ожерелья из ракушек на моем горле, его пальцы осторожно, чтобы не задеть мою голую кожу. Отсутствие его прикосновений заставляет меня бороться с желанием наклониться вперед и принудить к контакту. Румянец смущения, стыда и нужды грозит подняться по моим щекам.

— Откуда оно у тебя? — задумчиво спрашивает он.

— Это дала я, — вмешивается Фенни. Я не могу понять, услышала ли она вопрос или просто предположила.

— Все в порядке? — спрашиваю я Илрита, не отрывая взгляда от него. — Я могу вернуть его, если ты хочешь.

— Нет, оставь его себе. — Он отпускает ожерелье. — Я не пользовался им с тех пор, как был мальчиком.

Ожерелье принадлежало Илриту? Его метки уже есть на моем теле. Я не уверена, как я отношусь к тому, чтобы носить что-то его на своем горле. Похоже, он не замечает моей неуверенности, и, к счастью, раковина поддерживает это состояние, напоминая мне о том, насколько она практична. Символ или нет, но для меня это очень важно.

— Ты хорошо убираешься. — Улыбка кривится на его губах. Она выглядит почти гордой. Он не обратил внимания ни на одну из других женщин, и на них было брошено несколько обиженных взглядов. — Признаюсь, я удивлен.

— Ты думал, что «соленый и грязный моряк» — это мое единственное состояние?

— Не забывай о грубости, — язвит он.

Я ухмыляюсь.

— Но ты выглядишь прекрасно, — добавляет он. — В такой одежде и когда ты «соленая и грязная». — Эти слова застают меня врасплох. Когда в последний раз кто-то называл меня красивой, не выкрикивая это в полупьяном виде через дорогу?

— Ваша Светлость, мне бы не хотелось, чтобы ты не смог должным образом провести время, развлекая других гостей, которых ты пригласил, — говорит Фенни, слегка укоризненно.

— Да, конечно. — Илрит бросает на сестру острый взгляд. Это быстрый взгляд. Вот так и пропал. Я улавливаю это только потому, что смотрю прямо на него.

Но от дальнейшего разговора его спасает то, что через отверстие наверху проплывают сирены, прерывая дискуссию. Они несут раковины, набитые кусками рыбьего мяса и шариками ламинарии, которые кладут в воду вокруг Илрита и женщин. Передо мной их нет. Что мне показалось бы странным, если бы я была голодна.

На самом деле, я впервые подумала о еде с момента своего прибытия, хотя прошло уже несколько недель.

— Я не ела… Почему мне не нужно есть? — Я держу свои мысли только для Илрита. К моей радости, благодаря раковины и моей практике в магии, это срабатывает.

— Когда твое тело станет больше сплетено с магией, чем с физической механикой, ты не будешь нуждаться в еде так, как раньше, — говорит он совершенно серьезно.

Я смотрю на всех, как они начинают разворачивать шарики ламинарии, разложенные перед ними. Они представляют собой твердые на вид пузырьки, почти как желатин, внутри которых находятся морские овощи. Это не похоже ни на одну еду, которую я когда-либо ела, но теперь, когда я поняла, что прошло буквально несколько недель, мне хочется только еды. Даже если он прав, и на самом деле я не голодна.

— Могу я попросить немного? — спрашиваю я ни у кого конкретно.

Илрит и Фенни удивленно переглядываются. Остальные дамы прекращают есть, обмениваясь взглядами. Я полагала, что мой интерес — это хорошо. Но теперь я в этом не уверена.

— Ты хочешь немного? — Илрит выглядит неуверенно.

— Для меня было бы честью попробовать кухню моих хозяев, — говорю я, стараясь подчеркнуть, что моя просьба искренна и благонамеренна.

Илрит замирает. Я подозреваю, что он мысленно просит сделать еще один заказ. Мои подозрения подтверждаются, когда в зал вбегает сирена и протягивает мне небольшой пузырь ламинарии. Я медленно разворачиваю его. Это примерно половина той порции, которую получили остальные, но это не страшно. Маленькая проба — это больше, чем мне нужно, чтобы удовлетворить свое любопытство… и желание почувствовать себя человеком.

Люди должны дышать воздухом. Жить на земле. Видеть нефильтрованный солнечный свет… Я уже потеряла так много из того, что связывало меня с моей человечностью — моей смертностью. Мне нужно что-то, что напоминало бы мне о том, что я не просто волшебница. Что я все еще Виктория.

— Прошу прощения; я полагаю, что люди едят с.… фуркой[2]? Так что ты, должно быть, находишь это довольно варварским. — Илрит тянется внутрь своего пузыря и с легкостью отщипывает сырые овощи, поедая их пальцами.

Я фыркаю от удовольствия и не могу сдержать улыбку.

— Я прожила свои годы на корабле, где мне повезло, если мы видели что-то свежее несколько дней подряд. В моем мире обычно не так много места для «этикета».

Я протягиваю руку к пузырьку, пока он смотрит, чтобы показать ему, что меня действительно не беспокоит такая практика. Все взгляды устремляются на меня, когда я откусываю первый кусочек. Это немного похоже на слишком мягкий огурчик. Колючий. Острый вкус. Текстура слегка отталкивает, и это делает его тем, к чему я бы в ином случае не тяготела. Но для того, чтобы почувствовать себя немного человеком, это удовлетворительно. У меня есть акт жевания и глотания, как бы неловко это ни было под волнами.

— Ты хорошо держишься, — оценивает Илрит.

— В жизни мне приходилось приспосабливаться. Я работала на Лорда Кевхана Эпплгейта в качестве капитана его флота. Моя репутация требовала, чтобы я присутствовала на официальных мероприятиях, не похожих на это. — Я сделала паузу. — Ну, гораздо меньше воды.

Илрит хихикает.

— Я рад этому. Видеть, что ты так легко приспосабливаешься, — это облегчение, — признается он. Слова нежно звучат в моей голове. Мягкая ласка самых скудных мыслей. Моя кожа покрывается мурашками от этого комплимента. Осознание того, что я хорошо справился с работой, никогда не перестанет меня радовать.

— Лорд Илрит, нам было бы очень приятно познакомиться с Ее Святейшеством. Если Вы не возражаете… — Серен явно раздражается, а Илрит, похоже, ничуть не беспокоится о ее присутствии — или присутствии других женщин.

— Да, Ваша Светлость, — вклинилась Фенни, — я как раз хотела сказать то же самое. У тебя здесь такие милые гости, которым не терпится пообщаться с тобой.

— Прошу прощения, — обращается Илрит к собравшимся. — Я обнаружил, что был очень занят своими обязанностями по подготовке подношения Лорду Крокану. Возможно, я пренебрег своим двором.

— Не волнуйся, — говорит Каштановая Коса, глядя на Илрит сквозь трепещущие ресницы. — Мы бы ждали Вас целый век, Ваша Светлость.

— Для моего брата большая честь быть окруженным столь многими, кто его любит, — тепло говорит Фенни.

— Я буду преданно любить Его Светлость на протяжении всего его правления.

— И я тоже, — вторит другая.

Серен не уступает.

— Я тоже.

Женщины охотно высказываются одна за другой. Все они признаются, как сильно любят — или будут любить — Илрита. Однако он не выглядит восхищенным этим. Более того, с каждым признанием он чувствует себя все более и более неуютно.

Я начинаю понимать, что на самом деле представляет собой это сборище. Скорее всего, мое «представление» тут совсем ни при чем. Фенни хотела заполучить сюда Илрита и собиралась навести справки, когда я не появлюсь в амфитеатре. Интересно, ждал ли он меня? Должна ли я рассказать ему о том, что произошло сегодня утром? Может быть, позже… Я не хочу рисковать тем, что кто-то еще услышит, даже с панцирем.

— Скажи мне, чем вы занимали свои часы? — спрашивает Фенни, подливая масла в огонь разговора после продолжающегося молчания Илрит.

Дамы перечисляют, что им нравится. Мир сирены увлекателен, он наполнен катанием на дельфинах и плетением из ламинарии. Я стараюсь внимательно слушать первых трех, стараясь быть почтительным. Но тут я замечаю, что Илрит почти не притронулся к еде. Если он и слушает дам, то только с вялым взглядом. Очевидная обязательность. В каком-то смысле он смотрит дальше каждого из выступающих — сквозь них на кораллы и танцующих рыб за пределами павильона, как будто их вообще не существует. Как будто он находится в другом мире. Уверена, у меня не раз был такой взгляд на вечеринках Кевхана.

— Лорд Илрит, — пролепетала я. Все взгляды устремлены на меня, включая одну особенно раздраженную даму, которая, должно быть, говорила. — Прошу прощения за то, что прервал тебя, когда ты был так внимателен. Но я чувствую, что мне нужно вернуться в свои покои… это большой контакт с миром живых, и я теряю ориентацию, учитывая слова древних на моей плоти. Мне нужно время, чтобы отстраниться и сосредоточиться на своем помазании. — Надеюсь, мои манипуляции со всеми преданиями и историей, которые мне рассказывали до сих пор, звучат убедительно.

— Да, конечно. — Он с нетерпением расправляет свою раковину. — Прошу всех извинить нас.

— Во-первых, Ваша Светлость, — отрывисто произносит Фенни, останавливая нас обоих замечанием, — я привела сюда сегодня Ее Святейшество в надежде, что она продемонстрирует нам свое умение петь наши песни.

Паническое напряжение сжимает мою грудь. Я не готова ни к какой демонстрации. Более того, по моей просьбе мы сосредоточились на словах старых песен. Не на других песнях сирен.

Вот и все.

— Хотя я бы с радостью, но я сосредоточилась на изучении гимнов старых. Я не хотела бы рисковать вашим душевным здоровьем, исполняя эти слова, — смело говорю я. Краем глаза я вижу, как Илрит смотрит на меня с, кажется, впечатленным и довольным выражением лица.

— Конечно, Илрит, ты научил ее некоторым из наших самых важных песен, а не только всем гимнам старых богов? — Фенни давит.

Илрит переходит на мою сторону. Его рука замирает у меня за спиной, на самом краю спины. Не совсем касаясь, но очень, очень близко.

— Подношение не является твоим личным исполнителем, — твердо говорит он и выводит меня из комнаты через крышу. Осторожно, чтобы не коснуться меня, все время, пока они смотрят на нас. Я стараюсь плыть со всей возможной грацией, все еще неловко обхватывая ноги.

Я чувствую, как он все еще молча злится. Я ничего не говорю. В основном потому, что это не мое дело, но также и потому, что я могу его понять странным и непредвиденным образом.

— Спасибо, что попыталась вытащить нас оттуда, — говорит он наконец, и слова звучат мягко в моем сознании.

— Конечно. Мне тоже было не очень весело. — Мы медлим. Моя рука движется сама собой; мои пальцы сомкнулись вокруг его пальцев удивительно легко после нескольких последних недель. Илрит смотрит между касанием и моим лицом. Мне кажется, что он вот-вот отстранится. Но этого не происходит. Вместо этого он мягко прощупывает меня взглядом. Тысячи невысказанных вопросов собраны в одном взгляде. — Я не знала, что это произойдет. Я бы не стала этого делать, если бы знала правду. Я думала, это ты все организовал.

Даже если я нахожу махинации Фенни несколько подковерными, она все равно его сестра. Я не собираюсь ругать ее при нем.

— Фенни хочет как лучше. — Илрит качает головой и бормочет: — По крайней мере, я так себе говорю.

— Сестры, верно? — Я наклоняю голову в сторону, слегка пожимая плечами.

Он разделяет мою понимающую улыбку. — Невыносимо, правда.

— Но мы все равно их любим.

— Это так, — соглашается он. Внимание Илрита возвращается к нашим рукам. Он разжимает пальцы, меняет хватку и снова прижимает их к моим. От этого малейшего жеста мое сердце учащенно забилось. Прошло мучительно много времени с тех пор, как кто-то, кроме моей семьи, прикасался ко мне так, чтобы это было нежно и успокаивающе.

Сирены правы. Прикосновение опасно — его прикосновение. Оно пробуждает ту часть меня, которую я долгое время считала ссохшейся и исчезнувшей. Мертвой от пренебрежения. Может быть, часть, которая должна оставаться мертвой…

— Ты прекрасно справилась, — тепло хвалит он.

— Спасибо, я старалась. — Я слегка улыбаюсь. — Но я ценю то, что мне не нужно петь перед ними. Я знаю, что у меня это не очень хорошо получается, но все же.

— Не говори так. Я вытащил тебя оттуда не потому, что думал, что ты не сможешь…

— Ничего страшного, если бы ты смог, — говорю я с усталой улыбкой.

— Виктория… — Илрит смотрит на мое выражение лица, как бы не веря, что я действительно так думаю. — Ты…

— Илрит, — зовет его Фенни, подплывая к нам. Илрит быстро отпускает мою руку. Не думаю, что она заметила наши сцепленные пальцы. — Ты не можешь так уйти.

— Я герцог этого поместья; я могу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится.

— И как герцог этого поместья ты выставляешь свою сестру на посмешище?

— Моя сестра сама выставила себя дурой, когда забыла о своем месте и действовала без моего одобрения, — отрывисто сказал Илрит. — Виктория — не твоя пешка, и я тоже.

Фенни прекращает всякое движение. Но ее хмурый взгляд только усиливается.

— Я пыталась показать твоему двору, что ты действительно выполнил свое обещание о приобретении жертвы. Ты не знал об этом, потому что проводишь так много времени в заточении, занимаясь неизвестно чем, но народ начал перешептываться, не веря, что ты вообще нашел жертву. Я взяла на себя труд попытаться решить сразу несколько задач. Кто-то должен сохранить это место целым.

— Следи за своим языком, — прорычал Илрит. — Я многое сделал для нашего герцогства.

— Ты? Назови хоть одно, кроме подношения.

— Сестра, ты переходишь черту.

— Дай человеку достаточно времени, и он сможет выполнить любой долг. — Фенни покачала головой. — Помазание произошло только в последние несколько недель. Мать умерла почти пять лет назад.

— Достаточно…

— И я знаю, что ты никогда не хотел быть герцогом, но тебе выпала честь родиться первым. — И Фенни не может с этим смириться, я понимаю. Она бы хотела, чтобы ответственность легла на нее. Очевидно, что в Вечном Море есть прецедент для женщин-руководителей, ведь мать Илрит была герцогиней. — Если ты хочешь быть герцогом, то веди себя соответственно, всегда, а не только когда тебе это удобно. Если хочешь, чтобы тебя уважали, то зная свои обязанности.

— Я знаю, — огрызнулся Илрит.

— Разве? — Эти два слова острее лезвия. Я откидываюсь назад, слегка отстраняясь, как будто могу исчезнуть из этого разговора, который, как мне кажется, я не должна была слышать. Но если бы она не хотела этого, она могла бы скрыть, что ее слова предназначены только для Илрита. То, что она так не поступила, делает их еще более суровыми. — Потому что то, что ты там только что сделал, вряд ли свидетельствует о «знании своих обязанностей».

— Достаточно. — Тон Илрита настолько резок, что Фенни в свою очередь отшатнулась, приняв уязвленный вид.

— Я просто хочу, чтобы ты серьезно относился к этим вопросам, — говорит Фенни спокойно, но прямо.

— Уверяю тебя, что отношусь, — говорит он с ноткой усталости. — Но сейчас я должен сосредоточиться на помазании. А не на твоих играх.

— Ты пытаешься использовать одну ответственность, чтобы избежать другой. — Фенни по-прежнему не смотрит на него. — Тебе уже двадцать пять…

Я и не знала, что он всего на год старше меня. Илрит всегда казался намного взрослее и собраннее. Безвременным на вид.

— … а у тебя до сих пор нет ни наследника, ни жены, которая могла бы тебе его подарить. Я знаю, что ты всегда поздно созревал. Я знаю, что ты всегда приходил к ответственности в свое время. — Илрит вздрагивает. Она не видит этого, потому что Фенни снова переводит взгляд на него. — Но действовать нужно скорее раньше, чем позже. Вечное Море уже не то безопасное место, каким оно было во времена наших родителей. Ярость Крокана усиливается с каждым месяцем. Гниение угрожает благополучию всех, включая детей. Нам всем сейчас нужны сильные лидеры и способные наследники.

— Я знаю. — Илрит тяжело вздохнул. — Послушай, позволь мне отвести Викторию в ее комнату, а потом я вернусь к дамам, которых ты привела мне на рассмотрение. Я заглажу свою вину и буду воплощением очарования.

— Хорошо. — Она гордо улыбается. Как быстро меняется тон Фенни, когда она получает то, что хочет — то, что она явно считает правильным. — Я знаю, что ты скоро найдешь свою вторую половинку, и она сделает тебя таким же счастливым, каким Мать сделала Отца.

Илрит едва скрывает вздрагивание.

— Мое счастье будет найдено, когда все остальные будут счастливы. — Эти слова перекликаются с моими, сказанными несколько недель назад. Во мне зарождается глубокая печаль. Неужели он скрывает те же сложные эмоции, что и я? — А теперь иди и развлекай дам, пока я не вернусь.

Она кивает и уплывает, оставляя нас вдвоем. Илрит сворачивает шею, как бы пытаясь сбросить остатки напряжения, которое оставил в нем разговор. Судя по тому, что его плечи все еще почти упираются в подбородок, я не думаю, что это работает.

— Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетелем этого, — говорит он наконец.

— Все в порядке, — мягко говорю я. — Я.… я могу понять лучше, чем ты думаешь.

Он смотрит на меня с явным замешательством.

— Ты знаешь, каково это быть обязанным жениться ради блага своего народа?

Я облегченно смеюсь.

— Ладно, нет. Я этого не знаю… Но я знаю, как неприятно, когда люди пытаются сказать тебе, чтобы ты влюбился, подставить тебя, сказать, чтобы ты сделал то или это, на чем ты должен сосредоточиться… когда у тебя явно все под контролем. Когда ты знаешь, в чем твой путь в жизни, но никто не может с этим согласиться, потому что всегда говорит, что ты должен иметь или быть чем-то большим. Например, ты можешь делать все правильно, но…

— Этого никогда не будет достаточно, — заканчивает Илрит, долго смотрит на меня и моргает, как будто видит меня впервые. — Я не ожидал, что найду с тобой такое товарищество.

— Я тоже не ожидала.

— У тебя были ожидания по поводу брака? — Он подплывает и снова берет на себя инициативу. Я следую за ним, расстегивая обмотку вокруг ног, чтобы плыть в одних шортах.

— Я бы не назвала это ожиданиями… — Я отпускаю шелковистую ткань, позволяя течению унести ее прочь. Кто-то обязательно найдет ее. — Но многие спрашивали, найду ли я себе жениха. Им было трудно представить, что успешная женщина не нуждается в мужчине, который бы «завершил» эту сферу ее жизни.

— Я думаю, что многих мужчин привлекал твой успех. — Удивительно, что он, похоже, действительно говорит эти слова, веря в их истинность.

— Некоторых, — признаю я. — Многие были запуганы. Меня не интересовало ни то, ни другое. Как и у тебя, у меня были обязанности. В отличие от тебя, мне было удобно — если смотреть на это с другой стороны — знать, что мои дни сочтены. Мне не приходилось беспокоиться о том, что я состарюсь и останусь одна.

— Иногда одиночество звучит как роскошь, — сухо говорит он.

Я смеюсь. Я знаю, что буду говорить, как моя сестра, но не могу удержаться и спрашиваю:

— Тебя не интересует ни жена, ни муж?

— Это не вопрос интереса. Это вопрос выбора. Которого у меня нет. У меня есть две основные обязанности перед Вечным Морем, помимо помазания тебя. — Он считает на пальцах, перечисляя их. Когда он двигает руками, его локоть слегка задевает мой. — Защищать мой народ от призраков, безумных посланцев Лорда Крокана и прочих ужасов, пришедших из Бездны. И найти наследника, чтобы род Гранспеллов продолжал нести Рассветную Точку и защищать эти земли.

Я смотрю на открытую воду, обдумывая его слова. Пытаюсь найти свои собственные.

— Я знаю, что это не мое место… — Я останавливаюсь, и он останавливается вместе со мной.

— Почему у меня создается впечатление, что ты все равно скажешь все, что хочешь? — Он не выглядит искренне раздраженным. Даже наоборот, его это забавляет.

Я ухмыляюсь.

— Потому что я собираюсь. — Потому что я должна. Если я смогу удержать хотя бы одного человека от той же ошибки, что совершила я… — Брак — это клятва, к которой не следует относиться легкомысленно, не следует принимать ее без должного размышления, или если ты чувствуешь, что тебя к ней принуждают. Это приведет лишь к разбитому сердцу. Но я также понимаю ответственность… Поэтому, если ты должен это сделать, убедись, что женщина, которую ты выберешь, знает замысел твоего сердца. Убедись, что вы оба идете на это с открытыми глазами. Говорите друг с другом, относитесь друг к другу хорошо. Даже если это не любовь, по крайней мере, убедитесь, что она — тот, кого ты уважаешь, и будешь ее другом.

Он задумчиво смотрит на меня. Я ожидаю, что он обидится на то, что я сую свой нос не в свое дело. Отчитает меня. Но вместо этого он кивает.

— Это мудрый совет, Виктория. Ты уверена, что не замужем? — Он слегка усмехается.

— Совершенно уверена, что нет. — Немного странно так говорить, но наконец-то это так приятно. Это напоминание о том, насколько я свободна.

— Значит, ты мудрый человек по натуре. — Он улыбается, глядя на меня снизу вверх через припухлость щек. И снова сирена не учитывает, что я когда-то была замужем. Видимо, разводы на Вечном Море не практикуются. — Ловкий, сильный, умный, способный, честный и верный… В ту морскую ночь мне посчастливилось встретить прекрасную женщину.

Второй раз за день я борюсь с румянцем. Но на этот раз в глазах нет злости, только теплота от его похвалы. Его комплименты наполняют меня так, как я не наполнялась уже очень давно. У него нет причин хвалить меня, а значит, его привязанность искренняя. Не зная, как вести себя перед лицом такой доброты, я отворачиваюсь и пожимаю плечами.

— Уверяю тебя, у меня есть свои недостатки.

— Ты должна сообщить мне, когда они проявятся, иначе я могу начать считать тебя слишком идеальной. — Он снова плывет вперед, но я на мгновение ошеломлена, чтобы последовать за ним. И тут я замечаю, что он направляется прочь от моей комнаты.

— Куда мы направляемся?

— Есть дело, в котором мне нужна твоя помощь.

— Разве ты не сказал Фенни, что собираешься вернуть меня в мою комнату и отправиться обратно?

Илрит с ухмылкой оглядывается через плечо.

— Разве я похож на мужчину, которому можно указывать, что делать?

Нет. И, что опасно, он нравится мне за это еще больше.

Глава 16

— Куда мы направляемся? — спрашиваю я, пока мы плывем выше над поместьем. Я замечаю, что Илрит не плывет впереди. Вместо этого он плывет рядом со мной.

— В дом Шееля.

— Шееля? — повторила я удивленно. Я не видела этого акулоподобного человека уже целую неделю или две и не общался с ним дольше. Похоже, наши пути перестали пересекаться после ранения Илрита. Уверена, ни один из нас не жалуется.

— Да, там есть кое-что, с чем, я думаю, ты сможешь помочь.

— Что именно? — Я плыву немного впереди Илрита, чтобы оглянуться на него.

— Ты не любишь сюрпризы? — Уголки его рта слегка искривляются в знающей улыбке. Озорство пляшет в его глазах, как солнечный свет на морском дне. Каким-то образом это выражение умудряется быть одновременно жеманным и соблазнительным. Когда он так легко владеет подобными выражениями, неудивительно, что дамы на завтраке практически бросались на него.

— Не в том, что касается вопросов, которые кажутся важными.

Илрит замедляется и останавливается. Я тоже останавливаюсь, оказываясь рядом с ним. Он плывет вокруг меня, занося хвост за спину — медленно, чтобы догнать его туловище— а его рука обхватывает мои плечи, нависая над кожей. Каждое почти прикосновение становится все более невыносимым, чем предыдущее. Просто прикоснись ко мне, кричит моя кожа, жаждущая настоящего прикосновения, несмотря на то, что я рассуждаю здраво. Все усугубляется воспоминаниями о том, как его руки гладят по рукам, по животу. Наш контакт — это запретная тайна, которая становится все сильнее, когда мы находимся на людях.

Илрит указывает мимо бесплодного поля песка и ракушек на небольшой риф впереди — я вижу дома, построенные в нем.

— Видите это? Это небольшой городок моего герцогства. Там живет Шеель и многие другие мои вассалы. В его доме живет человек, которому ты очень нужна.

— Я нужна?

— Да, ты.

— Как?

— Она больна гнилью. — Его тон становится серьезным. На лицо Илрита набегает тень, придавая ему призрачный и отстраненный вид. — И я верю, что ты можешь исцелить ее.

— Как?

— Гниль — это продукт гнева Лорда Крокана, смертельное пятно. Магия Леди Леллии держит ее на расстоянии. Ты работаешь над изучением их магии, поэтому я верю, что ты сможешь ее уничтожить, — говорит он, полный надежды и уверенности.

Эмоции, которые я не совсем разделяю.

— Мы никогда не практиковали ничего подобного.

— Но мы работали несколько недель. Ты готова.

Я не могу пойти и провалиться. Я не могу подвести кого-то.

— Илрит…

— Ты хочешь пойти во впадину, верно? Ты должен спасти свою семью.

— Как ты смеешь втягивать их в это. — Слова холодны.

Он смело хватает меня за руку и наклоняет голову, фиксируя взгляд на моих глазах. В них нет ничего, кроме решимости. Как будто он пытается мысленно перелить сырую уверенность из своего сознания в мое.

— Покажи мне, что ты готова. — Он ухмыляется и добавляет: — Я не думал, что ты отступишь перед вызовом.

— Я удрала из той комнаты так быстро, как только смога. — Вместо того, чтобы принять вызов и спеть перед другими.

— Верно. Но это не имело значения. Это была мелкая, показушная, благородная ерунда. А вот это важно. На кону чья-то жизнь, и я знаю тебя, Виктория, ты не бросишь того, кто в этом нуждается.

Я замираю и делаю глубокий, бодрящий вдох.

— Откуда ты меня так хорошо знаешь?

Неприятное ощущение скользит по моей коже, когда я осознаю, насколько сильно я раскрылась перед ним, заставляя меня сомневаться в границах, которые я никогда не собиралась позволять ему нарушать. Каким-то образом с каждым разговором, с каждым безмолвным песенным днем ему удается обнаружить грубые очертания моих скрытых шрамов и невысказанных секретов. Когда Илрит смотрит на меня, он видит меня. Он такой же знакомый, как моя команда, такой же уютный, как моя семья. Он запретен и в то же время освобождает в каждом украденном мгновении и прикосновении. Быть здесь, работать с ним, учиться магии… это заставляет меня чувствовать себя живой так, как я никогда не чувствовала раньше.

— Ты справляешься со всем с изяществом. Все потому, что ты хочешь помочь людям, которые тебя окружают, и тем, кого ты любишь. Это достойно восхищения.

Его слова рисуют меня как образец бескорыстия, и горькая улыбка подергивает мои губы. На самом деле все гораздо сложнее, здесь есть и оттенки искреннего сострадания, и оттенки скрытого, грызущего желания быть достойным. Долгое время я существовала в мутном противоречии: упрямая, но желающая прогнуться, чтобы угодить другим, независимая, но жаждущая одобрения, нуждающаяся и недостаточно нуждающаяся.

Мне удалось убедить себя, что если я буду работать, стремиться, помогать и отдавать, то смогу компенсировать свои недостатки и быть достойной любви окружающих.

Возможно, я ошибалась. Если он считает мои мотивы такими простыми и альтруистичными, значит, он меня совсем не знает.

— А теперь держись за мои плечи. — Илрит отпускает мою руку и становится ко мне спиной, не обращая внимания на эмоциональную муть, которую он разворошил в моей душе.

— Прости?

— Так будет проще, быстрее, да и мне не сложно.

— А не унизительно ли для герцога, когда кто-то скачет на тебе, как на дельфине? — Мысль ускользает от меня, и даже оболочка не удерживает ее.

Он оглядывается через плечо, сужая глаза.

— Раньше я об этом не думал… но спасибо, что просветила меня, как ты можешь воспринять мою доброту. Так ты хватаешься или нет?

— Ты уверен, что ничего страшного не случится, если люди увидят наши прикосновения? — Я оглянулась на усадьбу. Там несколько сирен. Но, похоже, никто не обращает на это внимания.

— Это практическое прикосновение. Безвредное. Не настолько, чтобы углубить твою связь с этой планом. Это никого не волнует. — То, как он это говорит, заставляет меня задуматься, не пытается ли он убедить в этом не только меня, но и себя.

— Я могу плавать самостоятельно.

— Ты медлительная.

— Не стоит торопиться, не так ли?

Он поворачивается ко мне лицом, складывая руки.

— Тебе всегда так трудно принять помощь?

— Я пытаюсь предотвратить наши неприятности. — Я закатываю глаза. — Прости меня за заботу.

— Не прячься за состраданием, чтобы скрыть тот факт, что ты просто не хочешь чувствовать себя в долгу или уязвимой.

— Извини. — Я откидываюсь назад и складываю руки, как будто могу защитить сердце, в которое он пытается ткнуть пальцем. Немного посмеяться над его позицией — это дополнительное преимущество. — Мы не анализируем меня. — Даже если он абсолютно прав.

— Виктория, тебе не нужно прятаться. — Он осторожно опускает кончики пальцев на мое предплечье. — Я понимаю. — То, как он смотрит на меня… — Лидеры вроде нас, те, кто отвечает за воинов или экипажи кораблей, никогда не нуждаются в помощи. Ведь именно мы должны помогать другим, не так ли? Просить помощи — значит навязываться тем, кого мы призваны защищать, показывать уязвимость там, где ее быть не может. Мы готовы отдать все, даже свою плоть и кровь, если такова будет цена.

Слова нежные, даже интроспективные, и в них чувствуется критика как его самого, так и меня. Мои руки дергаются, желая ответить так же, как я защищалась от Чарльза. Но как бы я ни была раскрыта… я не чувствую себя защищенным. Возможно, это потому, что в своей оценке он приравнивает себя ко мне. Почему-то в этот момент я чувствую себя менее… одиноким.

— Есть вещи похуже, чем жертвовать собой, — мягко говорю я.

— Конечно, есть, — легко соглашается он. — Но ты не обязана.

— Я не должна? — Я усмехаюсь и пожимаю плечами. Илрит открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его, справедливо рассудив, что так будет лучше.

— Ты и вправду нечто другое. — Он усмехается и качает головой, как будто тоже не может в это поверить. — Прекрасно. Рядом со мной, только ты и я, тебе не нужно жертвовать всем. Того, что ты есть, более чем достаточно. — Илрит дарит мне последнюю теплую улыбку, а затем снова поворачивается ко мне спиной. Жду.

Мы парим над краем его поместья. Под нами сирены занимаются своими делами. Вдалеке группа приближается к главным столбам, которые, кажется, разграничивают его герцогство. Но он неподвижен, как статуя. Неподвижен.

Я смотрю на его широкую спину — отметины, которые вихрятся и погружаются в борозды, прорезанные водой в мышцах под кожей. Прикоснуться к нему сейчас, взять его за плечи — это гораздо больше, чем просто принять помощь в этот момент. Кончики моих пальцев на его коже — это невысказанное обещание. Запретная связь, выходящая за рамки жертвоприношений и помазания.

Что ты делаешь, Виктория? шепчет крошечный голосок из глубин моего сознания.

Мои пальцы впиваются в его мышцы, и я шепчу:

— Спасибо.

— Не за что. — Он начинает плавать.

Согнув локти и уперев их в бока, я катаюсь на его спине, остро ощущая пульсацию мощных мышц под собой. Его задняя часть то и дело ударяется о мой пах, посылая толчок прямо в мое тело. Хотя я не чувствую, что вода давит на мое лицо так резко, как я бы ожидала, я, безусловно, чувствую это.

Чарльз был моим первым. Моим единственным. Даже когда он считал меня мертвой, я не искала объятий другого. Не только потому, что не знала, захочет ли мужчина женщину, которая бежит от своих клятв и бывшей любви… но и потому, что я все еще была замужем. Даже если я не носила кольцо, даже если я не жила под его крышей. Он все равно был запечатлен в моей душе. Стремиться в объятия другого было в лучшем случае неправильно, а в худшем — обещало стать тем, что завяжет мои внутренности в узел от потрясений, на которые у меня не было времени.

Может быть, если бы у меня было больше времени…

Удар. Удар. Удар.

Я закрываю глаза и сглатываю. Пытаться сосредоточиться на чем-либо, кроме неожиданного давления Илрита на меня, бесполезно. Сила его мышц вдавливается в меня. Его тело движется как музыка. Сирена столь же соблазнительна по форме, как и по песне и силе.

Весь он, такой большой, такой близкий, просто ошеломляет. Впервые за много лет я чувствую себя девушкой, которая сбежала с Чарльзом. Так горячо между ног. Так хочется исследовать. Верю, что все может быть хорошо, лишь бы иметь возможность попробовать хоть что-то. К счастью, теперь у меня есть опыт, который помогает мне не терять голову.

Мы покидаем окраину поместья. Здания, соединенные арками и кораллами, заканчиваются. Бесплодная земля из песка и камней тянется к ряду небольших домов вдалеке.

Дома — скромные копии его усадьбы, построенные из кораллов и раковин. Илрит наклоняется вниз, и, когда мы проплываем мимо, народ останавливается, чтобы склонить головы и продолжить свои повседневные дела.

Шеель сидит у дома, вырезанного в массивной насыпи мозгового коралла, и полирует камнем костяное лезвие. Но как только он видит нас с Илритом, он сразу же становится внимательным.

— Милорд, Ваше Святейшество, я думал, вы принимаете гостей; чем обязан такой неожиданной чести?

Илрит игнорирует упоминание о «приеме» и говорит:

— Я думал о том, что ты рассказывал мне вчера вечером о состоянии Йенни, и мне пришло в голову, что, возможно, Виктория могла бы помочь.

Шеель смущенно открывает и закрывает рот, глядя то на Илрита, то на меня. Потрясение и, смею сказать, восхищение на его лице — совсем не те эмоции, которые он выказал мне, когда думал, что я сбежала из своей тюрьмы.

— Ваше Святейшество… я недостоин.

— Просто Виктория. — Я позволяю себе спокойное поведение, чтобы скрыть свое беспокойство по поводу того, как он изменил свое отношение ко мне. Это удивительно легко, учитывая, что я знаю, какой Шеель. Я встречала подобных ему на протяжении многих лет — генерал, выполняющий приказ. Он счастлив до тех пор, пока у каждого есть свое место и он его занимает. Я могу ему посочувствовать и понять, как я нарушаю его порядок.

— Пожалуйста, проходите. — Шеель проводит нас через занавес из плетеной веревки, утяжеленной отполированными камнями, свисающий с вершины арки, ведущей в его дом.

Внутри — странное жилище, странное, по крайней мере, для меня, как человека. В бассейне, сложенном из камней, находится светящийся оранжевый бассейн. С потолка свисают веревки и ламинарии, петляя и оплетая его, как качели. В центре дома, где, как я предполагала, должен был находиться очаг, — маленькая призрачная веточка, по спирали поднимающаяся вверх вокруг бледного осколка дерева, воткнутого в трещину в каменном полу.

Стоит мне только взглянуть на него, как меня тут же тянет к нему, словно на невидимой ниточке. Листья призрачного дерева блестят, как серебро, излучая слабый холодный свет. Они колышутся, подгоняемые неслышным ветром. Или, может быть, качаются под музыку, которую я слышу, шепча в глубине своего сознания.

— Что это? — пробормотала я.

— Формально это называется анамнез[3] — это память о Дереве Жизни, хранящаяся в срезе, из которого сделаны наши копья. — Илрит стоит рядом со мной. — Он дает защиту и благословение Леди Леллии, защищая от хватки смерти. — Он смотрит на Шееля. — Помогает?

— Да. Спасибо, что позволил нам взять осколок Древа Жизни, чтобы принести благословение Леди Леллии в этот скромный дом.

— Это меньшее, что я могу сделать. — Илрит говорит так, словно говорит всерьез. В его словах слышится чувство вины.

Я сопротивляюсь желанию прикоснуться к нему. Илрит, должно быть, испытывает ту же потребность, потому что его мизинец цепляет мой. Коротко. Так коротко, что я почти сомневаюсь, было ли это просто завиток тока, а не осознанное прикосновение.

— Сюда. — Илрит ведет меня в правый из двух арочных проемов в задней части комнаты, Шеель — прямо за нами.

Мы в коралловом туннеле. Ламинария свисает с потолка между нитями шелка, украшенными хрустальными бусинами и опаловыми раковинами. На коралловых стенах выгравированы фигуры, похожие на те, что были выгравированы на костях китов.

— Когда корни во впадине отмерли, благословения Леди Леллии больше не могли достигать этих далеких владений, — тихо говорит Илрит. У меня создается впечатление, что он говорит только для меня. — Мы были во власти гнили, пока мне не удалось с помощью священного копья моей семьи, Рассветной Точки, создать анамнез, достаточно сильный, чтобы сдержать приливы, которые принесли гниль в наши дома. С тех пор все герцогства последовали за мной. Но это лишь временное решение усугубляющейся проблемы, и с каждым годом гниль все больше и больше укрепляется.

Копье… Я вспоминаю, как Шеель упомянул, что Илрит пошел в траншею без копья. Неужели он еще раз пожертвовал своей безопасностью ради безопасности своего народа? Еще одна ниточка восхищения этим мужчиной проникает в меня. Но я не задерживаюсь на нем: меня слишком отвлекает момент, когда мы проходим через очередной веревочный занавес и все последствия гниения мгновенно становятся ясными.

В самой дальней комнате дома царит полумрак, если не считать бледно-сиреневых цветов, светящихся под потолком. Но их свет борется с красновато-коричневой гнилью, которая целыми глыбами плавает в воде.

Источник гнили — не течение, не далекая впадина, а девушка, лежащая на камне и ламинарии. Ее дыхание затруднено, грудь с трудом поднимается и опускается при каждом неглубоком вдохе. Она покрыта тонким слоем вещества, похожего на ржавчину. Оно прилипло к ней, раздражая кожу, и, если судить по вздувшимся фиолетовым венам, отравляет ее кровь. Рядом с ней стоит женщина, которая до того момента, как мы вошли, несмотря на физические проявления болезни, сжимала руку девушки и прижимала ее ко лбу, читая молитву.

— Шеель? — Женщина смотрит между нами.

— Санва, Его Светлость привел Ее Святейшество — Викторию — прийти и помочь Йенни. — Шеель подходит к женщине, коротко целует ее и обнимает за плечи. — В качестве подношения она изучала слова старых. Возможно, она сможет помочь.

Женщина сцепила обе руки перед собой, слегка вытянув их вперед.

— Ваше Святейшество, мы недостойны.

— Я сделаю все, что смогу, — говорю я, желая быть более уверенной в себе. Я понятия не имею, что делаю, а эти двое смотрят на меня так, словно я единственная надежда для их дочери.

Взмахнув руками, я перехожу на другую сторону от Йенни. Она очень похожа на Шееля, за исключением гнойников, покрывающих все ее тело. Некоторые фурункулы лопнули, и из них сочится не кровь, а комки красных водорослей — нет, гниль. Неудивительно, что Шеель был так агрессивен, когда решил, что я нарушаю помазание. Он видит во мне лекарство от самой гнили.

Илрит сказал, что гниль просачивается из Дерева Жизни. Если так, то это уже не дерево жизни, а дерево смерти, и оно отравляет людей этой земли. Я пыталась осознать масштабы того, с чем столкнулась, и думала, что у меня все получается… до этого момента. Это не болезнь, которую я знаю. Это болезнь, которая исходит от силы, непостижимой для меня.

Но мне не нужно ее понимать, чтобы понять, когда кому-то нужна помощь. И если я могу помочь, я это сделаю. Я сделаю это, чтобы мы могли отправиться во впадину. Чтобы Илрит оказал помощь мне и моей семье, и потому что…

Потому что я не смогу жить с самой собой, если не помогу, когда сочту это возможным.

Чарльз, возможно, научил меня эмоционально манипулировать кем-то ради собственного выживания. Но он также научил меня, каково это — быть манипулируемым. Вязкие путы, которые так плотно обхватывают душу человека, что врезаются в самое твое существо. Именно это знание не позволяет мне стать тем наемником, которым я хотела бы быть.

Я делаю это не для себя — чтобы получить что-то от Илрита. Я делаю это потому, что это правильно. Остается вопрос… смогу ли я вообще это сделать?

— Я бы хотела немного побыть в стороне, — объявляю я, надеясь, что выгляжу авторитетно. Шеель и Санва уходят. Остается только Илрит, зловеще освещенный слабым светом и красной дымкой. Я смотрю на него, паника нарастает. Но я не даю ей овладеть собой, оставаясь ровным. — Что я должна делать?

— Повелевай словами старых, чтобы изгнать гниль, — спокойно говорит он. Так обыденно.

— Я понятия не имею, как это сделать. — Я качаю головой. — Илрит, это серьезно. Я… я не знаю, как ей помочь…

Он скользит за мной. Как только его тело прижимается к моему, все заботы тают в тепле его тела. Одна рука ложится мне на живот. Другая скользит вверх по боку, упираясь в ключицы. Ощущение того, что он стоит у меня за спиной, успокаивает больше, чем мне хотелось бы. Ненавижу, как мне нужна его стабильность. Как я привыкла ассоциировать его прикосновения с этой странной силой.

— Виктория, ты невероятна. Ты можешь это сделать. — Его нос касается моей шеи, а лицо располагается у моего плеча. Я пытаюсь подавить дрожь, но не могу. Он чувствует это. Он должен. Потому что его пальцы впиваются в жесткую ткань корсета, охватывающего мой живот, как будто он пытается ухватиться за потребность, которую он в меня вложил. — Все, что тебе нужно сделать, это спеть.

— Что мне петь? Какие слова?

— Ты знаешь их здесь. — Его рука скользит по моей груди, останавливаясь прямо над ее выпуклостью. — Ты более волшебна, чем думаешь. Как человек, ты далекий потомок старых богов, народа, который был создан вручную с помощью Леди Леллии. Вы отмечены их силой. Твоя душа — музыка для их песен. Поищи в своем сознании пустоты, где поселились их слова, и найди нужные.

Я делаю глубокий и ненужный вдох, моя грудь вздымается от его руки. Илрит прижимается ко мне еще крепче. Наша кожа словно сливается. Его нос касается моей шеи, когда он наклоняет голову.

— Теперь, как в амфитеатре, — шепчет он. — Спой для меня, моя Виктория.

Моя воля… Я намерена исцелить ее. Я так хочу.

Но мой разум молчит. Я остро ощущаю, как все вокруг неподвижно. Я представляю себе Шееля и Санву в их главной комнате, которые с тревогой ждут, когда я спасу их дочь. Я пою уже несколько недель. Но в тот момент, когда мне это больше всего нужно, слова не приходят. Я возвращаюсь к началу.

Илрит был прав, когда оторвал меня от завтрака с дамами. Я бы выставила себя на посмешище. Я не могу этого сделать.

Что ты можешь сделать, Элизабет? Голос Чарльза с усмешкой пробивается сквозь барьеры, которые я пытаюсь воздвигнуть для него в своем сознании.

— Великие дела, — шепчет в ответ Илрит.

Я открываю глаза, и в этот момент мое сознание наполняется музыкой. Последние колебания покидают меня. Как и в амфитеатре, я раздвигаю губы и начинаю с ноты — ни со слова. Я держу ее, выдерживаю. Я знаю, что будет дальше. Я слышала это, засыпая, бесчисленное количество раз, и от этого мгновенно разжимаются мышцы на плечах.

Илрит начинает напевать в гармонии. Как будто именно этого он и ждал. Его голос легко перекликается с моим. Мелодия поддерживает меня и одновременно защищает его разум.

Я нахожу первое слово. Оно одно на моем предплечье.

— Култа'ра… — Затем второе. — Сохов…

В голове мелькают образы, как во время всех наших тренировок в амфитеатре. Моя жизнь, хорошая, плохая, уродливая. Все это выносится на передний план, как удары молнии в бурном море.

Я выбираю воспоминание, чтобы бросить его в пустоту. Я должна освободить место для магии. Иначе меня будет слишком много… Я должна освободить место для силы, чтобы повелевать ею.

За моими веками проносятся воспоминания о моей свадьбе. Сначала цвет платья… выражение лица матери… танец с отцом.

Илрит крепче вцепился в мою телесную форму, словно пытаясь удержать меня на месте.

Как только память уходит, остается лишь пустота, которую заполняют слова старых богов. Как только они занимают это место, приходит понимание. Я могу обхватить их руками. Сила принадлежит мне.

Песня достигает своего апогея, и я открываю глаза, чтобы увидеть слабую серебристую дымку, сияющую в воде вокруг нас — ту же самую, что витала вокруг анамнеза. Она исчезает, и мы видим прозрачную воду, живые и здоровые растения, сияющие на нас радостным фиолетовым светом. От гнили не осталось и следа. У меня перехватывает дыхание, когда руки Илрит медленно разжимаются.

— Я знал, что ты сможешь это сделать. — В его голосе звучит нотка гордости, от которой у меня подгибаются пальцы на ногах. — Думаю, ты готова к впадине.

Прежде чем я успеваю ответить, глаза Йенни открываются. Шеель и Санва, должно быть, услышали мою песню, потому что они вбежали внутрь. Остановились. И уставились.

Со слезами на глазах они обнимают свою дочь, израненную гнилью, но остроглазую и в остальном здоровую.

Глава 17

Санва и Шеель пытаются уговорить нас остаться. Они предлагают нам пораньше поужинать, но Илрит вежливо отказывается, говоря, что мы должны вернуться в поместье. К моменту нашего отъезда у меня уже есть небольшой пакетик желатиновых конфет, который Санва сунула мне в руки, отказываясь отпускать меня без какого-либо жеста благодарности. Шеель пытался уговорить меня взять два пакетика. Каким-то образом за полдня я настолько к нему привязалась, что искренне задумалась.

— Мы действительно нужны в поместье? — спрашиваю я, когда мы остаемся одни перед их домом.

— Ни в малейшей степени. — Илрит крутится в воде. — Я подумал, что им будет приятно побыть наедине, всей семьей.

— И долго она была в таком состоянии?

Он не отвечает так долго, что я начинаю беспокоиться, что чем-то его расстроила. Хотя я не знаю, как я могла это сделать. Вопрос казался вполне безобидным.

— Она заболела первой и самой страшной. Единственная, в ком Лючия не смогла остановить гниение внутри до того, как были установлены барьеры. — Он обвел взглядом пейзаж и остановился на траншее. — Йенни заболела из-за меня.

— Илрит…

— Это правда, — настаивает он. — Я послал Шееля во впадину на глубокую миссию с одним из новобранцев. Когда он вернулся, на нем была гниль. Мы были беспечны, и Йенни поплатилась за это. Я снова отправил Шееля слишком рано. Санва помогала Лючии ухаживать за воинами… Их обоих не было дома, когда они должны были быть. Никто не знал, что Йенни больна, пока не началась гниль.

Я думаю об Илрите, плывущем с другими воинами. О гневе Шееля на то, что Илрит лично перешел в оборону.

— Вот почему ты идешь сам, не так ли? Даже когда Шеель не хочет, ты все равно идешь.

Он кивает.

— Я исцелю и остальных, — предлагаю я без колебаний.

— Пока что они под контролем.

— Но…

— Лучшее, что ты можешь сделать, это продолжать готовиться к представлению суду и подношению. Если ты сможешь умиротворить Лорду Крокана и исцелить наши моря, то гниение прекратится в нашей воде и в телах тех, кто страдает. Наши земли станут такими же плодородными и волшебными, какими они были до начала его ярости, — говорит он с отчаянным оптимизмом. Он так решителен, так надеется.

Но что-то не дает мне покоя, и не потому, что на кону стоит моя жизнь в этой новой утопии… Чем больше я узнаю об этом месте и его истории, тем меньше кажется, что все имеет смысл.

— Ну что, пойдем? — Он прерывает мои мысли, повернувшись ко мне спиной. Я хватаюсь за его плечи, и он стартует. Я сдвигаюсь, оказываясь на его спине. Но не могу найти удобную хватку.

Я не сомневаюсь, что Илрит верит каждому слову из того, что он мне сказал. Я вижу это в его глазах. Но почему-то эти слова не доходят до меня. Я пытаюсь найти причину этого в своих мыслях, безучастно глядя на нашу тень, расплывающуюся по крышам поместья. В конце концов, я не могу найти объяснения своему чувству, поэтому ничего не говорю.

Мы медленно останавливаемся, зависнув над балконом моей комнаты, когда солнце начинает садиться. Я отпускаю его, но мы не отстраняемся друг от друга. Его пальцы слегка касаются моего предплечья. Я почти думаю, что это случайность. Но прикосновение длится достаточно долго, и я сомневаюсь, что это так. Интересно, видела ли Лючия что-нибудь из наших сегодняшних путешествий? Или это «практичное прикосновение» ее меньше волнует? Что бы это ни значило…

— Я приду к тебе завтра, и мы всерьез займемся подготовкой к впадине, — говорит он мягко, но твердо. — Надо действовать быстро, потому что скоро Герцогство Веры придет просить тебя принять помазание.

— А что они со мной сделают? — Меня никогда не радовала мысль о том, что я здесь. Более того, поначалу я откровенно возмущалась. Но сейчас мысль о том, чтобы убраться отсюда, вызывает такой же ужас, как и тогда, когда я только приехала. Это все, что я знаю о Вечном Море, и, более того… Илрит позволяет мне чувствовать себя здесь в безопасности. Когда он рядом, я могу не беспокоиться.

Он не такая чудовищная сирена, как мне показалось сначала. Он также не бессердечный правитель, который наслаждается жестокостью. Я смотрю на его владения. На покрытые песком и ламинариями холмы, спускающиеся вдоль подводной горной гряды к замку, который я едва вижу как тень вдали, окутанную дымкой серебристого света. Какая часть этого герцогства принадлежит ему? Насколько велика его ответственность? Сколько еще имен тех, кто страдает от гнили, он запечатлел в своем сознании? Я почти чувствую, как они тяготят его. Именно это побудило его совершить столь мрачный поступок, как вытащить из океана молодую женщину и велеть ей принести себя в жертву.

— Они помажут тебя так же, как и мы, но их замок находится ближе к Вечному Морю, так что ты сможешь напрямую общаться с Лордом Кроканом, и будь готова к этому. Тогда дело пойдет быстрее, и, когда наступит летнее солнцестояние, ты будешь сброшена в Бездну. — Эти слова — более чем ласка.

Я бы спросила его, будет ли больно. Но вряд ли он знает. Никто еще не возвращался из Бездны. Я хочу спросить, считает ли он, что я буду достаточно хороша, несмотря на все мои недостатки и сомнения. Но я знаю, что, несмотря ни на что, он скажет «да»… потому что я единственный вариант, который у него есть.

— Ты будешь там? — Не знаю почему, из всех вопросов, которые я прокручиваю в голове, этот единственный ускользает.

— Где? — Он, кажется, удивлен не меньше меня.

— Ты поедешь со мной в герцогство? Останешься ли ты со мной до конца?

Паника пересекает его черты.

— Виктория, я…

— Неважно, — поспешно говорю я, качая головой и принужденно горько улыбаясь. — Я не должна была спрашивать. — В конце концов, никто не будет рядом со мной. Но это не страшно. Я уже давно смирилась с этой истиной. Даже Чарльз, человек, который «связал свою душу» с моей, ушел при первой же возможности.

— Дело не в том…

— Я не хочу, чтобы ты меня успокаивал. Я в порядке, — мягко говорю я, протягивая руку, чтобы погладить его по бицепсу. Он ловит мою руку и кладет ее в свои.

Илрит смотрит на меня с захватывающим дух напряжением. Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы захотела.

— Моя мать, видишь ли, она…

— Я знаю, — мягко говорю я. Ему не нужно говорить, что она была последней жертвой.

— Знаешь? — Его глаза расширяются. — Лючия или Фенни сказали тебе?

— Никто не должен был мне говорить. Я сама все поняла. — Я мягко улыбаюсь ему. — Вот почему мне не следовало спрашивать.

— Ты…

— Со мной все будет в порядке. — Я выдергиваю свою руку из его руки, когда Лючия огибает здание. Илрит не удивлен, но на его лице промелькнуло разочарование. Я подозреваю, что он вызвал ее до того, как разговор перешел на другую тему.

Лючия смотрит между нами с замешательством на лице. Но она не ставит под сомнение напряжение, витающее в воздухе. Улыбаясь, она принуждает нас к нормальности.

— Приступим к сегодняшнему помазанию, Ваше Святейшество?

— Да, — отвечает за меня Илрит, отстраняясь. — Мы подготовимся к утру. — Не говоря больше ни слова, он уплывает. Я почти зову его за собой, но мне больше нечего сказать. Нет причин звать его обратно, кроме как…

Кроме как…

Я хочу, чтобы он был здесь? Но почему? И почему я задала ему этот вопрос? Я нахмурилась. Я знаю, что ответы придется искать в себе… но это исследование, которого я не жду с нетерпением.

— Начнем, — говорит Лючия и переходит к моей левой лодыжке.

Я просыпаюсь от неожиданности. Грудь вздымается. Сглаживаю волосы с лица, когда они падают на глаза.

Слова Чарльза все еще звучат в моих ушах. Ты видела, с каким облегчением они отпустили тебя? Твоя семья больше не должна быть обременена тобой — это облегчение.

Я не обуза.

Но не волнуйся, я не против. Я с радостью возьму тебя под свое крыло.

Я не обуза, повторяю я себе снова и снова. Я сильная. Способная. Я лучший капитан, который когда-либо был в Тенврате. Я плавала по морям. Я поддерживала свою семью и свой экипаж.

Благодаря мне Вечное Море — и Тенврат в том числе — будут спасены. Я отдам за это свои кости. Мечта. Это был всего лишь сон. Я пытаюсь успокоить себя. Его нет, нигде нет. Я все равно оглядываюсь. В поисках его, или обертки, в которой он мог бы проявиться.

Каждый раз, когда я покидала тебя, Лиззи, я испытывала облегчение.

Я отталкиваюсь от кровати, плыву по воде и выхожу на балкон. Ночь тиха. Не слышно пения. И все же мое сердце гулко стучит, как будто призраки пришли за мной и только за мной. Пальцы ног касаются песчаного, усыпанного ракушками камня, и я снова отталкиваюсь. Я торопливо переплываю поместье.

Лунные лучи бьют в морское дно, танцуют по моему балкону и окрашивают все в серебристые и темно-синие оттенки. Они смещаются и движутся вместе с течениями над головой. Моя тень создает яркий контраст с песком внизу.

Легко обнаружить комнату с сокровищами Илрита. Оттуда я плыву по коралловому туннелю, соединяющемуся с его комнатой, и останавливаюсь прямо над его балконом. Меня осеняет, что я собираюсь проникнуть ночью в комнату мужчины.

Что мог бы сделать Чарльз… Нет. Я отказываюсь думать об этом. Он больше не является частью моей жизни и никогда не станет. Он больше не властен надо мной, моим телом и моим сердцем. Мне нужно перестать беспокоиться о нем.… как бы трудно это ни было.

На самом деле, я поплыву вниз, потому что смогу. Чтобы позлить его, если не больше. Чарльз, возможно, никогда не узнает, что я оставила его в прошлом, но я надеюсь, что он сможет как-то почувствовать это в глубине своей души.

Комната Илрита тускло освещена маленькими светящимися бутонами, свисающими с потолка, и лунным светом. Он лежит на кровати на боку, вокруг него, как гнездо, свалена ламинария. В дремоте он выглядит спокойным, почти невинным.

При виде его я облегченно вздыхаю. Он здесь, значит, нападения нет. Нет причин для тревоги. Я поворачиваюсь и начинаю плыть обратно… пока не замечаю надвигающуюся на меня тень. Я вздрагиваю и смотрю вверх. Каждая моя часть находится в состоянии повышенной готовности. Мои глаза встречают слишком знакомую пару, карие, почти черные в ночи.

— Часто ли ты пробираешься ночью в мужские комнаты?

— В-Ваша Милость, — заикаюсь я.

Он хмурится.

— Если ты думала убить меня во сне, позволь мне назвать тебе все причины, по которым…

— Что в моей натуре, после стольких лет, заставило тебя подумать, что я перережу горло человеку в его постели, пока он спит? — сказала я, ошеломленная и более чем слегка обиженная.

— Я вижу, ты уже размышляла над тем, как это сделать. — Он складывает руки и слегка улыбается. Мой шок исчезает, и я закатываю глаза. Он дразнит меня.

Я протягиваю руки, указывая на себя. На мне только шорты и корсет — те самые, в которых он видел меня практически все это время, и с удручающим отсутствием карманов.

— Каким оружием?

— Тогда задушить меня.

— Ты льстишь мне, предлагая, что я могу одолеть тебя настолько, чтобы забрать твою жизнь.

Это вызвало у него мрачную усмешку.

— Ты хочешь сказать, что считаете меня сильным, Виктория?

— Что? Нет. Я… Я не хочу сказать, что ты слаб. Но…

Грохот смеха останавливает меня. Я борюсь с румянцем на щеках. Его ухмылка в меру заразительна, и я не могу удержаться, чтобы не подражать ей, хотя и лишь на мгновение.

— Кроме того, разве сирены вообще… дышат? — Я понимаю, что не знаю.

— Не в том смысле, как ты думаешь. Хотя я не думаю, что скажу тебе как, чтобы ты не попытался использовать эту информацию против меня.

— Хорошо, я просто спрошу Лючию утром. Она мне расскажет, потому что она добрая и хорошая. — Я поворачиваюсь и начинаю уплывать.

Он обижается.

— Добрая и хорошая? Мы говорим о той сестре? — Я смеюсь. — И что? В отличие от меня? — Он произносит мои подразумеваемые слова.

Я оглядываюсь через плечо и пожимаю плечами, все еще ухмыляясь.

— Что я такого сделал, чтобы ты считала меня не таким уж «добрым и хорошим»?

— Ты… — Я останавливаюсь.

— Да? Ты заставил меня ждать, затаив дыхание. — Илрит складывает руки.

Я пошутила. Но это заставило меня задуматься… Что он сделал? Взял меня раньше времени? Да. Но Крокан, по сути, убил меня — моей второй смертью. Старый бог, который, несомненно, нарушил магию Илрита. Он заключил меня в темницу, когда я только прибыла… но это было необходимо, чтобы я могла продолжать существовать в этом мире. Он подтолкнул меня к тому, чтобы я выучила его магические песни… чтобы я могла первой отправиться за серебром, в котором так нуждается моя семья. Всему, что я считала в нем плохим или злым, нашлось объяснение, которое заставило его сиять еще ярче.

— Ты в порядке, я полагаю, — признаю я.

— Просто «в порядке»? Ты «полагаешь»? — Он подплывает ко мне. Мы парим в открытой воде, наполненной маленькими светящимися медузами, из-за которых темный океан вокруг нас кажется морем звезд. — Ты действительно не хочешь меня похвалить, не так ли?

— Меньше всего мне хотелось бы, чтобы у тебя была большая голова.

— Уверяю, рядом с тобой мне это не грозит. — Слова прозвучали сухо, но он слегка улыбнулся. — Зачем ты пришел в мои покои? Все ли в порядке?

Искреннее беспокойство в его голосе заставляет меня задуматься. Даже если мне лучше знать. Кажется, что ему не все равно… искренне не все равно.

Я призналась:

— Мне приснился кошмар, и я испугалась, что рейфы вернулись. Но, похоже, это не так. Просто какие-то темные воспоминания, которые мне еще предстоит принести в жертву пустоте слов старых. Надо продолжать практиковать магию… — Я тихонько смеюсь. — Теперь, когда я произношу это вслух, это звучит глупо.

Кто я? Ребенок, боящийся темноты? Бегущая за своим одеялом безопасности? И.… что значит, что Илрит был тем, к кому я бежала?

— Я нисколько не думаю, что это глупо. — Он наклоняет голову, чтобы встретиться с моими глазами. — О чем был кошмар, если ты хочешь поделиться?

Он смотрит на меня с серьезной серьезностью. Я не могу отвести взгляд. Мои барьеры ломаются. Моя броня срывается. Я так долго и упорно трудилась… и какое значение теперь имеют все эти барьеры? Илрит никогда не узнает ни моей семьи, ни моих друзей. Он никогда не расскажет им о моей слабости. О том, каким обременительной я могу быть на самом деле.

— Мне снилось, что ты ушел. — Слова прозвучали дрожащим шепотом и оставили так много недосказанного. Это ложь. Это не то, о чем я мечтала. Но это часть правды о том, что заставило меня прийти сюда — страх быть оставленной. — Я боялась, что ты отправился без меня во впадину, за серебром для моей семьи.

— Виктория… — Он смотрит мне в лицо. Я уверена, что он видит меня насквозь, и эта мысль пугает меня настолько, что я не могу пошевелиться. — Почему я должен был отправится без тебя?

— Потому что я бы тебя просто задерживала? — Я пожимаю плечами, пытаясь скрыть, насколько тяжелы эти слова для моих плеч. — Потому что я не более чем обуза?

Илрит медленно берет обе мои руки. В этом нет притворства. Никакого напряжения. Ничего неловкого или неудобного. Жест… такой, какой может сделать близкий друг другому.

— Я не оставлю тебя, никогда. Ты слишком важна для этого.

Это еще не все.

Все мои прежние мысли. Мои скрытые переживания. То, что я никогда не исследовала в себе, потому что не хотела этого.

Мой желудок скручивается в маленький узел, который я тут же пытаюсь развязать.

Мне знакомо это чувство. Этот маленький пузырек привязанности, который цепляется за мои внутренности и разрастается, пока, не успев опомниться, я не начинаю практически парить в воздухе от шипения увлеченности. Я не позволю увлечь себя красивой улыбкой и добрыми глазами. Я не могу ослабить бдительность ни с ним, ни с кем-либо другим.

Я продержалась три года после Чарльза, не поддавшись взгляду красавца. Теперь я буду охранять свое сердце до самой смерти. Я больше никогда не позволю себе небрежно относиться к нему. И поскольку я уже, в буквальном смысле, отмечена смертью, не думаю, что мне будет трудно сдержать эту клятву.

— Из-за моей магии? — говорю я.

— Потому что… ты — это ты. — Он быстро добавляет: — И я не хотел бы отнимать у тебя возможность защищать свою семью.

— Конечно, нет. — Мы можем притвориться, что все так и есть, что все так и происходит. Я до сих пор не отстранилась, даже зная, что должна. Это не «практическое прикосновение».

— Мы уедем завтра, вместе; я дал тебе слово. — Пальцы Илрита медленно скользят по моим, когда он меняет хватку. Я думаю, знает ли он, что делает, — какую любовь зарождает. Не может, потому что если бы он знал, я уверена, что он бы остановился. — Так что отдыхай сегодня спокойно, Виктория.

— Спасибо, — тихо говорю я, когда он отпускает меня. Морская вода холодит мои пальцы.

— А теперь я пойду спать. Ты меня утомила. — Сухое замечание сбивает маленький пузырек тепла, который плавал во мне. Мои губы дрогнули в улыбке. Как ему удается так легко успокаивать меня и одновременно озадачивать, сдобрив это очаровательным раздражением?

— Я тебя утомил? — Я зову его за собой, когда он уплывает.

— Определенно. Ты, кажется, требуешь от меня всей моей энергии и внимания; я не могу думать ни о чем другом, кроме тебя.

Я смотрю, как он уходит в свою комнату, дрейфует к кровати и снова устраивается в сделанном им пристанище, не оглядываясь на меня. Его хвост закручивается вокруг него, как у кошки. Это странно… очаровательно. Я встряхиваю головой и прогоняю эту мысль, когда начинаю плыть обратно в свою комнату.

Когда я пытаюсь снова заснуть, в моей голове всплывают слова, Я не могу думать ни о чем другом, кроме тебя. Не резкими, требовательными или мрачными тонами Чарльза. Но глубокие и теплые ноты Илрита… такие же успокаивающие, как его руки на моих.

Глава 18

Остаток ночи прошел спокойно. Кошмары больше не преследуют меня.

Я не совсем сплю, но и не совсем в сознании. Я заметила, что сон мне нужен меньше, так же как и то, что я больше не ем. Чем больше во мне остается прежних меток, тем меньше мне нужно заботиться о своем физическом теле. Тем не менее, в какой-то момент ночью мое осознание ускользнуло от меня настолько, что, когда я зашевелилась и почувствовала присутствие другого, стоящего у моей кровати, я так испугалась, что спрыгнула с губчатой кровати и пронеслась через всю комнату.

— Ты ранила меня своей реакцией на мое присутствие. — Илрит складывает руки.

— Ты напугал меня! Ты не можешь просто прийти в мою спальню без предупреждения. — Я хватаюсь за грудь. Этот человек станет причиной третьей смерти, если будет продолжать в таком духе.

— Почему бы и нет? Прошлой ночью ты, кажется, не возражала против того, чтобы пробраться в мою комнату. Я думал, что ты просто так предпочитаешь, чтобы тебя приветствовали — человеческий обычай, который я не понимаю. — Он ухмыляется, и я не могу понять, является ли это результатом моей реакции или он прекрасно знает, что это не человеческий обычай.

— Люди не входят в чужие спальни без приглашения, — хмыкаю я, полагая, что он действительно не знает.

— Но ты…

— Я знаю, что входила. — Я закатила глаза. — Но Вы, сэр, исключение.

— Мне повезло, — говорит он игриво, так, что я не могу понять его истинных чувств по этому поводу. Но выражение его лица быстро проясняется. — Нам следует начать подготовку как можно раньше. Ночью рейфы еще хуже, так что лучше уходить, пока солнце еще высоко.

Сегодня, наконец, настал этот день. Я получу серебро и спасу свою семью. Облегчение нахлынуло на меня, но в то же время оно сменилось ужасом перед неизвестностью, которая ждет меня в этой печально известной Серой Впадине. То, что я видела, наводит на меня ужас. Что еще таится в этих глубинах?

— Я готова, — уверенно говорю я. Я уже сталкивалась с неизвестностью. Я могу сделать это снова.

— Если бы ты хотела… — Он направляется ко мне.

Я останавливаю его, нежно положив руку ему на грудь. Когда мы одни, прикосновение к нему легко и естественно.

— Я все решила, я иду, Илрит. Они моя семья, моя ответственность. Я не могу их бросить.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и он твердо кивнул.

— Я понимаю.

— Я знаю, что понимаешь, — мягко говорю я. Я действительно верю, что он понимает. После всего, что я видела, после всего, что тяготит его, у меня не осталось никаких сомнений. — А теперь давай начнем приготовления. — Я освобождаю руку и деловито провожу ею по лицу, разглаживая невидимые складки на шортах, и мое внимание привлекают разноцветные золотистые отметины, сияющие на моей руке.

Это очень странно — регулярно не надевать свежую одежду. Но в таком виде я не потею, не накапливаю грязь. Моя кожа так же чиста, как и тогда, когда Илрит впервые привел меня сюда. Мои волосы остаются распущенными, сколько бы времени они ни плыли по океанским течениям, не связанные косами. Как бы ни было неприятно постоянно ощущать, что я живу в грязи, но это и очень удобно: мои утро и вечер проходят гораздо спокойнее, если не заботиться о поддержании физической формы. В том, чтобы стать больше магией, чем плотью и кровью, есть свои преимущества.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да, просто думаю о том, как сильно я изменилась за последние несколько недель.

Илрит делает паузу. Я поднимаю на него глаза. Я наполовину ожидаю, что он скажет мне, что я не изменилась. Это кажется вежливым. Доброе слово. Но он этого не делает. И как-то… ну, мне от этого не легче, но в этом есть утешение. В том, что он реалист. Прагматичен. Что он скажет мне правду, а не просто уютную банальность. Я восхищаюсь этим в человеке.

— Все в порядке, — говорю я, в основном для себя. — Я прошла через много путешествий, много изменений. — Я тихонько хихикаю. — Однажды я даже сменила имя.

— Правда?

— Ну, я стала называться своим вторым именем. — Я избегаю упоминания о том, что более официальная смена имени привела к отказу от фамилии Чарльза.

— Почему? — Кажется, что ему действительно интересно, так как он слегка наклонился ко мне, как будто ожидая моих слов.

— Потому что женщина, которой я была, умерла в океане в ту ночь, когда мы встретились. Я больше не хотела быть ею. Ее имя больше не подходило мне. — Может быть, в каком-то смысле, забывая воспоминания о Чарльзе и обо всем остальном, что я потеряла, я сдираю последнюю старую кожу Элизабет, которая все еще цепляется за мои кости.

Он открывает рот, как будто хочет сказать что-то еще. Но он воздерживается. Я не настаиваю на своих мыслях.

Вместо этого Илрит говорит просто:

— Мы должны идти.

— Хорошо. Веди.

Илрит переплывает через балкон, и я следую за ним. Мы направляемся к квадратному зданию в центре поместья. Это здание более блочное, чем большинство построек. Здесь нет ни открытых арок, ни струящихся ламинарий. Это массивное сооружение, вырубленное в громадной скале, с единственным входом, который любопытно закрыт дверью, похожей на иллюминатор. Вокруг нее намотаны веревки.

По обе стороны от входа с обеспокоенным выражением лица стоят Лючия и Шеель.

— Лючия. Шеель, — приветствует Илрит каждого по очереди.

— Это ужасная идея, — ворчит Шеель. Лючия молчит, но излучает согласие.

Илрит игнорирует это замечание и начинает отвязывать стяжки из серебристого ламинария, которые держат большой иллюминатор закрытым. Он тихонько напевает, и веревки переливаются радужным блеском, когда он обматывает их вокруг ручки сбоку. Открыв иллюминатор, Илрит вводит нас в тускло освещенную комнату.

Помещение напоминает мне дома поклонения старым богам, которые я видела в сельской местности, откуда родом Лорд Эпплгейт, — здания с высокими башнями и редкими витражами. В этом доме нет таких стекол, но внутри он богато украшен резьбой. Гигантские каменные корни обвивают песчаный пол комнаты, сливаясь в основание скульптуры дерева, которое тянется к потолку. Его тщательно прорисованный козырек поддерживает крышу в виде каменных балок. В туманном свете, проникающем через иллюминатор, блестят живые листья.

Резные корни и ветви медленно переплетаются по стенам, превращаясь искусной рукой скульптора в щупальца. Присосавшиеся друг к другу конечности собираются и переплетаются. Словно накатывающие волны, врезающиеся друг в друга. Они кружатся вокруг утопленного лица чудовища.

Нет… не чудовища. Бога.

Крокан изображен с почти человеческим лицом. У него плоский, удлиненный подбородок и линия челюсти, которая тянется к вискам, сужается у глаз, а затем вспыхивает, как шипованная мантия бронированного жука. Четыре глаза расположены по двум диагоналям, друг напротив друга. Его клювовидный рот захватывает иллюминатор, через который мы вошли. Остальные части его тела невозможно разглядеть. Оно теряется за множеством щупалец. Возможно, оно вообще неизвестно.

Я смотрю на фигуру с благоговением. В ужасе. Метки на моей коже превращаются в веревки. Все тело сжимается в тугой, ломкий комок. Мне почти хочется вырвать скелет из плоти. Вырезать свой разум из черепа, чтобы спастись от шепчущей песни, которая гудит в моем мозгу.

Отвернись, Виктория, приказываю я себе. Но я не могу. Я застряла. Смотрю. Я иду во впадину, соединяющую с его Бездной. Туда, где ждут его посланники. Почувствует ли Крокан меня там? Он знает, что я отмечена для него. Он зовет меня. Зовет…

…Викторию…

— Виктория? — Илрит отвлекает меня от моих мыслей. Я кручусь. Комната кружится, пока я не вижу его. Тогда все приходит в фокус. — С тобой все в порядке?

Я оглядываюсь вокруг него, на Лючию и Шееля внизу. Они все собрались вокруг призрачного дерева в дальнем конце комнаты, обвитого гнездом из скульптурных корней.

— Я тоже, — говорю я специально для Илрита.

Он кивает и уплывает. Я оглядываюсь на статую, и меня снова охватывает то же чувство… но я не позволяю ему овладеть мной. Я не могу беспокоиться о том, что не в моей власти. О том, что если. Монстр получит меня, когда придет его время. Я отдам себя за свою семью, за своих друзей… даже за Вечное Море.

— Ты уверен, что это правильное решение? — спрашивает Шеель, когда мы подплываем к нему. В центре призрачного дерева в дальнем конце комнаты лежит копье. По форме и материалу оно ничем не отличается от десятка других, воткнутых в пол этой комнаты, но дерево кажется бледнее. От него исходит аура важности.

— Этого времени будет недостаточно, чтобы магия, сдерживающая гниение, была разрушена, — успокаивает его Илрит.

— Откуда такая уверенность? — Шеель не слишком убежден.

— Я поведу группу в защитных песнях сюда. Фенни — в амфитеатр, — говорит Лючия.

— А ты будешь наготове с другими. Возьми в оружейной необходимые тебе копья. Но я не думаю, что вам придется их использовать. — Илрит показывает на песок вокруг них. Затем он потянулся к копью в центре призрачного дерева.

Шеель хватает его за запястье. Илрит бросает на него взгляд, в котором сквозит обида за дерзость, за вызов. Шеель медленно разжимает пальцы и отступает назад.

Не раздумывая больше ни секунды, Илрит поднимает копье с пола. Смена вод происходит мгновенно, как только исчезает анамнез. Все замирает. Тени длиннее. Цвета тусклее. Холоднее.

— Если с тобой, а затем и с Рассветной Точкой что-то случится, гниль заберет герцогство. Это одно из пяти великих копий, замены ему нет. — Шеель слегка подается вперед, его торс наклоняется. Он умоляет.

— Нужно ли нам брать Рассветную Точку? — Я смотрю на копье. Должно быть, это то самое, которое носила его мать в воспоминаниях. Пресловутое оружие, которое Илрит оставил, когда я впервые увидел, как он идет в траншею, потому что оно защищало герцогство.

— Так будет безопаснее и быстрее всего.

— Я не хочу оставлять Герцогство Копья под угрозой из-за меня. — Я должна помогать, а не мешать. Я не буду им мешать. Я не могу доказать, что Чарльз прав, и стать обузой… хотя, наверное, я уже стала ею, потребовав этой поездки. Мой желудок завязывается узлом. Что дороже — моя семья? Или все Вечное Море? Я знаю, каким был ответ для меня, и каким он должен быть. Но каков он сейчас, я уже не знаю.

— Да, Ваша Светлость, пожалуйста. Пересмотри этот риск, — призывает Шеель.

— Все будет хорошо. — Илрит обращается в основном ко мне. — Я беру Рассветную Точку, потому что это повышает наши шансы на успех. Если бы я этого не сделал, мы бы рисковали еще больше, потому что рисковали бы твоей жизнью.

Я иду и рискую погибнуть от рук рейфов, или чудовищных посланников Крокана, или гнили, или еще каких-нибудь ужасов. Это приведет Вечное Море в смятение. У них не будет другой жертвы, а до летнего солнцестояния останется всего несколько месяцев. Учитывая, сколько времени они уже потратили на мое помазание, а я еще не прошла и половины пути, сомневаюсь, что они успеют найти кого-то другого. А если я умру… Вечное Море, а может быть, и весь мир, окажутся под угрозой.

Я не пойду, и моя семья попадет в тюрьму для должников. Чарльз потребует руки Эм. Она станет его смотрительницей маяка, и ее постигнет та участь, которой я избежал.

Я люблю свою сестру больше всего на свете. Я всем обязана своим родителям. Я не могу их подвести. И не подведу. Но я также не потерплю неудачу и не оставлю Вечное Море в беде. Я могу сделать и то, и другое.

— Я не подведу вас всех, — убежденно говорю я. Все смотрят на меня. Но я сосредоточена исключительно на Илрите. Я слежу за интенсивностью его темных глаз, пытаясь показать, что понимаю, насколько это серьезно. — Мы можем уберечь друг друга. Мы сделаем то, что должно быть сделано, как мы делали до сих пор.

— А что, по-твоему, ты можешь сделать? — прямо спросил Шеель. Это не выглядит как намеренная грубость, но слова все равно ранят. Видимо, он это понял, потому что слегка отступил. — Я благодарен тебе за помощь с Йенни, но очищение от гнили и борьба с рейфом — две совершенно разные вещи. — Он не ошибся.

— Илрит учил меня, как использовать наш дуэт и магию внутри меня. Мы готовились к этому.

— И как долго? — Шеель бросает взгляд в сторону Илрита, который не обращает на него внимания, сосредоточившись на Лючии.

— Она действительно может очень помочь, — как бы между прочим замечает Лючия. Я подозреваю, что Илрит советовался с ней о наших планах задолго до этого. — Как помазанник, она получила уникальный иммунитет от зова Вейла и Запределья. Это может обеспечить ей такую же защиту — даже лучше, поскольку она запечатлена в ее душе — как и доспехи Дерева Жизни. На самом деле, возможно, она подобна древку копья просто в силу своего существования.

— Я видел ее силу против гнили, — задумчиво говорит Шеель. — Но рейф выбрал именно ее.

— Несколько недель назад, — мягко говорит Лючия. Я не ожидала, что она обратится ко мне, но она смотрит на меня с настороженной уверенностью. Я пытаюсь успокоить ее одним лишь взглядом. — Сейчас она сильнее. Даже если она привлечет их, она сможет защитить себя.

— Есть только один вопрос, который имеет значение. — Илрит подплывает ко мне. Его напряженные темные глаза похожи на пространство между звездами — бесконечное, холодное и опасно манящее. — Ты готов?

— Готова. — И снова я устремляюсь вперед, в неизведанное. Продолжаю двигаться вперед. Продолжать отделять себя от прошлого.

— Лорд Илрит, я должна сделать одно предостережение: мы никогда не проверяли все это раньше. Невозможно знать, как на ее метки может повлиять впадина или возвращение в Мир Природы, — предостерегает Лючия. — Все, что мы обсуждали, было лишь моим предположением.

Это еще больше подтверждает мои подозрения, что они были в сговоре. Мое мнение о Лючии растет с каждым мгновением.

— Ваша Светлость, как ваш генерал, я все же не советую этого делать. — Внимание Шееля переключается на Лючию и Илрита, побуждаемое к действию ее нерешительностью. — Мы не должны идти на ненужный риск с подношением. Подумай, что скажет Герцог Фейт, если узнает об этом.

— Мы сделаем это, — заявляет Илрит, словно ободренный постоянными отказами Шееля.

— Если ты должен… но давай не будем спешить, пожалуйста. — По тону Шееля видно, что он с трудом смиряется с этим. Часть его души хочет выполнить приказ. Часть понимает, чем рискует Илрит. Часть сочувствует его положению. — Лючия, не могла бы ты посоветоваться с твоими свитками из Ордена Дерева Жизни, прежде чем мы бросимся туда без необходимости?

Она слегка вздрагивает.

— В записях ничего нет. Я знаю их очень хорошо и вспомнила бы все, что касается подношения. — Я так понимаю, что это не первый раз, когда Шееля задает ей вопросы о вере.

— Нет времени на изучение свитков, — перебиваю я. — Я могу это сделать. Я должна это сделать. — Все взгляды устремлены на меня. — Я даю вам всем слово. Я буду беречь нас обоих. Какой смысл мне учить слова старых, если я не собираюсь их использовать?

Илрит изучает меня. Я должна соответствовать, потому что он протягивает мне руку. Я колеблюсь, пытаясь краем глаза определить выражение лиц Шееля и Лючии. Но это невозможно. Все, что действительно имеет значение — даже существует — это мы с Илритом. Неважно, что они думают или чувствуют, важно то, что делаю я.

Я беру его руку перед ними. Его ладонь больше моей, но хватка такая же крепкая и мозолистая. Я изначально принимала его телосложение за чернорабочего, но теперь я вижу его таким, какой он есть — воином.

— Прошу, Ваша Светлость, — возражает Шеель. — Если ты покинешь Вечное Море, ты рискуешь, что она исчезнет… Ты…

Илрит крутится на месте, его губы раздвигаются, и он издает низкий звук — предупреждение, опасность. Он вскидывает подбородок и встречается взглядом с Шеелом. Генерал замирает, слегка покачиваясь. Его взгляд смягчается, челюсть отвисает.

Лючия поднимает ладонь к груди, склоняясь перед своим повелителем. От нее тоже исходит тихая мелодия. Она пульсирует в гармонии с мелодией Илрита.

Когда-то эти звуки были бы для меня неразборчивы. Как будто все языки мира слились в один. Есть зачатки слов, которые отбрасываются и смешиваются с другими звуками, а затем исчезают.

И все же я могу уловить смысл. Я слышу тревогу и боль Шееля. Как он боится за мое помазание и саму магию, создающую мою форму. Я слышу понимание и поддержку Лючии. Все эти звуки соединяются в моем сознании в удивительную гармонию, которую человеческие уши, вероятно, никогда не слышали и, конечно, не поняли бы, если бы услышали.

Илрит закрывает рот, и песня прекращается. Шеель все еще находится в оцепенении. Герцог смотрит на меня. Я киваю, не успев обменяться мыслями. Нет нужды в словах. Я готова к тому, что нас ждет.

Его тело сжимается. Илрит сгибается в тазобедренных суставах, втягивает хвост, отводит локти назад. Он взрывается силой, вырываясь в открытую воду и увлекая за собой меня.

Я поворачиваюсь, дотягиваясь правой рукой до его правого плеча. Илрит понимает мои движения и тянется назад, чтобы помочь мне. Я пристраиваюсь за ним, обхватывая его за оба плеча. Наши тела двигаются вместе без усилий. Ощущения достаточно знакомые, а мои мысли слишком далеко, чтобы меня отвлекала наша близость. Я сосредоточена на впадине впереди.

Мы парим над коралловым барьером и деревянными стенами, которые служат защитной линией впадины. Подобно тому, как изменилась вода, когда Илрит убрал с ее места Рассветную Точку, вода мгновенно меняется, когда мы проходим барьеры. Море приобретает слабый кровавый оттенок. Песок стал бледнее. Серый. Кажется, что он холодный на ощупь.

Неподалеку — огромная пропасть, больше и глубже которой я даже не представляла. Некоторое время мы идем параллельно ей. Я настороженно всматриваюсь в клубящиеся глубины густой гнили справа от меня, вглядываясь в темноту в поисках любого признака рейфа, который может проползти через край… или завитка массивного щупальца.

В конце концов, путь нам преграждает подводная горная гряда.

— Держись крепче. Свету трудно проникать в глубину, поэтому тебе придется держаться за меня.

— Я никуда не денусь. — Я сжимаю его плечи.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты был только рядом со мной. — Эти слова не оставляют места для сомнений. Интересно, знает ли он обо всех вариантов, которые я могла бы в них прочитать, но решила этого не делать.

Мы спускаемся в огромную впадину. Ночь скопилась в ее глубине, как море внутри моря. Вода под нами почему-то еще плотнее и клубится зловещими завитками гнили.

Илрит спускается. Времени на колебания нет. Это все равно, что вступить в шторм на море.

Держи себя в руках, Капитан, говорю я себе.

Мрак и красный цвет поглощают нас целиком. Весь свет исчез. Илрит пронзает тьму копьем. Оно начало излучать слабое сияние. Он то и дело взмахивает им из стороны в сторону, разгоняя грязь, которая начинает прилипать к его рукам.

Мороз ползет по ногам, вгрызаясь в костный мозг. Я представляю, что без магии, вплетенной в меня, я бы не выдержала ни давления между ушами, ни гнили, забивающей нос… и уж точно холод бы меня уже убил. Так далеко под волнами нет ни света, ни тепла, ни жизни.

Это место только для смерти.

Однако мы не одиноки. Я чувствую движение в воде вокруг нас. Чудовища? Призраки? Большие или маленькие? Один или много? Невозможно сказать. Я не вижу ничего, кроме ночи, более напряженной, чем та, которую я когда-либо знала.

Фантомные ощущения от щупалец Крокана, обвивающих меня, заставляют меня бороться с дрожью. Чудовище из моего воображения обхватывает меня одной из своих присосок, прежде чем раздавить меня, поднося к своему зубастому клюву, чтобы съесть, как он съел мою команду. На короткую секунду мне кажется, что я больше никогда не увижу свет.

— Держись, Виктория, — говорит Илрит, прорываясь сквозь мрачные мысли. — Не позволяй им завладеть твоим разумом.

— Им?

— Мертвые. Они здесь. — Слова звучат так же торжественно, как звон церковных колоколов на похоронах. Я чувствую, как холодная хватка снова скользит по моей шее, заставляя оглянуться через плечо. Но там ничего нет. — Держи себя в руках и охраняй свой разум. Не позволяй им вытягивать твои мысли.

— Я знаю, как защитить свои мысли от других. — Вечное Море помогло — с самого начала моего приезда мне приходилось следить за тем, что и как я думаю. Но задолго до этого я практиковалась. Закопай все это глубоко внутри. Не позволяй никому — не позволяй ему — видеть то, что приносит тебе радость, иначе это будет взято и уничтожено.

— Хорошо. Эт и другие навыки скоро понадобятся.

— Скоро? — То, как он это сказал, заставило меня задуматься. В этом слове прозвучал зловещий тон.

— Сейчас! — Илрит крутанулся, едва не отбросив меня. Если бы не годы, проведенные за перилами палубы кораблей, я бы, возможно, так и сделал. Он выхватывает копье и издает резкий звук, за которым следует нисходящая трель нот.

Свет вспыхивает, освещая неясное, извилистое и измученное лицо рейфа.

Глава 19

Только когда я смотрю в глаза рейфу, я понимаю, что еще не видел его вживую. В первый раз я столкнулась с рейфами, когда они овладели телами людей Илрита. В следующий раз рейф настиг меня сзади.

Это первый раз, когда я видела такое. И это именно так, как я себе представляла. Призрачный человек — это скорее сгущенный туман, или дымка, чем что-то телесное. Он движется, как бы рассеиваясь и появляясь вновь — части его никогда не догоняют друг друга и плывут по подводным течениям, как крошечные усики, очерчивающие те места, где когда-то были детали.

При жизни душа принадлежала человеку с длинными волосами, завязанными на шее, и тонкой бородкой. Волосы на его подбородке почти напомнили мне моего собственного отца. Но этот человек носит одежду, которая считалась бы модной почти тридцать лет назад. Я только у своего отца видела, как он завязывает галстук в таком узком, душном стиле…

Мысли испаряются. Воспоминание о том, как отец завязывал галстук. Смотрю в зеркало. Я, едва достигшая восемнадцати лет, целую его в щеку, он улыбается и.… ничего. Для чего он так формально одевался, я не могу вспомнить.

Рейф с криком отступает, возвращая меня в настоящее. Он отшатывается от света копья, выражение его лица искажено крайним отвращением. На его лице написано все презрение мира. Как будто это мы виноваты в том, что его больше нет среди живых.

Вместо того чтобы продолжать бой, Илрит ускоряется, все глубже погружаясь в наполненную гнилью пропасть. Он движется за нами, опираясь в основном на хвост, а руки заняты тем, что стучат копьем в противоположную ладонь. С каждым ударом свет пульсирует вокруг нас, отпугивая чудовищ, скрывающихся в этом море смерти. Я вспоминаю колокола, которыми мы отпугиваем сирен. Подобные удары по колоколу нарушают пение настолько, что позволяют нам пройти.

— Виктория, мне нужно, чтобы ты пела.

Я не колеблюсь и не запинаюсь. Как и во все времена в амфитеатре, как с Йенни. Мой рот теперь знает слова старых песен, как мои руки знают канаты корабля. Лучше всего не задумываться.

Мои глаза на мгновение закрываются. Моя хватка на нем ослабевает настолько, что становится менее зримой и более устойчивой. Первая нота вырывается из моих уст, низкая, как рычание. Илрит присоединяется. Мы быстро находим гармонию, и у меня по позвоночнику пробегает дрожь от того, как сладко звучат наши голоса. Даже наши тела двигаются теперь в идеальной синхронности.

Сознание растворяется в ритме. В гармонии. Я погружаюсь в свои воспоминания, которые начинают вспыхивать в тот момент, когда я ищу слова из старых песен. Что-нибудь для защиты, охраны и руководства… Это подойдет. Я останавливаюсь на слове и чувствую, как сила притягивает меня сзади. Поднимается от пальцев ног. Увеличивается в моем теле до такой степени, что кости почти болят.

Она требует, чтобы я от чего-то отказалась, чтобы получить эту силу. И я с радостью готова заплатить эту цену, если она обеспечит нам безопасность. Я начала работать с самыми старыми воспоминаниями о Чарльзе и продвигаюсь вперед. Я выбираю воспоминание о холодной ночи, когда я так вымоталась, поддерживая звонок, пока мы ждали деталь для механизма, что заснула на лестнице, не в силах вернуться к кровати. Чарльза опять не было. А когда он вернулся и обнаружил, что колокол не звонит…

Он исчез.

О чем я думала?

Об этом слове. Вот что мне было нужно.

— Соло'ко… — Я пою слово силы, и посох Илрита сияет еще ярче.

Петь становится все легче, по мере того как мы продолжаем спуск. Мой рот открывается и закрывается, имитируя акт вдоха, как будто я все еще могу, как будто вокруг меня воздух, а не бесконечная вода. Как будто я пою своими легкими, а не магией, вытравленной на моей коже. Я не чувствую ничего, что движется в моем теле. На самом деле, я вообще почти не чувствую своего тела.

Слова и свет копья Илрит омывают меня, отпугивая все новые воспоминания. Еще больше воспоминаний о моментах моего прошлого, которые были оплачены как цена за нашу безопасность — оплачены, чтобы разделить кажущийся непроницаемым мрак. Волны света из Рассветной Точки ударяются о тьму и гниль, издавая шипящий звук, похожий на звук воды, падающей на раскаленное железо, мгновенно пузырящейся и обжигающей. Он сопровождается звуками далеких криков.

Наконец, мы начинаем замедляться. Мои глаза открываются. Не помню, как я их закрыла. Призраки, похоже, покинули нас.

Свет от копья Илрит ударяется о что-то, что не является водой и гнилью. Там, далеко под поверхностью моря, находится кольцо каменных столбов. Они возвышаются вокруг вымощенного круга, в центре которого находится пустая чаша. Морское дно вокруг сооружения вздыблено и выглядит почти как волны, высеченные на песке и камне.

Нет… не волны. И не песок, и не камень. Корни. Гигантские каменистые корни, покрытые багровой гнилью, которая льется из трещин в них, как из гноящихся ран.

Они массивны, как корабли, и пробивают скалистые утесы, сходящиеся на дне этой глубокой долины. Корни обвивают одинокий каменный оазис, то ли обнимая, то ли поглощая его.

Должно быть, это корни Дерева Жизни, как поняла я. Они мертвы и гниют в этой водной могиле. Илрит направляется к кругу колонн далеко внизу.

Вместо того чтобы плыть в арочный грот сверху, Илрит ведет нас вниз, вдоль корней. Непреодолимое желание потрогать их почти одолевает меня, но я цепляюсь за Илрита, пока он плывет под одной из арок круга и прямо к каменному бассейну в центре этого подземного алтаря.

Вблизи бассейн оказывается гораздо больше — достаточно большим, чтобы я могла свернуться калачиком, если бы захотела. Но я не отпускаю его. Илрит погружает наконечник копья в большую чашу, похожую на чашу. Я замечаю на его коже пятна гнили, как будто он был забрызган кровью. От наконечника копья расходятся призрачные ленты, превращаясь в усики, напоминающие листья виноградной лозы. Они растут с невозможной скоростью, переливаясь через края бассейна и расцветая, переплетаясь друг с другом, и сплетаются в небольшой саженец в центре. Когда сияние охватывает Илрита, красная гниль на его коже исчезает, как роса, испаряющаяся в утреннем свете. Моя кожа остается чистой.

— Теперь здесь безопасно. Ты можешь расслабиться. — Он отходит от каменной чаши, опираясь копьем о постамент, на котором она стоит.

Последняя нота повисает, когда я медленно разжимаю пальцы. Легкий толчок — и я отрываюсь от него, глядя в пустоту над нами. Свет от призрачного дерева освещает этот небольшой круг, но мало что показывает за его пределами. Если бы я не видела скалы по обе стороны от нас, я бы не знала, что мы находимся на дне огромной впадины. Я бы вообще ничего не знала об этом месте.

Я, как сломанный компас, вращаюсь без направления. Крики отдаются эхом в глубине моего сознания. Они вокруг меня. Головокружение охватывает меня, и я качаюсь. Трудно сказать, в какую сторону — вверх, как вдруг. Под водой нет ни подъема, ни спада, ни того, что на суше.

Я знаю, каким путем мы пришли, я пытаюсь напомнить себе. Сама земля подо мной. И все же мой разум сомневается в себе. Я никогда не была в таком месте, где нет никаких ориентиров. Здесь нет света. Нет ориентиров. Даже в спокойном море и пустом, голубом небе у меня есть солнце. У меня есть…

— Виктория? — говорит Илрит, хотя его голос кажется очень далеким. Неужели и мои чувства начинают покидать меня?

Какая-то часть меня находится в темной комнате с колоколом под маяком. Я нахожусь в примыкающем к ней крошечном чулане, вделанном в толстую скалу острова, где безопасно, чтобы хлопок не долетал до моих ушей. Там, куда не долетает ни один звук.

Можно кричать и плакать, чтобы он не услышал…

Я прижимаю ладонь к бедру, где должен быть карман для компаса. Но его давно нет. Того, что всегда указывало мне путь, на что я мог положиться, больше нет. Мне не на что опереться в темноте. Я…

— Виктория. — Рука сжимает мое плечо. Я испуганно поворачиваюсь, глядя в глаза, такие же темные, как окружающая нас пустота.

Неужели я навсегда останусь здесь в ловушке? Стану ли я одной из этих тварей?

Его глаза слегка расширяются. Илрит услышал меня. Даже сквозь оболочку он слышал мои страхи.

— Ты не в ловушке и не станешь одной из них. — Илрит покачал головой. — Как я уже сказал, это нормально — чувствовать панику, печаль или гнев в присутствии рейфов. Они питаются жизнью, тщетно пытаясь украсть ее.

— Но я не вижу никаких рейфов.

— Это не значит, что их нет. Затаились. Ждут, когда мы выйдем из этого убежища, или если им удастся убедить нас сделать это, — серьезно говорит он.

— Это не из-за рейфов, — качая головой, пробормотал я, пытаясь успокоиться.

— Это совершенно нормально…

— Я знаю свои эмоции, не спрашивай меня о них, — решительно заявляю я. Когда я только начинала управлять кораблем, было несколько моряков, которые сомневались, что я «слишком эмоциональна» для управления судном. Доказав им обратное, что я вполне способна испытывать эмоции, и руководить командой, я тут же показала им свой корабль в следующем порту. — Как держать в узде свои эмоции — этому я научилась очень и очень хорошо.

— Поэтому еще страшнее, когда они выходят из-под контроля. — Он говорит так, словно ему знакомо это чувство, этот ужас, когда ты оказываешься в ловушке, в голове, которую не можешь узнать. В лабиринте кошмаров, созданных тобой самим. — Идем. Чем ближе к бассейну, тем лучше вы будете себя чувствовать.

Его рука скользит по моим плечам, направляя меня к нему. Я замечаю, как чернильные отметины его бицепса прижимаются к татуировкам на моей верхней руке. Как будто мы одно целое, призванное соответствовать друг другу.

Илрит садится на одну сторону квадратного постамента, на котором хранится анамнез, я — на другую, рядом с ним. Мы оба прижались спинами к камню. Наши руки расслабленно лежат на земле. Почти соприкасаются. Еще одно движение — и мой мизинец коснулся бы его… Вместо этого я подтягиваю колени к груди.

— Что случилось с этим местом? — спрашиваю я. — Как оно стало таким, если здесь когда-то росло Дерево Жизни?

Илрит смотрит в темноту, не обращая на меня внимания. Вместо этого он сосредоточился на корнях вокруг нас или на чем-то еще.

— Некоторые называли Серую Впадину «мостом между жизнью и смертью». Это был долгий путь, по которому души спускались в Бездну Лорда Крокана. Их вел анамнез, и в таких местах мои предки отдавали последние почести и пели защитные песни мертвым.

— Но… мы, сирены, постепенно забывали слова прежних песен. Песни Леди Леллии было труднее запомнить, чем песни Лорда Крокана. — Он с грустным выражением лица смотрит в пустоту. Я припоминаю в его воспоминаниях, как он сокрушался на то, что не слышит слов Леллии. — Было предположение, что корни умерли, когда мы перестали воздавать ей должное. Затем, когда ярость Крокана позволила силам мертвых просочиться в наш мир, корни начали гнить; теперь это исключительно владения Лорда Крокана. Равновесие нарушено. Это могила Смерти.

— Ты думаешь, это Крокан убил корни?

— Он бы никогда. Лорд Крокан — старый бог смерти, но он не использует свою силу со злым умыслом. Он соединяет наш мир с Великим Запредельем вместе со своей женой, Леди Леллией. Дерево Жизни — это то, что привязывает ее к этому миру. Он никогда бы не стал намеренно атаковать его. Воздействие на Дерево Жизни — это провал сирен и жертва его ярости.

— Он никогда бы не напал на Леди Леллию, если бы только был в здравом уме, — говорю я как можно мягче. — Но я уверена, что Крокан никогда бы не напал на Вечное Море, верно? — Илрит продолжает смотреть. Я знаю, что он меня услышал, поэтому не настаиваю на ответе. — Есть ли у сирен хоть какое-то представление о том, почему Крокан так бушует?

— Если бы мы знали, то давно бы уже все починили. — Илрит тяжело вздохнул. — Сирены считали связь Лорда Крокана и Леди Леллии самой священной связью в нашем и других мирах. Именно поэтому мы так дорожим нашими клятвами другим. Почему, вступая в брак, мы заключаем его на всю жизнь.

Настала моя очередь смотреть в Бездну. Не в первый раз я задаюсь вопросом, что мог бы подумать Илрит, узнай он правду о моем долге, но впервые я зацикливаюсь на этом. Похоже, что клятвы здесь даже важнее, чем в Тенврате, особенно брачные. Полагаю, у меня есть ответ на вопрос, почему он никогда не рассматривал возможность моего замужества.

Грустная улыбка появляется на моих губах. Я с легким удивлением обнаружила, что мне неприятна мысль о том, что Илрит мне не нравится. Это заставляет зародыш привязанности к нему, который рос во мне, несмотря на мои желания, замирать. Кто может полюбить тебя, Виктория? спрашиваю я себя, своим собственным голосом. Не Чарльза. Но именно он отвечает, Никто.

Может быть, я откажусь от всех своих воспоминаний о Чарльзе и о том времени, что мы провели вместе, прежде чем Илрит узнает об этом. Тогда, если Илрит когда-нибудь узнает, я смогу посмотреть ему в глаза и сказать, что понятия не имею, о чем он говорит. Я избавлюсь от этого позора силой. С каждым пропетым словом я буду выжимать его из своих костей.

— Что это? — мягко спрашивает он. — О чем тебя заставляют думать призраки?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты выглядишь грустной.

Ах, милый, я сама могу заставить себя грустить. Не нужно никаких призрачных злодеев.

— Я подумала, что нам пора снова начать двигаться, — соврала я. А потом, чтобы убедиться, что он не станет допытываться, добавляю: — Ты сказал, что они более активны ночью. Мы мчимся в сумерках.

Илрит выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз. В свете анамнеза половина его лица серебрится, а другая половина, преломляясь в камнях, окрашивается в глубокий синий цвет. Он выглядит как образ равновесия жизни и смерти, который он описывал ранее. Как всегда, без усилий, красив. Такой же неприкосновенный, каким был для меня этот мир.

И все же Илрит протягивает руку. Словно мост между двумя мирами, которых не должно было быть, я принимаю ее, и Илрит тянет меня вверх. Он не ожидает, что я тоже оттолкнусь, и я падаю прямо на него.

Мое тело скользит по его, слишком сильно, слишком быстро. Маленькие шорты, которые я ношу, сбиваются между бедер, создавая неловкое трение. Напоминают мне о том, как мало прикосновений было в этом месте. Я сдвигаю ноги, но от этого становится только хуже: они касаются чешуек его хвоста, и по позвоночнику пробегает дрожь от гладкого и прохладного ощущения.

Мы слегка отстраняемся друг от друга. Я избегаю его пристального взгляда.

— Это не только для рейфов. — Илрит, похоже, тоже собирается с мыслями, а потом продолжает как ни в чем не бывало. — Душам и духам легче путешествовать ночью. Да, это относится и к рейфам, но и к тебе.

— Если только я не умерла, ничего не зная… я не дух. — Надеюсь, я буду знать о таком изменении статуса.

— Ты не мертва, — соглашается он. — Но магия, удерживающая твое тело, отпечаталась в твоей душе. Точно так же, как души рейфов удерживаются вместе магией смерти. Когда мы пересечем Фэйд, есть вероятность, что с рассветом она распадется — точно так же, как это сделал бы рейф или призрак.

Беспокойство Шееля возвращается ко мне. Йенни. Все Вечное Море… Мне говорили, что я могу не выжить за пределами Вечного Моря, и я готова была рискнуть ради своей семьи. Но ценой могут стать все они. Масштабы моего эгоизма вновь стали очевидны.

— Мы… мы должны вернуться, — шепчу я.

Илрит вздрагивает, а затем серьезное выражение лица овладевает его чертами, заслоняя их.

— Ты не это имеешь в виду.

— Я не могу… — Неужели я действительно это делаю? Неужели я действительно жертвую своей семьей ради них? — Как я могу идти к своей семье ценой Вечного Моря? — Когда я только прибыла, мне было ясно, что стоит больше. Теперь я уже не так уверена.

— Эти сомнения — это рейфы говорят за тебя. — Илрит хватает меня за руки. Он так же неподвижен, как гигантские корни вокруг нас. — Мы спасем обоих. Твою семью и Вечное Море. Вместе.

— Почему ты так уверен?

— Я… — Настала его очередь замолчать. Он теряется в своих мыслях, слова вянут. — У меня нет причин для этого, — признает он. — Но когда я рядом с тобой, я начинаю верить, что все возможно.

Я ошеломленно смотрю на него.

— Так сохрани свою силу еще немного, ради всех нас.

Каким-то образом мне удается кивнуть.

— Хорошо. — Он улыбается, и над этим темным, забытым уголком мира как будто наступил рассвет. Илрит указывает на одну из арок. Откуда он знает, в каком направлении идти, я не понимаю. — Сразу за ней находится Фэйд. По ту сторону — Серая Впадина и твой корабль. Мы сходим за серебром, которое тебе нужно, и вернемся до наступления ночи.

— Я готова.

Илрит встает спиной ко мне, и я прижимаюсь к нему. Без лишних слов и колебаний мы снова устремляемся в бескрайние и опасные глубины.

Глава 20

Мы проносимся сквозь темноту, мимо второго круга каменных арок, где он пророс еще одним анамнезом, и у нас перехватывает дыхание, но ненадолго.

Песня, которую я пою, уже стала второй сущностью. Ноты льются из меня без раздумий. Поначалу я глубоко задумывалась над тем, чтобы продолжать правильно произносить каждое слово и каждый звук, но потом перестала это делать. Теперь они путаются, набегают друг на друга.

Воспоминания продолжают ускользать от меня. Мои связи с этим миром слабеют по мере того, как я укрепляю власть тех таинственных, старых богов внутри себя. То, что я принесла в жертву в амфитеатре, было совсем не похоже на это. Смутно, за всеми словами, песнями и волшебством, я думаю, не забуду ли я все… Не наступит ли время, когда я даже не буду знать своего имени?

Эта мысль настолько ужасает, что почти заставляет мой разум захлебнуться. Моя песня останавливается. Если такова цена безопасности моей семьи здесь и сейчас, а также защиты от ярости старого бога, просочившейся в мой мир, то, конечно, я заплачу ее.

Мы достигаем последнего кольца камней. Это кольцо отличается от остальных. У него более высокая арка, выходящая на стену живой тени. На камне высечены музыкальные знаки старых богов. На их древнем языке я слышу шепот таинственных мелодий в глубине сознания, как будто сама тень поет.

— Что это за место? — спрашиваю я, когда Илрит зажигает копьем бассейн, проращивая очередной анамнез.

— Это врата душ. Единственное место в Фэйде, через которое можно пройти. Когда Король Эльфов возводил Фэйд, это место было оставлено в соответствии с договором, заключенным между старыми богами и его предком. Это последняя попытка вернуться в Мир Природы, но она будет нелегкой. — Он оглядывается через плечо, возвращаясь ко мне. — Ты готова?

— Как никогда.

Мы погружаемся в живую ночь, которая и есть Фэйд.

Он гнетущий, затуманивает мои легкие, хотя они и не дышат. Он щиплет глаза и обжигает, как горячий дым. На мгновение возникает ощущение, что меня разрывает на части. Но это быстро проходит.

Вдали появляется слабый свет, похожий на замочную скважину, которая становится достаточно большой, чтобы мы могли проплыть через нее. Мы выныриваем в неспокойное серое море.

Морское дно бесплодно. Нет затонувших кораблей. Ни скал. Ни кораллов. Только гладкий песок и изредка скелет какого-то первобытного зверя, каркас которого я не могу узнать.

Порывистые течения пытаются оторвать меня от Илрита. Я крепче вцепилась в его плечи, изо всех сил держась за него.

Неподалеку от арки, через которую мы вышли, среди нерастаявшего песка находится еще один алтарь, который когда-то использовался для создания анамнеза. Однако мы не останавливаемся. Колонна опрокинута, таз разбит вдребезги. Если бы я не увидела эти маленькие форпосты совсем недавно, я бы даже не смогла сказать, для чего они когда-то предназначались. Магия забыла это место — мой дом.

Хотя, это и не похоже на дом. Даже в моем мире это место кажется странным и пугающим.

Я нахожусь в глубинах Серого Прохода.

Здесь так же гнетуще и опасно, как и на волнах. Акулы и другие зловещие тени клубятся в темноте. Вдалеке виднеется чудовище, вдвое превышающее по длине и обхвату мой корабль. На его боку пляшут огни, три вспышки. Оно извивается, и меня охватывает непреодолимое чувство, что за мной наблюдают. Я вижу раскрытую пасть — силуэт на темно-сине-сером фоне. Внутри скрыты серпы острых зубов, от которых по позвоночнику пробегает холодок.

В мгновение ока оно исчезло.

— Илрит, ты это видел? — шепчу я, не отрывая взгляда от него. Я не знаю, какие чувства могут быть у этих зверей.

— Видел, — отвечает он так же тихо.

— Это был…

— Посланник Лорда Крокана? Да.

Я борюсь с дрожью. Моя подготовка берет верх. Годы тренировок, чтобы выглядеть спокойной и контролирующей себя, когда ужас хочет схватить меня за горло.

— Какие еще монстра здесь водятся?

— Некоторые из них, несомненно, хуже, чем мы можем себе представить… Это редкая порода существ, которая питается трупами живых и душами мертвых. — Илрит замедляет шаг, смещаясь. Он поднимается, берет меня за руку и поворачивает в воду. Его пальцы скользят по моей руке, когда он проплывает подо мной, продолжая тянуть меня за собой. Я на мгновение очаровываюсь грацией его движений. Изящество того, как мы меняем положение, захватывает дух… почти интимно видеть его под собой. Илрит проводит пальцами по отметинам на моей руке. — Как ты себя чувствуешь? Кажется, ты в порядке.

— Я чувствую себя хорошо. Разве что немного нервничаю. — Я благодарна, что мне не нужно произносить свои слова, иначе они могли бы быть не такими сильными, как я хотел.

— Да, мы должны двигаться быстро. — Он поворачивается на спину, отталкиваясь и вжимаясь в меня. Жар его тела становится еще более ощутимым, и я притягиваюсь к нему чуть ближе. Илрит — мой единственный ориентир в этом опасном и неизвестном море. Он протягивает свое копье, используя его свет, чтобы направлять нас. — Теперь продолжай петь.

Проходит совсем немного времени, и мы снова плывем по подводному горному хребту. Хотя, как и все остальное под поверхностью моря, эти горы не похожи на те, что я видела раньше. Скорее, это колонны с плоскими вершинами и тонущие долины. Как будто дно океана провалилось под нами еще глубже. Страшно подумать, что может скрываться в этих глубинах, далеко за пределами моего зрения.

И вот, наконец, мы добрались до моего корабля.

Даже разбитый и разломанный, я мгновенно узнаю его, и все вокруг замирает, как только я бросаю на него взгляд. Илрит продолжает двигаться подо мной. Я все еще — хотя и с трудом — ощущаю воду на своем лице. Но все внутри меня замирает.

Судно было рассечено надвое могучими щупальцами посланником Крокана. Корма полностью раздроблена, большая ее часть отсутствует. Носовая часть покрыта дырами и трещинами, но, по крайней мере, напоминает свое былое великолепие.

Я хочу рыдать. Хочется выть, сжимать свое нутро и издавать крики своего горя. Ни один человек не должен смотреть на внутренности могилы своих близких. Как будто я смотрю в глаза самой Смерти, и она издевается надо мной.

Это из-за меня они умерли.

— Нет, это из-за разгневанного бога, — торжественно произносит Илрит.

— Почему оболочка больше не помогает скрывать мои мысли? — спрашиваю я, расстроенный тем, что ее защита, похоже, исчезла.

— Возможно, потому, что мы находимся в Мире Природы. А может быть, потому что… я ближе к тебе, чем раньше.

Меня охватывает ужас. Этого не может быть. Особенно здесь и сейчас.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы пели вместе.

Я облегченно вздыхаю.

— Конечно, только это.

Илрит поворачивается, обнимая меня за плечи. Он смотрит мне в глаза.

— Ты ведь знаешь, что это не твоя вина, не так ли?

— Я… Нам нужно плыть дальше.

Он останавливает меня, чтобы я не уплыла.

— Виктория, посмотри на меня.

Я уступаю, но только для того, чтобы заставить нас двигаться дальше.

— Ты ведь знаешь это, правда?

— Знаю.

— Если бы ты только говорила это так, как думаешь.

— Посмотри на него! — Мой голос набирает силу, становится резче. — Мой корабль потерпел крушение. Моя команда мертва. Они шли за мной, потому что верили в меня. Они стояли рядом со мной ради меня. И что они получили за это? Жестокую, мучительную, ужасающую смерть.

— Нет. Их смерть — это рука судьбы. А от тебя они получили годы дружбы. — Губы Илрита слегка приоткрываются, и кажется, что он напрягается. — Жизнь рядом с женщиной твоего уровня была бы прожита не зря.

— Мы должны идти дальше, — говорю я. Его слова проникают под кожу, вцепляются в меня и заливают теплом тот холод, который я пыталась наложить на свои эмоции.

— Нет, пока ты…

— Сейчас не время!

Лицо Илрита скривилось в выражении разочарования и отвращения. Он смотрит то на меня, то на обломки, то на окружающую нас смертоносную воду.

— Ты права. Но когда ты будешь готова обсудить то, что тебе пришлось пережить… Я буду рядом.

Он не представляет, через что мне пришлось пройти. Но это не страшно. Ему это и не нужно.

Люди говорят, что будут рядом… но очень немногим можно доверять, когда приходит время. Люди рады быть рядом с тобой, пока все не станет трудно, грязно и тяжело. Особенно если это беспорядок, от которого они могут уйти.

Илрит был добр ко мне. Но то, что он предлагает, — это не то, чем являются наши отношения. Не то, чем они могут быть. Я его жертва. А он для меня не более чем деловой партнер. Это было единственное, что свело нас вместе, и скоро все закончится… что будет к лучшему для нас обоих.

— Я в порядке, — тепло говорю я и даже легко улыбаюсь ему. Вся хитрость в том, чтобы она не выглядела слишком принужденной. И правильно выбрать тон.

Поэтому я еще больше удивляюсь, когда он оказывается одним из немногих, кто видит это насквозь. — Ты не такой.

— Илрит…

— Но я не буду больше настаивать, здесь и сейчас. — Илрит отстегивает сумку, прикрепленную к его поясу. — Возьми все, что тебе нужно, и побыстрее. Солнце садится, и у нас есть не так много времени, пока рейфы не станут более активными. Я продолжу патрулирование.

— Спасибо. — Когда я отхожу от него, он начинает обходить остатки корабля. Глубокая пропасть под судном заставила меня почти замереть от ужаса, ожидая, что из темноты протянется щупальце и утянет меня под воду.

Я не издаю ни звука. На моем лице нет страха. Я засунула эти эмоции глубоко, глубоко внутрь себя, в укрепленную подвальную колокольную комнату моей души. Какая польза от воя? Что мне дадут слезы? Это не изменит моих обстоятельств. Это не вернет мою команду.

Я должна идти вперед. Неважно, какая боль. Неважно, что мне придется пережить… Я должна идти вперед.

Продолжайте двигаться, Виктория, напоминаю я себе.

Я плыву к обломкам.

Несмотря на то, что серебра там не хранилось, остатки каюты отвлекают меня. Я не могу удержаться, чтобы не сделать короткую паузу. Провожу пальцами по витражу, разбитому на стене, ставшей полом, как созвездие, предвещающее гибель. Все мои канистры с картами, облитые маслом, разбросаны, половина пропала. Все драгоценные жетоны, которые я собирал, превратились в ничто…

Я оставляю их. Сколько раз в жизни я буду просто игнорировать все то, что у меня когда-то было, чтобы стать кем-то другим? Есть ли во мне хоть какая-то часть, которая на самом деле… я? Или я всего лишь оборотень, становящийся тем, кем мне нужно быть, чтобы выжить?

Выживание — это все, что сейчас важно. Но не мое собственное.

Дальше вниз — трюм, где хранилось серебро. Я стараюсь добраться туда. Но что-то еще привлекает мое внимание. Я дрейфую, вглядываясь во мрак той половины корабля, которая еще в основном цела. Едва виднеется туловище человека, раздавленное под тяжестью обломков. Его обглодали всевозможные чудовища и рыбы, но я все еще узнаю клок каштановых волос, нитку на локте залитого водой плаща…

А теперь, пожалуйста, сэр, спускайтесь на палубу.

Это были мои последние слова, обращенные к Кевхану Эпплгейту. Твердо. Деловито. Непринужденно.

Дрожащие пальцы закрывают мои губы. Несмотря на то, что я не могу кричать, я пытаюсь удержать звук. У меня болит грудь. Все тело болит. Я ничего не ел, и все же мне хочется вывернуть себе кишки.

Я никогда не хотела, чтобы это случилось с ним — ни с кем из них. Это все моя вина. Я виновата в том, что боролась за свободу. В том, что у меня не хватало сил дышать, несмотря на то, что я чувствовала невидимую хватку Чарльза.

Я хватаюсь за ключицу. Провожу пальцами по меткам, давшим мне силу, которая привела бы Чарльза в ужас. В конце концов, я победила.

Но какой ценой?

Неужели лучше было бы терпеть вечность?

— Виктория.

Виктория, усмехается Чарльз, глядя на меня из далекого прошлого.

— Виктория.

Ты моя.

— Нет! — Я отпрянула назад. Две сильные руки обхватили мои плечи. Держат меня на месте. — Отпусти меня!

Хватка мгновенно ослабевает. Не звук его голоса, а то, как быстро Илрит отпускает меня, возвращает меня в настоящее. Я откидываю волосы с лица и смотрю на него в немом шоке.

— Я… Прости. Ты не должен был этого видеть. — Я не уверена, к кому я обращаюсь — к себе или к трупу.

В его лице нет ничего, кроме заботливого беспокойства.

— Все в порядке.

— Нет, не в порядке. — Я проплываю мимо него, но Илрит гораздо быстрее и проворнее в воде.

— Чем я могу сделать? — спрашивает он.

— Ничего.

— Виктория…

— Сейчас не время, — грубо напомнила я ему.

— Пожалуйста, позволь мне помочь тебе.

Эти пять слов почти заставили меня сорваться.

— Помочь мне? Помочь мне, как ты забрал мою жизнь?

— Я дал тебе жизнь. Ты бы утонула в этом море. — Он спокоен и терпелив перед лицом моих эмоций, даже когда имеет полное право сорваться.

— Только потому, что я была нужна тебе в качестве жертвы! — Легче, если ему все равно. Если я для него не более чем вещь. Так безболезненнее, потому что я могу это понять. — И даже тогда… ты издевался надо мной.

— Издевался? — Кажется, он искренне удивлен и смущен этим замечанием. Это еще больше обжигает, когда он спрашивает: — Как?

— Ты сказал мне, что меня не будут удерживать. Но все, что у меня было, — это иллюзия свободы, когда я хваталась за соломинку, тщетно борясь за проблеск счастья — за момент, когда я могла жить на своих условиях… для себя. Я должна была бежать, бежать и бежать, иначе все это меня настигнет. — Моя маска рушится. Я чувствую это на своем лице, когда мой подбородок слегка выпячивается. Я нахмуриваю брови. Щеки то напрягаются, то расслабляются, не в силах определиться. — И все это было иллюзией, не так ли? Если не он, то ты. Если не ты, то твой бог. Конечно, я больше, чем вещь, которую можно требовать. Это не может быть всем, что есть для меня… должно быть что-то еще.

— Виктория… — Глаза Илрита закрываются. На его лице появилось страдальческое выражение, как будто он подражает мне.

Я рыдаю.

— Ты насмехаешься надо мной.

Его глаза открываются, и в них вся печаль мира. Достаточно, чтобы утопить моря.

— Я слышу тебя. Я чувствую тебя, как будто ты рядом, даже когда нас разделяют океаны. — Его руки пробегают по моим плечам и прижимаются к моему лицу. — Так скажи мне, кто такой «он»?

Каждый мускул в моем теле напрягается. Я напряжена с головы до ног. Я не могу…

Я не могу…

Новая волна тошноты накатывает на меня. Я должна сказать это без страха — мой бывший муж. Я должна быть в состоянии держать голову высоко. Я все еще великий Капитан Виктория. Неважно, что мне пришлось пережить в жизни… это не умаляет моих достижений. Я знаю это.

И все же… я не могу. Я даже не понимаю, почему. И я еще больше ненавижу себя за это.

Я все еще ищу ответ, когда меня отвлекает движение. Появилась знакомая тень — силуэт, который я не раз видела темной ночью. Ее светлые волосы стали пепельными в этом призрачном облике. Ее зеленые глаза потеряли свой блеск.

— Дживре, — шепчу я. Илрит поворачивается и издает низкий звук тревоги. Предупреждения.

Тень моего бывшего друга и первого помощника открывает рот и издает головокружительный вой.

Глава 21

— Дживре! — Я кричу, двигая руками, чтобы она не услышала мои мысли, как это делают сирены. — Это я.

— Это не твой друг, Виктория, — рычит Илрит, притягивая меня к себе.

Я знаю, что это не она… не такая, какой я ее знала. Но это фрагмент того, кем она была. Женщина, которая была так близка и дорога моему сердцу. Как я могла…

Дживре делает выпад.

Илрит крутится. Она лишь туман, тень и угасающий свет жизни. Илрит вонзает копье прямо ей в брюхо.

Пальцы моего первого помощника смыкаются вокруг него. Она снова воет, скрежеща зубами. Свет на наконечнике копья растет, и Илрит поет.

— Пожалуйста, Дживре, это не ты. Прости меня. — Мои руки двигаются так же быстро, как и мои мысли.

Она исчезает со вспышкой света.

Я моргаю от голубой дымки, в которой она только что была. Пляшущие огоньки еще не успели исчезнуть из моих глаз, как я врезаюсь в Илрит.

— Как ты смеешь! Она…

— Она была рейфом. — Илрит ловит меня за оба запястья. Один захват наполовину и неловко, так как он все еще держит копье. Оно впивается в мою кожу, и я чувствую это сильнее, чем воду или даже его пальцы на другой руке. — Это была не та женщина, которую ты знала. Она бы попыталась украсть твою душу из твоего тела и заменить ее своей, если бы ты дала ей шанс.

Мне удается слабо кивнуть. Шок и ужас заглушают мои чувства. Я возвращаюсь к тому, для чего пришла сюда. Ни больше. Ни меньше.

— Мне нужно забрать серебро. У меня была целая команда; будут еще рейфы. — Если Дживре может быть одной из них… то любой может им стать.

— Я буду следить. Двигайся быстрее. — Илрит уплывает, доверяя мне, что я сделаю то, что должно быть сделано, несмотря на мои прежние колебания.

Я заставляю себя двигаться. Плыть вниз, к остаткам трюма. Тонкие серебряные прутья, которые были так аккуратно уложены, разбросаны повсюду, едва поблескивая в темноте.

Безопасность моей семьи. Свобода. Будущее.

Каждый из них, который я поспешно запихиваю в сумку, которую дал мне Илрит, в моем сознании становится цифрой. Грубый подсчет. Но больше — это больше. Я продолжаю брать, сумка пухнет, но не рвется, пока резкая нота не отвлекает меня.

Вспышка света. Бурчание. Движение в темноте. Я чувствую, как рейфы приближаются, прокладывая себе путь из глубин. Они плачут и кричат о нас — обо мне — с шумом, похожим на неистовое пение погребальной панихиды.

Как я и боялась. Как я и знала. Они винят меня в своих смертях и теперь хотят отомстить. Но я не могу отдать себя им за это. Я должна еще многое сделать.

Прости меня, говорит мое сердце, хотя никто из них не услышит.

— Илрит, у меня все! — Я плыву обратно, сумка тяжела на плече. Моя сирена звучит над остатками носовой части лодки. Еще два рейфа окружают его.

— Начинайте плыть назад! — кричит он.

— Что… Илрит!

Он опускается ниже моего поля зрения. Я пытаюсь подплыть к нему как можно быстрее. Но, отягощенный сумкой, он уже поднимается обратно.

— Начинайте плыть, Виктория!

Я делаю то, что мне говорят. Я так привыкла к тому, что все контролирую, все решаю, что роль поддержки мне не по душе. Это похоже на то, как если бы я снова надела обувь, которую носила в детстве и которая мне больше не подходит. Но благодаря тому, что я была капитаном, я также понимаю, что в опасных ситуациях важно доверять тому, кто обладает опытом и знаниями. Иногда даже самые лучшие лидеры должны следовать за ними.

Глубокий голос наполняет море. Я оглядываюсь через плечо. Илрит — смерть в воде. Орудуя сверкающим копьем, он расчленяет спускающихся на него фантиков, превращая их в мерцающий поток. Некоторых из них я узнаю. Но большинство я не узнаю. Мои глаза с трудом пытаются уследить за хаосом.

Илрит искусен в бою. Каждое его движение выверено и грациозно. Его боевые инстинкты так же отточены, как мои — на ветер и приливы. Но он всего лишь один мужчина.

Рейф тянется к нему, хватая за руку. Илрит не издал ни единого крика, но я вижу, как на его лице промелькнула боль.

Я делаю движение, чтобы позвать его. Это привлекает внимание рейфа. Призрак смотрит на меня. Голос Чарльза заполняет мои уши: Звони в колокол, Лиззи.

Я открываю рот, но звука нет. Нет ни слов, ни песни. Я снова в той темной комнате с колокольчиком в те первые недели, о которых я не вспоминала уже много лет. Я думала, что отказалась от этого воспоминания… принеся ее в жертву словам старых богов. Как же рейф нашел его во мне?

Другой рейф бросается на Илрита, нанося удар ему в грудь. Он едва успевает заметить, хотя я смотрю прямо на него.

Звони. В. Колокол. Лиззи, прорычал Чарльз из другого времени, пытаясь отвлечь меня от настоящего.

— Виктория! — Моё имя голосом Илрита— вот что выводит меня из транса рейфов. Рейфы сжимаются в сгусток света вокруг Илрита. Сила его копья колеблется.

Я не Лиззи. Я Виктория. И я больше не подвластна Чарльзу. Я не была уже много лет, и я не позволю этим призракам раскапывать мои ужасы и использовать их против меня.

Мои глаза закрываются. Я вспоминаю нашу тренировку и чувствую призрачную хватку Илрита, когда он обнимает меня. Как он поет в изгиб моей шеи и плеча, наставляя меня в своем амфитеатре.

Тихая неподвижность. Спокойствие. Покой, который я каким-то образом обрела в этих таинственных песнях.

Уходите, требует мое сердце, уходите, тени и оттенки прошлого. Я больше не принадлежу вам. Вот что говорит моя песня своими собственными словами, наложенными на гимны старых. Я громче, чем шипение, рычание или визг призраков.

Когда моя песня достигает своего пика, из посоха Илрита вырывается свет. Он отличается от всех тех сил, которые он использовал до сих пор. Он ярче, сильнее, теплее. Он распространяется гораздо дальше, чем предыдущий защитный пузырь — так далеко, что разбивается о камни и обломки.

Шум призраков затихает, они рассыпаются в звездную пыль, которая на короткое время собирается в слабые очертания мужчин и женщин, которые почти сразу же исчезают с тихими вздохами. Я чувствую каждого из них на своем сердце. Их боль. Их удовольствие. Каждый из них словно проходит сквозь меня, нанося ощутимые удары по тем частям меня, которые даже не должны быть видны. Части моей души.

Медленно меркнет свет. Очертания подводной бойни Серого Прохода становятся не более чем туманными отблесками, остающимися после того, как я моргну глазами. Но свет не совсем исчез. Он цепляется за меня. Он внутри меня… он… они.

Спасибо, слышу я в глубине своего сознания. Эти слова — не более чем взмах крыльев бабочки. Короткие и мимолетные. Исчезают в тот же миг, как только ты их почувствуешь. Но… это звучало почти как Дживре.

Я смотрю на свои руки и слабую серебристую ауру, окружающую меня, когда ко мне подплывает Илрит. Он тоже светится. Каждая отметина на его сильном теле сияет и подсвечивается, такая же серебряная, как и моя. Хотя я знаю, что рейфы наносили ему удары, на нем нет никаких следов битвы. Как будто его и не было.

— Что я наделала? — Во что я превратилась?

— Ты использовала слова старых со всем мастерством и могуществом Герцога Веры. Даже более чем, — говорит он торжественно, почти благоговейно.

— Твоя рука. — Я протягиваю руку и слегка касаюсь ее. Отметины теплые под моими пальцами. Жидкое золото, как и у меня. Однако, в отличие от моей, магия на его руке исчезает, превращаясь в ровный синий, белый и золотой цвета. — Я ведь не причинила тебе вреда, правда?

— Нет. — Илрит берет мою руку в обе свои. Он держит меня только за кончики пальцев, но я чувствую, что его руки обхватывают мой торс. Что он прижимает мое тело к своему. Когда я смотрю в его глаза, я слышу эхо песни, которую я создала — которую мы создали. Что-то, что было уникальным только для нас двоих. Мощная. — Ты… — Вспышка боли пронзает его глаза. Он быстро поворачивается ко мне спиной. И снова мне хочется услышать все его мысли, а не только те, которые он допускает. — Мы должны идти. Несмотря на то, что мы избавились от рейфов в непосредственной близости, опасность все еще существует.

Без лишних слов я хватаю его за плечи. Я слишком ошеломлена, чтобы формировать связные мысли. Пока мы мчимся назад, я смутно представляю себе, от каких воспоминаний я должна была отказаться, чтобы спасти нас у обломков. Я не обратила внимания на то, что вырвал одного из Чарльзов. Я пытаюсь думать, но сейчас в моей личной истории слишком много пробелов, чтобы знать наверняка.

Мы останавливаемся по другую сторону поляны.

Я медленно высвобождаю пальцы из смертельной хватки, вцепившейся в его плечи. Илрит медленно останавливается, и мы распадаемся на части. Анамнез, который он зажег ранее, — лишь мерцающий контур того, чем он когда-то был. Он направляется к нему, зажигая серебристую листву в бассейне.

Мой собственный мерцающий контур медленно потускнел, полностью исчезнув, когда мы перешли обратно в область Мидскейп. Я опускаюсь на одну из колонн этого маленького алтаря, дающего нам краткую передышку, и прижимаюсь лбом к прохладному камню. Мысли путаются. Такое ощущение, что кто-то воткнул в мой разум вилку и стал хлестать по мозгам.

Знакомая рука сжимает мое плечо.

— Ты в порядке?

— Мысли немного путаются, — признаюсь я.

— Как только мы вернемся, мы дадим тебе немного отдохнуть от помазания. — Похоже, он искренне обеспокоен.

Я качаю головой и отталкиваю его.

— К тому времени я буду в порядке, я уверена. — Я заставляю себя храбро улыбнуться. И снова он не выглядит убежденным. — Что я им сделала? Я знаю, что использовала гимны старых, но что произошло?

— Когда душа сбилась с пути и все, что делало ее смертной, давно ушло, остается лишь оболочка, — деликатно говорит он. — Рейфы — это шелуха того, чем они когда-то были. Они покинули Бездну и не могут найти дорогу назад. Либо через увядание, либо силой, они должны быть уничтожены.

Под поверхностью моей кожи появляются пузырьки. Слабые голоса гудят в глубине моего сознания. Голоса людей, которых я никогда не слышала, которых я никогда не знала. Они повторяют звуки, издаваемые рейфами, когда я выпускаю вспышку света. Благодарность Дживре преследует меня — последний остаток ее человечности, потраченный на меня.

— Я убила их. — Странная мысль, ведь они и так были мертвы. — Эта вспышка света… Я убила их всех. Не так ли? — Я смотрю на Илрита, надеясь, что я неправильно понял. Надеюсь, что мой анализ его слов неверен. — Их души полностью исчезли? Ты уверен, что я не отправила их на тот свет?

— Для рейфа нет никакого «того света», кроме завершенности, — говорит он мягко, но с печалью. Илрит протягивает руку и кладет ее мне на щеку. В горле запершило. — Ты сделала им доброе дело. Конец, даже окончательный, лучше, чем бродить по миру, как они, мучая живых на своем пути. Они несут с собой гниль, распространяя царство мертвых Лорда Крокана… и исчезают, когда вся их ненависть иссякает. Ты дал им чистую смерть. Момент, когда они снова могли познать человечность благодаря магии Леди Леллии в тебе, а не умереть как монстр. Я знаю, что хотел бы этого, если бы такая судьба постигла меня.

Я повесил голову, медленно покачивая ею.

— Это несправедливо.

— Ничего из этого не справедливо. — В его тоне нет ничего, кроме согласия. — Несправедливо, что души должны страдать. То, что Лорд Крокан перестал выполнять свою сделку, заключенную с первым Королем Эльфов, и сопровождать души в Запределье. Что он бушует и грабит наши моря жизни. Что в его измученном состоянии его царство проникает в Леди Леллию, угрожая отравить и ее. Несправедливо и то, что каждые пять лет в день летнего солнцестояния ему посылается жертва — невинная женщина, которая может отдать свою жизнь, но она ничего не будет значить.

Я думаю о его матери. Илрит наблюдала за тем, как она переживает то же, что и я. Наблюдал, как ее помазали. Наблюдал, как ее воспоминания приносятся в жертву, одно за другим, еще до того, как было принесено ее тело. Узнала ли она его в конце концов? Узнаю ли я?

Боль, проходящая через меня от его имени, почти невыносима.

— Все будет не зря, — тихо говорю я. Он вздрагивает. Прежде чем он успевает заговорить, я продолжаю. — Если… когда я уйду, я сделаю все, что смогу, чтобы подавить его гнев. Чтобы быть достойной. — Если я когда-нибудь буду достойна чего-то в своей жизни, пожалуйста, пусть это будет именно это. — Но даже если я потерплю неудачу, это не будет значить ничего.

Он слегка откидывается назад, выпрямляется, как будто делает медленный, глубокий вдох. Его бровь слегка подтягивается к центру. Моя грудь напрягается в знак сочувствия. Я тянусь вперед и хватаю его за обе руки, пытаясь разделить его боль и доказать ему, что все действительно в порядке.

— Это будет стоить того, чтобы я просто попыталась. Теперь я знаю, что моя семья будет в безопасности. — Я похлопываю по мешочку с серебром, который висит у меня на бедре. — Попытаться сохранить их всех — и Вечное Море — в вечной безопасности будет хорошим способом. Я видела, как люди умирали за гораздо меньшее.

Глаза Илрита, такие же глубокие, как таинственное дерево, опускаются вниз. Он с едва слышным вздохом снимает напряжение, накопившееся внутри нас, наклоняется вперед и упирается лбом в мой лоб. Я не могу удержаться и слегка приподнимаю подбородок, инстинктивно, потянувшись за хрупкой, непрочной ниточкой. Наши носы почти соприкасаются, и на минуту мы погружаемся в стазис, созданный нами самими. Прохладные воды Серой Впадины уступают место теплу наших тел. Наши пальцы остаются сцепленными, и ни один из нас не хочет прервать этот момент связи и комфорта.

— Почему ты так изящно отказываешься от всего ради тех, кто никогда об этом не узнает? — пробормотал он. Если бы он произнес эти слова, я бы почувствовала, как его дыхание коснулось моих губ. Он так мучительно близок. — Как ты можешь быть готова отдать все без раздумий?

— Думаю, у меня было много таких мыслей, — язвительно заметила я. Низкий смешок проносится по краю моего сознания, вызывая улыбку на моих губах. Мой тон снова становится серьезным. — Потому что, Илрит, я была обузой для многих людей вокруг меня. Сделать это — возможно, буквально спасти наш мир — это самое малое, что я могу сделать. — Честность дается с удивительной легкостью.

— Ты не обуза. Сомневаюсь, что ты когда-нибудь была.

— Ты меня явно не знаешь. — Я слегка отстраняюсь, чтобы встретиться с его глазами, когда они распахиваются, отступая от почти неизбежного притяжения момента, пока оно не взяло надо мной верх.

— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. — Его голос глубок и полон. Взгляд напряженный.

Это слишком много для меня. Эта тема. Небольшой трепет моего сердца. Неоспоримое желание поцеловать его так, чтобы он поглотил меня целиком.

— Мы должны идти дальше, — говорю я.

— Мы можем задержаться, если тебе нужно. — Его пальцы слегка сжимаются, еще не готовые сдаться.

Я качаю головой.

— Я хочу… мне нужно идти дальше. — Мне нужно довести это дело до конца. Потому что я боюсь, что если я перестану двигаться сейчас, я никогда не смогу начать снова. Запретный соблазн может победить, и я найду убежище в объятиях этого загадочного, интригующего и неожиданно нежного мужчины, который, несмотря на все мои старания защитить свое сердце, начал затягивать меня в ловушку.

Глава 22

Когда мы возвращаемся, уже полдень. Трудно поверить, что мы отсутствовали всего одну ночь. Сначала мы идем в оружейную. Негромкое пение, доносящееся изнутри, прекращается, как только мы входим внутрь. Илрит проплывает над группой мужчин и женщин — некоторых из них я узнала по неудачному завтраку Фенни. Лючия вела их в песне и продолжает ее, когда Рассветная Точка возвращается на свое место. Копье поддерживает возрожденный анамнез, и Герцогство Копья снова под защитой магии Леди Леллии.

Затем мы отправляемся в комнату сокровищ. Сундук, который Илрит принес мне несколько недель назад, все еще стоит в центре комнаты.

— Давай, наполни его серебром, — наставляет он меня, спуская ранец с плеча. Несмотря на его вес, он почти не мешал ему, пока мы плыли обратно. — Я проверю Фенни и Шееля, а потом вернусь.

Я киваю и иду по своим делам, а он плывет по своим.

Сундук быстро наполняется серебром, которое мы взяли с обломков, — каждый слиток — это маленькая надежда на будущее моей семьи. Я аккуратно раскладываю их в ряд. Он еще не вернулся, поэтому я нахожу кинжал и вырезаю на сундуке свое имя — теперь не будет сомнений, кому оно принадлежало и, надеюсь, кому оно должно достаться.

Но одного моего имени все равно недостаточно, и я начинаю бродить по полкам. Тыкаю пальцем в различные предметы. Может быть, кружка? Нет…

— А что с кружкой? — Илрит отвлекает меня от моих изысканий. Я не заметила, как он вошел. Он стоит у сундука, оценивая мою работу.

— О, я думала, что оставлю с сокровищами что-то еще. Я написала на сундуке свое имя, но подумала, что моей семье не повредит еще одно доказательство того, что он принадлежит мне. Кроме того… я хочу добавить личный штрих, который мог бы принести им какое-то успокоение.

Он колеблется, его взгляд становится мягким.

— Было бы жестоко дать им понять, что ты еще жива.

— Ты думаешь, я этого не знаю? — Я наклоняю голову и бросаю на него недоверчивый взгляд. Выражение лица Илрита остается неизменным. Внутренне вздохнув, я обхватываю себя руками. Я снова на том пляже, на котором он оставил меня после того, как я сбежала от Чарльза. Здесь влажный холод так глубок, что проникает в мои кости и легкие, заставляя думать, что море и сирены вернули меня только для того, чтобы холод убил меня. Но я буду жить. Я выживу. Ради себя — ради них.

— Я не хочу, чтобы они думали, что я жива. Если уж на то пошло, мне нужно, чтобы они знали обратное. Я уже однажды вернулась из мертвых, они могли еще надеяться, — тихо говорю я. — После той ночи на маяке они услышали о моей кончине только для того, чтобы я вернулся через несколько лет, лучше, чем уходила. Благодаря твоей магии я прославилась как непотопляемый капитан. Я раз за разом выходила из положения, каким бы безвыходным оно ни казалось. Моя сестра однажды сказала мне, что, как бы она ни переживала, она не верит, что смерть сможет меня удержать. После всего этого они могут годами ожидать, надеяться и жить так, будто я могу вернуться в любой день. Было бы жестоко заставлять их проходить через это, когда для меня на этот раз нет никакой надежды.

— Ах. — Этот звук мягко гудит в моем сознании, погружаясь во все темные места, куда, как я раньше думала, могут добраться только эти мрачные размышления. — Ты хочешь убить их надежду раньше времени.

— Да. Я не знаю, как, — признаю я. — Не знаю, что можно оставить в этом сундуке, чтобы они поняли, что я ушла, и не ждали моего возвращения. Но я должна попытаться что-то сделать. — Я качаю головой. — Я знаю, что ты этого не поймешь. Я знаю, что не имею права просить тебя о чем-то большем.

— И все же ты хочешь. — В этих словах звучит легкое веселье. Илрит ничуть не обеспокоен моими требованиями. — Очень хорошо.

— Прости? — Я встречаю его взгляд, пораженная.

Илрит подходит, нащупывая небольшой мешочек на поясе, который он носит на бедрах. Он останавливается передо мной и протягивает небольшой золотой компас, умещающийся на ладони.

Каждая трещина и вмятина точно такие же, как я помню, каждая потертость на своем месте, плюс несколько новых. Я медленно протягиваю руку, и мои пальцы скользят по изломанной поверхности компаса.

— Я положила его на место на носу своего корабля, когда отправился в Серый Проход, — шепчу я. И тут я вспоминаю Илрита, плывущего по носу корабля. Окружающие его рейфы. — Ты…

— Когда я патрулировал обломки, пока ты доставала серебро, оно привлекло мое внимание. Я знал, что он тебе дорог, и взял его, — говорит он как ни в чем не бывало. Я помню, как он сказал мне плыть. Когда он нырнул в воду, скрывшись из виду на носу. Вот что он получал.

— Откуда ты знал, что он так важен для меня? — Хотя это и не было секретом, но и не было тем, что я ему рассказала. Он пожимает плечами. — Илрит, — говорю я проницательным тоном, чтобы он понял, что ему от этого не отвертеться.

— Когда ты отправлялась в плавание, я несколько раз видел тебя мельком.

— Ты приплывал ко мне? — шепчу я. — Зачем?

— Ты меня очаровала. — Он жестом показывает на комнату. Комната с морскими «сокровищами». Хотя у меня были подозрения, я также сомневалась; не могло же все это быть из-за меня… не так ли? — Кроме того, я должен был убедиться, что моя защита от тебя все еще сильна, — добавляет он небрежно.

— Компас должен был стать частью твоей комнаты сокровищ? — Мне не по себе от мысли, что нечто столь важное для меня — не более чем предмет на его полке. Один из десятков. Как мое старое обручальное кольцо.

Он качает головой и потирает затылок, запустив пальцы в волосы.

— Я подумал, что это может быть прощальным подарком перед тем, как ты отправишься в Бездну. Что-то, что поможет тебе найти свой путь в мире богов.

Подарить его мне в любой момент — это очень похоже на привязку к этому миру. Но я не говорю об этом. Этот жест был глубоко добрым. Это было то, что он не должен был делать — то, что не приносило ему никакой пользы и, если уж на то пошло, сильно рисковало. Но он все равно сделал это. Для меня.

— Ну, спасибо. — Мои пальцы сомкнулись вокруг знакомого компаса. Он кажется тяжелее, чем его металл, тяжелее, чем мое сердце. Этот компас помогал мне в самые тяжелые дни. Он вел меня сквозь бесчисленные бури.

Это была первая вещь, которую я купила для себя — свободной женщины, самостоятельно ищущей свой путь.

Именно с помощью этого компаса я убедила Кевхана, что я капитан корабля — жалкий фасад, но он сработала. Такая, казалось бы, незначительная вещь словно держала мою свободу в своем вращающемся указателе. Он вел меня в неизвестность пять лет… и вот теперь его время истекло. Свобода, какой бы мимолетной и ограниченной она ни была, ушла.

Я кладу его в сундук. Если мой компас вернется к моей семье… они будут знать, что я не вернусь. Моя жизнь закончилась с этим осколком стекла. Я закрываю крышку сундука. Пальцы в нерешительности скользят по поверхности. Ощущение такое, будто я только что закрыл крышку собственного гроба.

Прощай, Капитан Виктория.

— Итак, как нам вернуть это в Денноу? — Мои слова ровны, наполнены целью.

— Мы снова пересечем Фэйд. — У Илрита хватает порядочности не давить на меня, чтобы не выдать своих эмоций, которые, я уверен, он знает, бурлят внутри.

— И ты готов рискнуть, чтобы провести меня еще раз? — Я знаю, насколько важна моя роль, и не только для него, но и для всего Вечного Моря и всех, кто находится за его пределами. Именно этот путь я сейчас выбираю. Это последний путь, который я намечаю в своей жизни.

— Я дал тебе слово. И, как я уже говорил тебе, наше слово имеет вес здесь, в Вечном Море. — Он бросает на меня короткий взгляд, а затем пожимает плечами. — Кроме того, ты должна сказать мне, как лучше оставить, чтобы твоя семья нашла его. Без тебя это было бы бессмысленно.

Я протягиваю руку и беру его в свою. Та самая рука, которая выхватила из темноты мой компас и принесла его мне обратно.

— Спасибо, Илрит, — говорю я со всей искренностью, на какую только способен.

На его лице появляется улыбка, нежная и искренняя.

— Для тебя, Виктория, все, что угодно.

Слова обрушиваются на меня как волна, возвращая меня в тот момент по ту сторону Фэйда. К тому моменту, когда я поняла, что хочу поцеловать его. Когда я смотрю в теплые глаза Илрита, меня осеняет, что эти желания могут быть не совсем односторонними. Но… если мы будем действовать в соответствии с ними, это может нас погубить.

Я заставляю себя улыбнуться, изобразить двойственность и сказать простое:

— Спасибо.

На этот раз, я думаю, Илрит никому не сказал, что мы уходим. Я бы ожидала услышать очередное возражение от Шееля, если бы он знал. Еще одна песня о защите эхом разносится над герцогством.

Мы уплываем с наступлением ночи. Я снова держусь за плечи Илрита, сидя у него на спине, а он держит сундук. По крайней мере, на этот раз мы не взяли Рассветную Точку, и ее защитный барьер по-прежнему тянется по всей длине Серой Впадины справа от нас, когда мы движемся на запад.

Я не сомневаюсь, что мы выбрали идеальное время для отхода, чтобы избежать патрулей Шееля. Я настороженно оглядываю клубящиеся глубины гнили, вглядываясь в темноту в поисках любого признака рейфа, который может проползти через край… или изгиба массивного щупальца.

Но все тихо.

После часа плавания Илрит выныривает на берег и спускается по широкой дуге. Далеко под нами раскинулся пейзаж, напоминающий приливные бассейны острова-маяка, на котором я жила с Чарльзом. Сглаженные временем и течениями скалы омывают водоемы, похожие на медленно вращающуюся ртуть. Местность освещена светящимися янтарными жерлами пара и жара, поднимающимися из расплавленной земли внизу. Каменные арки, как и алтари анамнеза во впадине, отделяют это место от черного песка морского дна, простирающегося вокруг, насколько хватает глаз.

— Что это за место?

— Это бассейны путешественников. Почти вся вода так или иначе связана между собой. Если не на поверхности, то через подземные каналы и невидимые реки. В этом мире мало уголков, куда бы ни добралась магия моего народа, — объясняет он. Я смутно помню, что упоминала об этом, когда впервые спросил о походе во впадину. — Мы используем эти каналы и связи, чтобы ускорить нашу способность преодолевать большие расстояния.

— Это то, о чем ты мне говорил раньше — стабильные бассейны, похожие на магию, которую вы использовали, чтобы доставить меня сюда.

— Да, я использовал пузырек, содержащий каплю этой магии — реликвию и песню, о которых я упоминал ранее.

— Я до сих пор завидую этой способности, — признаюсь я. — Легкое перемещение из одного места в другое полностью изменило бы мой мир. Хотя, возможно, я бы осталась без работы, если бы это было так просто.

— Тогда, наверное, хорошо, что у тебя ее не было.

— «Хорошо» — это относительно. Я бы предпочла остаться без работы и сохранить жизнь своей команде и экипажам всех других судов, которые затонули, пытаясь пройти опасными маршрутами. — Мой тон, похоже, отрезвил его, и вполне обоснованно.

— Ты не виновата, что их нет, — напомнил он мне, и эти слова стали отголоском того, что он сказал в окопе.

— Они пошли за мной, думая, что я буду их оберегать.

— И я знаю, как это тяжело, когда человек, доверивший тебе свою жизнь, в итоге ее теряет. — Слова могли бы быть отрывистыми. Но это не так. Наоборот, они полны понимания и нежности. — Иногда мы совершаем ошибки, и нам приходится жить с их последствиями. Но иногда судьба просто жестоко расправляется с нами, и вины ни на ком не лежит.

Он знает об этом не хуже меня. Желание обхватить его, чтобы прижаться щекой к ложбинке между лопатками, почти непреодолимо. Мы можем понять друг друга. Как ни странно, я обнаружила, что симпатизирую сирене. Мы пришли из совершенно разных миров. Разные ожидания и воспитание. И все же… в нем так много того, что я понимаю на врожденном, почти висцеральном уровне. Это позволяет ему общаться со мной так, как никто другой, кого я когда-либо встречала.

— Ты уверен, что можно идти? — спрашиваю я, когда он уходит в банк. Он сказал, что за ними следят.

— Мы быстро. — Илрит ныряет глубже, прежде чем я успеваю выразить еще какие-либо колебания или сомнения. — Держись крепче, мы закончим через минуту.

Я меняю хватку, прижимаясь теснее к его телу. Мои предплечья расположились между его телом и бицепсами, локти чуть выше его локтей. Крепкий. Это слово так хорошо подходит к нему. Каждая твердая мышца. Каждый могучий взмах его хвоста. Герцог — крепкий, надежный мужчина. Ощущение такой силы, направленной на меня, пробуждает в моей душе потребность — такую я не испытывала уже целую вечность.

Сосредоточься, Виктория, предупреждаю я себя. Плотские потребности лишь немногим менее опасны, чем узел привязанности, в который пытается скрутиться мой желудок. Хотя многие вполне могут предаваться удовольствиям без привязанности… Как бы мне ни хотелось разделить эти два понятия, как бы мне ни хотелось лечь в постель с сильным и красивым мужчиной, я знаю, что не могу. Если я свяжу свое тело с его телом, то и мое сердце окажется в таком же плену.

Да, Илрит — мужчина с телом, которое стоит ценить. Но это все, что я буду думать о нем, и никогда. Это я могу признать без особого риска для себя.

Я стараюсь инстинктивно задерживать дыхание, когда мы погружаемся в бассейн. В бассейне царит та же темнота и ощущение тяжести, что и в первый раз, когда мы перешли на другой берег с помощью магии. Но на этот раз хаоса меньше, и я могу лучше сосредоточиться. Или, возможно, мне легче путешествовать так, как сейчас. Вдалеке появляются частички света, сливающиеся в одну точку.

Через мгновение мы снова плывем к поверхности. Головокружение кружит голову от внезапной и резкой смены направления. Мир перевернулся, и море изменилось.

Мы выплываем из единственного ртутного приливного бассейна, едва заметного в тусклом свете. В каменной скале за ним высечена арка, но это все, что можно сказать об украшении. Скала — тот же самый темный камень, который я узнал по скалам, обрамляющим Денноу.

— Мы на месте, — шепчу я.

Глава 23

— Я же говорил, что это путешествие не займет много времени.

— Как ты узнал, куда надо? — спрашиваю я.

— Ты уже упоминала Денноу. Я знаком с человеческими картами, по крайней мере, береговых линий. — В это я могу поверить, учитывая все навигационные инструменты и карты, которые я видела в его сокровищнице.

Однако есть кое-что, во что я не совсем верю.

— Кажется, я не упоминала Денноу раньше.

— Не сомневаюсь.

Я сдвигаюсь, всматриваясь в бледные пряди волос, которые колышутся на его шее. Все ночи, проведенные за прослушиванием его песни, занимают все мои мысли, как и все остальное, о чем он говорил. Все остальные мелочи, которые складываются в единое целое.

— Илрит, ты сказал, что пришел проверить, как обстоят дела с моими благословениями. На мне. Ты когда-нибудь приходил сюда, конкретно?

Долгое молчание. Достаточно долгое, чтобы снять все сомнения в том, что он собирается сказать, прежде чем он это сделает.

— Да.

Надо отдать ему должное, он не отрицает этого.

— Почему?

— Ты была тем подношением, которое я выбрал для Лорда Крокана, тем, кого ждало Вечное Море. Я хотел убедиться, что все в порядке, что благословение, которое я дал тебе, остается сильным, и оно будет оберегать тебя. — Практично. То, что я и ожидала. Но затем он добавляет: — Со временем, однако, я увлекся твоим миром. Твоими приключениями и маршрутами, которые ты прокладывала. Как будто ты была так настроена исследовать мои владения, никогда не погружаясь в них по-настоящему.

— Я всегда думала, что эта песня просто звучит в моей голове по ночам… Как часто ты навещал меня?

— Так часто, как только мог. — Он замедляет шаг, когда мы приближаемся к поверхности. Мусор засоряет плато верхних уровней скал возле Денноу. Брошенные лески и сети не захватывают ничего, кроме воды. На песке валяются потерянные детские игрушки.

Я думаю о нем, плавая по ночам среди этой странной коллекции выброшенных вещей, видя ту часть моего мира, о которой я никогда не задумывалась. Над нами огни города заслоняют крупные силуэты кораблей и лодок, выстроившихся на пристани и в небольших доках. Я представляю, как он приближается к поверхности, как только осмеливается, и никто не догадывается, что сирена могла прозвучать так близко от наших домов. Или что сирены вовсе не те, кого следует бояться.

— И ты, возможно, слышала, как время от времени песня эхом разносится по Фэйду, от меня к тебе, — добавляет он. — Я не всегда приходил, чтобы уложить тебя спать. — Илрит тихонько хихикает. — Я не был уверен, что ты вообще меня услышишь. Хотя мне следовало бы знать. После того, как мы установили связь, это вполне логично.

Часть меня думает, что я должна быть возмущена его самоуверенностью, что он приходит ко мне каждую ночь. Но он же не вторгался в мое пространство. Он никогда не поднимался на борт корабля. Он никогда не требовал моего внимания.

— Твоя комната с сокровищами…

Должно быть, наша связь глубока, потому что он знает, что я собираюсь сказать, без того, чтобы я это сделала.

— Да, ты вдохновила меня. Каждую поездку я что-то увозил с собой.

Значит, это была та же самая кружка, что и в тот вечер…

— Мне нравилось пытаться понять, где ты окажешься в следующий раз, даже если мои путеводные бассейны не позволяли мне всегда следовать за тобой, или твои маяки не давали мне оставаться надолго. — Я почти слышу улыбку в его словах. — По крайней мере, я мог бы быть там до того, как ты пересечешь Серый Проход в своем мире, и постараться обеспечить тебе всю защиту, которую мог бы предложить.

— Ты…

Должно быть, он меня не услышал. Да и сама мысль была слабой.

— Хотя в прошлый раз от меня было мало пользы. Я искренне сожалею об этом. Надеюсь, когда-нибудь ты поверишь мне, что я никогда не хотел отказываться от своих слов. Я правда, правда пытался, Виктория, защитить тебя.

Мои ребра, кажется, ломаются сами по себе. Горло сжимается. Я упираюсь лбом между его лопаток, в затылок. Я так мало о нем думала. Я говорила так грубо… когда все, что он делал, — это пытался защитить меня.

— Виктория? Что случилось? Может, нам вернуться?

— Я в порядке. — Я надеюсь, что твердость и сила моих слов придадут ему спокойствия.

— В чем дело?

— Мне просто нужна минутка. — Мои маски срываются. Это был долгий, изнурительный день, и мои силы иссякают.

Он медленно останавливается и больше ничего не говорит. Позволяет мне прижаться к нему. Мое тело прижалось к его крепкому каркасу. Мы парим в океане, пока я погружаюсь в свои мысли.

Все эти годы я провела в одиночестве. Все те годы, которые я провела, заботясь о себе, чувствуя, что если не я, то никто не сможет. Я была сильной не только потому, что хотела этого, но и потому, что должна была быть сильной.

Я не могла рассчитывать на то, что кто-то позаботится обо мне. Я действительно верила в это. Наверное, до сих пор верю… Моя команда была мне как семья, но, как и моя настоящая семья, она была под моей ответственностью. Я могла доверять им всем и делать то, что им нужно. Но это была моя работа — заботиться о них, а не наоборот.

Но они были рядом со мной. Так же, как Эмили заботилась о Матери и Отце вместо меня, когда я не была в порту. Даже Илрит… даже когда я каждый день проклинала его за то, что он не давал мне достаточно силы. Он тоже был рядом. Он защищал меня — не только своей магией, но и собой. Даже когда я пыталась найти фольклор или магию, чтобы ослабить его власть надо мной.

— Я так мало ему доверяла, — шепчу я. Он ничего не говорит, и я продолжаю: — Все… Я так долго думала, что я одна. Что меня окружают люди, которые нуждаются во мне, и лучшее, что я могу для них сделать, — это помочь. Именно в этом они нуждались — во всем, что я могла предложить, и я была достаточно сильна, чтобы сделать это. Отдавая, я была достойна их. Я никогда… я никогда не думала о том, что я нужна людям ради себя. Я даже не думала о том, что люди будут заботиться обо мне так же, как я о них.

Но они были.

Мои документы о расторжении брака всегда оформлялись в ускоренном порядке. Теперь я вижу руку Эмили в делах с советом. Мать всегда давала мне советы по поводу плавания, которые в итоге приводили меня в пустые порты с жаждущими торговли купцами, где было легко ориентироваться и еще легче торговать. У Отца всегда был готов теплый ужин, когда я возвращалась домой. Моя команда, когда приходило время, рисковала своей жизнью и отказывалась от всего своего жалованья, делая это… ради меня.

— Я не заслужила их. Не заслуживаю тебя.

— Виктория…

— Я так долго была одинока, но ведь я никогда не была одна, правда? — Во мне прорывается плотина. Слезы, которые, как мне казалось, я уже давно перестала выплакивать, вырываются наружу. Мои руки отпускают его плечи и летят к моему лицу, закрывая его, пытаясь спрятаться от мира. Пытаюсь спрятаться от стыда за то, что не осознала этого раньше.

Обе руки обхватывают меня. Крепкие и сильные. Крепкие.

Одна из его рук скользит по моей шее, к затылку. Другая рука обхватывает мою поясницу, крепко сжимая меня. Я тону в море боли и радости, о которых даже не подозревала, что они наполняли меня все те ночи, когда я плакала в одиночестве.

— Ты достойна гораздо большего, чем я или кто-либо другой мог бы дать. Я мог бы провести целую жизнь, отдавая тебе все, и этого было бы недостаточно, — шепчет он. Кажется, что он шепчет мне прямо в ухо, хотя он говорит без помощи рта. Каждая его мысль ласкает мой разум, сглаживая бесконечные боли, которые я носил в себе слишком долго. — Каждую ночь, когда я слышал твой плач, я хотел сказать тебе, что все будет хорошо.

Я издала звук, похожий на смех и всхлип.

— Я бы не поверила тебе, даже если бы ты сделал это.

— Я знаю. — Он нежно гладит меня по волосам. — Потому что я знаю, каково это — чувствовать, что ты дрейфуешь, один в огромном море.

— Я могла бы сделать гораздо больше за то время, которое ты мне дал, — признаюсь я себе и ему.

Еще долго после расставания с Чарльзом я уделяла ему так много времени. Он владел мной, как никто другой. Закончилась бумажная работа или нет, но в течение многих лет я была свободна, как ветер в парусах. Эм была права: мое сердце отказалось от этого распадающегося брака задолго до того, как совет приложил перо к бумаге.

Но я не могла избавиться от хватки, которую Чарльз оказывал на мой дух. Я жила каждый день, думая о нем. Плевала на него. Обижаясь на него. Время от времени, вопреки себе, интересовалась, как он там и что делает. Хорошо это или плохо, но все сводилось к мыслям о нем. Тратить энергию, которую он не заслуживал, которую я не хотела отдавать, но все равно отдавал снова и снова.

Потребовалось убрать воспоминания о нем с помощью божественной магии и бедственного положения мира, чтобы окончательно отвлечься от него. Чтобы понять, что сильнее всей моей ненависти и потребности отомстить — мое безразличие. Способ ранить его — это никогда не причинять ему боль, а просто не заботиться о нем. Это то, что окончательно освободит меня от него.

— Ты совершала необычные поступки. Ты проплыла через конец Серой Впадины, избежав посланников Лорда Крокана и рейфов. Обещаю, я не так уж сильно помог тебе в этом, как ты могла подумать. Ты прошла дальше на юг, чем я когда-либо видел — дальше того места, где карты отходят от края пергамента. — В голосе Илрита звучит неподдельное восхищение, и его искренность замедляет мои слезы. — За пять лет ты сделала больше, чем большинство людей за всю свою жизнь.

— Но этого было недостаточно… Я не сделала для них достаточно. Чтобы отплатить им за всю ту любовь, которую они мне дали.

Его рука замирает. Медленно его руки размыкаются вокруг меня. Я почти прошу его не отпускать меня. Я не готова, еще не готова. Меня не утешали так уже много лет, и я нуждаюсь в этом.

— Посмотри на меня, Виктория, — мягко приказывает он. И я смотрю. Я смотрю на него сквозь пальцы, потом опускаю руки. Илрит смотрит на меня своим непоколебимым взглядом. Это так же успокаивает, как и его объятия. — Ты не должна отплачивать кому-то за любовь. Она дается безвозмездно.

— Но…

— Никаких «но». Вот и все. Все просто. Если кто-то любит тебя, по-настоящему любит, то это потому, что он хочет этого — потому, что он не может представить себе мир, в котором этого нет. Потому что ты заставляешь их душу петь одним своим существованием. — Несмотря на то, что его слова приятны и светлы, его глаза наполнены непонятной мне болью.

— Но я не из тех, кого легко любить, — шепчу я. — Может быть, как сестру или дочь. Может быть, как друга. Но не… — Я останавливаюсь.

— Не? — мягко спрашивает он.

Я слишком сырая, слишком голая, чтобы бороться.

— Не как возлюбленную.

Он ласкает мои щеки обеими руками, убирая волосы с моего лица.

— Что в этом мире заставило тебя так думать?

— Мне так сказали, — признаюсь я. — Кто может тебя любить? — Невероятно, насколько моя интонация совпадает с интонацией Чарльза даже в моем собственном сознании. Даже после нескольких месяцев, проведенных вдали от него. — Мне трудно, я…

— Стой, — приказывает он, хотя и не грубо. Я подчиняюсь. — Я не знаю, что это был за человек. Но он явно был грустный, маленький и жестокий.

С этим я могу согласиться. Я всегда могла с этим согласиться. Так почему же слова Чарльза до сих пор не дают мне покоя?

— Ты достойна того, чтобы тебя любили не только друзья и близкие, но и любимый.

— Ну, это не имеет особого значения… не так ли? — Я пытаюсь пожать плечами, как будто все это не имеет значения. Как будто он все еще не держит мое лицо обеими руками так же нежно, как я надеюсь, что он держит мое сердце. — Не то чтобы у меня было время найти другого возлюбленного. Да и не было никогда. Некоторые люди просто не созданы для этого.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. — На его лице нет ни тени колебаний, ни сомнения, ни обмана, как будто он действительно знает.

— Как?

— Я никогда не хотел влюбляться. Поклялся, что никогда этого не сделаю.

Вполне разумная клятва. Но странно слышать это от человека, который только что поэтически рассуждал о силе любви.

— Почему?

— Я видел, что она сделала с моими родителями. После… — Я уже собиралась сказать ему, что не нужно продолжать, я знаю, как тяжело ему дается эта тема, но он продолжил. — После смерти матери мой отец начал угасать. Его суженая ушла, и тишина в его душе ослабила его желание жить. Ничто во всех морях не могло заменить ее.

— Мне жаль, — шепчу я.

— Мы оба познали потерю и боль. — Он отпускает мое лицо и проводит кончиками пальцев по моим рукам.

— И мы стараемся делать все, что в наших силах, благодаря этому.

Илрит несколько раз испуганно моргает. Он слегка наклоняет подбородок, и интенсивность его взгляда слишком велика. Он приглашает меня заглянуть в его душу, так же как он заглянул в мою.

— Не из-за этого, а вопреки этому. То, кем мы являемся, не зависит от травм, которые пытаются омрачить наши души. Она часть нас, она может научить нас, но не определяет нас.

От этих слов у меня снова заслезились глаза. Мне хочется обнять его за талию и прижаться к нему. Чтобы еще немного пожить в его стабильности, пока мой мир не встанет на свои места.

Но я не делаю этого. Я не могу позволить себе подойти к нему слишком близко. Не только ради своего хрупкого сердца, но и потому, что, сделав это, я обреку его на сердечную боль — если он действительно душит в себе ту же зарождающуюся привязанность, что и я сейчас. Я направляюсь в Бездну, затем в Великое Запределье… а у него впереди долгая жизнь. Лучше не оспаривать ни клятву, которую он дал себе, ни мою решимость. Но это не значит, что мы не можем найти друг в друге утешение и успокоение. Что мы не можем заботиться друг о друге как коллеги-лидеры, разделяющие уникальный опыт. Как два человека, которые измучены, устали и так жаждут отдыха от плеча того, кто понимает.

Я протираю глаза, пытаясь отогнать все оставшиеся ощущения от упрямых слез. При этом я замечаю состояние своего тела. Я больше не твердая. Мои очертания по-прежнему серебристые, но плоть становится прозрачной.

— Что за…

Пальцы Илрит сжимают мои.

— Мы провели слишком много времени вдали от магии Леди Леллии.

— Что изменилось в этот раз по сравнению со вчерашним днем?

— Возможно, в тебе больше силы старых богов. Возможно, дело в том, что на этот раз ты не поешь их слова. Независимо от причины, мы должны поскорее вернуть тебя в Вечное Море.

Я киваю, а он идет за сундуком, который поставил на соседнем плато.

— Давай уладим дела с твоей семьей.

— Да. — Я снова устраиваюсь на его спине, и мы отправляемся на поверхность. Это последний раз, когда я вижу воды Денноу. В последний раз я увижу свой дом.

После этой ночи… я стану единым целым с Вечным Морем и посвящу себя тому, чтобы стать не более чем подношением старому богу.

Глава 24

Все корабли заправлены на ночь. Пока мы плывем между ними, избегая их моллюсков и морского мха, я не перестаю думать о том, как могли бы пройти мои последние шесть месяцев, если бы мой корабль не подвергся нападению.

У меня было бы еще шесть месяцев с сестрой и родителями. Может быть, мне удалось бы еще раз договориться с советом после того, как Чарльз отправился на свой маяк. Они называли это «окончательным решением», но мама учила меня, что всегда есть возможность вставить еще одно слово, прежде чем переговоры закончатся. Возможно, я бы раньше поняла, что я не сама по себе — что мне не нужно нести единоличную ответственность за заботу обо всех вокруг, чтобы компенсировать то, чего мне на самом деле не хватает. Возможно, поняв это, Эмили помогла бы мне одержать победу над советом.

Что если бы… могло бы… что могло бы быть… Слова, которыми заканчивается все мое существование. Гадание, которое будет сопровождать меня до самой могилы.

— Здесь… — Илрита прерывает резкий, оглушительный звон, от которого рябит в воде. Он вздрагивает, отшатывается, сжимая грудь, как будто его ударили ножом в сердце.

Звук пытается разорвать меня на части. Волшебные контуры моего тела вибрируют и искажаются. Я стараюсь держать себя в руках, как будто только сила воли удерживает меня вместе. Хотя в резонансном шуме колокола трудно сохранить ясность мыслей.

Звук затихает, и Илрит на мгновение берет себя в руки. Я делаю то же самое.

— Это был маяк, не так ли? — успеваю спросить я, хотя уже знаю ответ.

— Да.

— Ну, они работают, — пробормотала я. Не только против сирен, но и против рейфов. Если бы только был способ рассказать об этом людям. Сирены — не наши враги, не в том смысле, в каком мы думали. Эта мысль почти заставляет меня чувствовать вину за то, что я так часто звонила в колокол. Но это чувство проходит, когда я думаю об одержимой сирене, пришедшей за Эмили, как они пытались завладеть мной.

Надеюсь, когда все закончится, когда я добьюсь успеха, колокола и набитые ватой уши уйдут в прошлое. Люди, сами не зная почему, поймут, что моря не так опасны, как им казалось раньше. Может быть, на это уйдут десятилетия, но, возможно, наступит день, когда семьи будут охотно сидеть на берегу и любоваться горизонтами, которые я считала само собой разумеющимися каждый раз, когда выходила в море на корабле.

Если Илрит и слышит мое бормотание, он ничего не говорит в ответ, а продолжает плыть вдоль пристани, под тенью доков и опор. Ощущения сродни тому, как если бы ты упал в зеркало и попал в мир с другой стороны — туда, где все так похоже на то, что ты знаешь, но в то же время совсем другое. Перевернутое. Впервые за несколько недель я осознаю каждый толчок своих ног, каждый поворот, чтобы проворно скользить по воде. Когда-то это был мой дом, я ходила по этим причалам бесчисленное количество раз, а теперь я — тень под ними. Призрак моего прежнего «я», вернувшийся туда, где мне больше нет места.

Город над головой затих. Уже поздно. Но сквозь деревянные решетки над головой я вижу знакомые здания. Я останавливаюсь у одного из них, которое грозит вновь вызвать слезы.

Обычно тихая таверна пульсирует светом и звуками. Я почти чувствую, как журчит вода, как танцующие ноги вбивают ее фундамент в скалу внизу. С этого места я не могу заглянуть в толстые иллюминаторы. Но поток людей, которые уходят, заставляя нас все глубже погружаться под воду, — это все, что мне нужно знать.

— Это таверна моей семьи, — шепчу я. — И она процветает. — Возможно, это жалость. Возможно, я стала фольклорной. А может, моя семья наконец-то смогла отделить себя от черной метки, которую я на них наложила. В любом случае, видя, что у них все хорошо, я вздохнула с облегчением.

— Правда? Мне всегда было интересно, почему ты проводишь там так много времени.

— Это была мечта моего отца. Моя мать продолжала торговать, когда иначе перестала бы, чтобы у них были кроны для этого. Я тоже принимала участие. Эм также… — Я прервалась, уставившись в благоговейном ужасе. Ты сделал это, Па. Теперь все знают, какой вкус у твоего эля.

— Нам не стоит задерживаться. — Илрит легонько трогает меня за локоть.

— Я знаю. — Но я не двигаюсь с места. Я хочу остаться до тех пор, пока не станет достаточно поздно, чтобы Эм, или отец, или мать вышли и забрали доску с бутербродами. Только бы увидеть их в последний раз…

— Виктория.

— Точно. Сюда. — Отвлекаясь от бесполезных мыслей, я направляю нас к скоплению сетей неподалеку. — Мы поставим сундук здесь.

— Ты уверена, что он дойдет до них в таком виде?

Я киваю.

— Это сети моего отца. Он собирает всю рыбу, которая в них попадает, для своей варки и рагу

Когда рядом никого нет, Илрит начинает действовать: вставляет ящик в сердцевину сети и несколько раз обматывает его веревками. Я не могу удержаться, чтобы не внести некоторые коррективы после того, как он закончит.

— Мои узлы были недостаточно хороши? — Илрит складывает руки.

— Ничуть. Но не волнуйся, теперь у тебя есть друг — моряк.

— Друг? — Он приподнял одну бледную бровь.

— Ты видел, как я плачу. Только самые близкие друзья видели, как я плачу. — Я пожимаю плечами. По правде говоря… только около трех человек видели, как я плачу, включая Илрита. Но ему не нужно знать, что он принадлежит к такой эксклюзивной группе.

— Тебе нужно иметь более позитивные пороги для дружбы. — Он продолжает осматривать доки над нами. — Мы должны уйти, пока нас никто не увидел.

— Я знаю. — По обоюдному согласию. Я в последний раз провожу пальцами по сундуку. Я выгравировала свое имя на его крышке. В нем хранится мой компас. Моя семья будет знать.

Этого будет достаточно. Должно хватить. Это последнее, что я могу для них сделать.

— Виктория. — Он берет меня за другую руку, но не тянет. Он не требует, чтобы я ушла. Илрит просто держит ее. Хотя его прикосновение кажется далеким. Даже вырезанное под пальцами мое имя едва уловимо.

Я исчезаю. Мое тело действительно стало больше магическим, чем физическим. Теперь, когда с этим покончено, я использую то, что осталось от моего существования, чтобы поступить правильно по отношению к Вечному Морю, Миру Природы, старым богам, даже моей семье… и Илриту. Я на мгновение ошеломлена тем, как сильно он влияет на мою стальную решимость.

— Хорошо, я готова.

Он подает мне спину, и я хватаюсь за нее.

Мы плывем прочь от огней Денноу, в тень и мрак нижних уровней моря, убегая от преследующих нас отголосков колоколов маяка. Мы плывем мимо кладбища забытых и выброшенных безделушек. Вниз, мимо ила и грязи, замутняющих воды над глубинными течениями.

— Еще раз спасибо, — говорю я со всей искренностью, на которую способен.

— Не думай об этом.

— А я думаю. — Я легонько сжимаю его плечи. — Когда мы вернемся, начнем следующий этап помазания. Я хочу убедиться, что готова к встрече с Лордом Кроканом. После меня не будет другой жертвы.

Он оглядывается через плечо, шаг замедляется.

— Ты ведь действительно предана своему делу, не так ли?

Я киваю.

— А ты не боишься? — Вопрос почти робкий, неуверенный. Видно, что он не раз задумывался над этим вопросом, несомненно, не раз после смерти матери.

— Немного, наверное. — Я пожимаю плечами. Мой бесцеремонный тон — это не просто напускное спокойствие. Я обрела определенный мир со своей участью. — Думаю, я наконец-то поняла — окончательно приняла — что это то место, где мне суждено быть. Я умерла в воде в ту ночь, когда мы встретились, и с тех пор уклоняюсь от жнеца. Настало время заплатить свой долг. И неважно, должна я это другим или нет, я могу сделать свою жизнь по-настоящему значимой по собственным меркам, независимо ни от кого другого.

Илрит молчит. Затем мягко сказал:

— Если уж на то пошло, я думаю, ты сможешь унять гнев Лорда Крокана.

— Спасибо за доверие. — Мне пришло в голову еще кое-что. — Так вот почему посланники Лорда Крокана в конце концов напали на мой корабль? Неужели его привлекло то, что я так долго обманывала смерть?

— Это невозможно узнать. Все, что делал Лорд Крокан в течение многих лет, не имело никакого смысла. Даже требование жертвоприношений — это отклонение.

— Я собираюсь выяснить причину, — заявляю я. — Я заставлю его рассказать мне, что скрывается за его яростью, чтобы я могла это исправить.

Он усмехается, но в конце звучит немного грустный тон, смысл которого я не могу до конца разгадать.

— Если тебе это удастся, ты станешь поистине величайшей жертвой, на которую мы могли бы надеяться. — Мы прибыли к бассейнам путешественников. — Держись.

Я меняю хватку и прижимаюсь к нему всем телом, пока мы приближаемся к бассейну. Мы нашли ритм между нашими бедрами, его хвостом и моими ногами. Мы больше не наталкиваемся друг на друга, а скользим, перетекаем, движемся вместе. Рядом с ним становится легче. Прижиматься к нему…

Но чисто по-дружески. Я не признаю ничего большего. Большее было бы губительно для нас обоих.

Он погружается в бассейн, а я продолжаю прижиматься к нему. Та же темнота и звездный свет окутывают нас, прежде чем мы выныриваем на другой стороне. Как обычно, я чувствую легкое вращение в черепе, когда наша ориентация резко меняется.

Илрит останавливается, протягивая руки, чтобы мгновенно затормозить нас. Мышцы на его плечах вздуваются, расширяясь от отметин вниз по рукам. Все его тело напряжено.

Я прослеживаю его взгляд до другого мужчины, сидящего на вершине одной из арок, охватывающих бассейны для путешественников. Его аквамариновый хвост контрастирует со светлой кожей и испещрен чернильными линиями, похожими на те, что есть на моем теле. Он носит ожерелье из жемчуга, украшенное раковинами разных форм и размеров.

Мужчина смотрит на нас сквозь длинные ресницы того же цвета, что и его каштановые волосы. В нем чувствуется молодость, возможно, он даже моложе Илрит. На его губах играет легкая улыбка, но это выражение только заставляет меня крепче прижать Илрита к себе. Я рада, что этот крепкий мужчина оказался между мной и этим незнакомцем.

Кем бы ни была эта другая сирена, он смотрит на меня голодным взглядом. В изумрудных глазах Илрита мелькает презрение, которое он даже не пытается скрыть. Даже вода вокруг него, кажется, собирает по ночам морскую умбру, собирая силу, и опасность, и тайны.

— Герцог Илрит, разве это не просто аккуратная подборка преступлений? Тебе лучше знать, — негромко ругается мужчина и отталкивается от арки. Он скользит к нам. Илрит застывает на месте, его мышцы так напряжены, что я удивляюсь, как он не раскололся на две части. — Первое: прикоснуться к подношению и тем самым углубить ее связь с этим миром. Второе: вывести ее за пределы Вечного Моря. Третье: использование бассейна путешественника без разрешения хора. С каким из этих преступлений мы должны разобраться в первую очередь?

Я смотрю между ними. Серьезные преступления? Илрит говорил об опасности таких действий, но ничего не говорил о том, что это действительно преступление… Несмотря на то, что ракушка висит у меня на шее, я стараюсь держать свои мысли при себе. Я не хочу, чтобы что-то вырвалось наружу без моей воли.

Илрит ничего не говорит, но продолжает кипеть. Я удивляюсь, что вода вокруг него не кипит.

— Что бы случилось, если бы она исчезла? Ты хочешь, чтобы с нами повторилась история твоей матери?

Я борюсь с дрожью в лице Илрита — это удар ниже пояса.

— Мы отлучились всего на минуту, и это было совершенно необходимая авантюра, — резко говорит Илрит.

Мужчина, кажется, не обращает внимания на это заявление.

— Если тебе наплевать на нас, это хорошо, но подумай о своих бедных сестрах. Не думаю, что они смогут пережить еще одно разочарование из-за старшего брата.

Илрит резко подается вперед. Я так испугался этого резкого движения, что он вырвался из моей хватки. Я остался висеть в море, пока он хватал мужчину за ожерелья, закручивая в них кулаки, словно намереваясь его задушить.

— Не впутывай моих сестер в свои мысли, Вентрис, — рычит он.

— Нападение на Герцога Веры? Трех преступлений оказалось недостаточно? Ты хочешь добавить еще одно? — Вентрис сохраняет спокойствие, хотя цепочки уже начинают впиваться ему в шею.

Вдалеке на воде появилось движение. Словно морские черепахи, выныривающие из песка, появляются семь других сирен, отряхивая морское дно. У них серьезные и напряженные лица.

— Илрит… — пытаюсь я предостеречь.

— Я подозревал, что ты склонен к необдуманным поступкам, поэтому привел подмогу, — продолжает Вентрис, полностью игнорируя меня. — Стража, взять его под стражу.

— Ты хочешь использовать против меня людей, которых мы с матерью тренировали? — возмущается Илрит, наконец-то увидев воинов, идущих в нашу сторону.

— Может, ты и обучил их, но они не «твои». Они прежде всего служат воле старых богов и Дереву Жизни. Я советую тебе последовать этому примеру скорее раньше, чем позже.

Илрит отпускает Вентриса, когда воины приближаются. Мужчины и женщины обступают Илрита, руки которого затекли по бокам. Он не сопротивляется. Его подбородок опускается к груди, но я вижу, как дрожат его плечи от едва сдерживаемого гнева, все еще пульсирующего в его мышцах.

— Подождите, нет, это не… — Мне нужно что-то делать! — Он пошел из-за меня. Я заставила его. Это не его вина.

— Ваше Святейшество. — Вентрис подходит ко мне, оставляя Илрит своим людям. Но Илрит — это все, на чем я могу сосредоточиться. Они никак не обращаются с ним. Но когда вокруг него столько народа, вооруженных копьями и пристально смотрящих на него, у меня от волнения сжимается горло. — Не беспокойтесь о нем. Он все еще герцог Вечного Моря; к нему будут относиться с уважением, достойным его положения… когда он снова присоединится к хору в песне, уверяя нас, что он все еще твердо знает законы нашего народа.

Законы, которые я до сих пор с трудом понимаю. Поэтому я знаю, что играю с огнем, когда говорю:

— Если ты и хор хотите с кем-то поговорить, говорите со мной.

— Это тоже будет. — Он хватает меня за запястье.

— Освободи меня!

Илрит крутится на месте, в его глазах вспыхивает смертельная ярость.

— Отпусти ее, Вентрис.

— Вдруг тебя волнует, кто прикоснется к подношению? — Он наклоняет голову к Илриту и улыбается тонкой, змеиной улыбкой. — Я просто привожу ее в замок. Герцогству Веры давно пора заняться ее помазанием — посмотрите, сколько у нее еще чистой кожи. — Вентрис окинул меня взглядом, от которого по позвоночнику пробежал холодок. — Не беспокойся больше ни минуты за свой маленький эксперимент, Илрит. Я лично займусь ее подготовкой.

— Я сказал, отпусти ее, — прорычал Илрит.

— Я могу говорить за себя, — резко напоминаю я им всем и вырываю свое запястье из рук Вентриса. Это возвращает его внимание ко мне. Я поднимаю на него глаза и смотрю в переносицу, слегка прищурившись, со всем неодобрением, на которое способен. — Я жертва, уже помазанная, отчасти, для Лорда Крокана. Ты будешь уважать мой разрыв связи с этим миром и не станешь со мной церемониться. Я понимаю, как теперь работают бассейны путешественников, и пойду добровольно.

Странно разбрасываться авторитетом, особенно когда этот авторитет проистекает из того, что меня собираются принести в жертву. Но в данный момент мне все равно. Нет… не сейчас. Я жертва Лорда Крокана. Я тот, кто положит конец этому ужасному круговороту, в который попало Вечное Море. Я не ошибусь, если буду пользоваться уважением своей роли.

Воды спокойны. Безмолвны. Все воины сосредоточены только на нас двоих. В периферии я вижу, как даже губы Илрита слегка подрагивают от шока. Интересно, кто-нибудь раньше разговаривал с Вентрисом подобным образом? Он явно высокого мнения о себе, так что вряд ли. Но от этого мне хочется еще больше расширить границы дозволенного.

— Очень хорошо, Ваше Святейшество. — Он подносит оскорбленную руку к груди и слегка кланяется. — Тогда, с твоего позволения, прошу следовать за мной.

Я оглядываюсь на Илрита, который слегка кивает мне. Вентрис замечает, что я подчиняюсь другому герцогу, и это прочерчивает линию между его бровями, так как он явно борется с хмуростью.

— Я буду снисходительна к тебе. — Обращаясь к Вентрису, я набираю в легкие все те обороты, которые когда-либо демонстрировали лорды и леди на вечерах в Вечном Море. — Ведите, Ваша Светлость.

Вентрис слегка наклоняется вперед, вторгаясь в мое пространство, и выражение лица Илрита становится все более мрачным и напряженным по мере его приближения. Следующие слова он произносит только для того, чтобы я их услышала.

— Ты новенькая в нашем мире, поэтому ты невежественна, и ты отмечена для старых богов, высших святынь, заслуживающих почитания… но я не потерплю неуважения, особенно от человека. Ты будешь вести себя со мной подобающим образом.

Я слегка сузила глаза.

— Это мы еще посмотрим, Вентрис. — Я намеренно избегаю его титулов, и это дает желаемый эффект.

Он крутится на месте и плывет вниз. Я плыву следом, радуясь, что Илрит никогда не задерживался, когда мы двигались. Мое плавание стало сильнее и увереннее. Я уже не выгляжу так, будто пытаюсь угнаться за сиреной. Недели, проведенные в Вечном Море, полностью изменили мои движения в воде.

Илрит и воины позади меня. Я оглядываюсь через плечо и снова встречаю взгляд карих глаз герцога. Они полны беспокойства и.… печали?

Я решаюсь заговорить только с ним, надеясь, что с ракушкой и достаточной практикой никто из них не услышит.

— Все будет хорошо, — говорю я.

— Не говори со мной больше, пока я не обращусь к тебе, — твердо говорит Илрит. Я бы подумала, что он грубит, если бы не беспокойство, которое сквозит в его словах. Он пытается защитить меня. Я чувствую это в песне, которая гудит в моих костях, сильнее, чем когда-либо.

Я слегка киваю и снова смотрю вперед, готовясь к тому, что ждет меня по ту сторону бассейна для путешествий.

Глава 25

Плавание вниз. Ночь и свет звезд. Плыву вверх в новом месте. Кажется, я начинаю понимать, как двигаться через бассейн путешественника, поскольку с каждым разом я все меньше дезориентируюсь.

Бассейн для путешественников, из которого я выхожу, расположен в центре подводного сада, кишащего жизнью, обрамленного каменными стенами и решеткой из птичьих клеток. Анамнезы, более крупные, чем те, что Илрит волшебным образом вырастил во впадине, заливают пространство бледным светом, защищая его от красной гнили, плывущей по течению прямо за птичьей клеткой. Призрачные деревья тянутся вверх от зарослей водорослей, похожих на мох, усеянных камнями и кораллами, выточенными в виде вихрей и геометрических фигур, обрамленных плавно покачивающимися веерами.

Вентрис, заложив руки за спину, ждет, когда выйдут все остальные.

— Отведите герцога в судейские покои, пока он ожидает следующего пения хора, — приказывает Вентрис своим стражникам.

Илрит все еще хмурится, но не возражает. У него гораздо больше самообладания, чем у меня, так как я не могу себя остановить.

— Вы не собираетесь бросать его в тюрьму, — твердо говорю я.

Вентрис моргает, глядя на меня.

— Тюрьма?

— Это место, где люди запирают друг друга в клетках, — объясняет Илрит.

— Ах, спасибо. Твои бесконечные знания о людях поражают. — То, как Вентрис произносит слово «поражают», наводит меня на мысль, что он не имеет в виду именно это. Вентрис оглядывается на меня. — Ваше Святейшество, в Вечном Море нет «тюрем». Мы не сажаем никого в клетки, как зверей.

— Вы… не сажаете? — Это понятие чуждо мне.

— Нет. Герцог Илрит будет содержаться в комфортных условиях, как и любой другой, но особенно подобающих его положению, пока хор не соберется и не обсудит наилучший путь к примирению за его преступления.

— Не было никаких преступлений. Это я требовала уйти. Я заставила его. — Несправедливо, чтобы он нес бремя моих ошибок. Я заставила свою семью страдать таким образом, я не позволю, чтобы это повторилось с ним.

— Это должен решать хор. Я не оспариваю пути твоего народа. И не тебе оспаривать пути нашего народа, — говорит мне Вентрис тоном, прохладным, как ночное море.

— Не волнуйся, Виктория. — Илрит привлекает мое внимание, встречаясь со мной взглядом и слегка улыбаясь. Это мало успокаивает меня, когда его все еще сопровождает целая группа стражников. Неужели их так много, чтобы усмирить его? Он даже не вооружен. — Со мной все будет в порядке. Мы скоро снова увидимся.

Его спокойствие противоположно предупреждению, которое он сделал мне несколько минут назад. Илрит выглядит расслабленным и спокойным. Но я знаю, что внешность бывает обманчива. Как герцог, он не хуже меня умеет скрывать истинные чувства.

— Очень хорошо. — Я киваю. — Я с нетерпением жду новой встречи с тобой, Илрит, — добавляю я для пользы Вентриса. Я хочу, чтобы не было никаких сомнений в том, что я не буду спокойной и тихой, если с моим герцогом случится какое-либо несчастье.

Илрита уводят. Я испытываю облегчение от того, что воины не подняли на него руку. Он выглядит спокойным, по крайней мере, внешне.

— Теперь, если ты последуете за мной, Виктория, — говорит Вентрис.

— Я предпочитаю «Ваше Святейшество», — холодно отвечаю я. Мне нужна дистанция между нами, а не фамильярность. Этот человек вызывает у меня тревожные чувства, а я уже давно разучилась доверять своей интуиции.

Лицо Вентриса не выдает никаких эмоций.

— Конечно, Ваше Святейшество. Я хочу проводить тебя в твои покои, чтобы мы могли продолжить твои благословения и приготовления. Видит Бог, нам еще многое придется возложить на тебя, чтобы сделать человека хотя бы отчасти достойным предстать перед древним богом.

— Кажется, ты испытываешь странное презрение к человеку, который станет жертвой твоего народа.

Вентрис наклонился вперед, его рот явно боролся с хмурым выражением.

— Если бы я был там в ту ночь, когда Герцог Илрит забрал тебя, ты бы никогда не получила метки Лорда Крокана в качестве жертвы. Если бы это зависело только от меня, я бы приплыл в твой печальный, лишенный магии мир и сам удалил метки, пока не стало слишком поздно. Но меня перевесили, когда дело дошло до этого маленького эксперимента.

— Ты бы предпочел, чтобы вместо этого был принесен в жертву один из тебе подобных? — По его мнению, это лучшая альтернатива?

— Отдать свою жизнь лорду Крокану ради старых богов — это большая честь, и я сомневаюсь, что ты ее понимаешь. — Он прав. Я определенно вижу в этом скорее проклятие, чем благословение. — Но что сделано, то сделано. Я лишь надеюсь, что этот риск, который Илрит выбрал для всех нас, не приведет к усилению ярости Лорда Крокана.

— Этого не случится, — клянусь я. Если раньше я не была настроена решительно, то теперь да. Вентрис напоминает мне всех тех, кто говорил мне, что я не смогу стать хорошим капитаном корабля, потому что я слишком молода, или слишком эмоциональна, или недостаточно резка, или не обладаю моральными качествами нарушителя клятвы.

— А теперь, следуй за мной. — Может быть, он и говорит это достаточно вежливо, но очевидно, что его слова вызывают неприятие… и что у меня нет особого выбора в этом вопросе.

Я в последний раз оглядываюсь через плечо и смотрю на туннель, в который проводили Илрита. Он и воины давно ушли. Мне не остается ничего другого, как последовать за Вентрисом в противоположном направлении. Никогда бы не подумала, что мужчина, взявший меня в жертву, может чувствовать себя в моей безопасности.

— Где мы? — Я хочу начать собирать как можно больше информации о моих новых обстоятельствах, даже если я собираюсь проверить всю информацию, которой он меня снабжает, с Илритом позже.

— Мы находимся в самом сердце Вечного Моря, в древнейших устоях наших праотцов, у основания Дерева Жизни и на краю Бездны Лорда Крокана — в залах песни.

Когда я только прибыла сюда, я помню, что видела вдалеке замок. Полагаю, именно там я сейчас и нахожусь.

— И куда ты меня ведешь?

— В комнату подношений.

— У меня есть целая комната? — Я изогнула брови.

— Не забегай вперед, человек.

— Так почитая Крокана, ты, кажется, часто проявляешь неуважение к его жертвам. — Постоянное указание на мою скорую кончину не доставляет особой радости, но я уже привыкаю к этому. Более того, похоже, что это приводит Вентриса в еще большее разочарование, а я получаю от этого слишком большое удовольствие, чтобы оставить все как есть.

— Для тебя Лорд Крокан. — Вентрис поворачивается ко мне. Его юношеский лоб изборожден глубокими морщинами, как будто он всю свою жизнь до сих пор хмурился. — Не думай, что только потому, что ты знаешь несколько слов из старых и имеешь благословение Лорда Крокана на своем теле, ты вдруг станешь здесь хозяйкой.

— А разве нет? — Я наклонилась вперед, положив руки на бедра. — Я нужна вам.

— И мы получим от тебя то, что нам нужно, так или иначе.

— Ты хочешь, чтобы я тебя боялась. — Мои слова мягкие, как шелк, но крепкие, как сталь, и я не отступаю, когда он продолжает пытаться нависнуть надо мной. — Но это не так.

— Тогда ты забываешь о тех, кто лучше тебя.

— Нет, я знаю, что тебе нужно, чтобы я участвовала в помазании. Ты не можешь навязать мне это. Я должна выучить слова. И я также знаю, что уже слишком поздно искать кого-то другого. До летнего солнцестояния осталось всего несколько месяцев. — Я расслабляюсь с самодовольной улыбкой. — Так что давай прекратим это позерство, ладно?

Вентрис выглядит так, будто из его похожих на плавники ушей могут пойти пузыри от всей той сдерживаемой ярости, которую он хранит за своим раскрасневшимся лицом. Но, не говоря больше ни слова, он начинает спускаться в туннель. Я следую за ним и пока оставляю этот вопрос.

Вентрис приводит меня в роскошную комнату с инкрустированным мрамором и зеркалами в серебряной оправе. На кровати гнездо из ламинарии и морской пены. Два комода выходят на балкон, а над ними в маленьких горшочках светятся саженцы анамнеза. Весь замок был усеян ими, и я подозреваю, что все они находятся за барьером, который окружает это место, защищая его от красной гнили.

— Прошу, располагайся поудобнее, — говорит Вентрис, но я сомневаюсь, что он заботится о моем комфорте. — Но ни на минуту не думайте уходить. Я Герцог Веры, и это моя единственная обязанность и честь — быть в курсе всех песен Лорда Крокана. Я узнаю, если будут использованы бассейны путешественников или если вы покинете защиту моего герцогства.

Неудивительно, что он сразу понял, что я ушла… Интересно, чем больше помазаний я получила, тем легче ему стало меня чувствовать? Я подсознательно потираю отметины на руках, останавливаясь в тот момент, когда осознаю это движение. Не показывай своего дискомфорта, Виктория.

— Я бы и не подумала уходить, — заставляю я себя сказать, не обращая внимания на беспокойство, которое только усиливается, чем дольше он смотрит на меня. Слизистая пленка покрывает меня при мысли о том, что этот человек наблюдает за моими движениями. Надеюсь, что его догадки о том, что я делаю, не столь подробны, а скорее общие — если я покину Вечное Море, — как он сказал. Но, учитывая предупреждение Илрита… я не верю, что все будет так просто. Я должна быть осторожна и как можно скорее добраться до Илрита, чтобы узнать как можно больше о Вентрисе и его магии.

— Хорошо. Мы приступим к завершению твоего помазания, как только будут улажены вопросы с Илритом.

— Я хотела бы навестить его, — говорю я, прежде чем герцог успевает уйти.

— Он будет изолирован, пока не предстанет перед хором завтра.

— Тогда утром, до того, как он уйдет.

— Тебе не следует так заботиться о том, чтобы увидеться с мужчиной из этого королевства, — говорит он предостерегающим тоном. — Тебе нужно разорвать свои связи с жизнью, чтобы встретить смерть.

— Мне также необходимо углубить свои связи со старыми, на чем я и сосредоточилась, — настаиваю я. — Герцог Илрит — тот, кто пометил меня для Лорда Крокана. Именно он начал мое помазание и научил меня песням старых. У нас уже установилась связь с моими учениями. Помазание пройдет быстрее, если он будет продолжать учить меня.

Вентрис смотрит на меня настороженно. Я почти чувствую, как он вглядывается в мои слова, пытаясь разобрать их на части. Я знаю таких, как он, — он ищет какую-нибудь слабость, чтобы воспользоваться ею, или рычаг, чтобы использовать против меня. Я не дам ему этого.

— Конечно, все так и есть. Я позабочусь об этом. — С этими словами Вентрис уходит.

Я верю, что он все устроит. Но я не верю, что он понимает, что я хочу видеть Илрит исключительно из чувства долга, как подношение. Не то чтобы я его винила. В конце концов, он вправе быть подозрительным.

Привязанность к этому миру или нет… Илрит мне небезразличен. Он мой друг. Он… становится большим. Но я не позволяю этим чувствам зарождаться и расти. Ради себя, ради него и ради всех наших народов. Я привыкла к стенам вокруг своего сердца и к тому, что я глотаю свои эмоции.

Вместо того чтобы направиться к кровати, я плыву к арке, ведущей на большой балкон в форме полумесяца. Я обнаружила, что устаю меньше, чем раньше. Сначала мне нужно было меньше есть — вообще не есть. Теперь сон становится необязательным. Наступит ли момент, когда мне вообще ничего не понадобится? Может быть, когда-нибудь мое сердце перестанет биться, а я продолжу двигаться, и меня будет поддерживать только магия?

Балкон — единственный, расположенный на этой стороне замка. Это и неудивительно, ведь с него открывается вид на бескрайнюю Бездну внизу. Весь замок окружает слабая серебристая аура — должно быть, это пузырь, который я видела вокруг него, когда только прибыла в Вечное Море. Он похож на туманный барьер, который окружал Герцогство Копья. Я подозреваю, что, помимо анамнеза, здесь есть еще одно копье, похожее на Рассветную Точку, дающее свою защиту.

Я здесь даже ближе к поверхности, чем в поместье Илрита у впадины. Глубина, пожалуй, не превышает глубины одноэтажного дома. Лунный свет доходит до меня более яркими лучами, но это не единственный источник света. Высоко, высоко над поверхностью воды, как серебристые облака, покачиваются ветви огромного дерева, которое, как я могу предположить, является Дерево Жизни.

Его корни, погружаясь в воду, испускают знакомую красную дымку, и чем дальше они погружаются в глубину, тем непостижимо глубже. Подводный выступ дугой огибает замок, отходя от него назад и в сторону, половина дерева стоит на отвесном карнизе. Другая половина уходит в небытие.

Внизу, в глубокой, глубокой тьме океана, столь огромного, что он никогда не знал света, видны слабые очертания движения. Массивные щупальца скользят по окрашенной ржавчиной воде, словно рваный плащ самой Смерти. Я перебираюсь на перила балкона — совершенно ненужные под водой и исключительно эстетические. Но это дает мне возможность за что-то ухватиться. Это помогает мне почувствовать, что между мной и той зияющей бездной, которая грозит поглотить меня целиком, есть какая-то преграда.

Вспышка зеленого света на мгновение пробивается сквозь мрак, и я понимаю, что на меня смотрят глаза старого бога. Он чувствует меня. Он знает, что я здесь и что скоро я буду готова встретиться с ним.

Я не могу подавить холодок, пробежавший по позвоночнику. В горле запершило от привкуса желчи. Скоро… я буду отдана тьме. Скоро я окажусь в ее лапах.

Приди ко мне, чуть слышно произносит она. Приди ко мне и познай Смерть.

Глава 26

Рассвет, пробивающийся сквозь арки, ведущие на мой балкон, стал красновато-аквамариновым, когда он проникает сквозь гниль и океан. Я провела ночь в своей постели, стараясь не слишком беспокоиться за Илрита и не думать о чудовище, скрывающемся за барьером. Однако с появлением солнца меня снова потянуло к перилам. Хотя бы для того, чтобы подтвердить свои вчерашние подозрения.

Свет действительно не проникает в Бездну. Солнечные лучи освещают ствол Дерева Жизни, но сияние быстро гаснет, когда дерево расщепляется на корни. Вода меняется от бледного сине-зеленого цвета в самом верху до более насыщенного синего с красным оттенком и, наконец, до цвета неба между звездами, когда гниение превращает океан в глубокий, клубящийся пурпур.

Странно, но при дневном свете Крокан как-то менее заметен. Возможно, он дремлет. А может, я вообще не видела его прошлой ночью. А может, это просто страх и тревога от того, что мне наконец-то представили Бездну, в которую я буду брошена. Я крепко вцепилась в перила балкона. Что мешает богу прийти за мной сейчас? Конечно, не хлипкий серебристый барьер. От гнили он, может, и убережет, но против первозданного бога, подозреваю, мало что даст.

Что еще таится в этих глубинах? Опять посланники Лорда Крокана? Возможно. Потерянные души… ждущие перехода в Запределье, но не имеющие возможности, потому что Лорд Крокан в гневе преграждает им путь. Души, которые, погрузившись в море смерти, станут рейфами.

Эта мысль заставила меня вернуться к моему экипажу. Все ли они стали этими призрачными духами? Или некоторые из их душ находятся в царстве вечной ночи? Попавшие в ловушку и ожидающие, когда их отведут в Великое Запределье? Чувство вины за них снова охватывает меня. Сколько бы я ни пыталась рационально объяснить их потерю — правильно или нет, — чувство вины не проходит. Сомневаюсь, что оно вообще когда-нибудь исчезнет.

Я сглотнула и обхватила себя руками, борясь с внезапным холодом в воде. Если они там, внизу… мне придется встретиться с ними еще раз.

Закрыв глаза, я вздохнула. В моей жизни был только один вызов, от которого я отказалась — это Чарльз. Он был единственной ошибкой, от которой лучше отстраниться, а не бросать хорошее время и силы на плохое. Но после него все остальные трудности казались преодолимыми. Если я смогла добиться успеха после него, я смогу сделать все.

Я снова открываю глаза и вглядываюсь в темноту, надеясь, что Крокан чувствует меня так же остро, как я ощущала его присутствие прошлой ночью. Пусть старый бог знает, что я готова к встрече с ним. Что я уже сталкивалась со смертью и не боюсь. Он не более чем еще одна буря, в которую можно броситься.

— Ваше Святейшество. — В мои мысли врывается Вентрис. Я поворачиваюсь и вижу его и двух воинов по обе стороны от входа в мою комнату. — Надеюсь, ты нашла удобные условия для проживания этим вечером?

— Все хорошо. — Я проплываю обратно через арку и вхожу в свою спальню. — Что с Илритом?

На губах Вентриса появляется легкая улыбка. Она не кажется искренней.

— Я ожидал, что сейчас, когда ты находишься перед Бездной, ты больше сосредоточена на общении с Лордом Кроканом, чем на мыслях о Герцоге Копье.

— Трудно общаться, когда мой партнер по дуэту далеко, а будущее моего помазания неясно. — Я говорю так, как будто это должно было быть очевидно для него, и на моих губах играет маленькая, невозмутимая улыбка.

— Ты сомневаешься, что я позабочусь о твоем помазании? — В его тоне звучит обида.

— Успокойся, Герцог Веры, не нужно быть таким эмоциональным. — Ожидаемо, это его еще больше заводит, и я получаю от этого немалое удовольствие. — Я тебя просто не знаю.

— Ну, собственно, поэтому я здесь, — поспешно говорит он. Как будто хочет доказать, что я не права. Вентрис молод и одержим своей властью — брось ему вызов, и он тут же исправится. — Хор собрался сейчас, чтобы обсудить его преступления…

— Он не совершал никаких преступлений, — напоминаю я ему.

— Это должны решать другие герцоги и герцогини, когда хор соберется для песни. — Вентрис сцепил руки перед собой, пытаясь изобразить самообладание. Я вижу его насквозь. — А пока мы должны продолжать готовить тебя к жертвоприношению. Времени мало, а меток еще много.

— Мы можем сделать эти метки после того, как я увижу Илрита, — настаиваю я. Самый большой рычаг воздействия на меня здесь — это мое подчинение — или отсутствие такового — их ритуалам и приготовлениям.

По правде говоря, я не думаю, что у меня хватит сил отложить эту обязанность, которую на меня возлагали слишком долго. Теперь, когда я увидела Бездну, я могу думать только о том, что кто-то из моей команды может быть в этих глубинах, блуждая и теряясь. Еще большее их число будет дрейфовать по Серой Впадине, пытаясь вернуться в мир, из которого они пришли. В моем воображении они заблудились и растерялись, а воины Илрита охотятся за ними. Неудивительно, что призраки теряют все эмоции, кроме ненависти и гнева. Скорее всего, они не понимают, что с ними произошло, все, чего они хотят, — это вернуться домой, а теперь люди пытаются убить их во второй раз.

Я нужна им. Я нужна всем душам там, внизу, чтобы подавить ярость Крокана и восстановить естественный порядок. Я не могу бросить их. Но я могу притвориться беспечной, если это поможет мне добраться до Илрита. Он единственный, кому, как мне кажется, я могу доверять, и без его руководства я с содроганием думаю о том, в какие неприятности могу попасть в этом странном мире.

— До сбора хора осталось немного времени.

— Но время есть.

В глазах Вентриса светится разочарование, которое он пытается скрыть под видом веселья.

— Твое упорство сослужит тебе хорошую службу, когда ты будешь направлять все непокорные, ждущие души в потусторонний мир.

— Я с нетерпением жду этого… после того, как позабочусь об Илрите. — Я подплываю к Вентрису и зависаю прямо перед ним. — А теперь отведи меня к нему. — Илрит оказал мне бесчисленные услуги с тех пор, как я прибыла сюда, да и до того. Я обязана ему жизнью, которую знала последние пять лет, и будущим моей семьи. Заступиться за него сейчас — самое малое, что я могу сделать.

— Как пожелает Ее Святейшество. — Он склоняет голову и поворачивается, направляясь к выходу из комнаты. Я следую за ним. Воины идут сзади.

Мы плывем по туннелям, комнатам и залам замка. Маленькие интимные помещения контрастируют с большими просторными салонами. На море выходят витиеватые сады, защищенные серебристым барьером от гнили, размножающейся в открытой воде, а также тесные коралловые трубы, на которых вырезаны знаки, похожие на те, что нанесены на мою плоть — те, что я видела в доме Шееля. Интересно, сколько узоров было нанесено здесь для защиты, добавленных за последние пятьдесят лет ярости Крокана?

Мы подходим к отверстию, закрытому завесой ламинарии, расположенному, как мне кажется, с противоположной стороны от того места, где я нахожусь. По обе стороны от нас парят еще два воина. При нашем приближении они выпрямляются, держа копья наготове.

— Герцог Илрит, Ее Святейшество пришла нанести тебе визит, — говорит Вентрис, зависая прямо перед занавесом из ламинарии.

— Входи, Виктория.

Я плыву вперед, огибая Вентриса. Когда он тоже движется, я останавливаю его, подняв руку.

— Я хочу видеть Илрит наедине. — Я не пытаюсь обратиться к Вентрису напрямую. Пусть слышат все, и Илрит в том числе. Прежде чем Вентрис успевает вставить хоть слово, я продолжаю. — Спасибо за понимание. Я не задержусь, так что ваш хор не задержится.

— Я ценю твое внимание. — Слова прозвучали так же напряженно, как и его сжатые губы.

Я плыву вперед, оставляя их позади. Густые заросли ламинарии на мгновение заслоняют свет, когда я проплываю через них. Я попадаю в комнату, которая намного меньше моей, но не менее хорошо обставлена. Большие окна без стекол открывают вид на город. Это, конечно, больше похоже на комнату для гостей, чем на какую-то тюрьму, и это развязывает узел напряжения, стягивавший мои ребра.

Но Илрита нигде не видно. Я поворачиваюсь, ища его, но две руки протягиваются вперед и хватают меня за щеки. Должно быть, он ждал меня со стороны двери, готовый наброситься.

Его большие ладони обхватили мое лицо. Его сияющие глаза смотрят на меня со всей силой. Илрит не двигается. Он слегка притягивает меня к себе, опускаясь навстречу.

Без предупреждения его лицо оказывается настолько близко к моему, что, будь мы над водой, я бы почувствовала его дыхание. В его глазах я вижу каждую капельку меда, каждую глубину гикори, богатую, как леса, окрашенные поздним полуденным солнцем. Я понимаю, что у него есть веснушки. Невероятно слабые, они разбросаны по его носу и щекам, как созвездия, которые указывали мне путь в течение многих лет.

Все мое тело напряжено, но теперь совсем по другим причинам, чем в случае с Вентрисом. Узел покинул мою грудь и опустился в низ живота. У меня все болит сверху донизу, я жажду того, чего у меня не было уже много лет, того, о чем я никогда не думала, что могу иметь снова.

Он собирается меня поцеловать? Его веки тяжелеют. Его губы расслаблены. Несмотря на это, я наклоняю голову вперед. Мои глаза закрываются.

Я не могу… Я не должна. Это опасная территория. Я отмечена смертью. Ему запрещено прикасаться ко мне, и мы больше не в его владениях, где он может нарушать правила. Я не могу так рисковать его благополучием…

Вступать в связь с этим опасно красивым мужчиной, пусть даже ради физического удовольствия, — это риск, на который мы оба не можем пойти.

Потому что нельзя поддерживать чисто физические отношения, Виктория, предостерегает мой разум. Поцелуй его — и ты влюбишься в него.

Не могу же я, в самом деле, испытывать привязанность к первому мужчине с яркими глазами и теплой улыбкой, которому я позволила приблизиться к себе после Чарльза? Я сильнее этого. Я более рассудительна, чем та девушка, которой я была. Я научилась на своих ошибках, когда падала слишком быстро и хотела слишком многого.

Паника теперь конкурирует с вожделением и желанием. Я должна остановить его ради нас обоих. Я поднимаю руки и кладу их ему на грудь, готовая оттолкнуть его. Но все, что я чувствую — это теплые, крепкие мышцы под моими пальцами, и моя воля иссякает. Я забываю, что должна проецировать свои мысли, чтобы он их услышал. Я инстинктивно шевелю губами в слабой попытке возразить.

Его нос касается моего. О, боги, он собирается меня поцеловать, и я не хочу, чтобы это прекращалось. Я хочу, чтобы его руки спустились с моего лица на плечи. Я хочу, чтобы он провел кончиками пальцев по моей груди, дразня меня всеми запретными способами.

Еще раз, перед смертью, возможно, я снова почувствую. Возможно, мы бросим осторожность на произвол судьбы и предадимся страсти и похоти. Я уже скрывала, как разбивается мое сердце; я смогу сделать это снова. И может быть, тех кусочков, что остались от этого адского органа, будет недостаточно, чтобы влюбиться. Может быть, я смогу забыть, что это вообще произошло, когда буду удовлетворен. Одной песни из старых песен мне будет достаточно, чтобы забыть о нашем с Илрит существовании, если до этого дойдет. Может быть…

Его лоб прикоснулся к моему. Но он не двигается. Я открываю глаза и вижу, что он все еще закрыт, а его брови слегка нахмурены в напряженной сосредоточенности.

— У нас есть только мгновение, прежде чем он начнет интересоваться, почему мы молчим, — говорит он. — Здесь рискованно говорить без прикосновения. Вентрис, несомненно, использует чары и благословения, чтобы прослушивать эту комнату. Прикосновение поможет сделать связь более прочной и конфиденциальной.

Я вдруг осознаю, насколько холодна океанская вода, которая гасит зарождающееся пламя, растущее в глубине моего живота. Я безвольно повисла в воде, удерживаемая его руками.

Дура, Виктория, он не пытался тебя поцеловать… он пытался с тобой поговорить. Зачем такому мужчине, как он, у которого столько перспектив и столько жизни впереди, целовать женщину, отмеченную смертью? Я благодарна ожерелью, которое подарила мне Фенни, за то, что я могу держать эти горькие мысли и следующий за ними внутренний жесткий смех при себе.

Но так ли необходимо ему быть так близко, если все, что требуется, — это прикосновение? Я не решаюсь спросить. Да и вряд ли. Но я не хочу, чтобы он останавливался… Разве это так плохо, когда женщина хочет немного тепла перед тем, как жизнь закончится?

Глаза Илрит слегка приоткрываются, встречаясь с моими. Взгляд напряженный, такой близкий.

— Они заберут меня перед хором. Это не займет много времени, а потом я приду и найду тебя снова.

— Все ли там хорошо? — спрашивает Вентрис.

Я слышу, как Илрит ругается в глубине его сознания. Я мягко отталкиваю его и обращаюсь к Вентрису:

— Конечно, почему бы и нет?

— Кажется, было очень тихо.

— Разве могут двое не разговаривать между собой? — Я оглядываюсь через плечо на ламинарию, чтобы убедиться, что он не проплывает мимо.

Наступает короткая пауза.

— Конечно, могут. Я просто хотел убедиться, что все в порядке.

Если бы он не пытался подслушать, то не звучал бы так растерянно и встревоженно. Я улыбаюсь, получая немалое удовольствие от мысли, что помешала Вентрису. Надеюсь, он сейчас ломает голову, пытаясь найти причину, по которой не может подслушать. Несомненно, резные символы, которые я видела здесь повсюду, — это тоже метки его коварной магии, пытающейся проникнуть в каждый уголок.

Наклонившись назад, я снова прижимаюсь лбом ко лбу Илрита. Я наслаждаюсь ощущением инициации близости, даже если это только из практических соображений.

— Чем я могу помочь тебе сегодня?

Илрит качает головой, его нос почти касается моего.

— Ты не можешь прийти.

— Я приду.

— Но…

— Я приду, и все, — говорю я решительно. — Я помогу. Я подношение, я знаю слова старых, конечно, все это что-то значит? Скажи, чем я могу быть полезна.

Илрит слегка сужает глаза. Он хочет возразить, но у него не хватает ни скорости, ни красноречия, чтобы продолжать это делать. А я остаюсь непреклонной. Вместо этого выражение его лица слегка расслабляется, и внимание переключается на что-то более внутреннее. Он опирается правым локтем на левый кулак, сводя его поперек тела, а правой рукой поглаживает подбородок.

На мгновение я очень, очень отвлекаюсь на то, как его пальцы скользят по щекам и губам. Он снова хватает меня, прижимается щекой к моей щеке, как будто хочет прошептать мне на ухо. Я едва удерживаюсь от того, чтобы не схватить его за щеку свободной рукой, чтобы почувствовать его близость.

— Хотя существуют общие правила помазания приношений, есть много возможностей для интерпретации в зависимости от того, в чем нуждается приношение. В нашей истории этот процесс появился сравнительно недавно, и с ним все еще экспериментируют, — говорит Илрит, положив руки мне на плечи, чтобы удержать нас вместе. — Из-за этого им может быть трудно усомниться в нюансах. Если бы ты сказала, что мы должны вернуться в Мир Природы, чтобы помазать тебя в водах твоего дома, что ты слышала в гимнах древних, что тебе нужно чистое море, свободное от гнили, и что это воля Крокана… они не смогли бы возразить.

Я киваю.

— Я могу это сделать. Когда мне будет удобно…

— Остальные певцы хора уже здесь. Мы должны пройти в зал собраний. Сейчас, — прерывает меня Вентрис. Его тон отрывист. Я надеюсь, что это потому, что он раздражен тем, что не слышит наших мыслей. — Час уже поздний, а сделать нужно многое.

Я не могу вставить ни слова быстрее, чем Илрит.

— Мы идем.

— Но…

Без предупреждения его правая рука скользит по моей щеке, пальцы слегка надавливают за ухом, нежно зацепляя челюсть. Это движение притягивает все мое существо к нему. Движение останавливается только тем, что мое тело встречается с его телом. Колючки желания вновь зацепили меня, мгновенно уловив его прикосновение. Наши губы почти встретились.

Так близко. Мучительно… близко.

Еще хоть раз перед смертью я хотела бы поцеловать мужчину. Поцеловать его… может быть?

Илрит прижимается своим лбом к моему.

— Все будет хорошо, не волнуйся, — говорит он с глубоким смыслом. — Я буду заботиться о тебе, несмотря ни на что. Я клянусь в этом.

Чувство достаточно безобидное, и он мог бы произнести его вслух. Вряд ли это было бы проблемой, если бы Вентрис услышал, как он меня успокаивает.

Но он этого не сделал. Илрит хранил это утешение для меня, и только для меня. Он отпускает меня, но слова цепляются. Я держу их в своих мыслях так же нежно, как яйцо. Они теплые, хрупкие и несут в себе что-то неизвестное, но, возможно, прекрасное.

Глава 27

Вентрис ведет нас в большую пещеру. Она выглядит естественно сделанной, украшенной рельефной резьбой каменных столбов на стенах, которые, кажется, не поддерживают грубый потолок. Серебристые лианы спускаются из желоба, вырезанного в верхней части комнаты, и окрашивают все в самый чистый оттенок синего, который я когда-либо видела.

Пять раковин расположены полукругом. Та, что в центре, установлена на каменном столбе. Справа и слева от нее — по два.

По его поведению я ожидала, что Вентрис займет верхнее место — то, которое больше всего похоже на королевский трон, но он занял крайнее левое. Центральное место занимает бледная пожилая женщина с коротко стриженными темно-каштановыми волосами, в которых видна соль.

Илрит расположился перед ними, а я — чуть позади, справа от него. Два других герцога задумчиво смотрят на нас. У одного из них длинные толстые черные косы и смуглая кожа. Другой — с коричневой кожей и каштановыми волосами. Я не знаю, куда идти и что делать. Поэтому я задерживаюсь и жду. Герцог и герцогиня переглядываются между собой, и я понимаю, что говорят о чем-то, чего я не слышу.

Вентрис берет ракушку и кладет ее на плоский круглый камень в центре полукруга, прямо перед тем местом, где стоит Илрит. Как и ракушка на моей шее, она украшена резьбой и серебряной инкрустацией из переплетающихся линий и символов, напоминающих знаки на всех нас.

Четыре герцога и одна герцогиня начинают медленно раскачиваться, напевая. Песня вибрирует, переливаясь в воде. Ноты звучат в полной гармонии, и метки на раковине загораются золотом.

— Заседает хор пяти герцогств Вечного Моря. Сейчас 8 242-й год божественного переплетения, — говорит Вентрис, когда пение стихает. — Присутствую я, Вентрис Чилвате из Герцогства Веры.

— Севин Роут из Герцогства Учености, — говорит сидящий слева от Вентриса человек с черными косами.

— Кроул Дрич из Герцогства Жатвы, — говорит мужчина с каштановыми волосами справа от центрального трона.

— Ремни Квантор из Герцогства Ремесленников и дирижер этого хора. — Старшая женщина кладет обе руки на хвост, наклоняется вперед и пристально смотрит на меня. Я стараюсь не замечать ее пронзительных лесных глаз.

— Илрит Гранспелл, Герцогство Копья, — говорит Илрит последней и добавляет: — Представляю хор для рассмотрения поведения в отношении этого пятилетнего подношения Лорду Крокану.

— Несомненно. — Ремни, как и подобает ее положению, не теряет времени на то, чтобы сказать первое слово. — Вентрис, поскольку именно ты созвал это собрание и выявил эти предполагаемые преступления, я думаю, будет правильно, если ты объяснишь, почему мы тратим на это утро, когда нужно помазать подношение и решить вопросы до того, как вода поднимется.

Возможно, я не совсем правильно оценила эту суровую женщину. Судя по ее тону, она считает эти дела в лучшем случае утомительными. Я бросила взгляд на Илрита. Мне следовало бы больше доверять ему, чтобы он знал, заслуживает ли этот хор беспокойства или нет. Все, что я чувствовала нутром, — это мой собственный страх перед советом дома, перед Чарльзом, стоящим напротив меня. Мышцы дрожат, побуждая меня бежать от одной только мысли об этом странном человеке — страх, который я не совсем понимаю.

Чарльз… В моем сознании это имя является синонимом страха. Но что он сделал мне? Мы были женаты. Это я знаю, потому что помню, как стояла перед советом, чтобы аннулировать этот договор. Но почти все, что было до этого — пустота. Огромная пустота в моей жизни.

Что бы это ни было, оно должно было быть настолько ужасным, что мне нужно было стереть его из своих личных записей. Следующие воспоминания, которые я выберу для стирания, будут связаны с тем выступлением перед Советом Тенврата. Одна только мысль о нем — напоминание обо всем, что ушло, обо всем, чего я не знаю. Не стоит так эмоционально напрягаться, чтобы хранить воспоминания о нем.

— Вчера поздно вечером я узнал об этой странности по диссонансу в гудении воды — смене песен старых, — говорит Вентрис. — В соответствии с моими обязанностями я готовился здесь к приходу жертвоприношения. Естественно, анамнез предупредил меня о ее присутствии, когда она только прибыла в Вечное Море, а последующие благословения только укрепили это понимание.

— Ты шпионил за мной? — пролепетала я. Даже оболочка не может сдержать эту мысль.

— Не шпионил, — слегка обиделся Вентрис. — Я следил за тобой, чтобы убедиться, что о тебе хорошо заботятся.

— Ты сомневался в том, что Илрит сможет обо мне позаботиться? — резко спрашиваю я, обидевшись за герцога.

Глаза Вентриса метались между мной и Илритом. Уголками глаз я вижу, как Илрит слегка ухмыляется. Это очень незначительное движение, достаточное для того, чтобы остальные его не заметили. Но он был единственной опорой для меня в этом странном, новом мире. Я очень внимательно следила за этим мужчиной.

— Илрит и раньше действовал вразрез с советом, особенно когда дело касалось вопросов подношений, — отрывисто говорит Вентрис. Его руки сложены на коленях, плечи отведены от плавников цвета лосося по обе стороны лица, чтобы создать видимость непринужденности. Но каждый мускул в его выражении лица натренирован. Он так крепко сжимает руки, что костяшки пальцев почти побелели. А вот что действительно выдает его тревогу, так это непрекращающееся биение хвоста.

— Вопрос о том, чтобы Илрит выбрал человека для жертвоприношения, давно решен, Вентрис. Дело сделано. Хватит повторять последнюю ноту. — Кроул откинулся на спинку свою наполненную губкой раковину, его каштановые волосы колышутся на лице. В его облике чувствуется старшинство и легкость, которая ему сопутствует. Я подозреваю, что он, должно быть, второй по старшинству. Насколько я могу судить, иерархия, похоже, строится по возрасту.

— Тебе, Кроул, это может показаться незначительным, потому что обязанность найти и помазать подношения лежит не на тебе. Но мы с Илритом будем находить подношения еще долго после того, как ты уйдешь. Мы должны соответствовать стандартам. — Вентрис сужает глаза, глядя на Илрита. Я чувствую, как от него исходит едва сдерживаемая ярость. — Стандарт, который должен соблюдаться, иначе возможны досадные ошибки, и подношения не будут обладать должной силой.

Илрит слегка напрягся. Может быть, это был коварный выпад в адрес его матери, не сумевшей подавить ярость Лорда Крокана? Я сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не наброситься на него со словами в защиту Илрита и свою собственную. Как он смеет считать, что я тоже не соответствую стандартам. Только мне позволено сомневаться в собственной адекватности.

— Следи за языком, — негромко говорит Кроул, но при этом опасливо поглядывает на Вентриса.

— Хватит, все вы, — устало говорит старшая, Ремни. В этот момент она выглядит вдвое старше своих лет. — Давайте сосредоточимся на текущих делах — на том, чтобы без разрешения взять подношение из Вечного Моря через бассейн путешественников и вступить в физический контакт с подношением.

Значит, это действительно запрещено…

Севин, герцог Стипендии, продолжает разговор с Илритом с того места, где остановился Вентрис.

— Итак, Вентрис обнаружил, что ты забрал подношение из Вечного Моря, почувствовав ее уход через бассейн путешественников. — Это объясняет, почему они, похоже, не знают о нашем уходе через Фэйд в Серый Проход. А Герцогство Копья — по крайней мере, Фенни, Лючия и Шеель — хранят это в тайне. — Конечно, твоя мать или отец учили тебя, что с началом помазания подношение привязывается к Вечному Морю и уничтожение чревато ее исчезновением?

— Мне сообщили. — Когда Илрит говорит о своих родителях, его тон становится совсем другим — более жестким, более закрытым.

— И Илрит объяснил мне это, — вмешалась я. Небольшой толчок — и я плыву вперед, паря рядом с Илритом, а не в стороне. Я стараюсь не касаться его. — Он говорил мне о риске, но я сама настояла на своем. Когда я слушала песни старых, я поняла, что мне нужно чистое море, свободное от гнили, чтобы быть благословенной в нем. Мне нужно быть рядом с другими людьми — теми, кто создан руками Леллии. — Я пытаюсь собрать всю информацию о Вечном Море, которую мне удалось узнать до сих пор. Когда я говорю уверенно, это звучит правдиво. — Уход был актом разрыва моих связей с Миром Природы. Это было абсолютно необходимо, иначе я бы так и осталась привязанной к этой плоскости. Теперь, когда я вернулась и разорвала эти связи, я лучше подготовлена к встрече с Бездной.

Все взгляды устремлены на меня. Вентрис нахмурился. Но остальные выглядят завороженными — как будто они удивлены, что я вообще могу говорить. Я чувствую себя как ребенок, показывающий фокус воркующим родителям, но все равно продолжаю.

— Конечно, Его Светлость был очень осторожен. Он научил меня перечитывать песни, чтобы убедиться, что я не ошибся в воле Лорда Крокана. Мы ходили по ночам, — продолжаю я. — И мы внимательно следили за моим состоянием, чтобы убедиться, что я не увядаю и что элементы помазания, которые уже были завершены, не пострадали. Илрит позаботился о том, чтобы мы вернулись до того, как возникнет реальная опасность для меня.

— А удалось ли тебе разорвать эти человеческие узы, которые помешали бы твоему спуску в Бездну в качестве жертвы? — спрашивает Ремни.

— Да. — Я киваю и кладу руку на грудь. — Там, где раньше была суматоха, теперь спокойствие. Я знаю в своем сердце и в своей песне, что полностью готова стать жертвой, которая принесет Лорду Крокану мир.

Все четверо смотрят на меня, изредка переглядываясь друг с другом. Я удивлена, когда Илрит наклоняется вперед и говорит, протягивая руки, умоляя их всех.

— Виктория может быть нашей десятой жертвой, но она будет нашей последней. Мы представили Лорду Крокану все лучшее, что может предложить Вечное Море, но этого оказалось недостаточно. Виктория станет ей. — Илрит тепло улыбается, его глаза горят состраданием. — Она умна, проницательна и способна. Она жаждет жизни, и, клянусь жизнью моей матери, я вижу в ней искру Леди Леллии. За все свои годы я не знал женщины прекраснее Виктории.

Мое сердце замирает от его слов, со сладкой болью прижимаясь к ребрам. Кто-нибудь еще так горячо вставал на мою защиту? Говорил ли кто-нибудь обо мне такие приятные вещи?

Это контрастирует со всем тем, что было до совета с Чарльзом. Как он кричал о моих недостатках, пока не покраснел. Какими именами он меня называл. Ложь, которую он плел…

— Но больше всего на свете… — Илрит снова повернулся к совету. — Виктория неоднократно доказывала мне, что она женщина слова. Она будет выполнять все обещания и клятвы прежде всего. Каждый ее поступок — образец честности.

Мое сердце сжимается, оставляя пустоту в груди. Остановитесь, пожалуйста, хочу сказать я. Все имена, которыми меня называл Денноу, возвращаются, отдаваясь во всех пустых уголках моего сознания. Нарушитель контракта, нарушитель присяги, дезертир…

Но он продолжает, не зная правды обо мне.

— Она никогда, ни при каких обстоятельствах не отказалась бы от своего слова и не нарушила бы клятву. Так что если вы отказываетесь верить мне, то поверьте ей.

Я плыву в тягостном молчании. Мне трудно сохранять пассивное и спокойное выражение лица. Никогда не нарушала клятвы… Если бы он только знал. Вернулись прежние мысли: Что будет, если он узнает, для чего на самом деле нужны деньги, которые мы достали? Если бы он узнал, что это из-за того, что я расторгла свой брак? Что я не та женщина, за которую он меня принимает?

Мои мысли начинают закручиваться, как в водовороте.

— Тогда, похоже, нет причин для беспокойства. — Кроул пожимает плечами.

Вентрис надулся.

— Это опасный прецедент.

— Он принял соответствующие меры предосторожности. Подношение в порядке, и она дала нам слово, что это было необходимо — слово, которое, по мнению Илрита, столь же добродетельно, как и слово самой леди Леллии. Кроме того, больше нет риска, что они уйдут. Не так ли? — Кроул смотрит на меня.

— Никаких, — заверяю я их. В одном Илрит прав: я готова принять свою судьбу.

— Тогда давайте оставим этот вопрос. Мы…

— А как же то, что он прикасался к ней? — Вентрис прерывает Ремни. — У меня есть многочисленные свидетели этого.

— Да, и что с этим прикосновением? — Я вступаю в разговор так же быстро, пригвоздив Вентриса к его раковине своим пристальным взглядом. — На самом деле, я прикасалась к нему. Это было необходимо для перемещения через бассейн, и ничто не могло привязать меня к этому миру. Но… — я продолжаю говорить, пока он пытается вставить хоть слово, — а как же ты схватил меня? Это было необходимо? Прикосновение, которое могли бы подтвердить те же твои рыцари?

Вентрис откинулся на спинку своей раковины, его лицо лишилось прежних красок. Мне кажется, я слышу слабый отголосок хихиканья Илрита. Мой герцог изо всех сил борется с ухмылкой. Остальные герцоги выглядят не менее забавными. У Ремни такое выражение лица, как будто она имеет дело с кучей маленьких детей.

— Вентрис, не желаешь ли ты поставить точку в этом вопросе? — Ремни перефразировала свое высказывание в очень резкий вопрос.

Вентрис бросает взгляд на меня, затем смотрит на герцогиню. Его взгляд падает, а затем возвращается ко мне. Я наклоняю голову в жесте, предлагающем, Ваш ход.

— Очень хорошо, — нехотя говорит он, все глубже погружаясь в свою скорлупу.

— Думаю, это разумно, — отрывисто говорит Ремни. — Как я уже говорила, у нас есть более важные заботы, такие как оставшиеся приготовления и организация суда для окончательного благословения и проводов.

— Если ты не против, займи свое место, Илрит. — Севин указывает на раковину в дальнем правом углу.

Илрит легко подплывает к ней и одним плавным движением усаживается. Несмотря на то, что он сам устраивается на своем месте, что-то во мне тихонько щелкает. Мышцы расслабляются, мысли замедляются. Как будто мне нужно было убедиться, что с ним все в порядке, чтобы почувствовать себя спокойно.

— Может быть, пока мы обсуждаем эти вопросы, следует вывести подношение? — спрашивает Ремни.

— Я хочу остаться, — говорю я. Все взгляды устремлены на меня. Я хочу убедиться, что они не станут преследовать Илрита, когда меня не будет, и.… мне любопытно. Я стала очарована сиренами и их повадками.

— Это довольно необычно, — замечает Севин. В его голосе нет ни неодобрения, ни удовлетворения. Просто констатирует факт.

— Тебе нужно сделать еще помазание, — говорит Вентрис, как будто я непослушный ребенок.

— Помажь меня позже.

— Времени мало, — возражает он.

— Думаю, до солнцестояния осталось несколько месяцев, не так ли? Этого времени достаточно—. Я слегка улыбаюсь.

Вентрис хмурится и начинает говорить.

Но Илрит прерывает его.

— Я сомневаюсь, что мы встретимся надолго. Большинство деталей было обсуждено еще до того, как я забрал подношение.

— Это подношение, которое ты нам принес, поистине восхитительно… человек, да еще с таким рвением! — Севин оценивает меня. Ко мне возвращается ощущение, что я для них скорее вещь, чем человек. Это ощущение, которого я не испытывала с тех пор, как только прибыла сюда, и оно глубоко неуютно, но странно знакомо… Кажется, я уже знала это чувство? — Возможно, в твоих неортодоксальных методах, Илрит, все же есть что-то хорошее.

— Я уже говорил вам всем, что в ту ночь в воде меня побудило к этому желание, обращенное к старым. Виктория станет последним подношением Лорду Крокану. Вскоре мы вновь обретем мир в Вечном Море. Теперь, что касается остальных помазаний…

Я уже не участвую в разговоре, а просто наблюдаю. Никто из них не обращается ко мне, хотя ясно, что они говорят обо мне. Лишь глаза Илрит время от времени бросают на меня ободряющий и несколько обеспокоенный взгляд. Я сохраняю пассивное выражение лица. Меньше всего мне хочется, чтобы меня отстранили за то, что я вела себя не по правилам, и упустила возможность собрать больше информации о том, что меня ожидает.

Вентрис рассказывает об оставшихся помазаниях в быстром темпе. Остальные кивают, соглашаясь, кажется, со всем, что говорит герцог Веры. Затем они рассказывают о суде — о том, как низшая знать собирается для великого представления, последнего помазания, а затем и окончательных проводов. Грандиозное событие, которое — насколько я могу судить — станет моим последним днем на этом свете.

По прошествии где-то тридцати минут или часа они завершают свою встречу последней песней. В ней царит полная гармония. Вентрис собирает раковину в центре. На секунду она ярко вспыхивает, когда он берет ее в руки.

— Как всегда, леди и джентльмены, очень приятно. — Севин расправляет раковину моллюска и, не теряя времени, направляется к выходу.

— Скоро увидимся для последнего суда, благословения и проводов. — Кроул улыбается, кивает каждому из них — и себе в том числе — и уходит.

Когда Илрит и Ремни выпрямляются, старейшина подплывает к ним и сжимает плечо Илрит.

— Ты хорошо справился с этим. — Она обращается ко мне. И снова обо мне говорят так, словно меня здесь нет. Но я прикусила язык. — Я знаю, что ты многим рисковал ради нее. Но иногда самый большой риск — это самая большая награда.

— Я тоже на это надеюсь, — торжественно произносит Илрит. Его тон успокаивает меня. Гнев и разочарование, которые я испытывала из-за того, как они со мной разговаривали, немного ослабевают.

Я никогда не видела Илрита с такой искренней, нежной надеждой в глазах. Это то, что он скрывал все то время, что я его знаю, хотя и недолго. На мгновение он становится похож на того мальчика, которого я видела в видении — хрупкого и испуганного.

— Человек ни за что не станет миром для Крокана, — тихо прорычал Вентрис. — Особенно если он найден и выращен вне правил Герцогства Веры.

— Вентрис… — Ремни пытается предостеречь.

Но Герцог Веры уходит, лишь бросив взгляд через плечо. Эти гневные глаза все еще пылают на его лице, когда он проплывает мимо меня. В его сознании я явно разделяю с ним вину за то, что он не прав или ранен.

— Я ожидаю, что ты скоро будешь в своих покоях для помазания, — отрывисто говорит Вентрис, прежде чем исчезнуть в туннеле, соединяющем эту комнату с большим замком. Я не могу сказать, относится ли это только ко мне или нет.

— Для меня честь познакомиться с тобой, Ваше Святейшество, — говорит Ремни, прежде чем тоже уйти.

Мы с Илритом остались одни.

— Ну, что ты думаешь о своем первом хоре сирен? — спрашивает он. Язык его тела непринужден, но тон выдает некоторую нервозность.

— Это было познавательно, — отвечаю я. — Ремни была избрана главой?

Он кивает.

— Нет, главой хора является старший среди нас. До Ремни это была моя мать.

Упоминание о его матери напоминает мне…

— Есть еще кое-что, что я хотела бы узнать, но мне кажется, что это может быть немного личным, — деликатно говорю я.

— Нет ничего, чем бы я не поделился с тобой, Виктория. — Это чувство успокаивает меня, согревает. Это не пламенная страсть, которая пытается довести меня до агонии, если я не найду разрядки. Напротив, это более спокойный жар. Оно окутывает меня, как солнечный свет в безоблачный день.

Я стараюсь сосредоточиться.

— Это касается Вентриса.

— А, кажется, я знаю, о чем ты хочешь спросить. — Илрит складывает руки за спиной.

Я оглядываюсь через плечо. Воины разговаривают с Ремни, все смотрят в другую сторону. Я осмеливаюсь протянуть руку и дотронуться до его крепкого бицепса.

— Стоит ли нам так говорить?

Он качает головой, и я убираю руку, пока никто не увидел и не устроил нам новую неприятность.

— В зале собраний безопасно, достаточно просто сосредоточиться друг на друге. Несмотря на то, что это владения Вентриса, часть замка принадлежит всем герцогствам. Если бы он имел возможность подслушивать или отслеживать то, что происходит в этой комнате, это было бы грубой ошибкой с его стороны, которая привела бы к глубокому оскорблению.

— А покои подношения — это тоже глубокое оскорбление?

Илрит видит самую суть моих опасений.

— Думаю, да.

— Хорошо. — Я сосредоточила свои мысли и слова на Илрите.

— Теперь, чтобы ответить на вопрос, который, как я полагаю, ты хочешь задать… Вентрис винит меня в том, что его правление Герцогом Веры началось не так гладко, и в обстоятельствах смерти его отца. — Илрит не теряет времени даром и не скупится на слова.

— Что ты имеешь в виду? Это как?

— Его отец пятьдесят лет назад отказался от многого, чтобы узнать о подношении. Моя мать тесно сотрудничала с ним, помогая расшифровать слова Лорда Крокана и их значение, — говорит Илрит. Неудивительно, что у него были свои теории относительно слов, которые Герцог Ренфал слышал от Крокана. — После того как первые восемь подношений оказались неудачными, моя мать предложила себя в качестве девятого. Герцог Ренфал мог бы еще раз попробовать пообщаться с ней, поскольку они работали вместе, пытаясь узнать все, что могли, о помазании. Снова соединиться со старым богом оказалось слишком сложно, и он погиб.

— Значит, Вентрис винит твою семью в смерти своего отца? — спрашиваю я.

— Отчасти. Но Герцог Ренфал уже был не в себе после своего предыдущего общения с богом. Возможно, это и стало моментом его гибели, но он был уже далеко на этом пути, — с искренним сочувствием говорит Илрит.

— Горе редко бывает логичным, — мягко говорю я, вспоминая молодого Вентриса, не совсем понимающего, почему тело и разум его отца были так слабы.

— Тогда я не взошел на герцогский престол, как должен был, из-за чего помазание моей матери было отложено. — Тон Илрит становится торжественным и печальным. — Значит, Вентрис не только видит в моей семье причину смерти своего отца, но и во мне — причину отсутствия цели этой смерти. Я сдерживал свою мать, и поэтому и она, и Герцог Ренфал погибли зря.

— Это неправда, — мягко говорю я.

Илрит лишь пожимает плечами и продолжает свой рассказ.

— В ту ночь я поклялся, что ни одна сирена не умрет. Я выбрал тебя в качестве следующей жертвы, не посоветовавшись ни с хором, ни с Герцогством Веры. Это было оскорблением для Вентриса в самом начале его правления. Он выглядел так, словно уже не имел того контроля, которым так изящно владел его отец. Теперь он обижен на меня и мое герцогство.

— Все изменится, когда я подавлю гнев Лорда Крокана, — твердо говорю я.

— Надеюсь на это. — Слова звучат слабо, почти печально.

— Тогда продолжим. — Я плыву к выходу из комнаты с еще большей целью. Я не могу подвести Илрит. Не могу.

Глава 28

Вентрис уже в моих покоях и при нашем появлении едва взглянул в нашу сторону.

— Спасибо, что доставил подношение, Илрит. Ты можешь идти.

Я смотрю между Илритом и Вентрисом. Тон Вентриса достаточно непринужденный, но он уже однажды забирал у меня Илрит. Он более строг к аморфным правилам, связанным с подношениями. Я не сомневаюсь, что, если бы Вентрис захотел, он нашел бы способ полностью изолировать меня от Илрита на ближайшие восемь недель. Это не должно иметь для меня значения, но имеет, и я слишком устал, чтобы бороться с этим.

Я не хочу оставаться одна.

Мое внимание приковано к Илриту. Я с трудом сдерживаю слова и заставляю себя отвести взгляд. Я не могу сейчас говорить, иначе я попрошу Илрита сделать то, что, как я знаю, он не должен делать.

Каким-то образом Илрит, кажется, читает мои мысли. И что еще более невероятно… он действует в соответствии с ними.

— Вообще-то, Вентрис, ты можешь идти.

— Прошу прощения? — Вентрис отворачивается от Бездны с потрясенным выражением лица.

— Я продолжу наблюдение за помазанием для жертвоприношения, — заявляет Илрит. В его смелости перед лицом авторитета Вентриса есть глубокий смысл, который я бы не уловил, если бы не узнал об их общей истории.

— Герцог Веры всегда следил за помазанием после половины пути, — холодно говорит Вентрис.

— Ты прав, — соглашается он с почти опасной легкостью. — Но это наш с Викторией дуэт. И только нам решать, как его лучше петь.

— Хор…

— Дал понять, что доверяют моему мнению, когда речь идет о предложении, каким бы необычным оно ни было. — Илрит подается вперед. Его мощная аура заставляет его чувствовать себя выше. Он как бы нависает над младшим, и Вентрис кажется ему не более чем неуверенным ребенком. — Я был тем, кто первым научил ее гимнам старых богов. Я буду наблюдать за ее помазанием до самого конца. Сам Лорд Крокан отстранит меня от нее, так что ты мало что сможешь сделать.

Румянец поднимается по моей груди и бьет по щекам. Я пытаюсь бороться с ним, но мое тело думает по-своему. Я знаю, что Илрит не должен этого делать… но от того, что он так за меня заступается, у меня внутри все завязывается в узел от ощущения, граничащего с невыносимым.

Глаза Вентриса метнулись между нами. Они слегка сузились, а затем вернулись к Илрит.

— Это невероятно неуместно, Ваша Светлость, чтобы подношение помазывал только один человек. Этот процесс направлен на снятие уз с этого смертного плана, а не на привязывание ее к нему.

— Я бы никогда не сделал ничего, что привязало бы ее к этому плану, — защищается Илрит, пожалуй, даже слишком.

— Хорошо, тогда ты не будешь возражать против того, чтобы я… — Вентрис потянулся ко мне, но Илрит повернулся, встав между мной и другим мужчиной.

— Разве я не ясно выразился, Ваша Светлость? — Илрит огрызается. В его словах нет ни капли формальности. Он говорит со всей властностью короля. Один мой взгляд, одно колебание — и он ставит свою шею на кон ради меня.

Впрочем, так было все это время. Осмелился прикоснуться ко мне, чтобы я вынырнула из своих мыслей и выучила слова, даже когда знала, что это запрещено, отвез меня в дом Шееля и заставил практиковаться в магии, чтобы обрести уверенность перед траншеей. Помощь моей семье… Илрит стольким рисковал ради меня.

Я не заслуживаю его. Особенно когда он считает меня воплощением надежности и чести. Я уже не помню всех своих поступков, но эта мысль сияет в моем сознании так же ярко и остро, как северная звезда.

— Не позволяй человеку сделать тебя глупым, Илрит. Даже если этот человек — подношение. — Вентрис складывает руки и откровенно хмурится.

— Не позволяй прошлому ослепить тебя, чтобы ты не смог двигаться вперед, Вентрис, — отвечает Илрит.

Вентрис поджимает губы. Мысленная война, которую он ведет, видна на его лице. Мне интересно, какие «за» и «против» он взвешивает. Но я потрясена, когда мне кажется, что что-то из сказанного Илритом дошло до него и работает в нашу пользу.

— Очень хорошо. Мы разделим эту ответственность. — Компромисс — это, очевидно, самое близкое к тому, что Вентрис даст нам. — Я вернусь позже, чтобы помазать ее, а пока оставлю ее на твое попечение. Проследи, чтобы она медитировала на Бездну. Мы бы не хотели, чтобы из-за тебя произошел еще один провал. — С этим язвительным замечанием он уплыл, оставив нас одних в моих покоях.

— Он тот еще тип, — говорю я, когда он уходит.

— Ты не ошибаешься. — Илрит подходит к столу.

— Ты уверен, что все в порядке?

— Это то, что ты хотела, не так ли? — Вопрос звучит как искренний. Забота и мягкое выяснение. Но это также и уход от ответа.

— Да, но как ты узнал? — Я снова смотрю на него.

Он не отвечает в течение долгой минуты.

— Я услышал это в твоей песне.

— В моей песне?

Илрит подплывает ко мне. Я стою совершенно неподвижно, когда он нежно проводит пальцами по моей челюсти. Его пальцы задерживаются. Большой палец касается раковины моего уха.

— Я уже говорил тебе, что у каждого из нас есть своя песня в душе.

— Да… и ты слышишь мою?

Он кивает. Почему он выглядит таким грустным? Неужели я приношу ему такую печаль? Я не могу ответить на этот вопрос, поэтому не спрашиваю.

— Не хочешь ли ты составить мне компанию, пока ты «общаешься с Бездной»? — Выражение лица Илрита настороженное, совершенно нечитаемое. Хочет ли он остаться? Или я и так уже слишком сильно его напрягла?

— Только если ты хочешь. — Я стараюсь говорить безразличным тоном.

Наступает достаточно долгая пауза, и мое сердце замирает. Но затем оно снова взлетает вверх с трепетными ударами, когда он говорит:

— Я бы хотела.

Расстояние между нашими телами кажется океаном. И все же он так близко, что я могу преодолеть это расстояние в одно мгновение. Мои руки могут оказаться на нем, стоит только подумать. Я могу провести пальцами по этим отметинам на одной стороне его груди, как по карте… найти свой путь вокруг него. Изучая его самые неизведанные территории.

— Что же нам теперь делать? — Мои слова прозвучали немного задыхаясь, даже для моих ушей.

— Мы можем делать все, что тебе понравится. — Он складывает руки и поднимает ладонь, задумчиво поглаживая подбородок. Знакомое движение почти вызывает улыбку на моем лице. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не сказать, что в настоящее время я могу придумать довольно много вещей, которые мне было бы приятно делать наедине с ним. — Я могла бы попросить какие-нибудь игры, которые могут быть интересны. Или свиток с подробным описанием старого языка сирен. Может быть, какой-нибудь свиток, написанный на обычном языке и рассказывающий о Крокане. — Он опускает руку и ослепительно улыбается. — Воистину, все, что тебе угодно. Скажи слово, и оно будет твоим.

— Все это не похоже на «общение с Бездной». — Я слегка усмехаюсь.

Илрит пожимает плечами, не обращая внимания.

— Я могу сделать так, чтобы все это произошло.

— Почему ты так добр ко мне? — не могу удержаться, чтобы не спросить.

— Разве я не был добр к тебе до сих пор?

Вопрос оправдан. Он был. Но это…

— Я чувствую себя по-другому, — признаю я.

На мгновение он не знает, что ответить. Он смотрит на меня такими глубокими глазами. Глаза, в которых, кажется, больше цветов, чем я замечал раньше.

— Связано ли это с тем, о чем мы говорили в Мире Природы? О том, что ты «недостойна» любви?

— Я ничего не говорила о любви. — Я избегаю его взгляда, иначе он увидит меня насквозь. Я не могу так думать о нас. И он тоже не может. Это слишком серьезный риск для каждого из нас.

— Тебе и не нужно было. Этот твой страх — гораздо больше, чем просто любовь… — Илрит подплывает ближе, маленькие плавники на его хвосте двигают его без помощи рук. Понимает ли он, что говорит? О чем говорит его пристальный взгляд? — Позволь мне сказать тебе, Виктория, без сомнений и колебаний, что ты достойна доброты, сострадания и любви. И я скажу тебе это тысячу раз, если это будет необходимо, чтобы ты поверила в это. — Он опускает подбородок, пытаясь встретиться с моими глазами.

Все инстинкты подсказывают мне, что нужно оттолкнуть его как можно сильнее. Уроки, которые были вытравлены в моей душе, заключались в том, чтобы никому не доверять, ни на кого не рассчитывать.

Но… возможно, когда-то давно я могла бы доверять больше. Вокруг меня были те, кого я держала на расстоянии, потому что это должна была заботиться о них, а не наоборот. Но они оставались, готовые бороться и жертвовать ради меня. Я не могу изменить прошлое, но я могу исправить будущее — то немногое, что мне осталось.

Теперь возникает странная свободная мысль, которая раньше не приходила мне в голову.

Вместо того чтобы рассматривать свою грядущую кончину как причину сдерживать себя, возможно, я должна считать ее в некотором роде свободой. Нет никакого «потом». Нет платы, которую я должна буду заплатить за свой выбор. Я собираюсь отправиться в Великое Запределье. Что я теряю, если поживу немного для себя?

Не говоря ни слова, я плыву к балкону. Илрит следует за мной, когда я указываю на место рядом с собой, и устраивается рядом со мной, когда я облокачиваюсь на перила. Сегодня днем Крокана внизу не видно.

— Давай, спрашивай меня о чем угодно.

— Прости?

— У тебя, наверное, есть вопросы обо мне… о том, почему я там — такая, какой я есть. Между нами одновременно происходят два разговора. То, что мы говорим, и все, что мы не говорим — все, что мы не можем. Возможно, если я буду достаточно смелой, то смогу немного разрушить барьеры в последнем. — Я расскажу тебе все, что ты захочешь услышать. Даже то, о чем я не рассказывала ни своей семье, ни друзьям в Мире Природы. Если ты спросишь, я отвечу тебе совершенно искренне.

Илрит обдумывает это достаточно долго, и я готовлюсь к ответу.

— Все, что я захочу?

— Да, все, что угодно. — Отступать уже поздно. И хоть раз… я хочу быть уязвимой перед тем, кто достоин этой уязвимости.

— И ты ответишь честно?

— Клянусь. — Он собирается спросить меня о том, кто заставил меня чувствовать себя недостойной. Я уже пытаюсь собрать воедино то, что помню, в пустотах моего сознания, которые проели слова старых богов. Кто бы мог подумать, что все то, что я так отчаянно хотела забыть, теперь пытаюсь вспомнить.

— Каково назначение ткани, украшающей твой корабли?

— Извини? — Я несколько раз моргаю, как будто мое непонимание как-то связано с тем, что я не могу ясно видеть его. Я провожу рукой по волосам. — Я не думаю, что я…

— Корабли. У них к центральным мачтам привязаны большие флаги. — Он изображает корабль и его мачту. — У твоего их было три. Я видел их бесчисленное количество раз, но никогда не был уверен в причине.

Я всеми силами борюсь с улыбкой. Он так увлечен. Так заинтересован.

— Трудно достать планы или диорамы кораблей. Поэтому я стараюсь воссоздавать их по мере возможности в виде небольших моделей. У меня есть подозрение, что они должны ловить ветер. Но как ветер может двигать такое большое судно? Возможно, я мог бы поднять одну из моих реконструкций из сокровищницы на поверхность, и ты могла бы показать… — Он замолчал. Я проиграла битву со своим лицом. Ухмылка расплывается от уха до уха. Илрит выпрямляется и отводит взгляд. Он надулся, как мальчишка, которого не воспринимают всерьез. — Забудь, что я спрашивал. Глупый вопрос, я знаю. Так очевидно, так глупо с моей стороны не знать. Но это не то, что должно волновать герцога-сирену.

В последнем слове слышится эхо чужих слов. Я придвигаюсь к перилам, и кончики моих пальцев слегка касаются его руки. Это не было намерением… но я не убираю руку.

— Илрит, все в порядке. Вопрос не оскорбительный, и тебе тоже не стоит стыдиться. Кроме того, я нахожу, что тебе это интересно. — В конце концов, его увлечение кораблями исходило от меня. И будет правильно, если именно я научу его разбираться в них. — Ты прав. Паруса ловят ветер и помогают кораблю двигаться вперед.

— Я так и знал, — торжествующе шепчет он.

Я киваю с улыбкой. Илрит выглядит очень гордым, и это только заставляет меня улыбаться еще шире.

— Корабль, хотя и тяжелый, в воде гораздо легче. Это называется плавучестью. — Я еще немного рассказываю о механике кораблей, о том, как работают паруса и такелаж. Несмотря на то, что я использую технические термины, которые, я уверена, утомили бы большинство людей, он цепляется за каждое мое слово. Когда я закончила, то сказала: — Я представляю, что в наших мирах есть много вещей, которые нам кажутся очевидными, пока мы не встретимся взглядом с кем-то незнакомым.

— Может быть, ты хочешь о чем-то попросить меня? — предлагает он.

Я задумываюсь. В мире сирен так много неизвестного. О самом Илрите. Но для начала он задал мне достаточно простой вопрос, так что я пока что буду спрашивать просто.

— Ненавидят ли сирены людей?

— Почему ты об этом спрашиваешь? — Он выглядит удивленным. — Разве я когда-нибудь…

— Ни ты, ни большая часть твоего герцогства, правда… — Я отдаю должное его людям. — Но здесь я чувствую себя как зверь в клетке. Выведенным на волю ради чужих фантазий.

— Людей не видно в Мидскейпе, кроме человеческой королевы… и некоторые сирены винят их в гибели Леди Леллии.

— Почему?

Илрит смотрит в Бездну, размышляя. Когда он заговорил, его взгляд остановился на корнях Дерева Жизни.

— Вскоре после создания людей Леди Леллиа перестала ходить среди нас. Некоторые говорят, что это был стыд за отсутствие у них магии. Когда был создан Фэйд и люди разделились, ее песня больше не звучала.

— Но разве Фэйд не был создан для защиты людей?

— Так и было.

— Тогда зачем винить людей?

Илрит печально покачал головой.

— Когда люди ранены, они ищут, что или кого можно обвинить. Люди не могли защитить себя, поэтому они стали легкой мишенью для гнева многих. — Он переводит взгляд на меня. — Но я думаю, что большинство сирен сегодня не испытывают к людям никаких чувств, кроме легкого восхищения.

Я киваю.

— Хорошо, тогда твоя очередь.

Мы разговариваем снова и снова в течение нескольких часов. Я узнаю о его любимом воспоминании, когда он рос вместе с Лючией и Фенни — о ловле ламинарии с помощью игровых копий. Я узнаю о выступлениях сирен на Йоль, чтобы встретить Новый год. Я рассказываю ему о своем детстве. Об огромных и таинственных местах, которые я видел, плавая за Кевханом Эпплгейтом, предпочитая с нежностью говорить о том, каким я помню его при жизни, а не таким, каким я видела его в последний раз после смерти. О том, как я была лучшей из лучших среди моряков — благодаря магии Илрита.

Я тоскливо вздыхаю, вспоминая свои ранние дни среди волн. В голове проносится шальная мысль о тех временах: В те ранние дни я почувствовала, что по-настоящему свободна от Чарльза. Хотя он по-прежнему владел моей душой, а на бумаге — моим именем. Мне казалось, что я могу заплыть достаточно далеко и убежать от него.

— Кто это был? — мягко, нежно спрашивает Илрит.

— Кто? — Я смотрю на него, и сердце мое замирает. Мои размышления ушли от меня, мысли блуждали, не давая мне покоя. Не говори этого. Пожалуйста, не говори. Я не могу остановить себя, сжимая ожерелье из ракушек, надеясь, что я ошибаюсь. Что оно защитило меня даже от самых сокровенных мыслей. Это бесполезно.

— Чарльз.

Глава 29

— Мне будет трудно рассказать тебе о нем, — мягко говорю я, оправившись от шока, вызванного тем, что он прямо спросил о Чарльзе. Я так старалась вычеркнуть его из своей истории, но он продолжает преследовать меня… даже если я не совсем понимаю, почему.

Как я могу внятно рассказать Илриту о том, кем был для меня Чарльз? Сейчас я знаю только общие черты. Но как я могу передать их, чтобы Илрит не потерял веру в меня? У нас ушли месяцы на то, чтобы построить этот фундамент доверия. Одна только мысль о том, что я могу его потерять, превращает мои внутренности в свинец. Я размышляю над своими следующими словами.

— Ты можешь не говорить мне, если не хочешь, — мягко напоминает мне Илрит.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд. По сравнению с его ласковым и в то же время пронзительным взглядом, Бездна — желанная альтернатива.

— Все… все в порядке. Мы ведь честны друг с другом, не так ли?

— Да. Но это не значит, что ты должна делиться тем, что, возможно, не хотела бы рассказывать.

— Перестань говорить мне, или я не буду. — Я смеюсь, хотя это безрадостный звук. — Я действительно не говорила о нем с достаточным количеством людей. — Если я что-то и поняла, вернувшись к Денноу, так это то, что мне следовало бы говорить больше, со всеми, в течение долгого времени. На меня можно одновременно и положиться, и положиться на других. — Кроме того, какая разница, знаешь ли ты? Я все равно скоро уйду.

— Не стоит так говорить. — Хвост Илрита слегка подергивается. Это единственное движение на его теле, но оно выдает волнение и тревогу. Крошечные плавники по бокам хвоста несколько раз вздрагивают. Все эти мелочи, связанные с сиренами и их манерами, с ним самим, я еще только изучаю. Скорее всего, у меня никогда не будет возможности изучить каждое движение и каждый индикатор так, как я хотел бы узнать его. Мои плечи становятся еще тяжелее.

— Это правда, не так ли? — Я пытаюсь пожать плечами, пытаясь отнестись к этому легко. Я знаю, как продолжать жить дальше, когда мир становится жестким. Скрывать свою боль не только от окружающих, но и от самого себя.

— Тяжело, когда тебе напоминают об этом… — Он замолчал, потом поспешно добавил: — И это я говорю от себя лично. Я не могу представить, каково это для тебя.

— Со мной все будет хорошо.

Илрит смотрит на меня скептически, но не возражает.

— В любом случае, когда я сказала, что будет трудно рассказать о нем, я имела в виду не только эмоции. Это будет трудно, потому что я, похоже, сначала искоренила воспоминания о нем.

Его скептицизм сменяется удивлением. Илрит нахмуривает брови, и в его глазах вспыхивает ярость. Его слова приобретают защитный оттенок.

— Что он сделал такого, что заставило тебя выбрать его в качестве мишени для полного уничтожения из своих воспоминаний?

— Я не думаю, что смогу рассказать вам больше, — повторяю я. Бездна так же темна, как и пустоты в моем сознании. Но я расскажу тебе то, что знаю, то, что еще могу собрать воедино…

— Я выросла на окраине небольшого городка. Мои отец и мать работали — как могли. Но им было трудно удержаться на какой-либо постоянной работе. Отцу — потому что он получил травму, из-за которой ему было трудно заниматься ручным трудом, которого в нашей местности было предостаточно, а для работы секретарем в местном дворянском купечестве у него не хватало книжных навыков… А матери — потому что оставаться надолго на одном месте было просто не в ее крови. Но они работали… — Я поэтично рассказываю о своем детстве. О долгих днях, проведенных у ручья, протекавшего рядом с городом, за ловлей жуков с Эмили. О холодных ночах, которые я не так уж и ненавидел, как мне казалось впоследствии, потому что это означало, что мы все прижимались друг к другу.

Илрит не выносит никаких суждений. Он слушает со спокойной, искренней заинтересованностью. Я признаюсь в плохих временах так же свободно, как и в хороших. Скрывать ничего не надо — это освобождает.

— Тогда… — Я делаю паузу, слегка щурясь, словно могу пробиться сквозь туман своего сознания, чтобы найти воспоминания, давно поглощенные магией, не предназначенной для понимания смертными. — Мне было восемнадцать, едва-едва… Я до сих пор помню, как праздновала свой день рождения в тот год… Я пошла на рынок. Что-то про маяки… Все расплывается. — Я качаю головой. — После этого большой отрезок моей жизни просто исчез. Следующее, что я могу вспомнить, — это кувыркание в воде той ночью. Потом, стоя на берегу, в одиночестве, глядя на маяк. Двадцать и… — Замужем. Я бросаю взгляд на Илрита, чтобы убедиться, что он услышал эту шальную мысль.

— И? — Его лицо ничего не выдает. Я не могу сказать, услышал он или нет.

— И у меня были отметины на руке. Я сохранила большую часть воспоминаний о встрече с тобой, — говорю я ярко.

— Удивительно, что ты решил сохранить ту травмирующую ночь. — Слабый румянец подчеркивает едва заметные веснушки на его щеках. — Ты помнишь что-нибудь еще о нем?

— Я помню, как ходила в суд… Мне потребовались годы, чтобы отпустить его, — тихо говорю я. — Я смогла это сделать только перед тем, как ты забрал меня… Поэтому моя семья была в таких долгах.

— Ты задолжала деньги из-за отношений?

— Именно так… — Как мне удержаться от того, чтобы признать всю правду и при этом не солгать? Все, что я хочу, — это сохранить то уважение, которое Илрит питает ко мне. — Я помогла ему на маяке. Совет сказал, что я должна отплатить за то, что Тенврат вложил в меня за время моей работы в качестве помощника. Почти все в Тенврате можно купить и продать. Поэтому самое большое преступление — это долг, который ты не можешь выплатить. На маяке меня содержали за счет налогов жителей. Они требовали, чтобы я вернула долг, а если бы я этого не сделала, они бы…

— Отправили бы тебя или твою семью вместо тебя в ту ужасную тюрьму для должников, о которой ты упоминала. — Он нахмурился. — Я помню.

Все мои мышцы напряглись. Я вцепилась в перила под собой белыми костяшками пальцев. Я не могу вспомнить, что произошло за эти два года с Чарльзом. Они так же пусты, как Бездна подо мной. И все же мое горло сжато. Дыхание сбивается. Мне кажется, что я хочу бороться или бежать… плакать или кричать. Мое тело вспомнило то, что разум с готовностью забыл.

— Виктория… — Илрит касается моей руки, наклоняется ко мне. — Что случилось?

Я не замечаю, что у меня горят глаза, пока не смотрю на него. Я представляю, что они красные и опухшие. Слезы не могут падать в океан, но глаза могут гореть, рот может кривиться.

— Я не знаю, — шепчу я. — Я ничего не помню. Я не знаю, почему мне кажется, что я хочу сжечь весь мир вокруг себя.

Губы Илрита слегка приоткрываются. Кажется, он наклоняется ближе.

— Все в порядке.

— Я знаю. Даже если это не так, это не имеет значения, верно? — Я качаю головой. — Все это скоро закончится, в любом случае. Это не имеет значения.

— Конечно, это важно.

— Почему?

— Потому что все, хорошее и плохое, является частью того, кто ты есть. Может быть, это не определяет тебя, но это информирует тебя. Учит тебя. Мы сражались, боролись, истекали кровью, чтобы пройти этот путь в жизни. И хотя я хотела бы, чтобы тебе никогда не пришлось страдать так, как, боюсь, тебе пришлось бы… если тебе пришлось, то это тоже часть Виктории, которой я восхищаюсь.

— Возможно, я не хочу, чтобы это было частью меня, — пробормотала я, опуская глаза. — Я могу не помнить воспоминаний, но я помню, что сначала решила избавиться от них. Возможно, я стала лучше от этого. — В этой неосознанности есть какой-то странный комфорт. Стирание того, что, как я могу предположить, является худшей частью меня самого.

— Это не только то, что ты считаешь «худшими частями». Все это уйдет, — серьезно говорит он, глядя на Бездну. Эта мысль прозвучала так быстро, что я не знаю, хотел он ее высказать или нет. Но он не отступает.

— Что… Что ты имеешь в виду? — В его словах отразилось то, что я с ужасом думала несколько недель назад.

— Ты должна порвать все связи с миром смертных. Когда-нибудь, очень скоро, ты все забудешь. Не только плохое, но и хорошее. Ты не можешь вечно выбирать то, что хочешь сохранить. — Он не смотрит на меня, пока говорит. Это как-то хуже. Эта правда настолько ужасна, что он даже не может посмотреть мне в глаза.

— Я забуду… все? — Объятия Эмили. Запах ветра во время моего первого плавания. Вкус отцовского эля. Как сияли звезды в первую ночь, когда я учил Дживре ориентироваться по ним. Ощущение тонкого шелка, который мать приносила домой, скользящего между пальцами.

— Это единственный путь.

— Как быстро это произойдет? — Во мне поднимается паника. До солнцестояния осталось всего два месяца. Я понимаю, что позволила себе поверить в то, что смогу сохранить те части себя, которые мне нужны. Может быть, не все, но хотя бы некоторые… Я проигрываю в памяти все яркие моменты своей жизни, запечатлевая их в своем сердце, как будто я могу физически удержать воспоминания, не имеющие ни формы, ни очертаний.

— Теперь гораздо быстрее. Когда моя мать приехала в Герцогство Веры… она не могла узнать нас с сестрами в течение месяца.

Я откинулась назад, ошеломленный. Они говорили мне, что я делаю — что нужно делать. Но я так и не довела это до логического конца.

Я стану ракушкой. Оболочкой. Я…

Моя паника прерывается, когда в каюту вплывает Вентрис с двумя воинами на буксире. Его присутствие напоминает мне, что он мог подслушивать наш разговор все это время. И хотя Илрит сказал, что это пространство должно быть безопасным, сама мысль о том, что он знает о моей семье, о Чарльзе, о моих страхах и всех тех уродливых и скрытых частях меня, которые я хотела показать только Илриту, была бы нарушением, которого я никогда не прощу Вентрису.

Тем не менее, наши с Илритом руки все время соприкасались. Возможно, это не было случайностью или сладостным чувством со стороны Илрита — она пыталась обеспечить приватность наших бесед. Он переместился прежде, чем Вентрис успел заметить контакт.

— Надеюсь, твоя медитация прошла успешно. Пришло время для следующего раунда меток перед Бездной, — объявляет Вентрис. Воины движутся вперед.

Я настороженно смотрю им вслед. Каждый раз, когда одна из этих сирен приходит, чтобы помазать меня… мне придется отдавать все больше и больше себя. Скоро от меня ничего не останется. Я хочу уплыть. Взять Илрита за руку и сказать ему, чтобы он бежал со мной.

Впервые за долгое время мне хочется бежать.

Но это долг, который я принял. Такова клятва, которую я дала. Я не могу бежать, не сейчас. Возможно, я не вспомню о своей семье, когда придет время. Но я все равно отдам свою жизнь, чтобы защитить их. Я отдам все, чтобы они все были в безопасности.

Я отталкиваюсь от перил балкона. Краем глаза я вижу покорное, печальное выражение лица Илрита.

— Я готова.

Вентрис подходит с благоговением. Впервые мне кажется, что он действительно воспринимает меня как священную личность. Его глаза опущены. Он идет целеустремленно, кланяясь перед тем, как подойти.

Как и в усадьбе, я отмечена на всех видимых участках своей плоти. Я представляю, что к тому времени, когда меня принесут в жертву Крокану, я буду больше рисунком, чем голой кожей. Красивая оболочка. Несмотря на то, что метку ставит Вентрис, а воины присутствуют, склонив головы в знак почтения, я замечаю только Илрита.

Он переместился за плечо Вентриса и пристально наблюдает за ним. Его широкая грудь вздымается и опускается, как будто дыхание затруднено. Выражение его лица замкнуто, мышцы напряжены.

Илрит выглядит почти… встревоженным? Испуганным? Отстраненным? Я не совсем понимаю, что именно и почему, но я слегка наклоняю голову, чтобы поймать его взгляд и слегка улыбнуться. Пытаюсь сказать ему одним только выражением лица, что со мной все в порядке, не стоит беспокоиться.

Неважно, какой была моя реакция, я могу это сделать.

Он возвращает выражение лица на короткое время, но затем возвращается к своему обеспокоенному взгляду, нахмурив брови, и смотрит в дыру между лопаток Вентриса. Она остается на нем до тех пор, пока Вентрис не закончит. Герцог Веры откланивается и уходит со своими воинами, и, подобно облакам, сгорающим под лучами полуденного солнца, выражение лица Илрита восстанавливается.

— С тобой все в порядке? — Я не могу не спросить, смело положив руку на плечо Илрита.

— Я должен утешать тебя, а не наоборот, — пробормотал он.

— Все в порядке. Поговори со мной, — мягко подбадриваю я.

— Мне не нравится видеть его рядом с тобой. Мысль о том, что он пометил твою душу, почти невыносима, — признается Илрит. Я не успеваю ничего сказать в ответ, как он говорит: — Но, неважно, на чем мы остановились? — Его улыбка так резко отличается от его прежнего тона, что у меня чуть не случился удар хлыстом. — Полагаю, теперь твоя очередь спрашивать меня о чем-то.

Я чуть было не попросила его подробнее рассказать о том, что происходило в его голове, когда я была помечена, но в конце концов решила отказаться. Если бы он хотел, чтобы я знала подробности этих мыслей, он бы поделился ими. Может быть, мне лучше не знать. Так безопаснее.

Но есть еще один вопрос, на который я хочу знать ответ. Мое время вдруг стало казаться таким коротким. Риски стали меньше, чем когда-либо.

Я все равно все потеряю. Какая разница, буду ли я смелой? Дерзкой?

— Ты когда-нибудь влюблялся? — спрашиваю я.

Его глаза слегка расширяются. Илрит возвращается на то место, где мы сидели раньше, и смотрит вдаль.

— Мне двадцать семь лет. Как и ты, я не чужд сердечным делам. Хотя, похоже, в отличие от тебя, я не нашел никого серьезного. — Он вздыхает. Я сопротивляюсь желанию сказать ему, что Чарльз — всего лишь порча. — Хотя это должно произойти в ближайшее время. Как ты знаешь, мне нужно срочно жениться. Я откладывал, пока занимался твоей предстоящей жертвой, но это оправдание скоро закончится.

Мысль о его женитьбе наполняет меня странным чувством печали. Море становится тише, клубящаяся гниль — плотнее. Меня одолевают мысли о том, что могло бы быть… но никогда не могло бы быть — по крайней мере, в этом мире.

— Но я ведь не об этом спросила, — мягко напоминаю я ему, приваливаясь к его плечу. Желание взять его за руку просто непреодолимо. Я столько раз держала его за руку. И все же сейчас я сдерживаюсь. Сейчас все как-то по-другому.

— Я.… у меня нет перспектив на жену. — Слова даются ему с трудом. Он сдвигается, и наши пальцы снова скрещиваются, отчего по позвоночнику пробегают мурашки.

— Это все еще не то, о чем я спрашивала. — Немного тверже. Я не отступаю. — Ты был влюблен? Влюблен ли ты?

— Возможно, есть кое-кто, кто мне интересен, — признается он, обращая внимание на наши костяшки пальцев, слегка соприкасающиеся в потоке воды. Моя грудь напрягается. — Но это сложно.

— Понимаю, — мягко говорю я. Я хочу спросить больше. Но он не дает мне этого сделать.

— Расскажи мне, как работают маяки? — Илрит сидит, как будто напряжения и не было. Как будто мой вопрос ничего не значил.

Сдерживая вздох, я сажусь рядом с ним. Мое бедро задевает его хвост. Он не отстраняется. Я глубоко вчитываюсь в его вопрос.

— В маяке есть водяное колесо, которое вращает механизм. Служащие должны… — Я рассказываю ему все, что помню о маяках. Большая часть моих знаний почерпнута из базовых, образовательных воспоминаний, которые, думаю, знает каждый в Тенврате, а не из моего личного опыта. Что странно, если учесть, что одно время я был смотрителем маяка.

Наша беседа течет и течет, как прилив и отлив, каждая тема легко переходит в другую. Мы — два корабля в спокойном море, движущиеся в унисон, подгоняемые одним и тем же ветром. Никогда в жизни мне не было так легко говорить с кем-то обо всем на свете. Думаю, если бы мы говорили ртом, у нас бы уже болело горло.

Проходят часы, и океан темнеет. По поверхности океана пляшут золотые блики, отбрасывая слабые лучи света, которые уже не доходят до замка сквозь мрак и гниль. Ночь уже опускается.

Илрит доедает принесенную недавно еду. Правда, все это было для него. Я по-прежнему не испытываю голода и явно не хочу есть. Но, несмотря на это, он все равно предлагает мне немного. Я вежливо отказываюсь, и мое отсутствие интереса вызывает у него короткий, странный взгляд, который я не могу расшифровать.

— Не могу поверить, что мы целый день только и делали, что разговаривали. — Я хватаюсь за перила и откидываюсь назад, приподнимая бедра и зависая в воде в странном равновесии напряжения и расслабления. — Я не могу вспомнить, когда в последний раз я проводила так много времени, делая так мало.

— Мало? Говори за себя. — Илрит тихонько фыркнул. — Я провел целый день, изучая Мир Природы и его народы. Это день, проведенный с пользой при любых обстоятельствах. Но компания сделала его исключительным — знакомство с тобой сделало его исключительным.

Я с улыбкой откидываюсь на перила.

— Ты очень вежлив.

Илрит качает головой.

— Я решил, что мне нравится твое общество, Виктория. Неужели в это так трудно поверить?

— Признаюсь, сначала я не была уверена.

— Ты для меня сложный человек.

— Сложный?

— Бывало, что ты меня разочаровывала, а бывало, что… — Он тихо вздыхает, и я думаю, что он не собирается продолжать. А когда он все-таки заговорил, то так тихо, что я едва расслышала. — Когда ты заставляла мою душу петь такими нотами, о которых я и не подозревал.

Я слабо улыбаюсь.

— Я сделаю все возможное, чтобы все Вечное Море пело. — Он не это имел в виду, и я это знаю. Он знает это; я почти чувствую это. Но никто из нас больше ничего не говорит. Мы оба изо всех сил стараемся не переступить черту, которая находится прямо перед нами.

— Я верю в тебя. Если кто и сможет, так это ты. Ты уже столько всего преодолел.

Я пожимаю плечами.

— Я просто продолжаю жить, как и все.

— А у тебя это получается легко. — Он одаривает меня блестящей улыбкой, ослепительной, как закат.

— Сегодня было раннее утро, тебе следует немного отдохнуть. — Не знаю, почему я так неожиданно это говорю. Я не хочу, чтобы он уходил.

— Надо, тем более что у меня есть планы на завтра.

— Еще один день сидеть со мной на балконе? Я могу представить себе и худшие судьбы.

— Нет, мы отправимся в путешествие. — Илрит слегка ухмыляется.

— Я думала, мне придется общаться с Бездной?

— Это не менее важное путешествие.

— Куда? — Я наклоняю голову. Он заинтересовал меня.

— А что интересного в том, что я тебе расскажу?

Я закатываю глаза. Илрит получает слишком много удовольствия от того, что дразнит меня.

— Ладно, храни свои секреты.

Он уходит с балкона, прихватив с собой оставшуюся еду и контейнеры. Я остаюсь на краю Бездны в одиночестве. После почти целого дня, проведенного в его компании, я сразу же ощущаю его отсутствие. Это торжественное напоминание о том, что мне придется встретиться с этой огромной неизвестностью без него.

Меняются течения. Поток прохладной воды поднимается из глубины. Она несет в себе шепот смерти. Я отталкиваюсь от перил, отталкиваюсь от них и прижимаюсь спиной к стене замка как раз в тот момент, когда возвращается Илрит.

— Что такое? — Он смотрит на меня, полулежа на стене, плоский и белый, как пергамент.

— Крокан вернулся.

Илрит подплывает, смотрит вниз, щурясь в том же направлении, что и я. В глубине пропасти мелькнула зеленая вспышка. Я бросаюсь к нему, хватаю его за руку и тяну обратно на балкон.

— Что за…

— Ты слишком далеко заплыл в открытую воду. Ты почти вышел из-под защиты анамнеза. — Я смотрю на него. Сердце колотится в груди. — Крокан обратил на тебя свой взор.

— Лорд Крокан никогда бы не причинил вреда герцогу Вечного Моря. Особенно тому, кто владеет Рассветной Точкой.

Если бы только это было правдой, шепчет во мне инстинкт. Но у меня нет причин верить в это. Нет оснований считать, что я права, а он нет, ведь именно он прожил в этом мире всю свою жизнь.

— И все же я… Пожалуйста, ради меня. Я видела, как вся моя команда погибла на моих глазах от рук старого бога. — Упоминание о них останавливает его. — Я уверена, что ты прав, но… пожалуйста, никогда не заходи слишком далеко за Бездну. Ради меня.

— Для тебя все, что угодно. — Илрит сжимает мою руку и следует за мной дальше вниз, обратно на балкон. Я понятия не имею, почему этот маленький выступ кажется мне способным защитить его и меня от Крокана. Это все равно что думать в детстве, что чудовище в темноте не сможет тебя достать, если ты спрячешься под одеялом и все твои конечности будут лежать на кровати. Глупость. Но иллюзия безопасности лучше, чем ничего. — Но хорошо, что он здесь. Это должно сделать твою следующую группу меток еще более мощной.

— Вентрис не настаивает на том, чтобы снова сделать это самому? — спрашиваю я.

— Нет, пометить твою голую кожу — моя честь сегодня. — Он подносит пальцы к моей шее. Они зависают на мгновение, а затем прижимаются ко мне, прямо под ухом. Хотя ему не нужно прикасаться ко мне, чтобы пометить меня, он все равно делает это. Илрит поет приятную мелодию, наполняющую мой разум воспоминаниями о доме. О ленивом летнем дне и осенних яблоках.

Он проводит пальцами по моей шее и ключицам. Они танцуют и расходятся, тянутся и кружатся. Я вжимаюсь в него, задыхаясь. Он прижимается в ответ, когда я выдыхаю. Мне так приятно, когда кто-то прикасается ко мне, когда делает это. Вносить тепло в этот процесс.

Он как будто притягивает к себе желание. Как будто эти отметки — карта, по которой я могу найти страсть, от которой давно отказалась. Я хочу, чтобы он поцеловал каждую точку, поставленную его большим пальцем. Я хочу, чтобы он лизнул длинную, извилистую линию, которую он проводит от моего колена до самого подола моих шорт, медленно поднимая ткань вверх. Он переводит взгляд на меня.

Его пристальный взгляд сводит с ума, пока он орудует этими ловкими, умелыми пальцами. Я представляю, какое еще применение можно найти этим рукам. Каково это, когда он доводит меня до вершин страсти? Смогу ли я по-прежнему чувствовать все в той форме, в какой я это знаю? Или это будет по-другому? Лучше? Хуже?

Как это вообще логистически устроено? Хотя в воспоминаниях я видела его с человеческими ногами. Может быть, он мог бы вызвать их, если бы это было нужно для того, чтобы связать их с моими?

Тысяча вопросов требуют ответа. Я не должна задаваться ими, но не могу остановиться. Я знаю, что существует множество творческих путей для двух людей. Даже если я и не пробовал, я слышал истории. Но есть ли у него вообще…

Мои щеки горят, и медленные поглаживания по задней поверхности бедер тоже не помогают.

Наконец, когда он отстраняется, наступает облегчение. Но я не уверена, что облегчение от его прикосновений — это то, чего я хотела. Думаю, я бы предпочла облегчение от его прикосновений. В любом случае, у меня есть время собраться с мыслями, пока он отстраняется.

— На сегодня это все.

— Что такое? — По его тону я поняла, что его что-то беспокоит. Чудо, что мои слова не сорвались на визг.

Илрит, кажется, не может посмотреть в мою сторону. Его тело — худая линия на фоне угасающего света. Бицепсы вздуваются, когда он ерзает. Даже явно озабоченный, он один из самых красивых существ, на которых я когда-либо смотрела.

— В течение следующих нескольких недель мы закончим нанесение на тебя меток…

— Хорошо? — Я настоятельно прошу, когда он прерывается.

— Когда это произойдет, нам понадобится… — Он качает головой, немного выпрямляется и снова смотрит на меня с вынужденной, почти клинической отстраненностью. — Остальные помазки будут на остальных частях твоего тела.

— О? О. — Проходит мгновение, но меня осеняет то, что он действительно говорит. — Ты имеешь в виду, что мне придется снять с себя еще больше одежды?

— Да. Хотя я уже послал за Лючией, и она должна скоро приехать. Мне показалось, что она будет предпочтительнее, чем Вентрис, делающая такие отметки. — Он смотрит в мою сторону, как бы желая убедиться в этом предположении.

— Предпочтительнее, — поспешно говорю я.

— Хорошо. Я хотел предупредить тебя, что это произойдет.

— Конечно, конечно. — Разочарование проникает в меня без предупреждения. Я бы не отказалась от его нежных прикосновений к моим самым чувствительным местам. Не это ли было источником моих фантазий?

Но он не дает мне возможности возразить.

— Тогда я желаю тебе спокойной ночи.

Илрит начинает уплывать, отталкиваясь веслами. Наши глаза заперты. Он как будто ждет.

То, как он прикоснулся ко мне…

Это было только для помазания.

Было и все остальное.

Случайные прикосновения.

— Илрит, подожди, — говорю я, несмотря на здравый смысл. Не зная, что скажу дальше.

Он останавливается в углу моей кровати.

— Да?

Эти его глаза… Я могла бы потеряться в них навсегда. Я могла бы жить только за счет их напряженности. Возможно…

Слова «использованная женщина», произнесенные голосом Чарльза, эхом отдаются в моем сознании.

Нет. Я больше не позволю Чарльзу диктовать мне свой внутренний голос. За эти годы я дала ему слишком много власти над собой. Настолько, что даже трудно определить, что в моем собственном голосе, а что он посеял во мне.

Мне осталось жить всего несколько недель. Как я хочу их провести? Не труся от страха. Не жалея, что не сделал что-то по-другому.

Я утихомириваю свою внутреннюю борьбу — пусть это будет единственное, что не дает мне спать сегодня ночью. Я преодолеваю расстояние между мной и Илритом и хватаю его лицо обеими руками, целуя его с такой яростью, о которой я и не подозревала.

Глава 30

Илрит не отстраняется. Наоборот. Он хватает меня за бедра и с силой притягивает к себе. Дюжина бесплотных голосов одновременно звучит в моем сознании, когда наши рты встречаются в великолепной гармонии.

Я отстраняюсь, заставляя себя остановиться. Мои губы дрожат, я все еще жажду его. Дрожа от страсти, которую я едва сдерживаю. Прикоснись ко мне, кричит все мое существо. Интересно, слышит ли он это, ведь его ладони впиваются в мякоть моих бедер.

— Скажи мне, что мы не должны этого делать. — Мои пальцы скользят по мышцам его шеи. Наконец-то, наконец-то они прослеживают метки, нанесенные на его кожу. Наконец-то я позволила себе прикоснуться к ним и боюсь, что никогда не захочу остановиться.

— Мы не должны этого делать, — соглашается он, но его слова ничуть не убеждают.

— Скажи мне, что это закончится катастрофой, — требую я, прекрасно понимая, что это правда. С этим фактом я смирилась уже давно.

— Это наверняка закончится катастрофой, — утверждает он со всей уверенностью человека, который думал об этом столько же, сколько и я. И все же его руки крепко обхватывают меня. Подушечки его пальцев впиваются в мою плоть. — Я не надеюсь, что мое сердце переживет встречу с тобой без потерь. Хотя я знаю это уже много лет.

— Много лет? — шепчу я.

— Много лет. С тех пор, как я впервые увидел тебя. Даже если я отказывалась признать это. Ты овладела мной. Необъяснимо и без усилий стала объектом моих желаний.

— Но ты… Я не была… Как? Почему я?

Он отпускает мою руку, чтобы погладить меня по щеке. Он отводит от моего лица выбившуюся прядь волос так нежно, как отгоняют бабочку. Одна рука с нежностью касается меня. Другая все еще обвивает меня, обхватывая так крепко, что мышцы дрожат, словно он насильно удерживает себя от того, чтобы взять меня здесь и сейчас.

Я жажду его с такой яростью, какой никогда раньше не знала. Я хочу, чтобы он двигался медленно, чтобы бережно относился к моему разуму и сердцу. Чтобы он бережно относился ко всем моим нежным ранам. Но в то же время я хочу, чтобы он вырвался на свободу, чтобы он опустошил меня и оставил бездыханной.

— Почему восходит солнце, Виктория? Почему приливы и отливы вздымаются или рыбы плавают группами? Некоторые вещи просто существуют. Это силы природы, и подвергать их сомнению было бы оскорблением божественной красоты этого мира. Я не хочу сомневаться.

— Ты заботишься обо мне, хотя знаешь, что я каким-то образом была связана с другим? — осмеливаюсь спросить я. Хотелось бы этого не делать. Но я хочу. Я должна сказать ему, что была замужем… Он имеет право знать, не так ли? Но, может быть, это неважно. Может быть, достаточно знать, что у меня были серьезные отношения с другим. Может быть, это не будет иметь значения вскоре, когда я забуду все, что связано с Чарльзом…

— Мне не угрожает человек, которого ты пыталась вычеркнуть из своей памяти. — У него почти высокомерная ухмылка. Эта уверенность, легкость, с которой он остается таким неуязвимым, не может быть более привлекательной. — История — это просто история, Виктория, история. Единственное, что она имеет отношение к настоящему, — это то, чему она научила тебя и что ты решила перенести в будущее. Я бы не поменял ту женщину, которой ты сейчас являешься, ни за какие моря.

Я закрываю глаза, прижимаясь щекой к его руке. Его большой палец нежно поглаживает меня, так же легко и нежно, как и знаки, которые он рисует на моей плоти.

— Илрит, скажи, что мы не можем этого сделать.

— Я уже сказал тебе, что мы не должны. — Его пальцы слегка изгибаются на мне, как бы маня еще раз. В одном его вкусе я услышала песню страсти, наслаждения, всех благ мира, которые раньше были для меня запретными. И я захотела еще.

— Скажи мне, что мы не можем.

— Ты знаешь, что мне запрещено даже прикасаться к тебе. — Это не мое воображение, он притягивает меня ближе. Обе его руки тянут меня вниз.

— Тогда мы не можем.

— Я этого не говорил. — Он слегка наклоняется ко мне, его глаза поглощают мои. — Это может быть запрещено, но мы, конечно, все еще можем.

— Я не хочу причинять тебе такую боль… — Я закрываю глаза. Мое сердце тоже будет разбито в клочья, если мы сделаем это. Но у меня есть совсем немного времени, чтобы вытерпеть это. А у него — годы.

И все же, несмотря на все это, я не отстраняюсь. При всех причинах, по которым мы не должны этого делать… я могу придумать одну, единственную причину, которая превосходит все остальные: Я не хочу останавливаться. Я эгоистична, жестока и нуждаюсь в помощи.

— А что, если я дам тебе разрешение? — Его слова громко бьются о мои мысли, как будто они исходят из моего собственного разума. — А что, если я хочу этого?

— Ты хочешь душевной боли?

— Я хочу тебя — все риски и наслаждения, которые с тобой связаны.

— Что с тобой будет, если они узнают? — Моя рука проходит по его ключице и скользит по груди. Все мысли говорят «нет», но мое тело, мое упрямое сердце говорит, «да»!

— Они могут попробовать сделать это снова.

— У тебя есть столько всего, ради чего ты должен жить, за многих ты несешь ответственность. Я не могу просить тебя рисковать всем этим.

— Ты не просишь, я предлагаю. — Илрит отстраняется, как бы обретая ясность расстояния. Позволяя мне увидеть решимость не только в его взгляде, но и в его плечах и осанке. — Я всегда поступал только «правильно». Я оставался в строю и жертвовал собой ради своего народа. Даже с матерью я быстро встал на место. Я молча стоял в стороне и отказывался от всего остального, как мне было велено. Только в этот раз я хочу быть бесстыдным. Я хочу добиваться чего-то исключительно для себя.

Как я могу с этим спорить? Как я могу спорить, если мои мотивы столь же корыстны?

Он снова сокращает расстояние между нами, и мои губы почти горят от близости к его губам. Мне потребовались все остатки здравого смысла и самоконтроля, чтобы не целовать его до головокружения. Он шепчет, прижимаясь к моему рту так близко, что даже наши волосы с трудом развеваются в пространстве между ними.

— Обнажись передо мной. Скажи мне, чего ты хочешь?

— Все, чего у меня не было много лет. Все, чего, как я думала, у меня больше никогда не будет. — Я качаю головой, слегка потираясь о его нос. — Я хочу страсти и удовольствия. Я хочу безрассудства, даже когда знаю, что это неправильный выбор.

— Тогда давай вместе будем ужасно ошибаться. — Его рука скользит по моей шее и забирается в волосы. Мои ноги обхватывают его середину, наши тела сливаются, и я тону в новых, разных и невообразимых ощущениях.

Его крепкие мышцы служат надежной опорой под теплой плотью и чешуей. Крошечные токи дразнят мое тело, словно тысячи крошечных пальчиков ласкают меня. Я невесома. Нет ни давления, ни напряжения, ни неловкой расстановки конечностей. Все течет и течет, как будто мы само море. Без усилий. Как он сказал… сила природы.

Я держусь, чтобы не упасть, когда моя голова кружится, и прижимаюсь к его губам. Илрит двигается медленно, как будто давая мне достаточно времени, чтобы отстраниться. Как будто я когда-нибудь захочу этого. Я хватаюсь за его плечо левой рукой, правая по-прежнему лежит на его груди.

Его губы касаются моих, и он замирает. Они слегка вздрагивают, едва касаясь друг друга. Все мое тело вздрагивает от этого ощущения. Илрит прижимает меня к себе еще крепче. Его рука скользит с моего бедра на заднюю часть тела, разминая мышцы, а его губы снова прижимаются к моим.

Мы беззвучно плывем под волнами. Нет шума тел, ртов и дыхания, когда мы прижимаемся друг к другу. Есть только блаженная тишина и зарождение новой мелодии, которая складывается с каждым нашим движением. С каждым нажатием на слова, впечатанные в нашу плоть, ноты заполняют задворки моего сознания. Они трепещут и переливаются, когда он проводит по мне рукой.

Образуются новые чернила. По рукам, по шее, по спине и бедрам. Где бы ни находились его руки, музыка следует за ними.

Его прикосновения одновременно нежны и желанны. Его руки такие же властные, как и его рот, и оба требуют того, что могу дать только я — все, что я могу дать. У меня перехватывает дыхание от его голода, от ощущения, что насытить его будет непосильной задачей, но от перспективы мне хочется еще больше стараться.

А что касается поцелуев Илрита… Его рот стоит того, чтобы ради него жить и умереть. Я отдаюсь его силе. Мой живот переворачивается, как будто я качусь на гребне высокой волны, когда мы поворачиваемся, меняя углы, но при этом парим в невесомости, в подвешенном состоянии. Его язык проникает в мой рот, и я теряю сознание.

Прошли годы с тех пор, как меня в последний раз касались подобным образом. Годы медленного отвоевывания своего тела и души. Годы принятия себя такой, какая я есть, и такой, какой я становлюсь.

Действия, связанные с поцелуями и прикосновениями, для меня не новы, но ощущения — да. Я думала, что знаю все о потакании плоти. Но я ошибалась. Ужасно ошибалась.

Его рука перемещается на мою шею, захватывая большими пальцами мою челюсть. Илрит отрывается от меня и наклоняет мое лицо к себе, целуя меня в горло. Его язык проводит по линиям, которые теперь являются частью меня. Я вздрагиваю, и мои губы расходятся в беззвучном вздохе, который каким-то образом проявляется в виде единственной мысли, Еще.

Илрит готов исполнить приказ. Он поворачивает меня спиной к кровати, и вода смягчает наше падение на губку. Его руки ласкают мои бедра, вдавливая волны в тонкую ткань, облегающую мои нижние части тела. Его зубы впиваются в плоть моего плеча. Я обхватываю его бедра ногами, прижимая к себе. Илрит исследует каждую часть моего обнаженного тела, начиная с бюста и заканчивая поцелуями, возвращаясь к моему рту. Я намечаю линии мышц его спины, прослеживаю каждую грань его собственных отметин и закрепляю все это в своей памяти.

Если мне суждено умереть, я хочу унести с собой именно эти ощущения от мужчины. Страсть и наслаждение. Любовь, которая так же глупа, как и освобождающа. Когда поцелуи Илрита замедляются до простого чмоканья, мои колени расцепляются с его, оседая по обе стороны, а на губах появляется улыбка.

— Ты выглядишь довольной, Виктория, — пробормотал он.

— Ты дал мне сегодня больше, чем думаешь.

— Я хочу дать тебе еще больше, чем сейчас. — От интенсивности чувств я смотрю на него, смущенная, но жаждущая.

— Илрит…

— Не здесь, по… причинам. — Его хвост слегка ударяется о кровать.

Я не могу удержаться от смеха.

— Стыдно признаться, что мне было интересно?

Он задумчиво хмыкает, отстраняясь от меня, ложится на спину и смотрит в потолок.

— Только если стыдно признать, что меня еще больше возбуждает твое любопытство.

Хотеть и быть желанным… это хорошее чувство. Даже если это может быть не более чем плотское влечение. Даже если упрямо растущая под ним любовь не имеет будущего.

Не успев опомниться, я переворачиваюсь на бок, прижимаясь к нему. Илрит смещается, и я ожидаю, что он оттолкнет меня, но вместо этого его рука обхватывает мои плечи и притягивает меня к себе. Я инстинктивно кладу голову ему на грудь, наши тела прилегают друг к другу, словно созданы друг для друга. Звук его сердца — это симфония.

— Мне придется уйти, — говорит он несколько извиняющимся тоном.

— Я знаю. — Я закрываю глаза. — Я знаю, что ты должен уйти, чтобы сохранить это в тайне — по их правилам, касающимся подношений… но мне нужно, чтобы ты знал кое-что еще.

— Да?

— Я знаю, что делать это с тобой — эгоистично с моей стороны.

— Как и для меня, — быстро добавил он. — Я тот, кто требует от тебя всего. У тебя нет места для извинений или эгоизма.

Я качаю головой, прижимаясь к его шее.

— Ты неисправим, Илрит.

— Как и ты, Виктория. — Он целует меня в лоб.

Я продолжаю свою мысль:

— Но я хочу, чтобы ты знал, что мне не нужно, чтобы это была любовь. Пусть все будет просто для нас обоих. Только физические желания.

Даже произнося эти слова, я уже знаю, что беспомощна перед силой, которая пытается увлечь меня, несмотря на меня саму.

Однако это не то, что ему нужно знать. Я не могу лгать себе, но я могу лгать ему. Я могу притвориться, что все это не имеет никакого значения, кроме того, что я ползу в его объятия. Кроме чисто физического желания. Я видела достаточно женщин и мужчин, которые могут относиться к этому как к случайной интрижке, и могу взять с них пример.

Если я влюблюсь, это будет моим бременем, моей тайной, которую я унесу с собой в могилу. Я не могу причинить ему такую боль. Мое сердце также не выдержит еще одной неудачи на поприще романтики. Может быть, я и не помню всего, что было связано с моими прошлыми отношениями, но я точно помню, что они не удались… и, судя по тем обрывкам, которые я могу вспомнить, и по тем чувствам, которые я испытываю, у меня есть подозрение, что неудача произошла по моей вине.

Он внимательно следит за выражением моего лица, как будто каким-то образом может разгадать мой фарс — мои утверждения об обратном. Илрит слегка нахмуривает брови. Я почти ожидала, что он возразит.

Но он, похоже, принимает мои слова за чистую монету, слегка кивая. Полагаю, у него было много любовниц. В это я и решила поверить. Так будет проще, если я буду думать, что для него нет ничего серьезного. Если для него случайная интрижка — это просто.

А если для него это нечто большее… то нам обоим лучше делать вид, что это не так. Если мы не будем говорить о дальнейших привязанностях, то они могут умереть в сомнениях. В неизвестности и недосказанности.

— Как пожелаете, миледи.

Я слегка улыбаюсь. Я ожидала этого… Он знает, что я ходячая мертвая женщина. Так будет проще для нас обоих. Если я скажу себе это достаточно много раз, может быть, я поверю в это.

— Тебе следует отдохнуть, — мягко говорит он. — В ближайшие дни и недели предстоит еще много работы по помазанию.

— Тебе следует уйти. — Я решила проигнорировать упоминание о работе.

— Мне следует, но я, пожалуй, останусь, пока ты не заснешь… полагаю, это тебя не потревожит? — Глубокий голос Илрита наполнен беспокойством.

— Нисколько. — Я зеваю. — На самом деле, ты заставляешь меня чувствовать себя расслабленно и безопасно. — Я закрываю глаза и наслаждаюсь этим ощущением. Несмотря на пробелы в памяти, я уверена, что никто и никогда в жизни не заставлял меня чувствовать себя такой желанной и защищенной. Впервые я чувствую, что могу спокойно лежать, не смыкая глаз, не беспокоясь ни о ком и ни о чем.

Тихо вздохнув, я молча попрощалась со своей семьей и теми немногими друзьями, которые были у меня за границей Фэйда и над морем. Им будет хорошо без меня, так и должно быть. Я не могу вернуться сейчас, и я больше ничего не могу для них сделать, кроме как стать достойной жертвой старому богу. Поэтому я отпустила их.

Следующие несколько дней, недель или сколько там еще осталось, я впервые в жизни буду жить только для себя.

Глава 31

Когда я просыпаюсь, я одна, как он и говорил. Я приподнимаюсь и отталкиваюсь от кровати, руки погружаются в мягкую губку. Конечно же, его нет и следа, что делает весь этот роман похожим на роскошный сон, а не на реальность.

Наверное, это к лучшему, думаю я, с внутренним вздохом падая обратно на кровать. Будет легче притвориться, что все это ничего не значит, если мы не проведем утро, не понежимся в объятиях друг друга, как возлюбленные, которыми мы не являемся. И все же я закрываю глаза. Я представляю, каково это — проснуться с рассветом, когда его тепло все еще окутывает меня.

Я резко открываю глаза, прогоняя опасную дневную мечту. Это были именно те эмоции, которые я не могла допустить. Но игнорировать их стало не легче, когда всего несколько часов назад я заснула в его объятиях.

Это был лучший сон за долгое время, но вместо того, чтобы проснуться отдохнувшей, я устала.

Я уже не знаю, что такое усталость в телесном смысле. Но все мои суставы болят от того, что мышцы были так сильно накручены его поцелуями и ласками прошлой ночью. Я со стоном переворачиваюсь на спину. Несмотря на себя, рука скользит по боку, гладит выпуклость живота, проскальзывает под шорты и оказывается между ног, чтобы коснуться себя в том месте, где я так отчаянно хотела, чтобы прошлой ночью была рука Илрита.

Медленно, нежно потирая, средний палец проводит по самому чувствительному месту на моем теле. Мои губы раздвигаются, и из них вырывается беззвучный вздох наслаждения. В моем сознании Илрит все еще рядом со мной. Он будит меня этими нежными ласками. Его нижняя половина больше не покрыта чешуей, а обладает всеми желанными частями человеческого тела.

Я представляю, как он наклоняется ко мне и кусает мочку моего уха. Он будет шептать подробности всего, что хочет сделать со мной, прямо в мой разум, проникая в мои мысли. Моя левая рука скользит по груди, нащупывая корсет, а образы, проносящиеся перед глазами, становятся все более яркими.

Прошлая ночь была лишь закуской. Искушением. Доказательством того, что наши тела отвечают друг другу. Все, чего я хочу, — это исследовать, как далеко мы можем зайти. Как глубоко мы можем познать друг друга.

Внизу живота завязывается узел. Пальцы ног подгибаются. Освобождение не за горами. За эти годы я достаточно натренировалась, чтобы довести себя до такого состояния, и эта фантазия слаще, чем все, что я когда-либо придумывала, потому что она осязаема. Это почти возможно, и это…

— Ваше Святейшество, ты проснулась? — Голос Вентриса — это ведро холодной воды, вылитое на меня.

Я вырываю руку из шорт, другой освобождаю грудь и отталкиваюсь от кровати. Я пытаюсь откинуть волосы с лица, инстинктивно пытаясь их укротить, хотя в моем нынешнем виде это совершенно не нужно. Я успеваю перевести дыхание и прогнать фантазии к тому времени, когда он появляется в туннеле со своей охраной.

— А, доброе утро. Похоже, ты хорошо спала этой ночью.

— Прости? — Я паникую, гадая, есть ли в комнате какие-нибудь признаки Илрита. Возможно, Вентрис просто знает, что мы пересекли границу. Что это значит для Илрит?

— Сегодня утром ты в своей постели, а не на балконе, — непринужденно говорит он. — Приятно видеть, что ты получаешь отдых, необходимый для того, чтобы не отвлекаться от изучения гимнов старых.

Я немного расслабляюсь.

— Да, конечно. Медитация перед Бездной была довольно тяжелой для ума и тела.

— Кстати, о помазании. — Он машет рукой, и появляется еще один отряд стражников со знакомым лицом.

— Лючия. — Я с улыбкой отталкиваюсь от кровати, скользя по комнате.

— Рада снова видеть тебя, Ваше Святейшество. — Кончик ее хвоста изгибается назад, и она наклоняет голову. Несмотря на то, что мы не были лучшими друзьями, она произвела на меня достаточно доброе впечатление. А в царстве Вентриса я приму любые дружелюбные лица.

— Лючия была одной из лучших учениц во время учебы в Герцогстве Веры. Она займется помазаниями в ближайшие несколько дней, когда мне или Илриту станет не до этого.

Я вспомнила, что Илрит сказал мне вчера вечером, что будут некоторые метки, которые он не сможет сделать. Я скрываю свое затаенное разочарование тем, что не он будет наносить эти метки на мои самые чувствительные места. Еще одна фантазия пытается закрасться в голову, но я отказываюсь от нее здесь и сейчас. Такие фантазии лучше переживать наедине. И если кто-то, кроме Илрит, будет делать эти метки, я предпочту Лючию, а не незнакомца или, что еще хуже, Вентриса.

— Спасибо, что помнишь о моей скромности, — говорю я, как будто скромность вообще имеет для меня какое-то значение.

— Может быть, тебе нужно что-то еще? — спрашивает Вентрис у Лючии.

Она качает головой.

— Нет, Ваша Светлость, у меня есть все необходимое.

— Тогда я оставлю вас. — Вентрис выводит четверых стражников из комнаты.

Лючия складывает руки перед собой, ожидая, пока они уйдут. Ее пальцы сцепляются и расцепляются, выдавая дискомфорт.

— Прошу простить меня, Ваше Святейшество, но я, наконец, вынуждена попросить тебя снять все.

— Просто Виктория, — напоминаю я ей. — Мы не чужие люди.

— Будет правильно, если я проявлю к тебе максимальное уважение как к пастырю. Меньшее было бы оскорблением для Лорда Вентриса, который хорошо обучал всех послушников Лорда Крокана.

Она боится, что он слушает.

— Я не думаю, что он может услышать здесь. Илрит сказал, что эта комната защищена.

Глаза Лючии слегка расширяются. Она оглядывается через плечо в том направлении, куда ушел Вентрис.

— Если ты нервничаешь, мы можем поговорить и так. — Я закрываю расстояние между нами и кладу руку ей на плечо.

Она кивает.

— Приятно слышать, Виктория. — Я улыбаюсь, когда она произносит мое имя. — Но тебе следует воздержаться от прикосновений ко мне. Мы приближаемся к твоему подношению, поэтому сейчас это еще важнее.

— Верно. — Моя улыбка спадает, и я отпускаю ее. — Мне раздеться?

— Если ты не возражаешь. — Лючия отводит глаза, несмотря на то, что собирается увидеть меня именно в том состоянии, в котором она предлагает мне скромность.

Я тянусь к задней части корсета, зацепляю узел и развязываю его. Потянув за «иксы» на спине, я получаю достаточную слабину, чтобы высунуть маленькие ручки из крючков спереди. Я стягиваю его с себя и задерживаюсь на нем еще на секунду. Последняя одежда, тщательно подогнанная под мои нужды. Качество превыше количества.

И последняя связь с миром, из которого я пришла.

Разжимая пальцы, я отпускаю одежду, наблюдая, как она начинает распутываться, словно волшебные нити в воде. В мгновение ока она исчезает, как будто ее и не было. Шорты отпустить легче. Хотя, когда их нет, я стою такой же голый, как в день своего рождения.

— Ладно, я готова.

Лючия подплывает ко мне. Она все еще выглядит немного неловко, но не слишком смущается наготы. Что меня радует. Надо отдать ей должное, что большинство ее любопытных взглядов скрыты. Могу только представить, что для нее я выгляжу так же странно, как сирена для большинства людей.

— В моем экипаже были в основном женщины. Не все, но большинство, — говорю я, пытаясь немного успокоить ее по поводу сложившихся обстоятельств. — Одна из них с трудом держалась на ногах. Каждый раз, когда я оборачивалась, казалось, что она раздевается по той или иной причине. — Я тихонько смеюсь, думая о Гениеве. — Время от времени, когда мы заплывали далеко на юг, где воды такие же голубые, как в вашем Вечном Море, я бросала якорь, и мы все шли купаться. На Гениеве никогда не было больше маленькой одежды, если она вообще была.

— Похоже, что вы все были достаточно открыты друг с другом, — замечает Лючия, напевая вихревые знаки между моими лопатками.

— Ты должен быть открытым, когда отдаете свою жизнь в чужие руки.

— Возможно, именно поэтому я всегда чувствовала себя с тобой так комфортно — все Вечное Море полагается на тебя, чтобы унять ярость Лорда Крокана.

— Тебе комфортно со мной? — спрашиваю я. Лючия не была недоброй, но между нами всегда существовал барьер этикета и приличий.

— Ты ранила меня своим удивлением. — Ее губы слегка подрагивают, как будто она борется с ухмылкой.

— Я всегда рассматривала это как профессиональные отношения. — Хотя, конечно, не очень-то профессионально парить перед ней обнаженным.

— Так и есть… так и должно быть. — Лючия тихонько вздыхает, плывя за мной, чтобы начать помазание. Ее палец опускается на мое бедро, рядом с моей задней частью. — Я знаю, для чего ты предназначена. Я видела в своем отце, как тяжело дается жертва тому, кто слишком близок к ней. Поэтому я не хотела искушать ситуацию.

— Я понимаю. — Она защищает свое сердце, даже от дружеского сострадания — то, что должен делать Илрит.

Ее палец проводит по моему боку и останавливается на плече, задерживаясь там, где, как я помню, Илрит кусал и сосал меня прошлой ночью. По коже пробегает мурашка. Ее молчание говорит об этом. Каким-то образом она знает. Она чувствует его на мне.

— Ты поранилась?

— О, я не уверена, — пробормотала я. — Наверное, я на что-то наткнулась. Я все еще привыкаю к постоянному плаванию.

— Верно. — Лючия оставляет все как есть. Но в моем сознании зазвенели тревожные колокольчики.

Она знает.

Глава 32

Увидев Илрита позже, я сразу же подавила неумолимое бурчание в животе после отъезда Лючии. Я была на волоске от гибели, думая о том, что она могла рассказать Вентрису о своем открытии — или просто о своих подозрениях — относительно меня и Илрит. Логика подсказывала, что она никак не могла знать наверняка, что синяк — от Илрита. Но магия не поддается никакой логике, которую я когда-либо знала.

Если бы она знала и могла доказать это, сдала бы она своего брата? Хотелось бы думать, что нет… но я не могу быть уверена. Лючия верна старым традициям, и, если бы она была умна, она бы увидела в рассказе Вентриса способ защитить своего брата. Чтобы разлучить нас, пока мы не подошли слишком близко.

Илрит выходит из тени туннеля в сопровождении двух воинов. Но они его не трогают. Кажется, все в порядке.

Но стоит мне только взглянуть на него, как в моей душе все расплавляется. Один только вид его рук заставляет меня думать о том, как он проводит пальцами по всем контурам моего тела, сглаживая многолетние боли. Яркие фантазии возвращаются в полном объеме, но они испорчены общением с Лючией — теперь они кажутся более чем опасными. Смертельно опасными.

— Доброе утро, Виктория, — вежливо говорит он.

— Доброе утро, Илрит. — Неловкость одолевает меня, и я глажу руками завернутые ткани, которые принесла Лючия взамен потерянной одежды. Никогда еще я не ощущала так остро присутствие других людей, а именно этих двух воинов. Если бы их здесь не было, как бы он меня приветствовал?

— Надеюсь, ты хорошо спала?

— Да, — отвечаю я. Хотя на самом деле я имею в виду, Я спала бы лучше, если бы ты оставался со мной всю ночь. — А ты?

— Конечно. Комфорт Герцогства Фейт не имеет себе равных. — Он это серьезно? Или это тонкий намек на вчерашний вечер?

— Хорошо, я рада. — Я никогда не отличалась особой ученостью, но сейчас мне хочется только одного — читать слишком много обо всем.

— Наряд сирены тебе идет. — Глаза Илрита с явным намерением скользят по моему телу. Я бросаю взгляд в сторону воинов, но они, кажется, ничего не замечают. — Ты прекрасно выглядишь.

Подозреваю, что найти портного-сирену, способного сшить что-то для человека, было непросто, так как облегающее мои бедра одеяние едва прикрывает мои интимные места[4]. Судя по течениям, которые я ощущаю на своей задней части, спина оставляет столь же мало возможностей для воображения. Однако она демонстрирует разноцветные отметины на моих ногах, и я думаю, что это и было целью.

Вместо корсета — короткий жилет, заканчивающийся у нижних ребер и застегивающийся лентой на груди. Он почти не поддерживает, и всего одна ошибка при плавании может привести к тому, что я окажусь обнаженной по пояс… идея, которую я размышляла, не использовать ли мне в своих интересах рядом с Илритом, когда мы в следующий раз останемся наедине.

— Спасибо. — Я прекращаю осмотр своей одежды. — Как и ты.

На нем тоже ткань, обернутая вокруг нижней половины тела. Странно видеть, ведь обычно он ничего не носит, но ткань хорошо обрамляет его хвост. Илрит лишь усмехается.

— Сегодня мы отправимся на экскурсию, поэтому я должен был одеться соответственно случаю, — сообщает он. Я помню, что он говорил об этом вчера вечером, но я не была уверена, что это произойдет.

— Куда?

— То, куда мы идем, послужит еще большему укреплению твоего помазания и подготовит тебя, — говорит он, не давая мне больше информации, чем вчера вечером.

— Ну что ж, тогда веди.

Вместо того чтобы идти по туннелю, Илрит ведет нас на балкон. Я следую за ним, воины — за мной. Я предполагаю, что их присутствие связано с этой экскурсией — сопровождение. Попросил ли их Илрит? Или их прислал Вентрис? Возможно, это просто их общая обязанность — куда я, туда и они… Но мне кажется, что гораздо вероятнее, что Вентрис хочет присмотреть за нами, учитывая, как категорично он говорил о том, чтобы я больше не покидала Вечное Море. Или вообще не выходить за рамки дозволенного.

Сегодня утром глубины Бездны спокойны. Крокана не видно. И все же я рада, что при подъеме мы плывем рядом с замком. Хотя я подозреваю, что они делают это скорее для того, чтобы оставаться в защитной дымке анамнеза замка и вдали от гнили, поднимающейся из Бездны, чем из-за какого-то страха, связанного с Кроканом. Сегодня красная мгла кажется еще гуще, словно она ухудшается с каждым часом. Невольно закрадывается мысль, что старый бог смерти чувствует мое присутствие и с каждым днем, прошедшим без его жертвы, становится все беспокойнее.

Мы плывем мимо самой высокой башни замка, возле огромных корней Дерева Жизни, которые узлом расходятся по скале, на которой стоит замок. Корни зазубрены и изрезаны глубокими бороздами. Некоторые из них полностью расщеплены на две части. По мере подъема красная дымка редеет, как бы сгорает под лучами солнца. Чем выше мы поднимаемся, тем светлее становится, и тем отчетливее я вижу все резьбы, сделанные в корнях.

Именно тогда меня осеняет, такое же яркое, как послеполуденное солнце, что мы собираемся всплыть на поверхность воды. Лучи света, отфильтрованные до дымки на морском дне, теперь бьют мне в щеки. Я моргаю и улыбаюсь. Мне кажется, что я уже целую вечность не видел солнца без фильтрации, и до этой секунды я не понимал, как сильно мне его не хватает.

Оторвавшись от поверхности, я инстинктивно делаю глубокий вдох. Действие еще продолжается, но оно не приносит удовлетворения. Мне больше не нужно дышать в этой почти магической форме. Тем не менее, движение приносит мне некоторое успокоение.

Мы покачиваемся на волнах. Для большого водоема Вечное Море удивительно спокойно. Волны достаточно малы, и я без труда вижу, где Илрит и воины взобрались на гребень.

Они скользят к огромному дереву, которое, кажется, поддерживает само небо своими могучими ветвями, раскачивающимися на ветру, не ощущаемом под водой. Серебристые листья закручиваются в спирали и кружатся в воздухе, словно падающий снег. Я видела Дерево Жизни в воспоминаниях Илрит, но увидеть его воочию — это совсем другое ощущение. Все мысли замирают, когда я смотрю на часового, который действительно выглядит так, как и подобает богу.

— Виктория, сюда, — зовет меня Илрит.

Я снова становлюсь в строй рядом с Илритом, воины идут прямо за нами. Подводная полка, на которой стоит дерево, поднимается вверх, вода с драгоценными камнями становится достаточно мелкой, чтобы можно было с легкостью разглядеть песчаное дно. Илрит ведет нас через лабиринт сплетенных корней. На них тоже видны следы от топоров и других рубящих орудий, сдиравших кору. К каждому порезу и шраму прикреплены веревки из ламинарии, украшенные ракушками и кораллами, — бессистемные бинты, которые мало что могут сделать с красным соком, все еще сочащимся от жестокости.

Вскоре вода становится достаточно мелкой, чтобы я мог стоять. Илрит продолжает плыть, извиваясь до тех пор, пока это не кажется слишком трудным. Я уже собираюсь спросить его, как далеко мы зашли, когда он издает ноту, и вода вокруг него начинает шипеть и пузыриться.

— Илрит? — с тревогой спрашиваю я.

По мере того как он поет, его чешуя сходит с тела и превращается в морскую пену, обнажая под собой две вполне человеческие ноги с отметинами, создающими иллюзию чешуи. Он стоит, и вода собирается вокруг его коленей. Теперь я понимаю, почему он надел сегодня одежду на нижнюю половину тела. Хотя щеки мои потеплели от того, как намокшая ткань прилипла к каждой линии его тела.

— Да? — Вода доходит ему только до колен, в то время как мне она почти до половины бедра. Даже в человеческом обличье он очень высок.

— Ты… ты…

— Ты видела меня с ногами в моей памяти. — Он по-прежнему говорит, не шевеля губами. Телепатия остается единственным способом общения сирен. — Это не должно быть сюрпризом.

— Я знала, что это возможно, да, но видеть это… — Я перевожу взгляд с его пальцев ног, все еще скрытых под волнами, на мощные бедра, на юбку, которую он носит. Это все человеческое? Я хочу спросить, но не решаюсь.

— Превращение может быть немного странным для тех, кто никогда не видел этого раньше, — признает он и оглядывается на воинов, все еще находящихся в воде. — Вы двое можете идти и отдать дань уважения жертвам Дерева Жизни за твое оружие. Мы будем через несколько часов.

— Его Светлость велел нам следовать за тобой, — неуверенно говорит один из воинов. Значит, Вентрис действительно послал их присмотреть за мной и Илритом. Предсказуемо.

— Воздух пронизан холодом, — говорит Илрит. Я этого не чувствую. Интересно, это потому, что я больше не могу с моим телом, потому что он более чувствителен, или это просто откровенная ложь? — Следующей Человеческой Королеве еще предстоит оживить времена года. Это будет неудобно для тебя.

Воины обмениваются неуверенными взглядами.

— Я буду работать над гимнами старых, — говорю я с авторитетным видом. — Вам не стоит рисковать тем, что услышанные слова могут повлиять на ваше самочувствие, ведь вы не практиковались в пении под гимны, чтобы защитить свой разум, как это делал Илрит.

— Это правда… — признает один из воинов. Собственный интерес — мощный мотиватор. — Мы будем ждать вас здесь и предложим наши песни, чтобы укрепить Леди Леллию и подношение.

Они снова ныряют под воду. Здесь достаточно мелко и прозрачно, чтобы я мог видеть, как они опускаются, направляясь к одному из покрытых шрамами и орнаментами участков корня. Они кладут обе руки на дерево и закрывают глаза. Из-под волн доносится тихая песня, вода вокруг них слегка колышется.

— Это молитва, дань уважения Леллии, — объясняет Илрит. — Она дала нам оружие и доспехи, которые мы используем для защиты от ярости Лорда Крокана.

— Это… потрясающе. — Я с трепетом смотрю на дерево.

— Дерево — это один из анкеров[5] моего народа. Для меня было важно поделиться им с тобой. Я хотел, чтобы ты знала, что в Вечном Море есть не только смерть и суматоха. Есть и свет, и жизнь.

— Я польщена, что ты доверил мне это паломничество, — искренне говорю я. Мне хочется взять его за руку, но я не решаюсь сделать это, когда воины могут увидеть.

Я все еще говорю мыслями, а не устами. Даже над поверхностью я обнаружила, что теперь более естественно думать о том, что мне нужно сказать. Возможно, скоро я смогу контролировать эту способность настолько, что мне больше не понадобится оболочка, которую подарила мне Фенни, чтобы защитить меня.

— Пойдем, я провожу тебя к двери. — Илрит пытается сделать шаг и спотыкается. Я делаю движение, чтобы помочь ему, но он поднимает руку, останавливая меня, и оглядывается на воинов. — Со мной все будет в порядке, к моим сухопутным ногам всегда нужно привыкать. Я не так часто здесь бываю. Суша немного неудобна и некомфортна для нас, морских жителей.

Я улыбаюсь и думаю о его одержимости кораблями.

— Знаешь, у людей все наоборот. Мы называем их «морскими ногами», чтобы обозначить привыкание к жизни в океане.

— Правда? — Он выглядит искренне очарованным, как всегда, когда речь заходит о корабле.

— Правда. — Я оглядываюсь на воинов. — Ты уверен, что я не смогу помочь тебе, пока ты не станешь немного увереннее? — Ни один из воинов не обращает на нас особого внимания… но достаточно одного взгляда. Я знаю это так же, как и он. Поэтому я ожидаю его отказа еще до того, как он придет.

— Я был бы признателен за помощь, но, наверное, будет безопаснее, если мы этого не сделаем.

— Понимаю. — Мой тон такой же подавленный, как и его.

Идти рядом с ним медленно, с трудом, неудобно до раздражения. Каждый раз, когда Илрит поскальзывается, зацепившись за колени, мне приходится бороться с собой, чтобы не потянуться за ним. Меня возмущают системы, которые мешают мне просто помочь ему.

— Не будет ли это практичным прикосновением? — спрашиваю я. Мы уже почти добрались до массы корней впереди нас.

— Вентрис ищет любой маленький шаг, который мы можем сделать не по правилам. Мы должны быть осторожны. Скоро мы уйдем с глаз долой.

Как только мы проходим между двумя большими корнями, я обхватываю его сильную руку, позволяя ему обхватить меня за плечи. Этот мужчина — целая статуя с вырезанными мышцами. Вся эта сила мало что значит, когда он с трудом держит равновесие.

— Со мной все будет в порядке.

— Я знаю, но ты все равно немного неустойчив. — Я одариваю его маленькой, овечьей улыбкой. — Прости меня за то, что я хотела тебя потрогать?

— Мне неловко, что ты видишь меня в таком виде, — признается он со слабым румянцем на щеках.

— Почему? Это вполне естественно — время от времени нуждаться в помощи, — говорю я. Он фыркает. — Что?

— Я нахожу это чувство забавным, когда оно исходит от тебя.

— Делай, как я говорю, а не как я делаю. — Я прекрасно понимаю, что именно в моем характере он имеет в виду. — Кроме того, у тебя нет причин смущаться рядом со мной, никогда.

— Прошу прощения? — Он выглядит искренне смущенным.

— Я не такой хороший, как ты думаешь. Я не имею права судить.

— Ты слишком суров к себе. Ты одна из лучших женщин, которых я когда-либо встречал, — мягко говорит Илрит. Не обращая внимания на нож, который он крутит. Я должна просто рассказать ему всю правду о Чарльзе и прекратить свои мучения по этому поводу. — Ты идеальна, Виктория. Я бы ничего в тебе не изменил.

— Я действительно не идеальна, — пробормотала я.

— Нет, ты идеальна, — настаивает он.

— Лгун.

— Следи за своим языком, — предостерегает он. — Ты говоришь с герцогом Вечного Моря. — В его голосе звучат игривые нотки, но в басовом голосе есть глубина, которая заставляет меня внутренне содрогнуться.

— Или что? — спросила я жеманно.

— Я буду вынужден смотреть его для тебя. — Его глаза с чувственным намерением опускаются к моим губам. Я прижимаюсь к нему чуть крепче, борясь с желанием поцеловать его. Могу ли я? Теперь, когда мы переступили этот порог, могу ли я переступать его, когда захочу?

— Не искушайте меня, Ваша Светлость.

— Возможно, искушение как раз и вызвано тем, что я привел тебя в это уединенное место.

В горле запершило, солнце вдруг стало слишком жарким, а кожа — слишком маленькой. Я крепче прижимаюсь к нему, чувствуя, как его тело движется рядом с моим. Илрит усмехается, словно знает — должен знать, — что он делает со мной.

— Сначала мы отправимся засвидетельствовать свое почтение Леди Леллии. А потом, возможно, я поклонюсь алтарю твоих бедер, если ты захочешь меня принять.

Глава 33

Воздух вдруг стал очень, очень горячим.

— Я брошу тебя, если ты будешь продолжать говорить в том же духе. — Несмотря на свои слова, я прижимаюсь к нему еще крепче.

— Я тебя обидел? — Он выглядит искренне обеспокоенным.

— Вряд ли. У меня от тебя самого колени слабеют.

Илрит нежно гладит меня по плечу. Повороты его большого пальца так отвлекают, что я почти забываю, как ходить.

— Хорошо. Я предпочитаю, чтобы мои женщины были возбуждены и готовы к действию. — О да, этот мужчина точно знает, что он делает со мной, и, смею надеяться, мне это нравится.

— И сколько же у тебя было женщин? — Я вспоминаю наш вчерашний разговор. Он не отрицал, что у него были женщины, просто это никогда не было серьезно. Но что такое «серьезно» для каждого человека может быть совершенно разным.

— Джентльмен не говорит. — Он слегка подмигивает, и даже это как-то чувственно. — Однако, уверяю тебя, у меня достаточно опыта, чтобы не оставить тебя разочарованной. Но не настолько, чтобы ты беспокоилась о том, что за тобой придут брошенные любовницы.

Я хмыкнула. Если это его игра, то я буду скромничать в ответ.

— Прошлая ночь заставляет с этим не согласиться.

— Прости?

— Ну, я не могу говорить об отвергнутых любовницах, но ты собирался уйти от меня неудовлетворенным, проведя со мной целый день.

— Ах, но, как я уже сказал, я все-таки джентльмен… Я не стану предполагать, что знаю о твоих желаниях, если мне не скажешь. — Мы провели день в разговорах. Джентльмен не предполагает, что женщина желает его в плотском смысле только потому, что она провела с ним несколько дружеских минут наедине. — Он убирает мокрые волосы, за которые они цепляются, и проводит пальцами по следам, которые он оставил на моем плече своими поцелуями. Илрит, похоже, прекрасно держится на ногах, раз ему есть на чем сосредоточиться. И хотя он, вероятно, не будет испытывать никаких проблем, если я отпущу его, я еще не совсем готова к этому. — Итак, давай устраним все сомнения. Почему бы тебе не сказать мне: чего ты хочешь, Виктория?

Слабая улыбка появляется на моих губах, когда я смотрю на Дерево Жизни и его могучие ветви.

— Трудно иметь такие желания, как у меня сейчас… когда жить осталось всего два месяца.

Его объятия сжимаются, и он замирает. Его тело становится тяжелым от правды, которую мы оба охотно игнорируем. Я почти хочу спросить, отчего он так меланхоличен, но не решаюсь. Я знаю, что его одолевает — правда, как якорь, тянет нас обоих вниз. Игнорировать ее невозможно, как бы нам этого ни хотелось. Это напоминание об очевидном — нам было бы гораздо лучше отказаться от этих запретных поблажек.

И все же я не могу заставить себя уйти. Да я и не хочу. С каждым шагом хрустящий песок шепчет: будь проклято мое сердце и будь проклято его.

Я эгоистична и импульсивна. Очевидно, за все свои годы я так и не научилась не быть такой. Слишком многое из той жизни, которую я еще помню, можно подытожить так: Все предупреждали ее, что то, что она делает, — плохая идея, но она все равно сделала это.

Илрит замедляет шаг.

— Возможно, потому, что у тебя так мало времени, еще важнее использовать его по максимуму. — Он смотрит мне в глаза. — Ты была безрассудна прошлой ночью. Будь безрассудной снова.

Если он дает мне разрешение… Моя рука скользит по контурам его спины, вниз по сильному предплечью, туда, где мои пальцы переплетаются с его пальцами. Ни один из нас не готов отстраниться от другого.

— Я жажду свободы желать кого угодно. Жить безрассудно. Я всю жизнь боялась, что если я не оправдаю ожиданий других, то окажусь недостойной их любви и преданности. Даже в смерти я буду принесена в жертву во имя всеобщего блага.

— Итак, сколько бы времени ни оставалось между сейчас и потом… — Мы медленно останавливаемся. Я смотрю ему в глаза и беру его руку в свою, поворачиваю их обе, ощущая многочисленные мозоли, оставленные годами ношения копья в бою. Провожу большими пальцами по линиям, идущим вверх по его рукам. Наслаждаюсь тем, как легкая ласка вызывает дрожь. — Я хочу тебя, Илрит. Я хочу чувствовать тебя. Быть с тобой. Я хочу, чтобы твои руки и губы избавили меня от забот и боли, оставленных другими.

— Я бы солгал, если бы сказал, что желание не взаимно.

Есть ли лучшее сочетание слов, чем услышать, что тебя хотят? Чем знать, что человек, которого ты желаешь, желает тебя в ответ? Сердце колотится о ребра. Дыхание перехватывает. Но я сдерживаю его. Здесь есть одно «но».

— Но — вот оно — как и ты, я тоже должен заботиться о тех, кто мне дорог. О тех, кому я готов отдать все. Я должен помнить о твоей привязанности к этому миру.

— Я могу потакать плоти, не привязываясь к ней любовью и смыслом. — Если это неправда сейчас, то я сделаю это правдой до того, как меня принесут в жертву. Меньше всего я хочу, чтобы то, что расцвело между нами, увяло на лозе. Чтобы он отстранился, а я больше не смогла его поймать.

На его лице — сдержанная смесь эмоций. Он смотрит то на наши руки, все еще сцепленные, то на мое лицо. Его подбородок слегка опускается.

— Ты уверена?

— Я не стану рисковать ни твоим народом, ни клятвой, которую ты дал, ни жизнью моей семьи ради простыни. — Это я могу обещать. Даже если это будет стоить мне сердца, я смогу уйти. Я уже делал это раньше.

Его пальцы сжимаются вокруг моих, и он подносит костяшки моих пальцев к своим губам.

— Тогда я буду твоей.

— Ты уверена?

— Уверена. — Он выглядит таким решительным, что это уничтожает во мне все сомнения. Мое сердце колотится, а сердцевина раскаляется от предвкушения, от того, что это значит.

Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз ощущала прикосновение мужчины? Думаю, много лет, даже несмотря на провалы в памяти. Судя по готовности моего тела… годы.

— Но я должна тебе кое-что сказать, прежде чем мы продолжим развивать наши отношения, — продолжаю я. — Сегодня утром я видела Лючию. Она пришла, чтобы продолжить мое помазание.

— Я надеялся, что ее присутствие будет для тебя более комфортным, чем присутствие незнакомца.

— Так и было, спасибо. Но она заметила вот это. — Я трогаю слабый синяк на плече. Он едва заметен между всеми отметинами.

— Понятно. Она что-нибудь говорила об этом? — Тон Илрита трудно понять.

— Она спросила, как я его получила. Я сказала ей, что это случайность во время плавания. Но не думаю, что она поверила. — Я потираю метку, прежде чем опустить руку. — Однако она не стала настаивать на этом.

— У Лючии есть здравый смысл, и она более лояльна ко мне, чем к Вентрису — к его раздражению. Она никому не расскажет о своих подозрениях.

Теперь я подозреваю, что Илрит попросил Лючию прийти ко мне не только ради собственного успокоения.

— А она может доказать эти подозрения, если захочет?

— Не сможет. Лючия, возможно, была воспитана и обучена как аколит в Герцогстве Веры. Но она прежде всего моя сестра, а не одна из фанатичек Вентриса, — продолжает настаивать он.

— Если ее заставили, значит? — Я отказываюсь оставить этот вопрос. Я должна знать, какой опасности я его подвергаю.

— Она могла бы экстраполировать свои теории… — Илрит поглаживает свой подбородок. — Но Лючия не стала бы.

— Вентрис готов поверить в худшее.

— А его вера мало что значит без веских доказательств.

Закрыв глаза, я пытаюсь прогнать свою трусость.

— Ты уверен, что быть со мной — это риск, на который ты хочешь пойти?

— Ты беспокоишься обо мне? — Илрит приостановился, прислонившись к одному из огромных корней, возвышающихся над нами. Тропинка, по которой мы прогуливались, ведет под естественную арку, в сторону от пляжа, на который мы впервые вышли. Он слегка самодовольно ухмыляется.

— Да, — честно отвечаю я. — Я беспокоюсь, что другие узнают о нас, и это создаст для тебя проблемы, с которыми ты не должен сталкиваться.

— И это все?

— Я беспокоюсь, что ты легкомысленно относишься к своему сердцу, — признаюсь я.

Он переводит взгляд обратно на меня.

— Если я могу доверять тебе в этом вопросе, то можешь ли ты доверять мне?

У меня нет ответа. Мы оба знаем: ни в коем случае не называй это любовью. Потому что в этот момент все рухнет вокруг нас. Давай просто притворимся, — вот что, по-моему, мы оба хотим сказать. Даже если мы знаем, что за этим стоит нечто большее, соврем, скажем, что этого нет. Все это скоро закончится, и ничто между нами не будет иметь значения, когда это произойдет… так что мы можем притвориться и наслаждаться еще немного.

Мы выходим из-под арки, созданной корнем, на знакомый по воспоминаниям Илрита участок пляжа. Гнездо корней полностью окружает его. Если бы не шум волн, бьющихся вдалеке, и не небольшие просветы между корнями, невозможно было бы понять, что мы находимся у самой кромки моря. Песок — сахарно-белый, мельче, чем любой другой, который я видел в Мире Природы. Воды и пляжи Вечного Моря посрамили бы даже самые прекрасные южные берега.

Прямо напротив нас, на самой высокой точке острова, находится основание Дерева Жизни. Все его корни расходятся, как женские волосы, по центру, открывая проем, перегороженный древесными лианами. Пляж усеян копьями, белеющими на солнце под ветвями дерева. Топоры всех форм и размеров, с изношенными рукоятками и сколами на лезвиях, выстроились в ряд у корней деревьев на идеальном расстоянии друг от друга.

Воздух наполнен невидимым шипением. Он заставляет мою кожу покалывать от тысячи невидимых пузырьков. Он настолько осязаем, что мне кажется, будто я снова могу дышать — что я ненадолго стала больше плотью и кровью, чем магией. Как и странные воды Вечного Моря, эта земля не похожа на обычную. Даже Илрит, кажется, идет легче, когда он делает шаг вперед и ведет меня за переплетенные пальцы к основанию дерева.

— Каждое копье было срезано с дерева, — объясняет он. — За этим следит Герцогство Веры. Первым это сделал отец Вентриса, Герцог Ренфал, и после него никто не делал более совершенного оружия. Он сделал множество копий из Дерева Жизни. Но пять копий были прочнее остальных, в каждое из них был вложен кусочек дерева с двери Леллии. Каждое было подарено герцогу.

— Одним из них была Рассветная Точка, — предположила я.

Илрит кивает и указывает на копья, вонзающиеся в берег перед нами.

— Они не так хороши, как те ранние черенки, когда Ренфал агрессивно брал с дерева то, что нам было нужно — хотя Вентрис будет категорически возражать, если я так скажу.

— Не волнуйся, я ему не скажу, — говорю я. Он усмехается.

— Но они будут служить воинам. Лучшим среди воинов присуждается один, когда они проходят обучение с первым походом в Серую Впадину. Потом они будут паломничать сюда и с помощью копья отмечать место, откуда будут вырезаны их доспехи, если их заслуги перед Вечным Морем когда-нибудь позволят получить такое благодеяние.

— Неудивительно, что между Герцогствами Веры и Копья сложились такие тесные отношения, — замечаю я.

— Так было и до нас с Вентрисом. — Илрит делает паузу, глядя на копья. — Иногда я думаю, стою ли я вообще имени Гранспелл.

— Ты хороший, Илрит, — настаиваю я, прекрасно понимая, что он чувствует. — Ты только и делал, что помогал своему народу.

Он отводит взгляд.

— Кроме потакания тебе.

Я сглатываю и делаю шаг к нему, чтобы поймать его взгляд. Я крепко держу их.

— Я буду невероятным подношением. Клянусь тебе в этом. — Я кладу руку ему на грудь, и он хватает ее.

Поднеся мои пальцы к губам, Илрит легонько целует их. Но на этот раз он не останавливается на костяшках пальцев. Он трижды целует мое предплечье по направлению к локтю, притягивая меня на шаг ближе, который я с радостью принимаю.

— Ты предвзято относишься ко мне.

— Может быть, и так. — Я слегка усмехаюсь. — Но тебе не все равно, если это так?

Он тихонько хихикает, и этот звук отзывается во мне.

— Думаю, нет. А теперь пойдем. Давай отдадим дань уважения богине жизни.

Мы заканчиваем путь по пляжу, вплоть до того места, где древесина древесного ствола встречается с песком.

Я уверена, что есть горы меньше этого дерева. Я смиренно смотрю на то, что мог создать только древний бог. Как и в видении Илрита, это дерево похоже на несколько деревьев, сплетенных в единое целое. Я представляю себе Леллию в центре круга деревьев, возвышающихся над ней, напоминающих алтари, которые я видел в Серой впадине. Деревья продолжали расти вокруг нее, удерживая ее в себе, как прутья клетки, чтобы удержать старую богиню на месте, приковав ее к этой земле против ее воли.

Странная мысль, я понимаю, но подозрение усугубляется тем, что лианы над дверью стали серыми и жесткими от возраста и времени. Древесные канаты, которые, несомненно, прочнее любой металлической цепи из моего мира. Тем не менее, в них есть пять зарубок, по одной на каждую лозу.

— Ты сказал, что Крокан и Леллиа решили остаться в этом мире после того, как был создан Вэйл, верно?

— Так гласят наши истории, — говорит Илрит. — Давным-давно по этой земле ходило множество богов и богинь, бок о бок с живыми, мертвыми и бессмертными духами. Когда первый Король Эльфов попытался навести порядок и иерархию в молодом мире и его первом поколении смертных, старые боги согласились с его планом. Они помогли ему, а затем первыми пересекли Вэйл. Путь, пройденный ими, стал дорогой для наших бессмертных душ, чтобы присоединиться к ним в Запределье. Леди Леллиа осталась, чтобы присматривать за своими творениями и создавать новые. Лорд Крокан тоже остался, чтобы охранять свою возлюбленную и проход в Запределье.

— Понятно… — Я наклоняю голову и продолжаю смотреть на дерево. Шелест листьев звучит почти как песня — слабый шепот, как будто оно пытается открыть мне давно забытую тайну.

— Ты выглядишь скептиком, — говорит Илрит. Не знаю, подходит ли слово «скептик»… но меня не покидает ощущение чего-то большего.

— У меня нет причин сомневаться в твоих рассказах, — говорю я. Меньше всего мне хочется его обидеть. — Возможно, история настолько удивительна, настолько, казалось бы, невозможна, что мне просто трудно ее понять. — Одно только созерцание Дерева Жизни заставляет благоговеть перед великой силой, которую можно почувствовать, но никогда не понять до конца.

Он слабо улыбается.

— Я впервые за долгое время пришел сюда.

Я ничего не говорю. Пока он говорит, он тоже смотрит на листву. Крошечные серебристые листочки падают на нас при каждом качании дерева, как дождь в лунную ночь.

— Я был здесь всего два раза — продолжает он. — Первый раз ты видела. Это было с моей матерью, когда я должен был присягнуть Вечному Морю как Герцог Копья перед Леди Леллией. Второй раз — когда я вернулся один, чтобы выполнить это поручение. — Его голос становится мягким, глаза печальными. — Жаль, что моя мать этого не видела.

— Я уверена, что в каком-то смысле она знала. Она чувствовала, когда ты давал клятву.

— Я надеюсь на это. — Илрит замирает. Он статуя в мире, где веет ветер, где клубится песок и падают листья. — Я думал, что если смогу отложить становлением герцогом, то смогу переубедить ее. Что она будет держаться дольше. Мой эгоизм лишь создал новые проблемы. Если бы я не цеплялся за нее так, как цеплялся, возможно, она была бы удачной жертвой.

Моя рука возвращается к его руке, но он не отстраняется. Я придвигаюсь ближе.

— Если ты прав, и это тот, кого желает Лорд Крокан, то для него ничего нельзя было сделать.

— Возможно…

— Из-за своего горя ты пошел во впадину той ночью. Ты нашел меня. — Мне не хочется переключать внимание на себя, но я чувствую, что ему нужно что-то еще, за что он мог бы ухватиться, в чем он мог бы найти смысл.

— Серебряная подкладка, достойная света Леди Леллии. — Он приближает свое лицо к моему с небольшой улыбкой. — Если все мои несчастья привели меня к этому моменту, если каждая боль и лишения, которые я пережил, были связаны с тем, чтобы встретить тебя, то все это того стоило.

Я смотрю на него с немалой долей благоговения. Разве кто-нибудь когда-нибудь говорил обо мне так хорошо? Я бальзам на его беды. Объяснение, которое облегчает и успокаивает. Я.… я хотела бы дать ему весь мир и даже больше.

— Идем. Мы еще многое покажем тебе на священном острове Дерева Жизни. — Он уходит, но я еще на мгновение задерживаюсь у двери. Я не могу оторваться. — Виктория. — Он легонько берет меня за руку.

— Да, извини. — Я отступаю назад, подальше от двери. Мне следовало бы оставить вопросы о богах, но я не могу удержаться и спрашиваю: — За этой дверью…

Я не успеваю закончить, так как он прекрасно знает, что я собираюсь сказать.

— Да.

За этой дверью спит богиня…

— Ты когда-нибудь видел ее?

Лорд Крокан свободно плавает по Бездне. Но Леллиа заперта в дереве. Заточена.

Боль за нее переполняет меня. Теперь в глубине моего сознания живет новый куплет старого гимна — другой способ интерпретации слов. Одни и те же звуки, разные смыслы. Эта песня — о печали и муках. О несправедливости.

Выбрала ли она быть здесь? Или она оказалась в ловушке на тысячелетия? Я потираю отметины на своей плоти, как будто они мне что-то скажут. Как будто это понимание, на грани которого я нахожусь, обретет форму.

Но оно не складывается. И Илрит подтверждает мои подозрения и опасения.

— Когда случились магические войны, сердце Леди Леллии разбилось о своих детей, и ее боль, как говорят, ощущали народы по всей земле. Воздвигнутый Фэйд, утихомиривший кровопролитие, успокоил ее. Говорят, даже первая Человеческая Королева пришла и посадила дерево, чтобы затмить старую богиню жизни. Леди Леллиа укрылась под ним, а затем стала единым целым с ним.

— По мере того как дерево росло, ее песня как бы колебалась. Она пустила корни в мир, но ее народ поблек. Дриады исчезли. Ее песня не звучала тысячи лет.

— Понятно.

Он берет меня за руку, и на этот раз я следую за ним, пока он ведет меня назад, прочь от дерева. Но вместо этого он пересекает пляж, противоположный тому, где мы вошли, и попадает в другой туннель из корней.

Я не могу удержаться и оглядываюсь через плечо на дерево и его таинственную дверь. Илрит назвал его домом Леллии… но что, если это ее тюрьма? Если это так, то что это значит для Вечного Моря, для сирен и для отношений бога смерти и богини жизни?

Кто же Крокан — муж или похититель?

Глава 34

Корни снова образуют туннель. Они настолько плотные, что свет доходит до нас только с пляжа позади и, как я предполагаю, с другого пляжа далеко впереди. Шрамы от черенков тоже здесь. Сок, сочащийся из них, ярко-красный, все еще блестит в тусклом свете. Еще влажный.

— Эта резьба сделана недавно? — спрашиваю я.

— Не должно быть; Вентрис запретил новые резьбы. И, кажется, я помню их с тех пор, как был здесь в последний раз.

Более пяти лет, а они все еще кровоточат. Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к ним, и Илрит не останавливает меня. Когда кончики моих пальцев касаются мокрого сока, меня пронзает дрожь, как тогда, когда моя кожа встретилась с кожей Илрита сразу после его возвращения из впадины. Но это ощущение другое, более сильное. В глубинах моего сознания проносится трель резких слов. Они не похожи ни на один язык, который я когда-либо слышала. Не похожи на слова сирен и даже на слова стариков.

Я отдергиваю руку, пока бессвязные звуки не заполнили мое сознание невыносимым хаосом. Боль разрывает виски, просясь на место, которое сейчас занимает часть меня. Воспоминание исчезает прежде, чем я успеваю выбрать, какое именно.

Потирая виски, я пытаюсь вспомнить, что именно я потеряла. Но жизнь длинна и наполнена тысячами мелких моментов, которые кажутся несущественными, пока их нет. Невозможно перебрать их все… чтобы понять, что это было.

— Что случилось? — На его лице написано беспокойство. Илрит движется ко мне.

Я останавливаю его рукой, но не прикасаюсь к нему. Меньше всего мне хочется, чтобы то, что случилось со мной, каким-то образом перешло на него.

— Я… я почувствовала что-то странное.

— Странное?

— Это была песня, но не похожая ни на одну из тех, что я слышала раньше. На ту, которую я когда-либо разучивала. — Я выпрямилась, боль утихла. Хотя неприятное ощущение, что у меня вырвали воспоминание без моей воли, все еще остается в горле. Вначале мне казалось, что я могу отдать так много, но теперь, когда они уходят без спроса, когда у меня отнимают нужные мне части, я чувствую необходимость всеми силами держаться за то, что у меня осталось. — Я думаю, это была Леди Леллиа.

Илрит делает маленький шаг вперед. Я опускаю пальцы с корня, все еще не решаясь прикоснуться к нему. Он, видимо, уловил мое беспокойство, потому что его руки зависли совсем рядом с моим телом, словно он едва сдерживается, чтобы не заключить меня в свои надежные объятия.

— Ты… слышала песню Леди Леллии?

— Это было не так, как у Крокана. Она не была похожа на песни ваших сирен. И язык был не похож ни на один человеческий язык, который я когда-либо слышала. — Я смотрю на сочащийся сок, потом на кончики пальцев. Он уже исчез. Но слабый красноватый оттенок окрасил три моих центральных пальца от кончика до второй костяшки. Я провожу большим пальцем по пальцам. Как и все остальные отметины и цвета, он не исчезает. — Она требовала воспоминаний, как и все остальные гимны старых богов. Я могу лишь предположить, что это была она.

Илрит больше не может сдерживаться. Он сжимает меня в своих мощных объятиях и кружит нас с диким хохотом. Ослабив хватку, я сползаю по его сильной фигуре, и мое тело мгновенно наполняется ощущениями. Он берет мое лицо в обе руки, притягивает к себе и целует, затаив дыхание. В голове у меня все еще мысли о леди Леллии и утраченных воспоминаниях, но тело рвется от головокружительного желания, которое приковывает меня к настоящему моменту.

— Ты поистине великолепна.

— Я ….

Я не могу избавиться от этого ноющего чувства. Я не хочу испытывать терпение Илрита, но кое-что продолжает меня беспокоить. — Это дерево никогда не рубили до Герцога Ренфала?

— Да, и с тех пор все рубки были ограничены. — Илрит смещает свой вес. — К чему ты клонишь?

— Герцогство Веры получает прибыль от создания копий?

Он поднимает брови, сначала удивленно, но затем опускает их, и на его губах появляется улыбка. Илрит обнимает меня и качает головой.

— Вечное Море не совсем похоже на твой мир в этом смысле, — задумчиво говорит он.

Хорошо, что у него хватает ума понять, что этот вопрос требует деликатного подхода, так как он может легко сойти за нападение на мой дом. Хотя я полагаю, что если он смог вынести мои расспросы о Крокане и Леллии, не расстроившись, то и я смогу сделать то же самое с моим человеческим миром и обычаями.

— Здесь не все вращается вокруг покупки, продажи и торговли. Хор следит за тем, чтобы наш мир оставался в полной гармонии. Иногда для этого приходится жертвовать немногими. Но взамен мы все получаем заботу друг о друге. Благодаря этому балансу в песне мы все имеем достаточно средств для поддержания своего тела, ума и духа. Более того, есть вещи, которые мы считаем слишком особенными, слишком священными, чтобы их покупать или продавать.

Признаюсь, что это понятие мне кажется странным.

— Все это не значит, что ваш мир плох, — быстро говорит он. — Только то, что наши миры разные.

— Тебе не стоит беспокоиться, Илрит. Я поняла твое намерение, и в том, что ты сказал, нет ничего плохого. — Я надеюсь, что он понимает то же самое, что и я. Что мои расспросы ни на что не намекают. Хотя, наверное, так и есть…

Что Герцогу Ренфалу было выгодно ослаблять Древо Жизни? Этот вопрос не дает мне покоя. Если Древо Жизни обеспечивало безопасность Вечного Моря, сдерживая гниение и ярость Крокана… зачем его рубить? Он же не извлекал из него никакой выгоды. Мне приходит в голову еще одно возможное объяснение.

— Герцог Ренфал начал эту вырубку после своего общения?

— Нет, хотя после этого она усилилась.

Возможно, тогда это был приказ Лорда Крокана. Возможно, бог смерти и богиня жизни вовсе не возлюбленные, а враги… зажатые в ловушку бессмертной борьбы. Приказ Герцога Веры мог быть уловкой Лорда Крокана, чтобы убить ее. Навести порчу, а затем найти решение, убивающее Древо Жизни.

Герцог Ренфал тоже мог общаться с богом задолго до того, как тот дал знать об этом. Крокан мог командовать началом рубки; точно сказать невозможно. Со временем его разум исказился от общения, но, возможно, это произошло быстрее, чем кто-либо мог предположить. Что, если он был марионеткой Лорда Крокана?

— Виктория, почему у тебя такое серьезное выражение лица? — Илрит слегка нахмурился.

— Боюсь, Илрит, что здесь кроется нечто большее, — признаю я.

— Конечно, есть. — Он разочаровывающе беззаботен в этом вопросе. — Старые боги не предназначены для понимания нашим умом. Я уверен, что в их работе есть много такого, чего мы не можем постичь.

— Дело не только в этом… Я не могу избавиться от ощущения, что Леди Леллиа… что она в беде. — Что кто-то может пытаться убить ее, — вот что я не могу заставить себя сказать.

Выражение лица Илрита становится серьезным. Он крепко сжимает мою руку на плече.

— Возможно, так оно и есть. — В его голосе звучит глубокая озабоченность. — Гниль, несомненно, влияет на нее, и я с содроганием думаю, что может сделать с ней ярость Лорда Крокана, если ее не унять.

— Зачем ему причинять ей вред? Если он должен любить ее больше всех остальных, если она не имеет себе равных, его избранница… зачем причинять ей боль? — Вопрос жжет мне глаза. Он заставляет болеть что-то забытое во мне. Рана, которую я ношу в себе, напоминает корни вокруг нас — все еще сочащиеся. Хотя я уже не знаю ее причины.

— Потому что иногда, несмотря на все наши усилия… мы причиняем боль тем, кого любим. Он думает о своей матери. Я вижу это в его глазах и слышу это в его голосе. — Мы требуем от них слишком многого или подвергаем их опасности. Мы представляем опасность для всех, о ком заботимся.

Я открываю рот и закрываю его. Этого недостаточно. Объяснение меня не удовлетворяет.

— Любовь не должна причинять боль, — пробормотала я.

— Виктория…

— Он не любит ее.

Илрит начинает отталкивать меня, как будто он может физически сдвинуть нас с этой темы.

— Лорд Крокан нездоров… Мне кажется, он не ведает, что творит. Но когда он придет в себя — благодаря тебе — он придет. Он исправится, и, возможно, ты поможешь наладить его отношения с женой. Может быть, он — ее яд, но, если это так, он может стать и ее лекарством.

Я тоже обхватываю Илрита, и мы начинаем идти с большей скоростью. Я перестаю сопротивляться. Я хочу уйти от этих мучительных мыслей, даже если они цепляются за меня.

— Ты позволишь мне задать еще один вопрос? — спрашиваю я.

— Я потворствую тебе во всем, что ты пожелаешь.

От нечаянного подтекста этих слов у меня на щеках поднимается жар.

— Ты мне веришь?

Илрит останавливает все движения и смотрит мне в глаза.

— Да. Я верю, что ты глубже и лучше понимаешь старых богов, чем все, кто приходил раньше. И я верю, что это поможет спасти нас всех.

Я делаю небольшой шаг вперед.

— Поможешь ли ты мне найти эти истины, если я буду искать их?

— Я буду рядом с тобой каждую секунду, пока ты находишься на этом плане. — Это еще не все. Он останавливает себя.

Положив руки ему на бедра, я придвигаю нас еще ближе друг к другу. Странно не чувствовать весов. И в то же время как-то притягательно.

— Мне нужно, чтобы ты поддерживал меня до самого конца.

— Клянусь.

То, о чем я собираюсь спросить, жестоко. Я знаю, что он пережил со своей матерью. Он хотел попытаться избежать этой боли снова. Но, возможно, он был прав… мы причиняем боль тем, кого любим.

— Тогда не уходи.

Его глаза расширились от узнавания, и едва заметная складка избороздила его бровь. Илрит знает, о чем я прошу, и, похоже, он не сердится на меня за это. Более того, он выглядит решительным.

— Виктория, я уже давно смирился с тем, что беспомощен перед тобой. Хорошо это или плохо, плохо или хорошо, но я буду рядом с тобой до самого конца. Моя песня будет последней, которую ты услышишь.

— Спасибо. — Два слова не исчерпывают всей моей благодарности, но это все, что я могу ему предложить.

Беспокойство о старых богах стихает, когда до моих ушей доносятся тихие стоны. Вздохи и визги восторга, которые не дают возможности сосредоточиться на чем-либо еще. Илрит останавливается и переминается с ноги на ногу. Он оглядывается назад, а затем снова вперед.

— Что это? — Я не вижу, что ждет нас на другом конце туннеля, по которому мы шли, но теперь это полностью поглощает мои мысли. Солнечный свет так ослепительно отражается от чистого песка впереди, что я вижу только яркость. Единственная подсказка о том, что ждет меня дальше, — это звуки, которые мой разум отказывается идентифицировать.

— Я надеялся, что здесь не будет других, — пробормотал он.

— Других?

Он на секунду поджимает губы и, потирая затылок, оглядывается на меня с несколько овечьей улыбкой.

— Может быть, будет лучше, если мы вернемся. Тебе не нужно видеть остальную часть острова Дерева Жизни. — Его слова говорят об одном, но ноги отказываются двигаться.

И теперь мне стало еще любопытнее.

— Что случилось? — спрашиваю я — нет, требую твердо. Он неловко сглатывает. Я пробую более мягкий подход. — Ты можешь мне сказать.

Но он все равно ничего не говорит и качает головой. Я никогда не видела, чтобы он выглядел таким смущенным и неловким, и не могу понять, что могло его так зацепить.

— Я обнажила перед тобой свою душу, Илрит. Я сказала больше, чем следовало. Выразила скептицизм по отношению к твоему дому, и ты принял это близко к сердцу. Дай мне шанс вернуть тебе эту доброту.

Его грудь медленно вздымается, пока он набирается храбрости.

— Пляж там, как и на всем остальном острове, — священное место для моего народа. Это одно из немногих мест во всем Мидскейпе, где мы можем ходить по суше, не испытывая никакого дискомфорта и не затрачивая много магии на поддержание двуногой формы. — Он переключается, его голос становится глубже, несомненно, вопреки ему самому. — Итак, именно здесь мы, мой народ… — он прочистил горло и, кажется, набрался храбрости, чтобы продолжить. — Именно здесь мы обеспечиваем будущие поколения.

Мой взгляд метался туда-сюда между ним и выходом из туннеля. Никаких изменений, никакого движения. Но звуки продолжаются, становятся все громче, достигая крещендо, от которого у меня самого сжимается низ живота и становится жарко от предвкушения. Но я не позволяю этому взять верх. Я не смущенная дева, не знающая путей наслаждения. Я беру себя в руки.

— Ты хочешь сказать, что именно сюда приходят сирены, чтобы заняться любовными утехами?

Он кивает. Я уже собираюсь согласиться с ним, что нам пора идти, как вдруг он говорит:

— Ты хочешь посмотреть на это? Берега наших страстей?

Я все еще стою на месте. Я смотрю на него, чувствуя, что должна сказать «нет». Ведь нам нечего там делать, не так ли? И это не то, что мне нужно видеть. Я знаю, как делаются дети. У меня есть все причины отказаться.

Но вместо этого, с огромным любопытством и малейшим предвкушением того, что он, возможно, действительно намеревается сделать, взяв меня сюда, я говорю:

— Да, я хочу.

Глава 35

По-прежнему переплетая пальцы, Илрит выводит меня из туннеля на солнечный свет. Здесь находится еще один пляж, еще одна часть острова, который Дерево Жизни привязывает к поверхности Вечного Моря. В отличие от участка непосредственно перед дверью Леллии, этот пляж похож на тот, с которого мы поднялись. Корни спутаны с двух сторон. Ствол дерева находится сзади. Открытая вода бьется о берег… и в морской пене — мужчины и женщины, голые и обнаженные.

Они извиваются, бьются, извиваются, скользят друг по другу в порыве страсти. В разных частях пляжа находятся три пары, но, похоже, они не занимаются ничем другим, кроме своего единственного партнера, сосредоточившись исключительно на том, с кем, как я предполагаю, они сюда пришли. Я никогда не видела ничего столь дерзкого и смелого в вопросах плотских утех.

Общая нескромность моего экипажа — совсем другое дело по сравнению с этим. Когда я видела членов своей команды в разном состоянии раздетости, это было либо по необходимости, либо совершенно платонически. Но это, это…а

Мое сердцебиение учащается. Это что-то совсем другое. Илрит сжимает мою руку, отвлекая мое внимание от прелюбодействующих парочек и возвращаясь к нему. Он задумчиво смотрит на меня, пытаясь понять, что я думаю об этом странном месте.

Он, несомненно, видит румянец на моих щеках. Интересно, видит ли он, как слегка вздымается моя грудь, когда я пытаюсь дышать, инстинктивно борясь с мгновенным чувством неловкости. Все мои прежние представления о том, что я не забочусь о скромности, исчезли.

— Мы можем уйти, если ты хочешь, — мягко напомнил он мне. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко.

Я качаю головой. Некомфортно — не то слово. Шокирована? Немного. Восхитительное искушение в запретном смысле? Тоже да.

— Признаюсь… это очень отличается от того, к чему я привыкла. Или на то, что я видела раньше. Но это твой народ и ваши способы. Это прекрасно, и это не повод для стыда, и не то, что нужно скрывать или избегать.

Он сияет так, словно я не могла сделать ему большего комплимента. Его плечи как будто немного расслабляются, и я задаюсь вопросом, не думает ли он, что этот элемент его народа мог бы как-то отпугнуть меня. От этой мысли мне хочется прижаться к нему еще крепче, даже когда наши пальцы разжимаются, чтобы не было видно прикосновения. Хотелось бы мне набраться смелости и сказать, что в его культуре нет ничего такого, что могло бы меня от него оттолкнуть. Он может быть родом из самого уродливого, самого жестокого, самого ужасного уголка мира, и я все равно захочу узнать о нем все… потому что это часть его самого. Слова жгут мне язык, но я не могу заставить себя произнести их. Открыть всю глубину моей нежности к Илриту и всему, что его окружает.

— Я надеялся, что ты почувствуешь это. Это место — одно из великих волшебств, сама жизнь. — Он кивает в сторону пляжа. — Сирены приходят сюда со своими сородичами, чтобы закрепить свою любовь, чтобы петь для Леди Леллии в надежде на рождение ребенка. Это один из немногих участков земли, на который все сирены могут спуститься в своих двуногих формах, необходимых для зачатия ребенка, без какого-либо дискомфорта. — Он слегка улыбается. — Прибытие на этот берег — мечта любой сирены, которая однажды захочет иметь детей.

— Похоже, вы об этом задумались, — заметил я. — Странно для человека, который еще даже не взял себе жену.

Он смеется.

— Да, но, несмотря на мои промедления, я всегда знал, что мой долг — иметь наследника. То, что я приду сюда, я уже давно принял. — Радость, которую я вначале услышала в его тоне, когда он говорил об этом месте, немного угасла.

— Неужели такая перспектива тебя не радует? — Неужели я неправильно его поняла?

Илрит не сразу отвечает, обдумывая мой вопрос.

— Я не могу сказать, что это меня «не» возбуждает, потому что сам поступок, конечно, возбуждает. — Он ухмыляется, и я, борясь со смехом, фыркаю. — Но я всю жизнь знал, что у меня будут дети. Я никогда особо не задумывался о том, хочу ли я их иметь. Честно говоря, я не думаю, что мне стоит об этом задумываться.

— Почему?

— Что, если я обнаружу, что не хочу ребенка, зная, что от меня в любом случае ждут одного или нескольких? — Он переадресует вопрос мне, хотя я знаю, что он не может ожидать от меня ответа. Илрит качает головой. — Но это заботы моего будущего. Давай не будем омрачать этот день моими заботами о том, что будет через год.

Мы оба полны решимости не обращать внимания на проблемы, терзающие наши умы, ради этого момента. Каждый день кажется последним, каждый час — это все, что нам осталось, чтобы по-настоящему узнать друг друга. Секунды ускользают слишком быстро, время, которое, кажется, невозможно оценить в полной мере, пока оно не ушло.

— Хочешь увидеть больше?

— Больше? — Я не знаю, что «больше» можно увидеть. Но мне до боли любопытно. — Ты уверен, что все в порядке? Я бы не хотела причинять кому-то неудобства. — Мы намеренно сосредоточились друг на друге, а не на парочках у кромки воды.

— Для тех, кто хочет уединиться во время интимного акта, есть мелководье и приливные бассейны. Если пара находится на открытом месте, то это потому, что они не возражают против присутствия других. Или даже приглашают их, чтобы их песни любви гармонировали с другими, как прекрасное подношение богине жизни.

Теперь я точно покраснела. Илрит слегка ухмыляется, но никак не комментирует мой легкий скандал. Вместо этого он ведет меня по пляжу.

Несмотря на то, что я не хочу смотреть, мой взгляд притягивается к парочкам, купающимся в прибое. Их волосы слиплись от соленой воды и прилипли к блестящим от пота телам, подчеркивая нарисованные на них метки и слабые очертания тех мест, где должна быть чешуя. По бокам лица торчат уши, еще более заметные в человеческом облике. Они, несомненно, сирены, даже на суше. И если бы их внешние особенности не говорили о том, что они недостаточно привлекательны, то песни наслаждения были бы как нельзя кстати. Это своеобразный хор, каждая пара вносит свой вклад в мелодию — прекрасная песня, созданная в гармонии случайностей. Я слабо улыбаюсь. Илрит прав. Это место и действие, для которого оно предназначено, прекрасны.

Мы пересекаем пляж и попадаем в другую зону сплетенных корней, отходящих от Дерева Жизни. Все это время мы касаемся друг друга тыльными сторонами ладоней, словно храним тайну. В отличие от первых двух проходов, здесь корни не образуют какого-то определенного туннеля. Вместо этого они свободно переплетаются между собой, как толстые узлы сети, образуя лабиринт, который к тому же наполнен звуками множества пар. Я предполагаю, что это и есть то самое место, о котором Илрит упоминал ранее, — для тех, кто хочет уединиться.

Мои подозрения подтверждаются, когда я краем глаза замечаю движение по ту сторону корней. Но я не смотрю прямо. Если они здесь, то не хотят, чтобы их видели.

Хотя все это заставляет меня задуматься, куда он меня ведет…

Но я не спрашиваю. Мои мысли разбежались от нервов и возбуждения, вызванного движением тел, от горячего желания, наполняющего выжженный солнцем воздух и взывающего к моему собственному возбуждению. Потребность, которую Илрит зарождал во мне, достигла своего апогея.

Поведет ли он меня в один из этих укромных альковов? Поцелует ли он меня снова? Здесь? Наедине? Узнаю ли я, что именно скрывается под его юбкой? Я смотрю на него краем глаза.

— Мы можем пойти в любое время, когда ты захочешь, — говорит он, отрывая меня от моих мыслей.

Мой взгляд перебегает с юбки на впадины его живота. Когда мой взгляд, наконец, остановился на его лице, в его глазах появился знакомый блеск. Меня поймали. Я несколько смущенно усмехаюсь.

— Я ничего не говорила о том, что хочу уйти.

Его глаза, кажется, потемнели от напряжения, когда он уставился на меня. Илрит облизывает губы, и это движение почти сводит меня с ума.

— Ты ведь знаешь, зачем я привел тебя сюда, не так ли? — Голос у него низкий, хриплый.

Мое внимание переключается на него достаточно долго, чтобы смутно осознать, где находится это «здесь». Мы нашли свой укромный уголок. Стены корней, окружающие это укромное место, уходят в море, обнимая нас и предлагая столь желанное уединение. На мгновение я не могу подобрать слов, но потом беру себя в руки.

— Думаю, да, — шепчу я в ответ.

— Мы не обязаны, — говорит он.

— Не должны, — поправляю я. Но я кладу руки ему на бедра и прислоняюсь к нему. — Но я хочу. А ты?

— Больше всего на свете.

Эти слова — искра, молния в темноте, пробивающаяся через воды, которые мы создали между нами. Приводят нас в движение. Его руки в моих волосах. Я ударяюсь спиной о корень. Он прижимает меня к себе, и никогда еще я не испытывала такого восторга от своей неподвижности.

Я открываю рот, и его язык оказывается там. Готов. Жаждет. Он скользит по моему рту и исследует его. Я откидываю голову назад, чтобы дать ему лучший доступ. Илрит знает, чего я хочу — что мне нужно. Его рука лежит на моей груди и тянет за тесемки жилета, который нашла для меня Лючия. Я чувствую, как она облегчает меня, но все равно слишком стягивает. От осознания того, что скоро она будет снята и я окажусь под его пальцами, любая ткань словно стягивает меня до одышки.

Илрит не позволяет мне долго мучиться. Он наклоняется вперед, откидывая мой подбородок, берет в кулак ленту. Одним уверенным движением он тянет. Моя спина выгибается, руки отводятся назад, чтобы принять удар. Я задыхаюсь.

Он делает паузу, но выражение его лица не кажется нерешительным или неуверенным. Наоборот, он как будто смакует этот момент. Он смотрит на меня так, как будто я произведение искусства, свидетелем которого он ждал всю свою жизнь.

Возможно, мы ждали именно этого момента, каждый в своем пространстве и времени. В течение пяти лет наши души были связаны в неосознанный дуэт. Наши движения были созвучны даже в разных мирах. Каждое действие, каждое решение и поступок вели нас именно к этому моменту — моменту, когда мы встретимся. Мы осознаем друг друга на каком-то врожденном уровне, который выходит за рамки логики.

Даже если наши лучшие чувства кричат, что наши действия неправильны, наши души остаются уверенными. Мы существуем только в этом славном «здесь и сейчас», отбросив стыд и сомнения. Этот миг вполне может быть — и, скорее всего, будет — единственным в нашей жизни.

Илрит снова движется ко мне. Когда его пальцы погружаются в мои волосы, его губы слегка раздвигаются, челюсть расслабляется, но брови нахмуриваются, как будто ему больно.

— Что такое? — Я боюсь того, что он может сказать. Вдруг он наконец разглядит во мне какой-то недостаток. Что-то, о чем я всегда знала, но пыталась скрыть от него, потому что так отчаянно хотела, чтобы он увидел во мне достаток.

Илрит качает головой и как будто читает мои мысли.

— Ты совершенство. Ты сияешь, как сама Леди Леллиа.

Возможно, наш дуэт затуманил его рассудок, но я не спрашиваю его. Я не хочу спорить. Поэтому я принимаю его похвалу с теплотой и готовностью.

— И ты тоже, — отвечаю я. — С того момента, как я впервые увидела тебя, ты показался мне великолепным.

Комплимент, кажется, застает его врасплох. Впервые он отводит глаза от моего тела не от неодобрения, как я, возможно, когда-то ожидала, а, похоже, от смущения. Я прижимаю руку к его груди, откидываюсь на корень и смотрю на него сквозь ресницы.

— Ты сногсшибателен, — еще раз подчеркиваю я. Как такой прекрасный мужчина, как Илрит, может думать о себе иначе, ума не приложу, но я буду повторять это так часто, как он захочет. — И я хочу, чтобы ты прикасался ко мне и держал меня до тех пор, пока я не потеряю всякое чувство собственного достоинства. Пока весь мир не исчезнет, а вместе с ним и все мои заботы и боли.

Я хочу чувствовать, пока я еще жива. Хотя бы еще раз…

— Думаю, я смогу удовлетворить твою просьбу, — говорит он, прижимаясь к моим бедрам и проводя ладонями вверх, скользя по моей груди. Я задыхаюсь. Глаза закрываются, и я прикусываю нижнюю губу, смакуя это ощущение. Он продолжает двигаться вверх, прослеживая следы на моей груди, плечах, руках, вплоть до кистей.

Я твой холст, хочу сказать я. Сделай меня.

Без слов он ведет меня к кромке воды, усаживая на дно. Мои колени обхватывают его бедра, и я сажусь на него, обхватывая его плечи, пока он разминает мои бедра и задницу. Мы целуемся до тех пор, пока я не устаю от поцелуев. И все же я не могу смириться с мыслью о том, чтобы остановиться. Меня поглощает потребность в большем, в большем количестве ощущений, в большем количестве этого чувства, которое пульсирует во мне, как лихорадочное спасение.

— Я хочу больше. — Мысль ускользает от меня, и он ухмыляется мне в губы. — Дай мне все.

Крепко обняв меня, Илрит наклоняется вперед и укладывает меня на песок и прибой.

— Я намерен удовлетворить твою просьбу, — говорит он. — Но всему свое время.

— Ты невыносимый дразнила[6], — задыхаясь, говорю я, когда он покусывает мою ключицу и целует грудь.

— Должен признаться, что никто раньше не называл меня так. — Он уделяет особое внимание моей груди.

— Я уверена, что кто-то называл. — У меня перехватывает дыхание.

Он делает вид, что думает об этом, и я стону, когда его движения прекращаются. Он снова смеется и продолжает осыпать меня ласками.

— Нет, я не думаю, что это кто-то делал.

Я уверена, что буду первой из многих. Эта шальная мысль — непрошеная и нежеланная, но она остается только в моей голове. Я не хочу думать о том, сколько еще бесчисленные другие последует за ним, привлеченные его притягательностью и неоспоримой харизмой. Я не буду строить догадки о том, кто из прекрасных женщин, которых я видела в Герцогстве Копья, станет его невестой. Я могу изменить будущее так же, как и свое прошлое — все, что я могу сделать, чего хочу, это быть беспомощной перед настоящим.

Илрит продолжает спускаться по моему телу с жадными руками и поцелуями, задирая туго затянутую юбку, руки скользят по моим бедрам, расстегивая ткань. Я стону, выгибаясь на песке. В тот момент, когда мне кажется, что он вот-вот достигнет апогея моего желания, он останавливается и опускается на колени. Единственное, что удерживает меня от возражений, это когда он тянется к завязкам юбки. Он распускает узел, и облегающая ткань спадает, обнажая всего его.

Мы оба одновременно впервые по-настоящему смотрим друг на друга. Мы замираем на мгновение во взаимном молчании. Благоговения.

Почему-то это не кажется нам началом конца. Только началом. Как будто вместе мы можем как-то избежать суровой судьбы, впечатанной в нашу плоть.

Илрит сдвигается и устраивается на мне. Наши тела сливаются, я чувствую каждый сантиметр его тела между бедер, прижимаясь ко мне. Ищет входа без слов. Меня охватывает чувство вины, внезапное и непрошеное — я не могу найти его причину. Илрит замирает. Должно быть, он видит мгновенную панику в моих глазах.

Он ласково гладит меня по щеке и говорит:

— Мы можем остановиться.

— Я знаю, — отвечаю я. — Я не хочу.

— Ты уверена?

— Уверена, — настаиваю я. Первый раз с любым человеком — это, по крайней мере, немного неловко. Первый раз с мужчиной, который не является тем, за кого вышла замуж, кажется еще более неловким. Но я не делаю ничего плохого. Я напоминаю себе, что я свободна душой, законом и духом. Я даже с трудом вспоминаю о тех узах, которые были на мне изначально.

Илрит как будто знает, какое смятение — все сомнения — преследует моря моего разума. Он терпеливо ждет, пока я разберусь с ними. Пока я трачу время на то, чтобы избавиться от неуверенности, пока, наконец, не смогу кивнуть ему. Его ответная улыбка не похотливая и не безудержная страсть. Напротив, она искренняя, наполненная неподдельной радостью и привязанностью.

Илрит наклоняется вперед и целует меня еще раз — нежно, почти целомудренно. Но нет ничего целомудренного в том, как он крутит бедрами, впервые вжимаясь в меня.

Я ахнула от мгновенной боли, вызванной расширением, чтобы принять его внушительные размеры. Хотя у меня, насколько я могу вспомнить, было не так уж много опыта в обращении с плотью, я подозреваю, что Илрит особенно благословен. Похоже, он и сам это знает: он медленно входит в меня, изучая мое лицо в поисках признаков боли или колебаний.

Не найдя таковых, он подается вперед до тех пор, пока наши бедра не соприкасаются и наши тела не становятся единым целым. Солнце светит ярче. Припев в моем сознании звучит громче, четче, как будто сама Вселенная открывается, чтобы открыть давно скрытый великий секрет. Я легка, как песня, напряжена, как молитва. Я расслабляюсь, когда меня охватывает сладкое чувство наполненности. И тут, как только я утвердилась в этой новой реальности, созданной нами самими, он начинает двигаться. Каждый толчок разрушает и переделывает весь мой мир.

Его бедра бьются о мои, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Я обхватываю его ногами за талию, как прошлой ночью, и держусь за него так, словно от этого зависит мое существование. Илрит неистово целует меня, крепко прижимаясь губами к моим, словно желая уловить каждый стон, прорывающийся между моих губ, и выдохнуть его обратно, как песню в моем сознании. Его темп становится устойчивым, а выносливость — непоколебимой, посылая волны удовольствия по моему телу.

Мои стоны звучат так громко, что я не могу понять, то ли они только в моем сознании, то ли я сама теперь веду песни наслаждения, исполняемые на этом пляже. Какая-то часть меня надеется, что это последнее. Я хочу его со всепоглощающим желанием. Я хочу, чтобы они все услышали, чтобы сама старая богиня смотрела со своего дерева и улыбалась, что мы каким-то образом раскрыли великую тайну. Что именно это и требовалось все это время, чтобы сделать подношение, способное унять ярость Крокана.

Это должен был быть дуэт, который бы гармонировал с обещанием, данным Кроканом Леллии. Двое влюбленных. Не холодные и бесчувственные жертвы. Но жертва страсти.

Илрит медлит и отходит в сторону. Я смотрю на него, смущаясь и борясь с хныканьем. Он улыбается, в его глазах появляется лукавый блеск, и откидывается назад. Мои ноги обхватывают его бедра, и, не отрываясь от меня ни на мгновение, он оказывается на спине. Я сижу на нем верхом. Он хватает меня за бедра, подталкивая и направляя. Теперь моя очередь задавать темп. Моя очередь контролировать ситуацию, и я наслаждаюсь этим. Я двигаюсь быстро, наслаждаясь стонами и криками, которые он при этом издает. И тут же, без предупреждения, я останавливаюсь.

Кончики его пальцев впиваются в мою плоть, он пытается притянуть меня к себе, но я не двигаюсь. Мои руки прижимаются к его широкой, сильной груди, и я ухмыляюсь, медленно, целенаправленно покачивая бедрами. Его голова откидывается назад, и Илрит издает стон, переходящий в рычание. Он знает, что я дразню его, и наслаждается этим не меньше, чем я.

Я повторяю — быстро, потом медленно, быстро, потом медленно. Мы продолжаем ползти к краю этой чудесной сладкой разрядки, но так и не достигаем ее.

С разочарованным стоном он отталкивает меня. На мгновение мне кажется, что я зашла слишком далеко и дразню его. Но его глаза по-прежнему полны вожделения и интенсивности. Он поворачивает меня, усаживая на колени. Руки по-прежнему держат меня за бедра, и он одним плавным движением входит в меня, беря меня сзади, как животное. Даже несмотря на дыры в памяти, я знаю, что никогда не чувствовала мужчину под таким углом. Я никогда не знала, что существует столько способов испытать удовольствие — разные точки внутри меня, которые можно поражать снова, снова и снова.

И когда это уже становится слишком, он наклоняется вперед. Одной рукой он хватает меня за грудь, другой обхватывает мои бедра, поглаживая вершину бедер, и продолжает неустанно входить и выходить из меня, умоляя сдаться. Это слишком сильно, чтобы сопротивляться.

Я издаю крик. Я содрогаюсь и нахожу свою сладкую разрядку. Илрит обнимает меня, поддерживая в страсти. Его грудь прижимается к моей спине. Он остается во мне, целуя мои плечи, проводя пальцами по моему телу, словно рисуя на нем новые линии.

Когда я наконец собралась с силами, чтобы заговорить, я сказала:

— Это было невероятно.

Илрит кусает меня за плечо. Я слышу ухмылку в его словах, не видя ее.

— Это было только начало.

Глава 36

Мы одеваемся молча, воздух между нами густой от затянувшейся страсти. Это не вызывает ни малейшего дискомфорта или неловкости. Даже наоборот, это приятная близость. Мы обмениваемся взглядами и понимающими улыбками под раскрасневшимися щеками. Каждый взгляд подчеркивает, что теперь у нас есть опасная тайна.

Мы разделяем не только это.

Я чувствую его на себе — глубже, чем метки, нанесенные на мою кожу. Ему не нужно прикасаться ко мне. Достаточно одного взгляда, чтобы почувствовать призрачные очертания его рук, гладящих мою грудь, хватающих меня за бедра, или его рот на моей шее. Воспоминания заставляют меня вздрагивать; фантомные ощущения от него — это почти слишком. И все же я хочу большего. Если бы мы могли повторить все сначала, я бы сделала это в одно мгновение. Я бы отдалась той пьянящей страсти без угрызений совести.

Несмотря на то, что наши отношения были очень интенсивными, я не могу не желать, чтобы у нас было больше времени… не только сегодня, но и месяцы, и годы, чтобы лучше узнать друг друга. Целая жизнь, чтобы исследовать все, чем мы можем и не можем быть, чтобы увидеть, может ли эта зарождающаяся привязанность перерасти во что-то по-настоящему глубокое.

И в то же время я хочу всего и сразу. К черту медленное движение, я хочу все и сразу. Мысль о том, что мы можем быть вместе, не заставляет меня напрягать инстинкты. Когда речь заходит об Илрите, в моей голове не возникает никаких предостережений или опасений. Может быть, если бы моря не гнили, старый бог не бушевал, и все не зависело бы от того, что моя жизнь будет принесена в жертву… у нас мог бы появиться реальный шанс на что-то настоящее.

Это горько-сладкая мысль. Но не настолько горькая, чтобы я от нее отказался. Думаю, если бы у меня был шанс сделать все заново, я бы еще больше старалась любить. Несмотря на то, что какое-то странное чувство говорит мне, что я должна избегать ее любой ценой.

Ты недостойна любви.

Я приостановилась, услышав эту шальную мысль. Это было сказано голосом, не совсем похожим на мой собственный.

— Что случилось? — Илрит кладет ладонь мне на плечо.

Я качаю головой.

— У меня появилась странная мысль.

— О нас?

— Нет. — Я улыбаюсь ему. Обнадеживающе.

— Ты хочешь о чем-нибудь поговорить?

— Я так не думаю. — Я беру его руку и переплетаю свои пальцы с его пальцами, целуя костяшки. — Бывает ли так, что у тебя в голове без предупреждения появляется какая-нибудь шальная или навязчивая мысль?

— Иногда, — признается он. — Хотя обычно они с чем-то связаны. Ты уверена, что не хочешь ничего обсуждать?

— Я чувствую себя великолепно, Илрит. Это была мимолетная мысль, которая не заслуживает доверия.

— Ну что ж, хорошо. — Он с улыбкой оставляет этот вопрос.

Взяв меня за руку, он ведет меня обратно через сплетение корней к пляжу страсти и отпускает меня, когда мы снова оказываемся на открытом пространстве. Сейчас здесь почти пусто. Только одна пара стоит у кромки океана, прислонившись к корню в том месте, где он впадает в воду. Я не знаю, были ли они там, когда мы пришли, или нет. Но я не обращаю на них внимания. Я все еще слишком увлечена тем, чем мы только что поделились. Я сосредоточена на его магии, которая все еще обжигает мою кожу.

Я смотрю на него и думаю, будем ли мы еще когда-нибудь говорить об этом. В голове снова проносится мысль о любви. Было бы здорово влюбиться в него. Почувствовать тот тревожный трепет возбуждения. Смотреть на него, на гребень его носа, на сильную линию челюсти, на слегка надутые губы, любоваться им так же бесстыдно, как сейчас, но иметь возможность превратить это в нечто большее.

Но то, что мы разделяли, не может перерасти в любовь. По крайней мере… не в любовь, которую мы когда-нибудь признаем. Мы должны позволить тому, что распускается, умереть на лозе. Сегодняшний день может быть лишь днем запретного удовольствия. Наконец-то мы насытимся и снимем растущее напряжение. Все будет хорошо, если я сделаю вид, что этого не было, говорю я себе. Мне не нужно говорить об этом или рассказывать кому-то, чтобы знать, что это было на самом деле. В этом я могу найти покой. По крайней мере, я думаю, что могу.

Однако другая часть моего сознания уже задается вопросом, когда или если мы найдем повод вернуться сюда. Может быть, он проберется ночью в мою комнату и заберет меня при свете луны. Я не могу не надеяться, что он это сделает и что это будет скоро, но у меня не хватает смелости спросить об этом.

Мы останавливаемся в туннеле перед пляжем, где мы впервые оказались. Охранники, сопровождавшие нас сюда, несомненно, все еще ждут под водой. Находясь вне поля зрения, Илрит на мгновение бросает на меня извиняющийся взгляд.

— Мне очень жаль, — говорит Илрит. Я моргаю, пытаясь сообразить, за что он может извиняться. Он улавливает мое замешательство и продолжает: — Когда мы вернемся, мне придется сделать вид, что…

— Ничего не случилось, — заканчиваю я за него с небольшой и, надеюсь, обнадеживающей улыбкой. — Я знаю. Я и не ожидала, что будет по-другому. Мы сделали свой выбор, зная наши обстоятельства. — Когда он все еще выглядит нерешительным, я подчеркиваю: — Действительно, все в порядке.

— Я не чувствую себя «в порядке». — Он вздыхает. — Мне кажется, что я тебя предаю, что я тебя использовал.

— Если уж на то пошло, я использовала тебя. — Я качаю головой, прежде чем он успевает вставить еще одно слово. — Я взрослая женщина, сама контролирую свои желания и делаю то, что хочу. Ты сделал то же самое. В этом нет ничего плохого. Мы оба знали свои обстоятельства. Истинно, Илрит, не думай об этом.

— Подозреваю, что я проведу много, много восхитительных часов, думая о сегодняшнем дне. — Он наклоняется ко мне чуть ближе, когда говорит это. Я прикусываю губу, и его взгляд падает на движение. На периферии я почти вижу, как он тянется вверх, чтобы коснуться моего лица.

Но он сильнее искушения. И это хорошо, потому что если он снова переступит черту, я сомневаюсь, что смогу быть лучше из нас двоих. К черту риски. Я бы использовала еще один шанс. Илрит снова начинает двигаться, и я тоже. Но он снова останавливается без предупреждения и смотрит на меня с новой целью.

— Если бы я пришел к тебе ночью… была бы рада мне?

Я чувствую, как у меня отпадает челюсть. Я, честно говоря, не ожидала, что между нами может возникнуть возможность для новых поблажек, хотя это очень и очень желательно.

Я киваю, не заботясь о том, насколько я выгляжу нетерпеливой. Играть в жеманство или отрицание сейчас бессмысленно.

— С превеликим удовольствием.

Кажется, он вздохнул с облегчением, как будто не был уверен, что я скажу ему «да». Как он мог подумать что-то другое? Особенно после того дня, который мы провели вместе?

Как я и предполагала, воины ждут нас прямо под волнами. Кажется, они ничуть не подозревают, что задержало нас на полдня. Возможно, они не хотят знать или считают, что лучше не задавать вопросов.

Я держу голову высоко поднятой и веду себя непринужденно, пока мы возвращаемся в замок. Беззаботно попрощавшись, мы с Илритом расходимся в разные стороны. Мне требуется максимум самообладания, чтобы не оглянуться на него. Не надеяться, что он уже плывет обратно ко мне.

Я знаю, что еще слишком рано для этого, но ничего не могу с собой поделать. Я не могу перестать надеяться на его приход, когда остатки дня переходят в ночь. Я жду на балконе, не обращая внимания на Крокана, вздымающего потоки гнили внизу, и сканирую воды над головой, ища хоть какие-то признаки Илрита.

Но их нет. Ночь прошла, рассвело, а Илрита все нет. Я напоминаю себе, что он сказал, что не сможет прийти в ближайшее время, не вызывая подозрений. Кроме того, я уверена, что у него есть много обязанностей и помимо меня. Я твержу себе, что не буду слишком много думать и зацикливаться на его отсутствии.

Я посвящаю свое время тому, что должна делать — работе над старыми гимнами. Я сажусь на перила балкона, где мы с Илритом сидели в тот вечер.

В одиночестве я пою.

Слова идут из глубины моего живота, втягиваются через грудь и тянутся к вершинам моего сознания. Когда они проникают в мои мысли, они тянут за собой части меня. Разрушая меня изнутри. Каждый раз выбирать воспоминания труднее, чем в прошлый. Я подумываю о том, чтобы пожертвовать памятью об Илрите и своей страсти… но не делаю этого. Я хочу, чтобы это оставалось со мной как можно дольше.

Вместо этого я выбираю воспоминания о заседаниях совета. Последние следы человека по имени Чарльз. Они могут сгореть. Что бы с ним ни случилось, это уже не имеет для меня никакого значения. Это так неважно для того, где я сейчас нахожусь.

Ноты поднимаются, становясь все легче и легче с каждой мыслью, которую я отпускаю. Кажется, что моя душа впервые в жизни парит вместе с ними, беспрепятственно. Я пытаюсь петь всей грудью, чтобы дотянуться до самых высоких ветвей Дерева Жизни, раскинувшегося надо мной. Но слова отяжелели от неподвижной, тяжелой воды, затянутой в сгущающуюся гниль.

Моя песня тонет в Бездне. Я почти слышу слабое эхо, доносящееся до меня. Этот звук одинок и гораздо холоднее, чем я чувствую. Я замираю, слегка наклонив голову. Я напеваю еще одну ноту. Ответ наполнен тоской и болью.

Я приостановила песню, пытаясь осмыслить услышанное. Было ли это просто эхо? Или Крокан пел мне в ответ? Закрыв глаза, я пытаюсь повторить звук в своем сознании, чтобы понять его, но меня прерывают.

— Ваше Святейшество? — позвала Лючия.

— Я здесь. — Я отталкиваюсь от перил и прохожу в свою комнату, когда она появляется.

Она сразу же понимает, что мы сделали. Я не знаю, откуда она знает, но она знает. Как только она проплывает по туннелю, она останавливается и смотрит на меня. Выражение ее лица резко меняется с широкого на суженное.

Я становлюсь чуть выше и слегка улыбаюсь, как бы признавая, что она знает, не произнося ни слова. Лючия качает головой и перекрещивается, бросая на меня неодобрительный взгляд. Я не ожидала, что она скажет что-нибудь о нас с братом. Но, видимо, я ошибалась.

Глава 37

Она хватает меня за руку. Ее слова торопливы, произнесены шепотом, хотя она обращается прямо к моему сознанию.

— Я беспокоюсь о вас обоих.

— Ты… и мой брат… — Ей требуется секунда, чтобы сформулировать слова, как будто она не может поверить, что вообще их произносит. А может быть, она внутренне содрогается от мысли о близости с братом. Возможно и то, и другое.

— Я не понимаю, о чем ты. — Я продолжаю прикидываться дурачком, желая, чтобы она уточнила и рассказала мне, что именно она знает — что она видит или слышит, — чтобы я могла лучше это скрыть, чтобы защитить Илрита.

— Твои метки немного сместились.

— Правда? — Я подняла руку. Татуировки выглядят в основном так же, как и всегда.

Лючия тоже осматривает метки.

— Да. Немного на твоей коже. Определенно, в песне, с которой резонирует твоя душа — она больше не соответствует тому, что мы нанесли. Я могу только предположить, что это был довольно грандиозный сдвиг, чтобы так существенно скорректировать ваш дуэт.

— Я слышала голос Леди Леллии. — Я предлагаю это объяснение, чтобы убедиться, что оно может заменить ее подозрения на случай, если кто-то еще заметит.

Она замирает, вскидывая на меня глаза.

— Правда? — Ее голос все еще шепчет, но в нем уже нет страха и беспокойства. Скорее, благоговение… и мимолетная надежда, такая же нежная, как и слова.

Я киваю.

— Я уверена в этом. Возможно, это и было причиной изменения меток?

Лючия отстраняется, взгляд ее метался между моей рукой и лицом.

— Такая грандиозная вещь должна была повлиять на них… Но я знаю песню моего брата. — Она вздыхает. — Я слышу ее в тебе.

Что это значит? Сердце замирает, словно не в силах выбрать между радостью и разрывом. Песня Илрита теперь часть меня, написанная на моей душе. Что это будет значить для него, когда я покину это смертное царство? И что это будет значить для меня?

— Смогут ли другие узнать об этом? — Я сосредоточилась на том, чтобы обеспечить ему максимальную безопасность, несмотря на риск, на который мы пошли.

— Скорее всего, нет, — неохотно признает она. — Я подозреваю, что смогу, потому что я видела почти все твое помазание и хорошо знаю песню твоей души, а мой брат и того лучше.

Это вселяет в меня надежду.

— А помазание не пострадало?

— Нет, насколько я могу судить. — Облегчение. — Но это может случиться, если вы будете упорствовать. Вы оба делаете опасное дело. Такая связь может поставить под угрозу то, что ты сможете должным образом спуститься в Бездну и предстать перед Лордом Кроканом. Ты формируешь больше связей с этим миром. — Она смотрит на меня, брови нахмурены от беспокойства.

— Мы знаем о риске, — говорю я, пытаясь своим тоном передать ей часть своего спокойствия. Монстр вины за наши решения снова пытается всколыхнуться. Но я не позволяю ему овладеть собой. Теперь уже нет пути назад. — Я понимаю твое беспокойство, мы оба понимаем, но у нас все под контролем.

Она вздыхает и уходит, прислонившись к колонне и глядя в Бездну.

— Лючия…

— Наша мать… она отдала все силы, чтобы унять ярость Лорда Крокана. Этого было недостаточно, и Илрит всегда винил себя в том, что ее жертва оказалась «бессмысленной». Он считал, что это его вина, что она все еще слишком привязана к этой земле, чтобы должным образом спуститься на землю. — Взгляд Лючии устремлен на тысячу лиг, поскольку

— Теперь он снова рискует. — Она слегка поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Ее раненый взгляд острее любого кинжала находит мягкое место между моими ребрами. — Ты убьешь его.

— Нет, не убью, — яростно говорю я. — Я не позволю причинить ему вред.

— Тебя не будет, — отрывисто говорит она. — И если чувство вины за то, что ты не смогла стать жертвой, не выведет его из равновесия, то тяжесть утраты сделает это. Как это было с моим отцом.

Я проплываю мимо, покачивая головой.

— Илрит не любит меня так, как твой отец любил твою мать. — Она тупо смотрит на меня. — Не любит, — снова настаиваю я. — Я об этом позаботилась.

— Если ты «позаботилась», то почему я слышу гармонию песни его души, смешанную с твоей? — Глаза Лючии наполнены твердой решимостью. Таким взглядом я бы одарила любого, кто посмел бы даже подумать о том, чтобы причинить вред Эмили. Прежде чем я успеваю ответить, она продолжает: — Скажи мне, почему я не должна донести на вас обоих в хор?

Слова холодны как лед и застывают на месте.

— Потому что я даю вам слово, что…

— Твое слово? — В этих двух словах есть осуждение, от которого у меня по позвоночнику пробегает дрожь. В них я слышу всех тех, кто в Денноу называл меня оскорблениями, которых я больше не понимаю: Нарушитель клятвы.

Почему они меня так называли? Я не могу вспомнить, а укол несправедлив и жесток.

— Ты дала нам слово — дала ему слово, что будешь посвящена в помазание, если он поможет твоей семье, — говорит она.

— И я предана, всем своим существом.

— Нет, если ты делаешь то, что ставит под угрозу саму твою цель! — огрызается она. Я отступаю назад.

— Лючия… пожалуйста, — мягко говорю я. — Это был момент страсти, не более того. — Странно лгать, пытаясь защитить свою честность. Но самое важное из всего этого — чтобы Илрит не страдал за то, что мы сделали. — Я не люблю его. Он это знает. — Слова нелегки, как ложь. Надеюсь, что и звучат они не так.

— Знает? — скептически спрашивает Лючия.

— Да. Я ему прямо сказала, пока… ничего не случилось. — Этот разговор становится глубоко некомфортным из-за того, что он ведется с его сестрой. Но я продолжаю. — Пожалуйста. Я хотела получить телесное удовольствие перед смертью — так сказать, почесать зуд. Если уж на то пошло, то это скорее помогло разорвать связь, чем укрепить ее. У меня нет никаких затянувшихся желаний.

Лючия продолжает настороженно смотреть на меня. Вздохнув и махнув хвостом, она садится на край моей кровати и снова смотрит в Бездну. Локти опираются на изгиб хвоста. Подбородок в руках.

— Я ненавижу это. — Слова честные и грубые. — Ненавижу, что впервые за шесть долгих лет я вижу своего брата по-настоящему счастливым с человеком, который отмечен смертью.

— Мне жаль. — Я подплываю к ней и устраиваюсь рядом. — Илрит — хороший мужчина… он заслуживает всего счастья в мире. И мне жаль, что я не могу дать ему его.

— Он выживет. Мы с Фенни позаботимся об этом. Только, пожалуйста, не усложняй нам жизнь. Мольба отчаянная и надломленная.

— Я не буду. — Я разрываюсь на две части. Между тем, чего я хочу, и тем, что я должна сделать. Между моими клятвами и обязательствами и мужчиной, которого я никогда не просила и даже не думала, что хочу. — Но с ним все будет в порядке. Я уверена в этом. У него есть вы обе. — Фенни и Лючия долгое время удерживали Герцогство Копья вместе, я думаю.

— Когда он действительно прислушивается к нам. — Она вздыхает и отталкивается от кровати, останавливаясь в середине дрейфа. Повернувшись ко мне спиной, она говорит: — Я не собираюсь рассказывать Вентрису.

— Нет? — не могу удержаться от вопроса. На мгновение я была уверена, что она это сделает.

— Нет смысла… Мы же не успеем помазать кого-нибудь еще. А ты уже отмечена как жертва; нам придется сначала убить тебя, если мы захотим попробовать. — Мрачно, но работает в мою пользу. — Так что, даже если ты будешь некачественным жертвоприношением, ты лучше, чем просто забитый или, что еще хуже, никакой. Я с содроганием думаю о том, что может случиться, если мы никого не представим Лорду Крокану. Кроме того, я не хочу, чтобы мой брат попал в еще большие неприятности, чем обычно.

Я тоже отталкиваюсь от кровати и придвигаюсь к ней.

— Спасибо, Лючия. Я знаю, что это не для меня, но для меня очень много значит то, что ты это сделала.

— Да, но докажи, что твое слово — это то, чем его считает Илрит.

— Я сделаю это, — решаю я. За всю свою жизнь я ни разу не нарушил клятву. — Я клянусь тебе. Я укрощу гнев Лорда Крокана и верну Вечному Море спокойствие и процветание.

— Хорошо. И проследи, чтобы отныне тебя отмечали только мы с Илритом… не будем рисковать, что кто-то еще узнает об этом.

— Ты хорошая женщина и хорошая сестра, Лючия. Спасибо. — Мне хотелось бы иметь больше времени, чтобы узнать ее получше. Возможно, подружиться с ней как следует. Как и в случае с чувствами к Илриту, в отношениях с Лючией есть зачатки дружбы, но они не успевают перерасти в нечто большее.

Она слегка кивает.

— Только не заставляй меня жалеть об этом, — говорит она и приступает к работе.

Ее движения расслаблены и целеустремленны. Уверенные. Она уже почти закончила, когда к ней подплыл Вентрис.

— Как она? — спрашивает он Лючию, даже не поприветствовав меня.

— Я как раз заканчиваю. — Лючия еще раз проверяет свои реплики — те, что были новыми, и поправки к старым. Надеюсь, она была права, когда сказала, что сможет скрыть изменения, которые Илрит внес в мои метки.

Вентрис подплывает к нам, а я остаюсь совершенно неподвижной, стараясь сохранить спокойное выражение лица. Мне нечего бояться. У тебя нет причин для подозрений. Я повторяю эти мысли, сохраняя их для себя.

— Она хорошо выглядит, — говорит он, наклоняясь в сторону. Я стараюсь, чтобы мои плечи не опустились от облегчения. — Отличная работа, как всегда.

— Благодарю Вас, Ваша Светлость. — Лючия склоняет голову. — Если можно, к какому сроку необходимо завершить метки?

— Наши астрологи и специалисты по приливам и отливам говорят, что до летнего равноденствия должно пройти менее пятидесяти ночей.

Меньше двух месяцев, думаю я про себя. Это так близко. Двадцать пять лет — это все, что было в моей жизни. Это слишком мало. Может быть, я и смирилась со своей судьбой, но впервые мне стало больно. Сегодняшний день окрасил все, что я отпускаю, в болезненные цвета.

Как я позволила себе дойти до этого места?

Я пытаюсь вспомнить обстоятельства, но они туманны. Я знала Илрита, когда он пришел за мной на борт моего корабля. Я знала, что он придет и заберет меня. Так почему же…

— Теперь, — продолжает Вентрис. — Прошу тебя, пойдем с нами.

— Куда?

— Мы собираемся начать подготовку к последнему куплету твоего помазания.

Я делаю то, что мне говорят. Но не для него и не потому, что он мне велит. Я делаю это спокойно, потому что думаю, что есть шанс снова увидеть Илрита. Меня осеняет, как мало времени у нас с ним осталось. Не успею оглянуться, как все закончится, и я должна наслаждаться каждым мгновением. Мне нужно кое-что спросить у него… кое-что о себе.

Мы грациозно скользим по извилистым коридорам и комнатам замка странной формы. Я не обращаю внимания на то, куда мы идем. Мне кажется, что это не так уж и важно знать, ведь недолго же я здесь пробуду. Вместо этого я сосредоточилась на многоцветной красоте всего этого. Замысловатое и органичное мастерство, с которым сирены строят свои жилища, порождает органичное слияние формы и функции — потрясающее слияние, которое я вижу как будто впервые.

Мы оказываемся в другой большой пещере, не похожей на ту, где встретились хоры. Она заполнена скульптурами, похожими на те, что стоят в оружейной Илрита. С одной стороны — резное изображение Крокана. На противоположной — изображение Леллии и ее Древа Жизни. Однако, в отличие от оружейной комнаты Илрита, корни, обвивающие это пространство, не вырезаны из камня.

Это настоящие корни Древа Жизни, мерцающие призрачной дымкой, как и анамнестические спектральные деревья, свисающие с потолка. Они освещают пространство своим сиянием. Как будто лес вырос вверх ногами, опираясь на корни самого Дерева Жизни. Я ненадолго задумываюсь, почему эти корни мерцают таким же сиянием, как и анамнез, в то время как другие корни за пределами замка, те, что спускаются в Бездну, гниют. Возможно, Илрит был прав, и это воды смерти отравляют жизнь.

От размышлений меня отвлекли два крупных изумруда, инкрустированные в качестве глаз для вырезанного Крокана. Мой взгляд фиксируется на них, как будто настоящий Крокан видит меня сквозь свое каменное отражение. Я почти слышу шепот слов, которые не могу понять, потому что они не предназначены для смертных ушей. Они роятся в глубине моего сознания, зовут меня, манят все ближе и ближе.

Он ждет меня в этой бесконечной яме с водой и гнилью. Старый бог смерти зовет без устали, требуя мою душу в качестве платы за совершенное преступление. По коже пробегает холодок паники. Я хочу покинуть эту комнату, уйти куда угодно, только не туда, где он меня увидит. Я плыву назад. Вентрис замечает эту реакцию и, несомненно, видит панику на моем лице.

Он останавливается и устало спрашивает:

— В чем дело?

— Я.… — Слова застряли, не в силах вырваться из закоулков моего сознания.

— Что с тобой? — требует Вентрис.

Я снова качаю головой. Я пытаюсь открыть рот, как будто физическим усилием я могу заставить слова вырваться наружу, как это было тогда, когда я еще мог говорить физическим голосом. Но ничего не выходит.

— Расскажи мне. — В голосе Вентриса появилось волнение. — Или я начну думать, что тебе может быть дискомфортно.

В этих словах звучит отголосок чего-то потерянного во мне. Кажется, кто-то сказал мне однажды? Но я не могу вспомнить. Тем не менее, они вызывают в моем теле реакцию, которую мой разум не может объяснить.

Прежде чем я успеваю ответить, меня окутывает теплое и защитное присутствие. Я оглядываюсь через плечо и вижу там Илрита, как будто мой страх вызвал его, и он ответил на мою защиту. Он одаривает меня небольшой, но нежной улыбкой. Но он старается не прикасаться ко мне, хотя и располагает свое тело частично передо мной.

Затем он со свирепостью обращается к Вентрису.

— Разве можно в таком тоне относиться к священной жертве?

— Это просто беспокойство, — спокойно отвечает Вентрис. — Мне нужна уверенность, что наша жертва не дрогнет, когда придет время. Если она колеблется сейчас, значит, помазание не действует и ее связи с миром еще слишком сильны.

Мои мысли успокаиваются. Благодаря присутствию Илрита я могу сосредоточиться на настоящем и текущем моменте.

— Я не дрогну, — говорю я с еще большей уверенностью, чем показала Лючия. — Я просто была потрясена тем, насколько потрясающе выглядит эта комната… и насколько совершенен тот скульпторский портрет Лорда Крокана.

Вентрис оглядывается, явно скептически относясь к моим словам. И хотя он прав, спорить и протестовать ему не приходится. Он же не может доказать, что мои слова не соответствуют действительности. И я делаю его повелителю комплимент.

— Это великолепное изображение Лорда Крокана, — признает он с некоторой неохотой. — И приятно сознавать, что это верное изображение, даже в отношении подношений, ибо если кто и должен обладать врожденным чувством того, как выглядит наш старый бог, так это ты.

Я не могу его опровергнуть, и не только потому, что не хочу. А потому, что меня одолевает врожденное чувство, что я действительно знаю, как выглядит Крокан.

Желание взять Илрита за руку почти непреодолимо. Все, чего я хочу, — это почувствовать его пальцы на своих. Чтобы напомнить себе, что я все еще среди живых и в безопасности. Что я еще не брошена в Бездну, не отдан на волю бога, чьи намерения я не могу понять. Я хотела бы, чтобы он дал мне хоть какое-то заверение. Хотелось бы черпать из его стабильности, но я знаю, что не могу.

Мы должны играть свои роли… и это будет самое трудное во всем этом.

Поэтому я сохраняю спокойствие и выдержку, пока Вентрис начинает рассказывать о сборе суда сирен и последнем помазании, которое произойдет перед тем, как моя душа будет отправлена к этому старому богу раз и навсегда.

Глава 38

Когда Вентрис, наконец, закончил рассказывать о том и сем, Илрит быстро говорит:

— Я провожу ее обратно.

Эти слова вернули меня в настоящее. Все это время мои мысли блуждали по корням над нами — по Дереву Жизни. Как будто, если долго смотреть на них, я смогу связаться с Леди Леллией, а не с Лордом Кроканом, и, возможно, уловить от нее проблеск понимания.

Какова роль Леллии во всем этом? Возможно, я ошибаюсь. Возможно, я думаю о ней как о пленнице, тогда как на самом деле она причина гниения. Возможно, богиня жизни в конце концов обиделась на хаос, который устроили ее дети, обида привела к разложению ненависти, и именно это стало причиной ярости Лорда Крокана.

В моем сознании появилась та грань понимания, которая поглощала мое внимание весь день. Я перебирала в памяти гимны древних, пытаясь отыскать хоть какой-то клочок понимания, который мне еще не был доступен. Как будто в их нечленораздельных, едва понятных словах скрыт ключ ко всему этому.

— Я не против сопровождать ее, — говорит Вентрис с ноткой скептицизма.

— Конечно, нет, но у тебя, как у Герцога Веры, несомненно, есть другие важные обязанности. — Илрит улыбается. — Позвольте мне немного разгрузить ваш график. Кроме того, я могу приступить к следующему набору меток.

— Очень хорошо. — Вентрис уплывает с таким видом, будто умывает руки. Полагаю, это лучше, чем подозрения.

Мы с Илритом уходим. Он ничего не говорит всю дорогу до моей комнаты. Воины, стоящие по обе стороны от входа в туннель, ведущий в мои покои, не следуют за нами. Они едва признают нас, лишь почтительно кивнув.

Как только мы остаемся одни в моей комнате, Илрит смещается, плывет передо мной, обхватывая рукой мою талию. Другой рукой он путает пальцы с моими волосами. Он приникает к моему рту — нежно, но требовательно.

Я тихонько хнычу. Он гулко отдается между нами. Он отвечает низким, гулким звуком, который, кажется, отдается в глубине моей души. Звук, который, кажется, исходит не от него, а от меня.

Язык Илрита проникает в мой рот и находит мой, жаждущий и ждущий. Я не дышу, но в груди все горит, словно он украл биение моего сердца из межреберья. Когда он наконец отрывается от меня, у меня кружится голова от тоски.

Он прижимается лбом к моему лбу.

— Прости, что не пришел раньше.

— Это было не так уж долго, — говорю я, как будто не ждала его всю ночь.

— Мне показалось, что долго.

Я тихонько смеюсь.

— Мне тоже.

Ослепительная улыбка расплывается на его губах. Я смотрю на нее, едва сдерживая желание поцеловать ее. Он, должно быть, видит или чувствует мое желание, потому что снова наклоняется ко мне, прижимаясь губами к моим губам, заменяя прохладную воду теплым вкусом его губ.

— Я провел ночь без сна… — Его слова гулко отдаются в моем сознании, когда он целует меня. Я удивляюсь, что он способен составить связное предложение. Я бы точно не смогла, когда его губы были на моих. — Думал обо всех причинах, по которым я не мог пойти к тебе — не должен… не должен был даже хотеть тебя. И все же… — Он смещается, снова углубляя поцелуй. — По каждой причине, о которой я думал, я хотел тебя еще больше. Когда дело касается тебя, любое «нет» превращается в «да».

— Как будто это единственное, что ты знаешь, что в мире все правильно. — Я говорю это шепотом, когда он отстраняется, слегка кивнув, и его нос касается моего.

— Я бы хотел переделать звезды, чтобы у нас было больше времени.

— Давайте не будем тратить время, которое у нас есть, сосредотачиваясь только на том, как быстро оно закончится. — Я встречаюсь с его блестящими глазами и подношу обе руки к его лицу, проводя ими по его сильной челюсти. — Давайте сосредоточимся только друг на друге, на тех коротких мгновениях, что мы можем быть вместе.

— А что, если бы был способ, который позволил бы нам остаться вместе?

— Что? — Я моргаю, глядя на него. Эта идея кажется почти комичной. Способ остановить колесо судьбы, чтобы оно не втоптало нас в грязь, после всего этого? — О чем ты говоришь?

— Я мог бы обратиться к старым свиткам — все, что есть в Герцогстве Веры. Возможно, что-то есть в записях Герцога Ренфала. Возможно…

— Илрит. — Я останавливаю его твердо, но мягко, одним только именем. — Мы не можем.

— Но…

— Я дала слово. Тебе, Лючии, всему Вечному Морю и своей семье, — напоминаю я ему. Что-то поднимается из глубин моей памяти. Смутное, бесформенное понятие. Скорее чувство, чем осязаемая мысль. — Я не могу вернуться к этому. Ты говорил мне, как много клятва значит для жителей Вечного Моря.

— Больше, чем что бы то ни было. — Он вздыхает, сжимая мои руки своими. — И все же ты имеешь в виду…

— Я не значу для тебя ничего, кроме подношения, — оборвала я его. — И, возможно, поблажек. — Я добавляю последнюю фразу с кокетливой улыбкой.

Он разделяет это выражение, на мгновение. Но оно не доходит до его глаз. Предупреждения Лючии, сделанные ранее, вернулись с новой силой.

Он влюбляется в меня.

Я вижу это, как день. Чувствую это. Если я не остановлю это, он будет обречен на долгую душевную боль.

Но… как я могу остановить то, чего часть меня тайно, отчаянно хочет? Я хочу быть любимой. Нуждаюсь. Я хочу, чтобы меня трогали и знали.

— Я еще не готов потерять тебя.

— У нас есть почти два месяца, — напоминаю я ему.

— Меньше.

— Когда придет время, я тебе надоем. — Я отпускаю его, несмотря на то, что все мое тело жаждет его. Хочу его. Чем меньше я буду держаться за него, тем лучше.

— Я сомневаюсь, что такое может случиться. — Он настороженно смотрит на меня, когда я выплываю на балкон.

— Не испытывай меня. Я могу многое.

Он хмыкает и садится рядом со мной на ставшие уже привычными места.

— Я не уверен, что если бы между нами началась война воли, кто бы победил.

Я. Но я этого не говорю. Я докажу это, оставаясь на нашем пути. Я составила карту по звездам, поклялась команде, которая есть Вечное Море. Мне некуда идти, кроме как вперед.

— У меня к вам вопрос. — Я облокотилась на перила балкона. Что-то в этом вопросе — несмотря на то, что мне нужно его задать — настораживает, потому что это то, что я должна знать. Но не могу… ради всего святого… вспомнить…

— Да?

— Как же так получилось? — спросила я наконец.

Он поворачивается ко мне лицом.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, что меня хотели заполучить. Я помню… как ждала тебя. — Я провожу пальцами по своему предплечью. — Но скажи мне, откуда я это знаю? Как меня выбрали в качестве жертвы?

Его губы слегка раздвигаются, а затем смыкаются, когда его грудь вздымается. Он выглядит так, будто готовится к бою. Ласковость, которая была в его глазах, сменяется печалью, наполняющей их. Боль… от мысли, что я не помню. От того, что я потеряла.

Это и будет ключом к тому, чтобы разрушить все, когда придет время. Отпустить его так, как могу только я — так, как он не может контролировать. Так, чтобы не было пути назад. Я не дрогну. Когда наступит подходящий момент, я убью эту зарождающуюся любовь воспоминание за воспоминанием, лишив ее меня и его.

— Ты… заключила со мной сделку… — Он начинает медленно, по мере того как говорит. Кое-что из того, что он говорит, я помню из того, что он рассказывал мне в прошлом. Другие я не помню совсем.

Почему я была в океане той ночью? Он не знает, да и я уже не знаю. Когда он заканчивает говорить, я упираюсь виском в его плечо и позволяю своим векам потяжелеть. Они медленно закрываются.

— Я рада, что мы встретились, — признаю я, хотя в моих воспоминаниях все еще есть пробелы. Есть вещи, о которых он не говорит.

— Я тоже. — Он целует меня в лоб, губы задерживаются, слегка дрожат. — Человек и сирена. Какая маловероятная пара.

— Не более маловероятная пара, чем человек, дышащий под водой… или принесенный в жертву старому богу.

Мое пение лучше, чем когда-либо. Я занимаюсь с Илритом, как и раньше. Но я пою и сама для себя. В словах есть покой. В отпускании. В сладкой пустоте, которая следует за каждой песней.

Огромные провалы пустоты завладевают моим сознанием. Отсутствие дает мне возможность сосредоточиться на работе по изучению слов старых песен. Но у Илрита другие намерения.

Он словно хочет заполнить эти пустоты исключительно мыслями о себе. Его жизни. Его тело.

Он возвращает меня на берег Дерева Жизни, и мы плещемся в прибое. Его тело — это экстаз. Наши стоны — песня. Каждый раз кажется, что он первый.

Когда я пою в следующий раз, каждый раз становится последним.

Если я лениво проведу пальцами по следам, которые Илрит нарисовал на мне сегодня, я все еще буду чувствовать, как он прикасается ко мне, обнимает меня. Его руки волшебным образом вызывают краски и пигменты под моей плотью, размазывая и придавая им форму, пока он целует меня, избавляя от всех тревог. Сегодня, изучая свою кожу, я не слышу музыки. Вместо этого в моих ушах звучит песня наших занятий любовью, ритм звуков и перкуссия бедер.

Она возбуждает во мне глубокую и яростную потребность. Во мне пробудился зверь, страшнее любого древнего бога, и я рад возможности стать этим чудовищем.

Ночь опустилась на море, а я жду на балконе, гадая и надеясь, что он снова придет ко мне. Унесет ли он меня к берегам страсти? Ляжет ли он со мной в мою постель?

Если его тело и разум слишком устали от дневных приготовлений к таким запретным наслаждениям, то я все же надеюсь, что он придет ко мне, как я хотела бы насладиться его разумом. Я так много хотела бы знать о нем. Я знаю, что никогда не смогу узнать.

Каждый день он рассказывает мне все больше. Он заполняет мою голову историями. Этот человек с красивым лицом, с его любящим языком… и грустными глазами. Он рассказывает мне сказки о глубокой темной впадине, полной чудовищ. О великой авантюре, в которой он отважился добыть редкое серебро. Он рассказывает о женщине, которая спасла его однажды, когда он был на краю гибели.

Эти истории будоражат во мне что-то. Сначала тепло. Но потом беспокойство. Тоска. Что-то… не совсем то.

Я еще раз оглядываю Бездну.

Вода сегодня мутнее, чем обычно. Гниль вздымается невидимыми течениями. Интересно, Крокан неспокоен? Я представляю, как это чудовище корчится и хлопает щупальцами по морскому дну, вздымая ил. Он знает, что я так близок к тому, чтобы стать его. Он должен это чувствовать, потому что я чувствую.

Пигмент, впитавшийся в мою плоть, начинает сжиматься вокруг меня. Пройдет совсем немного времени, и звезды сойдутся для моего подношения. Я почти готова.

Но одно обстоятельство тянет меня назад. Одно удерживает меня здесь, пока что. Я смотрю на край замка, вокруг которого ранее плавал Илрит. В надежде, что он придет ко мне… У нас осталось не так много ночей.

Но я все равно знаю, что не стоит на это надеяться. У него еще есть другие обязательства, и мы должны быть осторожны. Сдерживая вздох, я возвращаюсь в свою комнату и укладываюсь в постель, так как начались вечерние гимны. Море наполнено песней сирен, молящих о мире и защите. Она усиливает пульсирующее свечение анамнеза.

Я отключаюсь от него, ложусь и погружаюсь в губку. Избавляюсь от забот. Я наслаждаюсь восхитительной болью, которая просочилась в мои кости благодаря Илриту. Хотя мне больше не нужен сон, я не думаю, что это помешает мне сегодня помечтать. Мои глаза закрываются. Я провожу рукой по своей груди, чтобы провести ладонью по животу. Даже без него внутри меня уже все горит.

Пальцы скользят дальше вниз и оказываются между бедер. Я делаю ленивые круговые движения средним пальцем, вздыхаю второй раз, погружаясь в себя и в это движение. Я думаю о том, как он чувствует себя во мне, под мной. Его бедра сталкиваются с моими. Наши дыхания и стоны — это песня, созданная нами самими. Другой рукой я хватаю себя за грудь, тяну, кручу, дразню, как это делал его язык. Я увеличиваю скорость, и мои бедра слегка выгибаются от потребности.

Сквозь тяжелые веки я замечаю движение и мгновенно отдергиваю руки от тела. Холодный пот заливает меня, пытаясь заглушить нарастающий жар. К счастью, он не успевает погаснуть, как мой взгляд быстро фокусируется на человеке, парящем в проеме моего балкона.

Вот он. Во всей своей красе. Я расслабляюсь.

Илрит смотрит на меня так, словно хочет поглотить меня целиком. Поглотить меня по одному восхитительному кусочку за раз. Без слов он скользит ко мне и усаживается рядом.

— Не мешай мне. — Голос у него шелковый, а его рука ложится поверх моей между ног. Другая его рука скользит за мою шею и удерживает мою голову, пока он медленно целует меня. Каждое скольжение наших губ уносит меня за грань разумного.

Никогда еще такой простой поцелуй не казался мне таким восхитительным. Такой запретный и в то же время отчаянно необходимый. Он отрывается от меня как раз в тот момент, когда я пытаюсь проникнуть языком в его рот. Сдвинувшись, он прижимается своим виском к моему; слова, которые он произносит, как будто шепчут мне на ухо.

— Я уже говорил тебе однажды, что хотел бы поклониться алтарю твоих бедер. Ты помнишь?

— Помню, — говорю я. Он колеблется, изучая выражение моего лица. — Это было на пляже, когда мы в первый раз отправились туда, — добавляю я, чтобы доказать ему, что я действительно помню. Он пытается понять, здесь ли еще та женщина, с которой у него связаны эти воспоминания. Несмотря на все остальное, чем я стала, и многое, чем я не являюсь.

— Да. Итак, сегодня я пришел, чтобы продемонстрировать свою покорность тебе.

По моему телу поднимается румянец, но не от смущения. Он продолжает целовать мое лицо и шею, а наши руки снова начинают двигаться. Илрит слегка отстраняется, и я встречаюсь с ним взглядом. Я хочу, чтобы он наблюдал за тем, как я достигаю вершин наслаждения. Каждая нежная ласка и поворот моих пальцев становятся еще лучше от давления его руки на мою.

Его губы достигают моей груди. Он оттягивает зубами скудный лоскуток ткани и обхватывает пик моей груди. Я откидываюсь на спинку кровати, наклоняюсь к нему, жажду его. Большего.

Мои мысли в тумане, но они приятны. Я не обращаю внимания ни на что, кроме него и ощущения его тела рядом со мной.

Я отпускаю грудь, чтобы коснуться его лица, когда он отстраняется и переходит на другую. Он делает паузу и смотрит на меня со всем восхищением, какое только может быть в мире. Он смотрит на меня так, как будто любит, хотя я знаю, что он не может этого сделать, потому что мы оба знаем свою судьбу. Мы оба знаем, какая судьба нас ждет.

Но в этот момент мне все равно, и, думаю, ему тоже. Он здесь, со мной. Не потому, что он хочет что-то взять, потому что я уже отдала все, что у меня осталось. Я отдала ему свое тело. Я отдала ему свои мысли. Я променяла на него свою жизнь. Он больше ничего не может получить от потакания мне. Нет никаких других обещаний, которых он мог бы добиваться.

Нет, я должна верить, что он здесь, потому что хочет быть здесь. Ни больше, ни меньше. Идеально по-своему. Если я всегда оценивала себя в контексте того, что я могу дать другим, определяя свою ценность в терминах того, что я могу предложить, то мысль о том, что он хочет меня без каких-либо других скрытых мотивов, — это самое привлекательное, что я когда-либо знала.

И я хочу его в равной степени. Этой мысли в сочетании с постоянным движением его пальцев достаточно, чтобы я переступила через край, чтобы мои ногти впились в его плечо, а грудь прижалась к нему, когда я взлетаю с кровати и на несколько блаженных мгновений отрываюсь от своего тела.

— Теперь я их слышу, — говорю я, глядя в Бездну. Сегодня Бездна смотрит на меня в ответ. Жду. С каждой неделей все более нетерпеливая.

— Что слышишь? — спрашивает он, сидя рядом со мной. Он нежно поглаживает мою руку, словно желая напомнить себе, что я все еще здесь.

Я бы нигде больше не была. До летнего солнцестояния еще две недели. Меня еще нельзя отправлять в Бездну. Но скоро.

— Песни мертвых, — отвечаю я.

Он долго молчит. Я думаю, не вызвала ли эта информация у него недовольство. Наконец:

— На что они похожи?

— На крики.

Тепло его рук напоминает давно забытый дом. Его прикосновение — это блаженство и комфорт. Это не похоже на гимны, которые я пою днем. Ночью мы с Илритом поем другую песню. Полностью нашу, но в гармонии с песнями Крокана и Леллии.

Он проводит пальцем по моей ключице. С каждой ночью его прикосновения становятся все более отдаленными. Он касается кончика моего подбородка, приближая мое лицо к своему. Он наклоняется и сладко целует меня. Долго.

Я сдвигаюсь, отвечая на его потребность своей собственной. Это единственное, что я знаю в мире, — его потребность. Это желание.

Илрит отстраняется от поцелуя и трется своим носом о мой. Мы плывем по комнате, невесомые, несомые потоками блаженства.

— Я знаю, ты решилась… но я не могу не желать, что есть еще другой путь. Если бы я мог занять твое место в качестве жертвы, я бы это сделал.

— Ты не можешь. — Я улыбаюсь, немного грустно… потому что я чувствую в нем печаль, даже если мне трудно сейчас полностью ее осознать.

— Я знаю. И…

— Ваше Святейшество? — прерывает меня другой голос. Это молодая женщина, которая регулярно навещает меня.

Илрит отпускает меня, и мы расходимся в стороны, когда она входит. Ее глаза метались между нами, выражая неодобрение. Она ничего не говорит, пока песней рисует на моей плоти. Затем она слегка кивает головой и быстро уходит.

— Мне кажется, я ей больше не нравлюсь. — Сначала я показалась ей немного влюбленной. Но это померкло.

— Лючия беспокоится обо мне, вот и все. — Он вздыхает и проводит рукой по ореолу своих золотистых волос. — Ты же знаешь, какие бывают сестры.

— Не знаю.

Он застыл на месте. Широко раскрытые глаза смотрят в пустоту. Мужчина выглядит так, словно его ударили ножом в живот.

Я подплываю к нему и кладу ладони ему на грудь. Прикосновение его кожи наполняет мое сознание нотами, которые лопаются, как пузырьки в летний день. Симфония звука и восторга.

— Не смотри так разочарованно… у нас осталось всего несколько дней. Давай насладимся ими вместе, как мы это делали, — говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать его.

Илрит берет мои руки у себя на груди, удерживая их, но отводит лицо. Он не позволяет мне поцеловать его. Его глаза слегка краснеют. Оперение его хвоста ослабевает.

— Почему… ты идешь на это жертвоприношение? — Вопрос слегка дрожит.

— Потому что это честь для меня — быть жертвой Лорду Крокану, — говорю я. — Так велит гимн.

— Есть ли еще какая-нибудь причина? — Он отпускает мои руки, чтобы схватить меня за плечи. Взгляд Илрита напряжен. Он отчаянно жаждет чего-то, чего я не знаю, смогу ли дать.

— Почему должна быть другая причина?

Его хватка немного ослабевает.

— Тебя больше ничего не заставляет, кроме гимна старых богов?

Я медленно качаю головой. Он отпускает меня, и его тепло уходит вместе с ним. Я бросаюсь к нему, пытаясь поймать его. Пытаюсь притянуть его к себе. Я не хочу, чтобы это закончилось. Я не хочу терять его. Он — последнее, что у меня есть, что, как я знаю, принадлежит мне, и эта мысль вызывает панику, которая, кажется, принадлежит совершенно другому человеку.

— Подожди, ты уходишь?

— Да.

— Но ты… но мы…

— Не сегодня. — Грустная улыбка вернулась. Видя мое замешательство, он наклоняется вперед и нежно целует меня в лоб. Вздохнув, он наклоняется ко мне. Его мысли разбегаются по краям. — Я не могу лежать с женщиной, которая потеряла чувство собственного достоинства.

— Я знаю, кто я, — настаиваю я. — Я — Виктория.

— Где ты жила до Вечного Моря, Виктория? — спрашивает он. У меня нет ответа. — Где ты выросла? — По-прежнему нет ответа. — Кто были твои родители? Твои братья и сестры?

Я слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть на него. Почему он это делает? Эти вопросы наполняют меня паникой. Я чувствую, как тени когтями впиваются в стены моего сознания, прося освобождения. Умоляя, чтобы их осенила ясность и они вернулись в фокус.

— Ты можешь знать свое имя, но ты потеряла всю свою сущность, и я…

Я зависла на этом слове. Я наклоняюсь ближе, как будто могу украсть еще один поцелуй. Я отчаянно нуждаюсь в нем.

— Я люблю тебя, — тихо шепчет он. — Я люблю тебя слишком сильно, чтобы целовать тебя, чтобы обладать тобой, если твои мысли не со мной.

— Я знаю, что я делаю.

— Да, но я не могу не задаться вопросом, был бы твой выбор другим, если бы ты по-прежнему обладала всеми гранями себя. Я.… я не хочу эту версию тебя, — признается он, и я слышу, как больно ему это делать. — Мне нужна та женщина, в которую я влюбился.

— Илрит…

— Пора забыть об этом. Забудь меня, Виктория. — Он наклоняется и целует меня в последний раз. Это прощание.

Глава 39

Я сижу на балконе и пою свою песню. Мое тело трепещет от слов старых богов. Отметины на моей кожи сияют в солнечном свете, проникающем сквозь гниль.

Ко мне подходит молодая женщина со светлыми волосами и грустными глазами. Она молча проверяет мое помазание. Но, прежде чем уйти, она спрашивает:

— Ты не видела Илрита в последнее время? Он не приходит на встречи, как положено.

Я нахмурила брови.

— Кто?

Глава 40

Наконец-то этот день настал.

Женщина с золотыми волосами приходит меня одевать. Глаза ее печальны, но руки внимательны. Она украшает меня.

С головы до ног я расписана яркими брызгами и вихрями старых. Я слышу их музыку в строчках. Сырая сила, вырванная из невидимых плетений мира. Остатки ушедшей эпохи, к которой я принадлежу больше сейчас, чем в настоящем. И хотя моя физическая форма парит в море, моя душа уже с древним богом глубоко под волнами, который зовет меня бесконечно…

Бесконечно…

Меня обматывают вокруг бедер. Молодая женщина накладывает на мою грудь раковины с липким веществом, которое приклеивает их на место. Оно же используется для других раковин и мелких кристаллических камней, которые налеплены на меня повсюду.

Чокер из множества застрявших ожерельев и жемчужных дуг на плечах и по бокам — под руками. Волосы заколоты иголками и ракушками. Она намазала меня маслом. Это вещество не пигментировано, но оно создает опаловый блеск на коже. Когда она закончит, я стану полной — готовой и добровольной жертвой.

Они ведут меня через замок, негромкие гимны уже гудят в воде. Песни сирен более приглушенные, чем те, что я знаю, чем те шедевры, которые я слушал, глядя на Бездну.

Мы попадаем в пещерный зал со скульптурами Леллии и Крокана. В центре стоит большой помост. Скорее, это пьедестал, так как он представляет собой одну широкую колонну, протянувшуюся вверх на половину зала. На вершине — нижняя половина большой раковины, до краев наполненной жемчугом и драгоценными камнями.

Мы подплываем к ней, и она ставит меня сверху. Я осторожно опускаюсь на это украшение, благодарный водам Вечного Моря и их уникальным свойствам, позволяющим мне парить над камнями, а не опираться на них всем весом. Это было бы весьма чувствительно, учитывая, как мало на мне надето нижней половины тела.

— Скоро начнется, Ваше Святейшество, — говорит девушка и уходит с воинами, которые нас проводили.

Я сижу молча, повернувшись лицом к статуе Крокана в одном конце комнаты. Встретившись взглядом с его изумрудными глазами, я впадаю в трансовое состояние. Комната вокруг меня исчезает в ничто.

Мое внимание возвращается в настоящее благодаря движению. Ко мне приближается шатен, его окружают воины. Второй начинает скандировать и раскачиваться, а первый начинает рисовать музыку на постаменте густой жирной краской. Вихревые линии несут музыку. Песня, написанная на моей плоти, на моей душе, достигает своего крещендо.

Все больше голосов заполняют пещеру. Десятки певцов, все они гармонируют друг с другом, и я не могу не раскачиваться в такт их пульсирующим словам. Мои веки тяжелеют. Кажется, что песня охватывает меня сразу и без предупреждения.

Вплывает группа мужчин и женщин. Каждый из них держит в руках деревянный посох с серебряным шаром-щупальцем на одном конце. На каждый такт своей песни они размахивают им в воздухе, раскачивая в такт музыке. Их одежда — полоски разноцветной ткани всех цветов и узоров, которые дрейфуют вокруг них, как вымпелы, трепещущие в потоках. Они возглавляют процессию людей, которые идут вровень, плечом к плечу.

Я ошеломлена ими всеми. Всего на мгновение в комнате становится тесно от тел и звуков. Хотя, возможно, это ощущение возникает в основном от того, что все они смотрят на меня и только на меня. Они поднимают руки в унисон, когда песня достигает своего крещендо. Они как будто протягивают ко мне руки. Умоляют меня.

Прекрати это, поют они. Успокой нашего беспокойного бога. Утихомирь его гнев. Будь достойным обменом на мир.

С кульминацией песня заканчивается, и тишина заполняет комнату.

Мужчина, который рисовал музыку вокруг меня, теперь плывет надо мной. Слои серебристой ткани вокруг его плеч вихрятся и сплетаются. Он обращается к залу, поворачиваясь по ходу речи.

— Сегодня день пятилетнего летнего солнцестояния. День, когда мы должны принести Лорду Крокану подношение, как он того требовал. Кто принес нам это подношение?

— Я. — Мужчина с бледными светлыми волосами плывет над остальными. Как только я смотрю на него, все остальное отступает.

В глубине сознания звучит медленная, нежная мелодия. Ее поет одинокий певец, где-то глубоко в моей душе. Песня, которая предназначена только для меня…

И для него.

Кто он?

— Герцог Копья, расскажите нам о предложении.

— Виктория — уважаемая женщина. Женщина, которая пожертвовала многим, чтобы быть здесь. Она поклялась мне своей жизнью, всем, что она есть, что она принесет мир в ярость Лорда Крокана. — Пока он говорит, каждый импульс моего сердца пытается притянуть меня ближе к нему. Оно умоляет меня покинуть место, где я сижу, и плыть к нему. Обнять его…

Странно.

— Как и предсказывал мой отец, — снова заговорил первый мужчина с каштановыми волосами, — когда он общался со старым богом: Крокан хочет, чтобы женщина, богатая жизнью и руками Леллии, спускалась в Бездну только раз в пять лет.

В ответ на его слова в комнате раздается стук: деревянные копья ударяются о корни, выстроившиеся вдоль стен.

— Сегодня день проводов, день, когда мы передадим наши песни и наши пожелания жертве, чтобы она дошла до ушей нашего владыки Крокана. Мы приглашаем вас одарить ее своими благословениями. Завершить ее помазание. И подтвердить свою веру в старых богов, которым мы обязаны своей жизнью и смертью.

Мужчины уплывают, оставляя меня одного в центре комнаты. Я кусок мяса, предложенный для разделки. Все смотрят на меня голодными глазами и отчаянными взглядами.

Снова начинается пение, низкий гул на заднем плане. Как будто все одновременно тихонько бормочут. На этот раз нет ни слов, ни внутреннего смысла, насколько я могу судить. Я настолько сосредоточена на понимании песни, что не замечаю, что кто-то приближается ко мне, пока он не оказывается у пьедестала.

Это молодой человек, не старше семнадцати лет. Он склоняет голову и молитвенно сжимает руки над грудью. Сирена протяжно и одиноко поет. В этом гимне я слышу слова:

— Направь мою мать к ее покою. Позаботься о моем брате, который последовал за ней, поддавшись гниению. Пусть моря успокоятся и очистятся. Пусть Вечное Море станет океаном, в котором царят радость и покой. — Закончив, он держит свою руку передо мной. На моем плече появляется точка, которая охватывает всю его песню, затем он отходит.

Следующей подходит молодая женщина. Так же, как и юноша, она сцепляет пальцы рук перед собой и склоняет голову, прежде чем начать петь.

— Пусть наши поля будут благословлены теплыми и чистыми приливами. Пусть призраки не преследуют наши берега. Пусть ярость в твоем сердце, Лорд Крокан, наконец-то утихнет.

Ее метки появляются на мне в виде другого цвета — на тыльной стороне моих рук. Когда она в последний раз встречается с моими глазами, я выдерживаю ее взгляд. В ней есть что-то почти знакомое…

Она отпускает меня, и к нам подходит следующий человек.

Сирены и их личные песни, исполняемые только для меня, кажутся бесконечными. Одна за другой они появляются передо мной. Они поют свои отчаянные стихи, пронизанные печалью и тоской. Их прикосновения парят надо мной, и одним пальцем они перекладывают на мои плечи груз всех своих надежд.

Это сокрушительно.

Все они отчаянно ждут — умоляют — того дня, когда услышат эти сладкие слова, Все в порядке, вам больше не нужно беспокоиться. Вы в безопасности.

Я хочу сказать им об этом. То немногое, что я могу выжать из этих своих усталых костей, я хочу передать им. Я начинаю тихонько напевать в ответ на их пение. Затем я начинаю петь громче, вместе с ними. Я не произношу никаких слов, не пытаюсь проникнуться каким-либо намерением. Это их момент. Я не хочу отнимать его у них. Скорее, я хочу солидаризироваться с ними. Единственное, что мне хотелось бы сказать, если бы я вообще что-то говорил, Я слышу вас. Я вижу вас.

Часы тянутся. Один за другим они приходят ко мне. Снова и снова, и снова, и снова мне пишут их голоса. Мое тело как будто растворилось во всем многообразии цветов и звуков. Все неприятные ощущения, которые я мог бы испытывать от прикосновений незнакомых людей, уходят вместе с моим физическим сознанием.

Есть только наша торжественная песня. Наша общая молитва.

Мои проводы.

И тут же в комнате наступает тишина. Мое тело медленно возвращается ко мне. Я моргаю, глядя в потолок, на призрачные деревья, которые тянутся ко мне, как руки самой Леллии, протягивающие руки, чтобы обнять своих живых детей. Мой подбородок, следуя за движением глаз, опускается. Я не помню, как откидывал голову назад в песне. Не помню и этого человека со странной мелодией, которая бьется в такт его сердцу, когда он приближается.

Но сейчас он парит передо мной. Один его пристальный взгляд — и мир рушится.

Я снова хочу. Я снова чувствую. Воспоминания о нем не дают мне покоя, заземляя меня здесь, в этом месте. Как они и предупреждали. Он моя привязка к этому миру и всегда будет ею. Я знаю эту непреложную истину в своей душе.

Но вместо того, чтобы вызывать разногласия, он укрепляет мою уверенность. Он стал олицетворением всего того, за что мне еще предстоит бороться. Возможно, я не вспомню всех мужчин и женщин, которые были до меня и пели. Но я буду помнить его. Даже в самых дальних уголках Бездны, куда никогда не проникал солнечный свет, когда все остальное померкнет… останется свет, который он зажег в моем сердце. Счастье и радость, о которых я уже давно забыл.

Но как же его зовут? Этот вопрос жжет мой разум, пока он поет для меня, как я знаю, в последний раз. Он протягивает руку и проводит пальцем по воде, рисуя на моем теле, не прикасаясь к нему. То же самое он делает левой рукой. Потом правой. И снова. И снова.

Песня начинается тихо и одиноко, как и всегда. Но я наконец-то слышу в ней слова.

Я слышу историю о мальчике, который пытается быть достойным звания, которое ему досталось. О народе, за который он боится. Горе от того, что его дом… и его мать… исчезают.

Его рассказ переходит в настоящее, и голос меняется вместе с ним. В нем звучат трели счастья, протяжные ноты. Он встретил кого-то в этой сказке, которую он плетет из звуков, и никогда еще не было более счастливого голоса. Более радостного припева. Не знаю, поет ли он только для моих ушей, но я слишком увлечен, чтобы беспокоиться об остальных.

Пой для меня, говорит мое сердце. В последний раз, спой для меня.

Спой для меня, словно эхо повторяет он, так же, как и все эти месяцы назад.

И я пою.

Я возвышаю свой голос в унисон с его. Он протягивает мне руки, и я беру их, слегка дрожа. Мы плывем над воем сирен, через отверстие в потолке, которое заслоняли деревья анамнеза. Остальные следуют за нами; я не только чувствую, но и слышу их, когда они присоединяются к нашей песне. Но единственный голос, который имеет для меня значение, — это голос этого мужчины.

Он держит наши руки между собой, подталкивая нас вверх силой своего хвоста. Его глаза прикованы к моим, как и всегда. Одним только взглядом он как бы говорит мне: не бойся.

Я боюсь, хотела бы я сказать ему. Но я боюсь не за себя. Я боюсь за него. За то, что последует за моим уходом из этого мира.

Мы выходим в открытое море через вершину большой коралловой трубы, органично растущей из замка под нами. Из этой трубы выходит большая незаконченная арка, похожая на мост, разрезанный на две части; это сооружение невозможно удержать над водой. Я вижу его таким, какой он есть: длинный настил, тянущийся к Бездне.

Мой последний заплыв.

Мужчина с печальными глазами доводит меня до самого конца, наши руки по-прежнему переплетены. Остальные сирены вылетают в открытое море, как летучие мыши из пещеры в сумерках, чтобы засвидетельствовать свое присутствие. Но они не разлетаются и не приближаются, а зависают и наблюдают издалека. Хор из четырех сирен занимает свое место на полпути к разрушенной арке, в середине между нами и остальными сиренами.

Песня замедляется, все голоса стихают. Его голос остается последним. Но даже он исчезает, когда он отпускает мои руки.

Не уходи, хочется сказать мне. Не оставляй меня.

Он дал мне так много, и в конце концов все, чего я могу желать, — это большего. Воспоминания возвращаются, такие же краткие и туманные, как мерцание фонаря на стене корабля. Еще один день, чтобы посмотреть в его глаза. Еще одна ночь поцелуев, еще одна ночь засыпания в его объятиях. Еще один миг страсти, который заставит меня почувствовать себя более живой, чем я когда-либо чувствовала себя женщиной из настоящей плоти и крови.

Теперь не слышно ни звука. Море неестественно неподвижно, словно затаив дыхание, ждет.

— Илрит, — шепчу я.

Его глаза расширяются. Он видит, что я вижу его. Мое знание. Мои руки снова хватаются за его руки, дрожа, словно плотина, возведенная в моем сознании, тщетно пытается отгородиться от меня.

— Илрит, — говорю я более уверенно. — Я…

— Луна восходит! — кричит Вентрис. В ответ раздается рев, грозящий расколоть море на две части.

Морское дно грохочет, волны вздымаются, закручиваясь вниз в вихре красной гнили и смерти. Каждый рисунок на моей коже сгущается. Чернила вибрируют, словно пытаясь разорвать меня на части. Тысячи песен, наложенных друг на друга, в диссонансе с тысячами криков, доносящихся из глубины. Я слышу их все, каждое изломанное и испуганное слово — сирены, зависящие от меня, и души, ждущие меня.

Я цепляюсь за Илрита. За этого мужчину, о котором я почти ничего не помню, но которого знаю всем своим существом. Но уже слишком поздно. Все рушится.

— Виктория. — Мое имя — это шепот его разума в моем, сказанный как обещание, что все, что у нас было, каждый проблеск, который я могу вспомнить, и все, что я не могу, было реальным.

— Я люблю тебя, — говорю я, когда меня вырывают из мира живых и тянут вниз, вниз и еще дальше в бездну смерти, из которой нет возврата.

Глава 41

Меня тянет вниз с невозможной скоростью. Кожа и мышцы отрываются от костей. Цвет и свет смешиваются со звуком, с плотью и магией. Вес моря разбивает меня в пыль.

И все же я упорствую.

Страх вырван у меня. Мои тревоги и боль уходят вместе с ним. Даже шальные мысли улетучиваются. Как будто из моей души вырывают все до последнего клочка того, чем я была. Они рассеиваются среди ночного моря и клубящегося гниения.

Я не знаю, что осталось. Кто я теперь. Что я теперь собой представляю.

Знаю только, что я не умерла. Меня снова насильно перетаскивают из одного царства в другое, и глаза мои не закрываются окончательно. Мое затянувшееся сознание так же настойчиво, как песня, которая все еще окутывает меня. Какая-то часть меня все еще живет.

Это секрет Смерти, великая тайна старого бога, скрытая в гимнах: Конца нет. Не совсем так. Мы продолжаем жить, минуя точку забвения. Там, где кончается один мир, начинается другой. В конце каждого выдоха — новый вдох.

Смерть — это не финал, а необратимое изменение. Это продолжение, но уже после точки невозврата. Истина, которую нельзя увидеть, пока не пройдешь через метаморфозу.

Далекое пение сирен становится пульсирующим в глубине моего сознания. Их горе и боль порождают шторм, завывающий под волнами. Воды становятся бурными, и меня беззаботно швыряет. Они как будто обижаются на меня за то, что с ними случилось несчастье. Они хотят разорвать меня на части, чтобы было что предложить. Тянут меня в разные стороны. Их линии становятся острыми, похожими на лезвия, и я разрываюсь.

Но я не борюсь с этим. Я удерживаю свое сознание в единой, диссонирующей песне, которая продолжает звучать в моем сердце. Голос Илрита продолжает доноситься до меня. Настойчиво. Напоминающий мне, что все они зависят от меня — от него. Я не могу забыть о той единственной миссии и цели.

Я не буду бороться с этой судьбой. Я знаю, что беспомощна перед ней. Каждый забытый выбор, который привел меня сюда. Каждый шаг, который я сделала и который я уже не могу вспомнить.

Мой спуск замедляется, как только я отдаюсь ему. Я со вздохом опускаюсь обратно в бурлящее море. Вокруг меня звучат песни, но ни одна из них не звучит громче, чем песня во мне.

Я люблю тебя.

Он — Илрит — сказал мне это. И я полюбила его в ответ. Я не знаю почему, но мне это и не нужно, потому что это звучит во мне как истина.

Я продолжаю дрейфовать, как один из серебристых листьев Дерева Жизни, падая под морским бризом на пенистые волны. Мой импульс замедляется. И я наклоняюсь. Я уже не падаю на спину, но мои ноги подо мной.

Кружащиеся волны и гниль сгущаются в фигуры. Горы и долины — целый другой мир, усеянный дымящимися жерлами и раскаленной лавой, простираются, насколько хватает глаз, в самой котловине мира. Подводный пейзаж исчезает по мере того, как я спускаюсь дальше, погружаясь в пелену вечной ночи.

Ноги легко касаются ледяной, каменистой земли. По мере того, как глаза привыкают к странному свету, детали проступают в фокусе. Кажется, что то, что было днем, стало ночью. То, что было темно, стало светло. Все поменялось местами, и моему сознанию требуется время, чтобы приспособиться.

Вдалеке виднеется слабый серебристый отблеск. Это похоже на приглашение, хотя я не думаю, что могу рассчитывать на то, что все будет так, как кажется. Вечное Море было волшебным, уникальным и непохожим на Мир Природы. Но в то же время оно было по-своему знаком. Здесь действовали законы смертных и природы. Это место действительно кажется… потусторонним.

Я отталкиваюсь пальцами ног, ожидая, что меня пронесет по воде, как это было до сих пор, но я не скольжу вверх. Вместо этого я спотыкаюсь и падаю. Моя челюсть болит в том месте, где она треснулась о каменистую землю, и я потираю ее, поднимаясь на колени. Мои волосы по-прежнему развеваются вокруг меня, не подчиняясь гравитации, как это было бы в Вечном Море. Но, похоже, то вещество, которое меня окружает, не вода. По крайней мере, не та вода, которую я когда-либо знала.

И я все еще чувствую боль. Я отдергиваю руку от подбородка. Крови нет. Похоже, я все еще застряла между жизнью и смертью, человеком и чем-то… большим.

Я иду.

Серебристый свет, который я увидела, прорезав мрак, — это анамнез. Маленький, хрупкий, мерцающий, как будто пламя свечи вот-вот погаснет.

Я останавливаюсь перед маленьким деревцем и чувствую, что мне хочется до него дотронуться. Я протягиваю руку и провожу кончиками пальцев по серебристым листьям.

В тот момент, когда я соприкасаюсь с ним, меня охватывает песня, которая заглушает все мои чувства. Это новая песня, слов которой я не понимаю, но могу ясно осознать. Внутри меня расцветает свет, больше нет вечной ночи, давящей на меня.

Как и метки на моем теле, анамнез — это физическое проявление музыки. Песня, заключенная в его призрачной форме, рассказывает историю. Или пытается. События этой истории не следуют в логическом порядке. Начало происходит вместе с концом. Середина разбросана по всему тексту, что мешает понять, что из этого реально, что является эмоциями, а что — обрывочными воспоминаниями о чем-то далеко за пределами меня — воспоминаниями, запертыми в самом Дереве Жизни. Должно быть, это песня Леллии.

Я вижу молодой мир, населенный духами света и тьмы, природы и разрушения, жизни и смерти. Сад, такой большой, что в нем мог бы уместиться весь известный мир. Народы, заключенные в теплые объятия вечного.

Здесь не было границ. Никаких барьеров. Ни живых, ни мертвых. Единство.

Эльф. Первый в своем роду. Король.

Он мечтает о мире с большим порядком. Более чистого мира. Они подчиняются.

Песня меняется, переходя в самые высокие регистры нот. Она наполнена тоской, когда фигуры богов исчезают. Они уходят…

Песня стихает, а вместе с ней и видения. Я убираю руку. Дерево ярко сияет, ветви трепещут, распускаются новые листья, как будто оно в последний раз набирается сил. Как яркая звезда, оно гаснет после этого последнего акта красоты. Оно распадается на серебристые нити, которые рассеиваются в воде и уносятся течением в темноту, а затем снова сгущаются и зажигаются на другом скалистом пьедестале вдали.

По мере приближения ко второму анамнезу песня снова нарастает, и видения тоже.

Дриады, вырезанные по ее образу и подобию. Сирены, созданные для Крокана. Эльфы. Фейри. Вампиры и лыкины. Еще больше в небесах и еще больше на земле. Мир полон, и ноты тоже. Поют с полной грудью радости.

И снова анамнез исчезает, и серебристая пыль от него уносится прочь, ведя меня за собой. Я следую за мотыльками, как за хлебными крошками, через Бездну. Каждая из них поет свою песню, даря мне еще одну частичку Леллии. Еще одна крупица понимания запертой богини.

Я слышу ее печаль и чувствую ее боль во время магических войн. В ее песне проскальзывают видения уединения. О зимах, которые казались бесконечными. О боли, которую не могли уменьшить ни Король Эльфов, ни Человеческая Королева.

Мой путь сквозь тьму беспрепятственен. Нет больше ни криков душ, ни неумолимой песни сирен, что напутствовали меня перед уходом. На краю моего зрения нет никакого движения. Вода — или, возможно, эфир — более подходящее слово для субстанции, в которой я нахожусь, — спокойна и тиха. Как ни странно, я чувствую себя здесь… в безопасности.

Анамнезы продолжают петь мне свои песни и ведут меня из тумана ночи к подводной реке из расплавленного камня. Каменная лодка пришвартована, привязана, как будто кто-то знал, что я приду. Мои руки обхватывают ее нос. Пальцы ног упираются в каменистый песок, когда я отталкиваюсь.

Я уже делала это раньше.

Когда…?

Судно свободно, и я уверенно прыгаю в него. Ноги не рискуют коснуться лавы. Как будто я делала это тысячу раз.

Отойдя от берега, я начинаю грести веслом, сделанным, кажется, из кости. Мне не приходится прилагать больших усилий, так как река имеет сильное течение, и по большей части я могу просто сидеть и смотреть, как этот странный, медленно освещаемый мир проплывает мимо меня. Я мало что вижу, но то, что я вижу, — это засохшие туши массивных корней Дерева Жизни. Они сморщенные и сморщенные. В сравнении с массивными конструкциями среди сирен или даже в Серой Впадине они выглядят просто жалкими. Среди них — костлявые останки эмиссаров лорда Крокана, покоящиеся в забытых могилах.

Вскоре корни и кости превращаются в пыль. Их поглотит та же гниль, что и богиню.

Вдалеке растет слабая дымка, бледный туман, напоминающий далекий свет. По мере того как дымка сгущается, я наконец начинаю различать движение на берегу реки. Силуэты, спотыкаясь, движутся вперед. Сначала я думаю, что не могу разглядеть их детали, потому что они слишком далеко или туман слишком густой, но потом некоторые из них подходят к урезу воды.

Они живые тени, пустоты, сгустившиеся в очертания того, что когда-то было людьми. Нет, не только людей — среди них есть и другие. Одни парят с хвостами сирен. У других — острия, торчащие по бокам головы. У одних есть крылья, у других — рога. Среди них есть мужчины, женщины, звери и существа, которых я не узнаю. Хотя я не вижу их глаз, я знаю, что все они смотрят на меня.

Мы ждали тебя, как бы говорит их молчание.

Я знаю, вздыхает в ответ мое сердце.

Лодка останавливается, прижавшись к скалистому берегу. Трудно сказать, сколько времени я каталась на ней, время так же эфемерно, как и проносящиеся передо мной образы. Мгновение — и нет его. И хотя река поворачивает и несется дальше по бесплодному, таинственному ландшафту, именно сюда меня вынесло течение — здесь лодка остановилась. Послание кажется ясным. Поэтому я высаживаюсь именно здесь.

Я колеблюсь. Духи все еще витают в воздухе, едва различимые в тумане. Но вполне в пределах моего восприятия, потому что я их больше чувствую, чем вижу. Я жду, не подойдет ли кто-нибудь из них, но когда никто не подходит, я начинаю идти.

Они расступаются передо мной. Никто из них не встает у меня на пути. Некоторые начинают идти со мной. Я нахожу их присутствие скорее успокаивающим, чем тревожным. Мы начинаем спускаться в глубокую долину. Я знаю, кто будет ждать меня в самой глубокой точке Бездны. Вдалеке уже виднеются змееподобные щупальца.

Я карабкаюсь вниз по скалам, перепрыгиваю через пропасти. Я уже почти дошла до дна, когда мне бросилась в глаза одна странность. Конечно, весь этот мир довольно странный… но это что-то — кто-то — необычное и совершенно не похожее на все остальное.

Душа вдалеке еще имеет серебристые очертания, в которых угадывается слабое воспоминание о цвете и форме. Он медленно взбирается на скалу, решив уйти подальше от Бездны Смерти. Каждое движение причиняет ему боль. Края скалы обрываются, как будто невидимые руки пытаются затащить его обратно.

Еще дальше вверху я вижу начало глубокой впадины. Он пытается забраться туда. Но я не могу понять, зачем. Перевожу взгляд с мужчины, пытающегося выбраться, на клубящиеся внизу тени и решаю, что он меня не касается.

Я продолжаю спускаться сквозь мрак, тени и гниль. Глубоко под волнами меня подхватывает течение и тянет за собой. Оно тянет меня то в одну, то в другую сторону. Когда я прислушиваюсь к его желаниям, в глубине моего сознания раздается тихий шепот, который становится все сильнее по мере того, как я, без сомнения, приближаюсь к Крокану. Если же я двигаюсь в неправильном направлении, шепот становится слабее. Это похоже на детскую игру, в которой на волоске находятся жизнь и смерть, судьба целого мира.

Вдали появляется серебристый контур анамнеза, который я сразу же узнаю. И снова меня направляет Леллиа. Жизнь несет меня к смерти.

Я иду дальше, мимо анамнеза и последнего клочка света, который оно дает. Теперь действительно ничего нет. Море превратилось в холодную, холодную пустоту. Ничего, кроме гладкого камня и песка подо мной. Ни над головой, ни вокруг.

Страх пытается наброситься на меня, но я не позволяю ему завладеть моим решением. Вместо этого я напеваю, чтобы скоротать время, продолжая идти. Это переходит в пение, как будто я могу заполнить пустоту вокруг себя своим голосом.

Вместо того чтобы петь слова, начертанные на моей плоти, я пою что-то другое. Это та самая песня, которая связана с именем «Илрит» и «любовь». У меня такое чувство, что я слышала эту песню бесчисленное количество раз. Что она каким-то образом стала великим делом моей жизни. То, что, как я знаю в глубине души, несмотря ни на что, было правильным. Великое «да» в жизни, полной «нет» и фальстартов.

Минуты кажутся часами, которые превращаются в дни. Время сжимается под тяжестью всей этой воды. И все же, за мгновение, которое тоже кажется мгновением, я прибыла.

Глава 42

Я знаю, что у меня получилось, как только в голове зазвучит новая песня. В тексте нет слов, но я понимаю его так же ясно, как если бы кто-то посадил меня и задал прямой вопрос.

— Кто ты? — требует могучий голос в своей диссонирующей и одновременно гармоничной песне. Короткая пауза, а затем: — Ты не моя любовь.

— Я не Леллиа. — Хотя теперь я задаюсь вопросом: может быть, метки, сделанные на мне — те, которые, кажется, могут призвать и получить защиту, — это для того, чтобы обозначить меня как ее. Так я смогу ориентироваться в анамнезах, которые его окружают. Пройдите через охрану Крокана, чтобы попасть к нему на аудиенцию. — Но я здесь, чтобы служить тебе. Быть принесенной в жертву тебе, чтобы ты обрел мир.

— Значит, они снова потерпели неудачу. — Я не могу разглядеть Крокана в вечной ночи и тени, царящей здесь.

— Скажи мне, как они потерпели неудачу? — осмеливаюсь спросить я. Ты потерпела неудачу, тихий голос пытается подколоть меня. Несмотря на все остальное и все мои усилия. Меня почему-то недостаточно.

Вспышка зеленого света. Движение одновременно. Меня окружает тысяча извивающихся щупалец, сгустившихся из потоков и теней. Они сковывают меня своим гневом и яростью, блокируя все выходы. Зеркало корней Дерева Жизни.

— До восхода Кровавой Луны осталось совсем немного времени, и барьеры между мирами станут тоньше.

Наконец из темноты появляется старый бог. Он непостижимо огромен — это гора, а глаза у него зеленые, того же оттенка, что и редкая вспышка, когда гребень солнца опускается под горизонт моря на закате.

— Но, возможно, ты станешь достойным сосудом. — Щупальца смыкаются вокруг меня, взволнованные и злые. — Отдай ее мне. Прими ее в себя, человек, ее дорогое и такое хрупкое дитя.

Старый бог корчится. Щупальца бьют по морскому дну с такой силой, что под ногами появляются трещины в камнях. Кажется, что сам мир дрожит. Под ритм, созданный им самим, Лорд Крокан начинает петь. Мой разум, пустой, но наполненный гимнами старых богов, постигает смысл, если не дословные слова.

Он поет, обращаясь к далекому небу, которого не видел с тех давних, первобытных времен, когда жили боги, смертные и звери. Он говорит об одиночестве и тоске. О тысячелетнем ожидании того, кто был обещан.

Слова звучат негромко и медленно, их поют тысячи единых голосов. Когда Крокан поет, все духи и существа глубин замирают, чтобы присоединиться к нему. Они зовут… зовут…

Когда-то звали и меня.

Я моргаю, глядя на серебристый свет, который начинает собираться в воде, кружась внизу. Крокан продолжает удерживать меня на месте, медленно поднимая. Как будто я вещь, которую нужно преподнести — жертва во второй раз.

Возьми этот сосуд, говорит его песня. Прими ее как свою собственную.

Леллию. Мои глаза закрываются. Мое сердце поет вместе с ним. Столько боли и обиды. За что? Почему? Бездна была создана не из потрясений, не из травм, которые давным-давно нанесли земле. Но из океана слез, которые Крокан выплакал по своей жене.

По своей богине. Ушла.

На краю сознания я слышу ее дрожащие слова. В отличие от сущности, запертой в воспоминаниях анамнеза, которая была в основном ясной и достаточно сильной, эти слова хрупки. Как трепетный голубь со сломанным крылом.

Все в порядке, пытаюсь пропеть я в ответ. Я не понимаю, но все в порядке. Возьми меня. Сделай меня.

Нет — таков ответ.

Мои глаза распахиваются в ответ. В тот же миг серебристый свет и сила, скопившиеся вокруг моей формы, превращаются в звездный свет на темном море. Щупальца Крокана разжимаются, и я снова падаю вниз. Но приземляюсь я не с силой, а со вздохом.

Последняя песня Леллии покидает меня.

— Тебя… не хватило, чтобы освободить ее. — Крокан начинает отступать.

— Подожди-подожди! — Я вскакиваю на ноги. Бегу за ним, хотя мне кажется, что расстояние непостижимо велико. — Ты не можешь убежать от меня. — Ответа нет, только ощущение, что старый бог отступает все дальше и дальше. — Я отдала тебе все — свою жизнь, свои кости, свои воспоминания!

— А мы отдали этому миру свою сущность! — рычит Крокан, возвращаясь в силу. Гул в моем черепе вернулся. Он говорит тысячей голосов в песне. Тысяча языков, произносимых и непроизносимых, сгустившихся в звуковую какофонию. — Мы отдали все, чтобы ты и тебе подобные могли не просто выжить, но и процветать. Не говори со мной, человек, о жертвах.

— И поэтому ты требуешь собственных жертв? В качестве платы за все, что вы отдали? Возмездие? — Я опускаю ноги и смотрю на старого бога без тени страха. Что еще он может от меня потребовать? Нет ничего такого, чего бы я еще не потеряла или не отдала.

— Я не требую жертв. Я не знаю, в каком извращении люди, которые когда-то так любили и почитали меня, потребовали этого.

Я.… я тоже не знаю. Я пытаюсь найти объяснение в глубинах своего сознания. Но оно потеряно. Я не могу вспомнить, кто я, что я знаю и что я видела, и в то же время постичь старого бога.

— Единственное, что я хотел от тебя узнать, сможешь ли ты принять дух моей госпожи и тем самым освободить ее. Но смертная форма никогда не сможет заменить тебя, даже если ты помазана.

В тот момент, когда Крокан собирается отстраниться, в поведении старого бога происходит перемена. Его внимание отвлекается. Голос, столь прекрасный, что на глаза наворачиваются слезы, пробивается сквозь тихие воды. Мои веки дрогнули, и тело расслабилось.

Я знаю этот голос… Он манит и зовет. Умоляет… меня.

Сначала я не могу понять, не является ли этот голос просто воспоминанием, извлеченным из глубин моего сознания в последние мгновения существования. Но когда голос становится громче, я понимаю, что мои чувства меня не обманывают. Щупальца сдвигаются и расходятся, открывая сияющий серебристым светом маяк в виде мужчины-сирены с платиновыми светлыми волосами и карими глазами, в которых плещется янтарь.

Глава 43

Илрит.

Я знаю этого мужчину. Всем сердцем, душой и телом. Я удивлялась ему, возмущалась, сопротивлялась и благоговела перед ним. Я пыталась уберечь все, что есть во мне, от того, чтобы попасть в его руки, а потом с наслаждением отдала ему все.

Его глаза встречаются с моими. Он поет для меня. С каждым словом ко мне возвращается память. Каждый куплет я могу напевать вместе с ним, и его знакомость требует еще больше того, что я знаю до мозга костей. Это песня, которую он пел той ночью в море, когда я впервые отдалась ему. Это мелодия, ради которой он отважился покинуть Вечное Море, чтобы использовать ее в качестве моей колыбельной — успокаивающей меня, дающей мне силу, защищающей меня. Эту песню он пел для меня, для меня… песню, которая стала нашей.

Мой голос присоединяется к его голосу. Мы поднимаемся, все выше и выше в нотах. Каждый звук — это симфония двоих. В музыку вливается вся наша сущность. В кои-то веки мы не сдерживаем себя. Мы отдаем друг другу все, и это больше, чем союз плоти на пляже или разума на балконе.

Когда стихает последняя нота, и мы задыхаемся, и мир замирает, нет ничего, кроме друг друга.

Я моргаю, пытаясь понять, что передо мной. Дымка нашей песни исчезает, и вместе с ней мой разум становится почти болезненно полным. Имена, места, люди, события — все возвращается с новой силой.

Звуки моего корабля, скрипящего и гудящего от слов и тяжелых шагов команды. Я чувствую волосы Эмили — волосы моей сестры — когда крепко прижимаю ее к себе, прежде чем снова уплыть, каждый раз как в последний. Запах одеколона моего отца, нанесенного слишком густо, но все равно приятного, вызывает у меня почти желание чихнуть. Гладкие шелка, которыми торговала мама…

Воспоминания, все воспоминания, возвращаются ко мне. Даже те, от которых я решила избавиться — те, с которыми я была так готова расстаться. Чарльз… Я могу представить каждую черточку его лица, изрезанного неумолимым морем и жестокостью его собственного сердца. Каждую веснушку и родинку, которые когда-то образовывали созвездия желания, а потом боли и страха. Но сейчас, оглядываясь назад, я вижу в нем не чудовище, а усталого, озлобленного человека. Он не вызывает ни симпатии, ни жалости… ни страха.

Я не смотрю на него и не чувствую, что должна вычеркнуть его из своей памяти. Возможно, он всегда будет частью моей истории, на которой я не хочу задерживаться. Но он — не более чем глава. Началась, закончилась и больше не имеет значения. Он так краток в великой схеме вещей, что, с моей точки зрения, кажется почти комичным делать из него нечто большее. Вокруг него больше нет ни ненависти, ни страха, ни обиды, ни сожаления. По отношению к Чарльзу нет… ничего. Холодное безразличие.

Но парящий, парящий в эфире Бездны, на верхней границе этого забытого, благочестивого места? Он — все. Мое сердце. Будущее, которое я едва могу себе представить.

О, Илрит… Как, как он здесь оказался?

Серебристый свет сплелся вокруг него линиями и точками, чернилами начертанными на его плоти, покрывая ее целиком. Он во всех отношениях похож на мое зеркало. Интересно, если бы мы стояли друг напротив друга, совпали бы наши знаки?

Но даже сейчас, здесь, на протяжении всего этого, он остается. Песня, которую мы никогда не должны были петь, не умрет. Я не могу поверить своим глазам — скорее, не хочу. Что это значит для его благополучия?

У меня сводит желудок. Я двигаюсь к нему и прочь от Крокана. Тянет, несмотря ни на что и на то, что я знаю, как лучше.

— Почему ты здесь? Ты не можешь быть… не должен быть. — Эти два слова продолжают определять нас. Его вид разрывает меня на части. Он пытается вытащить меня обратно в верхнее море, где все еще процветает жизнь. Правда, ненадолго, ведь я так великолепно выполнил свою клятву подавить ярость Лорда Крокана.

— Ты знаешь, почему я здесь, — спокойно говорит Илрит, глядя мне в глаза. Я слышу его песню, почти мурлыкающую в глубине моего сознания.

— Нет, — мгновенно отвечаю я. Я знаю, что означают эти метки. Даже если он не должен их носить. Это должно быть невозможно. Я жертва. Разве что… в тот момент, когда меня бросили в Бездну, можно было нанести новую жертву. — Я не позволю тебе принести себя в жертву.

Его брови взлетают вверх. Он слегка наклоняет голову, затем слегка покачивает ею с мягкой улыбкой. Наконец-то я добралась до него. Мне кажется, что я пересекла весь мир, чтобы добраться до него, но наконец-то я здесь. Я могу прикоснуться к нему. Наши руки обхватывают друг друга, и я чуть не задыхаюсь от эмоций.

— Виктория, я здесь не для того, чтобы жертвовать собой, — мягко говорит он. — Я здесь, чтобы вернуть тебя.

— Но…

Он поворачивается лицом к Крокану. Старого бога, похоже, забавляет такой поворот событий. По крайней мере, насколько я могу судить по извивам его щупалец и блеску его изумрудных глаз. Его гнев рассеялся… по крайней мере, на данный момент.

— Я пришел к тебе, Ваше Величество, чтобы просить вас вернуть мне эту женщину. Если она не сможет унять твой гнев, то позволь ей остаться со мной в Вечное Море до конца наших дней, когда мы снова придем к тебе, как добровольные подношения.

— Она была отмечена для меня. Твой народ дал обещание — клятву. Такие вещи не так легко нарушить.

Разве я не знаю этого? Я платила и плачу за нарушенные клятвы. И.… я так устала от этой платы.

— Разве ты не собирался отказаться от меня? — Я делаю полшага к Крокану. Старый бог вздрагивает, щупальца коротко напрягаются. — Ты говорил, что я недостойна. Что я неудачное подношение. Если я так ужасна, то отпусти меня.

Илрит переплетает свои пальцы с моими.

— Я здесь, чтобы изменить то, что мы должны изменить, изменить саму судьбу. Лорд Крокан, я хотел бы предложить нам прийти к другому соглашению. Как ты, я уверен, видишь, мы не остановимся ни перед чем, чтобы быть вместе. Твои бури стали еще сильнее, гниль еще гуще. Очевидно, что для меня она дороже, чем для тебя. Верни ее, я прошу.

— Скажи мне, чего она стоит для тебя, — требует Крокан.

Илрит кивает. Он протягивает руки, словно пытаясь удержать весь мир в своих руках. Но вместо этого он наполняет звуком всю Бездну. Ноты, бесформенные и текучие, как море, исходят от него, как нити чистого света, вырвавшиеся из его сияния. Они дрейфуют в окружающем нас эфире, извиваясь, расщепляясь, меняя форму. Я узнаю их как разницу между знаками на моей и его коже. Так родился язык богов. Из этого эфира, откуда вышло все живое и куда все вернется.

Песня — вариант той, что пел Илрит на моих проводах, но сейчас я действительно слышу ее во всем ее значении и великолепии. Она рассказывает ту же историю нашей любви, но ничего не скрывает. Она ничем не сдерживается и не ограничивается. Она сырая и мощная. Он бьет себя в грудь кулаком. Он просит и умоляет через музыку.

От этого в моей душе становится так легко, что ноги едва касаются земли. Он хочет меня, по-настоящему и полностью. Он хочет меня. Я никогда не думала, что это может быть так приятно — снова быть желанной. Что это вообще может случиться. Даже если уговоры Илрит не подействуют, этого момента более чем достаточно, чтобы дать мне покой на всю оставшуюся вечность.

Но интересно, хватит ли этого Крокану, чтобы согласиться на предложение Илрит? Старый бог застыл на месте, прислушиваясь. Он слегка покачивается в такт словам Илрита.

Илрит опускается на колени перед божеством, берет последнюю, протяжную ноту и умолкает.

Если бы у меня было дыхание, я бы держала его. Илрит не двигается. Мы оба зажаты в стазисе ожидания приговора. Я не надеюсь, что мольба моей возлюбленной подействует, но тут Крокан поворачивается ко мне.

— А что же ты? Какова твоя песня?

— Моя песня?

— Да, он так красноречиво обнажил себя. Но мы хотим знать, так ли односторонни его привязанности? Чувствуете ли вы то же, что и он?

Как и он… Слова повторялись в моей голове. Я слышала его песню и сейчас, и когда покидала бренный мир. Я знаю, что означал каждый звук, но все равно сомневаюсь. Я все еще сомневаюсь в том, что чувствовала я и что чувствует он.

Все это так быстро, так неожиданно, так скоро. Мне кажется, что я знаю Илрита всю свою жизнь, но в то же время это совсем не так. Мы существовали только потому, что не могли существовать. Мы не должны были быть вместе, и поэтому, когда мы были вместе, не было ни страха, ни сомнений, потому что не было никаких ожиданий. Не было необходимости в будущем. Не было вопросов о том, сможем ли мы работать. Все могло быть мечтой, а не заботами о практической реальности.

И все же… я хочу узнать. Я хочу знать, какими могут быть наши возможности.

Именно с этого начинается моя песня: С конца. Здесь и сейчас. С размышлений о том, кем бы мы могли стать, если бы нам дали шанс, если бы мир был устроен немного по-другому.

Моя песня медленная, как я хотела бы, чтобы мы с Илритом развивали наши отношения. Она нежна, как осколки моего сердца. Я никогда не позволяла себе задумываться о том, что может быть дальше. Я никогда не думала, что когда-нибудь я снова смогу полюбить. Я не должна была испытывать такие эмоции после разбитого сердца.

Все это должно было быть просто. Я должен был эгоистично прожить отведенные мне пять лет, а потом умереть, не задумываясь. Но все произошло совсем не так, как я думал. Я жил для своей семьи и для своего экипажа не меньше, а то и больше, чем для себя. Моя смерть не была быстрой и бездумной. Она превратилась в клубок сложностей, которые я не должен был держать в себе и не хочу отпускать.

Я нахожу записи по ходу дела и вливаюсь в каждую из них. Когда я заканчиваю, я стою на коленях рядом с Илритом. Крокан неподвижен.

— Вы тронули меня, смертные. Но, возможно, что еще важнее, вы тронули мою невесту. — Глаза Лорда Крокана тускнеют, как будто он закрывает их, общаясь со своей пленницей высоко над волнами. Я вспоминаю, как Илрит привел меня на пляж, как я представляла себе Леллию, смотрящую на нас из своей деревянной тюрьмы и думающую про себя, что наконец-то жертвоприношение оказало ей и Крокану правильную честь.

Не жертвой и отчуждением… а любовью.

— Я дам вам последний шанс, — постановляет старый бог. — Вы вернетесь на поверхность и сможете быть вместе. Но как долго эта возможность продлится, в конечном счете, будет зависеть от вас.

Илрит бросает на меня взгляд недоверия, по его щекам расплывается облегченная улыбка. Он думает, что мы победили. Но я слишком опытен в переговорах такого рода, чтобы думать, что все будет так просто.

— Что мы должны сделать, чтобы эта возможность продлилась как можно дольше? — прямо спрашиваю я.

— Чтобы понять, что мы от вас потребуем, вы должны сначала постичь древние истины о том, как появился этот мир…

Глава 44

Лорд Крокан рассказывает сказку. Как и анамнез, который привел меня сюда, эта история — не слова, а древняя песня, которая рисует в моем сознании такую яркую картину, что кажется, словно я проживаю каждый момент, будто воспоминания принадлежат мне. Однако, в отличие от зыбкого анамнеза, гимны Крокана сильны и ровны. Там, где воспоминания Леллии рассыпаются и тускнеют, воспоминания Крокана ясны, как дневной свет.

Мир молод.

Все старые боги присутствуют в своем могуществе. Даже глазами Крокана эти существа непостижимы для меня. Они одновременно велики и малы. Бесконечны и конечны. Но, благодаря его словам, я чувствую, что знаю их. Мы родственники.

Среди этих вечных существ есть ответвления, духи, которые строят мир — от воды до огня и воздуха. Они ходят вместе со смертными, являясь последним достижением божественной резьбы.

Вэйл воздвигнут.

Леллиа отказывается уходить. Здесь ее народ — ее смертные дети. Им тоже нужен Крокан. Ибо Смерть — во многом партнер Жизни. Он не оставит ее, не сможет. Он не оставит их.

Так и остались два бога на краю Вэйла, из которой уходят их сородичи. Крокан провожает души погибших в Запределье. Леллиа следит за тем, чтобы сохранить зарождающуюся новую жизнь королевства, которое она помогла создать. И на какое-то время становится спокойно.

Тепло заливает меня при звуках ранних сирен. Существа, достаточно сильные, чтобы коснуться глубин ее возлюбленного. Их кузины, создания земли, дриады. Больше. Гораздо больше.

Время идет. Как невероятно быстро, так и медленно. Для меня, смертной, столетия — это всего лишь миг для божественного, потустороннего существа.

Первые народы умирают, и Крокан провожает их. Их дети умирают. И их дети. Цикл непрерывен и не требует усилий. Но и он начинает отдалять тех, кто остался в живых, от их божественных хранителей. Их истории тускнеют, теряются. Каждое поколение все меньше и меньше способно встать перед старыми, постичь их.

Начинаются магические войны.

На людей охотятся. Леллиа истекает кровью — они сражаются с родственниками. Она больше не может найти нужных слов для общения со своими детьми. Они не могут — или не хотят — слушать ее мольбы о мире.

Воздвигается Фэйд.

Разрыв сердца со всей жестокостью землетрясения, способного сотрясти основы мира. Песня, больше похожая на крик. Боль, которую немного уменьшает лишь возвращение человеческой королевы в мир, где живет Леллиа. Ее руками у основания алтаря Леллии посажено дерево. Дом для ее сердечной боли. Для усталой богини, чьи дети больше не поют ей, как раньше. Для богини, чей голос стал хрупким и усталым. Она уединяется в дереве, чтобы хоть на мгновение полечить свое израненное сердце.

Корни растут все глубже.

Она погружается в землю. В камень смертного мира. Она опирается на жизнь, природу и магию. Но ее собственная сила начинает ослабевать.

Пойдем со мной, любовь моя, умоляет Крокан. Больше это место не для нас.

Я все еще нужна им. Еще немного, отвечает она. Все слабее и слабее, каждый раз сильнее, чем предыдущий.

Их дуэт продолжается. Он поет для нее, поднимаясь из тьмы. Тоскуя по свету. Тоска по ней. Крокан поет всеми голосами тех, кто был раньше, а Леллиа отвечает всеми голосами тех, кто еще не пришел.

Но она становится все слабее и слабее. Все слабее и слабее.

Вскоре дуэт превращается в соло.

Пойдем со мной, любовь моя, умоляет Крокан. Времени осталось мало.

Ответа нет.

Песня затихает. В груди все сжалось, в горле все пересохло. Глаза колют. Три тысячелетия тоски. Служение людям, которые уже не помнят и не понимают своих слов.

Рядом со мной Илрит обмяк, одной рукой закрывая рот, другой хватаясь за грудь, словно мог вырвать сердце. Я обнимаю его, и наше прикосновение облегчает разрывающую позвоночник тяжесть одиночества. Он издает протяжный горестный звук. Я не могу не отозваться.

Песня, которую мы поем, изменилась. Она по-прежнему наша собственная, но навсегда измененная грузом того, что мы видели. С тем, что мы теперь знаем.

— Я была неправа, — прошептала я. — Я ошибалась насчет вас. Насчет всего этого. Я думала, что вы, возможно, враги. Я думала, что ты держишь ее в плену. Но она сама решила остаться, даже зная, что это может означать для нее — продолжать изливать свою силу в этот мир… Все, чего ты хотел, — это освободить ее и вернуться к своим, чтобы спасти ее. — Я выпрямляюсь и смотрю на Крокана. Его изумрудные глаза сияют в ответ.

На свете есть хорошая любовь. Настоящая любовь. Любовь, которая дойдет до самой высокой горы или до глубин самого глубокого моря. Я знаю ее перед собой и знаю ее рядом с собой.

— Как нам это исправить? — спрашиваю я, когда Илрит обретает самообладание.

— На поверхности об этом никто не знает, — слабо говорит Илрит. — Мы понятия не имели.

— Потому что вы больше не слушали, — говорит Крокан почти громовым рыком. — Когда она кричала, вы не слушали. Когда она шептала, вы отвернулись.

— Это не было нашим намерением! — Илрит умоляет старого бога понять ее.

— Ваш народ продолжал требовать все больше, больше и больше, магия и жизнь вашего мира высасывались, пока от нее ничего не осталось!

— Как мы это исправим? — Я прорвалась сквозь двух мужчин с присущей мне свирепостью. — Теперь уже не важно, как мы сюда попали. Борьба за прошлое ей не поможет. Что нам теперь делать?

Крокан замирает, его изумрудные глаза возвращаются ко мне и становятся более задумчивым, хотя и по-прежнему напряженным.

— Через три года взойдет Кровавая Луна, а вместе с ней и последний шанс вернуть Леллию в царство вечности. Ты должен освободить ее до того, как это произойдет. Ибо после этого Завеса снова сгустится, и тогда таким, как мы, будет невозможно пересечь ее. Мы должны уйти во время этого сгущения, не позднее ночи Кровавой Луны, ибо после этого мы окажемся запертыми в этом царстве еще на пятьсот лет. Этого срока моя возлюбленная больше не переживет.

А ведь сирены присылают подношения лишь раз в пять лет… после меня и Илрита в Бездну не придет никто другой. Мы ее последний шанс.

— Она не выживет… — повторяю я, внимательно прислушиваясь к его словам. — Почему? Что причиняет ей боль?

Крокан смещается, давая жизнь водам вокруг нас.

— Она, как и я, не была создана для этого мира, когда пришло время смертных — когда Вэйл закрыл нам доступ к первозданной сущности космоса. Наши собратья ушли давно, но она пожелала остаться, чтобы присматривать за зарождающейся здесь жизнью.

— Я остался с ней, заботясь о ней, присматривая за ней и ее творениями, насколько это было в моих силах. Я пересек Вэйл и вернул силу нашему роду с той стороны… Но это могло поддерживать ее лишь очень долго.

— Первый Король Эльфов обещал, что как только наша сила будет закреплена в этом мире, из числа достойных смертных будет назначен новый хранитель, который будет следить за тем, чтобы ее дерево стало якорем жизни в этом мире, и тогда мы сможем уйти. Но их нет. И никогда не было. Теперь она чахнет и умирает; моя госпожа не переживет еще многих десятилетий. — Его боль и страдание раскалывают мой череп, вызывая пульсацию. Я стараюсь скрыть, что вздрогнул.

— Есть ли способ усилить ее? — спрашивает Илрит. Ему тоже трудно говорить. Наш разум не был создан для этого. Несомненно, благодаря защите помазания и, возможно, воле Крокана, наше сознание не разрушилось.

Щупальца смыкаются вокруг нас, возбужденные и злые.

— Неужели вы полагаете, что сможете найти решение божественной проблемы, которое не смог найти я, смертные? Что вы обладаете могуществом первого Короля Эльфов, молодого смертного, который общался с богами?

Давление внезапно становится непреодолимым. Я физически сглатываю, пытаясь перевести дыхание, расширить грудную клетку, чтобы образовалось достаточно пространства для логического мышления, не двигаясь. Как будто старый бог держит меня в удушающем захвате, не прикасаясь ко мне. Крокан, должно быть, чувствует это, потому что он ослабляет хватку.

— Я знаю, — говорит он мягко, почти извиняясь за свою вспыльчивость. Илрит тоже облегченно вздыхает. — Нет другого пути, нет другого способа спасти ее. Ее нужно освободить от Древа Жизни, иначе она умрет и унесет с собой этот мир. Жизнь нуждается в ее силе, чтобы существовать. Но если она останется здесь еще дольше, с той жизнью, которую она создала, это будет ее конец.

Несмотря ни на что, мир потеряет богиню жизни.

— Позволь нам вернуться. Даруй нам безопасный путь, и мы увидим ее освобожденной. — Сделав шаг вперед, я протягиваю руки, умоляя его понять пути смертных. Как заставить бога понять, как коротка наша жизнь? Как коротка она и как мало мы знаем? Истина среди смертных падает так же легко, как песчинки в песочных часах времени, теряясь в веках. — Как сказала моя любимая, над Бездной ничего этого не знают. Но мы можем стать посланниками, если ты благословишь наши умы и тела своей защитой и даруешь нам безопасный уход.

Крокан замирает, как бы обдумывая сказанное.

— Я пытался вразумить каждого из них, — с презрением говорит Крокан. — Святые люди, как они себя называют. Я пытался донести до них то, что должно быть сделано.

Я был прав. Герцог Ренфал общался со старым богом дольше, чем он предполагал. Но это еще не все…

— Герцог Ренфал пытался убить дерево, — шепчу я.

Крокан хмыкает, что похоже на «да».

— Что? — Илрит задыхается.

Я поворачиваюсь к нему лицом, чтобы объяснить.

— Он знал, что сирены ни за что не согласятся срубить дерево, чтобы освободить Леллию. Поэтому он начал ослаблять его, как только мог, в то время как Лорд Крокан пытался освободить и ее с помощью гнили. Из-за того, что мы знали как «ярость Лорда Крокана», у Ренфала был повод ослабить дерево настолько, что, возможно, она смогла бы вырваться на свободу.

Илрит обдумывает это и снова обращается к Крокану.

— Если мы освободим Леди Леллию, что будет дальше?

— Я приму ее в свои объятия — таков естественный порядок жизни и смерти, — а затем мы вместе покинем этот мир, — без особых эмоций говорит Крокан. Как будто он не проклинает нас.

— Ты сказал, что жизнь нуждается в ней, чтобы существовать. Если ее убрать, что произойдет с жизнью здесь?

— Жизнь — это цикл. Смерть — это неизбежность. Мы не беспокоимся о таких вещах.

— Но нас, смертных, волнуют, — пробурчала я. — Мы хотим жить, процветать. Чтобы иметь возможность построить лучшую жизнь, которую мы можем себе позволить. Ты знаешь, что она тоже этого хочет. Именно поэтому она не освободилась из своей клетки. Даже когда она ослабла и гнила, даже когда она знала, на какой путь встала… она хочет видеть, как о нас заботятся.

— В конце концов, в свое время, жизнь вернется на эти земли. Или найдет способ сохраниться.

Меня возмущает спокойствие старого бога, его мирная отрешенность от мира. Но, видимо, от бога смерти я не могла ожидать ничего другого — жизнь не его роль, не его обязанность и не его забота.

— Как и моя любовь, она дерзка, — заканчивает Крокан.

Я ломаю голову, пытаясь придумать, что еще можно сделать. Что еще не сделано…

— Ты говорил о хранителе?

— Об этом говорил еще первый Король Эльфов, — признается Крокан.

— Для чего?

— Это было между моей любовью и им. Я лишь заботился о том, чтобы ее желания исполнялись.

Я прикусила губу, задумавшись. Мои мысли настолько переполнены, что почти болят. Должен быть путь вперед. Неизведанный. Но я найду его. Я знаю только, что мы должны освободить ее. Если Леди Леллиа умрет на дереве, мир все равно будет потерян. Возможно, освободив ее, мы найдем другое решение.

Крокан сдвигается, снова появляясь из мрака. Это всего лишь его массивная голова и сияющие зеленые глаза. Но он смотрит на меня до мозга костей, проверяя на прочность. Я стою так же, как стоял бы перед Серым Проходом. Так же высоко, как я стоял против Чарльза в зале совета.

— Я научу тебя ее песне и позволю тебе уйти. — Он принял решение.

Щупальца снова обхватывают меня. Но на этот раз они держат меня с такой нежностью, как ребенок держит заветную куклу. Я невесома, когда он поднимает меня вверх.

— Виктория… — Илрит плывет вперед, все еще паря, словно вплавь.

— Не надо. — Я протягиваю руку и смотрю на него через плечо, чтобы он видел, что я спокойна. — Я дала клятву спасти Вечное Море и весь мир. Я выполню ее до конца.

В его глазах мелькает боль. Он боится за меня. Возможно, так и должно быть… Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что это правильный выбор. И что бы меня ни ждало, я буду жить без сожалений. Моя жизнь кажется мне полной. Я переплыла все моря и побывал в самых глубоких глубинах. Я познала и потеряла любовь и нашла ее снова. Я выбрала цель, когда могла бы избежать ответственности.

Моя песня завершена.

Я снова поворачиваюсь лицом к Крокану, и мягкие слова наполняют мой разум. Я потратила месяцы на то, чтобы выучить и повторить слова старых. Я готова принять их так же, как приняла гимны Крокана. Часть меня уже знает их. Я слышала их в анамнезе. В изгнании гнили из дочери Шееля — Йенни. В кровоточащих корнях дерева. В шевелении ветвей над головой, когда мы с Илритом занимались любовью.

Песня наполняет меня смыслом и целью. Свет заливает воду, превращая каждую отметину на моей коже — даже самую новую — в серебро. Когда Крокан отпускает меня, мой разум поет в гармонии.

Смертные умы не могут полностью постичь песни одного бога. Но обоих? Дуэт… Я без слов перехожу к Илриту и прижимаюсь лбом к его лбу, напевая несколько слов, чтобы стабилизировать его разум и омыть его благословениями Леллии настолько, чтобы мы могли уйти без вреда.

— Мы уходим, — говорю я.

— Идите, и добейтесь успеха. Ведь Кровавая Луна взойдет через три года. Так или иначе, моя жена снова станет единым целым со мной. Даже если для этого мне придется разрушить этот мир. — Щупальца вокруг нас начинают извиваться, поднимая ил и закручивая течение в вихрь. — Так возвращайтесь в свой мир. И не подведите нас.

Глава 45

Течение замедляется, и гул в ушах стихает. Воды становятся спокойными, и вокруг нас больше нет ощущения кипучего движения. Мы стоим на большом скальном выступе, с которого открывается вид на самое глубокое логово Крокана. Несколько долгих секунд мы оба ошеломлены и не можем ничего сказать.

Я прихожу в себя раньше, чем он.

— Что ты… Как? — Ладно… Я не так сильно восстановилась, как думала.

Илрит все еще светится лучистым светом. Я замечаю, что вокруг его рук, ног, шеи и туловища лентой прикреплены небольшие кусочки дерева. Несомненно, это дерево из Дерева Жизни, чтобы обеспечить его безопасность. Еще одна кража, которая неосознанно ранила дерево… но с благой целью.

Вместо ответа Илрит берет мое лицо в обе свои руки. Он целенаправленно притягивает меня к себе и целует. Крепко, но сладко. Нежный, но нужный.

Мысли исчезают. Я хватаю его за руки, выше локтей, и притягиваю к себе. Наши тела сталкиваются, все расстояния рушатся в один миг облегчения, радости и страсти.

— Я понял, что не могу этого сделать. — Он отстраняется и прижимается лбом к моему. Его голос дрожит, как будто он близок к рыданиям. — Последние три месяца были просто невыносимы. У меня не было времени думать о том, что я имел с тобой, и о том, что я потерял. О том, чем мы могли бы быть. О том, что, как я знал в глубине души, было единственным светлым пятном в моей жизни — о нас.

— Три месяца? — повторила я. Из всего, что он сказал, я сосредоточился именно на этом. Остальное слишком подавляюще и грозит разбить меня эмоциями. — Нет… Прошло всего несколько часов, максимум день.

Он слегка хмурится и медленно качает головой. Но он не отмахивается от моего опыта.

— Возможно, для тебя это было так; я не знаю. В этом царстве — между жизнью и смертью — время течет не так, как наверху.

— Тогда мы должны двигаться быстро. Здесь каждая минута может превратиться в час или день. — Я возглавляю наш подъем, карабкаясь по валунам и пробираясь по узким песчаным тропинкам между скалами. Илрит помогает мне. В этом странном эфире, окружающем нас, он парит, как будто плывет, хотя и не совсем, так как время от времени он как бы прогибается под землю. — Твои метки?

— Да, это форма помазания. Как только жертва исчезала, можно было пометить новую.

— Что дало тебе проход в Бездну. — Мои прежние подозрения подтвердились. — Не могу поверить, что ты принес себя в жертву.

— Я не могу поверить, что пожертвовал тобой. — Его пальцы скользят по моим. — Мой товарищ по песне.

Это останавливает меня. Я встречаюсь с его глазами. Я почти чувствую, как наши сердца бьются в тандеме благодаря пульсации наших пальцев.

— Дуэт, который мы пели там… — тихо начинаю я, отказываясь от этой мысли.

Он заканчивает за меня.

— Это была песня наших душ, гармонирующих друг с другом.

— Ты, я, мы были обречены быть вместе? — Я понимаю, что потратила так много времени на изучение старых богов, что очень мало узнала о том, что значит «товарищ по песне». Впрочем, влюбленность меня и не волновала.

— Это не судьба. — Илрит снова начинает движение, напоминая, что у нас мало времени. Я помогаю найти дорогу, пока он продолжает говорить. — Правда, есть истории, в которых говорится, что песни одних душ могут быть более естественными, чем других — судьба, если тебе так угодно. Но наши песни развиваются так же, как и мы сами. Мы учимся и учим их, меняем и меняемся в зависимости от нашего выбора и опыта. Мы сами создаем свою песню, а не песня создает нас.

Я слабо улыбаюсь. Все мои воспоминания вернулись, и я вижу весь масштаб всего, что привело меня сюда, как развернутое ослепительное полотно.

— Я никогда не думала, что смогу полюбить снова.

— Ты обижаешься на меня за это? — Кажется, он искренне обеспокоен.

— Нисколько. — Я сжимаю его пальцы. — Хотя это ужасно. Ужас — это вопрос перспективы, а сейчас у меня есть другие, гораздо более серьезные причины для страха. — Я чуть было не рассказала ему о Чарльзе. Но сейчас не время и не место. Я хочу поговорить об этом, когда можно будет сосредоточиться на этом и решить вопрос раз и навсегда.

Мы выходим из глубокого мрака, продолжая подниматься из глубины. В моей душе звучит песня Леди Леллии. Ее негромкие звуки ведут меня из Бездны так же, как песня Крокана привела меня к нему. Когда мы направляемся к лодке на лавовой реке, мое внимание привлекает серебристый контур.

Хотя я была не в себе, я вспомнила этого человека из своего спуска. Что-то привлекло меня в нем, помимо того, что он был просто духом, пытавшимся подняться из Бездны в то место, которое, несомненно, является Серой Впадиной. Воспоминания о злобных рейфах, заполнивших траншею, нахлынули на меня. Я не могу избавиться от чувства вины, которое возникло после того, как я положила конец их существованию. Даже если это всего лишь один человек, одна душа, я не позволю ему стать одним из этих существ ненависти и ярости. Я Виктория, и я не оставляю после себя ни одного человека.

— Минутку.

— Виктория…

— Я сделаю это быстро. Но одним рейфом меньше — лучше для всех нас. — Я бросаюсь к человеку, Илрит следует за мной.

Я двигаюсь быстрее, чем убегающая душа. Я не так обременена, как она; я могу свободно передвигаться по Бездне. Я преодолеваю расстояние и добираюсь до него за то же время, которое требуется ему для преодоления одного валуна. Благодаря туману и скудному окружающему свету, только когда я полностью нахожусь над ним, я узнаю, что на нем плащ. Оно более простое, чем его обычные наряды, но все же выдает его богатство, материал и мастерство. Может быть, именно поэтому он так сразу бросился мне в глаза…

Он бормочет про себя, не замечая моего присутствия. Странно видеть, что кто-то говорит ртом. Похоже, в этом месте возможна любая форма общения.

— Я должен вернуться. Я нужен им. Я нужен Катрии. Я так и не сказал ей правду. А она должна знать правду. Проклятый корабль, проклятое чудовище, проклятье им всем.

Слова резкие и холодные. Я никогда не слышала, чтобы он говорил с такой ненавистью. Он уже теряет теплоту и сострадание, которые когда-то были присущи ему в борьбе за то, чтобы добраться до Серой Впадины. Он не сможет вернуться в Мир Природы. А если и вернется, то сгорит вместе с солнечным светом, став лишь воспоминанием. Он никогда больше не увидит своих дочерей.

— Ты знаешь этого человека? — мягко спрашивает Илрит, возвращая меня в настоящее. И тут я понимаю, что отпустила его руку, прикрыв рот кончиками пальцев от шока.

— Да, — отвечаю я, обращаясь мыслями только к Илриту. — Лорд Кевхан Эпплгейт. Он был моим работодателем. Нет, он был моим другом и как бы вторым отцом для меня. Он был на корабле, когда тот затонул. Илрит, я не могу позволить ему стать рейфом.

Часть меня ожидает, что Илрит скажет «нет». Но то, как он заботится обо мне, снова и снова поражает меня.

— Если он важен для тебя, значит, он важен и для меня. Давай отведем его подальше от впадины.

— Спасибо.

— Виктория, для тебя все, что угодно, — Илрит говорит это так просто, не оставляя места для колебаний и сомнений.

Я опускаюсь на колени рядом с Кевханом и кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает, поворачивает голову, и глаза его расширяются от воспоминаний. Я стараюсь ободряюще улыбнуться, несмотря на безмерное чувство вины. Это моя вина, что он здесь. Помочь ему не стать рейфом — это самое малое, что я могу сделать на данный момент, пока не улажу вопрос с Кроканом и он не сможет пересечь Вэйл, когда будет готов.

Я говорю как можно мягче, стараясь придать словам форму, чтобы они были более привычными для него.

— Лорд Эпплгейт, отпустите свои трудности. Все будет хорошо.

— В-Виктория? — заикается он. Лицо Кевхана сморщилось. Он откидывается назад, садится на пятки и начинает выть от безудержного горя. У меня щиплет глаза от того, что я вижу этого человека таким, каким я его всегда знала, а не трупом в глубине. — Сирены послали на нас своих чудовищ. Они забрали нас. Мы заперты здесь, в этой жалкой области кошмаров.

— Нет… Это не… — Я не знаю, как объяснить ему, что произошло. Как сказать ему, что он умер, если он сам этого, похоже, не понимает?

Его взгляд переключается на Илрита.

— Это чудовище! Я не позволю тебе удержать меня, — горячо продолжает он. — Я сбегу отсюда и вернусь к своим дочерям.

— Конечно, сбежишь, — мягко говорю я, понимая, что здесь потребуется деликатная помощь. — Но сначала давайте посидим и поговорим.

— Поговорим? Ты думаешь, что я буду сидеть, когда среди нас находится один из наших врагов?

— Он друг, — подчеркиваю я.

— Друг? — Кевхан смотрит между нами. Он хватает меня за плечи. — Они забрали тебя. Украли твой разум своими песнями.

— Нет. Позволь мне объяснить…

Его глаза расширяются, как будто он впервые видит правду.

— Те ранние слухи… они были верны. Ты заключила сделку с сиреной за свои навыки капитана.

— Да. — Это больно признавать. Не потому, что мне стыдно, а потому, что я ненавижу ощущение того, как долго я ему лгала. — Но это не так просто…

— По-моему, все достаточно просто. — Он стоит, нависая надо мной, излучая ярость. Так хотелось успокоить его и принести мир. — Ты привела нас к ним, скормила нас им.

Я не поднимаюсь на его уровень, оставаясь сидеть, мой голос звучит спокойно.

— Если моей целью было привести людей к сирене, чтобы они встретили свою смерть, почему я шла годами, не потеряв ни одного члена экипажа? Почему я ждала и потеряла только один корабль, а не кормила их душами все это время, мало-помалу? — Я надеюсь, что он все еще достаточно спокоен, чтобы увидеть логику.

— Ты ждала, пока я буду на корабле.

— Кевхан, — говорю я резко, несколько раздраженно. — Я знаю, что как лорд ты считаешь себя очень важным, и я знаю, что для Тенврата ты таким и являешься. Но сирену не волнует наше благородство.

— Нет, — легко соглашается он, заставая меня врасплох. — Но они заботятся о своем собственном благородстве. — Я не понимаю, что происходит, поэтому сижу молча и жду объяснений, на которые он не тратит времени. — Ты заключила сделку, чтобы вернуть меня фейри. — Он тычет пальцем в сторону Илрита, которая молчит, позволяя мне вести этот разговор.

Теперь я уверена, что это бредни мертвеца, медленно теряющего разум и здравый смысл от горя.

— Мы имеем дело с сиреной, — мягко напоминаю я ему. — Не с фейри.

Кевхан поворачивается, словно забыв обо мне.

— Я должен вернуться к своей дочери. Она должна знать правду о том, почему ей нельзя идти в лес, иначе на нее начнут охотиться.

— Подожди… — Я тоже встаю. — Ты хочешь сказать, что одна из твоих дочерей связана с фейри?

— Не притворяйся, будто не знаешь. — Он пристально смотрит на меня и Илрит.

— Я не знала! Как кто-то могла это знать? — Я смотрю на Илрита, и он тоже качает головой. — Никто из нас не понимает, о чем ты говоришь, Кевхан. Честное слово, я лгала тебе только об одном — откуда у меня взялись способности, о которых ты теперь знаешь правду. Больше ничего нет.

Он изучает мое лицо, несомненно, ища обман. Я встречаю его взгляд и протягиваю руки в знак того, что мне нечего скрывать. Кевхан расслабляется.

— Ты действительно не знала об этом… Тогда почему?

— Наш корабль не должен был утонуть. — Я позволяю своей боли и чувству вины просочиться в мой голос. — Это была моя вина, да. Но не потому, что я скормила экипаж сирене. Ты прав, я заключила сделку с сиреной — именно с ней, ни с кем другим, — и эта сделка дала мне способности капитана. Но сделка была заключена только для меня и только со мной. Никакие другие люди не должны были участвовать в этом. Корабль потерпел крушение, потому что там была я, но я должна была попытаться пожертвовать собой, чтобы избежать этого. То, как все произошло, было несчастным поворотом судьбы.

Кевхан прекращает попытки вырваться. Он не садится снова, но задерживается. Я воспринимаю это как хороший знак.

— Какое твое последнее воспоминание? — Я начинаю с этого.

Он качает головой, поднося ладонь к виску.

— Мы были в Сером Проходе. Корабль очень сильно качало. А потом… взрыв? Все погрузилось в темноту. Когда я пришел в себя, я был здесь.

— Некоторые члены экипажа тоже были здесь… некоторые нет. Но сейчас остался только я один. Остальные слышали песню. Они сказали, что она похожа на мир. Хотя я слышал только крики. — Он покачал головой. — Я предупреждал их, чтобы они не сдавались. Я говорил им, чтобы они были настороже. Но они сказали, что пойдут добровольно. Что они готовы, и я тоже должен быть готов — что бояться нечего. Глупцы. — Он насмехается.

Странная телесная боль наполняет меня. Она одновременно сжимается и расслабляется. Это больно, но в то же время это тяжесть, покидающая меня. Среди моего экипажа были те, кто смирился со своей участью. Они не лгали, когда говорили мне, что знают о риске перехода и готовы его принять. Все, что их еще связывало на суше, они могли отпустить, обрести покой. Все они были намного лучше меня и в жизни, и в смерти.

Я не заслуживала своего экипажа, ни одного из них. Каждый из них был лучшей версией меня самой. Потому что там, где я так долго боролась со своей конечной гибелью, они встретили ее с благодатью. Если бы я еще не была приверженцем мира в мире, чтобы их души могли без труда перейти в мир иной, я бы стала им сейчас. Я обязана сделать это для своего экипажа, для каждой другой ожидающей души и для каждого будущего экипажа, который заслуживает мирного плавания по морям.

— Мне очень жаль, Виктория. Экипаж, который я видел, стал темной тенью сирены и побрел глубже, говоря, что должен прислушаться к зову. Когда я попытался погнаться за ними, чтобы вернуть их обратно, их остановили.

— Остановили?

— Я не мог этого понять, но воспринял это как благословение. То, что помешало им добраться туда, куда нужно, дало и мне шанс спастись. — Он покачал головой. — Мне жаль. Я бросил их. Но я должен был уйти, чтобы найти своих девочек.

Я снова кладу руку ему на плечо и благодарю, что он не отстраняется. Я указываю на проход, по которому он пытался пробраться наверх.

— Если ты пойдешь по этому пути, он приведет тебя к Серому Проходу. Ты станешь призраком, в котором нет ничего, кроме ненависти, и потеряешь рассудок. Если ты пойдешь по этому пути, то никогда больше не увидишь своих дочерей.

— Тогда что же мне делать? — спрашивает он удрученно. — Я не могу уйти, как ушли другие моряки. Я должен еще раз увидеть своих девочек… свою Катрию…

В голове мелькнула мысль.

— Пойдем со мной.

— Виктория, я, конечно, неправильно понимаю… ты берешь с собой из Бездны душу? — Голос Илрита отдается у меня в висках.

— Я не оставлю его здесь, — говорю я прямо, обращаясь к Илриту наедине, надеясь, что все понятно и спорить не о чем.

Возражения, похоже, причиняют Илриту боль.

— Мы не можем забрать его обратно.

— Почему? — Я смотрю ему в глаза, сосредоточившись только на нем в надежде, что Кевхан не услышит нашего спора. — Души постоянно блуждают.

Голос Илрита изменился, он словно шепчет мне через короткий туннель. Он говорит и для меня одного.

— Он превратится в рейфа.

— Мне говорили, что рейфы создаются из обиды и ненависти. Да, он был на пути к превращению, когда я впервые увидела его. Но после небольшого объяснения и времени он понял, в каких обстоятельствах находится. Он не будет обижаться на живых, поэтому не станет рейфом, — рассуждаю я. — Когда он будет готов, он перейдет на другую сторону — станет одним из тех теневых духов, которых мы видим здесь, ожидая своего шанса пересечь Вэйл. Но до тех пор он останется со мной. Если случится что-то плохое, я возьму на себя ответственность. Я сделаю то, что должно быть сделано. У меня есть на это силы, благодаря Крокану и Леллии. — Надеюсь, до этого не дойдет.

Илрит берет меня за руку.

— Ты уверена в этом?

Я киваю.

— Я не оставлю своего человека. Он все, что осталось от моей команды; я не могу бросить его здесь. Кроме того, было бы еще более безответственно оставить его. Он может вернуться к блужданиям по Серой Впадине в одиночку; он уже был близок к этому. По крайней мере, в этом случае, если он превратится в рейфа, мы будем рядом и сможем мгновенно изгнать его. К тому же, как знать, может быть, он поможет убедить хор в том, что мы хотим сказать. Или, возможно, поможет мне понять Леди Леллию каким-то неведомым нам способом. — Я тянусь, но я найду любое оправдание, чтобы не оставлять Кевхана позади.

Подушечка большого пальца Илрита легонько гладит мой. Это движение странно интимно. Так же, как и все остальные плотские удовольствия, которым мы предавались. В этом движении — легкая уверенность и нежность. Сострадания и понимания.

— Я понимаю, почему Крокан выбрал тебя, — задумчиво произносит он. — Ты действительно великолепное создание.

— Ну что, пойдем? — Я снова поворачиваюсь к Кевхану, отвлекая его блуждающее внимание от открытия траншеи. Он, похоже, был совершенно одержим этим, пропустив нашу дискуссию мимо ушей.

— Хорошо, я пойду с тобой.

— Ты уверен, что можешь мне доверять? Даже если я соврала, что работала с сиреной? — Несмотря на то, что я получаю то, что хочу, я все еще сомневаюсь. Ощущение недостойности его доверия закрадывается в меня, как дурная привычка.

— Разве я не говорил тебе, что ты как четвертая дочь, которой у меня никогда не было? — Он сжимает мое плечо. — Каким бы я был вторым отцом, если бы не доверял тебе сейчас? К тому же, у нас обоих были свои секреты, не так ли?

Я слабо улыбаюсь сквозь боль, которую причиняют мне его слова. Подняв руку, я похлопала его по спине.

— Я никогда не говорила тебе, как я ценю тебя. Я никогда не понимала, как сильно ты заботишься обо мне. Все те времена, когда я могла бы — должна была — быть более благодарной тебе. Прости меня за то, что я не осознала всего этого раньше. За то, что не отдала должное.

— Виктория, я хочу кое-что сказать, и я хочу, чтобы ты хорошо меня выслушала: если есть кто-то, кому ты не отдаешь должное, кому ты никогда не отдавала должное… так это ты сама. Ты сделала все, что могла. Лучшее, что можно было ожидать от любого человека. Смирись с этим и оставь все остальное позади.

— Я работаю над этим. — Я киваю, а затем начинаю двигаться вперед, обратно к Вечному Морю, как маловероятное трио.

Глава 46

Выйти из Бездны гораздо труднее, чем войти. Каждый шаг по скалам и крутым склонам сложнее предыдущего, и оба мужчины стараются идти за мной по пятам. Я постоянно оглядываюсь на них через плечо, чтобы убедиться, что они все еще со мной, боясь, что если я упущу их из виду хоть на мгновение, они исчезнут совсем.

— Извините, что задержал вас обоих… это… — Кевхан запыхался. — Удивительно трудно выползти отсюда.

Илрит бросает на меня обеспокоенный взгляд. Я отпускаю руку сирены и протягиваю свою Кевхану. Мой бывший работодатель, похоже, обратил внимание на наши переплетенные ранее пальцы.

— Вот, — говорю я с вынужденным спокойствием, обращаясь к Кевхану так, как обращалась бы с пугливой бездомной кошкой. Мысли о том, что он может сорваться и убежать обратно в Серую Впадину, занимают все мое внимание. Каким-то образом я убедила себя, что никто из них не будет в безопасности, пока мы не выберемся из Бездны. — Возьми меня за руку. Я не позволю тебе вернуться туда, если ты сам этого не захочешь.

— Уверяю тебя, я не буду «хотеть», пока у меня не появится возможность снова увидеть своих дочерей, — клянется он. Я искренне верю ему, и именно это помогает мне держать твердую руку, его пальцы смыкаются вокруг моих, когда я помогаю ему вскарабкаться на камень.

Мне приходит в голову, что его жена не входит в число причин его возвращения. Вообще, Кевхан никогда не говорит о своей жене иначе, чем вскользь, по-деловому. Я не могу не задаться вопросом, какова конструкция их отношений. Любовь ли это? Или скорее договоренность?

Когда я была молода и голова моя была забита книгами сказок, я думала, что каждая влюбленная пара желает пожениться. И, следовательно, каждый брак заключается по любви — по страсти и огню, и поэтому каждый союз, который заканчивается кольцом, — это блаженство. Именно так я приняла вожделение за любовь, когда Чарльз впервые приехал в город. Один взгляд, и мне показалось, что я все поняла. Ему почти ничего не нужно было делать, только ослепительно улыбаться.

Именно благодаря ему я слишком хорошо усвоила, что любовь не состоит из сказок. Я восприняла это как горький урок. Каждая любовь, которая удалась, как у моих родителей, была случайностью. Каждая неудачная любовь, как моя собственная, была неизбежностью.

Теперь… я вижу этот урок в новом свете. Любовь между партнерами может принимать самые разные формы. Любовь, основанная на страсти, ничуть не хуже, чем любовь, основанная на общем опыте, или бизнесе, или любой другой связи, объединяющей двух людей. У каждой пары есть своя возможность определить, что такое любовь для них. Будь то договоренность, как у Кевхана, или любовь, которая настолько меняет мир, что дни останавливаются, когда партнера уже нет, как у родителей Илрита.

Мое внимание переключается на него. Я бессовестно изучаю резкость его челюсти. Его юные черты, светящиеся собственным светом, его бледные волосы, прорезающие суровые линии на фоне вечной ночи.

Я никогда больше не думала о замужестве. Мне казалось, что это мне не подходит. Долгое время я полностью верила Чарльзу, когда он говорил, что меня трудно любить и трудно быть рядом. Но теперь я знаю, что он ошибался. Он был грустным и горьким человеком, которому отчаянно требовался контроль над собой после того, как его жизнь перевернулась из-за гибели его семьи, и я больше не завишу от его жестокого катарсиса.

Илрит любил меня достаточно сильно, чтобы предстать за меня перед старым богом. Он пришел буквально на край земли, чтобы просить за меня. О такой любви я только мечтала и давно уже списала ее со счетов. Но вот он рядом со мной, борется со мной и за меня. Он мужчина из плоти, крови и добродетели, который хочет меня больше всех на свете, а я хочу его в равной степени.

Но если бы нам удалось выкрасть время, достаточное для совместного будущего, смогла бы я дать ему то, в чем он нуждается? Даже если ярость Лорда Крокана будет подавлена, ему все равно нужны жена и наследник. Он должен возглавить свое герцогство, и Илрит заслуживает герцогиню, которая будет радоваться этим обязанностям вместе с ним.

Все это не про меня. Больше нет. Возможно, никогда. Так что же остается нам? Наша любовь совершенна, но обречена, что бы ни случилось со старыми богами?

У меня нет ответов… но, возможно, часть того, за что мы боремся, — это возможность узнать это. Право задавать вопросы самим себе и искать свой собственный путь. Каким бы он ни был.

Наконец-то мы добрались до лодки на расплавленной реке. Течение уходит в сторону от Бездны, что я воспринимаю как хороший знак. Я помогаю Кевхану забраться в лодку, а затем делаю знак Илрит.

— Я пойду последним, — говорит Илрит.

— Приказ капитана, — настаиваю я.

— Но…

— Я бы не стал оспаривать приказ Виктории, когда речь идет о судне, — вмешивается Кевхан.

Я ухмыляюсь Илриту и наклоняю голову в сторону лодки.

— Он прав, знаешь ли. К тому же я единственная из нас, кто действительно способен ориентироваться в Бездне.

Илрит усмехается и забирается внутрь, переваливаясь через борт. Он сидит на краю, его хвост изогнут и закручен вдоль корпуса. Он все еще двигается странным парящим, почти плавающим способом. Он улыбается мне.

— Очень хорошо, тогда веди.

— С удовольствием. — Во мне есть врожденная тяга. Я отталкиваю маленькую лодку от берега и иду в лаву, догоняя ее и прыгая в воду.

— Вы оба… говорите? — Кевхан выглядит в равной степени неуверенным и искренне взволнованным этой идеей.

— Да, — подтверждаю я.

— Как? Я ничего не слышу.

— Мы говорим мысленно… — Я вкратце объясняю ему суть телепатической связи, пытаясь дать более точную информацию, чем та, которую я получил вначале.

Он хмыкает, сосредоточенно нахмурив брови.

— Вот так? — спрашивает он и ртом, и мысленно.

Слова практически кричат. Боже, неужели я так говорила, когда только прибыла? Неудивительно, что Илрит и его семья поначалу так напрягались, разговаривая со мной. Голова раскалывается от внезапного шума. Он бы оповестил половину Вечного Моря о нашем присутствии, если бы мы уже поднялись из Бездны.

— Более или менее. — Я пытаюсь превратить свою гримасу от резкого звука в ободряющую улыбку. — Продолжайте работать над этим, пока мы уезжаем отсюда. Но вот это поможет. — Я снимаю ожерелье со своего горла и надеваю ракушку ему на шею.

— Хорошая мысль, чтобы защитить его до нашего возвращения, — хвалит Илрит. Мне приятно, что он не расстроился из-за того, что я передала ему ракушку.

— Я так и думала, — отвечаю я, сосредоточившись только на нем. Кевхан никак не реагирует на эту мысль. Я действительно научилась держать свои мысли при себе, и мои коммуникации сосредоточены — ракушка больше не нужна.

— Спасибо, — говорит Кевхан, поджав губы, чтобы они не двигались. Я борюсь с собственной улыбкой. Его глаза переходят на Илрит. — Он меня слышит? — Илрит никак не реагирует. — Ха! — Кевхан, похоже, весьма доволен своим открытием. И его громкость уже гораздо более терпима.

Я начинаю грести, давая ему возможность проверить эту новую способность вместе со мной и Илритом. Мы говорим о Вечном Море и сирене, о Дереве Жизни, быстро в общих чертах рассказывая о наших обстоятельствах. Кевхан быстро овладевает телепатией. Хотя я могу предположить, что человек, так или иначе связанный с фейри, быстро адаптируется к миру Мидскейпа.

Когда в разговоре наступает затишье, я прошу Илрита рассказать о текущих обстоятельствах, а не о событиях, которые привели нас сюда.

— Что нас ждет по возвращении?

— Ничего хорошего, — мрачно отвечает он. — Моря стали еще хуже. Другие герцогства начали ополчаться против меня, обвиняя в том, что я подверг Вечное Море такой участи, выбрав в качестве жертвы человека.

Я фыркнула. Они и не подозревают, что этот человек — их лучший шанс на прочный мир. Илрит, похоже, уловил мои мысли без моих слов, потому что он слегка ухмыльнулся. Мы обмениваемся взглядами.

— Это ведь была не телепатия, не так ли? — У Кевхана внимательные глаза. Или удачная догадка. — Я так понимаю, вы давно знаете друг друга?

— Технически, много лет, — отвечает Илрит. — Хотя мне посчастливилось познакомиться с Викторией на более личном уровне только в последние несколько месяцев.

Я сосредоточилась на гребле, чтобы не покраснеть при словах «личный уровень».

Кевхан обдумывает это. Даже имея некоторое предварительное знакомство с Мидскейпом, я не могу представить себе, с каким трудом ему приходится справляться со всем, что ему было представлено. Поэтому я еще более потрясена, когда он протягивает руку Илриту.

— Полагаю, следует поблагодарить Вас, добрый господин, — говорит Кевхан. — Ее способности сделали меня очень богатым.

Илрит некоторое время раздумывает над предложением, но в конце концов принимает его. Однако он не отпускает руку Кевхана, выражение его лица становится каменным.

— Значит, это вы не заплатили ей должным образом, и ее семья оказалась под угрозой?

— Илрит, — отрывисто произношу я. — Он заплатил более чем достаточно. Были и другие обстоятельства, которые подкосили мои финансы независимо от него.

Илрит медленно разгибает пальцы и бормочет:

— Прошу прощения.

— Все в порядке. Я ценю, что кто-то заботится о нашей дорогой Виктории. — Кевхан улыбается, массирует ладонь, а затем бросает на меня знающий взгляд.

— Кевхан, не могли бы ты рассказать мне побольше из того, что тебе известно о Мидскейпе? — поспешно спрашиваю я. Нам осталось пройти совсем немного, и я гребу чуть быстрее. Меньше всего мне хочется, чтобы у них двоих было время поговорить без умолку. Кевхан знает слишком много моих секретов и слишком много моего прошлого.

Прошлого, о котором мне еще предстоит рассказать Илриту. Я расскажу Илриту, когда мы благополучно вернемся в Вечное Море. Надеюсь, когда все уладится, но если понадобится, то и раньше. Он заслуживает того, чтобы знать. Я просто… хочу рассказать ему, когда у нас не будет зрителей и мы не будем пытаться спастись от Бездны бога смерти.

Берег, где я нашла лодку, появляется за поворотом. Разговор затихает, пока я веду их по лабиринту анамнеза и, наконец, к кругу камней, к которому я добралась первой. Взяв каждого из них за руку, я закрываю глаза и ищу в себе нужные слова для песни. Так близко к Дереву Жизни я слышу шепот ее песни.

Ясно осознав свое намерение, я открываю рот и выпускаю высокую ноту.

Мы идем, Леллиа, говорю я без слов. Скоро ты будешь свободна. В первый раз мы пели Крокану и просили его подсказки для спуска. В этот раз мы поем Дереву Жизни, которое находится высоко вверху. Кевхан совершенно очарован нами с Илритом. Его челюсть слегка отвисает, а глаза стекленеют. Он покачивается, поддаваясь трансу песен сирен.

Крошечные пузырьки окружают нас. Мое тело становится легким, отстраненным. Мои ноги отрываются от земли, и они вдвоем летят за мной. Мы начинаем парить далеко под волнами. Все выше, выше и выше. Все вокруг расплывается, пока мы не моргаем, и наши головы не оказываются на поверхности Вечного Моря.

Глава 47

Кевхан инстинктивно громко задыхается. Как будто ему все еще нужно дышать. Меня так и тянет сделать то же самое, но я воздерживаюсь. Я гораздо больше привыкла к своей магической форме.

Илрит смотрит на серое небо над нами, спокойный и собранный. Он не хватал ртом воздух. Он не задыхается, не ныряет под волны. Его губы кривит усталая улыбка. Свет Дерева Жизни сияет на его влажной коже, выделяя все его рисунки серебром и золотом. Он действительно великолепен, не поддается никакому сравнению.

Но резкий ветер проносится над океаном, взбивая его до серого цвета, как мои глаза. Я борюсь с дрожью и смотрю, как с Дерева Жизни падают серебристые листья, больше чем когда-либо.

— Это и есть Дерево Жизни? — шепчет Кевхан.

— Да.

— Она говорила о стеклянных коронах, о людях, живущих в морях, о духах глухих лесов и о королях, способных разрушать миры, — негромко размышляет он про себя. Эти слова кажутся настолько личными, что я не хочу вмешиваться. — Я никогда не ожидал, что увижу такие волшебные вещи своими глазами.

— Ты увидишь все гораздо ближе, — говорю я, начиная плыть. — Мы плывем к Дереву Жизни.

— Виктория, нам нужно действовать осторожно, — предупреждает Илрит, но все же следует за ней. — Как только хор узнает, что мы вернулись, нас арестуют. И я могу только предположить, что Вентрис почувствовал возмущение из Бездны.

— Не сомневаюсь. — Это не имеет прецедента. Я этого и ожидала, поскольку, похоже, в Вечном Море принято: запирай кого-нибудь в комнате, пока не поймешь, что с ним делать. — Именно поэтому мы и отправляемся сначала к Дереву Жизни. Нам нужно безопасное место для Кевхана.

— Вы оставляете меня? — спросил Кевхан, поспешно плывя за мной. Я и не подозревала, насколько быстро я умею плавать, пока не перестала сравнивать себя с сиренами.

— Здесь ты будешь в безопасности, — заверяю я его. — Дерево Жизни привязывает саму жизнь к этому миру. Оно защитит тебя от падения обратно в Бездну. — Я надеюсь. Это небольшое предположение, но это лучшее, что у меня есть. На мгновение я задумалась, правильное ли решение я принял, вернув его… но теперь я не могу колебаться. Я не могла его бросить, и Илрит, похоже, тоже согласилась с моим решением.

Мы плывем к задней части Дерева Жизни — корням, нависающим над Бездной. Я никогда не видела сирен, плавающих здесь, благодаря гниению, и надеюсь, что это означает, что оно хоть немного защищена от их любопытных глаз. Вода свертывается, и воздух становится тяжелым от гнилостной вони. Чтобы спасти свои носы, мы снова ныряем под воду.

Через несколько мгновений Кевхан поднимается на воздух, но я ловлю его за руку.

— Ты дух, — напоминаю я ему. — Тебе не нужно дышать.

— Верно… — Он смотрит на запястье, которое я держу. — Как же так получается, что я могу чувствовать? Или чувствовать запахи?

— Я подозреваю, что это магия старых богов, — говорит Илрит от моего имени. — Чтобы подняться в этот мир из Бездны, ты слышал их песни через Викторию и меня. Подозреваю, что это стабилизировало твой дух.

Это дает мне надежду на то, что он не вернется в виде рейфа.

— Ты немного похож на меня, я думаю. — Я ободряюще улыбаюсь Кевхану и отпускаю его запястье, возвращаясь к текущей задаче и указывая жестом на небольшое углубление в корнях. — Оставайся здесь. Держись здесь, скрытый от всех, кроме нас. Мы скоро вернемся. Я надеюсь.

— Что ты будешь делать?

— Мы попытаемся освободить богиню, — говорю я с вынужденным спокойствием. Как будто это невозможно даже подумать. — Но пока тебе нужно спрятаться. Если тебя найдет сирена, она, скорее всего, решит, что ты рейф, и может напасть. Как только все уляжется, мы придумаем, как вернуть тебя к дочерям. Я обещаю. Но это может занять день или два.

— Хорошо. Ты никогда меня не подводила. — Кевхан заплывает в гнездо корней. Он делает паузу, потом добавляет с ухмылкой: — За исключением того случая, когда из-за тебя я погиб.

— Для мертвеца ты выглядишь неплохо, — с усмешкой отвечаю я.

Внимание Кевхана переключается на Илрита.

— Береги ее.

— Обязательно. Хотя я уверен, что все будет наоборот. — Илрит берет меня за руку. — Нам пора идти.

Я киваю и веду его за собой. Вместо того чтобы вернуться в замок, где, несомненно, ждет хор, я плыву к Дереву Жизни.

— Подожди, Виктория, где…

Я оглядываюсь через плечо.

— Честно говоря, Илрит, мне все равно, что думает или говорит твой хор. Крокан поручил мне одну задачу: освободить Леди Леллию. Не вижу смысла медлить.

Мы огибаем корни и выходим на берег. Только выйдя из воды, я слышу песню, разносящуюся над островом.

— Лючия возносила молитву старой богине, прося о мире, — объясняет Илрит. Он не сбросил свой хвост. — Там есть поклонники. Мы должны пройти через хор.

— Сколько сирен? — спрашиваю я.

— Что?

— Сможем ли мы с ними справиться?

— Виктория. — Он плывет назад, качая руками, и смотрит на меня в шоке. — Я не буду сражаться со своим народом.

— Чем дольше мы медлим, тем ближе мы к гибели всего мира. — Я жестом указываю на туннель, ведущий к двери Леллии. — Мы находимся прямо здесь. Мы идем. Я хватаю один из топоров, прислоненных к корням, затем взламываю дверь, пока ты удерживаешь остальных. Ты же Герцог Копья, я видела, как ты сражаешься.

— Ты не можешь вот так просто взять и войти. — Он медленно покачал головой.

— Почему нет?

— Они убьют тебя.

Я жестом показываю на себя.

— Я уже ходила в саму глубину Бездны и вернулась по собственной воле. Мне не страшен ни один смертный.

— Пожалуйста, я не хочу видеть тебя злодеем в этой сказке, — тихо говорит Илрит.

Я захожу в воду и становлюсь перед ним на колени. Волны бьются о мою грудь. Руки Илрита обхватывают меня с двух сторон. Наши лица почти соприкасаются, когда я глажу его по щекам.

— Илрит… Я провела годы, когда люди видели во мне злодея. Годы, когда я верила их словам — что я жалкое, нелюдимое существо, — тихо говорю я. Его глаза расширяются от шока. Я продолжаю, прежде чем он успевает возразить. — Но теперь я знаю… что это не так. И никогда не была. Я твердила себе, что знаю, но сердце не верило.

— Но теперь я знаю это в своей душе. Я слышу свою собственную песню так ясно и правдиво, что не остается никаких сомнений. Пусть они попробуют петь надо мной. Они не смогут. Я буду кричать, если потребуется, чтобы меня услышали. Моя правда и ты — вот все, что мне нужно. Пока ты знаешь замысел моего сердца — не видишь во мне зла — мне нет дела до всего остального мира. Они не имеют значения.

— Виктория, — тихо прошептал он, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать мои губы, на которых был вкус его и соленой воды, но также и печали. Столько боли живет в нем из-за меня. Я ласкаю его щеки и пытаюсь улыбнуться, чтобы уверить его, что все в порядке. Впервые в жизни все будет хорошо. У меня есть не только сила вершить свою судьбу, но и мир с прошлым.

— Отпустите меня, если не для того, чтобы выломать дверь, то для того, чтобы спеть с Леллией. Чтобы впервые за тысячи лет спросить у нее, чего она хочет. Мы сделаем то, что она прикажет, прежде всех остальных.

— Очень хорошо. — Илрит только успевает взять первую ноту песни, чтобы пролить свои весы, как нас прерывает знакомый голос.

— Старые боги вверху и внизу, смена песни была правдой. Заговорщики вернулись, чтобы проклясть всех нас. — Вентрис дымится в отверстии туннеля.

Я быстро поворачиваюсь, убирая руки от лица Илрита. Фенни стоит рядом с Вентрисом во главе целой толпы воинов и сирен, которые, должно быть, были среди поклоняющихся. На правой руке и плече Фенни — отметины, идентичные тем, что я всегда видела на коже Илрит. В руке она держит знакомое копье — Рассветную Точку.

— Фенни? — Илрит моргает, в имени сквозит замешательство.

— Это Герцогиня Копья для тебя, предатель.

Глава 48

Нас силой отводят обратно в замок. Хотя ни Илрит, ни я не подвергаемся рукоприкладству, но по выхваченным копьям и суровым взглядам можно понять: если выйдешь за рамки, добром это не кончится. Времени на застолья и обсуждения не тратится. Нас сразу же проводят в зал хора, залитый глубоким синим светом.

Остальные сирены ушли, несомненно, вынужденные уйти со словами, в которые я не посвящена. Думаю, если бы у них была возможность, они предпочли бы остаться и наблюдать за нашим испытанием. Воины и поклонники покидают зал с резкими нотками, брошенными в нашу сторону. Ненавистные усмешки.

Я воспринимаю это легко. Я слишком привык к подобным вещам. Но для Илрит это в новинку. Эти черствые взгляды людей, которых он любил, ради которых пожертвовал многим, ранили его. Я чувствую это самой душой, когда в его глазах вспыхивает боль, хотя он старается сохранить самообладание. Я подумываю взять его за руку, но сопротивляюсь. Я не знаю, что они знают о наших отношениях, знают ли они о нашей любви и о том, что мы перешли все границы. Я могу только предполагать, что они догадываются, учитывая, что Илрит бросил вызов всем законам, чтобы добраться до меня. Но пока лучше ничего не выдавать. Даже если мне больно не тянуться к нему.

Несколько воинов занимают позиции у входа, выстраиваясь в линию, чтобы преградить нам путь к бегству. Хотя мы не сделали ничего, что могло бы свидетельствовать о том, что мы попытаемся это сделать. Севин, Ремни и Кроул неподвижны, как статуи в своих панцирях. Вентрис и Фенни запели полным хором.

Странно и больно, даже для меня, видеть, как Фенни берет раковину Илрита. Она укладывает Рассветную Точку к себе на колени. Каждый из остальных герцогов и герцогинь делает то же самое со своими легендарными копьями. Интересно, хватит ли их магии, чтобы открыть дверь Леллии? А может, и не нужна такая сила, и дверь закрыта только потому, что никто не пытался ее открыть, а Леллиа стала слишком слаба, чтобы сделать это самой, даже если бы захотела.

Ремни, возглавляющая хор, протягивает копье в центр. Все остальные делают то же самое. Слабое свечение загорается от их наконечников, освещая анамнез, где раньше находилась резная раковина, когда я в последний раз стоял перед хором.

— Хор начинает работу, — объявляет Ремни.

Я не теряю времени.

— Я могу объяснить…

— Объяснить, как ты разрушила наши моря? Как ты предала нас? — прорычал Вентрис. — Теперь ты пришла насмехаться над нами и плавать в водах нашей гибели.

— Хватит, Вентрис, — отрывисто говорю я, достаточно громко, чтобы они все услышали. Надеюсь, его услышит все Вечное Море. Я окидываю его жестоким взглядом; никогда еще он не выглядел таким маленьким. — Ты всего лишь жалкий мальчишка, который надеется и отчаянно пытается оправдать наследие своего отца. Но тебе это никогда не удастся. Ты так зациклен на том, чтобы быть им, что не обращаешь внимания на то, что сделало его великим.

— Как ты смеешь. — Он пытается продолжить, но я не даю ему этого сделать.

— Ты так много времени тратишь на то, чтобы напускать на себя вид, что у тебя никогда не было времени на работу. Ты даже не можешь услышать слова Лорда Крокана, не так ли? — Это частично догадка, частично правда, которую я уловила из того, что сказал Крокан.

Вентрис отшатнулся назад, руки его обвились вокруг копья. На лицах хора появилось шокированное выражение. Илрит слегка ухмыляется.

— Твой отец мог бы, правда, но не ты, — продолжаю я. — Ты потратил столько времени и сил на демонстрацию своего могущества и известности своего замка с его стенами и резьбой, чтобы компенсировать то, чего тебе не хватает по существу. Твоя неуверенность и высокомерие могут стоить твоему народу всего. Именно из-за тебя все успехи, достигнутые твоим отцом, пропали даром.

Вентрис злобно смотрит на меня. Я удивлена, что вода вокруг него не бурлит от его ярости.

— С тебя достаточно.

— Это правда? — Ремни, Герцогиня Ремесленников, холодно вмешивается. Ее сильные руки сложены на груди. Для внушительности ей не нужно держать копье. — Ты обманываешь нас? Неужели ты не слышишь песню Лорда Крокана, как твой отец?

Вентрис мотает головой. Движение было настолько резким и сильным, что все его тело дрейфовало в воде, едва не свалив его с панциря.

— Ты не можешь говорить правду, эта ложь… Она…

— Предательница, — закончила Фенни.

— Да, предательница, — быстро говорит Вентрис. Он смотрит на Фенни так, словно эта женщина — ключ к его победам. — Ее разум извращен развратом, и если бы не это, то гниль, которая с тех пор только усилилась…

— Дайте мне сказать! — говорю я, громче его. Все их взгляды возвращаются ко мне. — Когда я впервые встретилась с хором, мне показали, как вы все используете меру и здравый смысл, чтобы руководить. Как вы относитесь ко всем с уважением и вежливостью и не делаете поспешных выводов в важных вопросах. Я прошу вас дать мне то же самое сейчас. Позвольте мне говорить. — К тому времени, как я повторила, мой тон успокоился. Я обращаюсь к Илриту. — Пусть он тоже говорит. У нас есть ответы, которые вы ищете, потому что старые боги избрали нас своими посланниками.

Кроул постукивает копьем по бедру.

— Человек прав.

— Ты не можешь честно… — начала Фенни.

— Вы новичок в этом совете, герцогиня, — холодно прервала ее Ремни, — и Ваше место среди нас подлежит обсуждению теперь, когда Ваш брат вернулся. — Прежде чем Фенни успела придумать, что еще сказать, Ремни жестом указал на меня. — Тогда говорите.

— Я стояла перед Лордом Кроканом. Мы оба. — Я делаю жест между Илритом и мной. — Но это не привело нас к безумию. Это привело нас к ясности. Лорд Крокан отправил нас обратно — нас обоих — потому что есть кое-что, что должно быть сделано. — Я на мгновение задумалась над своими следующими словами. Я должна выбирать их с осторожностью. Именно мне предстоит убедить этих сирен в том, что мы должны пойти против многолетних традиций и рискнуть тем, что до сих пор поддерживало равновесие в мире.

— И что это за «кое-что»? — спросила Ремни, изогнув брови.

Когда я не отвечаю сразу, Вентрис не может удержаться.

— Видите? Ее разум уже пошатнулся.

— Леди Леллиа умирает, а Лорд Крокан в результате взбунтовался — он хочет забрать ее, чтобы спасти их обоих, — пробурчала я. Они все уставились на меня так, словно у меня вдруг вырос хвост, как у одного из них, и я начала плавать. Как же я старалась быть тактичной…

— Освободить Леллию из Дерева Жизни? Друзья-хормейстеры, мы же не собираемся слушать этот бред, не так ли? — В голосе Вентриса звучит нотка облегченного самодовольства. Он считает, что я доказала его правоту. Боюсь, что он прав, судя по выражению лиц участников хора. — Я предлагаю вернуть их в Бездну не через помазание, а силой, и позволить Крокану поступить с ними так, как ему заблагорассудится. Они, несомненно, подмяли его под себя, маленькие вероломные жалкие людишки.

Вентрис искренне предлагает то, что я думаю? Силой? Неужели он хочет снова попытаться убить меня? Я отбрасываю мысль о том, чтобы спорить о такой возможности. Не стоит даже думать об этом, когда есть более важные дела. А если я буду больше секунды думать о том, как Вентрис предлагает им убить Илрита, то действительно потеряю все остатки самообладания.

— Я говорю правду, — настаиваю я. — Лорд Крокан и Леди Леллиа должны пройти через Вэйл и присоединиться к своим божественным родственникам в потустороннем мире… — Я рассказываю им обо всем, что мы видели. О древних историях, забытых смертными на тысячи и тысячи лет. Я рассказываю им о любви Крокана и Леллии. О ее самопожертвовании.

Я стараюсь рассказать обо всем так открыто и честно, как только могу. Все это может показаться невозможным. Правда может оказаться последним, что они захотят услышать. Но они заслуживают того, чтобы знать все.

— …покойный Герцог Ренфал говорил со старым богом и знал некоторые из этих мотивов. Он не мог понять каждого слова Лорда Крокана, поскольку не был помазан, но общую идею уловил. Это побудило его собрать урожай с дерева под видом защиты. Но на самом деле он хотел ослабить дерево, чтобы попытаться освободить Леллию. Лорд Крокан пытался помочь этому процессу, начиная с гниения и заканчивая отказом от душ и созданием Бездны, что привело к увеличению числа рейфов, а это, в свою очередь, привело к еще большей обрезке дерева. Так было до тех пор, пока вы не остановили этот процесс. — Я бросаю взгляд на Вентриса, но продолжаю, прежде чем он успевает отреагировать на это замечание. — Освободите Леди Леллию, верните ее Лорду Крокану, пусть они вернутся в Запределье и воссоединятся со своими другими божественными родственниками.

— Я не буду сидеть сложа руки, пока она порочит имя моего отца своей ложью. — Вентрис поднимается. Илрит слегка придвигается ко мне.

— Сядь, Вентрис, — приказывает Ремни. — Ты должен держать свои вспышки под контролем, иначе мы никогда не докопаемся до истины, а тем более не решим, что делать дальше. А теперь скажи мне, может ли все это быть возможным? — Ремни спрашивает Вентриса. От того, что она спрашивает его, в то время как я стою прямо здесь и рассказываю ей все, что ей нужно знать, мне хочется кричать.

— Мне нужно время, чтобы проконсультироваться с томами. А пока мы должны отправить ее обратно.

— Нет времени. — Я практически говорю поверх Вентриса. — Есть нечто, называемое Кровавой Луной. В преддверии этого события границы между мирами истончаются. Если Лорд Крокан и Леди Леллиа собираются присоединиться к своим собратьям по ту сторону Вейла, они должны уйти в этот день или раньше. Это произойдет до того, как вы сможете отправить еще одну жертву — времени больше нет.

— Кровавая Луна? — Ремни смотрит на Вентриса.

— Святые астрономы упоминали об этом, — нехотя признает он. — Но это скорее путь вампира, и он никогда не был особенно важен для наших традиций.

— Как я могла узнать об этом, если мне не сказал Лорд Крокан? — Я поднимаю руку к груди. — Такое случается лишь раз в пятьсот лет.

— Но это произойдет не раньше, чем через пару лет, — возражает Вентрис. — У нас достаточно времени, чтобы…

— Вы действительно намерены играть с жизнью Леди Леллии. До следующей она точно не доживет, а до этой может и не дожить. Это или ничего, сейчас или никогда, и именно поэтому Крокан прибег к радикальным мерам.

— Допустим, мы вам поверим, — говорит Севин. Хотелось бы, чтобы его слова звучали более искренне и менее гипотетично. — И что мы должны делать? Позволить вам срубить Дерево Жизни?

— Как мы смеем… Мы что… Мы что, позволим ей уговорить нас уничтожить анкер жизни и одного из наших последних старых богов в этом мире, не более чем убедительной ложью? — Вентрис промолчал.

— Это достойный вопрос. — Кроул потирает подбородок. — А что будет с остальной жизнью смертных, если мы освободим Леди Леллию от Дерева Жизни и она покинет этот мир?

— Лорд Крокан сказал, что существует возможность другого анкера… но я бы сама спросила ее об этом, если бы мне представилась такая возможность. — Я протягиваю обе руки, желая заставить их понять те эмоции и махинации, в которых я сам едва могу разобраться. — Я уверена, что если мы сможем поговорить с ней, она нас направит. Она любит эту землю больше всего на свете — настолько, что на протяжении многих веков жертвовала ради нее своей сущностью.

— Вы полагаете, что можете говорить с Леди Леллией? — Вентрис насмехается.

— Да. — Я встречаю его взгляд и радуюсь, когда он отводит глаза. — Может быть, я не могу обещать, что будет потом, но я знаю одно… если вы все не поверите мне сейчас, то это приведет к большой беде.

— Как мы можем тебе верить? — спрашивает Фенни. У нее такое выражение лица, которое я не могу понять. Оно почти… самодовольное? В то время как остальные паникуют или злятся, она все это время слегка улыбается.

— Потому что я не вру, — говорю я. — Признаюсь, было время, когда я возмущалась — даже ненавидела — Илрита и всех сирен. Но я поняла тебя. Я сбросила свою человеческую кожу и была помазана вашими песнями. Даже сейчас, когда я побывала в царстве смерти и вернулась обратно, твои знаки все еще на мне. Поэтому я прекрасно понимаю, что то, что я вам сказала, то, что я прошу тебя принять и сделать, — это не малая мера.

— То, о чем ты просишь, — это прекращение тех путей, которые, как ты говоришь, ты понимаешь. — Севин наклонился вперед, опираясь локтями на колени. — У нас есть тысячелетняя история, переданная в наших песнях. Но ни одна не говорит о той опасности, которую ты предвещаешь, о смерти наших богов.

— Разве кто-нибудь пел о гниении до того, как оно начало просачиваться из Дерева Жизни? Или о ярости Крокана, будоражащей моря? Или о том, что все чаще стали появляться фантики? — Все молчат. — Я знаю, это ужасно, когда мир, который, как вы думали, вы знаете, который, как вы думали, вы контролировали, внезапно рушится. Когда рушится то, на что вы всегда рассчитывали — фундамент, на котором вы построили свой мир.

Одинокие ночи. Иллюзия безопасности исчезла. Суровые слова, достаточно тяжелые, чтобы сломать спину молодой женщине. Безлюдный пляж.

— Я знаю, каково это, когда теряешь все, и ужасает осознание того, что в немалой степени это произошло по твоей вине, даже если это было совсем не то, что ты задумал. Но ты должен продолжать. Даже если не знаешь, куда идти… и дойдешь ли вообще до этой далекой, полной надежд точки.

По одному грязному следу за раз, отрываясь от холодного, темного берега. По дороге, по которой ты никогда не ездила. В город, о котором ты только слышала разговоры. К жизни, о которой ты даже не смела мечтать.

— Мы обязаны — вы обязаны всем — принять историю и проложить свой собственный курс. Нельзя позволять своему будущему быть прикованным к прошлому. Выбирайте свою судьбу сами, — заканчиваю я.

Мои слова дошли до них, я думаю. Я надеюсь. Они все молчат. Выражения лиц задумчивые.

— Послушайте ее. — Илрит слегка подалась вперед. — Если вы когда-нибудь испытывали ко мне любовь или уважение, послушайте ее. Виктория — лучшая среди нас. Она добра и благородна. Она никогда не лгала и не обманывала никого из нас. Она всегда действовала в наших интересах.

Не надо так высоко обо мне говорить, — хочу я сказать. Не говори так.

Но он не останавливается. Он продолжает свой благородный крестовый поход, воюющий с моим сердцем.

— Мужчины и женщины следовали за ней в Мире Природы из-за ее добра и добродетели. Я видел, как души умерших обращались от ярости только от одного ее присутствия. Она поколебала сердце самого Лорда Крокана, чтобы он позволил нам вернуться. Если она дала нам слово, значит, так оно и есть. А мы…

— Хватит, Илрит, — перебила Фенни, и ее самодовольная улыбка слегка расширилась. — Она не та женщина, за которую ты ее принимаешь. И теперь, когда я стала Герцогиней Копья, моя задача — защищать Вечное Море от зла, нечестия, злобы и лжи.

Фенни поднимает на меня глаза, и мир становится неподвижным и холодным. Я наблюдаю, как Фенни, словно в замедленной съемке, достает из кармана на бедре мешочек. По лицу Вентриса пробегает похожая улыбка. Я знаю, что будет дальше. Это все равно что заново наблюдать, как тонет мой корабль. Надежды уходят под приливы и отливы судьбы.

Она протягивает Вентрису простой золотое кольцо. То самое, которое я потеряла в воде пять лет назад. То самое, что было в сокровищнице Илрита… Кольцо, от которого я доверила ей избавиться.

— Ты знал, что она была замужем? — Фенни спрашивает Илрита.

Его голова мотается между ней и мной и возвращается к Фенни.

— Что это за игра, сестра?

— Никакой игры, только правда, наконец-то. — Ее внимание снова переключается на меня. Фенни качает головой в стороны, золотистые волосы, словно разъяренные змеи, вихрятся на заколке-ракушке. — Ты ему скажешь или я?

Я вращаюсь, все глубже и глубже, обратно в бездну. Море поглотит меня целиком и на этот раз не выплюнет обратно в виде сознательного существа. Я стану не более чем амебой. Я стану одним из тех теневых существ, которые ждут, когда их целиком поглотят чудовища глубин. Я маленькая, жалкая и слабая…

Мое тело разрушается недостаточно быстро. Я отчаянно хочу, чтобы все это закончилось, но это не так. Я все еще на месте. Очень даже на месте. Разговор все еще продолжается. Почему я не прекращаю его? Почему я ничего не говорю?

— Очень хорошо, — продолжает Фенни. — Это выпало из нее в ту ночь, когда ты отметил ее как наше подношение.

— Это может быть любое кольцо, — осторожно говорит он.

— На нем ее инициалы. — Слова Фенни выбили меня из колеи. — Оно слетело с ее пальца, когда вы совершали акт. Разве это не так?

Голова Илрита все еще мотается между нами. Но как только он взглянул на меня, он все понял. Язык его тела меняется, когда я не отрицаю, что оно мое. Он знает правду без лишних слов.

— Да, но…

— На каком пальце она его носила?

— Я… я не помню, — заикается Илрит.

— Да ладно, конечно, помнишь, — почти мурлычет Фенни.

— Левая рука, второй палец от мизинца…

— Севин, как Герцог Учености, я приходила с вопросом о людях и кольцах несколько месяцев назад, не так ли? — Несколько месяцев назад? Если это правда, то в тот день, когда я попросила Фенни избавиться от кольца, она ушла… после этого ее некоторое время нигде не было видно.

— Да, — признает Севин.

— И что ты мне сказал?

— Есть записи о том, что ранние люди отмечали свои союзы позолоченными кольцами из дерева, вырезанными из деревьев их предков. В знак того, что их союз друг с другом и с миром вечен, — говорит Севин.

— Не понимаю, какое отношение все эти театральные представления имеют к делу, — отрывисто говорит Ремни, постукивая наконечником копья по полу. — Ближе к делу, дитя.

— Суть в том, что она лжет. — Фенни смотрит на Илрит. — Она когда-нибудь говорила тебе о муже?

Илрит долго молчит. Он снова смотрит на меня, ища. Что я могу сказать или сделать? Я собирался сказать, не успеваю сказать я, как Илрит произносит:

— Нет.

— Она солгала нам, обманула нас всех. Человек никогда не был подходящим подношением, и мы должны были знать, что так оно и будет. — Фенни поднимается, указывая в мою сторону. — Она коварная злодейка, задумавшая низложить моего брата и настроить его против его народа.

— Я ничего такого не делала! — Наконец-то я обрела голос. Он густой, неуклюжий, говорить больно, но я заставляю себя.

— Ты не была замужем? Правду. — Фенни направляет на меня копье.

— Была, но все закончилось — я закончила это.

Я в шоке, когда Илрит, не двигаясь, встает между нами. Защищаясь. Я хочу обнять его. Выплакать свои извинения за то, что все так вышло.

— Тогда ты признаешь себя нарушителем клятвы. — Хор рокочет, обмениваясь взглядами. Это слово снова потрясает меня до глубины души. В памяти всплывают все насмешки и издевки, брошенные в мою сторону. Неужели я никогда не смогу избежать своей участи? Неужели это все, что я собой представляю? — Лючия, войди, — приказывает Фенни.

— Лючия? — эхом отзывается Кроул, когда Лючия проплывает по туннелю. — Какое отношение она имеет к этому?

— Еще одно доказательство обмана Виктории. Как она развратила Илрита в своих интересах. — Фенни просит Лючию подойти и тоже предстать перед советом. — Расскажи им то, что рассказала мне.

Фенни знает о нашей с Илритом любви. О том, что мы сделали. Я прокляла его, и себя, и Вечное Море, и весь Мидскейп. Может быть, весь мир.

Лючия останавливается, глядя между нами и хором. Спустя, как мне кажется, невероятно долгое время, она говорит:

— Я не знаю, о чем ты говоришь, сестра.

— Лючия, — рычит Фенни.

— Я не буду говорить против своего брата.

— Хор приказывает!

— Ты не хор, — отвечает Лючия. — Ты всего лишь подражатель нашего брата, и притом печальный. Я думала о тебе лучше, сестра.

— Да как ты смеешь! Я пытаюсь спасти нашу семью.

— Хватит, — говорит Ремни.

Когда сестры начинают переругиваться, Илрит переводит взгляд на меня. Выражение его лица не поддается прочтению. Он ни на секунду не выдает своих мыслей.

— Это правда? Ты замужем? — шепчет он, обращаясь только ко мне.

— Я могу объяснить…

Илрит качает головой и отводит взгляд.

— Давай убьем ее и покончим с этим, — требует Вентрис.

— Человеческие традиции могут меняться, — замечает Севин. — Возможно, мы слишком полагаемся на древние записи, чтобы определить ее характер.

— Все это не облегчает ни наших проблем с лордом Кроканом, ни этого заявления о недугах Леди Леллии, — замечает Кроул.

Все переговариваются друг с другом. Все громче и громче. Но мои уши ничего не слышат — только тихий звон, когда я смотрю на Илрита, который по-прежнему не встречает моего взгляда.

Что я наделала?

— Хватит, — Ремни заставляет всех нас замолчать криком и ударом копья, от которого во всех углах комнаты вспыхивает свет. — Хватит. Этот диссонанс ни к чему не приведет. Лючия, уходи. Воины, отведите Илрита и Викторию в покои помазанников и не выпускайте их оттуда, пока хор не решит их судьбу.

Глава 49

Нас проводят обратно в комнаты, которые я занимала ранее. Между нами не просто комната, а целый океан. Мое тело онемело. Тяжесть. Удивительно, что я вообще могу парить или плыть.

Когда мы подплываем к берегу, по морю разносится песня хора — если это вообще можно назвать песней. Это какофония из пяти голосов, поющих одновременно, все не в лад, не совсем в такт. Остановились. И снова безуспешная попытка.

Воины оставляют нас в комнате, расположившись в начале тоннеля, ведущего к ней, и по обе стороны от балкона снаружи. Но по большей части мы остаемся одни. Тем более что мужчины и женщины с копьями даже не могут заставить себя посмотреть на нас. Интересно, было ли это частью плана Фенни? Она знала, что нас поместят сюда, вместе. Одних. Возможно, она надеется, что мы сможем найти способ сбежать.

А может быть, она хочет, чтобы Илрит захлебнулся ненавистью ко мне, и таким образом она планирует вернуть его на свою сторону, чтобы освободить. Я пытаюсь спасти нашу семью, сказала она. Если Фенни сможет убедить совет, что я обманула Илрита настолько, что исказила его мораль… что я использовала силу, которой не обладаю, чтобы украсть его здравый смысл… тогда, возможно, они пощадят его.

Она была проницательна, немного сурова, но никогда не казалась мне жестокой ради жестокости. И что я точно знаю, так это то, что она больше всего на свете любит свой дом и семью. Возможно… все это было сделано, чтобы спасти его. Но не меня. Она никогда не заботилась обо мне, и я переступила черту, которую она бы не простила. Фенни абсолютно точно позволила бы мне умереть, снова, чтобы спасти своего брата.

Илрит…

Он ничего не сказал. Я поворачиваюсь, напрягаясь. Он прямо здесь, за полмира отсюда, и смотрит на меня.

— Ладно, давай покончим с этим. Я не хочу играть в твои игры, — говорю я отрывисто. Может быть, я справлюсь с ролью, которую уготовила мне Фенни. Может быть, я смогу причинить ему достаточно боли — достаточно боли нам — чтобы все это прекратилось. И тогда он будет избавлен от той участи, которая ждет меня.

Но одна эта мысль раскаленной кочергой бьет мне в глаза. Я не готова отпустить его.

— Игры? — Выражение его лица становится мрачным, когда он подается вперед и уходит из-под света плантатора анамнеза на стене. — Я не играю ни в какие игры.

— А ты не играешь? Ждешь, когда я извинюсь? Отказываешься от своих слов в наказание за то, что я отказываюсь от своих? Я слишком хорошо знаю этот танец.

— Я не собираюсь по-детски обижаться на тебя, Виктория. Я давал тебе пространство, чтобы ты могла проработать все, что тебе нужно, и прийти к тому месту, где ты почувствуешь, что готова говорить. Я взрослый мужчина, а ты взрослая женщина. Я полагал, что мы сможем справиться с этим как взрослые люди.

Я откинулась назад, пораженная. Он не пытался карать меня? Уродливые инстинкты, оставшиеся после Чарльза, пытаются подсказать мне, что это проверка. Он ждет, как я справлюсь с собой и что сделаю. Ненавижу, что во мне есть эта жилка, которую, как бы я ни старалась, как бы ни пытался мой здравый смысл убедить меня в обратном, я не могу побороть.

— Я была замужем. Но больше нет. Верь мне или не верь. — Я плыву к балкону. — Но мы должны сосредоточиться на текущей задаче. Возможно, я смогу пообщаться с…

— Не убегай, Виктория. — Он останавливает меня, поймав за запястье, удерживая меня в комнате и вне поля зрения воинов. — Ты бежала всю свою жизнь. Переходишь от одного дела к другому. Всегда другой долг. Другое место, где нужно быть. Сделка с кем-то, с самой собой. Ты была так занята, так закручена, что никогда не могла распутаться. Единственное время, когда ты давала себе волю чувствам, были последние недели перед тем, как тебя принесли в жертву. Тебе потребовалась собственная смерть, чтобы отпустить себя.

— Что ты знаешь обо мне? — шепчу я.

— Очевидно, больше, чем ты мне приписываешь. — Эти слова — эхо того, что он говорил мне раньше, постоянное напоминание. Илрит мягко поворачивает меня лицом к себе. У меня защемило в груди, когда я взглянула на него. В эти напряженные, внимательные глаза, требующие от меня человека, которым я не знаю, являюсь ли я — и была ли я им вообще. — Перестань бежать, пожалуйста, — мягко говорит он. — Я уже здесь. Я больше нигде не хочу быть. Так что не убегай от меня.

Как может быть так, что слова почти те же, что и у Чарльза, когда он пытался меня удержать, а ощущения совсем другие? Возможно, это потому, что Илрит отпускает меня с легкостью. Возможно, это потому, что я знаю, что могу сказать ему «уходи», и он уйдет. Я вольна попросить его оставить меня. Как и он может попросить об этом меня.

И все же… мы оба остаемся. Даже когда это трудно, когда это уродливо, когда все внутри нас кричит «беги», мы остаемся, потому что не можем представить себя нигде, кроме как рядом друг с другом.

— Теперь ты меня ненавидишь? — шепчу я. Я думаю о нем, и только о нем.

— Ненавижу тебя? — Он моргает. — Виктория, я люблю тебя.

— Все еще? После того, как я солгала тебе?

— Ты была не совсем правдива… но ты не лгала, насколько я помню. — Илрит слегка улыбается и качает головой. — Я помню только, что спрашивал, замужем ли ты, в настоящее время. Никогда прежде.

За последние месяцы мы обменялись столькими словами и моментами, что я не могу вспомнить, точно ли это или нет… но я решила ему поверить. Он предлагает мне мост, и я не буду его сжигать.

— Я хотела тебе сказать, — признаюсь я. — И я собиралась. Скоро. Клянусь тебе. Просто не было подходящего случая.

Илрит слегка нахмурился.

— Шансов было много.

— Когда я приняла решение, их не было. А раньше… да, по крайней мере, пока у меня были все воспоминания, — заставляю я себя признать. — Но я боялась. Я не была готова.

— И я это уважаю. — Он опускает подбородок, чтобы встретиться с моими глазами. В них нет ни малейшего сомнения или колебания. Я полностью захвачена его уверенным взглядом, теплым, как объятия. — Да. Но это не мешает мне желать, чтобы я услышал от тебя правду. Или чтобы ты почувствовала, что можешь быть честным со мной с самого начала, чтобы я не лез дальше того, чем ты готова поделиться.

Я наклоняюсь вперед и упираюсь лбом в центр его груди. Он устало обхватывает меня за плечи.

— Я бы хотела быть сильнее, — признаюсь я.

— Ты очень сильная. Сила не бывает всеобъемлющей и непоколебимой. — Он прижимается губами к моим вискам, снова и снова.

— У меня никогда не было такого человека, как ты, — признаюсь я. — Кого-то доброго, надежного, хорошего. Я не знаю, что я делаю в таких отношениях.

— Я тоже. И разве старые боги не знают, как они все усложнили, сведя нас вместе. — Он усмехается, и его руки скользят по моим плечам, вверх по шее, чтобы обхватить мои щеки и повернуть мое лицо к себе. — Но я пытаюсь пройти эту неизведанную территорию вместе с тобой. Все, что я знаю, это то, что я не готов покинуть тебя.

— Я тоже хочу научиться быть лучше, постоянно. Я не могу изменить сделанный мною выбор… но… — Я собираю все свои силы и смотрю в глаза своим худшим страхам и сомнениям, наклоняя голову назад и встречаясь с его взглядом. Я больше не буду убегать от этого. — Я хочу сказать тебе сейчас, если ты согласишься?

Он кивает.

— Долги, в которых оказалась моя семья, возникли из-за того, что я пыталась аннулировать свой брак. В ту ночь, когда ты нашел меня в океане… я пыталась убежать от него — от Чарльза. Я пыталась вернуть себе свободу.

— Понятно. — Выражение лица Илрита становится все более суровым. Его большие пальцы продолжают поглаживать мои щеки, и это движение я могу назвать только нежным, в отличие от чистого убийства в его глазах, вызванного тем, что Чарльз совершил по отношению ко мне. Илриту удается сохранить ровный голос, когда он спрашивает: — Ты готова рассказать мне все с самого начала?

В последний раз, когда мы говорили о моей истории, мои воспоминания были разрушены. Но теперь я могу нарисовать ему полную картину. Я рассказываю ему то, о чем уже говорила, — о своем детстве и своей семье — более подробно. Я рассказываю ему о своих девичьих капризах, о том, как я считала Чарльза взрослым, красивым. Как мы сбежали, и моя семья приняла это, но не его. Он слушает со спокойным, искренним интересом. Я признаюсь в плохих временах так же свободно, как и в хороших. Скрывать ничего не надо — это освобождает.

Когда я закончила, Илрит на мгновение замолчал. Потом:

— Ты любила его?

Из всех вопросов, которые я ожидала от Илрита, этот не был в их числе. Я осмеливаюсь взглянуть на него. Он как будто ждал, когда мои глаза снова встретятся с его глазами. Он уверенно выдерживает мой взгляд.

— Если честно… — медленно начинаю я. — Я бы хотела сказать, что не любила его. Что я никогда не любила его по-настоящему, потому что мне хотелось бы, чтобы это было правдой. Тогда бы мне казалось, что мое сердце меньше предавало меня. Как будто я могу притвориться, что не была так одурачена тем, кем он мне казался. — Я хватаюсь за грудь. — Но… если честно оглянуться назад, на ту женщину, которой я была, то, как бы мне ни было физически больно признавать, я действительно любила его — того, кем я его считала. Так, как я умела для того человека, которым я была.

— Но я росла. Я узнала о нем правду, с которой невозможно было примириться. Люди меняются со временем, и любовь должна меняться вместе с ними. — Я мягко улыбаюсь, думая о своих родителях. О женатых членах моего экипажа и их супругах на суше или на борту, которые, казалось, переживут все, что выпадет на их долю. — Чарльз всегда хотел наивную и вечно оптимистичную девушку, которая сделала его всем своим миром. К той, кто никогда не бросит ему вызов, кто существует для того, чтобы он чувствовал себя хорошо. Со временем она угасла, и женщина, пришедшая ей на смену, нуждалась в гораздо большем — в мужчине, которым он не мог быть. Мне нужен был партнер, ему — слуга.

— И каждую ночь, в течение многих лет, я задавалась вопросом, что я могла сделать лучше… как я могла это исправить. Где я ошиблась. — Я покачала головой. Оглядываясь назад, на все то время, которое мы с Чарльзом провели вместе, я понимаю, что были времена, когда он не был таким ужасным, как я думала. А в другие моменты он был хуже, чем я позволяла себе видеть. Я была не так хороша, как мне кажется. Но я также была слишком терпелива и снисходительна. Это бремя лежит не только на мне. — В чем-то мы оба преуспели. В чем-то мы оба потерпели неудачу.

— Похоже, что он преуспел больше, чем ты. У него было столько же выбора и возможностей, как и у тебя, но, похоже, он растратил их впустую. Он даже не представлял, какое сокровище ему досталось… — Илрит останавливает себя прежде, чем ярость овладевает его словами. Я чуть было не сказала ему, чтобы он продолжал; я бы с удовольствием послушала, как он словесно избивает Чарльза от моего имени. Но я воздерживаюсь. Это было бы непродуктивно.

— Очевидно, мне удалось сбежать. С помощью тебя и твоей магии… но чего ты не смог сделать — чего тебе не удалось сделать — так это по-настоящему освободить меня. — Я придвигаюсь ближе к нему. Меня тянут к нему боль и вопросы, которые я вынашивала годами. Вопросы, на которые я не знаю, хочу ли я получить ответы, но которые я должна задать в любом случае, если я когда-нибудь смогу по-настоящему обнажить свое сердце перед мужчиной, который забрал его из защитной тюрьмы, в которой я его заперла. — В знаках, которые ты дал мне — в твоей песне — говорилось, что никто не сможет угрожать мне или контролировать меня. И все же я провела пять лет одолженного времени, которое ты мне дал, убегая от него. Пытаясь вырваться из его власти. Пытаясь стереть следы, которые он оставил на моей душе. Думать о чем угодно, только не о нем.

— Почему? Твоя магия могла бы положить конец всему… она могла бы дать мне возможность начать все с чистого листа. Я могла бы использовать свое время с пользой, а не чувствовать, как Чарльз все еще сжимает мое горло. Почему ты этого не сделал?

Илрит пристально смотрит мне в глаза. В эти минуты я открыла ему больше себя, чем хотела. Он видит часть меня, которую я отчаянно хотел бы просто отпустить или уничтожить. Но мне кажется, что эта рана будет кровоточить до тех пор, пока не будет вырезано все, что я позволила ей загноиться.

— Я никогда не хотел, чтобы тебя пытали. Я бы никогда не пожелал этого и не позволил бы этому случиться, если бы мог это остановить. — Слова Илрита наполнены всей болью мира. Я верю ему без колебаний. Ведь это тот мужчина, который ради меня отправился на край света.

— Тогда почему…

— Когда мы заключали договор, я записал в нем: «Ни растение, ни человек, ни птица, ни зверь не должны удерживать тебя, когда ты захочешь освободиться». — Слова были сказаны деликатно. И не зря. Я слышу его намек.

— Ты хочешь сказать, что именно потому, что я недостаточно сильно желала освобождения, Чарльз продолжал иметь надо мной ту власть, которую имел? — Я зарычала, мой рот искривился от боли. — Я бы никогда…

— Я не мог знать, какие узы ты хочешь или не хочешь сохранить. Я бы не стал разрывать то, за что ты хочешь держаться, — решительно вмешивается он, продолжая свое объяснение. — Клятвы, сделки — наше слово значит в Вечном Море столько же, сколько и в Тенврате, и ты это знаешь. Я отношусь к тебе с тем же уважением, что и ко всем людям, — по инстинкту. Если бы ты решила установить связь, тебе пришлось бы также решить разорвать ее и предпринять соответствующие действия. А что, если бы я нарушил столь любимую связь, созданную трудом и лишениями, без разбора распорядившись властью?

В этом столько смысла. Чувство вины нахлынуло на меня с тошнотворным холодом, что я так мало подозревала о нем.

— Тогда почему магия не разрушила этого в тот момент, когда я хотела?

— Благословение, которое я тебе дал, было устроено иначе. Оно не действует задним числом, — объясняет он. И я не хотела аннулировать свой брак в ту ночь. Я просто хотела сбежать. — Более того, даже если бы я знал, то не смог бы. Эта клятва была скреплена и связана с другими людьми, до которых я не смог бы дотянуться в тот момент с помощью своей песни. Я сосредоточился на тебе, а не на том, что было позади. — Он пытается поймать мой взгляд. Я отвожу взгляд. Тогда он ловит мои руки. Это возвращает мне внимание. — Но мне очень жаль, Виктория. Я никогда не хотел тебя подвести.

Кончики моих пальцев дрожат под его теплой мозолистой рукой. Все мое тело начинает содрогаться, и я сглатываю. Я пытаюсь загнать все эти переполняющие меня эмоции куда-то глубоко, глубоко внутрь себя, где их уже никогда не достать.

— Я много лет обижалась на тебя за то, что ты не освободил меня от него, — признаюсь я.

— Некоторые вещи мы должны делать сами. Никакие желания и волшебство не могут освободить нас или избавить от ответственности.

— Прискорбно, не правда ли? — мрачно усмехаюсь я.

— Да, — соглашается он с легкостью человека, который много раз желал, чтобы все было наоборот. — Но мы продолжаем. У нас нет другого выбора.

Я киваю в знак согласия. Он улыбается мне маленькой, почти нежной улыбкой, и я отвечаю ему взаимностью. Я вижу его недостатки так же легко, как и его боль. Мрачные реалии, которые он заставляет себя принимать и преодолевать. Я вижу что-то знакомое в этой неразберихе:

Себя.

— Итак, теперь ты все знаешь.

— Я не думаю, что знаю все. — Он слегка улыбается, что смягчает удар, который в противном случае нанесли бы его слова. — Но, если повезет, со временем я узнаю. Я могу потратить целую вечность, изучая тебя, и этого никогда не будет достаточно. Вы стоите любого риска и любого шанса.

Он подается вперед, обхватывая меня руками. Илрит обнимает меня без притворства. В нем нет нужды или страсти. Крепкий, — в который раз напоминаю я. Он неподвижная скала в океане. Он тихая гавань, где я могу бросить якорь и отдохнуть.

— Я думала… что, забыв его, я смогу полюбить тебя лучше, стану более достойным тебя. Но я рада, что вспомнила. Я рада, что могу рассказать тебе все это — всю себя. Если ты хочешь меня, то я хочу, чтобы ты хотел всего этого, хорошего и плохого. — Я хочу быть его — каждой усталой, решительной, избитой и смелой частью меня. Если я ему нужна, то я хочу, чтобы у него было все. Я желаю знать, что он хочет всего этого.

— Хорошо. Никогда не стоит уменьшать себя, чтобы насолить другому. Лучшая месть — это процветание.

Мои руки скользят по его талии, тянутся вверх по спине, цепляясь за затвердевшие мышцы его плеч. Илрит прижимает свои губы к моим, властно, но без нужды, вытесняя последние остатки Чарльза из моего тела и мыслей. Его пальцы то напрягаются, то расслабляются, разминая мою спину, распутывая узлы многолетней боли.

Когда он отстраняется, я понимаю, что огромное море, которое я почувствовала, когда мы только вошли в комнату, сгустилось. Теперь есть только мы. Мы погружаемся в этот момент и фиксируем каждую деталь в глазах друг друга, как созвездия, которые будут вести нас домой.

Никогда еще я не делала так мало, не была так прикрыта и в то же время не чувствовала себя такой открытой.

Это близость, не похожая ни на одну из тех, что я когда-либо знала, и я хочу полностью отдаться ей. С каждой секундой я жажду этого все больше. Это как снять корсет после долгого рабочего дня. Как глоток холодного лимонного чая в палящий летний день — острый на язык, сладкий в горле, освежающий до глубины души. Это первый вздох, который я сделала после того, как одолела волны на пляже той ночью, давным-давно.

— Илрит. — Его имя ласкает мой разум. — Я люблю тебя.

Улыбка, расплывающаяся по его лицу, ярче полуденного солнца.

— И я люблю тебя. — Его внимание переходит на мой рот. Он облизывает губы, и я еще крепче прижимаюсь к нему. — Виктория, я…

Нас прерывает внезапная и зловещая тишина. Без предупреждения пение хора, которое продолжалось на заднем плане, прекратилось. Я отфильтровала этот постоянный шум. Но его отсутствие стало заметным.

— Что…

В ответ на мой незаконченный вопрос по Вечному Морю пронеслась одна нота — пять голосов в полной гармонии.

— Они приняли решение, — торжественно произносит Илрит, его руки ослабевают. Я едва удерживаюсь от того, чтобы не притянуть его к себе. Еще немного. Еще немного времени, чтобы мы с ним просто существовали.

Но приливы и отливы судьбы тянут нас за собой с самого начала. Невозможно найти ни одного встречного ветра, способного противостоять им. В тот момент, когда наши руки полностью расслабляются и мы расходимся в стороны, хор огибает балкон.

Все они по-прежнему держат копья, и выражения их лиц — мрачные и серьезные. Единственный, кто выглядит счастливым, — Вентрис, что еще больше подтверждает мою теорию об игре, в которую могла играть Фенни. Она играла на другой исход. Теперь я подозреваю, что она проиграла.

— Мы приняли решение, — объявляет Ремни. — Ваши помазания будут обновлены, а затем, на рассвете, вы будете принесены в жертву на берегах Леди Леллии, чтобы ваши тела могли быть предложены для питания Дерева Жизни — в качестве извинения за ваши обиды — и чтобы ваши души могли вернуться к Лорду Крокану. Надеюсь, вместе взятых сил хватит, чтобы умиротворить старых богов и покончить с этим раз и навсегда.

Глава 50

Спорить бессмысленно. Даже если в моих мыслях и вспыхивают возражения, я оставляю их при себе, скрывая за спокойной маской. Илрит, похоже, пришел к такому же выводу, поскольку остается совершенно неподвижным. Хотя мускулы на его челюсти коротко подрагивают. Это единственное, что выдает его волнение.

Пытаясь спасти свои моря, хор проклял всех нас. Но осознание того, что они будут мешать, а не помогать, уже по-своему прогресс. Это подтверждает, что нет смысла искать их помощи дальше. Мы с Илрит сами по себе.

Мысли кружатся в голове, как буря. Давление подталкивает меня. Оно ветер в моих парусах и ориентир, по которому я прокладываю свой курс.

— Если хор решил так, то мы подчинимся вашему решению, — говорю я, слегка склонив голову.

— Хорошо, — говорит Ремни. Вентрис смотрит с диким скептицизмом на мое подчинение, но молчит. Ремни излучает ауру, свидетельствующую о том, что сейчас не время испытывать ее терпение. — Сейчас мы отведем вас к ее пескам, чтобы вы могли должным образом помазаться перед Деревом Жизни перед тем, как принести себя в жертву нашей госпоже. — Ремни перекладывает копье из руки в руку, явно испытывая неловкость от того, что ей предстоит сказать дальше. — Однако, учитывая, что вы говорите о том, чтобы срубить Дерево Жизни, нам придется связать и заточить вас.

Воины огибают балкон, обматывая вокруг наших запястий толстые веревки из ламинарии, напоминающие то, чем Илрит запечатал свой арсенал. В полном молчании они ведут нас за связанные руки к Дереву Жизни. Хор остается позади, но не без последнего взгляда Фенни. Она смотрит в основном на брата, но ее внимание переключается на меня. В ее словах много недосказанного, она слишком сложная женщина, чтобы я могла понять, каковы ее истинные намерения. Она исчезает из поля зрения прежде, чем я успеваю попытаться, превращаясь в исчезающую тень.

На поверхности столько листьев, что некогда белые пляжи стали серебристыми. Листва застревает в прибое, который бьет нас по лодыжкам, когда мы выходим на поверхность. Я сомневаюсь, что мне показалось, что ветви деревьев над головой стали более пустыми, чем несколько часов назад.

— Она умирает. — Слова Илрита проносятся у меня в голове, когда мы входим в туннель, ведущий к главному пляжу Дерева Жизни.

— Мы спасем ее. — Моя решимость так же ясна, как дневной свет, который ждет нас на противоположном конце.

Пляж сейчас пуст, нет ни одного верующего, поющего свои молитвы. Тот контингент, который был здесь, когда мы только прибыли, должно быть, ушел или был отослан хором. Единственная наша компания — горстка воинов, копья, пронзающие чистый песок, и блестящие топоры, выстроившиеся вдоль больших корней, огибающих этот укромный пляж. Я стараюсь не смотреть на них с голодом в глазах, когда мы проходим мимо. Но это трудно, когда пальцы дергаются, побуждая меня схватить один из них и бежать к двери.

— Сюда, — командует один из воинов. Он указывает жестом на проем между двумя массивными корнями. Остальные воины выстраиваются полукругом вокруг нас, а их предводитель расстегивает путы на наших запястьях. — Если мы услышим хотя бы одну ноту, мы получим приказ хора покончить с вами здесь и сейчас, независимо от того, помазаны вы или нет. — Он смотрит на меня так, словно едва сдерживается, чтобы не выполнить эту угрозу прямо сейчас. — Хор пришлет кого-нибудь помазать вас.

С этими словами он встает спиной к проему, и нам с Илритом ничего не остается, как войти внутрь.

Мы протискиваемся через узкий проход в корнях. Глазам нужно время, чтобы адаптироваться, и когда это происходит, я вспоминаю перевернутое птичье гнездо. Как будто кто-то пытался поймать нас под корзиной. Солнечный свет пробивается сквозь переплетенные корни, отбрасывая лучи света на песок.

— Я думала, у сирен нет тюрем, — бормочу я, массируя запястья. Неудивительно, что Ремни выглядела такой неловкой.

— У нас их нет, особенно на острове Дерева Жизни. Это место обычно предназначено для священных молитв и тихой медитации, поскольку оно находится в объятиях Леди Леллии. — Илрит смотрит вверх через одно из отверстий в сплетенном потолке из корней.

— Неприязнь сирен к тюрьмам будет нам на руку. Они могли бы держать нас связанными. У нас есть преимущество при побеге, так как нам не придется беспокоиться о том, как распутать эти веревки. — Я начинаю ходить по периметру помещения. Стены похожи на живой гобелен, некоторые корни толще, чем три мачты корабля вместе, другие настолько тонкие, что я могу сорваться. Я заглядываю в щели, ищу места, которые могут открыться и образовать проход.

— Другого выхода нет. Я здесь уже был.

— А ты искал его, когда был здесь в последний раз? — Я пытаюсь протиснуться через один из промежутков между корнями, хотя уже знаю, что он слишком мал.

— Я могу осмотреть все пространство одним поворотом. — Он делает это для того, чтобы подчеркнуть. — Выхода нет.

Нахмурившись, я кладу руки на бедра. — Так что же тогда? Ты хочешь сдаться? Просто позволить им убить нас? Позволить Леди Леллии умереть и забрать с собой весь мир?

— Конечно, я этого не хочу. — Илрит перетащил ноги в дальний конец, подальше от проема, и сел на один из широких корней, которые медленно дугой уходили вниз, прежде чем погрузиться в песок. — Но я не уверен, что мы еще можем сделать.

Я преодолеваю несколько шагов, чтобы добраться до него, продолжая искать по пути возможные проемы, но не находя их.

— Может, попытаться одолеть рыцарей? Если они нас развязали, то явно не думают, что мы попытаемся сбежать. У нас будет элемент неожиданности.

— Сомневаюсь. — Илрит вздохнул и покачал головой. — Их слишком много.

Я ухожу, потом возвращаюсь, потом снова ухожу, начинаю шагать. Мои ноги роют траншею в песке от повторения. На одном из поворотов я чуть не врезаюсь лицом в Илрита. Он ловит меня обеими руками за плечи. Наши груди прижимаются друг к другу, и я мгновенно замечаю, что его сердцебиение, кажется, совпадает с моим. Пульсация, которая подчеркивает нашу общую песню.

— Расслабься, Виктория, — успокаивает он.

— Но…

— Паника никому не поможет. Если есть выход, он придет к нам, когда будет нужно. А пока постарайся успокоить свои тревожные мысли. — Глаза Илрита закрываются, его руки перемещаются и хватают мои на своей груди, сжимая их между нами. Его лоб мягко прижимается к моему. Мгновенно я расслабляюсь. Он прошептал: — Мне бы хотелось, чтобы у нас было больше времени.

— Нет. — Я качаю головой, отстраняясь. Я вижу, что он делает. Покорность, призыв отпустить. — Не начинай с прощаний.

Илрит усмехается, убирая прядь волос с моего лица.

— Прощания между нами бессмысленны. Однажды я уже выкрал тебя из Бездны Смерти.

И все же, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, в этом поцелуе чувствуется какая-то завершенность. Поцелуй обжигает всем, что осталось недосказанным. Все то, чем мы хотели бы успеть поделиться в медленном темпе развития отношений — роскошь, украденная у нас. Наши руки дрожат. Он отстраняется, наши дыхания смешиваются во влажной дымке этого места, которое теперь стало полностью нашим. Стены чуть ближе, чем в прошлый раз, когда я открывала глаза, свет чуть тусклее. Солнце садится, возможно, это наша последняя ночь в жизни.

— Не надо, — шепчу я, и это слово дрожит на моих губах.

Он улыбается и снова целует меня в ответ. На этот раз в его поцелуе чувствуется вкус надежды, но он движется с голодом отчаяния. Что-то внутри меня ломается, и я теряюсь в нем. Если это наши последние мгновения, то я подчиняюсь потребности, растущей между нами. Отчаянию. Я подчиняюсь его языку, пальцам и рукам, которые прижимают меня к задней стене, скользят по моему торсу и хватают за грудь.

Между тем, как мои руки оказались на его груди и легли на его бедра, он толкнул меня на корень, где сидел сам. Илрит нависает надо мной. Глаза закрыты, в них блестят слезы, которые мы оба отказываемся проливать.

— Если это наши последние мгновения, то давай создадим песню, которая эхом отзовется в вечности, — шепчет он мне в лицо.

— Нет.

— Нет? — Он хмурится.

— Нет, — повторяю я с большей убежденностью. — Это не будут наши последние мгновения. Но я все равно буду иметь тебя.

Он хмурится и ухмыляется, проводя языком по моим губам, углубляя наш поцелуй. Я жажду его так, что это одновременно и возбуждает, и пугает. Тоска и отчаяние захлестывают меня, заменяя всякую нерешительность и печаль жжением, которое грозит поглотить меня. Я не могу притянуть его к себе достаточно близко и крепко обнять.

У Илрита перехватывает дыхание, когда он хватает меня за талию и посылает толчок по моему телу. Наши движения становятся неистовыми, поцелуи сменяются поцелуями зубов и языка. Руки — неотложными. Слишком много его, слишком много меня, и недостаточно нас. Все, чего я хочу, — это сократить расстояние между нами, оставив только горящую кожу и восхищенные вздохи.

Обхватив меня за колени, он тянет меня к краю корня. Мои ноги инстинктивно обхватывают его бедра, и я выгибаюсь дугой вверх, мои руки скользят по его плечам. Наши глаза встречаются, пока он позиционирует себя. Я более чем готова, и он легко входит в меня. Мои глаза закрываются, и все тело охватывает волна удовольствия от маленького, но бесконечно захватывающего акта полного и абсолютного наполнения.

А потом он двигается, заставляя все мои чувства пылать.

Ритм легко найти, темп нарастает с каждой секундой. Я реагирую инстинктивно, помогая по мере сил. Когда я прижимаюсь лбом к его лбу, Илрит — все, что я вижу, его тело — все, что я чувствую. Нет ничего, кроме этих глубоких, грохочущих стонов, которые гулко отдаются в его груди и резонируют в моей. Мы — одно целое, слившееся в причудливой гармонии, присущей только нам.

Сдвинувшись, он берет обе мои руки, не сводя с меня глаз, и кладет их мне на голову, обхватывая пальцами корень над головой.

— Приготовься, — рычит он мне в ухо, а его руки перемещаются на мои бедра.

Я делаю то, что мне говорят, и уверена, что моя душа покидает мое тело, когда он погружается в меня со свирепостью, которая лишает меня рационального мышления. Его дыхание скребется о мое горло, его зубы следуют за языком, как будто он пытается слизать вихри, нарисованные на моей коже. То, как он овладевает мной, неистово, и я полностью отдаюсь его неистовству. Меня не волнуют ни синяки, которые я могу на нем оставить, ни звуки, которые я могу издать. Есть только его руки, ощущение того, как он входит и выходит, как его большой палец внимательно перебирает все точки на моем теле, от которых можно получить удовольствие.

Мое тело дрожит в предвкушении. Спина выгибается. Глаза закрываются. Сломай меня, хочу сказать я. Но с моих губ срываются лишь стоны. Но я думаю, что он слышит.

Кульминация наступает быстро и тяжело, мы задыхаемся, заглядывая друг другу в лицо, а Илрит рушится на меня, снова прижимаясь лбом к моему. Мои пальцы наконец разжимаются и скользят по блестящей поверхности его груди. Прижимаясь к моему лицу, он целует меня, снова и снова. Сладко и в то же время страстно. Голодный и в то же время сытый.

— Я мог бы иметь тебя тысячу раз, но этого никогда не будет достаточно, — тихо произносит он.

Маленькая, лукавая улыбка рассекает мои губы.

— Ночь еще только начинается.

Глава 51

Еще так рано, что солнце еще не успело взойти над волнами. Не факт, что мы сможем увидеть его, когда оно появится, из нашего гнезда корней. Мы с Илритом лежим бок о бок, нежась в объятиях друг друга. Конечно, нам еще предстоит найти способ сбежать. Мы предпочли гарантированное наслаждение телом друг друга, а не неопределенную возможность найти выход из затруднительного положения.

— Ты боишься? — шепчет он, кончиками пальцев скользя по моей руке, задрапированной на половину его тела, пока мы лежим на корне, который был нашей опорой в течение последних нескольких часов.

— Не очень, — признаю я. — А ты?

— Немного, если быть честным. — Мягкая усмешка. — Хотел бы я иметь твою стальную волю.

— У тебя есть. Ты уже побывал в Бездне, — напоминаю я ему. — Ты предстал перед старым богом и выжил, чтобы рассказать об этом. Что еще могут сделать с нами простые смертные? Что может вселить в нас страх, когда у нас есть сила гимнов древних?

— Ты правильно заметила. Но во мне все еще живет страх.

— Есть вещи похуже, чем сохранение своей смертности. — Интересно, не потеряла ли я по дороге часть себя? Хотя — благодаря дуэту песен Леллии и Крокана и их благословению — ко мне вернулась память. Моя плоть по-прежнему соткана из магии, мерцающей, как звездный свет, вдоль золотых и серебряных линий, выгравированных в моем теле среди цветных вихрей. Мой разум вышел за пределы своих возможностей и растянулся, чтобы вместить форму.

Колеблющийся песок отвлекает нас.

— Пришло время помазания, — раздается в голове незнакомый грубоватый голос. Мы садимся, не спеша приводить себя в порядок, как вдруг из-за угла появляется не кто иной, как Лючия.

— Лючия! — Илрит мгновенно поднимается на ноги, и я тут же благодарю его за то, что у нас было время привести себя в порядок. Он бросается к сестре и заключает ее в крепкие объятия. Остается только надеяться, что она не чувствует моего запаха на его коже. Но, к счастью, у Лючии другие приоритеты.

— У нас мало времени, — поспешно говорит она. — Мы с Фенни организовали смену караула — наши люди заступят на смену прямо перед тем, как хор и остальные прибудут на жертвоприношение. У вас двоих будет достаточно времени, чтобы ускользнуть.

— Ускользнуть? — Илрит нахмурился. — И куда мы пойдем?

— Отправляйтесь в бассейн для путешественников. Отправляйтесь к юго-западным морям у лыкинов. Идите куда угодно, — умоляет Лючия брата. Илрит приводит разумные возражения.

Тем временем мои мысли заняты другим. Смена караула… узкое окно… Если бы мы могли создать достаточно отвлекающих факторов — достаточно хаоса. С дополнительными людьми… Мои мысли проносятся со скоростью дюжины в секунду. Возникает дикая идея, возможно, безумная, но она может сработать.

— Вот оно, — говорю я, напугав их обоих.

— Что такое? — спрашивает Илрит, когда они с Лючией поворачиваются ко мне лицом, и в их выражениях обоих проглядывает замешательство.

— Как мы собираемся открыть дверь. — Я тоже встаю. Лючия хочет возразить, но я говорю первой. — Бежать некуда. Мы освободим Леди Леллию, или все будет кончено. И вот как мы это сделаем…

Наше окно возможностей невелико. Воины из Герцогства Копья прибывают незадолго до начала хора. Первоначально обсуждался вопрос о том, чтобы дождаться полной смены караула. Но было решено, что это не оставит нам достаточно времени.

Мы с Илритом стоим бок о бок у туннеля, ведущего из нашей маленькой тюрьмы.

— Ты готова? — шепчу я.

— Как никогда.

Хотелось бы, чтобы его слова звучали более уверенно. Но я не могу винить его за нерешительность. Даже если он знает, что поставлено на карту. Даже если он слышал слова Лорда Крокана. Это противоречит всему его воспитанию — всему его миру до меня.

Моя рука скользнула в его руку, и я уверенно выдержала его взгляд.

— Все будет хорошо, — клянусь я ему, всему миру. — Мы доведем дело до конца.

— Я вам верю. — Он кивает.

— Значит, ничего не будет. — Я закрываю глаза и сосредоточенно нахмуриваю брови, мысленно обращаясь к нему. На переднем плане моих мыслей стоит одно лицо, которое я знаю так же хорошо, как своего родного отца из плоти и крови. От соли в его волосах до щетины на подбородке. — Кевхан?

— Виктория? — В его голосе слышится удивление.

Я сжимаю руку Илрита с предвкушением и тревогой.

— Сосредоточься только на мне, хорошо? И не говори больше, чем нужно. — Наступила тишина. Я воспринимаю это как хороший знак. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал: отвлекся.

Еще одна секунда молчания, которую на этот раз я воспринимаю как колебание. Тогда:

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Я рассказываю Кевхану об острове. Как обплыть дальний берег, пробираясь между корнями и гнилью, чтобы не попасться на глаза ни приближающимся воинам, ни собирающемуся хору. Я верю, что в нынешних обстоятельствах на пляжах страсти нет сирен, которые могли бы поскандалить с ним, пока он будет пробираться по лабиринту, образованному Деревом Жизни. Учитывая его молчание, я верю, что он без проблем найдет дорогу на пляж и в корневой туннель.

— Итак, Кевхан… — Мои мысли на мгновение разбегаются, осознавая, какой опасности я его подвергаю. Один удар копьями воинов — и с ним, как с духом, будет покончено. — Ты должен бежать. Как только воины придут за тобой, беги так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Вернись к воде и спрячься, как прежде. Уходи глубже в гниль, где они не будут преследовать. Несмотря ни на что, не позволяй им поймать тебя.

— Я тебя не подведу, — заверяет он меня. Это отголосок одних из первых слов, которые я ему сказала. Я умоляла его, как молодая женщина на улицах Денноу, о шансе сделать что-то лучшее для себя.

За шанс стать той женщиной, которой я являюсь сейчас.

— Я знаю, что ты этого не сделаешь. Я доверяю тебе, — отвечаю я, зеркально отражая слова, которые он сказал мне однажды. Я поворачиваюсь к Илриту и говорю только для него. — Ты готов? — Он кивает. Затем, снова закрыв глаза, я возвращаю свое внимание к Кевхану. — Хорошо… Сейчас.

Я задерживаю дыхание и прислушиваюсь. Хотя на суше сирены не говорят ртом, я слышу удивленные возгласы, когда Кевхан появляется из дальнего туннеля, и звуки скрежета песка, когда они бросаются в погоню. Переглянувшись с Илритом, мы тоже начинаем действовать.

Как и в случае с Серым Проходом, я готовлюсь к тому, что будет дальше. Всякий раз, когда я пробиралась через проход, меня защищал Илрит. Теперь я иду под защитой самих богов. Божественная миссия.

Илрит выходит из-за спины оставшегося в стороне воина. Остальные — лишь песчаное пятно, несущееся по туннелю. Не теряя времени, Илрит обезоруживает человека и делает его беспомощным.

Я уже на полпути к главному стволу Дерева Жизни, по пути прихватив топор. Дверь Леди Леллии тускло светится во мраке и серости раннего рассвета, как будто внутри заперта частичка солнца. Тонкое, теплое пульсирование — ритм, который я теперь понимаю. Я борюсь с желанием прикоснуться к дереву и отвожу топор назад.

В это же время с ближайшего к замку берега прорываются дружественные воины во главе с Лючией и Шеелом. Это те, кто патрулировал впадину. Мужчины и женщины, преданные Илриту и Герцогству Копья выше даже хора. Их достаточно, чтобы выиграть время.

Я взмахнула топором, и он ударился о дерево. Я закрываю глаза и пою песню, которую не слышали тысячи лет. Позволь мне быть твоим голосом, умоляю я ее.

Я пою слова анамнеза в Бездне и в траншее, не заботясь о том, кто услышит и сможет ли вообще понять. Истории, вложенные в мою душу, просят освобождения. Я пою их для молчаливой богини. Для трепетного сердцебиения, которое я чувствую, как отдается в рукоятке топора. Каждая секунда слабее предыдущей.

Леллиа, пора уходить, нежно говорю я между словами и нотами, шорохом за спиной и воем ветра.

Мои дети…

Я защищу их. Что бы тебе ни понадобилось, я твоя.

Серебряный топор врезается в древесные усики, тысячелетиями закрывавшие дверь. Как только лезвия погружаются в древесину, из них вытекает серебристый сок, переливающийся в солнечных лучах радужными бликами. Топор все еще зажат, я приостанавливаюсь и протягиваю руку, чтобы потрогать сок. Он легкий, как вода, и прекрасный, как перламутр.

Он не красный. Даже спустя столько лет гниль не добралась до сердцевины Леллии. Дерево по-прежнему стояло крепко, обнимая Леллию, защищая ее, но в то же время заключая ее в такие крепкие объятия, что она не смогла бы вырваться, даже если бы захотела. Неудивительно, что Крокан был в отчаянии. Он все еще чувствовал, как далеко она находится.

Позади меня начинает разворачиваться хаос. Оглянувшись через плечо, я вижу, как Илрит движется в мою сторону с топором в руке. Шеель и воины выстроились в линию. Лючия ведет остальных к туннелю, соединяющему пляжи страсти, и преграждает путь воинам, преследовавшим Кевхана.

Мы с Илритом снова замахнулись в унисон.

Дерево мягче, чем я ожидал. Клинки почти не встречают сопротивления. На полпути через древесные лианы дерево начинает вздрагивать. Это настолько незначительно, что сначала я думаю, что это просто эхо от ударов по лезвию и по моим рукам. Но все сильнее и сильнее раскачиваются ветви над нами. Серебристая листва сыплется вниз. Скоро на ветвях ничего не останется.

Ты скоро уйдешь, тихо пою я, предназначая слова только для ушей Леллии. Скоро ты будешь с Кроканом.

Когда я уже почти дошла до первой лозы, она начинает вянуть и провисать в сторону от двери. Я хватаюсь за нее и изо всех сил тяну. Она напрягается. Раздается ужасный звук, разрывающий дверь. Но тут же все заканчивается. Одна из прутьев клетки Леллии исчезла.

На дверце, под тем местом, где когда-то была лоза, остался след от ожога — дерево почернело, как будто сгорело. Я представляю, что эта лоза была инвазивным видом, который на века перекрыл циркуляцию воздуха.

Наши атаки останавливают, когда земля вокруг нас вздрагивает и содрогается. Из глубины морей доносится стон, сопровождаемый ревом. В это же время из ближайшего к замку туннеля вырываются воины, возглавляя хор. Шеель вступает в бой.

— Крокан знает, — вздыхаю я, слишком сосредоточенный на Леллии, чтобы беспокоиться о чем-то еще.

Илрит оглядывается назад и снова вперед.

— Должны ли мы…

— Продолжай! — уверенно говорю я. — Крокан будет здесь, чтобы забрать ее, как только она освободится. Он идет к нам, и это значит, что все получилось. — Я знаю это до мозга костей. Я чувствую растущую близость старого бога, и песня в моей голове становится громче с каждой секундой. Но Илрит перестал рубить. — Илрит?

Хор и его воины угрожают шеренге Шееля.

Илрит хватает меня за плечо.

— Продолжай, Виктория. Освободи ее.

— Но ты…

— Я буду сдерживать их, пока могу. — Он бросает свой топор и начинает спускаться к Шеелю.

— Илрит! — кричу я, поворачиваясь от двери. Он сталкивается со мной, и я бросаюсь к нему, обнимая за шею. Удар моего тела о его тело едва не сбивает его с ног.

Я целую его со всей силой.

Обхватив меня за талию, он открывает рот, углубляя поцелуй. Его твердое тело прижимается к моему, и на мгновение бушующее море, трясущаяся земля и вся неопределенность исчезают. Когда мы отрываемся друг от друга, я вижу только его в обрамлении серебристых листьев, падающих, как проливной дождь.

— Я люблю тебя, ты знаешь, — шепчу я.

— Я знаю.

— Я очень, очень не хотел этого.

— Я знаю. — Он ухмыляется. Почему-то это высокомерие ему идет.

— Я не знаю, что нас ждет в будущем. Сможем ли мы вообще быть вместе. А если и сможем, то я сомневаюсь, что буду хороша для тебя и…

Он крепко целует меня, заставляя замолчать.

— Перестань так волноваться, Виктория. Если нам удастся отменить тысячелетнюю историю, освободить старого бога и не разрушить при этом мир, я не буду слишком беспокоиться о том, с чем еще нам придется столкнуться в будущем. — Илрит отпускает меня. — А теперь иди. Освободи Леди Леллию.

Мы расходимся, и я бегу обратно к Дереву Жизни, поднимаю топор и снова замахиваюсь. В это же время Илрит мчится на шум сирен, доносящийся из туннеля. Фенни бросает ему Рассветную Точку, и он ловит. А я все это время продолжаю размахивать руками.

Сирены ведут между собой песенную войну. Из глубины доносится грохот Крокана. Леллиа кричит. В общем, какофония. Ужасная, громкая и раздирающая.

Не обращая внимания на голоса, я продолжаю раскачиваться, продолжаю отрывать прутья. Мой топор бьет в ритм дереву. Снова и снова. Неустанно. Битва бушует позади меня. Но я продолжаю идти, пока…

Пока не отпадет последняя лоза.

Впервые за много веков дверь открыта, и на мгновение мир замирает, когда топор выскальзывает из моих пальцев. Моря спокойны, и ветер больше не воет. Пение затихает, и все и вся затаивают дыхание, когда я распахиваю дверь в то место, которое стало для Леллии невольной тюрьмой.

Глава 52

Я ослеплена светом. Плита дерева, отслаивающаяся через века, шипит, как последний выдох усталого, раненого зверя. Нити мембраны и слизи цепляются между дверью и корой ствола дерева, пока я продолжаю ее открывать.

Ослепительный свет исчезает, и перед нами предстает маленькая, хрупкая фигурка старого бога. Леллиа почти ребенок, но в ней чувствуется та же атмосфера безвременья, что и в Лорде Крокане. Четыре ее руки обхватывают колени, по три пальца на каждой руке сжимают бока, и она дремлет в позе эмбриона. У нее два глаза, но они большие и круглые, как у стрекозы. Крылья из золотистых перьев оторвались от ее плеч, слившись с коконом, в который она была заключена. Листья покрывают предплечья и кисти рук, как перчатки. От висков отходят древесные рога, соединяющие ее с самим деревом.

Она не шевелится. Она не просыпается и не открывает глаза, когда первый ветерок касается ее щек. Мир пребывает в состоянии жуткого покоя. Даже ее песня смолкла, и сердце заколотилось от страха, что, пытаясь спасти ее, я создала шок, который стал смертельным ударом.

Позади меня раздается рокот сирен.

— Леди Леллиа.

— … Леллиа…

— Наша Леди мертва…

— Мы убили ее.

— Гниль произошла от ее разложения…

Я оглядываюсь через плечо. Все воины упали на колени в середине боя. Хор тоже. Все головы склонились к песку в знак почтения. Одинокая, печальная песня скорби доносится до них. Я чувствую их тревогу и скорбь в своей сердцевине, они оплакивают смерть всего, что знали и любили.

Но они не видят того, что вижу я. Они слишком далеко. Так близко я вижу, как подергиваются утолщения на спине, где когда-то соединялись крылья. Я вижу, как двигаются глаза под веками, как будто она пытается проснуться. Я вздыхаю с облегчением, которое выливается в гул.

Она не умерла и не умрет. Она борется со всем тем упорством, с которым борется жизнь. Жизнь — вещь одновременно и изящная, и дерзкая. Жизнь не сдается. Ее можно ломать снова и снова, и она не сдается. Дрожа и слабея, она продолжает петь. Она держится, ожидая воссоединения с мужем. Ждет покоя.

Я протягиваю руку.

В сердцевине дерева древесина мягкая и слегка податливая. Она подвешена в толстой серебристой мембране, в которую погружаются мои руки. Она твердая и мягкая, как теплый жир. Как будто втягиваешь в себя луч солнечного света.

Тело Леллии — сплошное серебро, но удивительно легкое. Ее вес и размер позволяют легко обхватить ее обеими руками. Наклонившись назад, я освобождаю ее от божественной плазмы и прижимаю к своей груди. Она все еще не шевелится, но я чувствую, как ее сердце бьется о мое. Ее голова тяжело лежит на моем плече, тело напряжено и остывает от морского бриза.

Я поворачиваюсь, и впервые за тысячи лет смертные смотрят на богиню.

Жизнь вырывается из самого мира. Я иду, и последние нити и прядки мембраны отслаиваются от меня и Леллии. Ее маленькая грудь вздрагивает, словно она пытается сделать первый за много веков вдох.

Сирены не останавливают меня, пока я продвигаюсь по остаткам их поля боя. Они смотрят на меня глазами, полными слез, с выражением покорности. В них есть ярость и гнев, но даже те, кто презирает меня, не поднимаются, чтобы попытаться остановить меня. Слишком поздно для их сопротивления. Хорошо это или плохо, но мой подход победил. Мой план сработал.

— Человек, — говорит мягкий голос, обращенный только ко мне. Он легкий, как воздух. Яркий и удивительный, как лунный свет.

— Миледи? — Я обращаюсь к ней, как к сирене, только своим разумом. Интересно, так ли научились говорить первые сирены? Петь душой, а не языком. Их научила первозданная мать.

— Спасибо, — шепчет Леллиа.

— Тебе не за что меня благодарить.

— Ты ведь позаботишься о них? — спрашивает она.

— Позабочусь. — Я слабо улыбаюсь. — Это будет честью для меня.

— Не дай им забыть мои песни, — умоляет Леллиа.

— Не дам. Клянусь.

Единственный, кто следует за нами по туннелям, — это Илрит. Он идет рядом со мной — чуть позади, когда я несу Леллию к океану. Однако, насколько я могу судить, слова Леллии предназначались только мне. Или, возможно, даже если бы он мог их услышать… он бы не понял. В Бездне я передала ему достаточно ее песни, чтобы стабилизировать его сознание. Но этого было бы недостаточно, чтобы он понял.

Однако я могу научить его.

Резьба на корнях туннеля больше не кровоточит. Само дерево стало пепельным, как и копья, которые обычно оставляют выцветать под солнечными лучами. Жизненное дерево умирает без своего сердца. Но Леллиа с каждой секундой становится все сильнее. Она начинает подергиваться, тело медленно пробуждается, чтобы догнать разум.

Мы выходим на другую сторону туннеля, где в океане плещутся волны щупалец, цепляясь за корни. Огромное лицо, такое же странное, как у Леллии, но уже не кажущееся мне чудовищным, наполовину возвышается над водой. Когда облака над головой медленно расходятся, на бога бездны падают лучи солнечного света. С него стекает морская вода, как будто он может обжечься от долгого пребывания на поверхности. Крокан смотрит изумрудными глазами, которые сияют все ярче, когда они останавливаются на его невесте.

— Она у меня, — говорю я мысленно и устами.

— Так и есть, — хмыкает он. И снова это звучит как песня. Но легче, так далеко над водой. А может быть, легче от облегчения, потому что он наконец-то видит свою жену. В конце этой долгой борьбы, которую они выдержали ради мира, который они помогли создать.

— Возьми ее. — Я захожу по колено в воду и кладу Леллию в прибой перед Кроканом. Она плывет, как будто она не более чем морская пена. Его щупальца окружают ее, затягивая под себя. Поглощая ее в сердцевину своего существа. Теперь она будет в безопасности. Навсегда.

— Ты выполнила свою сделку, смертная, и я выполню свою; я больше не буду блокировать Вэйл. Я не буду мучить мир. Я вернусь с моей любимой, и она позволит душам вновь устремиться в Запределье, отныне и вовеки веков. Нет больше причин мне омрачать ваши моря, — говорит Крокан. Я ожидал, что это будет все, но он продолжает: — Ты оказала нам великую услугу. Прежде чем мы покинем это царство, мы одарим тебя благом. Скажи нам, чего ты желаешь?

Благословение богов. Я могу пожелать чего угодно. Могущество двух старых богов у меня под рукой.

Я оглядываюсь на Илрита. Жизнь с ним. Жизнь, чтобы свободно исследовать мир и свое сердце. Я могу загадать желание, подобное тому, о котором просил Илрит все эти годы назад.

Прохладный ветер обдувает меня. Времена года Мидскейпа возвращаются на этот священный остров, как и на все Вечное Море. Умеренный климат, в котором процветали сирены, исчезнет без поддерживающего его Дерева Жизни. Возможно, это только начало новой эры зимы и смерти, которая грозит поглотить весь Мидскейп.

— Она уже дала мне мое благодеяние, — тихо говорю я. Несмотря на то, что я говорю с Кроканом, я позволяю Илриту слышать. Что-то в моих словах и на моем лице побуждает его сделать шаг вперед. Он подходит ко мне и берет меня за руки.

— Что происходит? — спрашивает Илрит.

— Я дала обещание леди Леллии, когда освобождала ее, — говорю я. — Я собираюсь сдержать свое обещание. Ее магия все еще здесь, все еще в дереве. Она вложила в него столько себя, что оно там. Но ей нужен анкер, чтобы удержать ее на месте, иначе она совсем исчезнет из мира. — Как это уже происходит. Даже когда секунды идут, ее становится все меньше и меньше.

— Нет. — Илрит понимает, что я говорю. Он качает головой.

Я беру его за щеку и нежно глажу по щеке.

— Все в порядке. Я не боюсь.

— Ты потратила так много своей жизни, живя для других. Жертвовала собой ради других. Охотилась за свободой. — Глаза Илрита покраснели от моего имени. — Я не могу позволить тебе сделать это снова.

— Но это мой выбор, так же как и ее. Я делаю его не потому, что чувствую, что меня к этому принуждают. Я делаю это не для того, чтобы быть достойной любви, потому что я уже достойна. Я делаю это, потому что хочу. — Я продолжаю слегка улыбаться и наклоняюсь, чтобы нежно поцеловать его в губы. — А тебе нужно жить дальше. Отвоевать свое герцогство. Присматривать за Вечным Морем и делать всех наследников, которых я буду охранять.

— Я не хочу ничего из этого. Жизнь без тебя — это песня без ритма и нот. Это ничто. Меньше, чем ничто.

— Илрит…

— Твое благо. — Он повернулся к Крокану. — Скажи мне, как я могу использовать его, чтобы остаться с ней. Даруй нам совместную жизнь, в которой наш мир будет в безопасности, а наше будущее надежным.

Старый бог задумчиво смотрит на него. Его щупальца медленно разворачиваются от корней, расслабляясь по мере того, как он погружается в глубину. На мгновение мне кажется, что он уйдет без ответа. Но потом…

— Пойдем с нами, дитя, — наконец говорит Крокан.

— Что? — шепчет Илрит.

— Идем, — приказывает Крокан, вода уже почти скрывает его глаза. Илрит начинает идти к морю.

— Нет. — Я хватаю Илрита за руку. — Я не позволю тебе.

— Это единственный выход. — Он сжимает мои пальцы и храбро улыбается. — Ты делаешь то, что должна, как и я. Мы оба несем слова богов, а для дуэта нужны два голоса.

— Илрит…

— Верь в меня, как я верю в тебя. — Он целует меня, и я целую его в ответ, в последний раз смакуя его вкус и ощущения.

Он уходит вслед за старыми богами под воду, исчезая вместе с щупальцами и сияющим светом, который был Леллией. Мне бы хотелось, чтобы времени было больше. Все произошло так быстро.

Я возвращаюсь к дереву. Один, но полный решимости. Жизнь дерзкая штука. И даже смерть не вечна. Наша песня будет звучать в веках.

Сирены все еще там, стоят на коленях на песке и воют от горя. Не обращая на них внимания, я подхожу к сердцевине Дерева Жизни. К отверстию, где когда-то покоилась Леллиа. Я заползаю в эфир, висящий в стволе, и сворачиваюсь в клубок, располагаясь так же, как она. Закрыв глаза, я начинаю петь песню, которой научился у последних остатков старых богов.

Дерево плотно сомкнулось вокруг меня.

Глава 53

Он одновременно светлый и темный, день и ночь. Ни хорошо, ни плохо. Оба просто… есть. Мир существует в вихре, который вращается в такт моей бесконечной песне.

Но я пою не одна. Есть и другие, кто присоединяется ко мне. Они рассказывают о человеке, принявшем мантию богини. О ее возлюбленном, который спустился в море и больше о нем не слышали.

Есть голоса, которые я знаю. О старых друзьях, давно ушедших. И о новых родственниках, которые остались позади. Мое сердце поет о семье, которая процветает в безопасности в далеком прибрежном городе. А сердце болит за мужчину, который ждет у моей двери рядом с теми, кто не принадлежит к его народу. Некоторые песни прекрасны и искусны. Другие — удручающе нестройны.

Здесь звучат голоса, которых я не знаю и никогда не встречала. Души, протянувшиеся сквозь пространство и время. Женщина поднимается на деревянный трон, связанная корнями и магией с этим далеким деревом. Мужчина, заключенный в хрусталь, душа его возлюбленной поет о тоске и утрате. Писк маленького ребенка двух миров, которого учит новая Королева Фейри, чей отец еще не знает, что она так близко. Дух, кричащий о свободе в кровавую ночь. Завиток магии, шепчущий в последних кровных нитях Мира Природы. Забытые народы и далекие силы, которые сменяют друг друга со сменой дней и лет.

И тут… наконец, раздается еще один голос. Голос из глубины. Тот, который каким-то образом всегда знает слова раньше, чем я их пою. Гармонии до того, как они мне понадобятся.

Проходит еще больше времени, я думаю. Время — это такое смертное понятие. Теперь я понимаю, что имели в виду те старые боги, когда пытались донести до меня эту мысль.

Но я не одна из тех могущественных существ из времен задолго до эпохи смертных, не совсем. Но и я не та, кем была раньше. Я снова изменилась. Я новая. И в то же время каким-то образом древняя. Вечная, но мимолетная. Посеребренные и золотые линии, покрывающие мою плоть, рассказывают истории тех, кто был до меня. Я хранитель последних остатков их магии и памяти. Я анкер для последнего дара, который они преподнесли этому миру. Я также надзиратель, тот, кто поможет направить и защитить рост всех, кто придет после меня.

Но я не одинока в этой особой ответственности. Другой голос продолжает петь. Все громче и громче. Он взывает ко мне так, как умеет только он. И только я могу его услышать.

Я пришел за тобой, как ты и просила, поет он. Мы отдали миру. Мы принесли жертву и стабилизировали ситуацию. Нам больше нечего бояться. Теперь нам снова пора жить.

Поначалу я боюсь покидать пределы своего нового дома. Здесь безопасно и комфортно. Его песня терпеливо и успокаивающе, но в то же время как-то напоминает мне, что неподвижность мне не подходит. Затворничество, даже по собственному желанию, не в моем характере — именно оно привело к гибели последней женщины, занимавшей этот застой, каким бы манящим ни был комфорт. Ради всех тех, о ком я забочусь, за кого отвечаю, я должна двигаться.

Наконец, я начинаю извиваться, выходя из рамок своего крошечного мирка. Растягиваюсь. Толкаюсь. Пытаюсь проверить барьеры, которые пытаются удержать меня на месте — удержать меня такой, какая я есть. Они уже сомкнулись вокруг меня, застывая на месте.

Нет, на этот раз все будет иначе… Я не древняя богиня, пытающаяся выжить в мире, который больше не создан для нее. Я родилась в землях смертных, меня вылепили их люди, я до сих пор ношу их отметины на своей плоти. Я Виктория, моряк, исследователь, любимая и боец. Во мне слишком много всего разного, чтобы тихо угаснуть и позволить этим древесным копьям пронзить мое сердце и удержать меня на месте.

Проходит, кажется, целая вечность, пока я толкаюсь и тянусь, исследуя свои силы и овладевая клеткой, в которой я нахожусь. Все это время моя душа поет жизнь в мир, а его далекий голос зовет меня. Наконец я нахожу выход. Дерево прислушивается к моим командам, и передо мной образуется туннель. Задыхаясь, я извиваюсь и протискиваюсь сквозь него, пробиваясь к далекому солнечному свету. Распустив нежные лепестки и шепча обещания, я возвращаюсь в мир смертных.

Песня звучит громче. Дуэт, который годами заполнял задворки моего сознания. Она сильна, как шторм. Такая же требовательная, как приливы и отливы, которые бьются о берега, собранные в корнях моего дерева.

— Вик-Виктория? — Кевхан там, на берегу. На нем одежда сирены и медальоны. На нем нарисованы знаки. В ушах звучат песни о защите. Теперь я легко читаю надписи — тем более, что именно я пела их для него. Он стабилизирован под моими ветвями, но я еще многое могу для него сделать.

— Здравствуйте, Лорд Эпплгейт. Давно не виделись, я полагаю. — Я схожу с древесного цветка, распустившегося там, где когда-то была дверь, с большого лепестка, распустившегося, как ковер, чтобы я могла спуститься. Вокруг меня клубится серебристая дымка, которая движется по воздуху вслед за моими движениями, сгущаясь в серебристые листья, усеивающие песок внизу.

— Прошло почти четыре года. — Лючия делает шаг вперед.

— Спасибо, что охраняешь Кевхана и заботишься о том, чтобы его душа была так же стабильна в этом мире, как и моя, — тепло говорю я.

— Я надеялась, что правильно расслышал твою песню. — Она склоняет голову. Смутно я понимаю, что один из многих голосов, которые я слышала, был ее. Все это время я бездумно общалась с ней. Напевала сиренам новые наставления о том, как процветать.

Глаза Кевхана заблестели.

— Как… как ты…

— Рада видеть, что ты все еще в порядке. — Я сжимаю его плечо и прерываю вопрос. Он не смог бы понять ответ, даже если бы я хорошо объяснила. Я здесь благодаря сочетанию времени и магии, доставшейся мне по наследству. Сила, которой я обладаю от имени богини, стала моей честью и обязанностью. В конце концов, я остановилась на простом объяснении, которое он, возможно, поймет. — Я здесь точно так же, как и ты.

— Как призрак? — Это объяснение, по-видимому, единственный способ, которым его смертный разум может понять свои новые обстоятельства.

— В некотором роде. — Я поворачиваюсь к Лючии. — А остальные твои сородичи?

— В Вечном Море никогда не было лучше. Наши моря чисты, а народ силен. Почти настолько, что поговаривают о том, чтобы снова обратиться к фейри на нашем юге. Возможно, наконец, восстановить сухопутный мост, соединявший этот остров с остальной частью Мидскейпа, чтобы другие могли прийти поклониться твоему алтарю.

— Я не из тех, кому поклоняются. — На моих губах появилась легкая улыбка. — Я всего лишь посланник Леди, которой мы все должны поклоняться. — Ее жертвы не будут забыты до тех пор, пока я хожу по этому миру.

— Понятно. — Лючия склоняет голову. Я направляюсь к туннелю, ведущему к главному входу на остров — тому самому, по которому, как мне кажется, я поднялся всего несколько дней назад. — Фенни по-прежнему Герцогиня Копья. Хор решил назначить меня Герцогиней Веры, учитывая решение Вентриса покинуть свой пост. — Лючия пытается следовать за мной. Кевхан идет рядом с ней. — Но ты должна кое-что знать…

Я протягиваю руку, останавливая их.

— Я уже знаю. И это воссоединение я хотела бы провести наедине.

Они улыбаются, когда я ухожу, почти скользнув по туннелю в своей спешке. Я выхожу на другую сторону, и мой взгляд встречается с другим мужчиной, который так же хорошо знаком, как ощущение песни в моей душе и силы в моих венах.

Мой партнер, второй певец моего вечного дуэта, появляется из океана. Морская пена и вода вздымаются вверх, принимая форму человека, превращаясь в плоть, такую же, как я помню. Илрит так же красив, как и тогда, когда я впервые увидела его. Такой же неземной, каким я представляю себя сейчас. Его отметины противоположны моим, но во всем остальном идентичны. Он моя пара, мое зеркало и противовес.

— Я все думал, когда же ты вернешься ко мне. — Он распахивает объятия, и я, не нуждаясь ни в каком другом приглашении, бегу к нему. Илрит сжимает меня в объятиях, целуя мое лицо, словно мы ждали этого воссоединения тысячу лет.

— В конце концов, мне придется вернуться к дереву, — говорю я, когда мы отстраняемся друг от друга. — Я могу исчезнуть на время. Но мне всегда придется возвращаться, чтобы сохранить анкер. — Эта истина заложена в моей душе.

— Я знаю, и мне придется вернуться в Бездну по той же самой причине.

— Таков наш дуэт. — Я провожу кончиками пальцев по его груди. Он чувствует себя таким же реальным, как и я, как и всегда. Но я знаю, что мы стали чем-то большим. Как раньше я была живой, но не совсем смертной, так и теперь я снова стала кем-то другим. И Илрит тоже.

— Но до тех пор у нас есть время. — Его руки обнимают мои щеки. — И, если я буду с тобой, на те минуты, или часы, или годы, которые у нас есть, пока мы не должны отступить, чтобы ухаживать за нашими новыми владениями. И еще раз, если ты позволишь, я хотел бы поклониться твоему алтарю, любовь моя.

С робкой улыбкой я беру его за руку. Вместо того чтобы вести нас по туннелям и возвращаться к пляжам страсти, он увлекает меня в волны. Мы падаем, как две звезды, кружась друг вокруг друга, в глубины прозрачной Бездны, свободной от гнили, чудовищ и смертоносных течений. В мир, который принадлежит только нам, созданный для наших сил и наших страстей.

Дуэты предназначены для двух певцов, и наш всегда был гимном жизни и смерти и всего, что между ними. Песня печали и радости, страсти и тоски. Эта песня предназначалась Крокану и Леллии, но с каждым разом, когда мы пели эти роковые слова, они становились все более и более нашими собственными.

Теперь наш дуэт — это Илрит и Виктория. Человека и сирены. И это мелодия, которой не будет конца.

БОНУС

ПОСЛАННИК

(от лица Илрита)

Путешествие по суше с группой сирен остается диковинкой. Даже если я близко знаком с их магией, как тот, кто когда-то владел ею, даже если я помогаю поддерживать этот подвиг, чтобы наша группа путешественников могла идти несколько дней по материку Мидскейпа без существенного дискомфорта, ощущения от их силы и вид ее все равно остаются… странными. Я чувствую, как острые камни и колючие иглы жалят их ноги. Я чувствую, как пересыхает горло и трескаются пальцы, как будто они мои собственные. Их облегчение, когда они погружаются в мутные воды болот и прохладные водоемы Диких Земель Фейри, а мысли все еще блуждают по северной границе, которую мы пересекли несколько дней назад.

Я до сих пор отчетливо помню, как неловко было каждый раз, когда я отбрасывал свой хвост, чтобы идти на двух ногах. По крайней мере, для меня это стало гораздо более естественным. Я провожу в своих владениях столько же времени в прежней форме, сколько и на земле с ней.

Я перевел взгляд на свою вечную партнершу, еще больше укрепившись в мысли о том, какая мы странная группа. Горстку воинов-сирен возглавляют Кевхан и Лючия. Они покорно следуют за Викторией и мной. Виктория носит солнечные лучи, пронизывающие полог, как платье. Я наблюдал, как она вертит свет в пальцах, направляет лучи своей песней и уговаривает золотое сияние повиснуть на каждом мазке, который все еще нарисован на ее вечной плоти. Я же, напротив, облачен в столь полную тень ночи, что те же солнечные лучи не могут пробиться сквозь нее. Саван Бездны плывет с моих плеч, колеблемый теми же течениями глубин, несмотря на то, что я нахожусь на суше.

Словно привлеченные моим вниманием, ее глаза переходят на мои. Виктория слегка улыбается мне. Я с готовностью отвечаю ей тем же. Безвременье приносит свою легкую близость. Зачем торопиться, если наши дни больше никогда не будут сочтены? Все для нас происходит медленно и целенаправленно. Наше волшебство. Наша любовь.

— Как ты думаешь, эти двое донесли наше послание? — спрашивает Кевхан сзади, уже не в первый раз.

— Я уверена, — легко отвечает Виктория, погружая свою руку в мою. — Не волнуйся.

Лицо Кевхана меняется на противоположное. Она игнорирует его, игриво ухмыляясь в мою сторону.

Мы с миледи движемся по лесу с гармонией в шагах. Наше присутствие так же естественно, как ползущий мох под ногами, как гниль, которая забирает упавшие деревья. Древняя магия, забытая когда-то, возвращается на землю. Но по той же причине это и отклонение. Земля не знает, как реагировать на нас, и сопротивляется нам. Мы едины с ней и в то же время другие.

Наконец, мы достигли поляны, где нас ожидает контингент фейри. Двух посланников, пришедших не далее как месяц назад — первых за последние десятилетия посетителей Жизненного Древа со стороны, — нигде не видно. Возможно, в тот момент, когда их послание было передано, они продолжили свой путь к неизвестной судьбе.

В центре фейри — мужчина с каштановыми волосами и блестящими стрекозиными крыльями. Он стоит рядом с женщиной, на голове которой стеклянная корона. Интересно, видят ли они в нас соперников в своем царстве — сирену, вернувшуюся наконец-то общаться с фейри и приведшую с собой их богов? Не пугает ли их наша мощь? Я очень надеюсь, что нет. Я крепко сжимаю пальцы Виктории, надеясь, что наша любовь будет воспринята как бальзам и проявление наших добрых намерений.

Какие бы эмоции они ни испытывали, их затмил дрожащий вздох королевы от удивления. Она едва успевает кивнуть в нашу сторону в знак признания нашего присутствия. Она протягивает руки в сторону мужчины, который стремительно обходит нас. Несмотря на то, что мы — живые боги, явившиеся перед ней, приветствовать она хочет не нас. Это человек, приход которого предсказали пробуждающиеся в горах на юго-востоке. Человек, чье имя носили посланные нами гонцы.

— Отец. — Голос Катрии дрожит от волнения. Она не королева фейри, как только увидела его, а девушка, отчаянно нуждающаяся в объятиях отца.

Когда эти двое заключают друг друга в объятия, я смотрю на Викторию. Она понимающе улыбается, и мое сердце одновременно учащенно бьется и замирает. Семья… То, что когда-то было предрешено, теперь находится за пределами моего понимания, но вечно в пределах досягаемости. Моя семья — это уже не наследники, не родственники… а все смертные, которые ходят по земле. Семья — это женщина, которая стоит рядом со мной, моя вечная жизнь. Нам не нужно иметь детей по плоти, чтобы глубоко любить или считать других своими.

— Моя дорогая девочка… — Голос Кевхана захлебывается от эмоций.

Остальные стоят в молчании, предоставляя моменту свое пространство. Позволяя ему нести в себе груз долгожданного воссоединения. Ко мне возвращается воспоминание о моей собственной матери. Мой нос в ее волосах и уверенность в ее объятиях… Ее дух уже давно покинул Бездну. Но я по-своему ощущаю ее присутствие в Запределье. Я знаю, что она поет мне о том, что ждет души, которые я посылаю ей в мир иной.

— Я не думала, что это правда. — Катриа отстраняется.

— Этого не должно быть, — признает Кевхан. — И не было бы без них.

Наконец, взгляд королевы обращается к нам.

— Вы…

— Хранители, — отвечает моя любовь, — жизни и смерти. Смотрители и опекуны. — Виктория грациозно опускает голову.

— Спасибо, — говорит Катриа сквозь эмоции. — Спасибо, что помогли ему вернуться ко мне. — Она никак не могла понять всю глубину обстоятельств, в которых оказался ее отец. Не сейчас и, возможно, никогда. Но вряд ли это имеет значение. Воссоединиться с тем, кого ты считал потерянным… Мне слишком хорошо знакомо это чувство. На секунду я снова оказываюсь в Бездне, Виктория перед Лордом Кроканом.

— Мне так много нужно тебе сказать, — промолвил Кевхан.

— Так много, что, кажется, я уже знаю кое-что из этого, благодаря посланникам. — Катриа облегченно смеется и похлопывает его по руке. Она обращает внимание на отметины на его коже. — Хотя, очевидно, не все.

— У вас будет время наверстать упущенное, — тепло заверила их Виктория.

— Для нас большая честь быть организаторами этой встречи, — добавляю я.

— И радость, — заканчивает Виктория. — Даже в бесконечном круговороте жизни и смерти всегда есть место для любви, которая преодолевает время и место.

Катриа тепло улыбается.

— Я приму вас в нашем замке, если вам будет угодно?

Я поворачиваюсь к своей госпоже.

— В конце концов, нам нужно вернуться на свои посты, — отвечает она за нас обоих. — Но у нас еще есть время.

Зов Бездны и Дерева Жизни ясен, как бы далеко мы ни блуждали. Он вернет нас домой, когда мы будем нужны, чтобы восстановить себя и равновесие этого мира. Но до тех пор я буду наслаждаться тем, что снова нахожусь рядом с моей любимой. Мы снова будем петь и танцевать.

— Мы останемся, по крайней мере, до Совета Королей, — говорю я.

— Совета королей? — Катриа нахмуривает брови и оглядывается на мужа. — Ты…

— Весть придет достаточно скоро, — мягко говорит Виктория, бросая на меня знающий взгляд. Наше положение не дало нам всемогущества, но есть расширение кругозора. — А пока давайте наслаждаться временем, проведенным на этой земле. Каждый миг, проведенный с теми, кого мы любим, очень ценен.

Примечания

1

Crusty — хрустящий, резкий, жестокий.

2

Furnk. Такого слова нет. Думаю, что Илрит говорил про вилку (fork)

3

Anamnesis — воспоминание, анамнез

4

Sex — cекс, пол (мужской, женский). Пришлось изменить перевод

5

Anchor — анкер, якорь

6

Tease — задира (а точнее: тот, кто дразнит). Мне не понравился этот вариант для этой сцены. Искала альтернативы

Content

Элис Кова
Дуэт с Герцогом Сиреной

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Примечания