Нина Васина

Женщина— апельсин

Часть первая

ДВЕ НЕДЕЛИ ИЗ ЖИЗНИ ЕВЫ КУРГАНОВОЙ, ИЛИ БОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ ОТДЕЛА ПО РАССЛЕДОВАНИЮ УБИЙСТВ

Вторник, 15 сентября, утро

Ева Николаевна пришла на стрельбище простуженная. Опоздала буквально на минуту, и майор Николаев забрал ее любимые заглушки. Она погрозила кулаком ему в спину. Примеряя неудобные наушники, выслушивала насмешки коллег. Приметила новенького опера. Он стеснялся разглядывать ее в упор, прятал глаза.

— Евуся, покажи класс!

— Она теперь по другой специальности, по интимной части!

— А ты, к примеру, даже если очень захочешь, арестанта не шлепнешь, вот тебе и пример женского права!

— А если я стану ну о-о-ч-ч-ень симпатичный?!

Они злословили по поводу происшествия на прошлой неделе. На Еву Николаевну напал прямо в комнате для допроса рецидивист и убийца Левша, статья ему шла лет на десять. А юбка была у Евы Николаевны сантиметров на десять короче положенного. Демонстрируя подследственному отпечатки его пальцев, отвратительно плохо сфотографированные, Ева подпустила его близко к столу. Левша ногой опрокинул ее стул, Ева Николаевна приложилась головой об пол. Руки у Левши были в наручниках, но он мигом сел сверху ей на живот, разодрал ворот рубашки и больно схватил обе груди руками. Плохо видя сквозь пелену боли в затылке, Ева отметила профессионализм его хватки: ногами Левша крепко захватил ее руки. Убедившись, что Левша не хочет ее убить, Ева сконцентрировалась, сцепив зубы, крутанулась под ним, выхватила пистолет и всадила в упавшего Левшу пулю из табельного оружия. Когда дверь распахнулась, она сидела на полу, закрыв голову руками. Ее отвели в комнату отдыха — есть в тюрьме и такая, все были так любезны, еще полчаса спустя приходили друг за другом пособолезновать и успокоить. Считай, что весь персонал посочувствовал. И только выпив чаю, Ева вдруг поняла, что так и просидела с разодранной на груди блузкой.

С тех пор она постоянно натыкалась на насмешки, хотя все в управлении поздравляли ее с таким удачным завершением дела Левши. Очень трудно ловился. Удивительно легко получал незначительные сроки.

Сейчас Ева с удовольствием слушала высказывания в адрес своей меткости.

— Евуся, ты сегодня больше семерки не выбьешь, нет. — Это Николаев снял ее заглушки и подмигнул остальным, подзадоривая.

Ева выложила восемь выстрелов один в один на семерке. В основном все уже привыкли, только новый опер открыл рот и уставился на единственную разодранную дырочку.

— Так не интересно, все ей: и Левшу она приложила, и стреляет лучше всех, и летом ей не жарко…

— А ты подрежь свои брюки повыше, не будешь жаловаться.

— Я бы и подрезал, будь у меня такие ножки.

— Ну, будь у тебя такие ножки, ты бы и Левшу приложил.

— И еще третий на восемьдесят один.

— Да, и третий на восемьдесят один.

Ева только вздохнула. Она не надела бюстгальтер, и это было видно с десяти шагов.

Отстрелявшись, Ева зашла в кабинет за папками с делами и, стуча каблучками, так прошла мимо дежурного и двух офицеров, что сама себе понравилась.

К заместителю прокурора была очередь, но, провожая нужного посетителя, Хорватый заметил ее и приглашающе кивнул головой.

— Цветете, Ева Николаевна? Мне тут психолога прислали в управление, у вас случайно нет душевного кризиса?

— Нет. — Ева улыбалась.

— Может, у вас раздвоение личности?

— Никак нет. Я натура цельная.

— А как у вас с личной жизнью, позвольте спросить, — без проблем?

— А я девушка, нет личной жизни — нет и проблем.

Хорватый смущенно замолчал.

— Еще вопросы будут? Разрешите идти?

— Дела готовы… Что ж, идите, конечно. Да, чуть не забыл, вы у меня дело Прохора вели, ну, разбойное нападение, помните?

— Так точно, вела.

— У вас сегодня допрос.

— Я допрошу его как свидетеля, у него ведь уже срок. Такой ужасный срок — год исправительных работ. Может, вы помните, статья ему светила лет на десять? Вся моя работа насмарку!

— Так вот что я хотел сказать. — Хорватый словно не заметил ее возмущения. — Если вам не нужен психолог… да, если у вас после происшествия с Левшой все в порядке, вы уж побеспокойтесь о своей безопасности. И безопасности подследственного, — вдруг добавил он.

— Я постараюсь.

Ева вышла из кабинета Хорватого с испорченным настроением.

Вторник, 15 сентября, вечер

В четыре часа дня Ева приехала в Лефортово, прошла пропускники. Охранник придирчиво осмотрел ее сумку и папку с бумагами.

— Оружие, — сказал он, не глядя в глаза.

У Евы екнуло сердце. Она отстегнула кобуру, протянула охраннику табельное оружие и спросила:

— А в чем дело?

Еще в кабинете Хорватого она почувствовала, что что-то не так, и ее личный маленький браунинг был пристегнул резинкой с внутренней стороны бедра между ног. Охранник, не отвечая, приказал ей жестом поднять руки в стороны и, краснея, провел ладонями вдоль тела.

— В комнате для допросов установлена видеокамера, — бубнил он. — Объектив направлен на подследственного, по малейшему не правомерному действию с его стороны, угрожающему вашей безопасности, к вам будет направлена сила быстрого реагирования.

— Понятно. Сила, значит.

Охранник задумчиво выкладывал вещи из ее сумочки. Он взял яркий и совершенно неуместный среди повседневных мелочей — пачки с сигаретами, носовым платком, зажигалки и двух ручек — апельсин, повертел его в руках и забросил в сумку.

Ева подождала, глядя сквозь две решетки, пока в камеру для допросов проведут Прохора. Прохор тоже увидел ее и гнусно ухмыльнулся.

— Где у вас монитор? — вдруг спросила Ева охранника.

— В соседней комнате. Подсудимый в камере.

В допросной Ева сначала попробовала стул у стола. Он был привинчен. Прошлась по камере, осмотрела решетки. Стукнула ногой по ножке стула Прохора, хотя он точно должен быть вделан намертво. Заметила объектив камеры. Повернулась к нему спиной и показала Прохору быстро бегающий между зубами язык. Села на свое место.

На лице Прохора отразилось такое недоумение, что Ева с трудом сдержала смех.

Прохор был интеллигент. Недоумение испортило благородство его лица, а два месяца тюрьмы сделали его одутловатым и слегка тупым. Ева давно замечала, что тюрьма искажает лица. Она вела следствие с одним человеком, а в тюрьме видела подогнанный рукой судьбы стандарт.

— Опух ты, Прохор, а был такой красавец, — заключила она по этому поводу вслух.

Недоумение Прохора усилилось. Он заерзал, не зная, как себя вести.

— Я к тебе с допросом.

— Догадался, что не в гости, — пробормотал он.

— Почему? Подарок я принесла. — Ева бросила к его ногам открытую пачку сигарет. — Поднимешь потом, не дергайся.

Такие вещи не разрешались, хотя вполне допускались охраной тюрьмы. Еву Николаевну было трудно здесь в чем-то заподозрить, она никогда не приносила на допросы нераспечатанные пачки.

— Давай еще раз пройдемся по августу прошлого года… К тебе приехал напарник… Из Тулы.

— Не напарник он мне, — быстро сказал Прохор.

— Чего ты ершишься, ты же уже сидишь. Да и не интересует меня твой напарник. Меня интересует его девушка, ну, помнишь?

— Обычная, платная, что в ней интересного.

— Как она себя вела?

— Ну, как… Как они себя ведут, не знаешь, что ли… Пришла… Разделась…

— Что, с порога — и разделась?

— Ну, не с порога, я еще сказал, чего белку привели.

— Это в каком смысле — белку?

— Это в смысле, что я блондинок не люблю, от них одни неприятности.

— То есть ты предпочитаешь брюнеток.

— Ну! — уже совсем не понимая, к чему клонит следователь, с удивлением сказал Прохор.

— Так… а тебе, значит, привели блондинку… Что ж этот, из Тулы, не знал, что ты любишь брюнеток?

— Почему… Кот знал, да только ему было не до выбора… А что она сделала?

— У Кота было мало времени? — Ева пристально смотрела в глаза Прохору.

— Для чего… мало?.. — Он стал потеть.

— Чтобы выбрать тебе брюнетку.

— Да он себе ее привел, говорит, удачно так дело вышло… Да что она сделала-то? Надо, говорит, оттянуться.

Ева расслабленно откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу. Прохор, шумно сглотнув, уставился на ее ноги.

— А что, Прохор, если б Кот привел такую… Ну, как я, к примеру, темную, не соплячку, а с пониманием мужских проблем…

— М-м-м… — Прохор почувствовал неладное, заерзал, вытер лоб рукой. — Вы в этом смысле — не товар.

— Это почему я не товар? — Ева резко села прямо, Прохор от неожиданности дернулся.

— Ну не товар, и все. Умная больно… и потом, надо себя подать, нет, я не пойму, что это за допрос такой?!

— Да, Прохор, ты меня просто заводишь. У меня теперь такая манера вести допрос. Ну как, запал бы ты на меня?

Прохор зажмурился и сильно задергал головой из стороны в сторону.

— Да не дергайся ты, смотри, что у меня есть.

Ева достала из сумки апельсин. Приложила его ко лбу, провела вниз по лицу по линии носа и рта. Опустила под подбородок и стала раскручивать на груди.

— Это апельсин, — сказала она шепотом. Прохор смотрел открыв рот и не шевелился.

— Просто апельсин, а смотри, что я делаю. — Ева Николаевна спустила апельсин вниз по животу и, расставив ноги, запрятала его под юбку, а ноги сжала. — А теперь — фокус!

Она расставила ноги. Апельсин лежал между ее ног, как в черном гнезде из темных колготок и синей форменной юбки.

Прохор вскочил со стула, сделал два шага. Его замусоленные просторные брюки оттянулись впереди и словно волокли его за запрятанную рукоятку вперед. Он успел заметить на ее бедре как будто повязку. И странно, но он успел даже подумать, что так, вероятно, баба и прячет пушку, если… надо…

Охранник у монитора заметил неладное еще в начале допроса, позвал старшего. Вдвоем они смотрели на изумленное лицо Прохора.

— Чегой-то он уставился, как на привидение. Она же вела его дело… Смотри, потеет, черт. А что она делает?

— Техника не доработана. Надо видеть всю камеру.

— В Бутырке видят всю камеру, так с мордой проблема, морды не видно вообще.

— Зато здесь морда в полный рост… Раскручивает его, ишь, нервничает, она мастер раскрутки, вроде говорит, говорит о чем-то, а потом так, ненароком… Что это у него в штанах… В чем дело?! Ищенко! В камеру! — крикнул старший через коридор. Ищенко бросился к двери одновременно с выстрелом.

С Евой Николаевной случилась истерика, ее кое-как успокоили, вызвали машину и отправили в управление. Прохор все еще лежал в допросной камере с аккуратной дырочкой во лбу. На полу валялись открытая пачка сигарет, оранжевый апельсин и стреляная гильза.

— Он все еще стоит… Он все еще стоит, — повторял без конца охранник, стоя возле трупа,

Иногда для разнообразия добавляя, что лично обыскал и осмотрел следователя…

Хорватый приехал в управление сразу после Евы Николаевны — ему позвонили из тюрьмы. Ева сидела у себя в кабинете, вытирая с лица слезы и сопли. На столе лежал ее браунинг. Увидев Хорватого, она встала по стойке смирно и заявила, что ей позарез нужен психолог.

Среда, 16 сентября, утро

Еву разбудил телефонный звонок. Она сонно шарила рукой по полу, потом поняла, что телефона нет у кровати. Не открывая глаз, прошла босиком в кухню.

«Какой придурок звонит… — она вытаращила глаза в полумраке, разглядела 4.30 на электронных часах, — в полпятого утра!»

Телефон настойчиво и приглушенно продолжал трезвонить где-то рядом, но в кухне его не было.

«И кто это у нас такой терпеливый, ты подумай, какой лапочка, ждет и ждет…» Ева включила свет в ванной, ярким красным пятном на белом кафеле пола телефон ударил в глаза.

— И что такое случилось? — Она не сразу взяла трубку, ей казалось, что все, последний звонок, но телефон стойко надрывался.

— Беда случилась у меня, детка. Большая беда. — Голос был глухой и спокойный.

— Ноль два — милиция, ноль три — «скорая помощь». — Ева не узнала голос и успокоилась. Со злостью грохнула трубку.

«Ставлю два к одному, сейчас зазвонит…»

Прошло пять минут.

— Два ноль в твою пользу, — сказала Ева телефону, выключила свет и побрела в комнату, уговаривая себя заснуть.

Телефон зазвонил, когда она, повертевшись как следует, избила подушку и затихла.

— Так нечестно! — Ева быстро прошла в ванную, взяла аппарат, прижимая трубку, притащила его в кровать.

Телефон прозвонил пятнадцать раз.

— Слушай, ты кто, а? — Ева говорила ласково.

— Беда у меня, понимаешь. Друга моего застрелили. Сучара одна ментовская.

Тишина. Ева слышит громкое дыхание.

— А ты чего так дышишь, простыл?

— Чего? — Голос растерялся.

— Я говорю, чего носом так сопишь, ходишь без шапочки, лысинку простудил? Или девочку поймал под утро?

— Слушай… ты… Ты мне тут не того… Я говорю…

— Да слышала я, пристрелили твоего дружка, я даже подозреваю, что это я та самая сучара, но что поделать, нервы сдали… Вот так, дружок. Работа у меня нервная. Вот ты мне спать не даешь, я с утра буду злая, глядишь, еще одного твоего дружка допрашивать пойду… такая расстроенная… Так что ты лучше побеспокойся о моем здоровье.

— Это кого ты пойдешь допрашивать! — Голос приобрел командные нотки и явный оттенок возмущения.

— Слушай, дружок, я девушка нервная, не кричи на меня, меня никто не любит… — Ева вполне натурально всхлипнула, — а все только и норовят потрогать…

На том конце бросили трубку.

Ева легла, раскинув руки в стороны… Она смотрела в светлеющее окно сначала напряженно и нахмурившись, потом расслабленно полуприкрыв глаза. Вскоре ей показалось, что утро можно потрогать руками, она помотала из стороны в сторону головой — «нет… не буду… не трону такое противное утро…» — и побрела варить кофе.

В управлении она появилась бодрая, с легким официальным макияжем, расписавшись в журнале, процокала каблучками по паркету, словно заколачивая секунды, — не спеша и с достоинством. На пятиминутку все собрались в кабинете старшего следователя, при ее появлении притихли, мужчины озабоченно уткнулись в свои папки, две женщины бальзаковского возраста смотрели на нее во все глаза.

— Демидов! Гена Петрович, дружок, что-то ты не выспался.

— Курганова, я бы вас попросил, что за панибратство.

— Да я только хотела поинтересоваться, тебя, что ли, назначили старшим в комиссии по расследованию?

Демидов машинально провел по седому ежику на голове и огляделся: все присутствующие с интересом уставились на них.

— Сейчас будет пятиминутка, вам все объяснят.

— Да я и так все поняла. Я тебя, Демидов, сразу узнала, ты так характерно посапываешь, когда меня видишь, ну, знаешь, так.

Ева увлеченно засопела, скорчив смешную заячью мордочку.

В кабинет вошел Хорватый, заметил тишину и странный интерес к паре в углу комнаты и подождал начинать собрание, хотя Демидов и посмотрел на него с надеждой.

— Ты, Демидов, даже по телефону на меня западаешь, — не могла остановиться Ева, — сразу начинаешь сопеть, и потом, что это за жаргон такой — «сучара», ты походи на допросы, просто для интереса, послушай, как они ругаются, если уж хочешь изобразить прожженного уголовника. А то все по комиссиям… Ты когда на захват последний раз выезжал?

— Ева Николаевна, вы не волнуйтесь так, я по голосу слышу, вы опять чем-то возмущены, расстроены, а нам пора начинать собрание. — Хорватый решил прекратить представление. — Вдруг разнервничаетесь, чего доброго, пальнете пару раз. — Он усмехнулся призывно, оглядывая собравшихся. Никто не засмеялся. — Я вижу, все уже настроились работать, и сообщаю, что создана комиссия по расследованию убийства, совершенного Евой Николаевной Кургановой на допросе. Старшим в комиссии назначен Демидов Геннадий Петрович.

После пятиминутки Еву догнал в коридоре Николаев.

— Тебя отстранили от дел?

— Не должны были, ведь все ясно.

— Ясно-то ясно, но комиссия может и три месяца разбираться, как там все было. Ты не в курсе, а они туда двух психологов ввели, там одних тестов на неделю, потом неделю на компьютере обрабатывают, да и Демидов, знаешь, как любит заседать и расследовать подобные вещи… «Вы, случайно, не имели личного предвзятого сугубо интимного отношения к подсудимому?..» — Николаев изобразил Демидова, сопя и причмокивая. Ева засмеялась.

— Ладно, не тяни, чего ты хочешь?

— Отдай мне дело Слоника. Лучше уж мне, а то ведь — сменят следователя, все испортят.

— Да ты!.. — Ева замахнулась папками на Николаева. — Не попадайся ты мне под руку с такими словами, я два года его пасу, я его, родного, уже люблю, не сегодня завтра его возьмут.

— Что ты орешь?! — Николаев толкнул Еву к лестнице и прижал к стене. — Ну ты же не дура, ну прикинь, кому его отдадут, ну?! А я с тобой всегда смогу поговорить по-дружески, обсудить, когда, где и зачем, понимаешь? Я все знаю, ты провела расследование блестяще, ну поставлю тебе бюст в подъезде, но мы же с тобой одной крови, пойми. Я кроме тебя могу еще троих назвать, кто работает не за деньги, за интерес. Ладно… Расслабься… Подумай. — Николаев убрал руки, которыми он упирался в стену, задерживая Еву. — У тебя и так трудный день сегодня. Слушай, ты что, выше меня? — Он отошел на шаг и улыбнулся растерянно, оглядывая ее сверху вниз.

— Метр восемьдесят плюс-минус пять сантиметров, — гордо объявила Ева.

— А это… плюс-минус, это как? Это если распрямишься?

— Ну ты, сыскарь, шевели мозгами быстрей. — Ева уходила. — Это каблуки всего лишь. Всего лишь каблуки! — прокричала она уже сверху лестницы.

Николаев звонко шлепнул себя по лбу.

«Ева Николаевна Курганова, следователь специального отдела по борьбе с особо опасными преступниками, старший лейтенант, русская, не замужем, 25 лет, в отделе — 3 года, отличница боевой подготовки, нравственные показатели — 8, контактность — 9 (десятибалльная шкала), личных связей в отделе и управлении не замечено. 7 сентября сего года застрелила из табельного оружия в следственном изоляторе Лефортовской тюрьмы Левакова Игната Кирилловича (он же — Левша, Рукастый, Левка, Игнус). Мотив: нападение Левакова И. К. во время допроса с применением физического насилия сексуальной направленности. Свидетели: …От услуг психоаналитика отказалась.

15 сентября сего года застрелила из личного оружия в Лефортовской тюрьме на допросе Пушкарева Прохора Львовича (он же — Прохор, Хромой, Умник). Мотив: попытка нападения Пушкарева П. Л. Свидетели:

Согласилась освидетельствоваться у психоаналитика.

Освидетельствование проведено 16 сентября в 14 часов. Анкета заполнена и сдана 16 сентября в 17 часов 30 минут.

Контактна».

— Как вы воспринимаете свою личную жизнь, будучи не замужем?

— У меня много друзей, почти все свободное время отнимает работа.

(В пределах нормы.)

— Опишите предпочитаемый вами образ мужчины.

— Вымышленный? Ну… Выше меня прежде всего… Потом, достаточно добрый и спокойный…

(Задержка с ответом 12 секунд.)

— А как он должен выглядеть внешне?

— Выше меня. Добрый и спокойный.

(Норма.)

— Опишите поконкретней показатели пола, цвет волос, телосложение.

— Показатели пола должны быть явно выраженными, волосы светлыми, полное отсутствие живота и тройного подбородка.

(Норма.)

— У вас есть реальный прототип ?

— Нет.

(Задержка с ответом 15 секунд.)

— Опишите мужской образ, вызывающий у вас отвращение.

— Злой… Толстый… Нет, я не знаю толком, это можно определить только при общении..

(В пределах нормы.)

— Вы когда-нибудь ненавидели мужчину?

— Я не понимаю вопроса.

— Вы воспринимаете подсудимых как мужчин?

— Когда он на меня набрасывается, я немного понимаю, что он не женщина.

(Норма.)

— Вы бы могли убить женщину?

— Если бы была угроза моей жизни, то да.

(Задержка с ответом 5 секунд.)

— Вы считаете себя сексуально привлекательной?

— Несомненно.

(Норма.)

— Вы можете сознательно спровоцировать приставание к вам мужчины?

— Если захочу, наверное, да.

(В пределах нормы.)

— Да или нет?

— Да.

(Норма.)

— Что для вас является жизнеопределяющим?

— Работа.

(Норма.)

— А если она не приносит удовлетворения?

— Работа.

(Норма.)

— Как вы определяете социальный статус человека, преступившего закон?

— Преступник, который должен быть наказан.

(Норма.)

— Вы считаете себя виновной в смерти Левакова и Пушкарева?

— Да.

(Задержка 12 секунд.)

— Предположим, вы бы заранее знали о нападении Левакова, стали бы стрелять?

— Нет.

(Норма.)

— Предположим, вы бы заранее знали о нападении Пушкарева, стали бы стрелять?

— Да.

(Норма.)

— Вы согласитесь пройти тест на детекторе лжи?

— Я думала, что этот прибор — детектор. Я уже согласилась.

(Норма.)

— Этот прибор просто регистрирует некоторые медицинские показатели, ваше давление, пульс, вот здесь на экране высвечивается время задержки с ответом на вопрос. Вы прошли освидетельствование. Пульс шестьдесят два, давление сто двадцать на восемьдесят. Отказов отвечать — нет. Не понятый вопрос — один. Контактность с психологом — достаточная. Отчет будет представлен завтра до десяти утра. Распишитесь. Вот в этой графе — ваши претензии, если таковые имеются.

В графе «Примечания и проблемы» Ева написала:

«Задаваемые вопросы имели явно направленный на различие полов акцент. Опять со мной сыграла шутку моя привлекательная внешность. Прошу дополнительного освидетельствования у психолога-женщины. Желательно моего возраста».

Достаточно упитанный, с разрастающейся лысиной доцента психолог изумленно прочел написанное Евой. Он спрятал свой округлый животик в узкое пространство между креслом и компьютерным столом, он потел и изо всех сил старался не смотреть на коленки Евы Николаевны.

Четверг, 17 сентября, утро

Ева Николаевна стояла по стойке «смирно» у дверей в кабинете прокурора города. Хорватый и прокурор задумчиво смотрели на нее через пространство комнаты. В окна хлестал сильный дождь, пахло в кабинете хорошими сигаретами и кожей. Хорватый скрестил свои огромные руки на папке с бумагами по делу Кургановой Е. Н., прокурор положил изящные ладони с тонкими слабыми пальцами на компьютерную распечатку — заключение о психологическом освидетельствовании контактной Евы Николаевны. В углу комнаты осторожно звякнули часы и рассыпали прозрачный и нежный звук, но бить не стали: половина одиннадцатого. Часы словно разбудили мужчин. Еве предложили сесть.

— Здесь написано, — медленно и глухо проговорил прокурор, — что вы настаиваете на дополнительном освидетельствовании.

— Никак нет. Я просто предложила провести еще одно.

— Что вам это даст, здесь и так достаточно нормальное заключение… Вы целеустремленны… В хорошей физической форме… Вот, правда, сексуально озабочены… Так написано… Но агрессивность к противоположному полу не прослеживается.

Хорватый и прокурор посмотрели внимательно на Еву. Она сидела очень прямо, не касаясь спиной стула, и с чуть заметной улыбкой внимательно смотрела в лицо говорившего.

— Ева Николаевна, почему бы вам просто рассказать нам, в чем дело. — Хорватый говорил медленно и так проникновенно, словно священник со смертником. — Мы сейчас здесь одни… ваше начальство, так сказать… Из этого кабинета секреты не пропадают. Давайте наконец договоримся.

— Как это — договоримся?

Глаза у Евы были удивленными, а руки сложены на коленках. В разговор вступил прокурор:

— Гмм… Так сказать… Нам ваша проблема понятна. Я называю это болезнью новичков, мне никаких психологов не надо, все и так ясно. Вам хочется самой довершить любое трудное расследование, вы возмущены несоответствием приложенных вами усилий и наказания, которое назначается преступнику… Но поймите… Закон должен предусматривать сделку, иначе он не закон, а обреченность… Хочу сделать вам предложение. В принципе, определенные обязанности у нас выполняют специальные люди, но иногда… в порядке исключения, вы можете сами участвовать в исполнении смертных приговоров. Это легко устроить, и смею вас заверить, что болезнь новичков покинет вас после первого же приведения приговора в исполнение.

В кабинете повисло молчание Еве надоело притворяться, и невинное удивление сменилось на ее лице насмешливо-упрямым выражением, так хорошо знакомым Хорватому. Он досадливо и нарочито шумно вздохнул.

— Прошу прощения, но вы путаете, по моему мнению, причину. Вы не там ее ищете, причина не во мне, понимаете Она Не Во Мне, — сказала Ева четко и без выражения. — Причина, она в обстоятельствах, а обстоятельства — это все мы, но в основном — вы.

— Это, в смысле, Я? — удивленно спросил прокурор.

— Это все мы. Я проделываю определенную работу и доказываю закону, что перед ним — злостный нарушитель. — Ева вдруг взволновалась, стала жестикулировать. — Закон — это люди, его исполняющие, эти люди решают, что вымогательство с убийством и последующим изнасилованием жертвы — это просто конфуз, обвиняемого можно пожурить.

— Это по делу Левши, — прервал ее Хорватый, обращаясь к прокурору. — Ничего себе пожурить — пять лет строгого режима, а почти два он уже провел в предвариловке… Пойми ты наконец: каждый отдельный случай рассматривается особо, обстоятельства, условия… Специалисты… Пойми, специалисты доказывают, что Левша, насилующий мертвого мужчину, — болен… частично… Ты просто должна хорошо выполнять свою работу.

— Зачем?

— Как это — зачем? Мы все — закон.

— Минуточку, минуточку. — Прокурор стукнул ладонью по столу. — Я вас пригласил не на диспут. Я предложил вам конкретный выход из положения. Я предложил вам убивать законно. И мое предложение — не повод начинать лекцию о законе и наказании. Вы не в том положении и звании, чтобы дискутировать со мной. У нас есть определенное количество осужденных на смерть. И смею вас заверить, эти люди будут пострашней некрофила Левши. Идите и стреляйте. Ваша строптивость стоит слишком дорого. Вы неплохой специалист. У нас много случайных людей, вы пытаетесь доказать мне, что вы — истинный радетель закона. Мне не нужно ваших доказательств. Надумаете расслабиться — доложите. А сейчас вы свободны, и постарайтесь в дальнейшем не отнимать мое время по пустякам.

Хорватый сделал Еве знак рукой, и она осталась за дверью кабинета прокурора, дожидаясь его.

— Дура ты, и все, — сказал Хорватый, прикрыв за собой осторожно дверь. — Ты просто ненормальная. И в постели ты ненормальная, и вообще!..

Ева влетела в свой кабинет злая, лицо ее горело. Не закрывая дверь, она стала стучать кулаком в стену. За стеной был кабинет Николаева. Ева забылась, засмотрелась в мокрое окно на прозрачные струйки дождя. Из кабинета Николаева пришел молодой испуганный опер и смотрел на нее, приоткрыв рот. Ева почувствовала его взгляд, повернулась, продолжая стучать в стену.

— Разрешите доложить… Майор Николаев просил передать вам… Он на выезде… Он хочет взять Кота.

Ева потерла с досадой руку.

— А тебя не взяли?

— Я — стажер… Я просился, но майор Николаев сказал непременно вас дождаться и передать. Он у кафе… Этого… как его…

— «Рябинушка». Тренируй память, стажер… Что-нибудь еще? — Ева торопилась, не попадая в рукава куртки.

— Там это… Китаец. И ни слова не понимает по-русски.

— А… Это Коля. Испугался? — усмехнулась Ева, вытолкала опера, заперла кабинет. — Пошли, я его научу русскому языку… Или тебя — китайскому.

В кабинете Николаева сидел безобразный китаец. У него не было одного глаза, уродливый шрам пульсировал ввалившейся звездочкой. Китаец нервничал.

Ева привычно окинула взглядом запоры на шкафах с документами. Стол Николаева был пуст.

— Тебе, опер, три с минусом — не оставляй никого и никогда одного в рабочем кабинете, а тебе, — она ткнула пальцем в китайца, — три минуты, чтобы вспомнить русский, я очень спешу.

— Не понимать. — Китаец лихо улыбнулся, демонстрируя огромные металлические зубы.

— Как хочешь. Выметайся отсюда, это понимать? — Ева провела рукой под столом Николаева, под выдвижными ящиками. Здесь Николаев держал заначку. Пистолета не было, значит, Николаев «припрятал малыша», как он сам выражался, у лодыжки. А вдруг китаец?.. — Руки!

Китаец мгновенно вскинул руки и перестал улыбаться.

— Во дает, а говорил, не понимает! — Опер качал головой.

Ева пробежалась по телу китайца, стукнула по коленкам, и тот быстро раздвинул ноги. На лице у него ничего не отражалось.

— Коля… Коля-Коля, Николаша.

— Николяша… — радостно закивал головой китаец.

— Мне некогда, Коля, понимаешь? Видишь опера? Он ничего не понимает, ты ему все расскажи, он просто запишет и слово в слово передаст Николаеву, а то тебя, Коля, завтра пристрелят, чего доброго.

— Хорошо, — сказал Коля.

— Слушай, опер, — Ева заторопилась, — напиши слово в слово, что скажет Коля, потом засунь эту бумажку в укромное место и никому, кроме Николаева, не показывай. Есть такая веселая компания китайцев, она переправляет своих через нашу страну в Европу, Коля делает паспорта и прячет неожиданно умерших, но вообще он ничего себе, понял? Что тебе приказал Николаев?

— На телефоне сидеть.

— Сиди. Только поаккуратней, не сломай аппарат.

Ева рванула со стоянки, веером рассекая на асфальте дождь. Держа руль одной рукой, она открыла «бардачок» и достала небольшой узкий нож. Несколько раз опробовала, как вылетает лезвие при резком движении ладони сверху вниз. Запрятала его в специальный длинный кармашек в рукаве у самого манжета. На светофоре она подумала несколько секунд и решила надеть бронежилет. Когда она судорожно стягивала через голову рубашку, в окно машины постучали. Интеллигентный очкарик прикрывал голову от дождя кожаной папкой. Ева опустила стекло, очкарик уставился на ее нижнюю весьма откровенную маечку с кружевами.

— По… жалуйста, подвезите во Внуково, понимаете, вопрос жизни и смерти.

— В аэропорт не могу, а до кольца подброшу. — Ева рванула с места, не заботясь о том, закрыл ли он дверцу, очкарик завалился на заднем сиденье.

— Подай мне жилет.

— Простите… — Он беспомощно смотрел на нее запотевшими стеклами.

— Рядом с тобой лежит бронежилет, дай его мне.

— А, простите… минуточку… Пожалуйста…

— Отлично… Там еще кобура и патроны.

— Что, дело так серьезно?

— Ты же сам сказал что-то о жизни и смерти.

Ева бросала машину из ряда в ряд, очкарик падал на заднем сиденье.

— Нет, вы поняли меня буквально, понимаете… Она меня не простит, если я ее не встречу.

— Выметайся сейчас, пока красный свет, и не говори больше так конкретно.

— С радостью… спасибо вам…

Он действительно вылетел из машины гораздо быстрее, чем садился, и с большой радостью.

Ева затормозила с визгом. За поворотом было кафе «Рябинушка». Ева увидела несколько милицейских машин с мигалками и поняла, что есть проблемы.

Николаев сидел у одной из машин и грыз ноготь на большом пальце. Большое окно в кафе было разбито. Сквозняк вытаскивал наружу занавеску и мочил ее под дождем. На улице у кафе стояли два пластмассовых столика со стульями. На столах остались высокие стаканы с трубочками и бумажные тарелки.

— Ты что тут собрал столько народу и мокнешь под дождем? — Ева тоже пригнулась, стараясь на поднимать голову над машиной. — Что, хреново?

— Кот заложника взял, теперь машину требует. Влепят мне строгача. На задержание пошел в людном месте… Да ни души не было в этом людном месте! Дождь льет, зараза. Только этот пьяный в стельку… командировочный не-Рысь… И Кот. Я к нему подошел уже совсем близко, он за столиком сидел… вон там, под зонтом… А тут как на грех вылетели две кукушки. — Николаев махнул рукой в сторону милицейских мигалок. — Вот придурки, пепси-колу примчались пить… Ну, Кот, конечно, давай по ним палить, эти — по нему… Он забежал в кафе, а там в недобрую годину кто-то дождь пережидал.

С мокрых волос Николаева стекали на лицо прозрачные струйки.

— Ты на машине? — Он смотрел на нее щурясь, сгоняя воду с ресниц.

— Что-нибудь придумаем. Ева, пригнувшись, перебежала к милицейской машине. Два гаишника весел о курили впереди.

— Ну-ка, мальчики, подайте малым ходом назад, прикройте меня до поворота.

— Еще и баба тут… — Один из милиционеров покачал головой, но машину завел. — Это что за задержание такое, нигде по сводкам нет, слава Богу, дождь льет, а как хорошая погода, тут бы уже полгорода собралось смотреть представление! Оцепление делают сначала, оцепление!

Ева быстро шла рядом с машиной, спрятавшись за нее. В туфлях хлюпала вода. После поворота Ева выпрямилась и побежала к своей машине.

В машине она судорожно стянула с себя форменный пиджак и надела свой, в крупную черно-белую клетку. От кобуры тоже пришлось отказаться — она не пряталась под ее пиджаком. Ева выдохнула, задержала вздох, пока не пошли синие круги перед глазами, вздохнула, с удовольствием, — вздох получился вкусный, успокаивающий. Поудобней приладила пистолет рукояткой вверх в пояс юбки.

Она подъехала к самым дверям кафе, прилегла, осторожно оглядывая окна. Подумала и сняла туфли на каблуках. Открыла дверцу машины.

— Дяденька!.. — крикнула Ева, не выпрямляясь. — Дяденька, где вы… Я машину привезла!

Тишина.

Выпрямился Николаев, поднял руки.

— Кот! Я достал тебе машину! Не вздумай дурить, за рулем женщина!

Дверь кафе открылась. В проеме показался совершенно пьяный пожилой мужчина с растрепавшимся оселедцем на продолговатой лысине. Его обхватывал одной рукой невысокого роста молодой парень с застывшим напряженным выражением лица. Он выглядывал из-за плеча пьяного цепко и осторожно.

— Дяденька… — Ева поднялась, прижала руки к горлу. — Дяденька, не стреляйте. Кот посмотрел на нее отрешенно:

— Пошла вон.

Ева вылезла из машины на дорогу.

— Подойди, чтоб я видел.

Ева обошла машину, все так же прижимая руки к горлу, и топталась в луже, переступая ногами в колготках. Кот посмотрел на ее ноги и немного расслабился.

— Быстро к стене! — Он махнул головой в сторону кафе.

— Ой, дяденька… сейчас. — Ева медленно пошла к разбитому окну. — Не стреляйте.

Николаев, сцепив зубы, смотрел на Еву. Он судорожно прикидывал, будет ли Кот затаскивать пьяного в машину. Кот, похоже, думал о том же, но заметил слабую попытку Николаева опустить правую руку.

— Стоять! — закричал Кот, дернув заложника. Пьяный повис на его руке тяжело и неподвижно. Ева уже стояла почти сзади Кота, она видела, как дрожит его левая рука с оружием. Ева скорей почувствовала, чем осознала, что Кот сейчас выбросит пьяного, и в момент разворота его тела, когда он рывком правой руки отбрасывал заложника, успела приподнять борт модного пиджачка, выхватить из-за пояса юбки пистолет и прострелить Коту левую ладонь.

Из машины Николаева вывалились два бравых оперативника и побежали по лужам к прыгающему на одном месте и подвывающему Коту. Ева подтолкнула к ним по асфальту револьвер и села к себе за руль. Николаев заглянул в открытую дверцу, он тяжело дышал и был насквозь мокрый.

— Спасибо. Учту… Пить охота. — Он отвернулся, наблюдая, как оперативники скручивают назад руки Коту.

— Хочешь апельсин? — спросила Ева.

Четверг, 17 сентября, вечер

В управление они ввалились мокрые, Ева несла в руках туфли и свой китель. Они смерчем пронеслись по длинным коридорам с тем заразительным азартом собственного достоинства, от которого быстро расступаются в стороны все, кто попадается навстречу.

— Старший инспектор Николаев! — Демидову пришлось бежать рядом. — Вас просили оформить задержание немедленно!

— Ну ты, прокуратура, расслабься, попей чайку… Ты же знаешь, я медленно пишу, с ошибками и падежов не знаю..

— Следователь Курганова!.. Вы считаете обоснованным ваше участие в подобных захватах? — У Демидова дергалось веко, смотрел он на Еву с ненавистью, громко сопя.

— А ты, Гена Петрович, сходил бы хоть на одно, знаешь, как заражает, концентрирует и все такое… Мы когда Слоника выследим, я попрошу, чтобы тебя взяли в группу захвата… А то хочешь — один на один, а? Ты — и он? Он — и звание, а?

— Ева Николаевна! — Слабый и тонкий голосок словно дернул в Еве невидимую ниточку удивления, она оглянулась и отпустила пуговицу на кителе Демидова. — Прошу вас, подождите, я вас ищу…

К Еве подходила молодая высокая женщина, неуправляемые пшеничные волосы лезли в лицо, полузаплетенной косой валялись на плече, тонкая прядь попала в рот. Короткая юбка, большие круглые коленки, высоченные каблуки, огромный вырез тонкой шерстяной кофточки, большая толстая папка под мышкой.

— Что это?.. — Ева опешила.

— Психолога просили, Ева Николаевна? — Демидов злорадно наблюдал растерянность на лице Евы. — И чтобы женщина, и чтобы вам по вкусу?

Психолог попробовала достать из маленькой сумочки через плечо очки с круглыми большими стеклами, но при этом выронила папку. Некоторое время женщина задумчиво рассматривала засыпанный бумагами пол, потом решительно нацепила очки и уставилась на Еву, присела, не отводя взгляда от ее лица, и попыталась собрать все в папку. Наконец она просто сгребла все, прижав к груди, медленно поднялась и сказала, что ее зовут Далила.

Нервное напряжение, сильная эйфория от хорошо выполненной работы, довольство собой и растерянность от такого имени словно одновременно выплеснулись наружу. Ева засмеялась, прижав к себе посильней туфли и китель, сползла спиной по стене коридора, икая от смеха, и села на пол.

Далила сначала неуверенно усмехнулась несколько раз, потом не выдержала, рассмеялась от души, закидывая голову и демонстрируя Еве все свои зубы. Дальше они просто уже не смогли остановиться, хохот перерос у Евы в истерику, у нее текли слезы. Психолог пыталась несколько раз сдержать смех, но не смогла, она проползла на коленках к стене, села рядом, прижимая к себе бумаги по делу Евы Николаевны. Замолкая на несколько секунд, они поворачивались друг к другу лицами, и все начиналось сначала. Наконец Ева жестами показала идти за ней, встала первая и протянула руку Далиле. У психолога этот жест вызвал новый приступ хохота, поднимаясь, она опять выронила папку, Ева покорно махнула рукой и побрела к своему кабинету, тихонько подвывая, уже неспособная смеяться.

— Что… вы делаете?.. — спросила Далила в кабинете, когда Ева Николаевна разделась до трусов.

— Сейчас… минуточку, я готовлюсь к тестированию.

Они не засмеялись, сидели обе словно в оцепенении, потом Ева включила обогреватель и развесила около него мокрую одежду.

— Ну вот, я готова, прошу. — Ева села за стол примерной ученицей, сложив руки одну на другой и выпрямившись.

— Я… понимаете, я аспирантка, у меня нет ученой степени… Меня попросил мой руководитель протестировать вас еще раз, с вашим делом я знакома.

— Ну и как — есть аномалии?

— Ева Николаевна… Я включаю магнитофон, запишу нашу беседу, а потом обработаю записи на работе и составлю композиционный отчет… Отчет будет вам показан. Если вы пожелаете что-либо в нем убрать или изменить, это будет сделано. Но проведу нашу беседу, немного необычно… Мне бы хотелось, чтобы она была доверительной и чтобы вопросы задавали вы.

— Как это?

— Вы задаете мне вопросы о чем угодно: о моей личной жизни, работе, о погоде, вообще о жизни, я на них отвечаю, иногда я задаю вам вопросы, чтобы поддержать видимость полноценного дружеского разговора.

— Ну что ж, попробуем. — Ева расслабилась, откинулась на спинку стула. — Ну вот… к примеру, ты одинокая или замужем?

— У меня есть ребенок, я не одинока. Можно сказать, я даже замужем. — Психолог сосредоточенно смотрела в пол, обдумывая ответ. — У нас гражданский брак и ребенок, — закончила она решительно.

— А как ты занимаешься сексом с партнером?

— В смысле?.. — Далила залилась краской.

— Ну, как ты любишь больше всего?

— Можно встречный вопрос?

— Давай.

— Я знаю, что вы неоднократно высказывали в коллективе свое сугубо личное мнение… об отношениях между мужчиной и женщиной.

— Ты просто хочешь спросить меня, почему я задаю такие вопросы, когда на каждом шагу заявляю о своей девственности?

— Да!.. Спасибо. Это действительно странно для женщины… девушки вашего возраста. Видите ли, я сталкивалась несколько раз с принципиальными девственницами и со старыми девами, которые предпочитают скрывать свою личную жизнь… или ее отсутствие. Вы не похожи на них… Но с другой стороны… Целомудрие есть воздержание.

— Целомудрие здесь ни при чем. Я веду полноценную сексуальную жизнь.

— М-м-м.. — Психолог растерянно шарила глазами по комнате. Ева опередила ее вопрос:

— Я с удовольствием занимаюсь этим орально и анально.

— В кабинете повисла напряженная тишина. Взгляд Далилы перестал обшаривать комнату и застыл на небольшой черной розетке в углу, она облизала пухлые большие губы. Ева заметила ее напряжение, словно психолог получила именно тот ответ, который ей что-то объясняет. Собака взяла след.

— Ева Николаевна, а почему вы этим занимаетесь… именно так, можно спросить?

— Я должна выйти замуж девственницей. Есть такое место в организме женщины, оно предназначено только для любимого мужа и ребенка, оно под сердцем, а определенные потребности организма могут реализовываться другими способами… Все должно быть в жизни упорядоченно, правильно, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Но ты же понимаешь, правда? — Ева улыбалась, видя почти охотничий азарт психолога.

— Я понимаю… Да, я понимаю, — просияла Далила. — Значит, принципиально!..

Дверь в кабинет открылась. Николаев влетел возбужденный и начал говорить, захлебываясь:

— Кот сдаст его, сдаст Слона, вот увидишь, приходи… минут через… — Он наконец разглядел Еву и теперь вытаращил глаза, не в силах отвести их от ее груди. — А что это вы тут делаете?

— У нас тут психотестирование, ты что, не понял? — Ева протянула руку к обогревателю за блузкой. — Если хочешь — раздевайся, тебя тоже протестируют. — Ева смотрела серьезно.

— Простите, вы ведь коллега Евы Николаевны? — Далила поправила очки и строго уставилась на Николаева. — Вам мешает в работе привлекательность обследуемой?

— Балдеете, да?.. Ну-ну, а ты все-таки зайди, только оденься, и пожалуйста, никаких ананасов! — Он с силой грохнул дверью.

— Что это за ананасы?

— А… так, ничего, ему что апельсины, что ананасы, все одно. — Ева не спеша одевалась. — Знаешь, мне жаль твое усердие, хотя, конечно, может, все это тебе и пригодится для работы, но у нас в управлении… Даже если ты докажешь в результате тестирования, что я просто ненормальна, меня все равно не отстранят.

— Почему?

— Я с десяти метров в муху попадаю. Уж на все захваты брать будут, это точно.

— В какую это… муху?

— В дрозофилу. — Ева оделась и выключила обогреватель.

— Еще одну минуту… Я понимаю, у вас дела… Почему вы, следователь, выезжаете на захваты? У вас ведь юридическое образование, могли бы работать в прокуратуре.

— Моя беда, романтизм подвел. На третьем курсе спрашивали, не захочет ли кто попробовать суровых милицейских будней, я попробовала пару недель, мне там люди понравились. В прокуратуре они какие-то… вареные, что ли… спокойствие на грани удовольствия. Вот я и выбрала в результате высшую школу милиции и тревожные будни, а у нас в управлении как раз влипла в эксперимент, это когда инспектор и следователь стали работать в одной команде.

— Жалеете о таком выборе?

— Как сказать… Скажу — жалею, немного совру, скажу, что довольна, — совру еще больше… Очень много противоречий.

— В законе?

— Нет, в законе противоречий нет, а когда его на жизнь намазывают, происходит частичная несовместимость.

Ева жестом показала, что времени больше нет, выпроводила Далилу и закрыла кабинет.

— Ева… Николаевна, одну минуту, почему вы не хотите работать по исправлению и уточнению законодательства?..

— Все дело во времени. — Ева уже почти бежала по коридору, Далила подскакивала к ней то справа, то слева. — Я хочу видеть результат своего упорства и умения… У тебя пленка кончилась.

— А, черт с ней… У меня нет упорства и умения… У меня только чутье. — Психолог устало прислонилась к стене. — Я буду с вами бороться, Ева Николаевна, вы опасны.

— Хорошее у тебя чутье, еще у тебя обалденный стиль, ты меня просто покорила. Давай встретимся при случае и поборемся в более приятном месте.

Далила покусала обветренную верхнюю губу, медленно вытащила из уголка рта золотую тонкую прядку волос.

— Я стараюсь, — сказала она в спину не дождавшейся ответа Еве.

Кот сидел в маленьком душном кабинете. Он осторожно баюкал забинтованную левую руку правой. Лицо у него было удлиненное, глаза большие, словно оплывшие немного вниз, аккуратный чуть курносый нос, растительности никакой, хотя волосы на голове лихо кудрявились Маленькие тонкие брови, словно выщипанные узкой полоской, иногда вдруг перемещались по лбу, изгибаясь, когда Кот хотел продемонстрировать уж очень сильное удивление и возмущение. Оглядев Кота быстро сверху вниз, Ева отметила странный стиль его одежды: из-под потертых джинсов выглядывали морды отменных толстых ботинок, рубашка была ослепительно белой, в некоторых местах, правда, со следами свежей грязи, на шее — маленький блестящий зеленый галстук, на столе перед Николаевым лежала кожаная куртка Кота и все, что выгребли из карманов.

Кроме Кота и Николаева в кабинете были еще оперативники, которые его брали у кафе, и старший следователь Гнатюк. Дышать было нечем.

Ева не стала прерывать допрос, села у двери на табуретку. Кот отметил ее появление, зло искривил губы и смачно сплюнул на пол.

Были подозрения, только подозрения, что Кот иногда работал со Слоником — Пашей Закидонским, особо опасным убийцей в розыске. Но Паша оставался неуловим, хотя были все основания полагать, что несколько заказных убийств авторитетов преступного мира совершены именно им. Но улик никаких. После грамотно выполненного убийства появлялся слух, даже слушок, что это дело рук Слоника. Определить источники этих слухов Николаеву не удавалось. Пытаясь покопаться поглубже, он натыкался на непробиваемую стену секретных сведений своего же управления. Сначала Николаев допускал, что Слоника завербовали агентом в одну из контор, но ничем не смог этого доказать. За год сменилось четыре инспектора, которые вели дело Слоника, Николаев оказался самым удачливым — добыл отпечатки пальцев Паши и наметил первую очень слабую ниточку: Паша Закидонский — Турция. Информацию о турецких преступных группах добыл так оперативно, что получил повышение в звании. Но там Слоник даже не наследил. Теперь Николаев разрабатывал версию «Слоник — турецкая разведка», он попытался привязать Пашу к политическим отношениям между российскими денежными мешками и турецкой разведкой. Здесь Николаев немного растерялся, не привыкший работать в таких масштабах, честно заявил начальству, что дело Слоника нужно решать на высоком государственном уровне, объяснив ситуацию такой схемой: на заре свободы и демократии в Турцию потекли русские деньги, сейчас идет отстрел особо богатых авторитетов, отказавшихся подчиниться турецкой мафии, но переправивших в Турцию большой капитал. Эти люди строили отели, держали публичные дома, занимались курортным бизнесом. Для отстрела был завербован хороший специалист из наших, целый год турецкая разведка и наша служба безопасности тешили себя уверенностью, что Паша работает именно на них.

Начальство почесало в затылке, написало докладную. К Николаеву прислали суетливого эфэсбэшника, который заверил Николаева, что больше Паша Закидонский никого не интересует, он просто маньяк. И все.

Николаев понял, что Пашу сдают. Дальше — как получится. Если Паша сумеет кого-нибудь запугать достаточно сильно разглашением всего, что он знает, его либо прикончат при захвате, либо заново купят и сделают хороший убедительный побег. Для себя Николаев решил так: в подробности переживаний службы безопасности не вдаваться, преступника ловить, жизнь ему сохранять, бежать не давать.

— Ты убил в августе прошлого года Карпатого, — сказал вдруг Николаев Коту в полной тишине.

— Нет, не я, — ответил лениво Кот.

— Тебя вызвал твой корешок, ты приехал из Тулы, сначала вы хотели идти на дело втроем, но потом корешок сказал Прохора не брать… Вспомнил?

— Не помню такого. — Кот перестал баюкать руку и напрягся.

— У твоего корешка хороший нюх… Как он говорит в таких случаях?

— Чего еще?!

— Когда ему не нравится человек, он говорит, что от него уже пахнет лефортовской парашей, ну?

Кот молчал и напряженно смотрел на Николаева. Ева встала с табуретки и подошла к столу.

— Убери эту стрелялку. — Кот старался не смотреть на Еву, она стала рядом с ним. — Пусть отойдет, я плохо соображаю, когда она тут стоит.

— Зря ты, Женя, так ко мне относишься. — Ева обошла стол и перебирала вещи из карманов Кота. — Я же тебя чисто и хорошо сделала, ну раздробила одну косточку, так ведь самую маленькую… Я старалась.

— Две, — сказал Кот и шумно сглотнул.

— Ты, Женя, зря время не трать, придурка с потерей памяти не изображай, потому что Прохор нам все подробно и хорошо рассказал. Я к тебе — со всей душой, я тебя к чистосердечному подвожу, ласково так подвожу, поэтому расскажу только незначительные подробности. Это чтобы самое главное ты написал сам и как бы безо всякого давления с моей стороны.

Гнатюк сидел сзади Кота, он поднял руку и сделал знак Николаеву, Николаев чуть потеснил Еву плечом и перехватил инициативу:

— Что с ним валандаться, давай заводи дело по материалам допроса Пушкарева, повесим Коту по максимуму, да еще этот заложник…

— Да какой заложник, какой заложник? Подумаешь, вытащил пьяного из кафе, а вы бы пристрелили беднягу, как пить дать! Вы все там перебили, стрелять… не умеете. — Кот начал свою речь с крика, потом, наткнувшись на насмешливый взгляд Евы, перешел почти на шепот.

— Не горячись, Николаев… — Ева задумчиво вертела в руках крошечный ключик на небольшом шнурке. — Может, Женя захочет сам себе помочь, и нам мороки и писанины меньше.

— Вы меня не покупайте. — Кот говорил неуверенно.

— Ты, Женя, блондинок любишь, а Прохор — брюнеток. Ты после того дела девочку себе снял, помнишь? Прохору не понравилась, он блондинкам не верит.

— Где эта сука… Пусть он мне в глаза скажет! Продажная тварь!

— Женя, ты убил Карпатого или Слоник?

— Паша… Убил.

— Да он тебе что хочешь сейчас скажет, кто его видел, этого Пашу? Ему сейчас все одно, кого бы назвать! — Николаев закричал громко и неожиданно, Гнатюк закашлял, Николаев стукнул кулаком по столу, но орать перестал.

— Да у него одна дырка во лбу, я в жизни так не делал, я не крутой, я тихонько горло бы перерезал, и все… А тут — хренотень всякая, пистолет, глушитель, это ж пронести надо, портфель. — Кот замолчал и уставился на маленький ключик в руках Евы. — Я машину вел. — Он постарался справиться с волнением и не смотреть на ключик. — Потом я его не видел.

Ева бросила ключ на стол и ушла из кабинета. Гнатюк вышел за ней.

— Вы вот что, Ева Николаевна… Я бы попросил вас закончить несколько старых дел, что у вас накопилось. Ни на какие задания не выезжать, если что будет новое, не беспокойтесь, вас подменят.

— Вы меня отстраняете?

— Когда вас отстранят… на время расследования, вы будете извещены, а пока я просто прошу вас привести дела в порядок, на всякий случай.

— На случай передачи другому? Да вы поймите, сколько человек сейчас было на допросе, а? Ну вы же там только что были! Что-нибудь поймали интересное? А я поймала. В вещах Кота ключик есть, он проговорился! Стал говорить про пистолет с глушителем и проговорился! Пистолет — глушитель — портфель. Портфель, понимаете! Значит, был портфель, в котором это все несли, а ключ имеет к этому портфелю отношение!

— Это ключ от портфеля?

— Думаю, что нет, какие сейчас портфели с ключами. Если что запирают, так кейсы, «дипломаты», портфель — это старая вещь, свидетели говорили, что видели кого-то, то ли слесаря, то ли сантехника, значит, портфель старый, неприметный!

— А ключ?

— Это ключ от того места, где этот портфель спрятан. Возможно, с оружием убийства.

Они помолчали. Гнатюк закурил.

— Ты вот что. — Он посмотрел на Еву тяжелым взглядом старого человека. — Ты не дергайся пока, я тебя прошу. Когда ты повзрослеешь, ты поймешь, что не всегда надо спешить и рисковать. И вот тебе урок номер один: этот заложник, из кафе… Он умер.

— Как это… — Ева вспомнила брыкающегося командировочного на носилках: когда его заталкивали в «скорую помощь», он кричал: «Я вас умоляю!»

— А вот так. Сердечный приступ плюс сильное алкогольное отравление. Потерял сознание еще в «скорой», я думаю, он даже не понял, что вообще с ним произошло сегодня. У тебя несчастный случай на киностудии висит. Съезди завтра, развейся, проведи дознание по всей форме, инспектор Курганова. — Гнатюк тяжело вздохнул и пошел.

— То есть как… Разрешите обратиться! — крикнула она в широкую спину.

— Там приказ висит. Внизу. — Он махнул рукой, не поворачиваясь.

Ева побежала к лестнице и налетела на Хорватого. Он обхватил ее, не давая бежать дальше.

— Не лети так быстро, висит, все там висит. Эксперимент не удался. Следователь должен сидеть в кабинете, инспектор ловит преступника. Тебе просто надо было запретить выезжать на захваты, достаточно инспектора и специально обученной группы, но меня не послушались. Ты же девочка горячая, будешь теперь всех ловить сама. А следователь Калина любит тихо сидеть в кабинете, размышлять. — Он боролся с Евой у самой лестницы, рядом стали останавливаться любопытные. — Не смеши людей, пойдем отсюда.

Ева замерла, Хорватый опустил руки.

— Так вот, Ева Николаевна, плохо вы выходите из захвата, плохо. — Он галантно подал ей руку, потом быстро прижал ее руку локтем к себе. Они медленно спускались вниз. — Стреляете вы отменно, а борьба у вас идет плохо. Есть хочешь?

— Хочу. — Ева вдруг почувствовала, что сейчас упадет, так она устала. — Есть-то я хочу, но идти не могу, я сдохла, честное слово.

— Ну, до машины я тебя дотащу. Дождь прекратился, в лужах на асфальте отражались фонари.

— Поехали в моей машине. — Хорватый подтолкнул Еву к своему «Москвичу».

— Хорошо тебе говорить, а как я утром на работу доберусь?

— Утром и приедем вместе.

— Расслабление по полной программе, да? — Ева засмеялась.

— А что тут смешного?

— Да так… Вспомнила психолога Далилу. Я ей рассказала, как мы с тобой предпочитаем расслабляться, она сейчас, наверное, отчет пишет.

Лицо Хорватого пошло пятнами, Ева видела, как он старается справиться с охватившей его яростью.

— Да ты не волнуйся, у нас была просто доверительная беседа, без имен, просто про жизнь… Что это ты так расстроился? Никто и ничего про тебя не знает.

Хорватый размахнулся и стукнул изо всей силы по крыше автомобиля кулаком.

— Э-э-э… да у тебя, я вижу, аппетит пропал напрочь… А я уж размечталась, как ты меня на руках в пиццерию вносишь, вокруг суетятся официанты… Ладно, звони, если что. — Ева пошла к своей машине.

Разворачиваясь, красивым веером воды из яркой лужи облила Хорватого, все еще стоящего в оцепенении.

— Пока, любовничек, — сказала Ева шепотом и удивилась слезам на щеках.

Дома, в пустой однокомнатной квартире, Ева включила на полную громкость магнитофон и танцевала до одурения. В дверь позвонили. Странно. Сосед сверху в таких случаях сначала долбил у себя пол. В глазке улыбалась идиотским образом расплывшаяся физиономия Николаева.

— Ты мож-жешь мне не верить… Но меня не пустили в приличное место пожрать!

— Ты пьян.

— Но я все равно хочу жрать, мало ли… пьян… имею право… Жюльен, профитроли, даже пусть котлеты по-киевски… Вонючий кабак! Я купил поэтому… с собой, так сказать. — Он вывалил на столик в прихожей надкушенный батон и копченую курицу. — Минуточку… еще не все… где же это… а! — По полу покатились три апельсина. — На троих!

— А кто третий? — Ева выглянула в коридор, потом захлопнула дверь.

— Ну этот… с козьей мордой, а, пусть слышит, я его не боюсь, мы же мужики… Сейчас мы не коллеги… а как это… Нет, ты не подумай, я просто зашел пожрать, понимаешь, меня не пустили, я ничего… спокойно купил курицу в магазине… Я с вами съем курицу… Где эта козья морда?

— Нет здесь никакой козьей морды, снимай плащ.

— Ну-у-у? Нет, подожди, мне интересно, он что, будет прятаться в шкафу?

— Николаев, смирно! В ванную шагом марш!

— Я понимаю, — он гнусно ухмыльнулся и погрозил ей пальцем, — я хочу видеть эту… Я только осмотрю шкаф, ладно, но если эта… запряталась в шкафу, пощады не будет, клянусь, все отделение узнает.

Он осмотрел не только шкаф, но и балкон, кухонный стол, корзину для белья, запутался в занавесках, потом пополз по полу под тахту. Там он застрял, несколько раз дернулся и вдруг мирно захрапел.

Ева включила музыку и съела всю курицу. Подумав, вытащила Николаева из-под тахты за ноги и усадила, приладив кое-как в диванных подушках на полу.

— Николаев… Николаев! Смотри. Ева разложила на полу три апельсина и танцевала между ними, снимая юбку.

— Стриптиз… Понимаю.

Но дальше Ева раздеваться не стала. Она медленно села на шпагат так, что один из апельсинов оказался у нее между ног. Упираясь руками в пол, она опускалась и приподнималась над апельсином под музыку.

— Модерн Токинг! — правильно определил музыку пьяный Николаев. — А я могу сесть на два стула в шпагате, как Шварценеггер! Щас!.. Минуточку…

Ева легла на спину, приподняла блузку и положила апельсин на пупок. Напрягая живот, она стала подбрасывать апельсин вверх в такт музыке.

— Класс, — одобрил Николаев. — Это потому, что у тебя такой… удобный… пупок у тебя, короче, удобный… А Митрюхин из наркотиков, он животом мог монету зажать… вот тут… — Николаев стал вытаскивать свою рубашку из джинсов. — Но он упитанный такой… Танец живота танцевал… Ничего… Ему в пупок можно бы магнитофон заделать, в жизни не нашли бы… а он, дурак, на грудь нацепил… Пристрелили… — Николаев задумчиво разглядывал стулья, которые он подтащил к себе.

— Николаев… А, Николаев! — Ева теперь легла на живот, подняла ноги вверх, коснулась ступнями затылка, достала их руками и покачивала апельсин на спине. — А кто это — козья морда?

— Нет, ты меня извини… но тоже ведь… машина-то стоит. Вот так твоя, а вот так — его, я ж не дурак! Я ничего такого не хотел, пойми, просто пожрать… Я вообще решил, что должен тебе нравиться, я очень… положительный и хороший, а этот… он же не разведется никогда… У него — карьера.

Ева подошла к окну. У подъезда стояли три автомобиля. Сначала машина Хорватого, потом ее, потом Николаева. Ева обшарила взглядом двор. Никого, уютно всхрапнул Николаев.

Ева натянула теплые рейтузы, надела кроссовки, куртку, взяла апельсин, выключила свет и спустилась к машине, осторожно щелкнув замком двери.

Хорватый спал, открыв рот и закинув голову назад, в своей машине. На скамейке шепталась парочка. Стараясь двигаться аккуратно, Ева выехала.

Дома уже засыпали, но дороги плыли горящими потоками машин. Ева любила ночные дороги, расплавленное золото фар, не тишину — и не шум, а словно сонный пульс, полудрему никогда не засыпающего города. На кольцевой она выжала педаль до отказа и понеслась по дороге, включив музыку на полную громкость. Через полчаса руки стали дрожать от напряжения, она заблудилась, свернув на незнакомую дорогу, остановила машину, вышла в огромное открытое пространство поля и гудящих проводов и попала прямиком в огромное звездное небо. Вдали, внизу, светилась желтым заревом Москва, ослепляя небо и пряча звезды. Здесь было темно и ветрено, звезды так и напирали. Ева заметила, что опять плачет. Ей было жалко Хорватого, его жену, и Николаева, и себя, ей было жалко город, который слепит звезды и никогда их не видит.

Пятница, 18 сентября, утро

Гнатюк хмуро оглядывал молодую женщину, крупную и красивую — той странной красотой, которая обычно его пугала. Его пугали все женщины больше его ростом, а эта была к тому же вся какая-то растрепанная, возбужденная, слишком откровенно, на его взгляд, одета. И представляла такую профессию, с которой Гнатюк никогда раньше не сталкивался. В прошлом году, когда потребовали обязательные психоосвидетельствования руководящего состава, Гнатюк гордо принес справку о том, что не состоит в психдиспансере на учете, а тестирований избежал. Он чувствовал сейчас нутром большие неприятности, которые может свалить на него эта красотка.

Гнатюк надеялся, что тестирование, проведенное с Евой Кургановой, просто приобретет форму еще одной бумажки, ляжет в дело, бумажку эту можно будет даже изучить при необходимости. Чего он больше всего не ожидал, так это разрешения Министерства внутренних дел на «проведение необходимых разработок по специальности» Далиле Мисявичус, аспирантке, занимающейся, как было написано в разрешении, «микроклиматом служебных взаимоотношений в коллективах с повышенной ответственностью». Получалось, что эта аспирантка, изучая ЧП с Евой Кургановой, решила на научной основе, написав на этом диссертацию, наблюдать и изучать тот самый микроклимат служебных взаимоотношений, который был для Гнатюка работой и жизнью одновременно.

Далила видела неодобрение во взгляде Гнатюка, но решила не сдаваться. На его настойчивые предложения оставить бумаги у него для просмотра она отвечала в третий раз, что дело не терпит отлагательства. Она немедленно должна довести до сведения начальства информацию об ужасной опасности, грозящей управлению и всей правоохранительной системе. Гнатюк сдался, надел очки, тяжело вздохнул и почти пять минут пытался прочесть первую строчку отчета. Наконец он не выдержал.

— Что это тут написано? — Он показал большим желтым ногтем на начало страницы.

— Это медицинский термин, я могу объяснить. Это что-то вроде диагноза.

— Маниа… кально стери… мери..

— Проще говоря, маниакальный синдром.

— А почему бы все это не написать проще: виновна в том-то и том-то… Синдром…

— Она ни в чем не виновата!

— А как же опасность для правоохранной?..

— Я надеялась, когда шла сюда, найти понимание, а не сарказм.

— Сарказм — это диагноз?

— Послушайте, я понимаю, что я слишком молода, чтобы привлечь ваше внимание на профессиональном уровне, я просто прошу выслушать меня и понять.

— У вас есть десять минут. Но я предпочитаю работать по бумагам, в одиночестве. Вероятно, это странно выглядит при том, что я — руководитель… Но мне лучше думается, когда я один, а информация, и желательно доказанная информация, лежит передо мной на бумаге.

— У меня есть информация на бумаге. Я ее вам оставлю. При все этом я считаю Еву Николаевну социально и профессионально опасной.

— До какой степени — опасной?

— До крайней степени.

— Ладно, — сдался Гнатюк, — объясняйте. Только… без специальной лексики, если можно, а то я отвлекаюсь.

— Уже по материалам первого тестирования можно было заметить странную навязчивую ориентацию обследуемой. Эта странность заключается в несовместимости ограниченного… Ну хорошо, — махнула рукой Далила, заметив, как скривился Гнатюк, — давайте попробуем проще… Перед нами целеустремленная натура, цельная, богатая, но достаточно ограниченная в своей целеустремленности. Это понятно? Гнатюк медленно закурил и кивнул.

— Все стереотипы ее поведения добровольно ею же себе и навязаны. Условности в отношениях соблюдаются с маниакальной ненормальностью. Она так исполнительна в работе, что была бы опасна в любой профессии, а ваша профессия — это полная катастрофа. Если бы она работала бухгалтером, никто никогда не подчистил бы ни одного отчета, но и не получил бы ни одной премии! И это при том, что она любит не работу — она любит себя в своей работе! Воспитывая детей, она изуродовала бы множество судеб не причесыванием под одну гребенку, а навязанной классификацией каждого индивидуума под личность! Она талантлива и не может представить, что у кого-то может этого таланта не быть, она бы выкапывала эти таланты у каждого ребенка насильственно, до полного разрушения индивидуальности. Особенно опасна она тем, что красива. Уродство служило бы барьером, предостережением всем, кто с нею контактирует, красота завораживает, лишает мозг элементарного анализа.

— А вот, к примеру… Извините, перебил, но вы так хорошо все объясняете… К примеру: Ева — продавец? — Гнатюк смотрел строго, но глаза улыбались.

— Продавец… Если бы вы жили рядом с ее магазином, то уже через месяц ели только правильную пищу и только церемониально.

— Как это?

— Если бы вы купили у нее чай, его надо было бы пить из специальной фарфоровой посуды и с гейшей, колбасу вареную есть с газеты и плохо порезанной, попроси вы бутылку плохого портвейна, вы бы получили на закуску кильки в томатном соусе… Для коробки шоколадных конфет нужна была бы роза, для коньяка — лимон, и заметьте! — никакого спасения.

— Что, вообще?

— Ну как вообще… Я ведь не сказала ничего такого, чего, к примеру, не делает мужчина для любимой женщины. Но он это делает по собственному желанию, он любит, пьет чай по-японски, ест колбасу с газеты, пока ему это не надоест.

— Значит, я как покупатель тоже мог бы сменить магазин?..

— Конечно, вы очень правильно мыслите! Теперь представьте… — Психоаналитик возбужденно схватила свои волосы и попыталась закрутить их сзади узлом. Безрезультатно. Она села боком на стол Гнатюка, не заметив его ошарашенно округлившихся глаз. — Если вам надоест этот магазин, где вам все так правильно навязывают… вы… ну!

— Пойду в другой.

— Правильно. Если вам надоест зеленый чай в постели по утрам, вы разобьете чайник, прикрикнете на жену, обругаете правильное питание и заварите кофе! Но если вы… в камере… с решетками… И вам не ступить ни шагу — вы нарушили закон.

— Я понял. — Гнатюк попробовал вытащить бумаги из-под крутого бедра Далилы, она встала. — Ева Николаевна чересчур исполнительна и бескомпромиссна.

— Это все, что вы поняли?

— А что, есть еще что-нибудь?

— Да так, один пустяк… Пустячок… Она профессионально опасна.

— Ну, я так подумал, по-вашему, она и в магазине была бы опасна, и как жена.

— Но у вас был бы выбор, вы помните? Ева выбрала такую профессию, когда у ее объектов внимания выбора нет. Она эгоистично замкнута, подвержена циклотимии!..

— Я уже просил без терминов, вы все так хорошо объясняли с магазином… Знаете, как обзовет ее состояние наш прокурор? Он назовет это болезнью новичков. Органы — все-таки власть, новичок ловит преступника, а наказание оставляет желать лучшего… Кстати, вам надо непременно с ним на тему этой болезни побеседовать, это будет полезно для вашей… диссертации.

— Эта ваша… болезнь новичков, она может быть только там, где ловят и наказывают, а Ева будет бороться в любой профессии до конца, она опасна, понимаете! Как следователь Курганова вбила себе в голову, что она выше своих сослуживцев. Она крайне честолюбива, но ей не нужны признание и награды. Только наслаждение от победы! Это же просто катастрофа в вашем ведомстве, ведь, добивайся она повышения в чине, признания, ее можно было бы контролировать определенными требованиями того же устава! Но служебная этика, государственные законы и общественная мораль — это не для нее! Это для посредственностей, а ей только мешают получать удовольствие. А вдруг… — Далила приблизила свое лицо почти вплотную к лицу ошарашенного Гнатюка. — Представьте только, что все ваши бандиты в ее подсознании виноваты не столько тем, что совершали насилие по отношению к своим жертвам, а и тем, что не совершили насилия над ней!! Это, надеюсь, вам понятно?

— Да, — сказал Гнатюк и тут же поправился:

— То есть нет, ничего не понятно!

— Хорошо, объясню понятней. Ева Курганова, кроме всего прочего, отбрасывает общечеловеческие представления о сексе и строит свои. Например, она — девственница, но такая, которая с удовольствием об этом заявляет и строит на этом определенные, замечу — весьма развратные отношения с мужчинами. А что если у нее понятие девственности вообще крепко увязано с понятием справедливости? Этакая амазонка, сражающаяся со всеми мужчинами вообще?! С положительными и хорошими — в постели, но по ее правилам. А с нарушителями — при помощи оружия!..

— Я понимаю вашу озабоченность судьбами всех мужчин на свете, но как я должен реагировать на ваше заявление? Я же не могу уволить офицера только за то, что она девственница? — Гнатюк развел руками.

Далила, тяжело дыша, растерянно посмотрела на Гнатюка и прикусила пухлую губку.

— Да вы работайте, работайте, материал у вас, как я понимаю, богатый и интересный, а у меня, извините, дела! — Гнатюк встал из-за стола и открыл дверь, провожая Далилу. — Только имейте в виду, мне Ева очень нравится. Как специалист! — Гнатюк выставил указательный палец как раз перед открывшимся ртом Далилы и не дал ей сказать. — И я ее в обиду не дам.

А Ева Николаевна вернулась домой на рассвете. Не обнаружив под окнами знакомых машин, набрала горячую ванну, пела там песни и ела апельсин, а потом так сладко и крепко заснула, что утром почти десять минут не верила, что сегодня не выходной, пока не вспомнила, что надо ехать на любительскую студию.

Очень хотелось есть. Ева набрала номер телефона и сообщила об этом. Ей предложили на выбор блинчики с мясом, тушеную курицу с маринованными улитками, салат из креветок с перепелиными яйцами и желе из красной смородины. Ева сказала, что можно все и без хлеба. Она не спеша оделась, подкрасилась и через пятнадцать минут приехала в маленький переулок у Арбата. В квартире на первом этаже пахло жареным мясом, хорошими сигаретами, хозяин сам открыл ей дверь, поцеловал в щеку, отставив руки в муке, и показал рукой в кухню.

— У меня в комнате мальчики едят! — сообщил он. — А мы с тобой на кухне посекретничаем: я буду вертеться, а ты кушай и говори со мной… Потом, на кухне у меня не курят.

В комнате действительно ели «мальчики», богатенькие и несчастные, они прибегали иногда подзаправиться на весь трудный день к Казимиру, но и тут не расставались с мобильными телефонами.

В прошлом году Казимир открыл небольшое кафе, еда была такой вкусной, что надо было подумать о дополнительном штате и большем помещении, тогда и пришли «защитники». Казимир не стал платить, не стал бороться и выяснять отношения, он в два дня закрыл кафе, а особо приглянувшимся клиентам раздал свои карточки. «Это вам от язвы, — приговаривал он при этом, — приходите на огонек, попьем чайку в домашней обстановке…» Надо сказать, что подбор клиентов был неплох, Ева встречала двух-трех известных, примелькавшихся на экране политиков, парочку стильных девочек, седой толстяк в смешных маленьких очках оказался известным хирургом, были еще таксист и балерина, — всех она, конечно, не знала, ведь это было так просто: набрать номер телефона в любое время суток и сказать, что хочешь есть. Тем не менее Ева не любила там бывать — дороговато, и чувствовала, что иногда клиентов просят о чисто профессиональных одолжениях, но бывали редкие дни с такими приступами голода, что устоять было невозможно.

Ева начала с салата из креветок, не стесняясь отрывать хлеб руками, Казимир суетился у духовки и бормотал бесконечную историю про свою дочку в Польше. После курицы и маринованных улиток Ева с напряжением смотрела на великолепное рубиновое желе с розочкой из крема, обреченно понимая, что не расстанется с ним, пусть ей будет плохо! Дочка Казимира в его повествовании второй раз развелась и поделила детей и дом… Еве показалось, что она не сможет больше двигаться, врастет в мягкий диванчик на этой крошечной кухне, пустит маленькие зеленые листочки и замрет навсегда комнатным растением в уюте и запахах настоящего дома.

— Казимир, — сказала она медленно и шепотом, — я тебя обожаю.

— Ласточка моя, бедная, дай я тебя поцелую… Скушай еще что-нибудь!..

Ева замычала, закрывая глаза, в кухню вошел толстый и нервный молодой человек, увешанный золотыми цепями и в ослепительно-малиновом пиджаке. Он открыл кран с водой и стал жадно пить.

— Зайчик мой, бедный, как же это, там же сок, что ж ты воду?..

— Я только водой напиваюсь, — строго сказал он Казимиру, цепко и быстро охватив взглядом Еву. — Подбросить тебя? — это уже ей.

— Спасибо, зайчик, я на колесах.

— Это что, желе? — Он дернул тарелку. Желе призывно и восхитительно задрожало. — У меня не было.

— Солнышко мое, у тебя же повышенная кислотность, дай я тебя поцелую, спаси тебя Господь, удачи тебе сегодня! — Казимир топтался у дверей, малиновый пиджак все не уходил, оценивающе оглядывая кухню.

— Что это у тебя квартира такая маленькая, а кухня — нора… Позвони мне вечером, я как-то раньше не замечал.

Ева с сожалением поднялась и пошла к телефону в прихожей. Она долго рылась в сумочке, потом нашла цветной тисненый квадратик с золотыми буквами «Стас Покрышкин», набрала номер. На том конце долго никто не подходил, Ева лениво разглядывала дружков малинового пиджака, доедающих песочный торт за круглым столом с плюшевой скатертью. Ей даже показалось, что она задремала чуть-чуть. Если бы не обжорство, она бы уже положила трубку, а так ей просто было лень двигаться, и она дождалась.

— Чего надо? — Голос был испуганный и тонкий.

— Следователь Курганова вас беспокоит. Я по поводу несчастного случая у вас в июне.

Мальчики за столом как по команде оба подавились и закашлялись. Тут же прибежал Казимир, принес водички.

Она договорилась о встрече, пожелала всем приятного аппетита. День, как и обещало вчера ночью ясное небо, был хорош. Спокойное солнце, яркие краски листьев, тепло…

Стас Покрышкин, утонченно худой и бледный, неопределенного возраста, с лицом тонкой и старательной лепки, которое определяло натуру художественную, занимался этим утром тем, что мыл пол. Студия у Стаса — это огромная четырехкомнатная квартира, у которой сломали почти все перегородки, а пол выложили бледно-голубой плиткой. Ослепительно белые стены терпели рядом с собой только сложные конструкции из стекла и металла. Когда позвонил телефон, Стас завороженно рассматривал ведро с тряпкой в розоватой жиже у своих ног, он не мог сдвинуться с места, настолько необычны и нереальны были и ведро, и тряпка, и он сам с босыми ногами в ослепительно-фиолетовом кимоно на голом теле рядом с этими предметами, не говоря уже о том, что он в жизни не мыл полов. Стас не помнил никакой Евы Кургановой, поэтому сначала он перечислял в трубку предполагаемые имена нахалов, побеспокоивших его такой шуткой с утра, а потом просто положил трубку и задумчиво вернулся к ведру.

Осталось отмыть несколько ступенек. Стас уже ругал себя, что не сделал это вчера сразу после съемок, но он очень устал тогда, а сейчас некоторые пятна засохли и не отмывались. Он, включил музыкальный центр. Грянул Бах. Стас сделал несколько па, скользя яркой птицей в огромном белом пространстве, потом вздохнул и взялся за тряпку.

Почти посередине студии был сделан подиум, но вернее сказать — это была круглая арена, к которой вели ступеньки. Пять ступенек по всему кругу. Сейчас на этой арене стояла огромная, почти квадратная кровать с белым шелковым бельем и красным атласным одеялом. В нескольких шагах от подиума, ближе к стене, стоял искусственный камин с вычурной отделкой под розовый камень и полукруглая металлическая решетка, состоящая из острых пик. Пики переплетались волнистым стеблем с небольшими тщательно выполненными листочками и цветами, из стебля, чуть отогнутые наружу, шли пики поменьше.

Мебели в студии почти не было, несколько металлических изогнутых стульев у стеклянного низкого столика и рядом две полки — металл и стекло, — почти прозрачные, на них несколько книг и безделушки. Только одна из стен полыхала ярким пятном: огромный аквариум был вделан внутрь стены и ограничен по ее поверхности красивой рамой. Аквариум подсвечивался, живая картина светилась необычайной колышущейся зеленью, в которой уныло и сонно всплывали и тонули совершенно белые лягушки.

Из студии две полукруглые арки вели в кухню и небольшую комнату, превращенную в гардероб — вешалки на колесиках с театральными костюмами, полки с обувью и шляпами. Сейчас гардероб был изрядно захламлен стойками с мощными лампами и видеокамерой.

Входную дверь тоже попытались украсить, но ничего не получилось, потому что она была массивной, металлической, с несколькими замками и большой задвижкой.

В дверь настойчиво звонили.

Стас с досадой вздохнул, бросил тряпку и подошел к двери. Задержав дыхание, посмотрел в глазок.

На лестничной площадке стояла обалденная женщина. Она почувствовала, что ее разглядывают, подмигнула и сделала губами поцелуйчик в воздухе.

Стас открыл. Ева ошарашенно разглядывала большое пространство.

— Проходи и раздевайся… Что за идиотская прическа, тебе вообще бы пошло налысо… Хотя, посмотри парик в гардеробе. — Стас вернулся к ведру, вздохнул, двумя пальцами закинул тряпку в ведро и отнес его в гардероб.

— Меня зовут… — начала было Ева, но Стас ее оборвал:

— Совершенно никого не интересует, как тебя зовут. Ты сама ко мне пришла или я тебя где-нибудь нашел?

— Э-э-э… как сказать..

— Презентация этого придурка в Доме литераторов… Нет? Раньше снималась? Нет… Раздевайся, мордашка у тебя ничего и ноги сильные, дальше посмотрим… Кофе или чай?

— Нет, спасибо, не хочу. — Ева сняла пиджак.

— Я не употребляю спиртное, — сказал Стас раздраженно, стоя в дверях кухни.

— Ну и?.. — Ева не поняла.

— Ну, чай или кофе, наконец!

— А, тогда все равно, только мне придется сблевать после этого. Есть предел наполняемости желудка, понимаешь. Кстати, где у тебя блюют, покажи заранее.

Стас Покрышкин выключил в кухне чайник, постоял, тупо глядя на изящные темно-синие чашки с золотом по ободку, и почувствовал, что у него заныло под ложечкой.

Он осторожно выглянул из кухни. Ева разглядывала аквариум. Она уж было решила, что лягушки дохлые, но тут одна из них дернула задними лапами, медленно и сильно, и стала всплывать вверх.

— Почему ты не раздеваешься?

— Я переела, понимаешь. Кстати, ты тоже будешь раздеваться? — Она теперь смотрела на голые ноги Стаса из-под кимоно.

— Ты кто, как тебя зовут?

— Так ведь никого не интересует, как меня зовут. Давай хотя бы выясним, как зовут тебя. Ты — Стас?

— Да, я Стас. Разве ты пришла не на пробу?

— А что я должна пробовать?

Стас тоскливо вспоминал, где у него пистолет. Пистолет лежал под подушкой на огромной кровати, которая стояла на подиуме, к которому вели пять ступенек.

— Послушай, я снимаю интересные фильмы про красивых девушек и злых вампиров… Ко мне должны были сегодня прийти на пробу… Для фильма «Страсть вампира». Я подумал, что это ты… Правда, рановато.

— Ты снимаешь порнофильмы, крутую эротику с элементами насилия.

— Кто это сказал? — Стас вспотел.

— Так написано в протоколе.

— В ка… ком таком протоколе.

— В милицейском… Ты, конечно, можешь со мной и с протоколом поспорить, что является крутой эротикой, а что нет, но я пришла по другому поводу. Я тебе звонила.

— Господи, как ты меня перепугала! — закричал обрадованно Стас, облегченно вздохнул и ушел наливать себе кофе. — Ну конечно, ты Ева… как там… не помню, я думал, что это шутка, у меня оператор, мой друг, он иногда странно шутит, но специалист золотой!

Стас поставил на стеклянный столик поднос с одной чашкой кофе, маленьким серебряным молочником и высоким стаканом с соком.

— Однажды он позвонил, сказал, что для меня есть обалденная натура и что нужно за ней немедленно приехать в морг, смешно, да?

Стас с наслаждением нюхал кофе в чашке, отставив ухоженный длинный мизинец. Ева смотрела на пятна, которые он так и не домыл.

— Что это?

— А, ерунда, кровь. Вчера снимал, устал, как собака, девочка тоже притомилась, потом она… не для вашего протокола, ладно, по-дружески? Она немного подбадривает себя иногда, отрубилась, убрать было некому… А в обед у меня натура. — Он поставил чашку, сделал глоток сока, потом опять глоток кофе. — Я подумал, что ты — на пробу…

— Кровь, значит… И откуда?

— Из банки. У меня еще три банки осталось, если тебе надо… Нет, ты не подумай, я подделок не люблю, у меня кровь настоящая, не веришь?

— И банки у тебя — трехлитровые?

— Да нет, маленькие, из-под детского питания… Понимаешь, сейчас такая техника, что на общем плане еще соус пойдет, и то не очень. Там, — он неопределенно махнул головой назад, — вроде научились цвет брать подлинно, а у нас с этим всегда проблема была, но, когда я делаю крупный план, у меня героиня так небрежно пальчиком берет… облизывает… фактура должна соответствовать! Я — художник.

— Художник… У тебя в июне погибла на съемках девушка… Марина Улыбка.

— Ужасный случай! — загрустил Стас. — Такая актриса, понимаешь, вот что обидно, такая актриса! Обычно как бывает: тело — обалденное, а лицо глупое, лицо обалденное, а рот раскрывать нельзя, а тут — все было при ней. Я очень переживал, что и говорить… Я этот фильм так и не могу смотреть…

— «Любовь вампира», если я не ошибаюсь?

— Нет, это «Сны вампира», а в «Любви» у меня другая снималась, «Сны» более сюрреалистичны. Господи, мне так нравилось работать с Мариночкой…

— И как же это произошло?

— Извини. — Стас обхватил голову руками и театрально вздохнул. Ева подумала, что если он сейчас начнет изображать непомерную скорбь, то она сорвется, но она услышала совершенно спокойный и строгий голос. — Извини, конечно, но не могла бы ты показать свои документы.

— Вот так, значит, раздеваться больше не нужно?

— Не нужно. Документы, пожалуйста.

— Из моих рук. — Ева развернула удостоверение.

Стас приблизил к ней лицо. Она вдруг заметила не до конца смытую тушь с ресниц.

— Минуточку, извини. — Он набирал номер по телефону. Ева пошла к камину с красивой решеткой.

— Да, я понимаю… Но мне сообщили, что дело закрыто, несчастный случай… Да, я понимаю, я не волнуюсь, просто мне нужно решить, приглашать ли адвоката, вы меня правильно поймите тоже, постоянные преследования, штрафы, а ведь я художник, я должен работать, вот что важно… И потом, ко мне пришли домой… Да, спасибо, спасибо, я спокоен.

Стас сел на стул. Он оценивающе смотрел на Еву, Ева поднялась на подиум и смотрела через белое пространство комнаты на него. Спустя несколько минут Ева заметила, что он определил для себя стиль поведения, расслабился, сцепил пальцы, хрустнул ими и дружески улыбнулся ей.

— Так как же это произошло?

— Все произошло так, как записано в протоколе: из-за осла.

— Из-за осла… А где был осел?

— Осел висел над кроватью. — Стас показал рукой вверх. Ева подняла голову, над кроватью из потолка торчал большой крюк. Только теперь Ева заметила, что не видит ни одной лампы. Потолок тоже был абсолютно пуст, только этот крюк. — Осел немного кружился, а Марина стояла приблизительно там, где стоите вы… Вдруг осел дернулся, Марина испугалась, отскочила назад, упала со ступенек и напоролась на решетку камина.

Ева оглянулась назад. Камин выглядел безобидно. И стоял далеко.

— Камин передвигается, он стоял рядом со ступеньками… Кстати, этот подиум, на котором вы стоите, он вращается, да-да, мне обошлось это в копеечку, но зато просто шик!

Ева стала на колени и осмотрела место соединения подиума со ступеньками. Очень качественная работа, что и говорить.

— Я хотела бы узнать вашу сексуальную ориентацию.

— Это что, нужно для следствия? Потрясающе… Я оркестроподобен.

— Что это значит? — Ева спустилась со ступенек и осматривала внимательно копья решетки.

— Это значит, я хотел бы попробовать в жизни все, но предпочитаю женщин. Чтобы вам было яснее, на мне можно играть всем, но только гений затронет самые потайные струны!

— Я спросила потому, что у вас следы макияжа на лице.

— А вот у вас нет следов макияжа на лице, следует ли из этого, что вы лесбиянка?

— Из этого следует, что сегодня у меня трудный день.

— Знаете, я по профессии стилист. Отрабатываю стили, говорят, талантливо, хотя что такое талантливый стилист? Это значит, что он напрочь лишает вас вашей, пусть и не совсем удачной, индивидуальности и навязывает выгодный стиль. Я помог многим эстрадным дивам лишиться индивидуальности. Хотите, вас сделаю… приспособленной?

— Нет. Не хочу.

— Но у вас же полная растерянность на лице, отсутствие макияжа, как будто вы собираетесь плакать, а вашу ненависть ко мне я просто чувствую! Никакой приспособленности, этак вы меня скушаете, но обвинить в чем-то не сумеете. А мой макияж вполне объясним: я часто сам снимаюсь в своих фильмах, вчера была моя сцена.

— Вы были вампиром?

— Нет, я страдающий любовник, какой из меня вампир, я должен страдая наблюдать предсмертные судороги своей возлюбленной.

— А где ваша возлюбленная?

— Философский вопрос, если вы не имеете в виду, где вчерашняя актриса, — я вижу, что вас интересует именно актриса… Ничем не могу помочь… Это была одна из восьми возлюбленных этого фильма.

— А вы снимаете ваши фильмы по сценарию?

— Да, у меня есть сценарий, хотя он поместится на странице. Главное в таких фильмах — актеры и диалоги. Вы не замечали, как можно испохабить самый замечательный приключенческий фильм, навязывая зрителю дурацкий разговор героев, и как можно оживить любую чушь емким и образным диалогом? А что касается актрис, ко мне можно прийти на один вечер, раздеться или соответственно одеться, — он кивнул в сторону гардероба, — отыграть, что я скажу, получить деньги и уйти. Трех часов мне вполне достаточно, я собираю таким образом материал, потом монтирую, что понравится, а актриса может совершенно не знать, в каком фильме она снялась.

— Вы работаете здесь? А где вы монтируете фильмы?

— Все здесь. — Стас устало обвел рукой свою студию. — Знаете, почему я вас раздражаю? Вы не верите, что я талантлив, вы вообще не верите, что я УМЕЮ. Вы хотели сблевать — это в монтажной. — Он провел Еву в гардеробную, откуда небольшая дверца открылась в совмещенный санузел и монтажную.

Большая, метров двадцать, комната, с унитазом, биде и ванной в одном углу и дорогой монтажной аппаратурой — в другом, не имела окон. Стол и пол были завалены кассетами, возле ванной на полу стояла початая бутылка коньяка. Стас заметил внимание Евы к бутылке и пояснил:

— Мой оператор. Он вообще пьет, но талантлив, и потом, у него полная шизофрения, такая удача! Талантливый шизофреник — это находка. Мы работаем практически вдвоем, он и я, ну и, конечно, актеры, но это случайные люди.

Ева устала. Она оделась, подхватила свою сумочку с пола и напоследок решила все-таки получить ответы на некоторые вопросы, только чтобы коротко и ясно, без художественных отступлений. Так, уходя, она выяснила, что Стас Покрышкин не употребляет наркотиков, не был в законном браке, не привлекался за изготовление и распространение порнофильмов.

Пятница, 18 сентября, вечер

— Если она погибла в июне, почему до сих пор с этим возятся? — Далила согласилась встретиться с Евой вечером и съесть мороженое. Они с трудом нашли кафе, где не курят. Ева залила шарики своего мороженого ликером «Шартрез», а Далила — черным кофе. Ева уговаривала Далилу поговорить профессионально с оператором Стаса Покрышкина.

— Я сама виновата. Решили закрыть, как несчастный случай. В квартиру выезжала не я, Николаев тоже был в отпуске, так и получилось, что ни он, ни я не видели все это. Теперь оказывается, что там был еще и осел, я просто тупею от этого осла, он у меня никуда не вписывается.

— А откуда взялся осел? Вот так просто в городе найти осла, притащить к себе домой и еще подвесить его над кроватью?

— Это актер.

— Актер изображал осла?

— Нет, осел — актер в Большом театре, его привозят на спектакли… на Дон Кихота, по-моему… и еще на какой-то, — его и лошадь, а так он живет за городом… Понимаешь, я случайно увидела крутую эротику про вампиров и вспомнила эту девушку… Ты, кстати, знаешь, что теперь вампиры кусают не так, как раньше?

— Как это?

— Ну, они теперь высосут у тебя кровь не из обычного места на шее, а из разреза на ладони между указательным и большим пальцем. Или, как в том фильме, который я смотрела, они кусают в шею сзади, жертва тогда может закидывать голову вверх перед объективом…

Далила смотрела в щель между тяжелыми занавесками на зажигающий фонари город.

— А при чем здесь осел?

— А… Я тоже поинтересовалась… У осла очень большой детородный орган… Некоторым очень нравится смотреть.

— Зоофилия и скотоложество, — с ходу определила Далила.

— На съемках тогда было пятеро. Стас — режиссер и исполнитель одной из ролей, не знаю какой, но не вампира, его оператор, Марина, еще одна девушка Инга и осел. Трое дали показания. Совершенно сумбурные у оператора и девушки Инги и подробно-точные у Стаса Покрышкина. Инга и Стас лежали на кровати, сверху висел осел. Марина танцевала на подиуме рядом, осел висел, оператор снимал. По словам свидетелей, ослу что-то не понравилось, он расставил в стороны свои ноги и стал дергаться, Марина испугалась, оступилась и упала вниз на решетку.

— Какая все-таки скука, — пробормотала Далила, подперев голову ладонью. — Я сегодня весь день тестировала работниц одной фирмы, бухгалтеров, вот это я понимаю, дух захватывает, а тут… ослы… вампиры.

— Был проведен следственный эксперимент, — продолжала Ева. — Манекен в двух случаях из восьми упал с подиума на эту решетку именно так, как и Марина, — навзничь, и получил повреждения в области шеи… Но только в прошлом месяце, когда дело решили закрыть, я обратила внимание на одну деталь и написала докладную. Забинтованная рука девушки Инги.

— Слушай, давай напьемся, завтра выходной, — предложила Далила.

— Давай поедем к Стасу Покрышкину, поговорим с оператором, там и напьемся. У них сейчас самая работа начинается.

Далила помотала головой из стороны в сторону, подметая стол волосами.

— Нет… В такой компании пить нельзя.

— Может, и нельзя… Загрызут.

— Давай посмотрим его фильмы.

— Не хочу. Я пыталась. Сначала мне показали скукотищу про унылого вампира, пятьдесят пять минут. Потом один опер из моего отдела нашел тот же фильм, но круто эротичный, час тридцать, прибавилось тридцать пять минут крутой эротики, потом мы нашли еще один с тем же названием, но сплошные ужасы, час двадцать, куча крови… Кстати, надо узнать, где он берет кровь… А потом в «звездах русской эротики» одна из новелл — тридцать пять минут, как ты понимаешь, только эротика. И все это — «Сны вампира». Стас признает свое авторство, конечно, только в случае скучного фильма про вампира и с ужасами, на пятьдесят пять минут. Да, это его знакомые актрисы сняты в фильмах с тем же названием неприличного содержания, но он понятия не имеет, какой нахал использовал его материал в таких гнусных целях.

— Ты все время думаешь про работу? Я сказала твоему начальнику, что ты профессионально опасна.

— Гнатюку?

— Да.

— Молодец. Главное, найти, кому сказать. Он и так меня любит, а теперь еще и ценить будет. Тут ты, психолог, прокололась.

— Я не выбирала тебе начальника.

— Напиши докладную повыше, в прокуратуру.

— Спасибо. Учту… Я с тобой теперь буду работать, описывать тебя… изучать… У меня официальное разрешение есть. — Далила устало поднялась и стала уходить, Ева подошла к бару и заказала коктейли.

— На брудершафт… Амаретто с лимонным соком. Изучать так изучать!

— Мне еще за ребенком ехать и гулять с ним, — вздохнула Далила, но выпила, потом притянула к себе Еву и крепко поцеловала в губы.

Они вышли на улицу в дождь. Похолодало, подул ветер, дождинки неприятно кололись.

— У меня есть дачка недалеко от города… Ничего особенного, топить печку надо, но красотища вокруг! — Далила подняла воротник плаща. Она отказалась ехать с Евой за ребенком. — Запоминай адрес, ключ в сарае под полкой с банками слева от двери. Да! Вот что… Целуешься ты как-то не правильно.

— Это от чувств! — улыбнулась Ева.

Ева подъехала к маленькому поселку уже поздно ночью: сначала она погоняла по кольцевой, потом слушала, как гудят провода в пустом поле. Потом она искала ночной магазин, чтобы на дачке выспаться и отдохнуть с какой-нибудь едой. Поселок словно вымер. Ни огонька. Она тихо проехала по пустым улицам и поняла, что никто ничего ей не подскажет. В конце одной из улиц тускло светилось желтое окошко.

— Простите, тетенька-дяденька, где тут у вас улица Березовая, дом пять? — прорепетировала она в машине.

Калитка тонко пискнула, ступеньки освещал небольшой фонарь. Над фонарем висела табличка, Ева прочла, что это улица Березовая и дом пять. Она растерянно постояла на пороге, потом осторожно обошла дом и заглянула в светящееся окно, встав на цыпочки. Голубел экран телевизора, еще в небольшой комнате горел торшер в виде большой поганки, у торшера стояло старое кресло, в нем спал, раскинув в стороны ноги и прижав двумя руками к голому животу бутылку, большой светловолосый мужчина. На нем были только семейные трусы.

Ева вернулась на крыльцо, тронула дверь — она открылась. В темном коридоре Ева задела ведро на полу, раздался страшный грохот. Теперь неожиданно войти не удастся, Ева подумала, уж не уехать ли ей сразу. Дверь в комнату медленно открылась. В светлом проеме стоял огромного, как ей показалось в потемках, роста мужчина, все еще прижимая к себе бутылку с водкой.

— Господи, — сказал он, осветив ее светом из комнаты, — вот это красавица… Ты мне снишься? Все равно — проходи… Я немного выпил и разделся, ну проходи же… Смешно, ты — мечта, а топчешься в двери… Я тебе тоже сделаю выпить… Медицинский коктейль… Будешь такое пить?

— А что это такое?

— Это полстакана водки и… полстакана спирта! Убойный коктейль, если хочешь отключиться.

Ева почувствовала запах этого странного мужчины. От него пахло странно, но очень приятно… Она поймала себя на том, что принюхивается, понимая, что это пахнет именно потом… еще кожей и чем-то неуловимым…

— Пить надо залпом! — приказал гостеприимный хозяин. Ему с трудом удавалось сфокусировать свой взгляд.

— Я не хочу. — Ева отвела его руку.

— Да кто же такое хочет пить! Никто не хочет, но эффект потрясающий! Пьешь — и сразу понимаешь, кто есть ты и кто есть я!

— Ладно, допустим, я узнаю, кто есть я… А мне это надо?

— Потом сравним.

— В смысле?

— Ну… — Он покачивался и моргал, крепко зажмуривая глаза на несколько секунд. — Совпадают ли наши мнения… Что я думаю о тебе, а ты обо мне.

— Как я могу думать о тебе, я тебя только что увидела?

— Разве я — не мужчина твоей мечты? Ева задумчиво осмотрела мужчину, который был о себе такого высокого мнения.

— Ну смотри. — Он устал покачиваться и потащил ее за рукав к дивану, сел шумно и расставил широко коленки. На ногах у него была татуировка. — Я — блондин, это раз… Потом, я очень добрый и умный! Это четыре… Можно я тебе руку поцелую?.. На самом деле я просто хочу потрогать тебя и понюхать, ты так потрясно пахнешь!

И Ева выпила медицинский коктейль. Надо сказать, что с употребленным ранее он произвел почти мгновенное действие.

Утром Ева замерзла, вылезла из кровати и стала искать, чем еще укрыться. Здоровяк спал рядом, он умудрился закутаться во сне в два одеяла, а ее раскрыть. Ева стала стаскивать с него одно из одеял, наконец ей это удалось. Она укуталась, села рядом с ним. Перед ней лежал огромный блондин с почти белыми волосами на голове и густой порослью рыжих волос на груди, руках и ногах. Он блаженно улыбался во сне. На правой ноге над коленкой было написано: «Бей блядей», а на левой — «Спасай Россию».

Ева почувствовала себя совершенно растерянной, она помнила, как ей стало плохо, наверное, ее даже рвало, здоровяк взял ее на руки и отнес в постель, там он ее заботливо укутал, сел рядом и стал на полном серьезе рассказывать сказку про Машу и трех медведей. На словах: «А кто это спал в моей постельке?» — он вздохнул и завалился на бок. Ева подвинулась и скоро тоже заснула. Ей было спокойно и хорошо.

Здоровяк проснулся, улыбнулся во весь рот и спросил, что она хочет поесть.

— ТЫ КТО? — на всякий случай шепотом спросила Ева.

— Я Володя. Сантехник. Куропатку будешь?

— Откуда… Где ты взял куропатку?

— Я ее, это самое… стрелил. Может, это и не куропатка.

— А что ты здесь делаешь?

— Я здесь бомжую по пятницам и субботам… В принципе, хозяева меня знают… немножко, но они в августе сваливают — и до весны… А здесь хорошо.

— А что я здесь делаю… почти голая?

— Ты ничего не делаешь. Ты — иллюзия. Или снишься, что, в принципе, одно и то же…Мираж. — Он лихо зевнул и потянулся. — Куропатка вчерашняя, я ее вчера стрелил и зажарил, но не успел закусить.

— Володя, извини, конечно, но, наверное, я не иллюзия, потому что жутко хочу писать.

— Это роли не играет, — заявил он строго, — это только придает обманчивый оттенок достоверности, как сказала бы моя сестрица.

На улице шел дождь. Очень холодный ветер раскачивал деревья и отряхивал их на Еву, она вбежала в дом почти мокрая.

— Ужасная погода, — сказала она в спину сантехнику, разжигающему огонь в печке.

— Ничего подобного. Было бы обидно, если бы светило солнце, стояла теплынь и ясность. В такую погоду именно и надо сидеть у печки, нагружаться водкой и рассказывать сказки.

Понедельник, 21 сентября, утро

В кабинете у Евы сидел вызванный по повестке Стас Покрышкин — Николаев предложил «работать его вместе и добить до вторника». Ева согласилась, но теперь, глядя на сонного Стаса, сомневалась насчет вторника. Николаев тоже был какой-то сонный, на подоконнике закипал чайник, на него была вся надежда. В окно хлестал мокрый снег.

Ева проснулась сегодня утром на даче Далилы от молочно-белого света из окна. Она, не веря, подошла к окну, затаив дыхание, на улице действительно было белым-бело. Деревья стояли отяжеленные заснеженными последними листьями и жутко неподвижные. Было очень рано, только светало, Ева оделась неспешно, обходя весь дом, но так и не нашла и намека на пребывание здесь сантехника Володи. Он исчез. Неизвестно когда.

А Москва съела весь свой снег, дороги, и дома проснулись серыми и грустными. Подъезжая к управлению, Ева уже не верила ни в снег, ни в выходные, ни в сантехника с его куропаткой, подозрительно огромной и жирной.

Чайник закипел. Все трое задвигались, Ева налила три чашки, от души насыпая сахар, но Стас Покрышкин успел страдальчески замычать и с художественной пластикой взмахнуть перед Евой руками: он спас свой кофе от сахара.

— Пусть мне покажут статью, — он отпил первый глоток и приготовился к борьбе, — где написано, что я нарушаю закон, снимая половой член осла!

— Николаев, есть у нас такая статья?

— Нет, Ева Николаевна, такой статьи у нас нет. Я вообще не помню, говорится ли в Уголовном кодексе что-то про ослов. Но я тут посмотрел одну фильму… Там наша пострадавшая совокуплялась с Кинг-Конгом, да-да, с огромной обезьяной, в пять раз больше самой пострадавшей! А этот… молодой человек изображал спасителя героини от обезьяны.

Ева с сомнением посмотрела на Николаева:

— Что, действительно в пять раз больше?

— Ну, я не уверен, может, и в шесть раз, но она была как раз размером с его ногу до колена.

— Чью ногу?

— Обезьяны!

— Николаев, ты что-то путаешь, как же она могла заниматься с ним?..

— Ну, она везде по нему ползала, по разным интимным местам, эти интимные места были т-а-а-акие большие!

— Господи, — не выдержал Стас Покрышкин, — мне очень жаль, что вам попался именно этот бездарный фильм моей молодости, да, я его помню, я даже горжусь, что сумел создать такой шедевр в эпоху полного отсутствия компьютерной графики и спецэффектов, но ведь, показывая муляж… полового органа… чучела обезьяны, я тоже не попадаю ни под какую статью!

Николаев, соглашаясь, кивнул.

Несколько минут все молча допивали кофе.

— А я тут посмотрел еще одну фильму, — сказал скучно Николаев. Ева уставилась на него с интересом. — Там было все наоборот… Огромная такая женщина, у которой не видно даже конца… В смысле, у нее не видно верхней части туловища и головы… Только низ, но с очень достоверными подробностями! В этот низ входит, вернее, пролазит наш допрашиваемый и путешествует туда-сюда… По-моему… он дошел у нее внутри до желудка и пытался построить там шалаш.

— Да вы вообще представляете себе, что такое искусство?! — заорал Стас Покрышкин, — Ну арестуйте Дали, арестуйте, объявите всемирный розыск за то, что он нарисовал половые органы! Выройте Рубенса и наденьте на него наручники за обнаженку! Варвары!.. Никакого образования… Понятие «сюрреализм» вам что-нибудь говорит?

— Тебе что-нибудь говорит? — спросил Николаев.

Ева удивленно вытаращила глаза и покачала головой.

— Потом я посмотрел еще одну фильму, — Николаев проговорил это уже совсем грустно, — но в этой фильме я вообще ничего не понял… Там все пожирали друг друга, начиная с этих самых нижних мест. Называется «Завтрак с вампирами».

— Я не имею к этому никакого отношения, — быстро проговорил Стас. — Кто только не снимал чего-нибудь про вампиров, только самый последний эстет не снимал.

— И они все это ели, — продолжал Николаев, — на такой огромной кровати. Кровать стояла на постаменте, вокруг постамента стояли манекены… А кровать еще вертелась по кругу.

— Я так и знал, что вам не дает покоя моя студия. Людям вашей профессии… свойственно отвергать все новое, необычное, вы привыкли жить в норах… Вот, пожалуйста! — Стас вытащил из кармана глянцевый листок, расправил его и положил на стол.

Это была вырванная из большого и дорогого журнала страничка. Белая-белая комната с большой кроватью на круглом постаменте, со стены бьет в глаза несуразно яркая картина.

— Это каталог, понимаете?.. Из немецкого журнала, понимаете?! И любой человек с достатком и вкусом, конечно, — добавил злорадно Стас, — может заказать себе такую спальню!

— Николаев, ты бы выбрал такую спальню?

— Я, Ева Николаевна, сексуально здоров, зачем мне так крутить моих женщин.

— Если вы будете надо мной издеваться, я приглашу своего адвоката. Его нет до сих пор только потому, что я надеялся на доверительный разговор, мне нечего скрывать, но в случае издевок я попрошу себя защитить!

— А вы, Стас, напрасно на меня обижаетесь. Разве я издеваюсь? Я просто вас презираю, и все. Чувствую, что не должен вас презирать, а тем более говорить об этом, но презираю и говорю. Сейчас объясню! — предостерегающе поднял руку Николаев и не дал сказать что-то возмущенному Покрышкину. — Сейчас… Я мужик здоровый и простой, так погано, как вчера, я еще свои выходные не проводил, а все из-за тебя. Я отрыл человека, коллекционера, так сказать, он коллекционирует необычную эротику и называет ее дорогой эротикой. Я взял у него кассеты. Я купил бутылку и пригласил одну знакомую… Ты ее не знаешь, — это Еве, — мы завалились смотреть твои фильмы. Мне сказали, что ты делаешь эротику. А я это дело очень даже уважаю. Сначала я смотрел, как ты залез в эту бабу… Потом все вы, эстеты, жрали друг у друга причинные места, потом одна твоя талантливая актриса засовывала в задницу одному вполне приличному мужику такое… Короче… У меня совершенно ничего не стояло вчера, мне еще и сегодня плохо, и не знаю, когда я вообще смогу подумать о том, чтобы просто перепихнуться, понимаешь, ты… Зря ты так отмахиваешься, Стас, потому что я для тебя теперь наипервейший человек, я заявляю: то, что ты делаешь, — это не эротика, и порнографией тут тоже не пахнет, а слово «секс» и близко не стояло. Поэтому ты, Стас, перед законом чист. Нет еще наименования твоему искусству.

В наступившей тишине Ева смотрела во все глаза на Николаева.

— Она не верит! — показал на нее Николаев. — Смотри, Стас, не верит!

— Я действительно новатор в своей области. — Покрышкин успокоился и с достоинством выпрямился на стуле.

— Да ты не про то… Она не верит, что у меня теперь — все. Ничего и никогда не встанет после твоего искусства. Но я тебе еще не все сказал. Ты впечатляюще делаешь блевотину, но совершенно не умеешь показывать жизненные вещи… Например, смерть. Ну что у тебя за смерть, скажи, пожалуйста! Актрису натурально жрет вампир, сначала, понятно, она получает удовольствие, потому что любит его, но потом… почему она у тебя так ненатурально начинает таращить глаза, что-то спрашивает… Не видел ты смерти, Покрышкин, лица такого, когда человек уже ТАМ.

Стас, замерев, смотрел на Николаева. Николаев вдохновенно прошелся по кабинету, стал у окна.

— А, что ты от них хочешь… Люди искусства. — Ева встала и подошла к Николаеву, — Когда им все запрещают, они из кожи вон лезут, идут под статью, но что-то делают. Когда все можно, делай — не хочу, штампуют пошлятину для импотентов. И девицы у них какие-то… Ну ладно, не нравится ей трахаться перед объективом, понятно, она глаза закатывает, изображает страсть, но называет себя актрисой. Ладно, актриса, сыграй радость или горе, смерть например, — их этим приемам должны на первом курсе обучать… А у тебя, Стас, действительно, не смерть, а культпоход в театр.

— Это ты мне говоришь… ТЫ, как я должен показывать смерть!.. Да ее снимать очень просто, ее сделать трудно! Вы, два таракана в этой клетке… Что вы понимаете в искусстве, ей-богу!

— Слушай, Николаев, ничего ты в искусстве, оказывается, не понимаешь… Его актриса… Ну, которую загрызает вампир, такое чувство, что она сейчас или подпустит монолог, или запоет, как в индийском кино, они всегда поют перед смертью.

Потом Николаев сказал Еве, что, вероятно, это индийское кино добило Стаса Покрышкина.

«И раннее утро…» — добавила Ева потом. «И раннее утро», — согласился Николаев.

— Ну вы, знатоки в погонах! Знаете, что она говорила? «Что это происходит, я правда умираю?» Она поняла, что умирает!

— Стас, — сказала Ева, — тебе нужен адвокат.

Николаев ничего не понял.

— На кой ему адвокат?

— Он убил на съемках актрису… Может, не одну. Для искусства.

Стас с трудом сдерживал дрожащие руки.

— Ты хочешь сказать, — изумлению Николаева не было предела, — что я вчера видел взаправдашнюю смерть?

— И это тебе не пальба по преступнику в подворотне, не забить до смерти на допросе! — завизжал Стас. — Все, вы меня достали. Я не буду говорить без адвоката.

Ева вызвала конвой и сказала Стасу, что он задержан. Изумление не сходило с лица Николаева.

— Ну, напарник, мы это сделали!

— Ты что, серьезно? Ты с самого начала знала, что он… А я-то думаю, что ты такая примерная, глаза таращишь. «Да, Николаев?», «Нет, Николаев?» Я думал, ты с бодуна… Подожди, я не верю..

— Это твои рассуждения про его фильмы меня натолкнули на такую мысль, я позавчера тоже не верила. У меня по плану было напустить на его оператора Далилу-психолога, раз уж она будет теперь тут под ногами вертеться, но тоже что-то саднило… Почему его фильмы так неуловимы и дороги? И я поняла: они настоящие!

— Ну слушай, он там столько всех убивал… Боже мой! — закричал Николаев. — А сколько он сожрал!..

Понедельник, 21 сентября, вечер

Адвокат Покрышкина прибыл уже через час, когда Ева с Николаевым были на выезде. Возле Крымского моста расстреляли автобус с китайской экскурсией. Ева пряталась от пронизывающего ветра за спиной Николаева, она была в куртке — не переоделась потеплей с пятницы, и рассматривала разбросанные на асфальте игрушки. Несколько китайцев выбежали из автобуса и упали под пулями на улице. Николаев толкнул ее локтем и показал глазами через улицу. На той стороне стоял Коля-осведомитель. Он увидел Еву и показал, как будто что-то пишет пальцем у себя на ладони. Потом быстро повернулся и ушел.

— Чего это?

— Твой опер новый передал тебе записку от Коли?

— Не было такого.

— О-о-о, черт! Коля приходил к тебе, когда брали Кота… Я отдала его оперу. — Ева говорила с досадой.

В управление они вернулись злые. Оперуполномоченный Волков взял больничный лист и на работу не вышел. В кабинете Гнатюка их ждал адвокат Покрышкина.

Маленький, упругий в движениях, как мячик, адвокат блестел круглыми стеклышками очков, спешил и нервничал. Он требовал взять с Покрышкина подписку о невыезде и отпустить его домой, пока не случилось непредвиденное.

— Ваш клиент обвиняется в предумышленном убийстве.

— Ни своим поведением, ни ответами на допросе мой клиент не давал для этого повода.

— Наша беседа была записана на магнитофон. — Ева поняла, что адвокат с Гнатюком слушали пленку. — Там ясно, что Покрышкин с гордостью признался в достоверности своих съемок.

— Уголовное дело заводится по факту, понимаете, по факту! Предположим, что вы хотите обвинить моего клиента в убийстве Марины Улыбки. Тело кремировано, причина смерти ясно указана в медицинском заключении, вывод — несчастный случай. Предположим, вы подозреваете, что все жертвы в фильмах моего клиента — реально убитые люди. Прекрасно. Я рад за вас, хотя и сомневаюсь в вашем здоровье. Но и здесь — все очень просто. Находите труп. Освидетельствуете. Протокол. Причина смерти, и так далее, и так далее. Ребята, ну не смешите меня, ладно, а то я фельетон в газету напишу. Это же редкий материал! Заводятся уголовные дела по каждому факту изображения на кинопленке смерти, начнем с эпопеи «Война и мир»!

— Но он сознался! — не выдержал Николаев.

— Извините, это решается в суде. Пока что он только сказал, что изображение смерти в его картинах так реально, что даже актрисы в это верят! Я имею дела только с людьми искусства. Я знаю, как может до умопомрачения заиграться актер: у него от воображаемых кандалов следы на запястьях появляются! Искусство — это сила. Как и доказательства, кстати. К примеру, этот эпизод с вампиром, когда якобы умирает от укуса Марина Улыбка. Как вы это себе представляете? Стоит актриса, сзади нее партнер, который кусает ее и выпивает всю кровь? Перед камерой?

— Нет, — тихо сказала Ева. — Я представляю это так. Снимается сцена с вампиром. Режиссер знает, почти наверняка знает, что будет сниматься натуральная смерть. Когда вампир «кусает» Марину, Марина, как и положено по сценарию, стонет, закатывает глаза… Потом взгляд ее становится изумленным, она в растерянности что-то говорит, но это не записано, оказывается, она говорит: «В чем дело, помогите, я умираю», или что-то в этом роде. Потому что именно в этот момент ее убивают. Длинным колющим предметом. Сзади в шею. Потом, когда сцена будет отснята, ее надо будет положить на каминную решетку так, чтобы рана от лезвия совпала с пикой решетки.

— Минуточку, минуточку. Предположим, что я вам верю, только вы не сказали, кто он, этот злодей. Кто ее убивает?

— Тот, кто стоит сзади, кто незаметно для зрителя проткнул ей шею.

— То есть вампир? Но мой клиент никогда не играл вампиров! Он лирик, понимаете, это не его амплуа! Арестуйте, пожалуйста, этого злодея-вампира, то бишь актера, его играющего, докажите все это, и милости прошу — привлекайте моего клиента как свидетеля! А пока — извините…

— Семьдесят два часа, — спокойно и тихо сказала Ева. — За это время я вам найду любого вампира в этом городе. Потом предъявим обвинение.

Стас Покрышкин в камере был не один. Камера, можно сказать, была переполнена. Толстый полуголый бородач все время жевал резинку и ходил из угла в угол. Бледный, с синюшным цветом лица худой пожилой человек лежал на нарах наверху и слушал плеер, подергиваясь в такт. Мужчина помоложе — накачанные мускулы, хищное выражение лица — сидел под любителем музыки, гонял во рту спичку и улыбался. Но больше всего Стас удивился четвертому обитателю камеры — это был лысый и юркий мужичонка во фраке и спортивных штанах. Стас удивился не фраку, а просто посчитал до четырех, поскольку лежачих мест оказалось именно столько — четыре. Он был пятый.

— За что? — спросил тот, что с накачанными мускулами.

Стас уныло прислонился к двери, молчал и не двигался с места.

— Снимай ботинки! — заорал вдруг толстяк и дернул Стаса за ногу у колена.

Стас упал и очень быстро снял ботинки. Толстяк выдернул из элегантных итальянских ботинок стельки, осмотрел внимательно их изнутри, ощупал, попытался отодрать каблук, потом вздохнул и отшвырнул к двери.

— Ни за что… Ни за что — подозревают, — решил все-таки ответить Стас. — Ботинки хорошие… были… удобные. — Он надевал ботинки, не сводя глаз с толстяка. — Ребята, я не хочу неприятностей, поэтому вот… — Он стал выворачивать карманы. — Не знаю почему, но меня не обыскивали.

Ребята с изумлением рассмотрели богатство на полу у двери: перетянутые резинкой зеленые деньги мелкими купюрами, золотую зажигалку, одну запонку, тоже золотую, с дорогим камнем.

— Что, и ширнуться есть? — ожил даже бледный сверху.

Стас подумал, потом снял часы, поддел ногтем изнутри вторую, специально сделанную крышечку, открыл ее и протянул часы, стараясь сдержать дрожь в руках.

— Не дышать! — крикнул накачанный, осторожно взял часы и высыпал белый порошок на край умывальника. Толстяк продолжал ходить по камере, не обращая внимания на происходящее, поэтому порошок поделили на три грядки. Синюшный осторожно погладил все еще сидящего на полу Стаса по голове и вытащил у него из кармана ручку. Раскрутил и забрал себе трубочку. Через эту трубочку все трое по очереди втянули в нос порошок.

— Просто Новый год, да и только, — тихо сказал бледный и медленно залез к себе наверх. — Даже как-то подозрительно.

— Меня зовут Кот, — сказал накачанный. — Я спросил тебя, ЗА ЧТО? Стас надел ботинки.

— Несчастный случай на производстве…

— Кто тебя взял?

— Как ее… Подождите… забыл… Ева Николаевна.

— Понял. Это стрелялка.

— Не стрелялка, а апельсин, — густым и сочным голосом сказал толстяк, не останавливаясь.

— Мне что апельсин, что мандарин. — Кот уже говорил медленно, с трудом. — Я знаю, что она — стрелялка. — Кот решил показать пострадавшую ладонь, но рука не поднималась.

— Апельсин! — настойчиво повторил толстяк. — Она Прошу — раз! И замочила. Как только достанет апельсин, твое дело — хана.

— Как это? — удивился Стас. — Как это — замочила?

— В лоб, посередине, один выстрел, — толстяк показал себе на переносицу, — на допросе. Вызывает на допрос, беседует, достает апельсин — и все.

— Откуда вы знаете?

— Информация номер один. Самая дорогая.

— И чего она меня тогда у кафе не проапельсинила? — медленно проговорил Кот. — Чушь все это.

— Она любит в камере… один на один… Застрелила уже пятерых.

— Но такого не может быть. — Стас потерял ощущение реальности.

В двери лязгнул запор. Толстяк быстрым и неуловимым движением подмахнул с пола богатство Стаса.

— Покрышкин! К адвокату. — Охранник подозрительно смотрел на толстяка.

— Почему вы меня в камеру, где всего четыре кровати? — спросил Стас у охранника в коридоре.

— Все занято. И потом, этот толстый придурок уже так три дня ходит, не сидит и не спит.

В комнате для свиданий Покрышкин вцепился в решетку руками, чтобы быть поближе к спасительным круглым стеклышкам очков, но его ударили по руке дубинкой. Адвокат не успел ничего сказать, как Стас стал орать что-то про апельсин. Минуты через две Стас перешел на хриплый шепот, потому что адвокат подтвердил информацию про Еву Курганову. Да, в данный момент относительно нее проводится служебное расследование, но Стас может не волноваться, его дело будет вести следователь Калина, женщина уравновешенная и без комплексов. Если через два дня Курганова не предоставит достаточно веских доказательств, они подают на нее жалобу после освобождения.

— Я умру за два дня, — сказал Стас. — За что я тебе деньги плачу?!..

— Где твой оператор? — спросил адвокат.

Оператор Ангел Кумус ел грушу, обливая подбородок соком, и разглядывал журнал, принимая ванну в доме Стаса Покрышкина. Гулким ударом колокола кто-то звонил в дверь, но Ангел сначала доел грушу и только потом вылез из ванной. Голый и мокрый, оставляя блестящие следы на белом полу, он медленно подошел к двери.

— Пароль! — крикнул он что есть силы.

— Смерть вампирам! — закричала Ева с той стороны двери.

Ангел открыл дверь.

— Особь мужская, умеренно развитая, с плохо выраженными признаками пола, — сказала Далила, разглядывая Ангела. Она охотно поехала с Евой и даже согласилась «немножко помочь».

Ангел обиделся, ушел в ванную и залез обратно в воду. Он слышал голоса женщин в комнате, но слов не разбирал. Сердце у него застучало, он даже немного испугался, потому что Стаса не было, а этих красоток он видел впервые. Одна из них — шикарная блондинка — вошла в ванную с махровым халатом Стаса. Кумус удивленно поднялся. Его укутали, взяли на руки и вынесли в комнату.

— Как тебя зовут, дитятко? — спросила та, что с темными волосами.

— Ангел Кумус. Я свободный художник, — добавил он на всякий случай. Он смотрел только на желтоволосую, не отводя глаз. Она была на голову выше его.

Ангелу Кумусу исполнилось тридцать два года, небольшая плешь на макушке была почти незаметна, потому что Ангел зачесывал на нее длинные волосы, прежде чем собрать их сзади в хвостик. Русая бородка только подчеркивала строгие линии иконописного лица, глаза у него были серо-зеленые, с пушистыми ресницами. Халат Стаса был велик, Ангел поднял руки вверх, чтобы освободить ладони, и Ева сказала, что впору перекреститься.

— Пойдешь с нами? — спросила Далила.

— Пойду, — сказал Ангел. — Снимать будем?

— Будем снимать на природе.

— Так я возьму камеру?

Он взял камеру и пошел к двери в халате, Далила повернула его на девяносто градусов, отняла камеру и подтолкнула к кровати, у которой ворохом темнела его одежда. Поднимаясь по ступенькам, Ангел скинул халат. Халат оранжевой бабочкой распластался сзади. Ангел одевался быстро, оглядываясь на женщин, но наготы своей не замечал.

— Так ты более приемлем социально, — заметила Далила, когда он оделся. Ева только покачала головой.

— Это что, уже диагноз? — спросила она.

Ангела Кумуса отвезли на дачу к Далиле, уложили в кровать, накрыли всеми имеющимися одеялами, сказали, чтобы писал в горшок, а на улицу не выходил. Завтра утром приедет Далила, накормит, напоит и протопит дом.

— А что там на улице? — поинтересовался Ангел.

— Страшный серый волк. — Далила сделала круглые глаза.

Ангел слышал, как отъезжала машина, фары мазнули ярким светом по окнам, потом наступила тишина. Ангел обошел дом, потрогал старые стулья и сундук, сел на кровать и покачался. Сетка заскрипела.

Он посмотрел под кровать и обнаружил початую бутылку водки. Обрадовался, достал ее и отпил как следует. После этого выключил свет, осторожно подошел к окну.

В мокрой темноте неподвижно стояли деревья.

— Никакого волка там нет, — сказал Ангел.

— Как ты провела выходные? — спросила Далила.

Ева вела машину нервно, она поняла, что оператор им не помощник.

— Выходные… Черт знает, как я их провела… Такое впечатление, что спала все время, а сны были дурацкие… Но добрые, — решила она добавить ради справедливости. — Как ты думаешь, если мужчина говорит мне, что я — галлюцинация, кто из нас ненормальный?

— Конечно, ты! — засмеялась Далила. — Ты и социально опасна.

— Я социально опасна, этот Ангел… Магнус… как там его, социально приемлем… когда одет… Ты можешь выражаться нормально?

— Ты создаешь вокруг себя определенную атмосферу, мужчина, попадая в нее, перестает воспринимать реальность как таковую, — кто из вас ненормален? Если ты попадешь в туман и не будешь ничего видеть, это же не значит, что у тебя плохое зрение. Ты скажешь: «Какой туман!» Этим все и объяснишь. Ты навязываешь свое существование, человек ведет себя неадекватно в навязанной реальности, — кто из вас ненормален? Он — со своими естественными реакциями, или ты — насильница!

— Ладно тебе, успокойся. Ты сейчас как, сама по себе или в моей навязанной реальности?

— Ты очень притягательна. Но я буду бороться. Я должна быть сильней, и я буду сильней.

— Ты всегда на работе? Ну, в смысле, утром, вечером, ты все классифицируешь, ставишь диагноз, да?

— Я люблю свою работу, хотя я плохой психоаналитик. И знаешь, что я заметила? — Далила повернулась к Еве, подогнув под себя ногу. — Настоящие, ну, природные психоаналитики, они, как правило, никогда не идут работать по этой специальности и очень редко идут обучаться этому для диплома. Я знаю таких, я хочу тебе показать такую даму.

— Что мы будем делать с Ангелом небесным?

— У меня заболел ребенок. Завтра приедем с ним на дачу, посидим там пару дней втроем.

— А ты… Не боишься?

— Ангела Кумуса? Да он и мухи не обидит!

Вторник, 22 сентября, утро

В камере, где сидел Стас Покрышкин, на рассвете раздался страшный грохот. Стас сначала схватился руками за койку, опасаясь землетрясения, но потом разглядел в утренних сумерках на полу что-то огромное и бесформенное. Это пал неутомимый толстяк. До самого момента своего падения он ходил туда-сюда, не останавливаясь. Стас сел, стал кричать, он испугался, что ему придется оказывать помощь, он кричал: «Помогите, кто-нибудь! охрана!» — пока Кот не выдержал и не отпустил ему сверху по макушке звонкий и болезненный щелбан, обозвав придурком. После этого Стас замолчал и услышал мощный храп толстяка на полу.

Перед работой Ева решила заехать домой к оперуполномоченному Волкову, который заболел, проработав три дня.

Она заблудилась в районе новостроек, а когда наконец нашла нужный подъезд, с удивлением уставилась на «Жигули» Николаева, загородившие проезд.

Сам Николаев стоял у двери с номером «122» и озадаченно разглядывал свои ботинки.

Ева не сразу вышла из лифта, когда раскрылись двери, — она смотрела на затылок Николаева. С каждой секундой ее промедления спина Николаева напрягалась.

— Спорим, что ты уже пушку нащупал? — тихо сказала она.

Николаев расслабился, как только услышал ее голос.

— Это ты у нас недисциплинированная в расследовании, тебе можно не напрягаться. Я звоню вот, звоню, и ничего.

Вероятно, Волков услышал их голоса и открыл дверь. Он смотрел на них заспанный, взъерошенный и страшно изумленный. На нем была пижама и тапочки.

Николаев влетел к нему в квартиру вихрем, схватил с вешалки у двери куртку, бросил Волкову, крича, что время не ждет, срочно на задание!

— Какое задание, температура у меня… В воскресенье перетренировался.

— А в пятницу, в пятницу — как? Хорошо себя чувствовал?

— В пятницу… Ну да, я еще в субботу в футбол играл… Погоди. Мне надо брюки.

— Ничего тебе не надо, и так сойдет! — заявил Николаев.

— Да, — сказала Ева, — шарфик только повяжи, шапочку… вот так… умница.

— Ребята, — неуверенно смеясь, сопротивлялся Волков, — мы куда, ко мне врач сегодня придет.

— Да мы на полчасика, тут рядом, — приговаривал Николаев, вытаскивая его волоком на лестницу, потом в лифт, потом в машину.

Ева удивленно поехала за ними. Гнал Николаев быстро и зло. Ева уже боялась потерять их, но вдруг, когда они подъехали к пятьдесят второй больнице, поняла, что Николаев едет в морг.

Волков не понимал, куда его привезли, даже когда они прошли длинным коридором мимо каталок с накрытыми простынями телами. В холодильнике Николаев сказал, что привел главного свидетеля для опознания и что показать надо в основном детей и женщин. Санитар удивленно посмотрел на Волкова:

— Это родственник?

— Да. Он потомственный китаец.

Волкову показали четырех детей, трех мальчиков и девочку лет пяти. Когда перешли к застреленным женщинам, Волков потерял способность быстро двигаться, и Николаев тащил его от стола к столу волоком, восклицая:

— И эту не узнаешь? И эту? А вот эту узнаешь? Нет? Удивительно! А вот эту действительно трудно узнать… лица почти нет, но, может, по родимым пятнам?

— Что… это?.. — спрашивал плохо двигающимися губами Волков. — За-зачем это гут?..

Ева вышла на улицу. Похолодало. Она вдруг вспомнила про Ангела Кумуса: как он там, бедный, с такой шикарной Далилой?.. Хорошо им там, чертям.

Николаев выволок Волкова, прислонил к стене. Опер уже не сдерживал рвотные потуги, но, видимо, позавтракать он не успел.

— Тебе Коля передал для меня записку? — спросил Николаев.

— Ка-какой Коля? — Глаза опера были безумными.

— Коля, китаец, — ласково и медленно сказал Николаев.

— А… да… Передал!.. Да, конечно… Ты тогда уехал… Я все записал…

— Где она?

— Кто… она?

— Где записка, которую тебе продиктовал Коля и которую ты должен был мне передать немедленно, как только меня увидишь?!

— Да… где она?.. А! Она у тебя на столе, под телефоном…

— А что там написано? — Николаев говорил уже почти по слогам.

— Там? Там много чего написано… Сейчас вспомню… Я понимаю, вам некогда съездить и почитать… сейчас… что-то вроде: сделано двадцать две выездные визы… Плохая подмена будет с автобусом туристов… Туристов… В воскресенье… Еще тебе звонил из автосервиса Гаврю-шйн.

— Хватит. Тебе сказал Коля, что это важно?

— Говорил. Он улыбался, как заяц такой страшный… и говорил «жизни и смерти»… «жизни и смерти»… А!.. Я понял… — Волков оттолкнулся от стены и достал носовой платок. — Я не передал тебе вовремя записку, поэтому ты злишься… Только и всего? Ну вы, ребята, даете!

— Ничего ты не понял, разве я злюсь? Ты еще не видел, куда я отвожу таких идиотов, как ты, когда злюсь! Нет, я не злюсь, — заорал Николаев и пнул ногой мусорный контейнер. — Я просто тебе показал, что ты наделал. Ты куда работать пришел? Мы же трупники!

— Ладно, хватит орать. Ну забыл я про эту дурацкую записку, ты же в тот день ввалился с задержания, столько шуму было! Подумаешь, перестреляли каких-то китайцев, и что такого, это их разборки, меньше преступности узкоглазой будет!

— Нет, ты видела, видела! — закричал Николаев Еве. — Я его пальцем не тронул, этого сруна! Ты видела, я с ним говорил по-хорошему!

— Николаев, брось, тут дело гиблое, — сказала Ева.

Но Николаев не сдержался и от души заехал Волкову под ребра кулаком. Потом схватил его за шкирку и затолкал в машину.

Он развернулся с визгом и скрежетом тормозов. Остановился и сказал Еве в окошко:

— Отвезу болезного домой, у него насморк, температура, он в футбол переиграл.

— Не имеете права! — кричал Волков, стараясь разглядеть Еву. — Я напишу на вас рапорт!

— Я так думаю, — сказал на это Николаев. — Если я его каждое утро перед работой буду привозить сюда на опознание, то он постепенно перестанет блевать и научится думать, а? Недели хватит, как думаешь?

В управлении адвокат Стаса Покрышкина вывалил перед Евой такой ворох бумаг и предписаний, что ее внутреннее ликование по поводу похищения Ангела Кумуса сразу исчезло. С задержанием Стаса, оказывается, она нарушила по крайней мере штук пять статей УПК. Сам адвокат был бодр, хорошо выбрит и причесан, с безупречным маникюром и такой бешеной злобой по поводу ее опоздания на работу, что Еве впору было руками прикрыть голову и просить пощады.

Она же сгребла бумаги в кучу, выслушав сказанные сквозь зубы пожелания адвоката, ойкнула и побежала за ним.

— А вот тут мне не совсем понятно… Почему это я не имела права задерживать его во время нашей беседы?

— Он был без адвоката!

— Но он сам пришел, не бегите так, я не успеваю, вы такой хороший специалист, объясните.

Адвокат купился, стал объяснять, какой именно пункт, и как именно Ева нарушила, и как он привлечет ее к ответственности.

— Я такая тупая… Извините, но подозреваемый сам отказался от вас, подчеркивая тем самым, что ему нечего бояться и скрывать.

Адвокат пустился в длительные и пространные рассуждения, и Ева поняла, что перестаралась. Она подробно рассмотрела его серый костюм, белую рубашку, жилетку бежевого цвета, золотую цепочку карманных часов; дойдя до светло-коричневых ботинок с приспущенными на них штанинами, Ева поняла, что навряд ли увидит носки, и решила об этом спросить. Просто чтобы представить раз и навсегда стиль одежды престижного адвоката, а цвет носков играл в этом вопросе важную роль.

— Извините за любопытство, а Какого цвета у вас носки?

— Что? Как вы сказали?

— Ну понимаете, когда я приехала в отдел, я не просто так опоздала, я занималась с утра воспитательной работой и посещала морг. Одновременно. А вы так на меня наорали, потому что опаздывали куда-то на полчаса. На те самые полчаса, в течение которых я и проводила воспитательную работу. Теперь вы уже двадцать пять минут читаете лекцию по адвокатуре, как видно, совершенно не спеша, а я в это время пытаюсь определить для себя ваш стиль одежды, мне в этом определении не хватает только цвета ваших носков, потому что если они у вас черные, то это полное отсутствие вкуса и стиля как такового, а вот если они белые, то это совсем другое дело.

Адвокат справился к этому моменту со своим лицом и с рефлекторным желанием поддеть штанины и показать носки. С ледяным спокойствием, стараясь не сорваться на виду у сотрудников отдела, которые, оказывается, собрались вокруг и теперь едва сдерживали хохот, он развернулся и с достоинством удалился.

— Ева опять танцует джаз. — Это был самый приятный отзыв о ее беседе с адвокатом. Так сказал Симаков, грустный меланхолик из розыска пропавших.

— Только ты, Симаков, меня и понимаешь…

— Я тебя уважаю, — сказал Симаков серьезно. — Ты борешься не с преступностью, ты замахнулась на систему. Я бы тебя пожалел, да боюсь, не поймешь… Но я выполнил твою просьбу и принес все, что нашел.

Симаков отобрал почти двадцать дел с неопознанными и невостребованными телами умерших молодых девушек за последние два года.

— Интересная тенденция… Смотри, два года назад вот эти девушки — практически не изуродованные, смерть от проникновения тонкого колющего предмета… — обнаруживались в морге. В одном и том же. Четыре девушки. Я почему еще запомнил, у нас как раз тогда в другом морге стали пропадать тела, понимаешь, а тут наоборот, кто-то подбрасывает. Раз в неделю — подкидыш.

— Я не помню такого.

— Ну, еще крепенький такой у вас это дело о пропажах вел… Стриженый.

— Да — да… что-то припоминаю.

— Я еще пошутил, чтобы он подкидышей перетащил в тот морг, где пропадают, и дело в шляпе. Но у него пропадали мужики.

— Девушек опознали?

— В том-то и дело, что нет. А у Лаврова из Сокольнического в том году несколько девушек не доехали в Турцию на легкие заработки. Контракт подписали, а не приехали. И заявили о пропаже не родители, что интересно, а фирма, пригласившая их, расшумелась, а родители только посмеивались. Лавров одного отца разговорил. Тот объяснил, что его дочь и подруга не дуры, в Турцию только доедут, а там постараются сбежать к проживающим в Стамбуле подружкам, потому что все эти фирмы так дешево могут только в публичный дом устроить. Значит, сбегут. И напишут погодя, что и как. Лавров эти фотографии показал, двоих опознали. Тогда так и решили, что девушки были убиты за нарушение контракта. Я думаю, что родители других до сих пор ждут писем из Стамбула.

— А эти?

— Этих опознать, как видишь, трудно… Вот здесь, смотри, кто-то просто анатомию изучал, не иначе… Так аккуратно разделаны, почти все органы целы, но вроде их пытались доставать наружу… Все в возрасте до двадцати — тридцати.

— Слушай, Симаков… В обычной квартире можно так разделать, чтобы потом все убрать?

— Сомнительно… Ну, если пол и потолок — кафель… Были случаи, когда и ванной хватает: расчленяют и выносят, никто ничего не замечает.

— Еще вопрос. Где в Москве можно достать кровь?

— В пункте переливания. Иди и купи.

— Так просто?

— Ну, не очень просто. По идее, предположим, несчастный случай, человек на операционном столе, а крови его группы нет. Ты — родственник, у больницы — ни денег, ни машин, ты садишься в свою тачку, гонишь на пункт, платишь деньги и привозишь кровь или донора.

— А можно приходить иногда и покупать по стаканчику?

— Вроде как на опохмелку?

— Нет, для искусства.

— Я тебя, Ева, уважаю, за то что ты борешься не с преступностью…

— А за то, что я замахнулась на систему! Ну и что?

— Я ради тебя могу даже и на пункт переливания крови позвонить и сказать, что у меня кончилась красная краска, а мне надо дорисовать закат, не продадут ли они немножко крови?..

— Спасибо! Тебе! Симаков!

Приехавший в управление Николаев написал рапорт на оперуполномоченного Волкова, а Волков уже позвонил Гнатюку и доложил о противоправном поведении его коллег — Николаева и Кургановой. Гнатюк вызвал нарушителей к себе.

— Для начала я хочу знать, как обстоят дела у Кургановой с несчастным случаем на киностудии, а у Николаева с китайцами?

— Мне нужно допросить оператора, работавшего с Покрышкиным. Для полной ясности неплохо бы провести психологическую экспертизу, прошу написать запрос на психоаналитика. Вот моя докладная об этом.

— Вы нашли Кумуса? — спросил Гнатюк с удивлением, да еще произнес с ходу незнакомую фамилию. Ева сразу поняла, что адвокат Покрышкина достает его с утра. Она потупила глаза и сказала, что пока работает над этим.

— А у меня ничего нового, — вздохнул Николаев. — О записке осведомителя я написал все в докладной, версия такая: через нашу страну китайцы переправляются в Европу, именно у нас для них делают документы, нелегально оформляют визы, помогают перекачать капитал, все это за огромные деньги. Документы такого отличного качества, что я тут подумал — они настоящие! Просто они взяты у других китайских граждан… Ну, к примеру, расстрел автобуса. На мой запрос предоставить документы убитых не поступило никакого вразумительного ответа: документы пропали. Кто-то расстрелял автобус, ничего не взял, кроме документов… Это же бред, убить из-за паспортов, но чего не бывает.

— Ваш осведомитель… Что с ним? Встреча-лись?

— Он пропал. Я думаю, он больше не появится, он мне больше не верит.

— Лирика, — сказал на это Гнатюк. — Организуй розыск, он-то живет здесь официально!

— Слушаюсь.

— А теперь по поводу ваших воспитательных методов. Садитесь. Ваш номер с моргом мне понравился. Я вам расскажу, как меня приучал к дисциплине мой начальник в… каком же это году?..

Вторник, 22 сентября, вечер

Ева с Николаевым обедали в маленьком кафе рядом с управлением поздно, часа в три. Ева надеялась к четырем уже удрать на дачу к Далиле и Кумусу, но Николаев позвал ее на допрос Кота. Ева купила в буфете апельсин.

Допрос проходил в кабинете следователя Калины Татьяны Дмитриевны, женщины без комплексов, как сказал о ней адвокат Покрышкина. Николаев и Ева пришли первыми, суетливая Татьяна Дмитриевна, запыхавшись, открыла кабинет и строго посмотрела на коленки Евы.

— У вас юбка не по уставу, — сказала она. Ева закатила глаза вверх, Николаев скучно посмотрел на ее юбку.

— Вроде в норме, — задумчиво заметил он.

— Это у меня в норме, можете измерить, а у Кургановой совсем не в норме!

— Придется отложить, — вздохнул Николаев.

— Что отложить?

— Допрос придется отложить, юбка — это дело серьезное.

— Вам все шуточки, а я люблю, чтоб все правильно было. Допрос веду я, влезете — удалю, — сказала она и, шевеля губами, стала читать дело Кота.

Николаев посмотрел на Еву, хотел сделать ей знак выйти на минутку, но вдруг заметил, что Ева напряженно думает о чем-то.

Татьяна Дмитриевна была женщина плотная, невысокая, с напряженными чертами лица — словно всегда в ожидании неприятного вопроса или зубной боли. Она никак не могла привыкнуть к тому новому, что происходило в стране и в отделе, защищалась строгой дисциплиной и полным отсутствием чувства юмора. Рядом с современным телефоном с автоответчиком и органайзером на ее столе стоял гордый красноармеец в буденовке и с винтовкой, которая торчала вверх длинным и острым бронзовым штыком. А рядом — небольшой темный бюст Ленина, прижимающий несколько необходимых небольших бумажек.

Кот и два охранника пришли минут через пять, Ева все так же напряженно смотрела в пол, задумчиво перебрасывая из руки в руку апельсин.

Кот сначала увидел следователя Калину. Он процедил сквозь зубы приветствие и уже садился на стул, когда Николаев чуть отошел в сторону и перестал загораживать Еву. Кот повернулся на движение, ноги его так и остались чуть согнутыми, он с ужасом смотрел на руки Евы Николаевны.

— Садитесь, задержанный, наш допрос записывается на пленку, говорите ясно и внятно. Вы захватили заложника в кафе числа… минуточку… неразборчиво, какое это число? — спросила Калина у Николаева, Николаев шагнул к столу, а Ева шагнула к Коту.

Кот закричал и бросился к двери. Охранники с трудом усадили его, еще раз проверив наручники.

Ева расковыряла у апельсина верхушку и теперь засовывала туда палец, медленно и осторожно. Она села рядом со следователем Калиной, но чуть сзади, так что та ее не видела.

— Подследственный здоров? — поинтересовалась следователь. В кабинете повисла тишина. Только шумно дышал Кот, не сводя глаз с Евы. — Здоров, — сказала Калина, не дождавшись ответа. — Ответьте, с какой целью вы захватили заложника?

Кот немного успокоился. Ева вытащила палец из апельсина и облизала его.

— С целью спасения его жизни.

— Его жизни угрожали?

— Да.

— Кто угрожал жизни заложника?

— Милиционеры. Гаишники, — пояснил он доверительно, уже почти успокоившись и оторвавшись взглядом от Евы. — Они меня увидели — и давай палить, а этот мужичок, такой пьяненький, бегать быстро не умеет, я его и прихватил, чтоб не убили ненароком.

— Почему сотрудники ГАИ стали в вас стрелять? — Калина наклонилась пониже над листами и скрыла зевок. — Что вы делали в кафе?

— Ну, ладно… Это я стал стрелять… Первый, ваша взяла. А потому что испугался!

Ева засунула теперь палец в апельсин быстро резко. По ее руке потек сок. Она медленно достала палец и опять облизала его. Калина заметила, что Кот все время смотрит куда-то в сторону, повернулась к Еве. Та протянула ей апельсин. Калина отказалась.

— Значит, вы испугались… Чего вы испугались?

— Ну… я испугался, что они пристрелят пьяного нечаянно.

— Подследственный, не путайте меня… Вы стали стрелять по милиционерам, потому что испугались их, забежали в кафе и там взяли заложника. Отвечайте на вопрос, почему вы стали стрелять в милиционеров.

— Ну… я… — Он не мог оторвать взгляда от рук Евы, Ева ритмично засовывала и высовывала палец из апельсина. — Я, знаете… Я подумал… вдруг я что-нибудь такое натворил, а они хотят меня за это убить… Ну, может, я банк ограбил когда-нибудь?

— Вы грабили банк? Когда, какой?

— Я не знаю, верней, не помню, это вы должны сказать мне, когда и какой, а я должен отпираться.

Ева подняла апельсин вверх и стала выжимать сок на высунутый язык. Николаев не выдержал. Он сделал знак Калине, что ему надо выйти. Открыв дверь, он позвал Еву. Ева встала, положила апельсин на стул и медленно прошла мимо Кота. Кот старался не упустить ни одного ее движения. Ева с удовольствием отметила, что страх у него прошел полностью.

— Слушай, — сказал ей Николаев в коридоре, — у тебя проблемы, и я готов тебе помочь. Немедленно, — добавил он, подумав.

— Каким образом?

— Пойдем ко мне. — Он потащил ее за руку. Ева освободилась.

— В чем у меня проблемы?

— Прямо здесь показать? Пойдем ко мне в кабинет, здесь это неудобно.

— А почему ты решил, что у меня проблемы? — Ева говорила, словно задумавшись о чем-то своем.

— Да ты так оттрахала апельсин, что я решил немедленно тебе помочь!

— Ах, это… Слушай, Николаев, ты знаешь, как положить ценность в банк?

— Какую ценность?

— Портфель, например, футляр.

— Нет, не знаю, слушай, что это ты делала с апельсином?

— Николаев, включись, надо срочно узнать, выдают ли в банке такой маленький ключик, если ты у них арендуешь сейф, понял?

— У Кота был такой ключ! — обрадовался Николаев и забыл про апельсин.

— У тебя есть отпечатки пальцев Слоника, а Кот проговорился про портфель, в портфеле должно быть оружие, на нем могут быть пальцы Слоника, это уже, считай, готовое дело.

— А если там нет пальцев?

— Тогда мы не слезем с Кота, пока он не подпишет, что это оружие Слоника. Тот самый портфель, с которым был Слоник, когда убивал Карпатого.

— И все-таки с тобой что-то не так, — сообщил Николаев, уже убегая.

— Да мне просто надо на природу, расслабиться.

На станции Капотня ни души. Только у закрытого магазина сидела еще не старая женщина. На маленьком раскладном стульчике. Она читала толстую книгу и продавала астры. Астры, темно-фиолетовые и ослепительно белые, полыхали у ее ног удивительным пятном. Ева смотрела на цветы из машины и вдруг почувствовала, что это уже было. Она уже видела что-то похожее, хотя могла поклясться, что никогда не была здесь, никогда не покупала таких фиолетовых астр поздней осенью в дачном поселке.

Когда-то учительница рассказала Еве про вторую, память, она боялась такого, она думала, что это воспоминание человека о его прошлой жизни, несколько смертей назад, когда он жил совсем по-другому, был другим, но однажды попал в беду в присутствии этих самых предметов, в такой же обстановке. Теперь они словно напоминают о чем-то. «А может быть, — говорила она, — это дежа вю» — предупреждение тебе: беги от таких мест, где тебе покажется что-то уже случившимся».

Женщина посмотрела на Еву через площадь. Потом она встала и свернула свой стул, взяла ведро и тяжелой поступью, зажав книгу под мышкой, пошла мимо. Ева окликнула ее и купила все фиолетовые астры.

— Возьмите и белые, они так пахнут, — сказала женщина. — Никакие цветы так не пахнут, как эти белые, видите, у них желтоватая серединка, только намек на цвет… Такой запах.

Ева понюхала белые астры.

— Нет, — сказала она. — Не люблю белый цвет.

В доме номер пять по улице Березовой царило веселье. Довольно упитанный светловолосый мальчик лет шести визжал и прыгал, держась за спинку стула, Ангел Кумус играл на губной гармошке еврейские мотивы, а Далила аккомпанировала ему ударными — она вдохновенно ударяла по дну перевернутого ведра.

Ева бросила куртку и цветы на пол и пошла, прихлопывая в ладоши, вокруг стула с мальчиком. Далила бросила ведро и, сдернув со стола скатерть, укуталась ею, изображая страстные переживания в танце.

— Танцуют все! Танцуют все! — кричал мальчик и прыгал, взметая легкие желтые кудряшки.

— А я… люблю… белые астры, — сказала Далила, запыхавшись окончательно и упав на диван.

— А что это у вас такая странная музыка? Национальная?

Ангел промолчал и убрал гармошку.

Он быстро и умело накрыл на стол, а когда все поели, так же быстро все убрал.

— Ну, как успехи? — спросила Ева на кухне. Далила мыла посуду, Ева стояла рядом и ощипывала листочки со стеблей астр.

— Полная расслабуха, — вздохнула Далила. — Отдыхаем.

— И что, он все это время так и молчит? Ничего себе расслабуха.

— Нет, это он к тебе привыкает… Он и с нами сначала молчал, потом говорил без остановки… Я записала две кассеты. Он не знает, что я его пишу, но знает о моей профессии. Такое впечатление, что жил сначала с родителями, потом с психиатрами, потом с Покрышкиным… Все. Больше ничего и никого в его жизни не было. Все остальное — творчество.

— Интересная история. — Ева усмехнулась. — Пошли общаться?

— Пошли.

Сначала Ангел Кумус сказал, что у Евы есть все шансы играть у Стаса.

— Играть и выигрывать?

— У Стаса не выиграешь… Но он хороший… добрый и умный… Он плохо понимает жизнь, поэтому стал ее… делать сам.

— Ангел! — Далила выключила свет, зажгла свечи и сидела с сыном на диване. Маленький Кеша засыпал. — Разве можно самому делать жизнь?

— Только это и интересно! — оживился Ангел.

— Но ведь жизнь сопротивляется! Она делает что-то свое.

— Надо быть независимым… ну, богатым и свободным. И все. Ничего жизнь с тобой не сделает.

— Ангел, но ты можешь заболеть, попасть в беду, под машину…

— Это не жизнь, это судьба, а я говорю про жизнь. Мне нравится жизнь, которую делает Стас, мне там хорошо.

— Тебе хорошо в его квартире? — спросила Ева.

— В какой квартире? А… Нет, ты не про то… ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ.

— Я тебя понимаю, Ангел. — Далила стала говорить совсем тихо, Ева поняла, что Кеша заснул. — Но как ты определяешь, что настоящее, а что сделано?

— Где мне хорошо, там и настоящее.

— Так не бывает! — сказала Ева. — Я не понимаю, объясни. Например, я прихожу в кино, подхожу к экрану, шагаю в него и оказываюсь в фильме. Например, про ковбоев. Скачу, стреляю, я самая меткая, самая красивая, я лучше всех, но потом на экране напишут «конец», куда я денусь?

— Ты, наверное, хорошо стреляешь? — спросил Кумус.

— Есть такой грех, — смутилась Ева и засмеялась. — Ловко ты меня поймал!

— Почему ты хорошо стреляешь? Я никогда в жизни не стрелял. Почему ты стала стрелять?

— Черт его знает, почему… А действительно, почему я на первом курсе стала ходить в тир… А потом на стрельбища и на соревнования… Далила, ты как думаешь?

— Сложно ответить сразу. Надо покопаться как следует в твоем детстве. Это может быть как ужасная обида на кого-то или что-то, так и постоянное преклонение перед красотой маленькой девочки, вот она и решает быть не только красивой, но в чем-то особенно важном превосходить мужчин. Хотя, честно говоря, твой случай особый.

— Мне все равно, была она красивой или ее кто-то обидел… Она взяла оружие и научилась стрелять, то есть она придумала себе свой мир и стала в нем жить.

— Браво, Ангел, — сказала Ева. — Ты знаешь, что Стас считает тебя чокнутым, а я не видела более разумного мужчины в жизни.

— Я не мужчина, — усмехнулся Ангел, — я — услуга… И я не разумен, потому что я — не личность… Ты мне понравилась, я готов жить с тобой, учиться стрелять, скакать на лошади… Если мне предложат что-то более интересное, я пойду туда. Я ничего никому не могу предложить сам. Я только умею защищаться, и то совсем немножко, если мне человек ну совсем не понравится. Вот Далила… она такая смелая, красивая, у нее хороший дом, я могу побыть немного ее мужем, если она захочет… или просто пожить здесь сторожем, или посмотреть за ее малышом… пока мне это будет интересно… Но я ее боюсь, — закончил вдруг Ангел.

— А меня ты не боишься? — спросила Ева.

— Нет… Нет. Но ты не фантазерка. Ты любишь действительность. Я с тобой просто не останусь, мне неинтересно.

— Ладно, Ангел, но и у тебя что-то есть, не может не быть этакого… интересненького… что-то, что можешь предложить и ты… Ну хотя бы немного поиграть.

— У меня ничего такого нет.

— Тогда расскажи, как ты участвовал в жизни других, с кем тебе было интересно?

— Зачем?

— Ну, я хочу знать. Например, я подозреваю Стаса в нехороших делах, а может оказаться, что это просто мои измышления, а для тебя с ним — игра… Стас знает, что я его подозреваю, и обороняется, что-то скрывает, придумывает, а ты можешь все рассказать просто и ясно. Окажется, что он ни в чем не виноват.

— И тогда ты отпустишь Стаса?

— А кто тебе сказал, что я его не отпускаю?

— Далила.

— Да, я это сказала, чтобы Ангел не порывался каждые десять минут идти на станцию звонить Стасу.

— Я тебя немного боюсь… тоже… ты, Ева, словно спешишь очень… меня это настораживает… И еще я хочу выпить… Можно?

Он смотрел на Еву, Далила показала Еве знаками, что нельзя.

— Слушай, Ангел, — Ева встала и потянулась, — давай наклюкаемся вместе, я тоже хочу выпить, но потом, сначала я тебе кое-что покажу.

Ева подошла к печке и осмотрела поленья. Выбрала одно, не очень толстое, и подозвала Ангела.

— Если я возьму эту деревяшку, обстругаю ее топором со всех сторон, чтобы она стала такой большой щепкой.

— Ты хочешь сделать кол?

— Я хочу проткнуть этим колом вампира, чтобы уничтожить его.

— Ничего у тебя не получится, потому что это не осина.

— А что это?

— Липа.

— Липа? А ты откуда знаешь?

— Я сделал себе один кол… На всякий случай… Я специально узнал, как выглядит осина, сам выстругал и теперь храню.

— Зачем это?

— У Стаса всегда полно вампиров. Если тебя укусит вампир, ты тоже станешь вампиром, когда умрешь. Правда, есть еще один способ. Можно отнести укушенного мертвеца в церковь. Если он там пролежит девять дней, его можно спокойно хоронить. Он не встанет.

— Где сейчас найти такую церковь, чтобы там спокойно уложить покойника на девять дней?

— Не обязательно церковь. Сейчас церкви может и не быть, но место осталось — это святое место. Раньше на каждом кладбище была церковь, надо только точно узнать где.

— Слушай, если Стас всегда с вампирами, то куда он девал укушенных?

— Иногда я ему помогал их прятать. Потом он сказал, что я делаю это не правильно, не мое это дело…

— Тебе нравилось встречаться с вампира-ми? — спросила Далила.

— Сначала я их боялся, но они такие красивые… Это восхитительно, когда страшно! Мне иногда кажется, что все женщины — вампиры. Потенциальные, — добавил он, заметив взгляды, которыми обменялась Ева с Далилой.

— А допустим, — Далила задумчиво посмотрела в темное окно, — я хочу стать вампиром, — что для этого нужно?

— Нужно, чтобы тебя укусил вампир.

— В шею?

Ангел занервничал, встал и стал ходить по комнате.

— Вы задаете вопросы, как дети!.. Я не умею отвечать на такие вопросы… Если я у тебя спрошу, как стать сумасшедшим?

— Понятно, понятно! — согласилась Далила. — Но ты можешь устроить, чтобы меня тихонько так укусил твой знакомый вампир? Вот сюда!

— У меня нет знакомых вампиров! — возмутился Ангел. — Я их уничтожаю! Если тебя вдруг укусит вампир, я и тебя должен уничтожить.

— Ангел, а как ты тогда ее уничтожишь? — Ева наконец нащупала хоть что-то. У нее уже стала кружиться голова от нереальности разговора.

— Сначала она умрет, потом я должен буду проткнуть ее колом или отнести на святое место.

— Например, в морг?

— Какой еще морг?

— Ангел, ты что, не знаешь, что такое морг? Это такое место, где лежат мертвые.

— А… я понял… Если этот… морг стоит там, где раньше была церковь, то в морг.

— Ангел, я так думаю, что ты еще никого не протыкал своим клином, а только относил в… такое место, где была церковь.

— Да… Нет, я не должен никому об этом говорить, это повредит Стасу.

— Стас это снимал? — Ева старалась не выдать волнения голосом.

— Нет, это я снимал… Стас… он это делал.

— Стас был вампир?

— Да нет же, вампиром может быть только женщина! Не надо говорить на эту тему! Не надо! Не надо!

— Как ее зовут, Ангел, — КАК ЕЕ ЗОВУТ? — Ева не выдержала и вцепилась в Кумуса руками, он осторожно отдирал ее пальцы.

— Отстаньте от меня, я ничего не скажу. — Ангел грохнулся на колени и поднял руки вверх. — Силы небесные, спасите меня и этих несчастных, я сейчас назову имя, я должен это сделать, они не отстанут! Они сами не ведают, что творят!

Ева удивленно уставилась на Кумуса, а Далила сидела не двигаясь, сцепив ладони с такой силой, что они побелели.

— Хватит мне твоих представлений, назови ее имя, имя, Ангел, это очень важно!

— Пусть она явится и скажет, пусть она явится и сделает это, пусть придет та, имя которой НИЯ!

Наступила тишина. Сладко посапывал на диване Кеша. Ангел Кумус застыл на коленях, он старался не дышать, словно к чему-то прислушивался, по лицу его катился пот. Где-то далеко в тишине проехала машина. Ангел устало поднялся и вышел из комнаты. Он вернулся через несколько секунд и стал зажигать все лампы в комнате. На столе продолжала гореть забытая свеча, пламя у нее оказалось красно-оранжевым и маленьким в ярком свете.

— Мало освещения, — сказал он и стал распаковывать свою камеру. — Ничего не получится, очень мало света.

— Что ты делаешь, Ангел? — Далилу уже трясло от страха, а Ева смотрела на его приготовления с улыбкой.

— Надо снимать… Мы ее позвали, сейчас будем снимать. Сейчас она придет… Жаль, Стаса нет… И света мало.

— А что, она всегда приходит, если назвать ее имя?

— Всегда. Она тебя укусит, — сказал он Далиле ласково, — ты умрешь, я должен буду избавить твою душу от вечных мучений…

— По-по-чему это меня? — возмутилась Далила.

— Ты сказала, что хочешь стать вампиром.

— Но если ты меня тут же оттащишь в церковь, я же не буду вампиром!

— Не будешь. Я тебе не дам. Но ты ощутишь миг смерти. Он очень сладостный. А потом я тебя проткну колом, он у меня всегда с собой. — Ангел медленно вытащил из кожаного футляра от видеокамеры небольшой острый кол. — Кстати, здесь есть морг поблизости?

— Подожди, подожди… — Ева решила выяснить все подробней. — Почему ты должен тащить ее в церковь… или протыкать клином? Пусть она будет вампиром, а? Таким симпатичным, — добавила она, задумчиво глядя на Далилу.

— Я доктор Кумус, — сказал Ангел, судорожным движением пригладив волосы. — Я тот — кто уничтожает вампиров.

— Теперь я уже ничего не понимаю… Если ты уничтожаешь вампиров, почему бы тебе не проткнуть эту… Нию, которая всех загрызает, и больше не будет никаких вампиров вообще. Ты что, боишься остаться без работы? — Ева храбрилась, но что-то странное было в облике Ангела, что-то очень заразительно страшное.

— Ты второй раз назвала имя Великой, ты готова к встрече с ней?

— Ангел, почему?

— Она не человек. Она из другого мира. Я тоже потерялся, люди меня не принимают. Когда я соединюсь с самим собой, я сумею уничтожить ее, но не теперь.

— А когда ты это… соединишься с собой?.. Сегодня, например, вторник. — Далилу трясло, у нее стучали зубы. — К четвергу, как, а?

— Это будет в другой жизни.

— И ты ни разу не попробовал… ну, проткнуть ее, эту Нию? Вдруг ты уже соединился с собой и не заметил?!

Ангел посмотрел на Еву грустно и ласково.

— Ты третий раз назвала имя. Она здесь.

На улице стукнула дверца автомобиля. Все трое подошли к окну. Из большой белой «Волги» выходили тоже трое, они были одеты в черные обтягивающие трико. В свете одинокого фонаря у дверей дачи странно высветились их лица, похожие на диковинные маски, потом, приглядевшись, Ева поняла, что это карнавальные очки, разукрашенные блестками. Одна из них была женщина, ее тонкое и мускулистое тело такой обтягивающий костюм только украшал, а вот мужчины были погрузней, с наметившимися животами, обтягивающая синтетика уродовала их, превращая в ходячих гусениц. Особенно смешно смотрелись в их руках небольшие короткоствольные автоматы.

— Ложись! — крикнула Ева и свалила Кумуса на пол рядом с собой.

— Ч-что это?.. — Далила несколько секунд стояла вытаращив глаза, потом схватила сына и побежала по лестнице на второй этаж. Со второго этажа вела почти отвесная лестница на чердак, Кеша проснулся, она заставила его сесть на ее спину и уцепиться покрепче руками, он сонно обхватил ее шею и спросил:

— В чего играем?..

— А… это самое, как его… в вампиров играем… держись крепче, будем прятаться..

— Вампиры не любят чеснок… Мы ползем на чердак, потому что там чеснок?

— Вот именно… Чеснок.

— А крест, ты взяла крест?

— Кеша, молчи, ради Бога, не разговаривай, какой крест?

— Тогда нам конец, — сказал Кеша, помогая ей затащить тяжеленный сундук на крышку чердака.

Далила заставила его лечь на пол, сама стащила в кучу несколько веревок, выбрала те, которые покрепче, и начала связывать их. Руки ее дрожали, она молила Бога, чтобы у Евы было оружие.

— Только бы у нее был пистолет… У нее должно быть оружие, — уговаривала она сама себя, не замечая, что бормочет вслух.

— А на вампиров оружие не действует, — авторитетно заявил Кеша. — Лично я сделаю крест. — Он отобрал у Далилы маленькую веревку и стал переплетать две небольшие палки.

— Что же это такое происходит? Что это за бред соб-бачий? Какой крест, слушай меня внимательно: я сделаю веревку, если все будет очень плохо, ну, например пожар или перестрелка, мы будем вылезать вон в то окно и спускаться по веревке вниз, потом оч-ч-чень тихо проберемся на соседний участок… И там посмотрим.

— Класс! — сказал Кеша.

А у Евы оружия не было. Ее маленький пистолет лежал в автомобиле. Пока Далила лезла на чердак, Ева судорожно выключала все лампы. Когда она клацнула последним выключателем на стене, по окнам ударили автоматные очереди. Ева сначала упала на пол, закрыв голову руками, потом осторожно выглянула сквозь осколки. Женщина была без оружия.

— Как же мы будем снимать, света нет! — громко и возмущенно сказал Кумус, он пытался стать на колени.

Ева резко и не очень сильно ударила его ребром ладони в горло, Кумус словно задохнулся, Ева взяла его за волосы и осторожно приложилалбом об пол, тогда он дернул ногами и затих. На звук его голоса раздались опять очереди, теперь были выбиты почти все стекла, со стен посыпались фотографии. Ева звонко вскрикнула и тихо поползла к двери.

На улице переговаривались. Потом сочный женский голос прокричал:

— Ангел, я пришла за тобой, иди ко мне, мой Ангел!

Ева смотрела на лежащего без сознания Ангела, холодный воздух пробрался из сада, Ангел сморщил лицо, словно от кислого, но в себя так и не пришел.

— Ку-у-мус, великий доктор и магистр, где ты? — В голосе женщины было веселье.

— Вампиры, значит… — Ева осторожно поднялась на четвереньки, потом выпрямилась у самой двери, вжавшись в притолоку. В разбитое окно заглядывало диковинное лицо хищного насекомого. По полу запрыгал луч от фонарика.

— Здесь он… Может, пристрелили…

В коридоре раздались шаги. Ева напряженно прислушивалась — шел один. Она опять присела и, когда мужчина шагнул в комнату, чуть задержавшись у двери, резко распрямилась и ударила его головой в лицо. Мужчина вскрикнул словно удивленно, схватился за разбитый нос, Ева сделала резкий и сильный удар локтем в живот, потом подхватила согнувшегося себе на спину и перекинула его через правое плечо.

— Тише… тише… — сказала она, отдуваясь. — Дом развалишь, килограммов сто, не меньше… — Она ногой подтянула к себе оружие, стараясь не отходить далеко от стены.

— Миша, — позвали с улицы, — ты что там?

— Тише, Миша, тише. — Ева вышла в коридор, дверь на улицу была открыта, она смахнула рукавом капли пота с бровей, проверила предохранитель у автомата и шагнула, не прячась, на крыльцо.

Женщина ни слова не говоря попятилась и побежала к машине, ее напарник вскинул автомат, тогда Ева выпустила две короткие очереди им по ногам. Женщина упала красиво, вскинув руки, и еще продолжала ползти, без единого звука. Мужчина завизжал свиньей и сел тяжело и сильно большой задницей на землю.

Ева подняла с земли его автомат, осторожно подошла к машине. Дверцы были открыты, в машине никого. Ева попробовала багажник — он был закрыт. Она постояла над тяжело дышащей злодейкой, сдернула с ее лица маскарадные очки. Лицо было странно разукрашено синей и красной краской. У самых глаз по векам к вискам шли два крыла, вокруг носа, у губ и на подбородке извивались симметрично две змеи, на одной щеке был нарисован странный знак.

— Это ты — Ния, великая и могучая, из другого мира? Крепись, мне тебя до рассвета еще надо успеть допросить…

— По… Пошла ты… — Женщина сжимала руками ногу, над коленкой выстрелом разорвало синтетику костюма, обнажив белое тело с развороченной небольшой дыркой.

Ева обошла, осторожно ступая, дом, с другой стороны она заметила спускающуюся из чердачного окна веревку.

— Далила!

Ни звука. Ева вернулась в дом, поднялась на второй этаж, но дверь на чердак открыть не смогла. Она надела куртку, включила свет. По всей большой комнате валялись осколки стекла и фиолетовые астры. Упитанный мужчина в нелепом черном трикотажном костюме в обтяжку лежал у двери. Ева связала ему руки и ноги полотенцами. Ангел Кумус лежал на полу у окна, подогнув ноги, и спокойно дышал. Ева накрыла его покрывалом и вышла на крыльцо. Женщина лежала на мокрой траве не двигаясь, похоже, она была без сознания. Второй мужчина сидел, стонал и ругался матом, не умолкая. Через полчаса Ева сказала, что, если он не замолчит, она его пристрелит, и в этот момент послышался шум подъезжающих машин.

Из «скорой» выбежали два санитара с носилками и уложили на них женщину.

Из милицейской машины вышли Далила и трое милиционеров. Подойдя, они козырнули, один из них, пожилой, взял у Евы автоматы. Далила, заикаясь, стала объяснять, все вошли в дом.

— Мы прибежали к соседям, потом я оставила там Кешу, потом я побежала на станцию и позвонила в милицию, они сказали, что передадут в твое отделение, а пока приедут наши… то есть ваши… как это, местные… Я все рассказала про вампиров, они, похоже, мне не верят. Если им не показать немедленно Ангела Кумуса, они заберут меня в психушку, честное слово. Где этот доктор, магистр? Представляешь, я — в психушке, меня никогда оттуда не выпустят, тебе… не смешно? — Далила села на диван и засмеялась — истерично, громко и с икотой.

— Да… — сказала Ева, оглядывая комнату. — Где он?

Кумуса не было на полу.

Ева смутно помнила, как она бросилась к окну, потом перемахнула через него и упала на землю; она вставала с трудом, ноги ее не слушались, она даже словно видела все в замедленном кино: вот она медленно поднимается и хочет бежать, а в свете зажженных фар машин бежит Ангел Кумус, на шее у него завязано узлом покрывало, покрывало трепещет сзади тяжелыми крыльями, Ангел уже почти добежал к носилкам с женщиной, один из милиционеров выбежал на крыльцо, тоже очень медленно бежит за Кумусом, но он далеко… Санитар — он возился с упитанным злодеем, — почувствовав неладное, медленно встает с колен и бежит, он ближе всех, но он тоже не успеет… Ангел Кумус в одной руке крепко держит белый острый кол, а в другой — большой камень, ему тяжело бежать, и голова болит, а на лбу ссадина, но он… добежал… он приладил кол над сердцем… очень важно попасть в сердце! Он колотил и колотил этим камнем по колу, забивая деревяшку в дергающееся тело. Кумус оказался очень сильным, его оттащили с большим трудом, тогда он стал дергаться и кричать.

— Я сделал это! — кричал он радостно. — Я сделал это, вы видели, я сделал ЭТО! — Он кричал и прыгал, пока его не огрели дубинкой по голове.

— Да что же это… тут такое происходит! — заорал подбежавший милиционер и добавил несколько крепких выражений, которые, как отметила про себя Ева, просто и понятно объясняли, что именно тут происходит.

Среда, 23 сентября, утро

Возбужденный, свежий и розовощекий Николаев ворвался в кабинет Евы. Она сидела за столом, подперев голову руками.

— Гнатюк сказал, что ты сделала дело Покрышкина! У него сегодня как раз истекает срок его задержания, рассказывай! — заорал он.

— Все пропало, — тихо сказала Ева.

— Так, понятно. Ты поэтому такая кислая?

— Его отпустят, но я не виновата.

— Я понял, а кто виноват?

— Магистр Ангел Кумус… Он убил главного вампира, Нию… Вчера, на даче Далилы.

— Понятно… Абсолютно все понятно. Нет, ничего мне не понятно! Ты была на даче? Почему этот Ку… мус был у Далилы?

— Мы туда его привезли. Мы стали его раскалывать в неформальной домашней обстановке… Он сказал, что он призван уничтожать вампиров, и назвал имя главного — Ния. Как только мы трижды произнесли это имя, она явилась! Пальба, небольшая драка… он воткнул Нии в сердце осиновый кол… Он всегда носит этот кол с собой… Я, например, не могу отличить липу от осины, а он может… Если бы я не замешкалась, он бы не убил эту Нию, мы бы запросто ее приперли и доказали, что Марину Улыбку убила она. И не только ее. У Покрышкина была настоящая фабрика смерти. Он придумывал сценарий, находил дурочку, желающую стать великой актрисой. Ния убивала ее прямо в кадре, Ангел снимал, получалось дорогое кино! Потом Ангел прятал труп, он считал себя магистром, спасающим мир от вампиров. Относил их в святое место. Четыре женских трупа, подкинутых в морг два года назад, помнишь? Вот так.

— А! Я понял! Ты смотрела фильмы этого придурка? Подожди… Убивала женщина? Она играла у Покрышкина вампира? Я видел его вампира, он мужчина… Хотя, может, это и женщина была… У него татуировка была на лице, на щеке какой-то иероглиф…

— У нее еще были две мерзкие змеи и крылья?

— Ну!

— Она ждет тебя в морге. Николаев прошелся по кабинету и посочувствовал:

— Да… Ну ты и влипла… А все почему, знаешь?

— Почему?..

— Потому что не поехала со мной, не пошла в ресторанчик, не съела печенку с луком, не пила со мной вино, не залезла ко мне в постель и не сделала это со мной пять раз!

— Господи… печенка… меня тошнит!

— Не разбудила меня на рассвете, не сказала, что я единственный и неповторимый, не сварила кофе, не надела мой халат! Нет, тебя понесли черти на дачу, к вампирам, к осиновым кольям! Ну почему со мной никогда ничего такого не происходит?!

— Николаев… Если я сейчас не посплю, я… Я не буду говорить, что я сделаю… Отвези Ангела Кумуса на опознание… Запиши его показания… Мне уже почти все… почти все из управления сказали, что они думают по этому поводу… Отвези Кумуса на медицинское освидетельствование, и дай тебе Бог, чтобы его признали невменяемым!

— Почему это? Какой же он преступник, если он больной!

— Потому что если его осудят, кто же будет уничтожать вампиров, — они везде, Николаев! Они везде!

Закованный в наручники Ангел Кумус задумчиво смотрел на лицо убитой им женщины. Николаев приехал с ним в морг после обеда, служитель выдвинул нужное тело из холодильника до пояса.

В заключении о смерти говорилось о проникновении в область сердца тупого предмета, Николаев старался не смотреть на уродливый шов вдоль грудной клетки после вскрытия.

— Это не она… — задумчиво сказал Ангел Кумус.

— Это та самая женщина, которую ты убил, вогнав ей кол между ребрами, посмотри внимательно, голубчик.

Голубчик Ангел Кумус заморгал и наклонился над женщиной.

— Если я сделал это… с этой несчастной… вы понимаете, что это значит?

— Конечно. Пожизненное. — Николаев не стал уточнять, что это в том случае, если не докажут, что и все остальные жертвы убиты Кумусом.

— Да ничего вы не понимаете! — заорал вдруг Ангел. — Она жива, Ния жива!

— А это кто?

Ангел молчал, шумно дыша.

— Я воткнул ей кол, — сказал он» наконец. — Она должна была рассыпаться в прах, перед нами должен лежать скелет с остатками плоти!

— Считай, что это и есть скелет с остатками плоти.

Ангел перестал замечать Николаева, он нервно ходил возле холодильника.

— Она жива, — бормотал он. — Она ушла от меня, она жива, и ей нужна кровь… Неужели, — сказал он вдруг с ужасом, — Бог мой, неужели?!

— Что такое, голубчик, что случилось?

— Неужели я так и не соединился с собой? Николаев вытер лоб рукой.

— Поехали, я должен срочно отвезти тебя на освидетельствование. Даже мне очевидно, что ты ненормален.

— Да-да, — сказал Ангел. — Если докажут, что я болен, меня и судить не будут… Я немного полечусь и смогу найти ее. А где мой кол?

— Вещественное доказательство.

— Скажите подружкам… которые меня увезли, что кол нужно делать только из осины, а потом — не перебивайте меня, это очень важно! — в полнолуние воткнуть его в землю и произнести заклинание: «Освобождаю душу свою и сердце, со мной силы небесные», выдернуть кол и спать с ним на теле до рассвета.

— Я так и передам, не волнуйся, какие проблемы! Слушай, Ангел, может, ты и псих, но не дурак… Почему ваша актриса… Марина… Марина… Улыбка, вспомнил, почему она оказалась на решетке, что, действительно несчастный случай?

— Я не знаю про решетку… Я видел, как укусили Марину, потом я взял ее на руки… а он так свесился с шеи…

— Кто свесился?

— Крестик… Понимаете, у нее на шее был крестик, значит, с ней ничего не могло случиться, она укушена, но вампиром бы она не стала, я так Стасу и написал в записке, положил ее на кровать… и все…

Среда, 23 сентября, вечер

Ева подписывала документы Стасу Покрышкину, адвокат Стаса монотонно и без пауз перечислял Еве нарушения УПК, которые она допустила при задержании Стаса и похищении психически больного Ангела Кумуса.

— Как же ты теперь без оператора? — спросила Ева у Стаса.

Стас молчал, он нервно прятал дрожавшие руки и не поднимал глаз.

— Кстати, это подписка о невыезде, может, я еще сумею тебе соучастие сделать… И скажи, почему это Кумус тело Марины не запрятал?

Как это было? Он заболел, что ли? Как это было?

— Молчать! — закричал тонко адвокат, видя, что Стас вздохнул и хочет что-то сказать.

Подошел Николаев, показал Еве жестами, что все сделал.

— Я знаю сию тайну, — сообщил он. — На Марине был крестик, вот так.

Видя, что его не поняли, он разъяснил:

— Марину убивает эта ваша… вампир, ваша напарница, Ангел снимает, вы рядышком тут, сострадаете… Потом вы уходите. Проводить, скажем, даму до машины, или к вам приходит актриса, вы тянете время, немного с ней прогуливаетесь или куда-нибудь зашли выпить… Возвращаетесь домой, а там подарочек, на вашей кровати, которая из немецкого каталога! Этот гад Кумус почему-то решил, что Марина проснется как ни в чем не бывало, поскольку укус вампира не должен причинить ей вреда из-за крестика, — он плохо понимал, что они уже мертвые… Вы кладете Марину на решетку, девочку поите и звоните в милицию… Ну что, правильно?

— Да тут весь отдел с ненормальной фантазией! — Адвокат был совершенно искренне возмущен. — Вы думаете, мы ограничимся жалобой?

— Ну что вы такой злой, — сказал Николаев и вдруг зашипел.

Все удивленно уставились на огромные клыки у него во рту.

— Да это просто… сумасшедший дом! — Адвокат уводил Стаса, Стас все поворачивал голову и оглядывался на Николаева.

Николаев вытащил изо рта пластмассовую пластинку с клыками. Ева молчала, вытаращив на него глаза.

— Я думал, тебе понравится…

Николаев долго уговаривал Еву пойти с ним поесть, но она согласилась только на мороженое. Он предложил пригласить и Далилу. Ева равнодушно пожала плечами. Николаев позвонил из автомата. Рассерженный старческий голос ответил ему, что у Далилочки нервный срыв.

— Слушай, — спросил он у Евы в кафе, — а как это бывает — нервный срыв у психоаналитика?

— Понятия не имею… Вообще, она вела себя на даче очень правильно… Почти… Залезла с ребенком на чердак, крышку чердака завалила, по веревке спустилась вниз с другой стороны дома, добежала до соседнего дома, оставила там ребенка и позвонила со станции в милицию.

— Что, там еще и ребенок был?! Ну, вы повеселились… Кстати, Ангел Кумыс…

— Кумус!

— Да, Кумус… он передал тебе кое-что… сейчас вспомню… Так. Сначала ты срубаешь дерево… Осину, да, обязательно осину! Делаешь из него кол — посмотришь потом в вещдоках, какого размера, — потом в полнолуние закапываешь этот кол в землю и говоришь… Черт… Что там нужно говорить?.. Забыл… Подожди, это не все, потом этот кол надо положить на свое тело, желательно голое, и заснуть… Кажется, все…

— Слушай, Николаев, если ты отвезешь меня домой, если ты проявишь такое невозможное внимание и заботу… Я расскажу тебе один мой секрет.

— Да я тебя на руках затащу в квартиру! В Мишине у своего подъезда Ева сказала Николаеву, что она, вероятно, влюблена.

— Тяжелый случай. И как он, положительный, смелый? — Николаев гордо выпятил грудь.

— Я его толком и не помню… Стараюсь вспомнить его лицо… и не могу.

— Ты хочешь сказать, что это не мое лицо?

— Не твое. Я устала и хочу спать.

— Но ты же знаешь его имя, ну, особые приметы!

— Точно… У него татуировка на ногах.

— Что, на обеих?

— Да. Там что-то про родину написано… Неприличное.

— Ну, знаешь… Где же ты его нашла… с голыми ногами в сентябре?

— На даче.

— Что, вампир?

— Да нет, это было раньше… На выходных… Но дача та же. Просто заколдованное место какое-то… Спокойной ночи, Николаев.

— Утром — в банке, — предупредил Николаев.

— В каком еще банке?

— Банк «Оникс», они сегодня мне не дали влезть в сейф Кота — для этого нужно постановление и разрешение и еще черт-те что.

Гнатюк все сделал, утром можно попользоваться ключиком.

Ева вылезла из машины, хлопнула дверцей. Ноги не двигались. Она с тоской посмотрела на свои окна. Третий этаж.

— Я донесу! — предложил Николаев.

Она покачала головой и побрела к подъезду.

На лестничной клетке не горела лампочка. Ева пошла по ступенькам медленно, ступать старалась тихо. На четвертом этаже горел свет, она увидела бесформенную массу у своей двери, прижалась к стене и вытащила из-за пояса пистолет. Прижимаясь спиной к стене, она медленно подошла к своей двери. На полу, обхватив колени руками, сидела Далила. Она подняла голову, потом бросилась к Еве, и обхватила ее ноги.

— Они убьют его, убьют! Я так не могу жить! Не может такого быть, он невиновен!

— Господи, ну что за день такой! Я устала, кого еще убьют?

— Ангела… Кумуса… магистра, — захлебываясь, говорила Далила.

— Да никто его не убьет, он невменяемый, он псих, понимаешь?

— Убьют!

— Не убьют! Заткнись и заходи в квартиру.

Ева стала раздеваться сразу, у дверей. Пока она дошла до ванной, она раскидала повсюду свою одежду, потом включила воду и голая пошла на кухню ставить чайник.

— Почему ты не пришла в кафе? Николаев меня кормил мороженым и рассказывал, как правильно сделать осиновый кол… Ты можешь сесть на шпагат? Я — могу. — Ева растянулась на полу.

— Не знаю… Они убьют его! — причитала Далила.

— Ты меня заколебала, понимаешь, ты должна меня успокаивать, анализировать мое состояние и выписывать рецепт. А ты что делаешь? Ты нагнетаешь обстановку.

— Ева… Ева, надо что-то делать!

— У тебя истерика затянулась. Лично я иду в ванную, там я пью чай с ликером, а потом лягу в постель и попробую заснуть, если ты, конечно, к тому времени замолчишь и потеряешь где-нибудь сознание до утра.

Ева заваривала чай, Далила скулила, стоя рядом. Ева залезла в ванну, Далила продолжала в том же духе, сидя возле нее на полу. Ева не выдержала, открыла кран с холодной водой, поманила ее пальцем, с наслаждением уцепилась за желтые волосы и засунула голову Далилы под кран.

— Идиотка… Неврастеничка! — завопила Далила, когда смогла вырваться.

— Слава Богу, вспомнила и про меня!

— Как я пойду домой?! У меня волосы сохнут два часа. Нет, какая ты гадина, а?!

— Девушка, вы здоровы! Я уж думала, ты вся истечешь слезами.

— Это просто свинство, — говорила Далила, стуча зубами, прижав к себе телефон и усаживаясь на тахте. — Мне надо позвонить няне… Мне завтра рано вставать… Это, конечно, гнусно с моей стороны, но я очень хочу есть. Алло! Это я… Матильда Ивановна, я не приду домой, у меня голова мокрая… Что? Меня облили водой. Да все в порядке! Я у подруги. Змея подколодная, а не подруга. Это я не вам. Спасибо… Когда Ева вышла из ванной, спокойная и горячая, она обнаружила, что Далила спит на ее тахте, обняв телефон и улегшись поперек. С ее спустившихся до пола волос натекла лужа.

Четверг, 24 сентября, утро

— Ева… Ева, проснись. Ева! Это я, ну?

— Кто это — я?

— Это я, Далила. Я хочу извиниться. Ну проснись же!

— Когда?.. Который час?

— Шестой час, просыпайся, надо вставать на рассвете, чтобы правильно использовать приобретенную за ночь энергию.

— Ты все издеваешься? У тебя продолжается истерика, или как это понять? За что ты меня ненавидишь и не даешь мне спать?! Исчезни.

— Если ты уже проснулась, то я включу свет.

— Нет!

Далила включила настольную лампу.

Ева увидела ее — полностью одетую, аккуратно причесанную, насколько это можно было с ее волосами. Она наклонилась над Евой, дохнув зубной пастой.

— Я только хотела сказать тебе «спасибо» и извиниться за вчерашнюю истерику.

— Ну? Ты извинилась? Получай!..

Ева с наслаждением размахнулась подушкой и тяжело хлопнула Далилу по голове. Далила невозмутимо сдула с лица волосы и стала медленно снимать плащ.

— Слушай, — сказала Ева устало, — я тебя уже ненавижу. Неужели ты собираешься со мной драться. Ну будь человеком, дай мне поспать!

— Я сварю тебе кофе, ты плохо выглядишь.

— Нет, я не верю, ни один мужик меня так не доставал, убирайся!

Далила стучала на кухне посудой.

Ева выключила лампу, накрыла голову подушкой, но, повертевшись, поняла, что больше не заснет. Она встала и, пошатываясь, пошла на кухню.

Далила сидела за столом, возле нее дымились две маленькие чашки, она бессмысленно таращилась в темное окно.

— Слушай, почему бы нам не выспаться как следует, какого черта, вообще!

— Я должна быть дома не позже семи без четверти.

— И что будет? — Ева села на стул и зевнула от души.

— Кеша просыпается и залазит ко мне в постель. Пожелать доброго утра.

— А если ты не одна?

— Без пятнадцати семь я всегда и везде уже одна.

— Это твоя жизненная установка? Ну, насчет сына? Когда-нибудь он же должен перестать бегать к тебе в постель по утрам.

— Я с ужасом думаю об этом времени.

— А что это ты так разволновалась вчера насчет Кумуса?

— Абсурд. Полный бред. Сюрреализм. Я — специалист в своей области… ну, предположим, что это так… Он живет рядом, но в выдуманном мире, я — единственный, кто должен ему помочь, а в результате нашего контакта я начала верить в вампиров.

— Разве ты помогаешь психически больным? Я думала, что ты специализируешься по контактам, производственному климату и тому подобному, — ты же не психиатр.

— Да, но обычно люди, имеющие трудности в общении, всегда очень близко подходят к такой грани… за которой начинается диагноз для психиатра. Наверное, я слишком впечатлительна… для специалиста. Я хочу с тобой встретиться, — закончила она вдруг неожиданно. \

Ева только что выпила кофе и застыла с чашкой у рта.

— Да, конечно, мы сто лет не виделись, я очень соскучилась по тебе, почему бы нам не встретиться!

— Сегодня в восемь ты сможешь?

— Нет, давай в шесть, это через десять минут, не придется никуда ехать. Здравствуй, Далила, как я рада тебя видеть!

— Я имею в виду вечер. — Далила встала и пошла одеваться.

— Неужели? Я не доживу. — Ева, беспрерывно зевая, проводила ее до двери, задумчиво посмотрела на часы, решила полежать пять минут, но только она прилегла, как зазвонил телефон.

— Если это ты, — сказала Ева, едва ворочая языком, — то лучше вернуться сюда, я тебя придушу, и все. Чехов. Классика.

— Это из анекдота? — спросил Николаев в трубку. — Я тут стою с портфельчиком, довольный и сытый, а тебя все нет. Мы должны были в банке встретиться!

— Но в девять же, а не в шесть!

— В девять? Да, но пока я туда-сюда, пока открыли и зафиксировали, уже и пол-одиннадцатого.

— Не может быть!

— Слава Богу, ты просто проспала, а я уж подумал, что того… Если хочешь, я за тобой заеду, приедем вместе в управление.

— Нет. Давай быстрей портфель на отпечатки, я доеду сама.

Спать хотелось невыносимо.

День завертелся. Еве принесли заключение мед-эксперта по поводу смерти Елены К. — той самой, с которой так успешно справился Кумус вечером. Обстоятельства и причина смерти были Еве известны, поэтому она прочла внимательно только приписку снизу. Елена К, была девочка без комплексов, она с удовольствием колола в руку наркотики и не собиралась лечиться от гонореи. И это при полном здоровье практически всех жизненно важных органов.

В двенадцать пришел противный Демидов и ласково сообщил, что Коту будут выдвинуты обвинения в захвате заложника, «кстати, скончавшегося, так что его показаний не будет», незаконном хранении и применении оружия и оказании сопротивления при аресте.

— Он же был в розыске! Что там у него?

— В Екатеринбург направлен запрос, но у вас же всегда так, Ева Николаевна: ловите «шестерку», визгу на всю Москву, а потом требуете, чтобы он получил много и сразу за всех.

— Мне не нужен никакой запрос. Убийство коммерсанта в январе, ограбление банка — два охранника, наезд на машину ГАИ — трое убитых. Там так много, что сразу не запомнить.

— И все это — ваши предположения, да еще к ним можно приложить сильную такую уверенность, что всем этим руководил некто Слоник — главарь, злодей! Почему бы вам, Ева Николаевна, не начать писать?

— Что… писать?

— Романы. Приключенческие романы с бравой героиней, которая всегда и везде побеждает! Она неотразима, непобедима и апельсины любит.

— Интересная мысль. Мне тут пришло в голову, как-то даже неожиданно, что вы всегда такой нервный и придурковатый, когда меня видите, потому что я вам нравлюсь. Как насчет сегодняшнего вечера? Хотя нет, сегодня у меня свидание. А как насчет завтрашнего утра? Часиков в пять-шесть? В это время я очень заводная!

Николаев столкнулся с разъяренным Демидовым в дверях.

— Не дыши так громко, — Николаев ласково отряхнул пылинку с пиджака Демидова, — а то я подумаю, что ты нашкодил!

Николаев пришел поделиться своими сомнениями. Он не верил, что им дадут довести дело Кота до конца. Как только на портфеле обнаружится что-то интересное, Кот будет обрабатываться в другом отделении, а у эфэсбэшников методы отработанные: информация в обмен на…

— Что в портфеле?

— Значит, так, — перечислил Николаев, — старая «беретта», два патрона в стволе, новенький отполированный «Макаров», глушитель к нему, обойма полная, маленький аккуратный обрез, самодельный, очень изящный, ствол вот такусенький, нарезной, приклад обработан дополнительно, утолщен и специально вырезан под плечо… Как ребенку делали! Две гранаты, две запасные обоймы для «Макарова».

— Ничего интересного. Разве что обрез.

— Поехал мой опер в Тулу, знаю я там добрых ребят, они любят такие вещи делать.

— Кстати, Волков вышел?

— Болеет, бедняга, но увольняться не собирается. Гнатюк говорит, что он воспитуем, в принципе. А Коля мой сгинул. Вчера двух китайцев в Москве-реке выловили, я думал — он… Поехал с Волковым в морг на опознание. Не опознал. Говорит, не Коля это. — Николаев задумчиво смотрел в окно, играя желваками. — Расстроился, бедный: китайцев ужас как любит.

— С Волковым что-то не в порядке. Читал его личное дело?

— Читал. Все в порядке. Кто у нас сейчас не увлекается боевыми искусствами Востока, будучи гадом и трусом? Традиций-то никаких!

— Он будет мстить.

— Он будет хлебало себе в органах искать и дружков проштрафившихся подбирать!

— Ладно, по делу. Николаев, давай побегаем от наших братьев. Ну хотя бы заключение по поводу этого портфеля первые прочтем, в конце концов! Проволыним чуть-чуть, нужен еще один допрос Кота, когда заключение будет.

— А если оно пустое?

В дверь постучали. Выдержали несколько секунд. Потом дверь открылась, и радостная розовая физиономия оглядела кабинет.

— Майор Николаев, здравия желаю! А я с вами поработать пришел! Ева Николаевна, позвольте представиться! — Высокий статный красавец с черной шевелюрой, кошачьими усиками и задорными хищными глазами вытянулся в струнку.

Николаев закрыл глаза, повернулся к Еве и неопределенно чмокнул в воздухе губами.

— Подполковник Хватов, ФСБ. — Николаев понуро кивал головой.

— По делу к нам или отдохнуть? — Ева цепко оглядела Хватова. Встав и выпрямившись, она почувствовала неприятности, словно легкий привкус противного одеколона после бритья у того на щеках.

— Вообще по делу, а теперь, когда вас увидел, уже и не знаю. — Он противно подмигнул Николаеву.

— И теперь придется по делу! — сказал ему Николаев и разъяснил Еве обстановку:

— Их бравые ребята попались с поличным — почти двести граммов героина, — но наше руководство почему-то не захотело замять, как раньше, и отправить к ним же на расследование, а — шарах, арестовало и дело завело. Дома бы их просто пожурили, ну, уволили бы из ФСБ для острастки. Не знаю уж почему, но другие бравые ребята пристрелили как-то неумело двоих коммерсантов, молоденьких, умненьких и очень богатеньких. Еще одно дело! У нас в управлении теперь два дела: одно в наркотиках, другое — почему-то в экономических преступлениях, хотя ему самое место у нас, в особо опасных. Так что ты, Хватов, не туда пришел, к нам это не направили. Я так думаю, что все-таки хотят вашим ребятам облегчение небольшое сделать, вроде как если убить двух коммерсантов то это не убийство, преступление экономическое. Но это не у нас.

— Ребята, вы что такие мрачные! Жизнь полна приключений, а не неприятностей! Я вообще к вам по делу Опушкина Евгения Мироновича, шестьдесят седьмого года рождения, русского, дважды судимого, а вы такое на меня навесили!

Ева еще несколько секунд недоуменно смотрела на Хватова, потом поняла, о ком он говорит. Он говорил про Кота.

В дверь постучали. Бледное женское лицо осторожно заглянуло в кабинет. Женщина быстро осмотрела мужчин, чуть задержалась взглядом на Еве, извинилась и сказала, что подождет за дверью.

Николаев приоткрыл чуть-чуть дверь и в щель задумчиво осмотрел женщину в коридоре. Уходя с Хватовым, он предложил Еве пообедать вместе, Хватов радостно поддержал его предложение.

— Ты это, поосторожней с оружием, — вдруг сказал Николаев, улыбаясь. Ева уставилась на него, не понимая. Она еще несколько секунд в оцепенении смотрела на закрывшуюся дверь, потом крикнула: «Прошу!»

Женщина вошла стремительно, словно боялась остаться еще немного в коридоре, плащ ее шуршал иностранной блестящей оболочкой, как целлофановый. Ей было за сорок, прямые серые волосы, ухоженное лицо с остатками красоты, еще не совсем растерянной при статусе домохозяйки. Худые жилистые руки с большими острыми ногтями и несколькими кольцами сжимали маленькую кожаную сумочку, клацая защелкой.

— Извините. Я не отниму у вас много времени. — Клац-клац.

Еву что-то насторожило: сумочка была маленькая, но оружие там могло поместиться, да и посетительница что-то очень нервничала.

— Разрешите ваши документы.

— Что?

— Ваши документы. — Ева опустила руку под стол и осторожно выдвинула ящик.

— Я не взяла паспорт, вас устроят мои водительские права?

— Вполне.

Фамилия и имя женщины Еве ничего не говорили. Женщина, видя замешательство Евы, решила прояснить ситуацию.

— Понимаете, моя фамилия вам ничего не скажет, потому что у нас с мужем разные фамилии… Я оставила девичью.

— Я слушаю вас, говорите. Если фамилия вашего мужа мне все объяснит, почему бы не начать с нее.

— Да, конечно. Мой муж… Как бы это сказать. Я знаю, что вы — любовница моего мужа.

Выговорив это, женщина вздохнула с облегчением, еще раз клацнула сумочкой, достала сигареты и закурила.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— И кто ваш муж?

— А что, у вас так много любовников — женатых мужчин, что вы теряетесь в догадках?

— Да я их даже сосчитать без калькулятора не в состоянии, а вы со своими намеками! Извините, у меня мало времени.

— Мой муж работает заместителем прокурора района.

— Хорватый? — задумчиво спросила Ева.

Женщина оглядывалась в поисках пепельницы. Потом судорожным движением достала фольгу от жевательной резинки и затолкала туда сигарету. Закурила следующую. Пепел стряхивала на пол.

— Я давно догадывалась, что он с вами. Я вас видела в прошлом году на вечере. Вы очень красивы, но вам не хватает стиля. Как бы это объяснить…

Ева сдержалась и промолчала.

— Я относилась спокойно к этой его интрижке, но вчера он заявил, что хочет развестись со мной. Это смешно, честное слово, он так дорожил семьей, карьерой, и вдруг такое заявление… Понимаете, вам нравится мой муж таким, каким я его сделала! Да, он карьерист, немного трусоват, но честен! Когда он бросит все, что его делало, что составляло его жизнь, он будет вам неинтересен, уверяю вас! Он ленив, достаточно неряшлив и плохо образован… в смысле общего уровня. Он засыпает на концертах, хотя и играет сносно в шахматы. Три года он не может выучить прилично французский!

— Извините, — Ева устала, и ей стало скучно, — но и действительно спешу, и поверьте, у меня очень важные дела сегодня. Я покажу вам справку, вы сами решите, насколько ваши предположения обо мне как об угрозе вашему благополучию верны. — Ева рылась в ящике. — Вот, пожалуйста.

— Что это? Женская консультация? Я не понимаю. Произведен поверхностный осмотр. Позвольте…

Женщина смотрела на Еву открыв рот.

— Здесь написано, что вас не смогли осмотреть, потому что…

— Да-да, совершенно верно, именно поэтому. Ну как, могу я быть вашей соперницей?

— Ничего не понимаю… Вы — девушка?

— Мне нужна была справка в бассейн, я беру такие каждые два месяца. Если хотите, можем и сегодня прогуляться к гинекологу, этой справке неделя, может, вы сомневаетесь.

— Извините меня ради Бога, я такая дура!

— Он сказал, почему хочет развестись?

— Нет, он молчит уже два дня, сам не свой, я сказала, что знаю про вас, он только отвернулся.

— Я хочу дать вам совет, если можно.

— Совет? Нет, спасибо.

— Родите ему ребенка. Хорошенького умненького мальчика.

— Ну что вы, нашей дочери уже двадцать!

— Дочь только обрадуется. Просто я видела, как Хорватый поздравлял одного нашего коллегу с рождением сына. Это надо было видеть.

— Что, серьезно? Как-то это неожиданно, знаете. Я не очень хорошо себя чувствую, я пойду. Подождите… — Она стояла уже в дверях. — Не мучайте меня, я уверена, что вы ему нравитесь, неужели у вас ничего не было?

— Ну, как вам сказать. Мы действительно целовались несколько раз… — «И в разные места», — подумала Ева, ругая себя последними словами. — Но ничего серьезного, вы же видели.

Когда дверь закрылась, Ева почувствовала странное желание надавать Николаеву по физиономии. Она вдыхала несколько раз, задерживая выдох, потом проветрила комнату от дыма, отжалась от стола, но это не помогло. И она пошла искать Николаева в столовую.

Хохочущий Николаев сидел с Хватовым и Демидовым; анекдот, вероятно, был очень даже хорош, потому что Николаев едва не ронял изо рта куски пирога.

Ева взяла компот из кураги и два пирожка с мясом. Подумала и взяла еще один компот.

Подойдя к их столику, она похлопала подавившегося-таки Николаева по спине, а когда он благодарно уставился на нее прослезившимися глазами, вылила ему компот на брюки.

Николаев вскочил, Демидов тоже вскочил и быстро ушел от их столика, Хватов, еще улыбаясь, наблюдал с недоумением, как Ева взяла еще один стакан и оценивающе оглядела Николаева. Потом она медленно перевела глаза на Хватова.

— Эй, вы что это делаете? — испугался Хватов. — Ребята, что это у вас за разборки?

— Не волнуйтесь, я сейчас вытру. — Ева поставила стакан, достала носовой платок и резко, изо всей силы провела по мокрому пятну между ног Николаева.

Николаев взвыл.

— Я, пожалуй, пойду, я вижу — у вас проблемы. — Хватов медленно встал и задвинул свой стул.

— Какого черта, что на тебя нашло? — спросил Николаев.

— Не зли меня, а то я оболью тебя с головы. Друг, да?

— Какой друг?

— Это у тебя по-мужски, да?

— Да что я сделал?!

— Ты видел жену Хорватого в коридоре? Я же поняла, ты ее узнал, так ведь!

— Я… сомневался! Я не был уверен!

— Это и есть твоя хваленая мужская солидарность! Всегда прикрываете друг друга, всегда соврете и предупредите, а я, значит, ею не пользуюсь!

— Ева, ты не мужчина, пойми наконец, ты мне друг, но ты не мужчина! Ты не имеешь права пользоваться мужскими льготами! И потом, ты же мне нравишься!

— Не зли меня, Николаев!

— Позвольте прервать вашу теплую и дружескую беседу, но мне велели немедленно принести заключение экспертизы, как только будет готово, и вручить только вам, даже в туалете.

— Еще один мой опер, — кивнул Николаев, забирая бумаги. — По крайней мере не засунул их под телефон, и на том спасибо! Ты кто по профессии?

— Столяр.

— Столяр! А вот Волков с высшим образованием! Он по личному делу не специалист, а просто подарок судьбы! А что получается на деле? Трус и халявщик. Отсюда вывод? Образование портит оперуполномоченного. Свободен. — Николаев принялся за бумаги.

Ева оглядела зал. Хватов ушел.

— Ну, что там? — не выдержала Ева.

— Пальцы, и преотличные, скажу я тебе! На портфеле — Опушкина Евгения, на оружии — двоих, Закидонского и неизвестного. Вот так, Паша-Слоник.

— Я думаю, с таким заключением можно Кота раскрутить по полной программе!

Ева и Николаев нашли следователя Калину и узнали, что Опушкин Евгений Миронович, он же Кот, он же Хвост, он же Жека-коммунист, был переведен только что из следственного изолятора в специальную камеру Бутырской тюрьмы по распоряжению пятого отдела Федеральной службы безопасности, дело его изъято, и больше их отдел этим не занимается.

— Кто его забрал?

Калина задумчиво оглядела Еву и Николаева, вздохнула, порылась в столе, перелистала с десяток бумаг и прочла по слогам:

— Хва-тов… подполковник ФСБ. Вот подпись.

— Гнатюк знает?

— Гнатюк на заседании специальной комиссии по преступности у мэра.

— Ну что ж вы так, Татьяна Дмитриевна? — Ева задыхалась от злости, но знала, что надо держать себя в руках, иначе Калина просто замолчит. — Без разрешения своего непосредственного начальника не довели до конца дело о захвате заложника, как же вы так!

Калина задумчиво посмотрела в пространство поверх их голов.

— Там была подпись прокурора, — сказала она.

— Гнатюк вам не простит, он очень не любит, когда захватывают заложников!

— Да. Я должна была написать заключительную докладную. Какая разница, где он сидит!

— А если нужно будет допросить — у нас открылись новые обстоятельства, — вы что, в тюрьму к нему поедете? — Николаев тоже успокаивал себя и говорил лениво и медленно.

Калина опять задумалась.

— Я буду обсуждать это с начальником отдела.

В коридоре Ева стукнула кулаком в стену. — Ну что за такое, как бы сказать, растакое!

— Да! И еще этакое и пере так! Ты что, никогда не ругаешься?

— Пошли ко мне в кабинет, проясним обстановку, все подчистим и посмотрим, что осталось.

Осталось много. Если предположить, что убийства за последний год почти всех крупных руководителей свинцовой отрасли — дело рук одной организации, то это заказная акция, ее концы надо искать там, где хранятся деньги боссов свинцового синдиката. Было убито четыре человека, причем сделано все было очень грамотно, потому что по первому убийству шла версия ревности: убитый был с женщиной, которую тоже пристрелили, а муж женщины исчез. По второму — чистая бытовуха: три трупа в сауне, везде следы драки и пьянства. В третьем случае сначала убили двух охранников, подкинули версию о подкупе начальника охраны, того убрали свои, шеф остался неохраняемым на полдня, его взорвали в автомобиле. К этому времени уже стало понятно, что происшествия происшествиями, а в конечном итоге убиты трое из руководителей свинцовой отрасли. Остальные трупы — антураж. Четвертое убийство можно было почти спрогнозировать: была приставлена охрана, но охраняемый, который сидел мышкой в гостинице, к окнам не подходил и без пароля не открывал, неожиданно решил выброситься с восьмого этажа. Особенно разозлила Николаева его «предсмертная записка», это было уже оскорбление! Из основного руководства по регионам рудодобывающей отрасли осталось двое, которые испытывали явный страх за свою жизнь и тратили огромные деньги на охрану. Поскольку все убитые, да и эти двое, которые теперь трусили, имели некоторую недвижимость в Турции, Николаев сразу обозвал это делом Слоника.

— Как ты думаешь, наши коллеги в галстуках ловят Слоника или кормят его? — Ева устало отодвинула бумажку со схемой, которую они составили с Николаевым.

— Мы этого не узнаем, пока его не поймаем.

— Слушай… У меня появилась одна мысль. А что, если Слоник придет в банк? Мы же совсем этого не предполагали, думая, что портфель — Кота, а ведь Кот никогда не стрелял, он очень любит душить и резать. — Николаев уже схватил свою куртку и выбегал в дверь. Ева бросилась за ним в коридор.

— Николаев, тебе не дадут группу захвата, Гнатюка нет! — крикнула она ему в коридоре.

— Да я только со стороны посмотрю! Напиши Гнатюку докладную и приезжай, повеселимся! — Николаев почти врезался с разбега в Хорватого.

— Судя по его радостному виду, опять самодеятельность? Какую-нибудь пакость замыслил. — Хорватый смотрел на Еву открыто и грустно.

— Слушай, Хорватый, сходил бы ты куда с женой — в театр или на концерт.

— А я хотел тебя пригласить в ночной клуб.

— Это как раз то, что ей надо! А у меня, извини, сегодня свидание.

— Нам надо поговорить.

— Давай так. Ты идешь с женой в ночной клуб. Обсуждаете. Потом поговорим. Слушай, Николаев поехал в банк, хочет поймать кого-нибудь, не подпишешь разрешение на группу захвата?

— Кого будет хватать?

— Да кто его знает, кто попадется под руку, того и поймает.

— Есть что-то новое? А я приехал с Гнатюком, пусть он и подпишет.

Ева понеслась вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Гнатюк еще не успел открыть свой кабинет. У Евы странно щемило сердце, но она решила, что это из-за Хорватого и его грустных глаз.

— Извините, — начала она, — Николаев…

— В кабинете, — перебил ее Гнатюк и огляделся.

В кабинете его было затхло и сумрачно.

— Как рано уже темнеет. — Гнатюк медленно раздевался. — Слушаю тебя, только помедленней»

— Сегодня в банке из сейфа Николаев взял портфель. В нем было оружие, мы предполагаем, что оно принадлежит Слонику. Поскольку Кот раньше не стрелял, значит, Слоник может прийти за портфелем. Николаев поехал в банк, будет там сидеть в засаде до закрытия, прошу группу захвата.

— Пальцы есть?

— Есть.

— Если это портфель Слоника, зачем он отдал его Коту?

— Да кто знает, как там все было, он же сбегал. И ключ у Кота один. А в банке сказали, что можно выдать второй ключ, если за аренду сейфа уплачено. Человек показывает квитанцию, называет номер — это пароль — и своим ключом открывает сейф. У Кота не было квитанции!

— У Кота не нашли квитанции.

— Да! Кота забрали в Бутырку.

— Я уже знаю. Если его допрашивать там, будут их люди, если здесь — проблема перевоза. А ты что бок потираешь, уж не сердечко ли прихватило?

— Что-то мне тревожно, день такой тяжелый.

— Ладно, не беспокойся. Я пошлю ребят, группа захвата здесь ни при чем, пусть посидят в кафе напротив банка.

— Там есть кафе?

— А как же! — Гнатюк смотрел серьезно, но глаза его бегали. — Я и банк этот знаю. Тебе надо поработать. Закрываем дело Покрышкина, возьми медицинское освидетельствование Кумуса, подготовь все бумаги, отвези в прокуратуру.

— А можно мне в банк перед этим съездить на полчасика?

— Нет. Работай.

Четверг, 24 сентября, вечер

Ангела Кумуса привезли на психоосвидетельствование только в два часа дня. Голубые корпуса психиатрической лечебницы были обнесены высоким бетонным забором, на воротах — охрана. Кумус смотрел на охранника сквозь решетку, охранник, пожилой и грустный, смотрел на лицо Кумуса в окошечко милицейской машины, машину болтало на ухабах, лицо Кумуса светилось в темном зарешеченном квадрате, охранник сплюнул и сказал: «Еще одного Иисуса Христа повезли».

Когда Кумус выходил из машины, его вырвало на санитара, санитар отпрыгнул, но все равно оказался выпачканным. Ангел, тяжело дыша, прислонился к машине, санитар быстрым неуловимым движением ударил его снизу в подбородок. Кумус постоял, пошатываясь, и упал на землю.

Сопровождающие Кумуса милиционеры почесали в затылках. Кумус лежал в грязи на боку, руки у него были в наручниках, лицо повернуто к небу.

— Тащи носилки, — сказал один из милиционеров санитару.

— Очухается — сам поднимется! — Санитар оттянул край своей форменной рубахи и старался стряхнуть с нее рвоту.

— Да будем мы тут стоять и ждать! Тащи носилки, не будешь в другой раз руками размахивать.

Кумуса подняли за ноги и за плечи и положили на носилки. Пошел легкий, почти незаметный снег, те снежинки, которые запутались в волосах Ангела, не таяли.

Когда один из милиционеров и санитар с носилками вошли в коридор клиники, раздался вой сирены. Это значило, что кто-то пытается сбежать. По коридору пробежали накачанные санитары в бледно-голубых свободных рубахах и таких же широких штанах. Пробегая мимо дверей, они быстро задвинули защелку и заблокировали ее. Кумуса перетащили с носилок на каталку, поставили к стене. Санитар побежал к своим, милиционер прислонился к стене рядом с каталкой, раздумывая, можно ли тут в суматохе покурить. Опустевший коридор блестел протертым кое-где линолеумом. В конце коридора было окно и поворот. Из-за поворота вышел высокий человек в балахоне, с длинными волосами. Он шел против света, медленно и уверенно, опираясь на небольшую палку. Милиционер совсем не видел его лица, но угадал при поворотах головы легкую бородку.

«Ну и форма тут у них, — посочувствовал милиционер, — хотя, с другой стороны, когда очень жарко, может, так и удобно?»

Странный человек подошел к каталке. Только тут милиционер рассмотрел чистые правильные черты его лица, очень красный красивый рот и почти бессмысленные глаза. Человек положил свою руку на лоб Кумуса.

— А ну, отвали! — сказал милиционер.

— Встань и иди! — торжественно произнес человек в балахоне.

Ангел Кумус открыл глаза. Несколько секунд он недоуменно таращился, потом сел. Человек в балахоне протянул ему руку. Кумус не мог подать свою, но встал. Один раз он пошатнулся и чуть не упал, прислонился лбом к груди своего спасителя и почувствовал крепкие мускулы под легкой материей.

Второй милиционер, который остался на улице, смотрел на них сквозь стеклянную дверь. Он увидел, что его напарник показывает ему на странного высокого мужчину в простыне и крутит, посмеиваясь, пальцем у виска. Милиционер показал пальцем на палку этого странного типа — ему показалось, что это лыжная палка, но без кружка на конце. Напарник махнул рукой. Тогда милиционер показал, опять жестами, что развернет машину, и пошел к шоферу.

Потом милиционер, сопровождающий Кумуса, не смог толком объяснить, что же произошло. Ни разу за всю эту сцену милиционер не почувствовал опасности или страха. Он хотел подойти к Кумусу, чтобы отправиться с ним наконец к главному врачу, а этот придурок в простыне как раз заметил наручники на руках Кумуса. Молча властным жестом показал на них милиционеру.

— Пошел ты… — Милиционер хотел его обойти, как вдруг увидел быстрое, почти молниеносное движение лыжной палки у своего лица. Остро отточенный конец проткнул его горло слева, горячая волна ударила в голову. С удивлением, вытаращив глаза, милиционер осел по стене на пол, стараясь зажать рану.

А псих в балахоне в это время потерял всякий интерес к наручникам Кумуса, показал ему жестом идти за ним и в другом конце коридора нажал кнопку лифта.

— Меня зовут Ангел, — сказал на всякий случай Кумус в лифте. Он испугался и все время смотрел на палку. — А вас?

— Ты не ангел. Я — Спаситель, но ты не ангел.

В этот момент Ангел заметил, что лифт едет вниз. И действительно, они вышли в подвале, свет был яркий, у самого лифта стояла каталка, накрытая простыней.

Спаситель словно забыл про Кумуса. Он неуверенно огляделся и открыл первую попавшуюся дверь. Кумус вошел за ним и понял, что они в морге. На длинных металлических столах лежало несколько тел. Рядом стояли две каталки, накрытые простынями, тоже с телами. Спаситель подошел к столу.

— Встань и иди! — торжественно провозгласил он, положив руку на голову сухонького голого старика со скрюченными ногами. — Встань и иди, — сказал он через минуту тише и словно удивленно. Пошел к другому столу. Там повторилась та же сцена. Тогда Спаситель закрыл лицо ладонями и зарыдал. Кумус услышал, что лифт поехал вверх. Он сдернул простыню с трупа и, завернувшись в нее, лег на пустую каталку. Им овладело странное спокойствие, от пережитого — слабость в руках и ногах, не пошевелиться. Болела и кружилась голова после удара санитара. В шуме и криках, когда выволакивали Спасителя, Кумус слышал удивленный голос милиционера, того, который остался на улице, но даже это не помешало ему то ли потерять сознание, то ли заснуть.

Ева Николаевна второй раз позвонила главному врачу психиатрической больницы и услышала уже не возмущенный голос занятого человека, которому мешают, а какое-то невнятное бормотание.

— Понимаете, голубушка, мы не можем найти вашего клиента, да… Но вы не волнуйтесь, это дело нескольких минут. Ну, часа, от силы. Он где-то в клинике, это точно, все двери закрыты, на территории его нет, через забор не перелезть. Ваш милиционер ранен. Ему оказали помощь и отвезли в больницу.

— Кто ранил милиционера?

— Трудно сказать, кто из них. Пожалуй, Христос ранил, наш больной, у него было обострение.

— Подождите, Кумус жив?

— Я думаю — смею предположить, — что жив. Только он где-то затаился или потерялся. Он у вас как, с явными признаками болезни?

— Какой болезни?

— Да. Я понимаю. Это мы должны были определить, какой именно болезни. Ну, на вид он нормален?

— Нормален, если не начнет говорить.

— А как вы думаете… — Ева слышала на том конце трубки учащенное старческое дыхание. — Как вы думаете, он не симулировал?

— У меня такое чувство, что это я должна вам направить заключение о состоянии здоровья.

— Да. Понимаю, но пока ничем не могу помочь.

— Я пришлю наряд милиции, пусть осмотрят больницу.

— Исключено. Наши санитары с милиционером уже осмотрели все, что могли. Больница старая. Подвалы, коммуникации, никакого наряда не хватит. Давайте подождем до завтрашнего утра, он появится!

— Я пришлю наряд, — сказала Ева и положила трубку.

Ева доложила Гнатюку, что Кумуса потеряли в психиатрической больнице, милиционер ранен там же лыжной палкой в горло. Гнатюк потребовал, чтобы она тут же выяснила, откуда у больного могла оказаться лыжная палка. Ева сказала, что это не их район, там уже работают свои. Гнатюк настаивал, Ева села на телефон и через час доложила: лыжная палка принадлежала дворнику, работающему в больнице, он собирает ею бумажный мусор с газонов. Поскольку дворник в сильном запойном состоянии и не в силах объяснить, как она попала к больному, этот вопрос разъяснится только со временем, достаточным для протрезвления дворника.

— Да что же это мне так тяжело! — не выдержала Ева и пошла в кабинет Николаева.

Еще один его оперуполномоченный на испытательном сроке тоскливо смотрел в окно на подкрадывающиеся сумерки.

— Как тебя зовут?

— Валентин. Валентин Мураш! — громко сказал он, опомнившись и вскочив со стула.

— Слушай, Мураш, съезди-ка к банку «Оникс», погуляй немножко и доложи, как там Николаев бездельничает, ладно?

— Разрешите спросить! До которого часа? Ева посмотрела на часы:

— Сейчас полшестого. За час справишься? Это недалеко.

— Я… У меня… У меня рабочий день кончается в шесть.

— А что это такое — рабочий день? — спросила Ева, удивленно распахнув глаза.

Она прошла к себе, помаялась еще минут десять, потом решительно оделась и быстро спустилась вниз.

— Нет, это невыносимо, надо ехать! Доставая ключи от кабинета, наклонилась к окошечку дежурного, чтобы расписаться.

— А вас ждут, — он махнул рукой в сторону холла.

У окна стояла Далила.

— Чего это ты тут? И такая грустная? — спросила Ева.

— Мы договаривались на шесть. Только не делай удивленных глаз, ладно? Я тебе предложила в восемь, ты сама захотела в шесть, мне пришлось с работы раньше уйти!

— Да я это спросонья! Что же с тобой делать? Ты меня уже замучила. Кстати, Кумуса потеряли в психиатрической больнице. Повезли на обследование и потеряли. Садись. — Ева открыла дверцу своей машины. — Поедем сначала прокатимся мимо одного банка, что-то мне нехорошо, беспокойно.

— Нет, поедем сначала к больнице, у меня тоже на душе неспокойно!

— К какой больнице?

— Где Кумуса потеряли! Он бегает, наверное, по такому холоду вдоль забора и ищет лазейку, чтобы удрать!

— Он не найдет там никакой лазейки! Его в здании потеряли, в здании!

— Поехали, просто узнаем, нашли или нет.

— Сначала в банк!

— Это в обратную сторону! Что это ты делаешь?

Ева сняла куртку и форменный пиджак и одевала на ходу кожаное крепление с кобурой.

— Помоги… Не лезет. — Она запуталась в ремнях.

— Нет, это смешно, у меня к тебе серьезный разговор, а ты меня тащишь на перестрелку! Отвези меня к больнице, я буду искать Кумуса, я сделала кол!

Ева задумчиво поглядывала в зеркальце на заднее сиденье, где лежал бронежилет. Она вспомнила натертости на груди от этого тяжелого мешка, вздохнула.

— Лежи, отдыхай!

— Почему это я должна отдыхать! Поворачивай! — В голосе Далилы была легкая истерика.

— Я не тебе, я бронежилету, не кричи, дай одеться. — Она засовывала руки в рукава большого серого пиджака из мягкой ткани.

— Что ты все время носишь? Какие-то балахоны.

— Служба обязывает, кобуру не видно. А у тебя вечно коленки торчат отовсюду!

— Ну… У тебя тоже торчат! Хотя моим коленкам, конечно, далеко до твоих.

С этим разговором они и подъехали к банку.

Ева тихо проехала мимо банка, потом развернулась в подворотне и поехала обратно. Из банка выходили люди, сражаясь с огромной и тяжелой дверью. Ева осмотрелась, нашла кафе на другой стороне улицы и чуть наискосок.

— Что делать будем? — Далила нервничала и хотела немедленно ехать искать Кумуса.

— Посидим минут пять, подождем. Ева увидела, что улицу перебегает Николаев. Она опустила стекло.

— Это ты милиционеров нагнала? Мы в сберкассе сидим, в кафе шторы тяжелые, ни черта не видно, сберкасса до восьми, я посижу.

— Ты его знаешь? Ну, как он выглядит?

— По описанию. У меня в банке сидят двое с рацией, если что.

— Принести поесть?

— Я уже час жую все подряд. Нервничаю, что ли?

— Это такой день. Нервный.

— Ладно, гуляйте, девочки! Плохие мальчики и хулиганчики нам оставляют в вещдоках пальчики! А все хорошие… судьбою брошены… и снегом холмики их запорошены! — спел Николаев тихо и проникновенно в лицо Еве, потом распрямился и пустился в пляс на проезжей части, — Эх, не люби меня, моя рисковая, моя последняя, моя свинцовая!

— Профессиональная депрессия на грани истерики, — приговорила его Далила, как только они отъехали.

В психиатрической клинике Еве сказали, что Ангел Кумус не найден. Далила осталась у ворот, она с надеждой оглядела окна с решетками и большой парк со старыми скамейками. Охранник, старый, с одышкой, в синем картузе, пожаловался ей, что нагнали много милиции, а все без толку.

— Я так скажу… Сбегали… Не следует об этом говорить, но сбегали! А вот чтоб кто-то сюда пробрался и запрятался! Такое впервые слышу, — сказал охранник.

— Да это полный бардак на тему относительности! — вдруг нервно стала объяснять Далила, она ходила туда-сюда возле охранника. — Он запрятался у вас, чтобы сбежать из другого места! Ваша больница — объект временного укрытия, потом она превратится в такое место, откуда ему надо будет бежать! Понимаете, все относительно, и вот вам пример этого!

— Да что тут не понять. Понимаю. — Сторож внимательно вгляделся в Далилу. — Я вот тоже в этой самой относительности нахожусь. Я их охраняю. Наполеонов, Гитлеров. Два Христа у нас. А царей — не счесть… А они же этого не понимают. Человеков надо охранять, чтобы они понимали, что их охраняют, а иначе зачем?

Далила замерла и уставилась на сторожа.

— А вампиры у вас есть? — спросила она.

— Был один прошлый год. Помер от истощения.

— Кумус! — закричала Далила в небо.

— Ты вот что, девушка, я тебе так скажу, не переживай.

— Девушка, — подошла Ева и взяла Далилу за руку, — ты мне свидание назначила, поехали развлекаться, я больше не желаю слышать это имя, слышишь, ты меня со вчерашнего вечера достаешь. Хватит! — Ева заталкивала брыкающуюся Далилу в машину, а та плакала громко и навзрыд.

Ева села за руль и несколько секунд наблюдала, как Далила рыдала громко, откинув голову на спинку сиденья. При этом она сучила ногами.

Ева подозвала охранника и спросила, нет ли здесь поблизости крана с водой. Охранник сказал, что есть только пожарный кран за углом.

— Это как раз то, что мне нужно!

— Ты не посмеешь, — заикаясь, лепетала Далила. — По-пожарный кран! Он очень большой!..

— Ты была любимым ребенком в семье? Единственной любимой доченькой, да?

— Нет. У меня есть брат, младший.

— Странно. Обычно братья или сестры отучают от таких истерик еще в детстве.

— Ты! Ты занимаешься психоанализом. Распространенная ошибка, примитив — сразу искать проблемы в семье. — Далила упокоилась и обшаривала карманы в поисках платка. — Ты еще спроси, не напоминает ли мне Кумус моего отца! Ты плохо ведешь машину! — взвизгнула Далила, когда Ева нагло и рискованно подрезала новенькую синюю «девятку».

— Куда едем?

— Подожди, я собиралась познакомить тебя с психоаналитиком от природы, помнишь?

— Нет, ради Бога, только не это! Хватит с меня психоаналитиков!

— Но она не совсем это. Она даже совсем наоборот! А потом я должна была с тобой серьезно поговорить.

— И этого с меня тоже хватит! Поехали выпьем как следует и послушаем музыку. — Ева быстро посмотрела на часы:

— Мы еще успеем в приличное место.

— Нет. Это очень важно! — строго сказала Далила. — Я обещаю тебе не говорить ничего, что тебя раздражает. Если ты повернешь с Пятницкой после светофора, то мы уже на месте.

В подъезде сидела консьержка и читала большую толстую книгу. Все пространство вокруг нее было уставлено цветами в кадках, горшках, растения висели на стене и между почтовыми ящиками.

Далила позвонила в массивную деревянную дверь на втором этаже с блестящей медной табличкой «Эльфина».

— Это фирма такая? — спросила Ева прислушивающуюся Далилу.

— Нет, это ее имя.

После этого надо было сразу уйти, но Ева потом призналась себе, что очень хотелось заглушить тревогу чем-то необычным, пусть даже и нелепым, но совершенно необычным. Их впустили в квартиру, так плотно уставленную старинной мебелью, что Ева вдруг вспомнила коммунальные московские большие коридоры, в которых приходилось пробираться бочком из-за велосипедов, тазов, выставленных пузатых буфетов, уже обреченных, добивающих своими острыми углами остатки жалости у их хозяев. Только этот коридор поражал гнутыми ножками, странным темным оттенком полировки, витой резьбой и затертыми временем зеркалами на стенах.

Далила привычно бросила плащ на какой-то сундук, потянула Еву за рукав в комнату.

— Чем это пахнет? — Еву раздражал немного знакомый, густой и приторный запах.

Далила прижала палец к губам. Они вошли в комнату почти на цыпочках.

К удивлению Евы, комната была почти пустой. У окна в подушках, больших, маленьких и малюсеньких — штук сто, не меньше, — сидела большая женщина, увешанная амулетами, браслетами, серьгами, кольцами, еще у нее на платье были нашиты монеты. Перед ней стоял небольшой старинный столик на гнутых ножках. На столике на странной подставке курились длинные палочки — это они так возмутительно пахли. Ева вспомнила название запаха — сандаловое дерево. Еще стоял там большой бокал темного стекла и металлическая резная ваза. В вазе лежал блестящий шар. У двери — толстый ковер с диковинным узором, с двух сторон от него еще пара столиков, но пустых. Самым интересным в комнате была стена слева. Она вся была из полок, сверху донизу, на всех этих полках горели свечки, трепеща яркими лепестками огня. Все было бы очень интригующе, если бы не спокойный храп хозяйки.

Ева разглядывала большую женщину, пытающуюся во сне приподнять голову, потом опять ее роняющую. Далила, видя, что Ева едва сдерживает смех, погрозила ей пальцем и тихо сказала:

— Мы пришли к тебе, Эльфина.

— Я вижу, — тут же ответила женщина. — Садитесь.

Далила ступила на ковер и села. Ева раздумывала, как бы так сделать, чтобы не садиться, но хозяйка ей помогла.

— Ближе! — сказала она, указав на пустые столики.

Оказалось, что на этом сидят. Ева села очень близко от стола Эльфины, а Далила осталась на ковре.

Свечи достаточно хорошо освещали комнату. Ева смотрела в длинные желтые глаза над огромным мясистым носом. Кожа у Эльфины была пористая, рот привлекательный, губы красивого рисунка. Для себя Ева определила, что перед ней грузинка.

— Видишь эти песчинки? — сказала Эльфина, доставая как бы изнутри себя песочные часы и протягивая их Еве. — Одна из них — ты.

— Нет, — сказала Ева. — Меня там нет.

— Ты строптива и одинока, ты не знаешь любви. Тебе не дано нянчить детей и ухаживать за стариками, ты не понимаешь чужой боли. Зачем ты пришла?

— Да, действительно, зачем я пришла? — Ева завороженно смотрела, как Эльфина взяла из вазы блестящий шар и крутила его в руке. — Ну… зачем к вам ходят, — наверное, узнать будущее.

— Ты хочешь знать, что с тобой будет? Разве ты можешь прочесть все книги сразу, одновременно?

— А… Я поняла, хорошо, скажи, что у меня будет в конце? Как я умру?

— Ну, это просто. Ты кончишь свою жизнь в публичном доме. Тебя посадят в сундук и выбросят в море, не пройдет по небу и пяти лун.

Эльфина не смотрела на Еву, словно потеряла к ней интерес.

— Ага… В сундук — и в море? Конечно, как я могу еще помереть! А моя подруга?

— Она тебе не подруга. Она отказывается от тебя.

— Далила. — Ева протянула руку назад, не оглядываясь. — Что у нее в конце?

— Ее конец дальше твоего. Ее съедят мертвецы.

Ева встала. Подумав, она решила не прощаться, быстро вышла из комнаты.

Далила догнала Еву уже на улице.

— Оч-ч-чень смешно! — Ева не знала, ругаться ей или расхохотаться.

— Да, как-то неожиданно, зато я теперь знаю, — начала Далила, не выдержала и засмеялась. Ева смотрела на нее, качая головой.

— Ну все, ты меня развлекла, я просто потрясена. Знаешь, я отплачу тебе по достоинству, я отведу тебя поесть к Казимиру. Хочешь есть?

— Что? Есть? Не знаю, наверное, хочу. Подожди, я еще хотела с тобой поговорить. Странно, она нормальная баба, очень умная и, как это… — она отличный психо…

— Улитки с устрицами, грузинское вино, утка с апельсинами, крабы с клубникой, только замолчи и не анализируй!

— Моя дочь — она плохая хозяйка, но отлично готовит рыбу, я так не умею, но я вам покажу, как она это делает… Вот рыба, видите, это жирная рыба, палтус, поэтому мы ее посолили сначала, вчера, и залили сухим вином… А сегодня я ее высушиваю и окунаю эти ломтики на несколько секунд в кипящее маслог даю им стечь, вот так, на сеточку, теперь заворачиваем в тесто. Тесто обязательно моя дочь делает только на кислом молоке или простокваше. Заворачиваем каждый кусочек, туда немного тертого сыра, зелень… Заворачиваем, укладываем на противень. Рядышком так. Вот, теперь смажем все наши пирожки майонезом с яйцом и чесноком. И в духовку. Пока моя дочь так печет пирожки с рыбой, вам надо съесть салат. Это чернослив, сначала я его залил горячим и крепким чаем, это тоже было вчера, а сегодня я его стек, я правильно говорю? Достал косточки, вот, видите, внутри что-то лежит, это очень вкусно! Смешиваем с апельсинами, только дольки должны быть без пленочки, еще туда немного сметанки… Ну, угадали, что в черносливе? Еще надо попробовать. Вот так… Ладно, я потом скажу. Вот и пирожки готовы, пирожки моя дочь подает с бульоном, но обязательно рыбным, — я варю головы севрюжки, а некоторые любят лосося. Вкусно? Я ни при чем, это моя дочь так делает. А в черносливе была жареная свининка, посыпанная сахарной пудрой! Кушайте, деточки, вы такие красивые, мне очень вкусно на вас смотреть!

Ева с Далилой полулежали без движения в машине, открыв дверцу и выставив ноги наружу по обе стороны автомобиля. Сидеть нормально, подогнув ноги, они не могли. Машина стояла в небольшом сквере у дома Казимира.

— Торт этот, как его… с ликером, был лишний, — сказала Далила и икнула.

— Молчи, — сказала Ева.

Во двор вышла из подъезда веселая компания. Они подошли к машине сзади, кто-то присвистнул.

— Вот это ножки!

Машину обступили четверо молодых мужчин.

— Нет, девочки, без балды, только не говорите, что вы так сели, чтобы подготовиться к экзаменам!

— По истории!

— По математике!

— Пошли погуляем, а? У нас есть шампанское, правда, с закуской напряг, но шоколадка найдется.

— Сиди, — сказала Ева Далиле, видя, что та начала возиться.

— Я и сижу, я юбку расстегиваю, мне тесно.

— Нет, вы нас поймите правильно, мы не хулиганы, мы люди искусства, мы снимаем фильмы, репортажи. Вы видели когда-нибудь, как делают фильм?

— Только не это, — сказала Ева.

— Бедный Ангел Кумус, — сказала Далила.

— Девочки не любят кинематограф! Обидно, но не смертельно. Пусть скажут, что им нравится. А?

— Ну, — сказала неуверенно Ева, — я могу попасть из «Макарова» в значок на твоей шляпе, если ты отойдешь к подворотне — там светлей — и будешь стоять прямо и тихо.

— А я вообще ничего не могу, я объелась. Лучше мы поедем, ладно, а то вдруг она промахнется! — Далила затаскивала ноги в машину, толкнув Еву в бок.

Далила сказала, чтобы Ева нашла тихое и спокойное место, без подворотен, где можно спокойно поговорить.

Ева отвезла ее за кольцевую в поле, где гудят провода.

— Я больше не могу и не хочу иметь с тобой никаких контактов, — сказала Далила, оглядевшись вокруг.

— Тебе что, это место не нравится?

— Нет, мне все нравится, я от тебя без ума, но я решила прекратить наши отношения. Ни профессионально, ни лично я не могу и не хочу больше с тобой общаться.

— А у нас есть отношения? По-моему, мы просто развлекаем друг друга в рабочее и нерабочее время. В меру сил и возможностей.

— Ева, послушай, у тебя были подруги, у тебя есть подруга?

— Какая еще подруга?

— Вот видишь! Я не хочу быть твоей подругой, я не хочу тебя любить, потому что не хочу сильно к тебе привязываться, а потом страдать!

— А почему ты решила меня полюбить, а потом еще и страдать? Я ничего не понимаю, что это у тебя за разговоры, это что, очередной тест? И при чем здесь подруги? Если хочешь знать, я панически боюсь подруг, мне крупно не везло: две девочки в моей школьной жизни могли бы стать моими подругами, если бы…

— Если бы они не воспылали к тебе другими чувствами, да? Эти прикосновения ненароком, поцелуи в губы, просьбы полежать с ней ночью в постели в пионерском лагере, потому что гроза и страшно!

— Я не хочу говорить на эту тему. Говори про себя.

— Я и говорю про себя, это все про меня, я про тебя ничего не знаю. Я не хочу уподобляться этим девочкам, преследовать тебя, рыдать в трубку, требовать преданности и постоянства, я не хочу к тебе привыкать, потому что я ни к кому еще не хотела так привыкнуть! Я должна с тобой расстаться, прекратить любые контакты. Я, наверное, поэтому такая нервная, я все время об этом думаю и все время плачу.

— Подожди… Правильно ли я поняла? Ты не хочешь иметь со мной никаких отношений, ты не хочешь, чтобы наше знакомство стало дружбой или еще чем-либо, ты не хочешь, чтобы мы виделись и разговаривали по телефону, так?

— Так.

— И когда мы должны прекратить наши дружеские отношения?

— Чем быстрей, тем лучше. Для нас обеих, — вздохнула Далила.

— Тогда выходи.

— Что?

— Выходи из машины. — Ева прилегла на нее и открыла дверцу. Видя изумленные глаза Далилы, она стала ее выталкивать. Далила сопротивлялась, Ева сбросила туфли и вытолкнула Далилу ногами. — Я не буду с тобой играть в это расставание! Убирайся, раз это лучше для нас обеих! Твое желание исполнится немедленно, прощай!

Ева хлопнула дверцей изо всех сил и так рванула с места, что упавшую при выталкивании из машины Далилу забросало мелкими камушками и землей из-под колес.

— И пусть тебя сожрут мертвецы, а меня утопят в море сутенеры из публичного дома! — Ева вырвалась на шоссе, машину занесло, грузовик, идущий навстречу, загудел и ослепил ее фарами.

Далила встала. Огляделась. Пустое темное пространство, тишина, только гудели провода на больших столбах недалеко.

— Что же это такое!.. Эй! — Она стояла почти полчаса, вглядываясь в темноту и ожидая, что Ева вернется, потом побрела в том направлении, куда уехала машина.

Ангел Кумус открыл глаза и не сразу понял, где он находится. Он стащил простыню с лица, огляделся и медленно сел на каталке. Через пару минут он все вспомнил. Больше всего ему не нравились наручники. Он встал, обошел морг, присмотрелся к двум дверям, которые вели в какие-то кабинеты.

«Там, наверное, инструменты для вскрытия… Что-то же должно быть такое…»

Одна дверь была открыта, но в комнате было темно, Ангел никак не мог отыскать выключатель, а когда нашел наконец, увидел что-то вроде лаборатории.

Другая дверь была закрыта. Кумус ломал замок долго, устал, нашел возле одного из столов таз с использованными скальпелями и молоток. Дело пошло быстрей. Он понятия не имел, сколько сейчас времени, день или ночь, только прислушивался, не поедет ли лифт. Когда дверь открылась, Кумус понял, что это то, что надо. Он не спешил, рассмотрел все находящиеся в кладовке инструменты, выбрал хирургическую пилу. Долго прилаживал ее между ног, устроившись на полу у розетки, потом включал несколько раз, но поймать металлическое звено не удавалось. Наконец, изловчившись, он услышал тонкий визгливый звук, потом пила задребезжала, запахло паленой резиной, Кумус понял, что ей не понравилось пилить железо. Он выключил пилу, отполз от нее подальше и дернул руками. И цепь лопнула. Наручники были распилены. Они болтались, правда, нелепыми массивными браслетами на его запястьях, но зато теперь руки были свободны.

Кумус побоялся вызывать лифт, нашел лестницу и медленно пошел наверх. На первом этаже он посмотрел в окно и сразу понял, что сейчас ночь, поэтому так и тихо. Выглянул в коридор. Вдали у освещенного стола спала девушка, уронив голову на раскрытую тетрадь. Кумус поднялся на второй этаж. Здесь тоже стоял стол в коридоре, но никого не было. В первой же попавшейся ему комнате были владения кастелянши. Ангел выбрал себе длинную рубаху, удовлетворенно заметив, что рукава полностью закрывают его руки и еще свисают ниже ладоней. Свою снятую одежду Кумус аккуратно свернул, затолкал в небольшую наволочку и в рубахе, с узелком в руке стал осторожно пробираться по коридору. Так он дошел до пожарного щитка, открыл его, не обнаружив ничего, кроме аккуратно свернутого пожарного шланга. Он положил к шлангу свою одежду, постаравшись запрятать ее незаметней. В тот момент, когда он закрыл щиток и стоял, прислушиваясь, его похлопали по плечу.

Кумус медленно обернулся и почти уперся носом в грудь большого, плотного санитара. Санитар жевал жвачку и смотрел радостно-снисходительно. Когда Кумус поднял голову и хотел что-то сказать, санитар покачал головой и отвесил Ангелу звонкую и сильную оплеуху, от которой Кумус крутанулся вокруг себя, собираясь упасть. Санитар подхватил его под мышку и легко понес в палату. Там его ожидал сюрприз: все койки были заняты. Санитар подумал, подошел к другой палате. Свободные койки там имелись, две, но они были не застелены, а значит, этот придурок не мог здесь спать. Санитар задумчиво постоял в дверях, потом хмыкнул, вспоминая, и понес Кумуса в другой конец коридора. Там находился небольшой изолятор. Кумус уже надоел санитару, поэтому был сброшен на застеленную койку, после чего санитар удовлетворенно выдул изо рта огромный пузырь, который лопнул, соприкоснувшись с его носом.

Ева Николаевна успокоилась только у самого своего дома, но успокоилась хорошо, почувствовав полное равнодушие и усталость. Это не помешало ей посетить ночной магазин и купить по бешеной цене бутылку «Мартини» и банку сока.

В подъезде поменяли лампу, свет горел, но Ева вдруг почувствовала, что у ее двери должен кто-то стоять. Пока она быстро и бесшумно поднималась по ступенькам, она уже радостно представила Далилу, как они счастливые распивают вдвоем бутылку, но у двери Евы стоял, подпирая стену, опер Николаева. Грустный и сонный.

— Разрешите доложить. Вы приказали съездить к банку. В общем, докладываю. Закидонский арестован.

— Ну! — Ева чуть не выронила «Мартини» и сок, ей захотелось обнять опера и расцеловать, но Валентин Мураш, ранее работавший плотником, 22 года, образование среднее специальное, отслуживший в армии, неженатый, отшатнулся в сторону и продолжил:

— Майор Николаев убит. В перестрелке. Закидонский стрелял двумя пистолетами, он ранил еще шестерых милиционеров, четверо умерли. И Николаев. Я ничего толком не знаю, как это началось. Я сначала приехал к шести. Вы тоже там были. Потом вернулся в управление, там уже объявили тревогу. Я подождал, пока все определится. Вот, докладываю… Разрешите идти? Я здесь уже два часа, у меня мать дома волнуется. Вам не могли дозвониться.

— Свободен, — сказала Ева тихо, плохо двигающимися губами, открыла дверь, поставила бутылку и банку, разделась. Долго сидела и смотрела на телефон, потом все-таки набрала домашний номер Гнатюка.

— Ева Курганова, — представилась она, когда трубку сняли.

— Люди ночью спят, — ответил ей Гнатюк. — Поговорим завтра в управлении, а на твой вопрос, который ты заготовила, отвечаю заранее. Не было никаких причин посылать сразу группу захвата. А когда началась перестрелка, такая группа была послана по тревоге, преступник арестован. Все.

И Ева поняла, что Николаев убит.

Пятница, 25 сентября, утро

Ева напряженно смотрела в окно, окно медленно светлело молочным светом холодного утра. Когда все предметы в комнате стали хорошо различимы, она встала, включила музыку и сделала несколько упражнений. Специально налила полный чайник, потом долго стояла под прохладным душем, потом медленно одевалась и раскрашивала лицо, а все равно вышла из дома рано. На улице ее ждал подарочек: приклеенная жевательной резинкой бумажка. Печатными буквами фломастером было написано: «Смерть мелецейским сукам». Ева посмотрела на окна дома и радостно, во весь рот улыбнулась.

В машине она потренировалась еще раз. Улыбка получалась голливудская, со всеми зубами, сдобренная темно-красной помадой.

В управлении сразу у входа на стене висели портреты в черных рамках. Ева осмотрела улыбающегося Николаева в милицейской форме и радостно заулыбалась сама. Она решила не терять сегодня улыбку, что бы ни случилось.

На пятиминутке у Гнатюка коротко описали, как именно произошел трагический захват Слоника. На вопрос Евы, почему сразу не была послана группа захвата, Гнатюк уверенно заявил, что не получал такого требования от Николаева и не видел для этой группы необходимости.

Вышла из отпуска Лариска — бывшая однокурсница Евы, они не виделись почти месяц. Ева заметила, как Лариска удивленно поглядывает на нее. Да и все в кабинете, посмотрев на Еву, потом удивленно переглядывались.

В коридоре, расходясь по своим кабинетам, стали на ходу обсуждать проведение похорон.

— Слушай, что это на тебя так все таращатся? — спросила Еву Лариска.

— А, не обращай внимания, они судорожно вспоминают, кто с кем спал — я с Николаевым или он со мной, им хочется истерик и рыданий.

— Значит, тут все по-прежнему. Ну, я пошла, к тебе Демидов прорывается, неохота с ним говорить.

Демидов с группой товарищей обступили Еву.

— Надо решать с организацией похорон, Ева Николаевна. Да, кстати, что это вы такая радостная сегодня? Как-то не к месту ваши улыбки… Ведь убиты наши коллеги.

— Но ты ведь жив, а?! — Ева старалась смотреть доброжелательно. — Это главное!

Дождавшись, пока все разойдутся, Ева попросила Гнатюка организовать допрос Кота. Смотрела в пол, говорила коротко и отрывисто. Гнатюк был против, он хотел подождать, что даст допрос Слоника.

— Я знаю, что нам это даст. Сначала, у нас, он будет молчать, потом его переведут на особое положение в тюрьме, наши друзья из ФСБ найдут неожиданно открывшиеся факты, Слоник сразу станет говорить долго и много. Но не нам. За это время Кота потеряем. Он просто умрет в тюрьме или сбежит.

— Ладно, — Гнатюк ни разу за время разговора не посмотрел Еве в глаза, — я напишу ходатайство, чтобы допрос провели у нас. Если сегодня не получится — плохо. Там два выходных. Надо сегодня. Следователь Калина скажет тебе время, только… Постарайся без фокусов. Я сам буду.

— Есть без фокусов!

Ева вышла из управления и села в машину. Смотрела, не видя ничего, перед собой минут пять. Потом решительно поехала в психиатрическую больницу.

Она решила, что, если охранник тот же, вчерашний, он не будет смотреть ее документы и разрешение, которого сегодня у Евы не было. Если охранник сменился, она просто уедет.

Старик в синем картузе наклонился к окошку, осмотрел ее внимательно и открыл ворота.

Ева вошла в здание больницы и прошла весь первый этаж, читая таблички на дверях.

— Вам кого? — Аккуратненькая молоденькая медсестра с папками в руках выходила из кабинета главного врача.

— Мне сюда. — Ева вошла быстро и тут же пожалела. Главврач, бодрый эффектный старик с острой бородкой, застегивал ширинку, стоя лицом к двери.

— Извините. Я зайду попозже. — Ева попятилась.

— Нет, отчего же, — старик был невозмутим, — мне даже приятно ваше смущение, вы что, могли подумать, что я?..

— Я ничего не успела подумать, у меня это рефлекторно.

— Очень интересно, что же это за реакция?

— Когда мужчина застегивает брюки, надо отвернуться и подождать.

— Понятно. Можно я не буду объяснять, что именно я делал?

— Я очень на это надеюсь. — Ева достала свои документы и протянула доктору:

— Я по поводу Кумуса Ангела, он вчера у вас потерялся.

— Да-да. Странная история, скажу я вам. Очень странная. Чем, собственно, могу помочь?

— Есть новости?

— По-моему, его так и не нашли. Я уже начинаю думать, что он вышел-таки из здания и скрылся.

— У вас проводится… перекличка, или как это называется?

— У нас? Перекличка? Ну что вы. Обход по утрам, потом больных всех сразу выводят в комнату для игр, так называемую, там есть столы, игрушки, некоторые спортивные снаряды. Телевизор. Потом обед — и всех разводят по палатам, укладывают в кровати — тихий час.

— А буйных?

— Буйные, как вы выразились, у нас отдельно, под специальной охраной, они почти всегда изолированы и не в состоянии свободно передвигаться по территории больницы.

— Этот человек, который ранил милиционера, он был буйный?

— Он проходил специальный курс лечения, у него приступы циклические. Сейчас он содержится в палате буйно помешанных, боюсь, с ним нельзя поговорить. Ему колют успокаивающее, он почти все время спит.

— А если спокойные больные после отдыха перепутают свои палаты? Лягут не в свою койку?

— Понимаю ваш вопрос. Это, конечно, неожиданно, но медсестры сразу бы заметили лишнего пациента в палате, уверяю вас. Сегодня не та смена, что вчера, но мне бы немедленно доложили!

— Ладно. — Ева устало вздохнула. — Я похожу, посмотрю немного, если вы не против.

— Вас не пропустят на четвертый этаж без моего разрешения письменного, там опасные больные. Я могу позвонить, конечно.

— Не надо. Скажите, где взяли этого… который увел Кумуса?

— В морге. Вот, смотрите. — Доктор показал Еве на схему эвакуации больницы. — Первый этаж у нас почти весь административный, так сказать, кабинеты и процедурные, приемная. Второй и третий — терапевтические, четвертый — закрытый. В подвале у нас морг, прачечная, хозяйственные помещения с инвентарем и кладовая. Она связана вот здесь с кухонным лифтом. Вчера ваши коллеги решили, что именно через него и вышел из здания больной. Этот лифт выходит как раз на хозяйственный двор, туда подъезжают машины с продуктами… Один из ваших коллег, он проводил нечто вроде следственного эксперимента, извините, и застрял в этом кухонном лифте, ведь это просто подъемник. Пока его доставали, лифт повредили, сегодня пришлось таскать ящики и коробки в кухню вручную Как вы думаете, ваше управление сможет хотя бы частично оплатить ремонт лифта?

Ева задумчиво осмотрела доктора. У него были седые волосы, отлично подстриженные и уложенные, седая бородка, тоже достаточно ухоженная, небольшие голубые глазки доктор все время щурил, в это время слегка, почти незаметно, улыбался тонким ртом-щелочкой — вместе с прищуром получалось задорно и подозрительно. Был он щуплый, но крепенький, с быстрыми и ловкими движениями, ничего лишнего, без жестикуляции во время разговора.

— Один мой коллега, извините, вчера привез к вам задержанного для проведения специального тестирования, вы заявили, что у вас нет времени и транспорта, чтобы подъехать в следственный изолятор. Ваш буйный больной проткнул ему горло лыжной палкой, ничего страшного, коллега жив, подумаешь, будет немного кривошеим, но так ничего… Как вы думаете, не сможет ли ваше управление оплатить ему серию косметических операций, ведь ему только двадцать восемь?

— Не смею вас больше задерживать.

— Благодарю.

Ева решила сначала осмотреть подвал. Как только она вышла из кабинета, доктор позвонил на четвертый этаж и сказал ни в коем случае не пускать ее туда. В одной из палат четвертого этажа спокойно отдыхали трое «больных», спасающиеся от экономических проблем. В принципе, навряд ли инспектор могла на глаз отличить их от настоящих больных, даже сам доктор на полном серьезе предложил им пройти специальный курс лечения, за что был покровительственно похлопан по плечу и назван «шутником». Просто доктор не смог бы объяснить набор видеотехники и отличную выставку спиртных напитков, два персидских ковра в их палате и шелковые японские халаты больных.

Ева сразу нашла в подвале морг. Она не падала в обморок в моргах, спокойно осматривала даже самых неузнаваемых «подснежников» и утопленников, но вот пить чай во время вскрытия, как делал это высокий и страшно перепачканный прозектор, наверное, все же не смогла бы. Поэтому она отказалась от его предложения и потихоньку осмотрела морг и прилегающие к нему кабинеты. Она заметила сломанный замок на двери одного из них. Показала доктору. Тот махнул рукой.

— Они меня уже достали. — Доктор кивнул на другой кабинет. — Я им всем русским языком говорю: ну нет там спирта! Нет его там! А им по фигу!

В другом кабинете, который был лабораторией, спал молодой и длинный — не помещался на кушетке — санитар с всколоченными волосами.

— Студент, что с него возьмешь! Стажер. И жалко с ним расставаться, в обмороки не падает, с инструментами обращается правильно, но пьет.

— Он сам сказал, что взломал дверь?

— Он не может ничего сказать, я пришел к девяти, он уже спал. Но был такой случай, был, в прошлом месяце.

— Он дежурил ночью?

— У нас здесь не дежурят ночью, просто он приходит к восьми, готовит инструменты. Вот, пилу брал зачем-то… Вообще-то он часто спит здесь с утра, может, еще где ночью подрабатывает или пьянствует. Но к двенадцати ничего, работоспособен.

Ева наклонилась и увидела на полу странные металлические опилки. Потом выпрямилась и улыбнулась.

На первом этаже она обошла все помещения, на втором этаже в кладовой кастелянши осмотрела все полки с бельем, засовывая в них руки поглубже. На глазах изумленного санитара осмотрела его стол и тумбу возле него.

Прошлась, словно задумавшись, туда-сюда и открыла пожарный щит.

— Эй! — крикнул санитар с другого конца коридора, видя, что она что-то забрала оттуда.

— Это мое. Я запрятала в прошлом году, проверяла, найдут или нет. — Она помахала ему рукой и быстро ушла к лестнице. Санитар набрал номер телефона.

Ему сказали, что она «милиционерка» и ей можно лазить везде, даже в пожарном шкафу. И если ей что-то там понадобилось, то так тому и быть, лишь бы не утащила пожарный шланг. Главное, не пускать ее на четвертый этаж.

Санитар пробежался к пожарному щитку. Шланг был на месте.

— Одни психи кругом, — заявил по этому поводу санитар сам себе.

Ева обошла третий этаж, неся в руке наволочку с одеждой Кумуса. Трудно было различать больных, потому что они все были одинаково одеты. Ева почувствовала, как у нее начинает болеть голова. В коридоре было очень жарко, Ева расстегнула куртку, но это не помогло. Двери палат были открыты, больные прогуливались по коридору. Ева спустилась на второй этаж. Здесь тоже некоторые больные вышли в коридор. Она уже отчаялась, что не узнает Кумуса, даже если найдет его, как вдруг увидела Ангела сквозь сетчатую дверь изолятора, стоящего с опущенной головой в палате, в которой еще трое лежали на койках. Кумус поднял голову и встретился глазами с Евой. Несколько секунд он растерянно смотрел ей в лицо, потом неуверенно и радостно улыбнулся.

«Два санитара, мужчина и женщина, уговаривали больных пройти в комнату для отдыха. Ева осторожно открыла дверь изолятора. Один из больных был, видно, совсем плох, потому что к нему подключили несколько приборов, тонко и равномерно попискивающих. Двое других смотрели равнодушно огромными глазами на бессмысленных лицах, как Кумус стащил с себя рубашку и оказался в семейных трусах и с браслетами от наручников на запястьях. Он одевался медленно, еле двигаясь, Ева с опаской смотрела в коридор. Куртку она просто сунула ему в руки и показала жестом, что ему надо выйти к лестнице. Он стоял, улыбаясь. Тогда Ева вывела его за руку из палаты и подтолкнула назад, закрывая собой. Кумус прижался спиной к стене, а она вернулась в палату, подумала несколько секунд и нажала кнопку тревоги. Мирное попискивание сменилось громким верещанием, Ева выбежала из палаты. Она увидела санитара, бегущего между гуляющими больными и расталкивающего их. Когда он вбежал в палату, Ева и Кумус спустились на первый этаж.

В больницу входила группа студентов-медиков, они шумно толкались в дверях, создавая веселую суматоху. На улице за воротами их ждал маленький автобус. Один из молодых людей сунул свою сумку девушке и выбежал из здания. Он забыл в автобусе халат. Ева толкнула Кумуса, тот сначала не понял, потом попытался бежать за студентом. Ева пожалела об этой затее: Кумус еле передвигал ноги. Ева подумала, что, вероятно, с утра ему успели вколоть укольчик. Он даже умудрялся цепляться носками туфель за задники, приволакивал ноги. Тяжело дыша, отстав от студента совершенно, Кумус доплелся до ворот почти без сил. Он жалко улыбнулся старику санитару, показывая на автобус. И вышел из ворот.

Ева подождала, пока Кумус спрячется за автобусом, прибежал забывчивый студент, она вышла из дверей больницы, когда студентов пересчитали и увели.

Она пошла по дорожке к воротам, громко стуча каблуками. Сторож, рассматривающий автобус, повернулся к ней. Ева подняла руку и помахала ему. Она увидела, как Кумус перебежал от автобуса к ее машине и спрятался за ней. Сторож смотрел на Еву растерянно, он вспомнил, что не посмотрел ее пропуск. Ева предупредила его вопрос и достала на ходу удостоверение.

Шофер автобуса спрыгнул на землю из кабины и с интересом рассматривал Кумуса, сидевшего на земле возле автомобиля. Кумус улыбался ему заискивающе.

Сторож посмотрел удостоверение Евы и махнул рукой — все равно она уже уходила. Ева села в машину, открыла заднюю дверцу. Кумус, согнувшись, лег на сиденье.

Шофер автобуса попросил сторожа дать ему пройти в больницу и помыть руки.

— Не положено, — ответил сторож и запер ворота.

— Ну ты, старый пень, у тебя же только что псих сбежал! Вон в той машине! А я куда денусь?

— Это не псих был. Это следователь.

— Дурак ты, — сказал шофер и помочился рядом с воротами, назло.

Минут через сорок Ева остановила машину в пустом маленьком переулке. Кумус посмотрел на нее в зеркальце. Ева потянулась назад и открыла ему дверь. Кумус вышел. За все время с момента их встречи Ева и Кумус не сказали ни слова.

У себя в кабинете Ева с чувством выполненного долга поедала пирожные и пила чай. Пришла Лариска, пришлось отдать последний эклер.

— Почему так получается? — спросила Ева задумчиво, баюкая горячую чашку в ладонях. — Когда что-то планируешь, рассчитываешь, ничего не выходит. А наобум, ни с того ни сего, как будто черт помогает?

Лариска облизала пальцы и медленно вытирала их платком. Она подумала, что Ева говорит про Николаева.

— А знаешь, мне Сережа очень нравился. — Лариска не смотрела на Еву.

— Да кому он не нравился. — Ева не сразу поняла, что Сережа — это Николаев.

— Я сделала аборт в прошлом году. После тур слета. Пожалела потом, истерика, то-се, мой милый настоял, сказал, сделаешь аборт — поженимся. А Сережа отвез меня после работы на какие-то аттракционы, катал на «чертовом колесе» и рассказывал, как ты ему нравишься, как вы поженитесь, сколько будет детей… Я изревелась вся, а он не понимает, чего я реву… Я своему милому потом сказала: да, я сделаю это, но ты женишься на мне, — если уж я на такую жертву пойду, то только из-за женитьбы… Распишемся и пойдем кататься на «чертовом колесе».

— Я раньше думала, что люди женятся в таком случае, чтобы родить ребенка, а не для аборта.

— А мой все говорил, что у нас жизнь впереди, детей заводить рановато. Женились. Покатались на «чертовом колесе», а удовольствия никакого. Мой муженек подробно описал, как его укачивает на подобных снарядах. Никакой романтики… То ли дело — Сережа! Заводной и глупый. В мужья он, конечно, не годился. Но друг — самый лучший.

Ева не выдержала и достала бутылку коньяка. Бутылка была початой, но коньяк отменный, болгарский и старый. Ева сполоснула свою чашку, налила себе и Лариске. Лариска посмотрела ласково:

— Ты пей, а я условно… Мне вроде нельзя… Я решила больше не ждать, когда же наступит это главное время, и наплевала на бездетное существование моего муженька..

— Ну! Ты ждешь ребенка?

— Да. Уже два года жду, дождалась. Так» что давай за самого-самого… Будет мальчишечка — Сережа… А девочку я назову Евой, вот честное слово, назову! — Лариска приподняла чашку, поставила ее на стол и собрала крошки из коробки с пирожными. — И не реветь!

Ева улыбалась радостно и совершенно естественно. Лариска сначала подозрительно осмотрела ее улыбку, потом не выдержала и улыбнулась сама.

— Дура ты, — сказала она ласково. — И все у тебя дурацкое: когда не надо — плачешь, когда надо — смеешься… И до чего ж ты хороша! А я теперь растолстею, одомашнюсь, ем все подряд с утра до вечера… Ко мне тут пришла психолог… Растрепанная такая, не помню, как зовут, она спрашивает: «О чем вы думаете, когда пишете заключение, когда дело закрыто и передается в прокуратуру?» Я честно сказала, что вот пока писала, только и думала о хорошей куриной ножке. Я думаю, что теперь мне хана. Уволят.

— Ну, ты еще успеешь пожелать мне удачи.

— Удачи тебе.

Пятница, 25 сентября, вечер

Если бы полковник Гнатюк не был так удручен смертью старшего инспектора Николаева, он бы прислушался к своей тревоге. Но странное сосущее чувство страха и тоски, которое в последнее время посещало его, как бы предупреждая о больших проблемах, в этот день он объяснил уже случившимся. И очень ошибся. Уговаривая себя заняться как следует работой, он настоял-таки на допросе Опушкина-Кота в своем управлении. Вызвал следователя Калину, поставил задачу. Глядя в ее напряженное лицо с пустым застывшим взглядом, рассказал про ключ, про банк, протянул подготовленный отчет. Калина не хотела присутствия на допросе Кургановой, но говорила об этом с неохотой, не настаивая. И Гнатюк сказал, что Курганова будет.

Калина должна была поехать с нарядом в тюрьму, взять Кота и отвезти на место убийства Карпатого для следственного эксперимента. Потом привезти в управление для допроса.

В три часа дня Калина позвонила и сказала, что следственный эксперимент проведен, что Кот ведет себя весело и спокойно, похоже — и это следует из некоторых его высказываний, — он знает об аресте Закидонского. Гнатюк вызвал Еву и велел подготовиться к допросу через полчаса.

Расхаживая по кабинету, он думал, что же так радует Кота в задержании Закидонского. Ну, допустим, можно говорить больше и свалить больше, Закидонский в тюрьме, а не на воле, вроде как и дать ему должны больше, чем Коту… Это да, но в таком случае Паша и Кот — не друзья, а Гнатюку хотелось друга Закидонского, именно друга, чтобы по-настоящему раскрутить этого странного преступника… Если Кот рад аресту Слоника, значит, он и не надеялся на его помощь с воли, значит — не друг. Будет топить. Тоже неплохо… Гнатюк быстро набросал вопросы для Калины, чтобы подложить ей этот листок в нужный момент.

Следователь Татьяна Дмитриевна Калина пригласила Еву для важного разговора. Ева только тяжело вздохнула. Она рассчитывала на лекцию о приличном поведении во время допроса.

А Калина готовилась к разговору, нервничая. Но как только она задала Еве свой первый вопрос, нервное состояние совершенно прошло, глаза ее блеснули остро и так стервозно, что Ева растерялась.

— Как вы относитесь к проституткам, Ева Николаевна? — спросила Калина, зайдя к Еве в кабинет.

— Никак не отношусь, — обалдев, сказала Ева. — А что, есть проблемы?

— А вот здесь вы ошибаетесь, Ева Николаевна, очень даже вы к ним относитесь! — Калина смотрела дерзко и насмешливо.

«Боже, — подумала Ева, — да она острит!»

— Правильно ли я вас поняла, Татьяна Дмитриевна, вы пришли ко мне, чтобы сказать, что я — проститутка?

— Правильно вы меня поняли, Ева Николаевна, совершенно правильно.

— Ну… — сказала Ева неуверенно, — проституция предполагает продажность… А я за собой такого не замечала.

— Разные есть проститутки, — строго сказала Калина, — Не будем цитировать зарубежную прессу. У нас своя страна, сложная, у нас и проститутки другие! У нас есть проститутки по призванию, это то, что я называю по-другому кокетством, переходящим в непристойность.

Ева закинула ногу на ногу и внимательно оглядела Калину. Она была страшно заинтригована и растеряна.

— Испугались? — спросила Калина, все еще стоящая у двери прямо, как по стойке «смирно». — Не бойтесь, я к проституткам лояльна, я у психолога спрашивала, она сказала, что проституция — это немного болезнь. Беда в другом. Беда в том, что вы работаете в таком мужском месте, где ваша болезнь хорошо себя чувствует. А болезнь, на самом деле, надо лечить, просто лечить, это понятно? Вот вы сейчас позу приняли, я бы назвала ее обороняющейся, коленки вперед, и это у вас уже происходит автоматически. Чуть что не так — вы коленки и грудь вперед, мозги назад! Я считаю вас опасной не потому, что вы проститутка, Ева Николаевна, а потому, что вы не чувствуете систему.

— А что это за система такая? — спросила Ева.

Калина вздохнула, отодвинула стул на середину комнаты и села.

— Сначала надо объяснить, как именно вы не чувствуете систему. Ваши заигрывания с мужским коллективом могут быть действительно просто болезненной необходимостью организма. Но это только в том случае, если бы вы пользовались этими заигрываниями в свою пользу. А вы пользуетесь практикой «динамо», «кидалы», как еще это назвать… И непременно справочку таскаете каждые два месяца из женской консультации, что, значит, еще девочка… Создав у окружающих вас мужчин такой образ, не получая чисто физической реализации от таких заигрываний и удовлетворения, вы претендуете, помимо всего, на профессионализм и честность в работе. А работаете вы в системе. Теперь я вам объясню, что такое система. Это сложно, это, к сожалению, не преподают в юридических вузах. Система — это прежде всего необходимость. Как только юрист это поймет, он становится юристом. Вижу ваше недоумение, Ева Николаевна.

— А мы… не должны были идти на допрос?

— Сейчас пойдем. Минутку. Понимаете ли вы, что само понятие правосудия подразумевает не только поимку и наказание преступника, но и наличие этого самого преступника, совершившего то, за что его надо наказать? Грубо говоря, если бы никто и никогда не нарушал закон, то не было бы и правосудия! Нас с вами не было бы, Ева Николаевна, понимаете, всей этой огромной армии служителей закона не было бы! А мы есть. Мы гордимся тем, что мы есть, что мы работаем, забывая, кто нам эту работу дает. Так сложилось исторически, что ни в одну из эпох преступность не искоренялась. Она могла затихать или, наоборот, процветать и диктовать свои условия власти, но исчезнуть — нет. Получается, что юрист, который не чувствует этой неразрывной связи и необходимости, только вредит системе. Он подлежит уничтожению. Профессиональному уничтожению. И это все, что я хотела вам сказать. — Калина встала и направилась к двери.

— Минутку. Подождите. Вы сейчас прочли мне лекцию о необходимости «стукачей» и продажных следователей, или я что-то не поняла?

— Почему же, Ева Николаевна, можно сказать и так, но я бы назвала это необходимыми контактами в системе. Я вижу, вы разнервничались, и чтобы не услышать ваших пламенных речей о бескомпромиссной борьбе с преступностью и уничтожении ее любыми средствами, я предлагаю вам просто пойти на допрос, так сказать, для повышения вашего общего уровня по этому вопросу. Если, конечно, вы собираетесь и в дальнейшем работать в системе. Вы должны меня извинить, но, учитывая вашу непредсказуемость, я позволила себе настоять на тщательном обыске.

В коридоре у дверей Евы стояли две женщины в милицейской форме. Они вежливо, но твердо забрали у Евы ее сумочку и сопроводили Курганову в небольшую комнату. Комната эта, знакомая Еве по «специальным обыскам с применением медицинского оборудования», испугала громадным гинекологическим креслом. В голове у Евы помутилось. Одна из женщин, видя ужас Евы при взгляде на кресло, посочувствовала:

— Старая модель, да ты не боись, в это кресло лезть не надо, просто тщательный осмотр одежды, разденься до трусов, и все, еще рот открой как следует. Извини, наклонись немного, я у тебя между ног быстро проведу рукой.

— Чей приказ? — спросила Ева через две минуты, дрожащими руками натягивая на себя одежду.

— Чей приказ — не знаем, а постановление на осмотр на предмет наличия оружия и возможных предметов нападения подписал ваш главный Чего, конфликтная, что ли? — спросила женщина, заполняя бумаги. — Предметов нападения не найдено, сопротивления при обыске не оказано, стало быть, все довольны, так?

— Так, — сказала Ева чуть слышно.

— Вот и ладушки!

Женщины проводили Еву в кабинет следователя Калины. Ева намекнула на желание пойти в туалет, одна из женщин досадливо покачала головой.

— Я с тобой на унитаз не сяду, так? Потом еще раз придется раздеваться и все по новой, ты уж потерпи, пописаешь через полчаса. Приказано доставить сразу после обыска на допрос.

И в этот момент, чуть замешкавшись перед дверью кабинета Калины, Ева вдруг почувствовала легкий страх и знакомое ей напряжение азарта, как перед захватом. Она обругала себя, что недооценила Калину, обозначив ее лекцию и этот унизительный досмотр как небольшое болезненное издевательство. Сейчас бы сидела в кабинете, красная и злая, до Кота ли ей было бы? А дело ведь в допросе! «Соберись, что-то происходит, а ты трясешься, как напакостившая пятиклассница! Испугали тебя, разозлили, значит, знали — как. Теперь постарайся понять — зачем?!»

— Проходите, Ева Николаевна. — Калина цепко и быстро пробежалась по лицу Евы, недоуменно подняв бровь: Ева смотрела насмешливо, уголки губ ее дрожали, сдерживая хохот.

— Татьяна Дмитриевна, что ж вы на досмотре не присутствовали? Мне показалось во время нашего разговора, что вам это было просто необходимо!

— Не понимаю, о чем вы это. Садитесь вот здесь. Хотя… Нет, здесь, — Калина указала Еве на стул возле своего стола, сбоку.

Ева быстро осмотрела кабинет. Ничего нового. Два стула добавилось у двери, два у окна и еще один стул стоял почти посередине кабинета. Вошли Гнатюк и незнакомый подполковник в форме и с папкой. Они сели у окна, переговариваясь тихо, Гнатюк не смотрел на Еву, словно ее не было. Через несколько минут в комнате повисла тишина, только Калина, иногда шурша, перекладывала бумаги на столе. Ева осмотрела пол и двери: в одном месте плохо прилегал плинтус, но больше ничего интересного… Тогда она повернула голову и внимательно осмотрела стол Калины. С первого же взгляда Ева почувствовала, что что-то не так. Весь стол был завален бумагами. Две или три пачки просто чистой бумаги лежали слева от Калины, несколько открытых папок — перед ней. Калина рылась в них, медленно и сосредоточенно, словно именно сейчас ей приказали провести инвентаризацию всех документов… Ева напряглась, и, когда Калина открыла выдвижные ящики и стала и оттуда доставать какие-то бланки, чуть повернула свой стул, стараясь двигаться тихо и незаметно. Потом она кашлянула и повернула его в этот момент еще сильней — к столу. Калина подозрительно уставилась на нее. Гнатюк и подполковник тоже посмотрели, блеснули круглые стеклышки очков на маленьком, аккуратном носу подполковника. Ева вытерла тыльной стороной ладони рот. Теперь она сидела так, что, глядя в середину комнаты и почти не поворачивая головы, видела боковым зрением движения Калины. Следователь перелистала бумаги, Которые достала из ящиков, оставила их на столе и стала поправлять письменный прибор с ручками и карандашами, подвинула статуэтку красноармейца, чтобы он стал в профиль к ней, переложила папки еще раз, потом сложила руки, как школьница за партой, и застыла, глядя на дверь.

За дверью послышались шаги и негромкие команды. Привели Кота. Сначала в кабинет зашел один конвойный, осмотрел сидящих, доложил, вытянувшись. Потом вошел Кот в наручниках, за ним другой конвойный. Они усадили Кота на стул, который стоял посередине, сами отошли к двери. Стали у своих стульев. Подполковник слабо махнул рукой. Охранники сели.

Кот весело смотрел на Еву. Поймав ее взгляд, щедро, от души, растянул рот в большой улыбке, после чего звонко причмокнул. Ева смотрела в его веселое лицо, словно задумавшись, тогда он быстро стрельнул глазами по сторонам и подмигнул ей.

— Апельсины любишь? — сказал он громко и чуть хрипловато. — Но меня тебе не достать, кишка тонка, инспекторша!

— Опушкин, прекратите разговоры. Ева Николаевна, вы хотели присутствовать на допросе, пожалуйста, задавайте вопросы. А я потом. — Калина говорила устало, глядя перед собой как бы сквозь Кота.

— Евгений Миронович… — Ева задумчиво смотрела на наручники Кота, Кот сидел широко расставив ноги и свесив руки между ними. — Подписали ли вы протокол на очной ставке в банке? Ваш ли это портфель?

— А чего не подписать… Подписал, но портфель не мой. Меня этот… банковский лысый работник опознал, и я его опознал, но портфель не мой, меня Слоник попросил портфель в сейф положить, я положил, может, там деньги были! Мне чужого не надо… Спросите его, чего нудите? И с вашими Евгениями Мироновичами не надо! Не надо этого, я и так понимаю важность момента, только я — водила, водила, и все, довез, подождал, взял портфель..

— В августе прошлого года вы захватили с целью выкупа двух мужчин… Пока семья собирала деньги, мужчины были убиты… Из обреза в голову. Животы их были вспороты, на теле — следы пыток и насилия. Я так поняла, что стрелял в вашей компании Слоник, вы тут ни при чем..

— И ни при чем, я уже говорил! Не мой это почерк, я больше ножичком. — Кот заерзал. — А насчет ваших мужчин, так я в августе на море отдыхал… с женщинами..

— И женщины есть. — Ева вспоминала дела Кота, у нее не оказалось ни одного документа. — Я помню, были и женщины, чуть позже, и тоже со вспоротыми животами.

— Минутку… — Гнатюк чуть прокашлялся. — В нашем распоряжении есть портфель с отпечатками пальцев, в портфеле оружие, оно тоже с отпечатками, и что особенно интересно — много твоих пальцев, вот так.

— Ну, это туфта натуральная… Я же говорю, я положил портфель в этот банк, потому что так сказал Слон, я отдал ему ключ и сказал номер, и это все, я не открывал портфель.

— Опушкин, у меня здесь подписанные вами показания, в которых вы подробно рассказываете о своей преступной связи с Закидонским. Вы понимаете, что этим фактически сваливаете всю вину за совершенные совместно разбои на него?

— Я — честный человек, — сказал Кот со значением, — мне чужого не надо. Я однажды оттрахал трупаря, но только после того, как Паша его сделал трупарем. А может, я больной какой, если трахаю трупаря?

— И тем не менее, — Гнатюк говорил тихо и спокойно, — на оружии из портфеля имеются именно твои отпечатки.

Кот задумался, потом усмехнулся:

— Ну, вы, ребята, даете… Это что, честно, да? Я колюсь как гнида, вроде все ясно, я же вам Пашу выдаю с потрохами, раз вы его уже взяли, а вы мне тут начинаете клепать, да? Мы так не договаривались.

— С кем? — спросила Ева.

— Должна вас огорчить, — перебила ее вопрос Калина, — но у меня на столе… вот здесь… имеется заключение экспертизы. И на пистолете именно ваши отпечатки, Опушкин, вот такие дела.

— Суки вы все. — сказал Кот устало. — Ну какой еще пистолет?

— Старая «беретта». Вот, пожалуйста. — Калина выдвинула ящик и достала полиэтиленовый пакет с оружием. — Узнаете? — Она двумя пальцами достала «беретту» и положила поверх красной папки с бумагами.

— Я в оружии вообще не разбираюсь, мне что «беретта», что черт лысый, вы мне это не пришьете, я все ваши приемчики знаю, может, вы еще предложите мне потрогать? Чтоб уж точно отпечатки снять!

Калина быстро посмотрела на Гнатюка, Гнатюк на нее. Еве показалось, что он напрягся. Подполковник, сидящий рядом с Гнатюком, листал свои бумаги в папке, не принимая никакого участия в допросе. У Евы вспотели ладони. Она краем глаза видела «беретту», пузатую, с затертой рукояткой, и вдруг вспомнила голос Николаева: «Старая беретта», два патрона в стволе…»

«Не может быть…» Ева судорожно сжала руки, медленный и сонный голос Калины долетал словно издалека.

— Вы можете не трогать оружие, никто вас не просит. — Калина сделала паузу, глядя в глаза Коту. — Встаньте и посмотрите на оружие. Если вы его не опознаете, так и запишем в протоколе.

Кот еще почти минуту сидел, чуть приоткрыв рот, потом покрутил головой, усмехнувшись, и встал. За окном громко просигналила машина, унылый музыкальный мотив. «Не слышны в саду…» и еще раз — «Не слышны в саду…» — шорохи отрезали. Кот опять помотал головой, словно задумавшись, и пошел к столу. До стола было три шага. Кот подошел близко, продолжая улыбаться, склонился над пистолетом, а смотрел в лицо следователя Калины. Калина смотрела на его руки. Тогда Кот повернул голову и посмотрел в лицо Евы. Ева усмехнулась ему, закрыв глаза на секунду. Привстала, ласковым движением протянула руки, словно хотела погладить Кота. Она обхватила его голову, сильно и быстро, Кот еще улыбался, но уже протягивал руки к «беретте». Со стула у окна вскочил Гнатюк, резко откинулась на спинку своего стула Калина. Приоткрыв рот, она хорошо рассмотрела, как Ева быстрым и точным движением чуть притянула голову Кота к себе и резко пригнула ее вниз. Тонкий и длинный штык красноармейца вошел в глаз Коту. Кот попробовал упереться руками в стол, почти в сантиметре от «берет-ты», ему это удалось, ему удалось даже отдернуть голову с торчащей изо лба нелепой длинной бронзовой фигуркой, но уже почти мертвому. Он крутанулся вокруг себя и упал на пол, не издав ни звука.

Ева села. Калина продолжала смотреть перед собой, откинувшись на спинку стула. Гнатюк достал платок и вытирал лоб. Подполковник смотрел поверх круглых стеклышек очков на лежащего Кота.

— Ну у вас и реакция! — восторженно сказал охранник. — Не успел он протянуть руки, а вы уже… это самое… — закончил он неуверенно, потому что на него уставились все.

Ева справилась с чудовищным напряжением в руках и смогла наконец ими двигать. Она взяла «беретту», посмотрела ее обойму.

Подполковник встал, подошел к Коту, потрогал его шею, выпрямился, постоял немного в задумчивости и вышел из кабинета.

— Что же это у вас, Татьяна Дмитриевна, вещественное доказательство с полной обоймой! Ай-яй-яй, Татьяна Дмитриевна, с вашим-то опытом, знанием жизни и системы. Как же вы так опростоволосились? — Ева говорила с трудом, тяжело дыша. — Он бы нас всех перестрелял и сбежал бы, чего доброго, а? Или не всех, Татьяна Дмитриевна? Всех — или не всех, а? Калина молчала, глядя перед собой.

— Вы, Ева Николаевна, опять убили подсудимого на допросе, и у вас истерика, — сказал Гнатюк. — А насчет обоймы разберемся.

— Не слышны в саду даже шорохи, да? Все! Все здесь замерло… до утра!.. — В кабинет вбежали люди, но Ева их не различала. — Там у вас пиликает машинка для Кота под окном! Татьяна Дмитриевна, пора! — Она отбивалась, ее уводили силой.

Еву почти внесли в тот самый кабинет, где полчаса назад она была тщательно обыскана. В кабинете была кушетка, покрытая прозрачной и скользкой клеенкой, на нее Еву и положили. Как это ни странно, но возле Евы сидела одна из обыскивающих ее женщин. Женщина неумело откупоривала пузырек с нашатырем, руки ее тряслись. Смочив ватку, она протянула руку к Еве. Ева отмахнулась. Тогда женщина сама понюхала, закрыв глаза.

— Говорят, — она слегка задыхалась, но явно получила удовольствие, — что вы продемонстрировали чудеса реакции и всех спасли! А чем вы его… убили? Вы сломали ему шею?

— Нет. Вы не нашли у меня одну вещь. Я ее запрятала в самое укромное место. — Ева поманила пальцем женщину и прошептала ей на ухо что-то такое странное, что женщина сначала вытаращив глаза смотрела перед собой, а потом быстро и ярко залилась краской. — А теперь, голубушка, позовите ко мне психолога. Пожалуйста.

Далила пришла с магнитофоном. Магнитофон был маленький и не требовал микрофона, Далила села на кушетку рядом и положила его, направив черной решеткой к Еве.

— Дело было так. — Ева легла поудобней, руки закинула за голову. — Тщательно проведенный перед допросом обыск насторожил меня и… напугал, да, напугал. Поэтому во время допроса мною была проявлена необычайная бдительность. Результатом этой бдительности стало наблюдение странного поведения следователя Калины, которая в ходе допроса выложила перед обвиняемым, якобы для опознания, пистолет типа «беретты», старого образца, с полной обоймой, то есть категорически заряженный. Ее навязчивые предложения обвиняемому приблизиться к вышеназванному оружию заставили меня внутренне сгруппироваться и подготовиться. Поэтому, когда он протянул руки к пистолету, я всадила ему в глаз штык, что и послужило причиной его мгновенной смерти. Все.

— Ева Николаевна, — Далила растерянно смотрела на Еву, — где вы взяли штык?

— Это не мой штык, это штык общественный, он принадлежит герою гражданской войны, отлитому в виде бронзовой скульптуры. Штык находился там же, на столе следователя Калины, за плечом этого самого красноармейца… Я надеюсь, у тебя все хорошо записывается? — Ева кивнула на магнитофон. — Ты должна хорошо подготовиться и ничего не пропустить, тебе придется тщательно описать нашу беседу и много раз прокручивать эту пленку перед компетентными лицами. Я думаю, что сказанного вполне достаточно, чтобы продемонстрировать мою необычайную бдительность и хорошую реакцию, как следствие этой бдительности. Но чтобы ты не почувствовала себя уж совсем обделенной, я могу подкинуть тебе некоторые неорганизованные мысли. Для какого-нибудь диагноза, например. Мне категорически неприятна мелодия «Подмосковных вечеров». Я ее ненавижу, особенно когда милая смотрит искоса и при этом низко наклоняет голову! Меня это возмущает. Поэтому особое обострение моей бдительности произошло в момент звучания этого напева посредством автомобильного клаксона за окнами управления. У меня есть одна навязчивая идея. Она не доказана. Мне кажется, что убиенный мною преступник узнал ее, что это знак, ему поданный, что он должен был перестрелять, кого надо, в кабинете и уехать на машине, которая сигналит таким идиотским напевом.

— Ева Николаевна, как вы себя чувствуете?

— Прекрасно я себя чувствую, прекрасно. Больше всего я рада присутствию при допросе двух охранников, поинтересуйтесь, пожалуйста, их именами и возьмите у них подробное интервью, описывающее мои действия. Потому что полковнику Гнатюку я больше не верю! — Это Ева прокричала на всякий случай наклонившись поближе к магнитофону.

— Вы так странно говорите. Вы точно в порядке, вам не нужна помощь?

— Я так говорю исключительно для ясности.

И так Ева говорила еще часа два. Выполнив настойчивую просьбу женщины в форме, она хлебнула-таки валерьянки, скривившись и заметив, что «факт потребления успокоительного средства произведен». Отлежавшись на кушетке, Ева вытянула перед собой руки и заявила, что «нервное дрожание больше не замечено». Поднявшись после этого и посетив туалет, Ева сказала сама себе в зеркало: «В наличии имеется подозрительная нездоровая бледность и неопределенность взгляда», после туалета ей попался Демидов. Ева смутно запомнила, что он ласково и ненавязчиво предлагал ей сменить место работы и образ жизни. На что она заметила, что «естественные потребности ее организма должны реализовываться в профессионально подготовленных для этого местах», и фраза эта не давала покоя Демидову все выходные. Подходя к своей машине на стоянке, Ева про себя пробурчала, что «задержания не последовало», вырулив вполне сносно, она все-таки затормозила на светофоре проблемно, с разбитой задней фарой новенькой «вольво». Из «вольво» вырвался с криком молодой и эффектный здоровяк, размахивая руками. Когда он сказал все, что хотел, Ева спокойно заметила, что «имеющие место оскорбления обобщают намерения говорившего в отношении всех женщин на планете и поэтому не могут относиться конкретно к ней». Внимательно осмотрев его выпученные после этого глаза и открытый рот, Ева презрительно наградила здоровяка диагнозом «инфантилизм на грани дебилизма» и вырулила из затора машин, помяв газон.

Минут через сорок Ева с удивлением отметила, что уже почти доехала до станции Капотня.

Она попробовала разобраться в таком странном поведении своего организма, но очень болела голова, ничего не получилось.

Сантехник Володя вставлял стекла, включив на полную громкость магнитофон. Ева завороженно несколько минут смотрела, как он артистично заколачивает маленькие гвоздики в ритме Баха. Гвоздики Володя доставал изо рта, что не давало ему возможности подпевать во весь голос: он только мычал. Забив последний, Володя и с лестницы слез под музыку, заметив Еву на последней ступеньке.

— Володечка, — сказала Ева, глотая слезы, — со мной что-то случилось, я теперь говорю как в милицейских протоколах!..

— Это ерунда, это мы исправим моментом, я тебе сейчас расскажу, что тут в доме случилось! Я два дня вставлял стекла, а все стены в дырках.

— Это последствия моего присутствия, — стучала зубами Ева по горлышку бутылки, не сопротивляясь Володиным методам лечения. Ей показалось, что она глотала что-то совсем безвкусное очень долго, так долго, что устала глотать и решила прилечь тут же, на траве.

Володя принес ее в дом, устроил на кровати, кровать скрипела и покачивалась, вместе с ней качались потолок и окно, окно резко темнело, а огонь свечки разгорался пронзительно ярко, хотелось закрыть глаза, но этого делать было нельзя. Сразу появлялись старик и старуха у самого синего моря.

— Нет, ты только посмотри, какое море, синее, белое, в пене, живое такое, песок, камни, хижина, а в хижине, понимаешь, живут старик и старуха. Старуха такая сухонькая, скрюченная, нос крючком, ехи-и-идная! А старик красивый, прямой, спокойный.

— Это невыносимо! Перестань, старуха такая противная. Слушай, а ты сказки Шехерезады не знаешь?

— Ну, это ведь нельзя, ты что, не понимаешь? Они же ужасно сексуальные!

— Вот именно… Давай что-нибудь сексуальное, честное слово, эта старуха, она такая страшная, я ее боюсь, а старика жалко.

— Нет, я не могу, я человек в этом отношении принципиальный. Эти сказки до добра не доводят, а с пьяной женщиной я этого не делаю!

— И какого черта!.. — Ева попробовала приподняться, но комната опрокинулась набок, кровать тоже опрокинулась, и Ева испуганно упала и схватилась за нее. — Какого… я тебя спрашиваю… ты меня тогда напоил?!

— Тебе это было очень надо.

Понедельник, 28 сентября, утро

Специально созданная комиссия, расследующая неадекватное поведение инспектора Кургановой, ознакомившись с заключением психоаналитика и прозаседав почти час в страшном сигаретном дыму и ругани друг с другом, постановила. Инспектора Курганову Еву Николаевну к уголовной ответственности не привлекать. Перевести Е. Н. Курганову из отдела по расследованию убийств в отдел по расследованию экономических преступлений. Определить срок домашнего ареста для инспектора Кургановой Е. Н. — две недели со дня постановления. Объявить инспектору Кургановой Е. Н, благодарность за проявленную в ходе проведения допроса бдительность и хорошую профессиональную хватку. Ходатайствовать о присвоении Кургановой Е. Н, очередного звания за проявленный героизм, но только после завершения специального расследования по фактам предыдущих инцидентов, если выводы комиссии по этому поводу будут благоприятны.

Ева собирала в кабинете свои бумаги, вытряхивала ящики стола. Лариска в третий раз зачитывала ей постановления.

— Я ни хрена не понимаю! — сдалась она наконец. — Ты виновата или нет? И, понимаешь, хитрецы нашлись, профессиональная хватка! Это что за чертовщина? А если бы он всех перестрелял? А вот эту бумажку читала? Сегодня на пятиминутке с твоими бредовыми постановлениями раздали! «Следователю Калине Т.Д, поставить на вид более аккуратное отношение к культовым предметам в виде статуэток и пр, и упорядочить их наличие на предмет опасности!» Ну что это за бред такой, Господи!

— Я в пятницу весь вечер так говорила. Я все поняла. А что они там постановили на предмет наличия полной заряженной обоймы вещественного доказательства?

— Провести специальное расследование. Ну, тут слово взял Демидов, ты только не дергайся, но он предположил, что, поскольку данное вещественное доказательство изъял и предъявил в лабораторию инспектор Николаев…

— Вот свинья, — сказала Ева, укладывая свои вещи в коробки. Она удивилась, что отнеслась ко всему этому спокойно.

— Самое интересное, знаешь что? Тебя очень хочет этот отдел по экономическим. Правда, из наркотиков мужик такой, хмурый все время.

— Козлов.

— Точно, он весь посинел, со всеми переругался, так уговаривал перевести тебя в наркотики.

— Он любит смотреть меня на стрельбище.

— Ну вот, тебе, может быть, интересно, какой основной довод экономики был в их пользу? Твоя неотразимость!

— Вот свиньи, — сказала Ева устало.

— А ты чего сама не попросилась в наркотики?

— Не знаю. Думала, меня под следствие. Свинья, короче.

— Я, пожалуй, пойду. — Лариска неуверенно прошла к двери. — Я вижу, ты не в себе, соберись.

Когда Ева тащила свою коробку на третий этаж, ее остановил на лестнице бодрый, небольшого роста и с буденновскими усами юркий мужичонка. Ева равнодушно отдала коробку и почти не слышала, что он говорил, семеня за ней по коридору.

В новом кабинете в глаза сразу бросились красивые темно-красные пластиковые рамы на окнах. Стол был углом, на одной стороне стола стоял компьютер с небольшим монитором. В углу комнаты из небольшой декоративной вазы почти до потолка устремилось подозрительно безупречное ярко-зеленое растение.

— Красиво живете, — рассеянно сказала Ева. Мужичонка облегченно сбросил коробку на стол.

— Я, гм… в гражданском, но очень рад, очень рад. Можете представиться по форме! — Ева смотрела с недоумением, она, похоже, не понимала. — Подстаканов Илья Ильич, ваш непосредственный начальник!

Ева вытаращила глаза, но быстро прижала пятки и вытянула руки по швам:

— Разрешите представиться! Старший лейтенант.

— Ну вот и ладненько, сработаемся! Я лично очень рад, очень рад, — потирал руки, обходя Еву, как новогоднюю елку, полковник Под-стаканов. — Самое главное, знаете что?

— Никак нет.

— Я знаю! В нашем отделе с вами никогда не случится таких профессиональных конфузов, вот что! Да вольно!

— В каком смысле? — Ева ошарашенно смотрела на расхаживающего кругами Подстаканова.

— Ну, всякие там убийства на допросах, сексуальные домогательства, ни Боже мой! У нас другие клиенты. Другие! Вижу, что не понимаете. Ну, ничего, поработаете — поймете. Это же не уголовники, понимаешь, которые женщин покупают при случае, а то и не успевают, необразованные крысы… У нас другой контингент, вот что я вам скажу! Интеллигенты, ядрена мышь, ухоженные, с маникюром, и в силу своих тяжелых профессиональных обстоятельств почти все, бедняги, к женщинам спокойны.

— Почему? — спросила Ева.

— Э-э-э… Или давно поженаты на хорошо обученных дамах, — полковник при этом так пробежался пальцами в воздухе, словно играл гаммы, — или, кто поактивней, наелись этого до отвала, или, что совсем понятно, такие ядреные профессионалы, что полностью вот этим свои мужские способности уничтожили, — он ткнул пальцем в компьютер. — И подход к ним нужен особый: никаких крайностей, да что я тебе говорю, сама поймешь. Устраивайся! — Он осторожно, словно пританцовывая, пошел к двери.

Ева еще стояла в оцепенении, когда дверь опять открылась и радостный Подстаканов доверительно сообщил:

— Ну ты уж совсем не скисай, чего красоте пропадать! Хотя отдел наш и бабский — шесть баб, но имеются в наличии и хорошо подготовленные мужские кадры! К тебе и опера перевели из убийств, сам напросился, мо-о-олоденький! Идет, коробки тащит!

Ева рассеянно смотрела на открывающуюся широко дверь. Кто-то тащил сразу три коробки, спрятавшись за ними и тяжело пыхтя. Когда коробки были пристроены на полу, на Еву весело и чуть заискивающе смотрел потный оперуполномоченный Волков.

— Закрой дверь, — сказала Ева.

— Ева Николаевна, возьмите меня, я буду стараться. — Волков смотрел ей в глаза, улыбаясь. — Меня все равно уже приказом назначили, я сам напросился, еще в пятницу написал заявление. Как только мне сказали, ну, про этот допрос, я сразу подумал: «Какая женщина!»

— Ты не волк, ты — лиса, — грустно сказала Ева. — На что ты мне нужен.

— Вам все равно полагается уполномоченный, у меня испытательный срок кончается в следующем месяце, будут назначать! И потом, Ева… Николаевна, я же для вас просто находка, и сейчас докажу.

— Валяй!

— У вас на столе уже первое дело лежит. Пенсионерка на инвалидности и многодетная мать меняли друг другу пятьдесят долларов. Экономическое преступление! Статья… сто семьдесят два, да?

— О Господи! — закричала Ева и села. — Какой кошмар!

— Вот и говорю, кошмар. Я так подумал, неужели Ева Николаевна будет этим заниматься? Стыд, да и только. Нет, вы не подумайте, у них не всегда так. Это просто конец месяца, там у банков, наверное, весь оперативный состав отдела сегодня пасется, вот Максимову повезло больше, у него два мужика тыщу меняли с рук. Короче, допрос проведен по всей форме, протоколы составлены, сегодня, понимаете, указ вышел об обмене только по паспортам. Удачный день, говорю, в этом плане, — добавил неуверенно Волков, видя полное отчаяние на лице Евы. — Нет, вы меня поймите, я буду незаменимым, я все сделаю, землю рыть буду! Просто я понял, что отдел убийств не по мне.

— Здесь тоже бывают трупы.

— Да не боюсь я трупов. Это у меня на китайцев такая аллергия.

В комнате повисла унылая тишина. Перед Евой отчетливо и почти осязаемо возник Николаев, подмигнул, кивнул в сторону Волкова и покачал головой. Ева решительно стукнула по столу рукой. Волков понял, что она сейчас скажет.

— Ладно. Подожди. Не горячись! У меня есть и кое-какие достоинства. Я знаю, ты стреляешь лучше всех здесь. А я — дерусь. Серьезно, не смотри так, у меня отличная подготовка по борьбе, почему я и пошел в органы. Я покажу тебе все мои приемы, ты сможешь шею потом ломать даже горилле в сто килограммов, нежно и незаметно.

Как только Волков перешел на «ты», Ева странно успокоилась, а Николаев исчез. «Он же почти моего возраста… Какая, в конце концов, разница».

— Уговорил. Какая тебе выгода, Волков, я женщина нервная, своенравная!

— У меня шкурный интерес, я потом объясню. Можно мой стол здесь поставить? — Он показал в угол с искусственным цветком.

В обед зазвонил телефон. Гнатюк говорил тихо и медленно, Ева иногда даже не понимала некоторые слова.

— Молчи, я знаю, что ты скажешь. Ты можешь думать что угодно, ты упертая, но я не имею отношения к этой обойме. Посиди. Отдел неплохой и очень профессиональный, в следующем году переведем обратно.

Ева положила трубку на стол и рассматривала внимательно процесс перемещения цветка к двери, а когда подняла и послушала, там были короткие гудки.

«Я не буду с тобой трахаться, — сказал вчера утром Володя-сантехник. — Ты не здесь и не со мной, я так не люблю, я вчера, пока ты спала, стрелил утку, хо-о-рошая утка, я тебе скажу! Вот это — класс, вот это приятно!»

— Волков! Ты случайно не знаешь, где у нас психолог разместилась, у нее есть кабинет?

— Тебя — к ней, или ее — к тебе?

— А ты можешь? Волков уже выскочил из кабинета. Далила пришла минут через десять, оглядела кабинет:

— Это повышение?

— Это — унитаз, я в нем плаваю, но воду пока не спустили! Это у меня такие чисто профессиональные ассоциации, — добавила Ева на всякий случай, видя непроницаемое лицо Далилы.

— Я слышала, тебя собираются в звании повысить.

— Чего только не бывает. Ты извини, что я тебя пригласила к себе.

— Ну! Мне этот шустренький сказал, что приглашает на чай с пиццей в свой кабинет. Не против ли я, если и ты там будешь.

— Хватает с лету. У меня нет пиццы.

— Он очень быстро убежал вниз, наверное, сейчас принесет.

— Далила… Извини, я тебя бросила за городом. У меня к тебе вопрос. Не по существу.

— Это ты извини, но я на работе и вопросы не по существу отпадают. Если у тебя профессиональные проблемы, ассоциации странные, проблема с контактностью, сомнения в честности и верности коллег, я — к твоим услугам, я принесла тебе мое заключение для сегодняшней комиссии, ознакомься. Здесь написано, что тебе практически невозможно помочь.

— Я что — псих?

— Я не психиатр, я психоаналитик. Это разные вещи. Я могу помочь тебе адаптироваться в новом коллективе, могу посоветовать, как правильно себя вести в стрессовой ситуации, но опять же — не индивидуальной, а массовой ситуации, и это только тогда, когда ты осознаешь, что тебе нужна помощь. Но я не смогу определить тот особый комплекс истерии, который появляется у тебя при определенным образом смоделированной ситуации — например, на допросе.

— Значит, у меня — комплекс истерии?

— Не выдергивай из моего объяснения приятные для слуха вещи. Моя работа подразумевает какой-то результат. Этот результат должен быть конкретизирован. На фактах. Для здорового климата в коллективе. Не твои страдания меня интересуют, а тот самый унитаз, который ты ассоциировала.

— Ладно. Ты меня утомила. Ты меня еще наблюдаешь, или все выводы уже обозначены?

— Ну, скажем так, ты мне больше не интересна. Я тебя поняла. Не веришь?

— Слушай, я не знаю, что ты там поняла, но из твоих слов получается, что, как только произносят: «допрос», со мной случается припадок и я «стрелю» заключенного, как утку. Если бы знала о специально проведенном обыске в мед-кабинете, о лекции следователя Калины перед этим, ты бы здорово озадачилась этой коллективной подготовкой! Это же была провокация!

— Тебя обидели, бедную, разозлили, ладно, у меня нет магнитофона, скажи-ка, храбрая женщина, ты что, не хотела убить этого подследственного? Ведь он был тебе больше не нужен, он все сказал, ну, на подсознании, ну не ври! Ну скажи мне, что этому гаду и извращенцу дали бы шесть-восемь лет, а там примерное поведение или амнистия, ну? Ты же уверена, что сделала все правильно!

— Но он бы всех перестрелял! — взорвалась Ева. — Ты что, совсем тупая? Ты что, в бухгалтерии?

Теперь и Ева и Далила орали громко и возмущенно, Далила кидалась из угла в угол, обхватив себя руками, ее разлетающиеся волосы, казалось, заняли все пространство у потолка, потому что Ева сидела и видела только эти волосы — туда-сюда, туда-сюда.

— Ладно. Спокойно! Я только хотела тебе сказать, что я с тобой закончила. И все! — заорала Далила, потом закрыла себе рот рукой, тяжело дыша, села, убрала руку, осмотрела ладонь и потрясла ею в воздухе — Ева поняла, что она укусила себя. — И чтобы ты не приставала, я отвечу тебе на твой вопрос, который ты хотела задать не по существу. Это мой брат. Что ты так смотришь? Он мой брат, понимаешь, я его очень люблю, хоть он и урод полный! Он работает сантехником и всегда рассказывает сказки, всегда и везде! И все «стрелит» и «стрелит» окрестных кур, как только они ему попадутся!! — Далила стучала кулаком по столу.

— Пицца! — заорал, влетая в кабинет, Волков. — Чего, и чайник не поставили? — Он разочарованно смотрел на Еву.

Понедельник, 28 сентября, вечер

После обеда хоронили убитых при задержании Закидонского милиционеров и майора Николаева. Бодрый и хорошо поставленный голос Демидова призывно звучал в коридорах, приглашая всех в автобусы. Ева сидела за столом, подперев голову руками. Волков сидел за своим столом, с очень деловым видом перебирая бумаги.

— Ладно, — сказала Ева, когда в коридоре стало тихо. — Я так понимаю, ты тоже не горишь желанием прощаться громко и принародно.

— Я, Ева Николаевна, вообще похорон боюсь. Нет, не потому, что там мертвые люди. Просто неудобно получается, в смысле, когда начинают речи говорить, мне становится очень неудобно как-то, как будто я смотрю спектакль.

— А если тебя пристрелят, представь, лежишь ты один-одинешенек в гробу, вокруг — никого! Дождик капает! Пустота?!.

— Ева… Николаевна, — Ева заметила, что Волков спотыкается после ее имени, как бы раздумывая, говорить ли отчество, — я смерти не боюсь, я боюсь похорон. Я и психологу так сказал, она все спрашивала: «Что вызывает у вас страх?» Я сказал, что похороны. А она так спрашивает: «Ваши или чьи-то?» Это ж надо так спросить!

— Волков, слушай, ты такой тактичный, всесторонне развитый, похорон боишься, от трупов тебя тошнит, а почему ты пришел работать в органы? Ты же вроде со специальностью?

— Из-за азарта. Подумал как-то, что проживу наладчиком, ну кончил институт заочно, дальше — семья, то-се, неинтересно как-то. Охота с чужой жизнью повозиться. Вот, к примеру, живет преступник. Умный, богатый, дело свое знает. И так он изворачивается, и сяк, а ты его — цап за руку! Делись! Нашлись поумней тебя. Главное в этом деле — вписаться в систему.

— С ума можно сойти! Опять — система. А ты психологу не говорил этого, случайно?

— Нет, я ее сразу раскусил, она от меня ничего не добилась. У нее специальный стиль — ну, такая сексуальная неряха, вроде все теряет, роняет, пуговицу застегнуть забывает, когда вопросы показывает, наклоняется к тебе впритык. Значит, ты вроде как должен заторчать от нее, отвлечься и отвечать на подсознании, не думая. Она так и говорит: «Отвечайте не думая, с ходу, что первое пришло в голову». Как же, размечталась!

— Волков, тебе кто про систему сказал?

— Никто, это я сказал, еще в школе в сочинении написал. На тему: «Кем я хочу быть». Это ведь все равно, кем быть, помыкаешься-помыкаешься, понемногу найдешь, где больше нравится. Главное — как быть. А быть надо в системе. Система — она замкнутая, у кого чего отняли — отдали другому. Нет, не только материально. И чувства, и духовно. Как повезет. Найдешь свою нишу, разберешься.

— Я так тебя понимаю, что ты решил не просто в нише сидеть и наблюдать, а непосредственно участвовать в изъятиях и распределениях.

— Вроде того. — Волков неуверенно усмехнулся.

— А ты случайно не знаешь, что тут не очень удобно, ну, стреляют иногда, вдруг — не успеешь спрятаться?

— Это уж как повезет, — согласился Волков и вздохнул.

— Ну и помощник у меня! Умный, — Ева начала загибать пальцы, — приспособленный, знает то, чего я не знаю, избытком совести не страдает, похорон не любит. Тебе цены нет. Давай-ка для начала посмотрим, есть в этом отделе хоть что-то интересное, ну ты меня понимаешь, чтобы вписывалось в твою систему. Кстати, вот ты сегодня пенсионерку задержал. Она не предлагала сразу просто отдать тебе деньги и не возиться с протоколами, с судом?

— Конечно, предлагала. Я ж не дурак. Чего по мелочам прокалываться? Так никогда не дойдешь до главного!

— Сра-а-аботаемся! — закатила Ева глаза.

— А насчет интересного, есть дело, просто конфетка, — красивое, денежное и очень запутанное. Мне вот сегодня сказали, что у нас тоже есть антиквары.

— Встречаются.

— Нет, что получается. Продаются с аукциона разные ценности, они, антиквары, в одном зале не сидят, чтобы не загонять цену. Один покупает там, другой тут — потом пару раз в году собираются вместе и продают друг другу.

— Зачем это?

— Вот! Они ж не себе покупают, а богатеньким, на заказ! Ну, там какое дело. Звонишь ты, к примеру, антиквару и говоришь, что хочешь портсигар, принадлежащий Наполеону. Ну захотелось тебе, и все! Антиквар говорит — без проблем. У него портсигара нет и быть не может, но он сообщает своим, что ему нужно. Те говорят, что нужно им. Рассасываются по разным местам, у кого скупают, где на аукционах откупают. Потом собираются вместе, выставляют все свою добычу и играют в закрытый аукцион. Твой антиквар покупает твой портсигар или меняет на какой-нибудь горшок. К этой сумме прибавляет издержки плюс моральный ущерб, то бишь полученное им в процессе поиска удовольствие. И называет цену тебе.

— Скучно, — сказала Ева.

— Подожди, это только первый день, потом все так завертится, и публика тут совсем другая. Опять же шулеры-картежники, ты не кривись, я ж не про мелкоту всякую. Эти играют по-крупному, без казино всяких и налогов, естественно, суммы фантастические, у них свои авторитеты и специалисты.

— Помру со скуки.

— А толстые мальчики в красных пиджаках, когда на них налоговая уголовное дело заводит, становятся очень даже пугливыми и глупыми! А уголовные дела на налоговых боссов, это ж мечта! А умные дяди и тети финансовых пирамид!

— Все. Замолчи, похоже, я просплю здесь не один месяц.

— Ну, тогда тебе просто повезло, что я такой активный!

— Ты — просто погремушка.

— Что это такое — погремушка?

— Не знаю. Яркая такая, вроде красивая, а внутри — горох сушеный. Ты же должен быть принципиальным, правильным, с высшим образованием и спортивной подготовкой.

— Я очень принципиальный. Ты даже не представляешь, какой я принципиальный, только мои принципы — это жизнеспособность. Я сделал себя, я — лучший, почему же мне не сделать самому себе приличную жизнь, не причиняя вреда государству, которое не может мне эту жизнь обеспечить??

— А что тогда, по-твоему, делаю на этой работе я?

— Занимаешься романтикой и самокопанием, но тешишь себя надеждой, что искореняешь зло. А его нет, зла! Учись у Востока. Зло само по себе не существует, оно живет внутри добра. Вот так. А добро — внутри зла.

— Эти твои принципы… Ты их всем рассказываешь? — Ева словно проснулась и с интересом разглядывала Волкова.

— Нет. Только тем, кого выберу.

— Почему ты выбрал меня? Почему? — спросила Ева, поднимаясь со стула.

— А ты проблемная. Не в ладах с начальством и вообще… Ты отстреливаешь крутых мальчиков на допросах, как только им срок дадут. Ты их уже приговорила к смерти, а им — пять лет, восемь. Ты же тоже пытаешься определить себя, но не понимаешь, что рассудительный практицизм лучше романтического максимализма.

— Получается, что ты предлагаешь употребить мой романтизм на практике? Слушай, Волков, может, ты просто издеваешься?

— Пошли лучше в зал, выпустишь пар, а я покажу несколько приемов. Ты ведь меня за урода держишь, только и твоя красота вредит, потому что ты ее себе не делала, Бог тебе ее дал, а Бог часто бывает такой неразборчивый.

Часть вторая

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МИР МУЖЧИН, ИЛИ ИНФАНТИЛЬНЫЕ ИГРЫ

Октябрь

Стас Покрышкин задумчиво рассматривал великолепного голого мальчика с едва обозначившимися бугорками мускулов. Мальчик был восхитительно безволос, у него даже на ногах не было растительности. Мальчик лежал очень «кинематографично», разбросавшись на огромной кровати. Стас вздохнул глубоко и отчаянно: при всей своей неповторимости мальчик был совершенно бездарен. Километры испорченной пленки шуршали в ванной Покрышкина, образуя подобие фантастических черных облаков на белом кафельном полу. Покрышкин пинал эти облака ногами. Мальчик был третьей попыткой Стаса. До этого он с отвращением терпел пару дней вонючего и заросшего длинной бородой оператора с таким индивидуальным представлением о съемке и пространстве, что даже сам Стас не понял, что они снимали целый вечер. Полная мешанина из внезапно возникающих на весь экран тонких стаканов, брошенных невпопад чулок, а когда камера этого модного оператора повторяла несколько раз изгибы телефонного шнура на полу, Стасу просто хотелось блевать, как при укачивании. «Крови не надо, — заявил этот умник. — Кровь — это пережиток прошлого, заставим зрителя напрячь мозги и поразмышлять, что это они увидели!» Стас попробовал показать ему, что именно требуется снимать, когда обнаженная женщина употребляется сразу двумя очень приличными мужчинами, один из которых к тому же негр. «Старик, — объяснил ему бородатый, — это же полная заморозка, так не делают больше. Я сниму тебе ее пятку, но сниму талантливо, у тебя от ее пятки волосы закучерявятся!»

Второй оператор настаивал на применении спецэффектов, употребляя незнакомые Стасу слова «отцифровка» и «заем-контакт». Отличную натуру он снял просто в полный рост и отпустил домой, потом сел за компьютер и довел Стаса до судорог. Все эти прекрасные голые девочки удлинялись различными своими органами то в одну, то в другую сторону на фоне беспросветной живописи Босха. Он на полном серьезе уверял Стаса, что если туда «присоединить» еще танцующего под еврейскую музыку Гитлера из архивных пленок, то будет «ну просто отпад!»

Стас испытывал приступы отчаяния, вспоминая работу с Ангелом Кумусом, когда достаточно было только чуть шевельнуть рукой, и Кумус брал кадр так эффектно и правильно, что хотелось просто расцеловать его. Кроме всего, у Ангела был врожденный вкус: когда он начинал прятать взгляд, стараясь не смотреть на натуру, Стас быстро с этой натурой прощался и никогда не жалел об этом: он отдавал себе отчет в том, что, если натура не нравится оператору, он никогда не снимет ее правильно и хорошо. Выход был один: найти Ангела Кумуса и так его у себя запрятать, чтобы никто не нашел.

Исчезновение Ангела из психиатрической больницы Стас воспринял как полную катастрофу. Он бы вытащил его из любого учреждения при помощи денег, но найти даже очень странного человека в Москве было почти невозможно. Ангел нигде не жил. То есть у него не было прописки, потому что квартиру свою Ангел продал уже давно и попался Покрышкину, голодный и бездомный, с такой дорогой видеокамерой за плечом, что Стас до сих пор не понимал, как он с такой камерой прожил на улицах хотя бы пару дней.

Стас разбудил мальчика, сунул ему в руки одежду, деньги и вытолкал за дверь. Стас понял, что без Ангела-оператора ему конец. Поэтому он устроился поудобней возле телефона.

Черепаха-Макс очень медленно и очень осторожно припаивал последний контакт в небольшом взрывном устройстве, когда телефон тренькнул звонко и явно невпопад. Макс задумчиво посмотрел на испорченную работу, отложил аккуратно паяльник и погладил телефон, прежде чем взять трубку. Рука у Макса была такой величины, что при поглаживании древний телефон скрылся под ней полностью.

— Кто это звонит такой умный и такой неосторожный? — спросил Макс медленно. Он вообще говорил и двигался очень медленно.

— Черепаха, — сказали ему в трубку, — помоги мне, а я помогу тебе.

— Как?

— Я ищу Ангела Кумуса, помнишь, оператор, снимал тебя год назад… Ну, ты еще ел у меня младенцев, помнишь мой фильм «Ужин людоеда»?

— Я спрашиваю, как ты, мокрица, можешь мне помочь?

— А! Ну, я знаю, что ты самый лучший организатор приколов, а я хорошо делаю спецэффекты. Можно изобразить чью-нибудь смерть на большом банкете, кровь и мозги по стенке натурально гарантирую, все это можно хорошо снять на пленку и потом еще целый год смеяться, показывая крупным планом физиономии гостей. Алло! Ты меня слышишь?

— Я думаю, помолчи. Ладно. Чего тебе надо? Я понятия не имею, где твой придурок.

— Понимаешь, я звоню всем, к кому он может прийти.

— А зачем это ему ко мне приходить?

— Как тебе сказать… Ты телевизор смотришь?

— Короче.

— Вчера по «Дорожному патрулю» показали странное убийство в подъезде с всаживанием большого деревянного кола в грудную клетку жертвы.

— Короче.

— Я боюсь, что у Ангела поехала крыша, мы ведь с ним снимали фильмы про вампиров последний год, он теперь думает, что множество вампиров ходит по Москве и он их должен уничтожить. Либо он относит мертвые тела на святое место, либо забивает кол в сердце. Я тут подумал, что он может выйти и на тебя, но ты чересчур велик для него, навряд ли он захочет тебя куда-нибудь нести, так что остается кол.

— Обо мне не беспокойся, я твоего Ангела помню хорошо, узнаю с ходу, он не успеет и чихнуть, как я сверну ему шею, выпью кровь и принесу его тебе, облегченного на четыре литра.

— Минутку! Проблема в том, что он нужен мне только живой, понимаешь! Я тебя умоляю, не надо у него ничего выпивать, и печенка его для тебя совсем не интересна, он этот год беспробудно пил, честное слово. Просто свяжи его, припрячь и позвони мне.

— Ладно. Я тут делаю один сюрприз, у нас день рождения Феди в субботу. Я хотел запрятать этот сюрприз в торт с мороженым, но раз ты обещаешь кровь и мозги по стенам, я, пожалуй, профинансирую твою идею.

Макс очень осторожно положил трубку на телефон. Он привык обращаться с предметами очень осторожно, чтобы не чинить их все время. Набрал номер огромным «телефонным» ногтем на правом мизинце.

— Федя, — сказал он, — родной, я тебе такой день рождения устрою, вся Москва кабацкая будет год вспоминать, но ты мне очень нужен для репетиции.

— Черепаха, — сказали ему, — кончай свои игрушки играть, сделай мне подарок и обчисти Короля наконец, хотя бы на сотню. Придумай что-нибудь, а то мне никакой день рожденья не в радость.

Главарь Москвы западной Федя очень не любил вора и картежника Короля за лоск, красоту и неистребимую в любой самой сложной ситуации независимость. Сам Федя был простоват, но интуицию имел и команду подбирал с умом. Он собирал всех, кто обладал качествами, у него отсутствующими, и любил говорить, что человек без недостатков опасен, а человек с изъянами любим и уместен, если эти изъяны хорошо и вовремя употребить. Когда Федя не был занят важными делами, он эти изъяны высмеивал.

Вор и картежник Король улетал из Киева. Оставаться там дальше не имело смысла: настоящих любителей покера с деньгами было мало; пощипав их основательно, Король почувствовал опасность. Он приехал в аэропорт и скучно оглядывал пространство с самолетами, когда заметил «скорую помощь». Король прошелся туда-сюда возле паспортного контроля. Интуиция его не подвела, и один из таможенников блеснул-таки алчно взглядом ему в лицо. Король понял, что его здесь ждут, сильнее сжал ручку небольшого «дипломата» и прошел в зал встречающих. Он смотрел сквозь стеклянные двери на возню медиков у самолета и дождался, когда суетливый и уставший доктор, громко ругаясь и жестикулируя, прошел в зал с администратором в форме.

— Извините, я по поводу вашего пациента, — сказал Король, цепко ухватив доктора за рукав.

— Голубчик, я же говорил, родственники добираются сами, понимаете, сами! У меня и так голова пухнет от всех этих формальностей, столько бумаг, столько разрешений, теперь оказывается, что я должен тоже лететь! У меня клиника, розумиете, клиника на два дня без глазу останется, ну что тут делать, я еще и с вами должен решать!

Король ласково, но твердо взял доктора за локоть и так посмотрел ему в глаза, что доктор растерянно протер очки и непонимающе огляделся.

— Я решу все ваши проблемы, — сказал Король. — Позвольте представиться, доктор медицинских наук…

Король немногословно, но очень убедительно объяснил, что вынужден срочно вылететь в Москву для закупки медицинских препаратов. Он очень надеется на понимание собрата по профессии, но с таким чемоданом денег его просто не пропустят на таможне. Если доктор отдаст ему документы больного из «скорой», то он с удовольствием поможет коллеге решить его проблему и устроит свои дела. Еще он надеется, что этой скромной суммы хватит на приобретение кое-какого оборудования для клиники такого уважаемого… и так далее, и так далее.

Доктор, вытаращив глаза, посмотрел на пачку денег в иностранной валюте, которая должна была пойти на приобретение кое-какого оборудования для его клиники, и потребовал показать документы.

Король по ошибке сначала достал бумаги не из того кармана и блеснул иностранным паспортом, извинился и залез в другой. Доктор пристально рассматривал фотографию Короля на странном красивом дипломе иностранного происхождения, где на русском и, вероятно, еще на английском языке было написано, что перед ним магистр медицинских наук, главный исследователь центра профессиональной реабилитации инвалидов и почетный академик Всемирной Академии медиков. Доктор с растерянностью протянул такой потрясающий документ Королю и с некоторым колебанием взял деньги.

— Ну что ж, — сказал он неуверенно. — Я рад, что могу чем-то помочь, понимаете, персонал аэропорта сказал мне в последнюю минуту, что медсестры недостаточно и должен еще лететь и специалист, они не хотят ответственности, если что случится. Вы же понимаете, перестраховщики, а в Москве вас обязательно встретят, обязательно. Пойдемте, я вас представлю, а то уже идет посадка.

Король поблагодарил доктора, назвал его голубчиком и попросил халат и шапочку.

Замученный нападками доктора администратор принес три билета, плохо слушая, что ему объясняют, провел Короля к носилкам с больным и с облегчением показал жестами бортпроводнице, как его все это достало.

Молоденькая и очень привлекательная медсестра, распахнув глаза, оглядела потрясающего доктора с аккуратной черной бородкой, безупречной платиновой сединой головы и бакенбардов, великолепным кольцом-печаткой на безымянном пальце левой руки и умопомрачительным серебристым галстуком на серой рубашке. Доктор улыбнулся ей покровительственно, приподнял простыню и положил к больному свой кейс. Потом он надел халат и шапочку, достал из кармана пиджака дорогие сигареты и протянул ей пачку.

— Как вы думаете, коллега… Я без пальто, а в Москве, наверное, холод собачий?

— Э-э-э…

Я?.. — Медсестра завороженно смотрела на золотую зажигалку.

Около четырех часов вечера Черепахе-Максу позвонили и сказали, что Король прибыл.

— Деньги? — спросил Макс.

— Порядок. Мы его чуть не проворонили, все вышли, а его нет. Собрались уходить, а тут носилки из самолета выносят. Наш клиент в халате, но с чемоданчиком.

— Где? — спросил Макс.

— Купил одежонку в магазине, теперь кушает в кафе.

— Готовь Мусульманку.

— Давно готова, — сказали Максу и положили трубку.

Король задумчиво и медленно жевал в маленькой пиццерии. За столик к нему подсела очень эффектная женщина. Она была необычайно красива. С тонким и смелым размахом совершенно не выщипанных бровей, сросшихся у переносицы, иссиня-черными волосами, слегка наметившимися усиками над ярким пухлым ртом, длинными зелеными глазами, одетая в немыслимый балахон.

— Кто ты, дитя мое? — спросил Король, оглядев ее и вытерев рот салфеткой.

— Я — бабочка, я — мусульманка! — Женщина плавно взмахнула руками, захватывая все пространство вокруг себя прозрачной черной тканью.

— Дай подумать… Гумилев! — радостно сказал Король, уставив в нее указательный палец.

— Мандельштам! — грустно сказала женщина и съела кусочек с его тарелки. — Все равно приятно, сейчас мало кто интересуется поэзией.

Король непроизвольно посмотрел на кейс у своих ног. С одной стороны, конечно, опасно, но с другой — ночевать негде. Он расплатился, помог надеть Мусульманке очень дорогую шубку и взял на улице такси. Женщина жалась к нему осторожно, говорила мало, только томно вздыхала. Квартира ее была на первом этаже. Король слегка отстранил ее у двери, вошел, осторожно ступая, быстро и профессионально осмотрел небольшую кухню, ванную и туалет, в комнате заглянул за большой и объемный диван, отодвинул занавески. С подоконника на него неожиданно блеснули желтые кошачьи глаза. Король извинился и задвинул занавески.

— Что будем делать? — спросила Мусульманка, сняв свой балахон. Она оказалась в крохотном облегающем платье с тонким золотым ободком на шее.

— Детка, — сказал Король, — мне шестьдесят два года, я хочу принять душ и выпить чего-нибудь. Тебя интересуют ископаемые?

— Ну-у-у… — протянула задумчиво Мусульманка.

Король пошел в душ с кейсом.

Он вышел голый, обмотавшись ниже пояса полотенцем.

— Хотела бы я так выглядеть в шестьдесят лет, — мечтательно сказала Мусульманка.

Король открыл кейс.

Несколько минут они молча созерцали аккуратно уложенные пачки долларов.

— Сколько? — спросила Мусульманка.

— Много. Очень много. Возьми, сколько тебе надо, и скажи, кто и зачем тебя послал.

Мусульманка, поколебавшись, взяла одну пачку сотенных, потом, подумав, еще одну.

— Мне придется исчезнуть на время, если я скажу, ты же понимаешь.

— Кто? — спросил Король.

— Федя, — тихо ответила Мусульманка. — У них намечается большой покер, приехал какой-то румынский князь, Федя хочет его взять сам, я должна тебя уговорить уехать поиграть в Питер.

— Как ты можешь меня уговорить?

— Федя выделил на это дело почти двадцать тысяч… Он готов, чтобы его человек проиграл тебе в Питере двадцать тысяч, только чтобы ты уехал из Москвы.

— Но как бы ты меня уговаривала?

— Что… показать? — Мусульманка плавно опустила с плеча тонкую бретельку.

— А! Нет. Если Федя готов выбросить мне двадцать тысяч, на сколько же он хочет раздеть румына? Похоже, мне пора.

— Отдохни. Ты что, сейчас уйдешь? Король одевался.

— Тогда я тоже соберу вещички, — задумчиво сказала Мусульманка, доставая большую сумку.

Бутафор одного известного московского театра, на досуге подрабатывающий у Стаса Покрышкина, осматривал пристально неуклюжую, немного горбатую фигуру Феди. Два телохранителя не сводили с бутафора глаз.

— Не знаю, что можно сделать… Шея коротковата.

При этих словах охранники вопросительно посмотрели на Федю. Федя улыбался.

— Мне обещали все на высшем уровне, — сказал Макс.

— Конечно, конечно, но придется продумать костюм, чтобы был такой воротник… Понимаете, основную часть красной жидкости и челюсть придется запрятать в большой воротник, ниже пустим жабо… Нет, такой воротник с жабо не пойдет. Разрешите, я мерку сниму. Какой цвет костюма желаете?

Федя желал красный.

— Понимаете, — бутафор осторожно обхватил шею Феди сантиметром, телохранители подошли ближе и достали оружие, — на красном кровь будет совершенно неэффектна.

Федя слегка рыгнул. Бутафор отшатнулся от запаха чеснока и хорошей водки.

— Спасибо. — Он быстро собирал свой чемоданчик, похожий на докторский саквояж. На пол упал карандаш. Поднимая его, бутафор увидел прикрепленный снизу большого круглого стола приборчик, похожий на большую оливку. — Извините.

Король сидел в доме напротив и видел колышущиеся на занавесках тени. Он был в наушниках и хорошо слышал даже натужное сопение костюмера, когда тот поднимал что-то с пола.

Король устроился с комфортом в кабинете какого-то института, окна этого кабинета смотрели как раз на окна Макса-Черепахи. В институт Король мог пробираться только по выходным и после пяти вечера. Он влезал в окно туалета на первом этаже и отмычкой открывал нужный кабинет. Этот кабинет находился почти на предельном расстоянии, необходимом для прослушки. Вообще-то прослушка предназначалась для аппаратуры достаточно громоздкой, помещавшейся в фургонах. Фургон припарковывался недалеко от дома. Король приклеил прослушку месяц назад очень сильным клеем, так, для балды, как сказал бы Макс. Два металлических ящичка, наушники и небольшой магнитофон Король хранил тут же, в институте, в подвальном складе институтских приборов. С огромным удивлением он сейчас обнаружил написанный черной краской инвентарный номер на одном из ящиков — вероятно, в институте была инвентаризация, — посмеялся, жалея, что некому рассказать этот анекдот.

Король сидел, положив ноги на стол. Шел двенадцатый час ночи. Король уныло думал, что утром часов в пять из института придется смотаться и найти место поспать. Через пару дней — выходные, сидеть можно будет весь день, но как долго это продлится? Скажет ли кто-нибудь что-нибудь про игру?

В полпервого ночи к Максу приехали двое исполнителей. Они странно походили друг на друга, жесты были отработаны и получались одновременными, как у актеров из одного номера. С утра они присутствовали на похоронах четверых своих напарников, расстрелянных в упор в автомобиле возле ресторана на Покровке. Хоронили своих красиво и дорого, на престижном кладбище, с отпеванием. Потом, как полагается, поминали в большом ресторане, забыв часа через два, за что все пьют. Они приехали получить распоряжения на завтра, лениво растянулись в больших и глубоких креслах. Один из них достал зубочистку и тяжело вздохнул.

— И все-таки, скажу я тебе, жратва хреновая для таких бабок… Да… Я один раз пришел пожрать к какому-то еврею с Федей, вот это, я тебе скажу, класс! И, главное, прям в квартире. — Голос говорившего был высокий, немного писклявый.

— А мне по фигу, что жрать. — Его напарник говорил чуть приглушенно, с хрипотцой.

— Не скажи. Вот и с бабами так. Когда все равно, где и как, а когда хочется чего-нибудь такого.

— Куда Макс провалился? Засыпаю на ходу.

— К Максу турки приезжали, небось наш хлеб отберут.

— Я и левой и правой с лету любую мишень беру, хрен им, отберут.

— Они будут Слоника вытаскивать из тюрьмы. Нам не доверяют.

— Конечно!.. С ихними-то рожами! Вот увидишь, мы и будем вытаскивать, а они переправят потом.

— Когда? — спросил писклявый.

— Через десять дней… Федя сказал. Придется его уводить с прогулки, среди бела дня, и подсадить «мохнатого».

Король длительно и со смаком зевнул. Он слышал, как в комнату вошел Макс и похлопал в ладоши.

— Макс, — спросил тот, что говорил с хрипотцой, — хорошо мы ребят похоронили?

— Хорошо, царство им небесное, — прошептал Макс, наливая себе высокий бокал.

— А вот скажи, Макс, что такое — целомудренный? Поп сказал, что наш Гоша был сын любящий и целомудренный?

— И был! — вступил в разговор писклявый голос. — Мы когда у Феди в загородном доме отмечали?.. Гоша обошел весь дом, а мужского сортира так и не нашел. Везде фотографии баб в полный рост на дверях наклеены. Там три или четыре сортира, и все с бабами. Я ему говорил, да иди ты, какая тебе разница? А он — нет, ни в какую. Так и поссал в вазу с цветами.

— Ребятки, у нас проблема, — медленно и с расстановкой сказал Макс своим густым и противным басом. — В Москву приехали Король и румын одновременно.

— Ну и?.. — спросил писклявый.

— Ну и, если у бабочки не получится, придется Короля выкрасть, не портить же шефу день рождения! Шеф хочет сам румына взять. Значит, так: завтра пасете румына в «Мечте», смените Рыжего в восемь. Проблем не создавать, каждые полчаса докладывать. Появится Король, представительный такой, стильный старик, — объявляете тревогу. Я решу тогда, что делать.

В небольшой и пыльной комнате института Король перекрестился и отключил оба ящика.

Рано утором на следующий день он уже пил кофе в баре гостиницы «Мечта».

В обед Король легко вычислил румынского князя, потому что с него не сводили глаз двое быков, одетые как близнецы, они дружно жевали резинки, одновременно двигая челюстями.

Странно было, что румын не обращал на них никакого внимания. Вместе с ним за столиком ел его телохранитель, мощный мужик, так увешанный оружием под пиджаком, что садился и вставал со стула с трудом.

Король ушел в туалет, там в ярком и неживом свете холодных ламп рассматривал, кривляясь, свое лицо в зеркале, ходил туда-сюда, курил и ждал. Румын захотел облегчиться не скоро. Он пришел в туалет вместе с охранником. Дожидаясь румына у умывальников, Король достал колоду карт и показал охраннику несколько красивых разбросов двумя руками. Охранник смотрел завороженно, текла на его руки забытая струя воды. Из кабинки вышел румын. Когда он начал мыть руки, охранник ткнул его молча в бок и показал в зеркале на Короля. Король приветливо улыбнулся. Опять достал незаметным движением карты из кармана, на этот раз поместил всю колоду в одной руке и выдвигал одну карту за другой, почти не двигая этой рукой. Румын хмыкнул, достал большой платок, вытер руки, провел по лбу, а когда взмахнул платком, словно отряхивая, в правой руке у него оказались карты. Иностранные, с яркой красной рубашкой.

— Неплохо, — сказал Король.

— Это ты — неплохо, — румын покровительственно похлопал его по плечу, — а у меня твой король! — румын вытащил червового короля из своего кармана. Король был такой же, как в колоде Короля.

— Знатно! — вынужден был согласиться Король. — А что это мы в таком неприглядном месте? Может, обменяемся опытом где-нибудь?

— Не пойдет, — сказал румын.

— Почему не пойдет?

— Мне надоедать, как это… меняться опытом по тыще рублей. Я уже уставать. Мне говорили про большую игру в Москве, мне звонил один игрок, но где он?

— А по тыще и не рублей? — спросил Король, разглядывая в зеркало свои зубы.

— Молодой человек, — грустно сказал румын. — Я знаю русских, я знаю их, как это говорить, мечтательность… Русские прекрасны, они мечтают так заразительно и честно! Никогда не догадаешься..

— Я не русский, — сказал Король. — Я еврей по матери и чех по отцу.

— И что, можно будет думать, что вы реалист?

— Где бы вы хотели встретиться? — спросил Король.

— Я могу предложить свой номер, но сегодня у меня назначена встреча.

Телохранитель прошептал что-то на ухо румыну.

— Мой товарищ говорит, что удовольствие от женщин стоит получать после удовольствия от игры.

— Цены нет вашему товарищу. Когда?

— Можно вечером, часов в десять. Да!.. Только, как это, я бы не хотел разочароваться. Да. Вы должны будете показать мне деньги до игры.

— Кто будет в номере?

— Нас, будет двое. И мне совсем не интересны суммы меньше стоимости моей машины.

— Я согласен. До вечера. Я выйду первый, я не знаю, заметили вы или нет, но за вами следят. Два быка в баре.

— Будут грабить? — равнодушно спросил румын.

— Вас грабить, а меня — бить.

— Ужас!

— сказал румын так же равнодушно.

Король вышел из туалета и чуть не налетел на жующих близнецов. Он развернулся к лифтам и быстро вошел в один из них. Совершенно пьяная блондинка, увешанная драгоценностями и мехами, с трудом удерживала равновесие, опираясь на крошечного китайца. Король достал свою колоду. Переворошил. Его червовый король был на месте. Король уважительно покачал головой: фокус румына был действительно высокого класса.

Король поднялся на третий этаж и прошел в большой холл. Выбрал кресло поудобней и устроился дремать до десяти вечера. Он решил, что здорово обхитрит близнецов, если не выйдет отсюда вообще до игры, а румын наверняка проедется по городу до вечера.

Через пять минут после появления Короля из туалета вышел охранник румына, оглядевшись, он позвал хозяина. Оба словно совершенно не замечали демонстративную слежку, прошли к стойке, а потом на улицу.

Двое исполнителей весело посмотрели друг на друга и радостно разыграли «удачу», громко хлопая друг друга по ладоням.

В девять вечера безукоризненно одетый джентльмен пожелал узнать у портье за определенную сумму, кто живет рядом с номером «318», с одной стороны и с другой.

— Князь беспокоится, — сказал он доверительно. — Ему везде мерещатся враги.

Слева жила певица, особа скандальная и достаточно известная, чтобы ее можно было в чем-то заподозрить, а справа номер был пустой. Король несколько раз прошелся возле пустого номера, прислушиваясь. Из номера певицы вывалилась орущая толпа, все были одеты и разукрашены как клоуны. Король успокоился. Без трех минут десять он постучал в номер «318».

Румынский князь сам открыл дверь. В гостиной номера был полумрак, широко открытая дверь в спальню откровенно демонстрировала разобранную кровать и валяющуюся на полу одежду.

— Я хочу делать извинения, — сказал князь, — но мне подумалось, вдруг я проиграю. Моей даме тогда будет очень скучно со мной, так?

— Дама будет с нами? — спросил Король. Он решил сразу, что, если в номере будет еще кто-нибудь, кроме него и князя, он сразу уйдет. Ему казалось подозрительной легкость их контакта.

— Что вы! — Князь замахал руками. Он был одет в яркий шелковый халат. — Я всегда играю без прислуги.

Король положил на стол свой кейс и открыл его. Князь смотрел на деньги безучастно, теребя пояс халата. Потом, словно очнувшись, он достал из секретера небольшую коробочку и тоже открыл ее на столе.

Король призадумался. Он никогда не имел дело с бриллиантами.

— О, нет проблем! — Князь заметил его замешательство и положил на стол холщовый небольшой мешок. Король посмотрел внутрь, там были доллары. — Хватит, чтобы закрутилось?

— Здесь не хватит на вашу машину.

— Какие вопросы. — Князь положил на стол ключи от своего «мерседеса».

В дверь постучали. Король даже с каким-то облегчением подумал, что теперь ожидание позади и наконец начнутся неприятности. Мужчины стали, закрывая собой стол от двери, Король успел закрыть крышку кейса.

— В чем дело? — спросил румын. — Какое такое беспокойство?

— Вы заказывали шампанское?

Румын вопросительно посмотрел на Короля.

— Вы делали заказ в номер? — спросил Король.

— Да, я просил принести к полуночи. Я думал, что как раз тогда или нам очень хотеться пить, или я пью один.

— Напомните им время.

— Э… Принесите его в двенадцать и холодным!

За дверью слышалась возня и легкий перезвон. Потом все затихло. Оба вздохнули. Король осторожно, задерживая выдох. Румын шумно и с облегчением.

— Простите. Я должен одеться. — Румын прошел в спальню и стал переодеваться, не закрыв двери. Сбоку от большой кровати легко колыхалась занавеска. Король смотрел на нее не отводя взгляда. Когда румын закончил свое облачение укладыванием небольшого кружевного платочка в нагрудный карман безупречного пиджака, он подошел к занавеске, откинул ее и закрыл приоткрывшуюся балконную дверь. Король расслабился и рассмотрел положение стола в комнате относительно зеркал. Немного подвинул стул, на котором собирался сидеть. В этот момент он заметил, что на столе нет коробочки с бриллиантами. Короля это совсем не обеспокоило, он подумал, что румын унес ее в спальню, когда пошел одеться.

Румынский князь, благоухая тонким французским одеколоном, сел напротив Короля и положил перед собой три нераспечатанные колоды. Он улыбнулся, закрыв глаза, словно в предчувствии наслаждения. Король поставил на пол свой кейс. Румын, еще продолжая улыбаться, оглядел стол.

— Где? — спросил он.

— Простите?

— Где мои камни? — спросил румын уже обеспокоенно и заглянул под стол.

Король похолодел. В одно мгновение он понял, что попался мошеннику, который разыграет пропажу фальшивых драгоценностей и попытается вытянуть за это его деньги.

— Я пришел играть, — сказал Король медленно и громко. — Меня не интересуют ваши камни. — В это время Король лихорадочно думал, когда могла уйти со стола коробочка.

Румын встал, его лицо залила краска.

— Вы пришли мошенничать, это не очень правильно, потому что я позову полицию.

«Как же, — подумал Король, — сейчас заплачу от страха».

Он сидел молча, разглядывая свои ногти, и ждал, когда же румын начнет говорить о возмещении ущерба.

Румын подошел к телефону и набрал номер.

«И это полная туфта, сообщник ему просто необходим, не удивлюсь, что он будет в милицейской форме».

— Меня обокрали, вор в номере, пришлите полицию, — сказал румын.

Король встал, подошел к двери и засунул ножку стула в красивую медную ручку. Румын стоял в позе оскорбленного, но не сломленного несчастьем страдальца.

В дверь постучали.

— Нет, — крикнул Король, — шампанского нам не надо!

— Милиция, — крикнул румын, — меня ограбили и похитили!

Король почувствовал неладное, но, еще совершенно уверенный в своей правоте, выслушал приказ немедленно открыть дверь представителям власти.

— Одну минутку, — крикнул он в замочную скважину. — Только одну маленькую минуточку! Назовите, пожалуйста, ваше отделение, я туда позвоню.

— Управление центрального округа, — сказали ему, — вызов принял дежурный сто второго отделения.

Король подошел к телефону. Румын стоял неподвижно. Король почувствовал, что все идет не так, он старался подавить свой страх. Страх не уходил, потому что Король не понимал, что именно затеял румын, почему он не требует деньги. По телефону ему ответили, что вызов принят в десять двадцать пять, по вызову немедленно послана опергруппа, так что беспокоиться ни о чем не надо, надо быстро открыть дверь и предъявить вора и документы. И Король понял, что влип.

— Куда ты их дел, идиот, я не брал твои камни! Ты что думаешь, я буду молчать, зачем сюда пришел? Посмотри в спальне! — У Короля мелькнула безумная мысль, что озабоченный румын запрятал свои бриллианты в надежное место, раз они не понадобились, и от напряжения забыл об этом.

— Вас будет арестовывать, — злобно сказал румын, — обыскивать и находить мои камни!

— Вот идиот… Да я бы тебе наголо разделся, чего ты поднял этот шум, хоть клизму мне вставь, нет их у меня!

— Почему бы нам не открыть дверь?

Король быстро осмотрел комнату. Все было по-прежнему, если не считать того, что на столе не было коробочки с камнями и ни одной колоды. Король внимательно посмотрел в лицо румына. Румын смотрел вдаль, оскорбленный и гордый.

Король открыл дверь.

— Инспектор Юмахин, оперуполномоченный Волков, — представились ему двое из управления, еще двое были представители полиции гостиницы. — Что у вас произошло?

— Этот господин приходил ко мне с деловым предложением о покупке драгоценностей, — волнуясь, заговорил румын. — Пожалуйста, документы, права. Во время наших переговоров в дверь постучали, якобы принесли шампанское. Я отвлекся, а когда сообразил, коробочки с драгоценностями не было. — Король волновался, но не смог не заметить, что у князя совершенно пропал акцент.

— Гражданин… Позвольте ваши документы. Кароль Евгений Францевич… Вы хотели купить у этого гражданина… Что, позвольте спросить?

— Кароль, извините, ударение на первый слог — «ка». Он обещал показать мне редкие драгоценности своей бабушки, румынской княжны, но не успел, в дверь постучали, он испугался, пока я говорил с человеком за дверью, спрятал свою коробочку с целью, как я понимаю, вытянуть у меня угрозами деньги… Или просто забыл куда…

— Сидоров Иван Павлович, — спросил инспектор, улыбаясь, — вы что, имеете отношение к Румынии?

Румынский князь Сидоров посмотрел на Короля с ненавистью.

— Волков, — сказал инспектор, усаживаясь за стол с облегчением человека, который весь день на ногах, — давай опись предметов на момент посещения.

Молодой и юркий опер быстро цапнул холщовый мешочек и высыпал на стол деньги.

— В момент составления протокола на столе в мешке из натуральной ткани с завязкой-шнурком находились денежные знаки иностранного происхождения, доллары США, двадцать купюр по сто, пять по пятьдесят и десять по двадцать. У стола стоял «дипломат» черного цвета с кодовым замком. В «дипломате» имеются денежны знаки… денежные знаки… А! Денежные знаки иностранного происхождения, доллары США, по две купюры в сто долларов на каждую бумажную «куклу». Наборы резаной бумаги, чистые с обеих сторон, толщина пачки в три сантиметра, бумага второго сорта, серая, и это только первый слой с долларами, под ним просто наборы резаной бумаги без денежных знаков, толщина пачек в три сантиметра. Итого денежных знаков, как таковых, по две на пятнадцать пачек бумаги. Тридцать сотенных купюр, простите, товарищ майор, шесть пачек не с двух сторон закрыты, а только с одной… итого двадцать четыре купюры по сто. Ключи от автомобиля, футляр кожаный, прикреплены металлическим цельным кольцом, туда же прикреплен брелок в виде зверька из меха, который является… является одновременно маленьким фонариком и зажигается в области носа при нажатии на спину. Пожалуйте, все из карманов на стол, господа!

— Это… это же не мой «дипломат»! — сказал шепотом Король. — На моем не было кодового замка… Он только по размеру мой! В моем были деньги.

— Конечно, не ваш. — Майор Юмахин зевнул.

— Снимите отпечатки пальцев! — закричал Король. — Его мне только что подменили в номере, да как же вы не понимаете, это меня ограбили, Боже всемогущий!

— Ну одно и то же, одно и то же каждый раз, — сказал инспектор Юмахин, укоризненно покачав головой. — «Дипломаты» не ваши, наркотики вам в задницу подкидывают, а оружие вы нашли в мусорном баке. Номер обыскать, показания пострадавшего Сидорова зафиксировать, описание ценностей с указанием приблизительной стоимости. Описание коробки! Внизу протокола обязательно время указать, а несчастного Ка… Кароля задержать до выяснения обстоятельств.

Короля поместили в камеру следственного изолятора, он не спал всю ночь и к утру вынужден был заметить, что так крупно его еще на подставляли. Его пиджак помялся, к тому же к Королю совершенно неожиданно вернулась в эту ночь давно забытая детская привычка грызть ногти, он попортил свой великолепный маникюр. От одного взгляда на свои ногти Королю стало плохо: на большом пальце правой руки он обгрыз ноготь почти до крови. Как Король себя ни уговаривал успокоиться и подготовиться к допросу, но утром из камеры вывели древнего старика, нервного и раздраженного.

Его привезли в управление, и в комнате для допросов за столом сидела совершенно обалденная женщина, с черными прямыми волосами до плеч, густыми ресницами, в которых темно-голубые глаза были неожиданны и притягивали к себе насмешливо-грустным выражением. У нее был чуть вздернутый нос, достаточно смелые скулы и пухлый детский рот. Лоб был высокий, спрятанный под редкой челкой, овал лица безупречный. Король вдруг сразу успокоился, одернул пиджак и позволил себе слегка поклониться.

— Кароль Евгений Францевич, свободный художник.

— Ева Николаевна Курганова, присаживайтесь и будьте джентльменом! Можно курить. — Она подвинула к краю стола пачку с сигаретами. — Могу попросить чай или кофе, и скажу сразу, я прочла ваше дело. Вы мне симпатичны, но совершенно не интересны. Поэтому давайте экономить мое время.

— Меня обокрали, — сказал Король. — Обули, как последнего пацана.

— Когда я закончу разговор с вами, вы можете написать заявление о краже и указать сумму похищенного. А пока давайте разберемся с пропажей у Сидорова драгоценностей на сумму… — Она зашуршала бумагами. — В номере Сидорова находились только он и вы. Тщательный обыск номера ничего не дал, драгоценности не нашли, во время разговора с представителями власти вы подтвердили наличие коробочки с драгоценностями.

— Разве?

— Понимаете, — Ева слегка улыбнулась, — очень жаль, конечно, что у нас не принято немедленно приглашать адвоката. И никто не напоминает о том, что все вами сказанное уже является фактически показаниями. Вот здесь у меня рапорт инспектора Юмахина, в котором подробно описано, как вы объяснили свой приход в номер Сидорова. Вы сказали о драгоценностях, а потом еще и предположили, что Сидоров сам спрятал эту коробку.

— Да… Я помню, но что здесь странного! Я до сих пор считаю, что этот… извините, прохвост… Нет, сначала, когда я думал, что он румынский князь, я предполагал у него забывчивость! Теперь я понимаю, что это просто мошенник.

— Евгений Францевич! Я вижу, вы меня не понимаете, скажу более ясно. Если бы тогда в номере при появлении представителей власти вы заявили, что ни о какой коробочке не имеете понятия, что в глаза ее не видели, то ваши слова мог бы опровергнуть только аферист Сидоров, он же Иностранец, он же Гиря, он же Понедельник. Кстати, до сих пор не известно, Сидоров его фамилия или Сидоровчук, сейчас выясняется.

— Какой же я осел, — с отчаяньем сказал Король.

— Позвольте не поверить. Я могу перечислить и ваши клички, Евгений Францевич, но больше всего, по-моему, вам подходит кличка Король. Вы начинали лет двадцать назад, обчищали карманы попутчиков по купе, пользуясь своей категорически интеллигентной внешностью и необыкновенной ловкостью рук картежника. Работаете один, умеете хорошо гримироваться, никогда ничего не подсыпали в напитки попутчиков, никогда не наносили увечья. Как бы это сказать… Специалист старой закалки. Как же я могу представить, что вас пригласил в номер незнакомый человек, в течение двадцати минут разыграл перед вами демонстрацию дорогих безделушек, предлагая купить, запрятал эти безделушки, вызвал милицию и посадил вас, и все это при полном вашем содействии.

— Это просто помутнение! Постойте, Бабочка-мусульманка… Неужели? — Он даже привстал.

— Евгений Францевич, давайте начнем сначала. Давайте предположим, что вы пришли в номер Сидорова, ну, скажем, сыграть пару партий… Во что, Евгений Францевич?

Король безучастно смотрел перед собой.

— Вот, к примеру, преферанс, очень красивое слово. У вас с собой чемоданчик денег, у Сидорова — драгоценности. Денег у него было меньше вашего. Проходит несколько минут, игра еще не начата, судя по найденным у Сидорова нераспечатанным колодам, которые он, как оказалось, купил в подарок своей «старой мамочке», а у вас обоих пропадают и деньги, и ценности. Как это, Евгений Францевич, а?

— Балконная дверь, — сказал Король.

— Третий этаж! — сказала Ева.

— Номер рядом, — сказал король, все так же глядя перед собой неподвижным взглядом. — Пустой номер рядом… Там тоже есть балкон.

— Вполне может быть, — вынуждена была согласиться Ева. — Это наш недосмотр. Прочтите и распишитесь, я прикажу осмотреть номер рядом.

Гости начали собираться к восьми. В их распоряжении были огромный ресторан и концертный зал. С улицы многочисленные зеваки видели, что у стеклянных дверей гостей радостно встречают здоровяки с бульдожьими мордами в расшитых золотом ливреях. Им не могло прийти в голову, что от дверей гостей просили пройти в небольшую комнату, где быстро и профессионально обшаривали и дам, и господ на предмет оружия. Дамы визжали, господа выражали недовольство, но все тихо-прилично, все ж свои… Подробно объяснялось, что эта исключительная мера вызвана слухами о готовящемся покушении на Федю и если господа опасаются за свою жизнь, то такси еще ждет.

Господа ухмылялись, быстрым и нервным взглядом одаривали своих дам. Дамы, которые успели рот открыть, тут же его закрывали, а которые молчаливые — немного открывали и говорили: «Пустяки» или «Все ходим под Богом». Соответственно, именно по этому признаку — открытый-закрытый рот — и можно было с ходу определить содержанку или жену приехавшего гостя. Платные девочки, справившись с испугом при обыске, поймав строгий взгляд, переставали щебетать, а серьезные замужние дамы, поймав растерянный взгляд, брали инициативу в свои руки. Так или иначе, но никто не уехал.

Обещали умопомрачительный концерт, большой и необычный сюрприз, «который заставит вас трепетать и никогда не забудется», как было написано в приглашении, именинный торт огромного размера из мороженого и карамели и памятные сувениры каждому.

Федя должен был сказать речь. Конечно, Федя не любил речей, но в подпитии иногда мог минут двадцать пять объяснять что-либо очень доходчиво. Поскольку ему сегодня категорически запретили пить до «сюрприза», Федя нервничал, и речь его была, на радость всем, очень короткой, хоть и не совсем внятной.

— Братья по оружию! — неожиданно сказал он, вставая из-за стола и поднимая бокал с соком. — Я тут слушал, что вы про меня говорите. Все это интересно, но не правда. Страна в опасности, братья! Какие морды сидят наверху! Обидно. Ни одной русской, вот беда. Но сейчас не про это. Делаем, что можем, да… Все, что можно, — делаем! За самый приятный подарок! — поднял бокал Федя и уважительно посмотрел в сторону совершенно, кстати, нерусской «морды». «Морда» скромно опустила глаза.

Только что, когда гости развлекались обсуждением необычного платья в блестках известного певца, Феде доложили о расстреле шестерых азербайджанцев. Само по себе это событие было вполне даже рядовым, но Федя вспомнил свой разговор «про политику» дня три назад. Он начинал говорить про политику, когда у него начинали требовать деньги на какого-нибудь политика. Федя политиков очень не любил, но понимал их необходимость. Этот человек, поверенные которого просили инвестиций, Федю раздражал своими странными галстуками, когда являлся в телевизоре. Федя и завелся. Он коротко объяснил, кто у нас тут делает политику и каким именно местом. «И нечего изображать здесь хозяев! — решил разъяснить он в конце разговора, когда его пугали изменением власти в стране. — Ты мне скажи лучше, есть такое место, где мне нельзя стрелять? То-то! А говоришь, власть… Что? Где? Ну, ты русский, а дурак, — это место свято, я в церквах не стреляю». — Последней фразой Федя определил свое отношение к Кремлю. Через день шестерых убитых азербайджанцев нашли не где-нибудь, а в Центре космической связи, на совершенно закрытой и охраняемой территории. Исполнитель скромно опускал глаза, а Федя, довольный, решил, что теперь-то разговор о власти с умником в прибабахнутых галстуках решен окончательно. Теперь все поймут и запомнят, что Федя разбирается с надоевшими группировками там, где ему хочется. Подарок был «в кайф».

Оглядывая собравшихся гостей, Федя задумчиво молчал, все еще держа в руках бокал. Гости занервничали, они не поняли, закончил Федя речь или нет. Кто-то кашлянул, Федя вздохнул и поставил бокал на стол.

— Пейте, ешьте! Веселитесь! — Федя, не усаживаясь, чуть нагнулся и протянул руку к вазе с фруктами. Он взял большую красно-лимонную грушу, таких неестественных цветов, что рядом с ней виноград и персики выглядели замарашками. Груша была тяжелой. Федя поднес ее к лицу, все еще пристально оглядывая сидящих. То ли гости ждали, когда он сядет, то ли речь была слишком коротка, так или иначе, никто не успел отвести от Феди глаз и заняться своей тарелкой. Поэтому то, что произошло потом, видели все и очень подробно.

Федя широко открыл рот, словно хотел засунуть в себя сразу всю грушу. Но укусить ее не успел. Груша взорвалась со страшным грохотом. Федя дернулся, подбросив вверх руки, и тяжело сел на свое кресло с высокой спинкой. Когда развеялся легкий синеватый дымок, гости увидели, что Феде взрывом снесло полголовы. Огромная развороченная рана на шее, сбоку от раны висело что-то, опускаясь на грудь и заливая кровью белоснежную рубашку. Это что-то подозрительно белело, сидящие рядом с Федей первыми узнали кусок челюсти. Громко и тонко завизжала женщина. Потом опять наступила тишина. В полнейшей тишине гости стали неуверенно смотреть друг на друга. Сидящие рядом с Федей оказались забрызганными красными пятнами и подозрительной желеобразной массой. Один из гостей медленно снял эту массу салфеткой со своего пиджака, вытаращив глаза и шумно дыша. «Мозги», — сказал он почти шепотом.

И тогда началось. Все повскакивали со своих мест и заорали дружно и громко. Одна из женщин, пронзительно визжа, отбивалась руками от чего-то невидимого, несколько мужчин вскочили на стол. Растерянные телохранители, стоящие сзади Феди, словно очнулись, подбежали к креслу и старались не подпустить никого близко. Они растопыривали руки, не в силах отвести взгляд от головы Феди. Кровь перестала течь. Обрывки кожи и вывороченные мышцы висели наружу. Больше всего телохранителей поразила торчащая бледно-желтая трубка, похожая на гусиное горло, только побольше. В этот момент Федя поднял руки, висевшие врастопырку вниз, и засунул их за подтяжки под пиджаком — жест, обозначающий у него обычно удовольствие и покой.

— «Скорую»! — заорали громко видевшие это. — Он еще жив! «Скорую»!

Бросившиеся к дверям зала гости обнаружили эти двери закрытыми. Когда закричали «скорую», все неуверенно повернулись к столам. «Труп» Феди равномерно задергался, словно кто-то его пощекотал. Заколыхался большой живот с подозрительными утробными звуками. Развороченная голова зашевелилась.

— Боже, прости нас и сохрани!.. — прошептал кто-то в наступившей тишине, и в этот момент погас свет.

Минуты две ошалевшие гости метались между столов, сшибая все по пути. Когда свет зажегся, целый и невредимый именинник, страшно довольный и гордый, стоял, все так же засунув руки за подтяжки. Перед ним на тарелке лежало кровавое месиво, изображавшее только что часть его головы после взрыва. Федя оглядел совершенно разоренный зал, бледные и безумные лица гостей. Многие женщины и несколько мужчин лежали на полу недвижимо.

— Сюрприз! — радостно и громко сказал Федя.

Те женщины, которые еще оставались на ногах, упали на пол, словно по команде.

Ошалевших гостей выпроваживали в соседний зал, где посередине комнаты стоял стол, стулья были расставлены по стенам и у окон, в углу на небольшом постаменте играл струнный оркестр, а на столе светился множеством свечей огромный торт. Гостей рассадили. Поскольку ни одного официанта в большом зале во время «убийства» Феди не было, никто из обслуги не понимал, что такого могло произойти на праздничном обеде необычного, что так шарахнуло по всем гостям, и что это за блюдо ел именинник, странные остатки которого приходили посмотреть из кухни все по очереди.

Через час гости стали приходить в себя. Перепуганный администратор с ужасом услышал, что кончается спиртное. Такое не могло прийти ему в голову, поскольку, кроме праздничного заказа, в ресторане имелся еще, как минимум, трехдневный запас. И тем не менее все было выпито. Администратор не поверил. Он сходил в подсобку, потом вышел в зал, осмотрел оплывший торт. Гости показались ему несколько нервными, очень громко разговаривающими, некоторые лежали вповалку, но ничего необычного. Разве что очередь в туалеты?

«Этого не может быть, просто не может быть, — успокаивал себя администратор, набирая дрожащей рукой номер телефона, чтобы срочно вызвать своего шофера с фургоном. — Так опозориться!»

— Где Макс? — Федя ходил от одной группы гостей к другой. — Где он, голубчик? Ну, угодил. Угодил!

— Немного странно, вам не кажется? — Перед Федей стоял пошатывающийся гость с огненным румянцем на скулах. — Как-то даже жестоко! Я в смысле этого вашего сюрприза.

— Жестоко было бы, если бы я еще с полчаса так полежал, залитый кровью! Вы бы все оклемались и начали бы говорить! Во-о-от это было бы интересно и по, отношению к вам впоследствии очень даже жестоко! Не выдержал, заржал. Я всегда так. От неожиданности могу больно сделать, а специально — нет. Макс, где ты, душа моя?

— Он такие обеды не любит, вы же знаете, — сказал кто-то доверительно в ухо Феде. — Он в кухне всех перепугал, стал сырое мясо жрать, исплевался весь, изругался, кричал, что говядина мороженая. И потом, ему же было совсем не интересно, он все знал.

— Озолочу! — кричал Федя, расплакавшись от избытка чувств. — Угодил! И этого, киношника, пусть только скажет, что ему нужно! Сей момент. И вообще, он мне нужен, беру к себе! Где киношник?!

Феде объяснили, что на банкете только свои.

В концертном зале выступала голая дива с огромным удавом. Потом еще две танцовщицы с отменными формами. Девушек предупредили заранее, что приставучих гостей больно не отшивать, пожелания выполнять, для чего были выделены несколько вполне уютных уголков. Но такой всеобщей инфантильности они не встречали никогда в жизни, даже когда выступали на нудистском пляже в Лос-Анджелесе на фестивале сексуальных меньшинств. Расслабившиеся мужчины таращились на них несколько минут, потом, как по команде, зажимая рот рукой, опрометью выскакивали из зала. Либо засыпали беспробудно и мгновенно, как только садились в кресло. Их утаскивали, приходили другие — то же самое: либо мгновенный сон, либо рвотные конвульсии.

— Это не работа, а сплошной онанизм! — не выдержала наконец одна из них. — Чем они так оттянулись, черт бы их побрал?

Обычно подобные мероприятия редко оканчиваются раньше трех-четырех ночи, да и то некоторые гости еще просят подбросить их с девочками в ближайший ночной клуб. Ошалевшие официанты и испуганный администратор наблюдали, как почтенных гостей выволакивали к машинам уже к двенадцати ночи крепкие свеженькие мальчики, приехавшие специально для этого. Всем отъезжающим на прощание вручали подарок. Это были несколько фотографий, на которых гость мог бы узнать себя, когда протрезвеет, в этой изменившейся, перекошенной от ужаса физиономии. Некоторые лица, правда, были просто как бы заморожены. Ничего не выражающие, они все равно пугали своей неподвижностью и застывшими чертами. Несколько женских лиц были с улыбочкой, немного ехидной и вызывающей: «Знаем, мол, ваши штучки, нас не проведешь!» Но в основном — вытаращенные глаза, приоткрытые рты, где-то заслонившиеся руками головы. На одной фотографии, обязательной для всех, Федя был запечатлен во всей красе смертельной иллюзии, с развороченным горлом, отвалившейся челюстью, залитый кровью и забрызганный мозгами. К фотографиям прилагались дорогие зажигалки мужчинам и крошечные зеркальца-амулеты в золотой оправе — женщинам.

Утро следующего дня Федя встретил с некоторой потерей памяти. Он никогда не страдал похмельем, но последнее время, с годами, вдруг стал забывать после хорошей выпивки подробности своей жизни. Нет, вчерашний банкет он помнил очень хорошо, а вот что ему пытались объяснить сейчас, стоя у кровати, двое его людей, он воспринимал как полный бред.

— Еще раз. Сначала. И очень медленно. — Федя сполз с кровати, откинув тяжелое ватное одеяло.

В комнате было прохладно: Федя любил спать при десяти градусах, а ужинать при двадцати пяти, для чего содержался специальный «истопник», регулирующий газовое отопление в нужный момент в загородном доме.

Секретарь Феди, огненно-рыжий красавец лет двадцати пяти, статный и в меру упитанный, был калекой. Он хромал и иногда от волнения начинал заикаться. Сейчас секретарь судорожно несколько раз сглотнул и выждал необходимую для успокоения паузу.

— Гиря, который проводил облапошивание Короля, исчез вместе с деньгами.

— Начни с облапошивания, — потребовал Федя, пытаясь убедить себя, что подергивания руками и ногами вместе с позевыванием и есть необходимая зарядка.

— Король — картежник и пакостник, — начал секретарь.

— Знаю, — сказал Федя.

— Приехал в Москву с большими деньгами. У Макса появилась идея его почистить, но красиво, с умом. Король еще летом присобачил у Макса подслушку под столом, Макс об этом узнал почти сразу, только не мог в толк взять, откуда он слушает. Мы шмонали тогда почти все машины под его окнами, потом плюнули. Наверное, где-то в доме напротив. Ну вот, Макс уже один раз этого Короля наколол с подслушкой, ну, с акциями «Инвестроста». Король вложил в твой банк почти сто миллионов за два дня до его пшика.

— Это я припоминаю, мне что-то Макс говорил, была такая шутка.

— Макс тогда сказал Королю, что дураки для того и нужны, чтобы их грабить, ну, значит, чтобы Король понял, что это только шутка. А по данному делу, так в Москву приехал князь, ты сказал, что хочешь сам с ним посидеть в свободное время. Макс подпустил к Королю девочку с информацией, а потом еще и петуха подпустил в прослушку, что, значит, сидит этот князь в гостинице «Мечта» и ждет кого-нибудь поиграть по-крупному. Ну, Король и клюнул. Поехал в гостиницу, там его, конечно, уже ждал Гиря.

— Гиря? Это такой… спокойный такой, на Дракулу похож?

— Он на кого хочешь может быть похож и любой акцент сделает, хочешь французский, хочешь испанский.

Жена принесла Феде завтрак. Она ласково взяла его за обе щеки руками и расцеловала, звонко и от души. На присутствующих здесь людей внимания не обратила, но, быстренько заправив постель, спросила, не покормить ли «прислужников» в кухне. «Прислужники» отказались. Федя захрустел кислой капустой.

— Ну, Гиря подменяет чемоданчик Короля, вызывает милицию и говорит, что его ограбили. До этого момента все шло как надо. Король думает, что его хотят прокатить с ограблением, поэтому и милицию допустил, а когда открыли его чемоданчик, он, наверное, понял, да поздно было.

— Ну и? — спросил Федя, ему стыдно было признаться, что он с трудом все это понимает. Вдруг резко заболела голова, как при опасности, Федя скривился и перешел от капусты к блинам.

— Матвей уносил из номера через балкон чемоданчик и стекляшки Гири. Все путем! — секретарь показал кивком головы на стоящего рядом. Высокий и очень худой мужчина лет сорока завороженно смотрел на стол Феди, секретарь толкнул его в бок, он быстро, но с достоинством поклонился.

— Как договорились! Когда милиция ушла, Гиря чемоданчик забрал, сказал — через час у Макса, больше я его не видел. Стекляшки его были балованные, он сыпанул их по газону с балкона, «гуляй, душа!», значит… Я просидел у Макса часа два, его нет, потом Макс объявил поиск, да где уж. Гире обещали двадцать процентов, он всегда так работает, не знаю, что на него нашло. Разве что уж очень много денег было. Я кукол делал штук на двести, не меньше, а то и больше.

— А что этот князь… румын?

— Так ведь сыграл он с тобой, в пятницу.

— И что? — спросил Федя, завертывая в блин соленые грибочки и ветчину.

— Поровну, — сказал секретарь и переглянулся с худым.

— Ну и ладно, какие дела, Гиря сбежал с деньгами из подготовленной Максом шутки, в первый раз, что ли, от нас бегают? Нет, ребята, честное слово, — Федя вытер рот большой салфеткой, — я не могу ну никак врубиться, что-то заело, ей-богу, а вы идите, идите на кухню, там жена моя, женщина умная, и еда на кухне слаще, идите! Макс этого… Гирю поймает и съест на здоровье, какие вопросы?

— Так ведь сука же! Своих обманул! — сказал, уходя, худой громко и возмущенно.

Федя промолчал. Что-то не давало ему покоя. Он стал наливать чай в чашку, чашка была большая и пузатая. Когда она почти наполнилась, Федя выдохнул и замер. И лил мимо чашки еще с полминуты. Потом он очень быстро оделся и позвал шофера.

В воскресенье рано утром Король дожидался обхода, утомленный бессонницей, но спокойный, с отчаянной решительностью во взгляде. Его просьбу вызвать к нему немедленно инспектора Курганову надзиратель охарактеризовал вполне определенно — смачным и сильным плевком на пол. Тогда Король пообещал, что надзирателю заплатят, как только Король скажет все, что хочет, инспектору. Надзиратель размышлял, пристально оглядывая Короля; его костюм и благородная внешность решили дело. Надзиратель пошел звонить.

Ева приехала в СИЗО рассерженная, но заинтригованная. Она пыталась дозвониться Волкову и взять его с собой. Волков отсутствовал по причине игры в футбол. «Нормальные люди по воскресеньям оттягиваются, нет, правда, со мной что-то не так, — грустно подумала она. — Привет, дорогуша, как провела выходные? Отпадно, просто отпадно, с утра — в следственном изоляторе, потом?..» Ева кривлялась своему отражению в зеркальце автомобиля.

В СИЗО пришлось заполнять несколько бумажек, дежурный звонил начальнику и получил разрешение. Ева прошла первый контроль, дожидаясь, пока откроют очередную дверь, вдруг увидела странный пристальный взгляд одного заключенного сквозь решетчатую дверь камеры. Ева постаралась вспомнить это лицо, но не смогла.

Король ждал ее стоя, его крошечная камера была так нелепа, словно неуместный нарост сзади великолепного мужчины с седыми волосами, в строгом дорогом костюме и с гордой посадкой головы. Ева заметила, что сегодня Король чувствует себя намного уверенней, смотрит смело.

— Мы не можем поговорить у меня в камере? — Король сделал даже приглашающий жест.

— Не положено, — сказал дежурный, нахмурившись. — И так в выходной не положено!

В маленьком и душном кабинете Ева расстегнула куртку и стащила с шеи шарф. Король стоял не двигаясь и вдруг стал что-то показывать Еве жестами.

— Что? — Ева не поняла.

Король делал руками такие движения возле своего уха, как будто он собирается звонить по телефону, потом показал указательным пальцем в углы комнаты и на потолок.

— Вы здоровы? — спросила Ева, и подумала: «А я?»

Ей не нравилось странное состояние безучастности ко всему, которое охватило ее после перевода в отдел по экономическим преступлениям. Убив Кота, Ева поняла, что у нее не только отличная реакция и кое-какие боевые навыки, но и прекрасное чутье, она чувствовала опасность внутри себя болезненно, остро и почти всегда угадывала. Сейчас ей казалось, что это чутье опасности в таком отделе ни к чему.

Король оставил свои попытки объясняться жестами, вздохнул и сел на предложенный стул. Он очень волновался и, решившись на этот разговор, понимал, что его жизнь может совершенно измениться.

— Я просто хотел спросить, нет ли здесь под-слушки, — сказал он шепотом.

— Как? — удивилась Ева, ей захотелось рассмеяться, она с трудом сдержалась.

— Я должен сообщить нечто очень важное. Вы вызываете у меня доверие, у вас взгляд такой… умный и заинтересованный. Поэтому не надо смеяться надо мной, потому что эти сведения могут убить любого, кто не правильно ими воспользуется.

— Ева села за стол и положила голову на руки. Она посмотрела на Короля внимательно и поняла, что он действительно сильно изменился с последней их встречи.

— Я не знаю ничего про прослушку, — сказала она тихо. — В любом случае, если вы хотите рассказать мне про запрятанные сокровища, то это неподходящее место. Начертите план острова с зарытым богатством на бумажке, я запомню, а бумажку съем.

— Вы хорошая девушка, — сказал Король грустно. — У вас чудовищный энергетический потенциал, вас надо поить шампанским под пальмами на берегу океана и обманывать чувствами. А вместо этого вы — здесь.

— Вы так говорите, как будто это я сижу, а не вы. Ладно, я уже попрощалась со своим выходным, не зря же я сюда ехала, колитесь!

— Нет ли чего по моему делу?

— Да, есть чуть-чуть. Обыск в пустом номере ничего не дал, а вот газон под номером Сидорова засыпан странными стекляшками, я сильно подозреваю, что в заветной коробочке были «бриллианты чистой воды». Я не взяла с собой, это вещественное доказательство, оно в управлении.

— Что мне грозит?

— У меня такое чувство, что ничего вам не грозит, взять даже показания ваши и Сидорова по поводу пропавших ценностей. Вы показали, что в коробочке была брошь тети, если я не ошибаюсь, и несколько колец, а Сидоров указал брошь, браслет, бриллиантовые серьги и еще что-то, но много. Сидоров по повестке не явился, найти его пока не могут. Если я сейчас правильно составлю заключение по этому делу, то могу написать, что вы собрались в номере Сидорова по обоюдному согласию для азартной игры в карты. У вас был «дипломат» с деньгами, Сидоров предъявил фальшивые камни. В какой-то момент он отвлек ваше внимание, подменил «дипломат» и выбросил свою коробочку в окно.

Вызвал милицию, заявил о краже, и вы попались с бумагой в «дипломате». Мошенничество. Ему грозит статья, вы идете за игру в карты. У вас ведь уже был срок условно по игре? Значит, сейчас он ужесточится, но сами понимаете. Игра, как таковая, не доказана, потому что нет ни одной распечатанной колоды. Нет костей, блях и всего прочего для полного азарта. Купюры, которыми были обложены куклы в вашем «дипломате», настоящие. Если вас действительно кто-то хотел подставить, то не специалист, а так, по-дружески, просто ограбили. Это я говорю потому, что могли и фальшивыми обложить, тогда вам и статья бы другая светила.

— Все было так, как вы сказали. Спасибо. Я уже старик, но тем обиднее насмешка. Как вам это объяснить… Понимаете, я обучил играть за свою жизнь человек сто. Пара десятков из них наверняка зарабатывает этим на жизнь, но только трое-четверо настоящие умельцы. Артисты, одним словом. Если бы этот!.. Сидоров обыграл меня… Если бы он просто взял и обыграл меня в карты, я бы напился, погулял ночью по городу, потом достал бы заначку и купил пару колод. Но взять вот так и обокрасть! Понимаете… Я же не вор, нет, я могу достать из вашего кармана бумажник, похлопав вас при встрече по плечу. Но это так, мелочи, для разрядки. Они очень меня обидели. Я много думал эти дни. Я должен сообщить вам что-то очень важное, потому что Сидоров просто исполнитель: ему велели обокрасть меня, он обокрал. А меня на него просто завернули, как щенка мордой.

— Вы хотите сказать, что Сидоров действовал по приказу? — Ева откинулась на стуле и вытянула ноги. — Или вы говорите о наводке?

— Ну, наводка, она всегда. Выиграл пару тысяч в казино, считай, что наводка пошла, а если десять — сразу прячься в туалете. В нашем деле наводка — это само собой разумеющееся, это даже как обязательный фактор. Тут другое. Я однажды сыграл на свою беду с Федей в карты. И выиграл. С тех пор он не оставляет меня в покое, раз в год, но укусит, я даже с гориллой его познакомился, такой огромный дебил, но с больной фантазией.

Ева зевнула.

— Да, о чем это я… Я вижу, вам не интересно, я вот сказал имя, а вы никак не отреагировали.

— Да нет, вы говорите, мне интересно, я слышала это имя, мне оно мало что говорит, но мои коллеги из отдела по борьбе с наркотиками очень переживали, когда Федя всю таджикскую группировку уничтожил за две недели, а им ничего не оставил, ни одного курьера,

Ничего.

— Прекрасно.

Значит, вы в курсе. Хотя бы имя знаете. Понимаете, я как-то по глупости в квартире Макса, это друг Феди, его правая рука по развлечениям, поставил прослушку. Так, для смеха, у нас счет был три-два, понимаете, ну, два в мою пользу и три в их.

— Вы обыграли Федю — это раз?

— А потом я обыграл его еще раз, через пять месяцев, это — два.

— Вы не учитесь на ошибках.

— Это да. Но очень уж нагло все было, колоды были подготовлены. Но у меня руки более чуткие, и вообще, чего хвастаться. Так вот, когда ко мне поступила информация о князе из Румынии, я же не лох, я позвонил своим ребятам кой-куда: действительно, приехал в Москву румын в музеях погулять и в картишки перекинуться. Очень богатый. Короче, сел я на про-слушку. И с ходу узнал, где румын, ну прям сразу, часа через два и узнал! Мне бы насторожиться, а я полетел, как дурак, в гостиницу.

— Вы прослушивали квартиру этого самого Макса, который развлекает Федю, правильно я поняла?

— Да, и может быть, вы знаете, кому это важно, — сказал тихо Король и замолчал надолго.

Ева тоже молчала, но сонливость ее как рукой сняло. Она ждала. Уговаривала себя не спешить, молчать и не подгонять Короля. Если он твердо решил ей что-то сказать, то она это услышит. Если он сейчас передумает, что ж, не судьба. Плохо, если Король начнет говорить и пожалеет, тогда информация может быть искажена. Ева осмотрела комнату, где проходил допрос. Она встала и внимательно прошлась вдоль плинтуса, разглядывая телефонный проводок. Потом осмотрела телефон. Аппарат был допотопный: откручивая в трубке мембраны, Ева обнаружила огромное количество пыли и одного засохшего таракана. Потом она провела рукой над дверью, осмотрела ручку и пожала плечами, глядя на Короля.

Король достал платок и вытер лоб.

Окно в комнате для допросов было высоко. Оно было маленькое, с решеткой, в него сейчас светился холодный, почти зимний день. Ева смотрела в это окно, задрав голову, она так и стояла, когда Король наконец заговорил.

— В ту ночь, значит, вечером… когда я слушал, у Макса были его люди. Они беспокоились по поводу приезда из Турции какой-то группы. Они говорили об одном человеке, которого надо вытаскивать, я думаю, что он сидит. Они боялись, что это будут делать турки и отнимут их хлеб. Они назвали день, когда этого человека будут… Я посчитал. Это скоро.

— Евгений Францевич! — перебила его Ева. — Я думаю, что с вашим делом все ясно. Я подготовлю дело и передам в суд. Не думаю, что вам грозит что-то серьезное. — Ева забрала свою сумочку и позвонила по телефону, чтобы забрали подсудимого.

Король сначала смотрел удивленно, потом вздохнул и закрыл глаза.

По коридору он должен был идти первый, потом охранник, потом Ева. Им предстояло пройти два поста, у которых открывали и закрывали большие решетки. У первой же решетки Ева подошла так близко к Королю, что он рассмотрел тонкую и почти прозрачную кожу у нее под глазами, чуть синеватую, и огромные темные ресницы, и влажный белок в углу глаза. На него пахнуло запахом женщины, без малейшей примеси духов или косметики.

— Сло-ник, — сказал он ей почти в самое ухо. — Два-дцать пя-то-е. Ева улыбнулась.

У второй решетки по коридору покатился апельсин. Ева от неожиданности остановилась и замерла. В камерах заключенные подошли к своим решеткам и смотрели на нее. Она почти расслышала их шепот: «Убийца!.. Убийца!»

— Не останавливаться! — Охранник почувствовал неладное, пропустил их перед собой и оглядел камеры.

Федя ворвался в квартиру Макса и стал бегать по комнатам. Плащ его развевался, отчего Федя походил на огромного жука. Макс вышел из туалета и, совершенно обалдев, смотрел, как Федя проводит руками по его полкам и столам. Спросонья ему показалось, что он опять вернулся в детство, что он в интернате, что Федя — это большая и толстая надзирательница, которая так проверяет наличие пыли у него в комнате.

— Где ЭТО? — спросил Федя шепотом, чуть не уткнувшись с разбега в живот Макса.

— Что — ЭТО? — тоже на всякий случай шепотом спросил Макс и подтянул повыше резинку огромных семейных трусов.

— Тебе картежник ставил микрофон?! — заорал Федя громко и возмущенно.

— Делов-то, — разочарованно сказал Макс. — Там под столом прилепил, и чего шуметь, я ее сразу обнаружил, на другой же день, так, для балды оставил. — Макс сел в кресло и удивленно смотрел, как Федя зло отковыривает небольшую «оливку», втиснувшись под стол. — Не отлипнет! — авторитетно заявил он. — Видно, мощным клеем капнул. Я пробовал осторожно отодрать — никак. Я хотел ее поудобней поставить, возле бачка сливного в туалете… Федя, ты чего?

Федя метался по комнате, перебирая некоторые предметы и тихо воя. Наконец он нашел молоток, опять залез под стол и с громким выдохом ударил по микрофону.

Когда он медленно поднялся, Макс понял, что если бы микрофон был побольше и хотя бы немного оказал сопротивление, Федя успокоился бы побыстрей. Он не испугался, а просто понял, что злоба и раздражение у Феди не прошли. Федя подошел поближе, внимательно посмотрел на Макса, тяжело дыша. Макс на всякий случай решил улыбнуться. Федя ударил его кулаком почти без размаха, но от души. Нос Макса хрустнул, почти сразу потекла кровь.

— За что? — спросил Макс удивленно.

— Придурком был, придурком и останешься. Я такие бабки трачу на охрану, мне мой дом просвечивают каждую неделю, а этот!.. Нет, молчи, а то я тебя убью! Держит у себя микрофон ДЛЯ БАЛДЫ!

— Так я же знаю, что это Король поставил!

Федя ударил Макса еще раз. Макс все еще не убрал руку от носа, поэтому получилось не очень больно, только голова дернулась сильно в сторону.

— А это за что? — спросил Макс уже более раздраженно. — Если ты приехал драться, так ты помнишь, я иногда очень обижаюсь, могу прибить нечаянно!

Федя сел на диван и закрыл голову руками.

— Нель-зя та-ки-е ве-щи дер-жать в до-ме, — сказал Федя тихо и по слогам.

— Какая это вещь, это прослушка, ее Король прицепил, чтобы знать, как и когда мы его хотим наколоть! Ему наши проблемы до одного места, он только про карты думает! Я специально для него разыграл тут разговорчик, невпопад сказал, где князь румынский. Все так классно вышло, только теперь Гиря с деньгами пропал.

— Где Ко-роль? — спросил опять по слогам Федя.

— Его менты забрали в кутузку, пусть посидит, подумает! И ничего они ему не пришьют, потому что Гиря все равно смотался! Посидит и выйдет.

Федя опять застонал и спрятал голову.

— Ты стал все-таки нервный, Федя, чуть что — по морде, нельзя так, я же со всей душой! Сам говорил, что жить скучно, я стараюсь, как могу, а ты…

— Ну прости. — Федя встал, похлопал Макса по плечу. — Прости, родимый, я не со зла. Сколько времени у тебя это?

— Месяца два.

Дерьмо, — сказал Федя.

Стас Покрышкин лег спать очень поздно, а часа в четыре ему позвонили и сказали, что Федю убили в ресторане очень натурально, накладок не было. Стас не любил воскресные дни. Он всегда поздно вставал и занимался собой до обеда, потом закручивались суматошные интересные идеи или съемка, а в воскресенье с недавнего времени многие его коллеги вдруг решили по-западному отдыхать. В это воскресенье Стас услышал легкое царапанье в дверь, первым делом он посмотрел на часы: еще не было семи. Лениво прислушиваясь, Стас вспомнил, что не закрыл дверь на засов, потом вдруг подумал, может, это Ангел Кумус пытается открыть дверь своими ключами? Стас вскочил с кровати и побежал к двери сквозь неподвижное искусственное пространство своей комнаты. Стас почти добежал, когда дверь открылась. К нему вошли двое мужчин, волосы на голове у них были почти все выбриты, оставлены только хорошо стоящие дыбом хвосты, по три у каждого. Оторопевший Стас успел разглядеть татуировки на их лицах, множество металлических предметов на куртках и огромные с длинными и загнутыми носками сапоги, тоже увешанные цепочками. Стас понял, что его будут грабить и бить.

Однако голого Стаса очень осторожно завернули в огромное, расшитое золотом покрывало, прикрыв голову уголком, как это делают с новорожденными, один взял под мышку верхнюю часть его туловища, а другой — ноги. Лифт они не вызывали, а понесли по лестнице. Стас придушенно умолял не испортить покрывало — подарок индийской принцессы.

Стаса загрузили на задние сиденья большого джипа, попытки его приоткрыть голову были пресечены, после чего его погладили по голове сквозь покрывало, и жест этот очень Стаса испугал. Больше он не дергался.

Ехали около часа. Стас стал замерзать. Его вытащили из машины за городом, около большого и несколько нелепого деревянного дома. Когда его принесли в теплую и пахучую кухню, покрывало с головы сняли, посадили на деревянную скамью у стола и налили стакан из водочной бутылки.

— Бы… бы-лагодырю вас, я не пью! — Стас дрожал и старался укрыть ступни покрывалом.

— И где ж вы его, бедного такого, нашли, красавчика? И кто ж у нас такой голый, лапушка?! — В кухню вошла большая, очень полная и необыкновенно белокожая женщина в расписанном вышивкой сарафане и уложенной по всей голове русой косой. — И не пей эту гадость! — Она быстро убрала бутылку и стакан, поставила на стол тарелки и чашку с блюдцем:

— Кушай, гость дорогой! А вы чего уставились, недоумки, почему человека не одели?

— Так было сказано привезти, в чем найдем, мы ему водочки налили от испуга, вон как дрожит.

— Охламоны, — ласково улыбаясь, сказала женщина. — Придурки недоношенные, что с них возьмешь, да вы кушайте, интеллигентного и образованного человека я сразу вижу, и без одежки. А ну брысь отседова! А вам я халат принесу, голубчик, у меня есть хороший такой и теплый халат, кушайте.

— Вы меня простите, — сказал Стас после второго блина. — Я как-то не привык с утра есть… так рано.

— А вы чайком, чайком запивайте, вот они, блины, и проскочат хорошо!

— А вы не знаете, случайно, зачем меня сюда привезли?

— Да кто ж его знает, голубчик, может, поговорить, а может, просто чайком попотчевать. — Женщина засмеялась, заколыхалась необъятная грудь под сарафаном. — Мой-то все чудит, чудит, а годы уже не те, забывчивый стал. Может, и забыл, зачем звал. Да только нет его сейчас, всполошился с утра пораньше и смерчем вылетел из дома! Когда вернется — спросим.

Стас тоскливо оглядывал стол, его подташнивало от пережитого страха. Такого огромного количества еды он не видел давно.

— А у вас не найдется, случайно, стакан апельсинового сока?

— Этих гадостей не держим, а вот морс брусничный, рассол огуречный, клюквенный квас, сок квашеной капустки, малиновый сироп с мятой, компот вишневый с гвоздичкой, ну?! Голубчик, чего душа желает?

Когда расстроенный и злой Федя приехал домой, ему доложили, что киношника, как он и просил, доставили для благодарности и дальнейшего сотрудничества. Киношник был сначала голый в покрывале, а теперь в большом халате его жены в полуобморочном от обжорства состоянии лежит в гостиной и стонет, — не желает ли Федя поговорить с ним?

Федя скривился, как от зубной боли.

— Потом, — сказал он, — попозже, пусть отдыхает, и давать ему все, что пожелает. — Киношник напомнил ему о Максе, а напоминание о Максе было очень болезненным.

Стас открыл глаза и обнаружил себя в светлой комнате, отделанной деревом, лежащим на больших и маленьких подушках и подушечках с вышивками. Сначала его глаза нашли небольшой камин с горящими там полешками, над камином на полке стояли глиняные кошки, большие и маленькие, бело-голубые, а рты красные и с улыбочкой, как у людей. Потом взгляд его уперся в иконку в углу с горящей перед ней лампадкой. Стас поморщился, голова была легкой и ясной, тело свое он бы и вовсе не ощущал, если бы не подозрительная тяжесть в желудке. Стас подумал, что заночевал у кого-нибудь из своих, но тут в комнату вплыла большая и яркая женщина. Стас откинул голову на подушки и застонал: он все вспомнил.

— Проснулись, свет мой ясный, а я уж думала, не переборщила ли? Это я вам успокоительного налила немножко в чай, мой приехал и сказал, чтобы вы не беспокоились и отдыхали в свое удовольствие. А какое уж тут удовольствие, когда вы такой нервный и испуганный и почти ничего не ели.

— А что сейчас здесь?..

— Здесь у нас сейчас обед, пять часов, мой опять уехал, приказал вас обслужить и развеселить. Сначала покушаем, а там и придумаем что-нибудь! Икорку какую больше любите? Я подумала, что черную. Вот и грибочки, и белые, и грузди есть. Гусь тоже очень хорош, мой попробовал и похвалил!

Стас скривился и закрыл глаза.

— А не любите гуся, я из него вам всю гречневую кашу достану с черносливом, вкусная!

— Э… Дорогая моя, красавица, мне домой надо, работать, я еще и завтрак ваш не переварил!

— Называйте меня Наталья, а насчет завтрака… вы знаете, как сила зреет в человеке? Когда обед ложится на завтрак, а ужин сверху на обед, организм начинает работать, работать, плохие всякие мысли пропадают, а в решениях появляется медлительность, что очень кстати. Быстрые решения, они, знаете, самые глупые. А за красавицу спасибо, и точно ведь — хороша! — Наталья гордо и весело оглядела себя в большом зеркале с резной богатой рамой.

— Рассолу мне, — сдался Стас, отвалился поудобней на подушки и, загипнотизированный, уставился на огонь в камине.

Ева приехала в гости в Хорватому с бутылкой коньяка, коробкой конфет и упаковкой кураги. Она звонила в квартиру, моля Бога, чтобы жена Хорватого была дома.

— Добрый вечер, а я в гости без приглашения, меня зовут Ева, может, помните? — быстро и с облегчением протараторила Ева в знакомое удивленное лицо. Жена Хорватого растерянно отступила от двери.

— Миша! — позвала она неуверенно. Хорватый вышел в халате и шлепанцах.

— Михал Павлович, вы уж меня извините, но мне срочно нужна ваша консультация, я на полчаса!

Хорватый смотрел в полном обалдении в лицо Еве, потом быстро оглядел свой халат, растопырил руки — куда деваться? — и, чуть поперхнувшись, сказал:

— Прошу! Извините, отдыхаем, но полчаса найдется. Мать, ставь чайник.

Еву посадили, как и полагается, у телевизора, она тут же уставилась в него, потому что телевизор смотрела редко.

За окном вечерело. Зажгли фонари еще в светлые сумерки, фонари висели неяркими льдинками над темным, чуть запорошенным снегом городом и были неуместны. Свет тоже не хотелось зажигать, но жена Хорватого щелкнула выключателем, и над Евой нависла лампа ив стеклышек каскадом.

— Я по делу, — убедительно сказала Ева. — Я бы хотела знать, все ли у вас в порядке.

— В каком смысле? — спросила жена, разливая чай. Она посмотрела на Еву с таким превосходством, что Ева вдруг поняла: во всех смыслах у Хорватого в семье все в порядке.

Вошел Хорватый, он надел джинсы и рубашку, сел рядом с Евой на диване. Жена включила негромкую музыку, дала Еве чашку и протянула открытую коробку с конфетами.

— Можно говорить? — Ева смотрела на Хорватого спокойно и открыто, Хорватый кивнул головой, не глядя на нее.

— Я прошу тебя о помощи. В Бутырке сидит Слоник. Мне подумалось, вдруг его захотят оттуда вытащить.

Хорватый удивленно поднял брови.

«Он ничего не знает», — подумала Ева.

— Кто и как? — спросил Хорватый. — В смысле, если его захотят вытащить свои, так сама знаешь — против лома. А если ты имеешь в виду некоторые государственные структуры, то что тут поделать?

— Ты веришь, что эти «свои» полезут на вышки, чтобы вытащить Слоника?

— Они могут отбить машину во время перевоза. Это — запросто, но в тюрьму навряд ли полезут.

— А если наши?

— Ну, а наши будут делать побег. Я так думаю. Ты что-то поймала? Тебя же перевели в другой отдел?

— Вот я там и маюсь от скуки, все чего-то придумываю, разрабатываю… Некуда силушку девать! — Ева встала. — Спасибо за чай, мне пора.

— Подожди. Давай обсудим, ты же что-то хотела узнать!

— Я все узнала.

— А бутылка за что?

— За дружбу. Будем дружить семьями. Хорватый вышел за Евой на лестницу.

— Все у тебя хорошо, а, родненький? — Ева стояла, кутаясь в шарф.

— Держись от меня подальше, — сказал Хорватый. — Я еще не совсем от тебя здоров, поймаю и нашлепаю как следует!

— Подумайте, какая любовь! Я тебе, Хорватый, двойню пожелаю на старости лет, будь счастлив!

На стрельбище в понедельник Ева показывала Волкову положение руки с оружием.

— Не тяни, — говорила она, дыша ему в щеку и прилаживая в его руке пистолет. — Не тяни руку вверх, как будто тяжесть хочешь поднять, а осторожно так сначала подними, а потом опусти и подумай, что рука твоя лежит на чем-нибудь. Сначала руку — вверх, потом медленно так вниз, все, положил. Целься.

Волков мазал и злился.

— Привыкай сразу к правильной стойке, когда стреляешь, тебе кажется, что надо стать поудобней, расставить ноги, взять оружие обеими руками, чтоб понадежней. Для тира сгодится, а на захвате отстрелят тебя с ходу. Всегда, даже в тире, прячься, становись к противнику боком, держи оружие только одной рукой. — Ева вытягивалась в струнку.

Когда они ушли, все, кто был на стрельбище, подбежали к мишеням. Смотрели отстрелянную, Евы Николаевны. Молча.

— Попробуй научиться быстро менять фокусировку взгляда, тренируйся, когда сидишь где-нибудь или дома перед телевизором, — говорила она в машине. — Посмотри сначала на близкий предмет, потом на очень маленький и далекий, так несколько раз, все быстрей и быстрей. А потом посмотри так, чтобы эти два предмета видеть одновременно. Один будет смазанным, другой четким, меняй их местами, туда-сюда, туда-сюда. Чаще бери оружие в руки, играйся с ним, через недельку, если у тебя со зрением в порядке, попадешь в восьмерку.

В спортивном зале Волков показывал Еве некоторые приемы вольной борьбы и таэкван-до. Он сказал, что с первого занятия необходимо привыкать к оружию, что оружие это тяжелое и на него не нужно смотреть. Тут он достал огромный, как показалось Еве, меч в ножнах. Ножны были инкрустированы затейливым рисунком, вдоль рисунка шла дарственная надпись: «Достойному бойцу. Меч — это судьба, а судьба — меч».

— Неудачный перевод с китайского, — заметил Волков, видя интерес Евы к надписи.

— Вот это да! Красота.

— На самом деле это изречение переводится так: «Для хорошего бойца меч — это судьба, для плохого бойца судьба — это меч».

— Это твой?

— Мой. Он очень острый, потому что настоящий. Я считаю, что настоящий боец должен уметь чувствовать оружие, потом он может пользоваться любыми приемами, бить руками или ногами, но только потом, когда понял оружие. Оружие должно быть тяжелым и настоящим. Я покажу тебе несколько русских ударов, несколько восточных «танцев» с мечом и мой собственный гибрид. Для начала возьми меч в руки и покажи, как тебе удобней стоять с тяжестью.

Ева взяла меч двумя руками, с удовольствием обхватив длинную и удобную рукоятку. Ей пришлось расставить ноги и чуть нагнуться.

— Подними меч перед собой. И теперь стань удобно. Твоя правильная осанка в данном случае тебя подводит. Тебе тяжело. Давай-ка выпяти и расслабь живот, согни посильней ноги и сгорбься, вогни внутрь плечи. Ты видишь, что так легче? Теперь скоси пару раз траву, ну! — раз-два! Нет, не так. В одну сторону — лезвием вперед, в другую сторону — разверни чуть правую кисть к себе, и опять лезвие вперед. Ладно, попробуй просто помахать им, как хочешь.

Ева обнаружила, что, если она резко и сильно размахивается, меч взлетает и словно тащит ее за собой.

— Поняла? — Волков стал сзади и обхватил ее двумя руками, дотягиваясь, до рукоятки. — Ты чувствуешь, что достаточно его чуть направить, повернуть вперед лезвие, и он словно сам взлетает, в этот момент расслабляй руку, лови этот момент, потом поддержи слегка при падении вниз и опять только направь, кисть поверни как нужно. Теперь дай мне. Показываю русский удар. Я тоже стою согнувшись и сгорбившись, как обезьяна, видишь, мне так удобно и хорошо. Враг впереди, мне надо как следует размахнуться, причем враг мой тоже размахивается от души. Смотри, в момент размаха я поворачиваюсь чуть боком, моя левая рука почти не держит меч, а придерживает… И одновременно закрывает торс, правая — основная — в работе, теперь я рублю и опять становлюсь в момент удара другим боком. Для японского удара сила кисти очень важна, основное время боя меч держат одной рукой, да еще и направленным вперед, шаги надо делать легкие, не отрывая полностью ступню. Вот так… с пятки на носок!., с пятки на носок.

— Ты думаешь, мне необходимо делать все это с мечом, чтобы изучить некоторые приемы?

— Любой прием в борьбе — это игра плюс автоматизм. Пока ты не ощутишь себя воином, ты не сможешь драться. Обороняться — да, но не нападать. Как только ты хоть немного освоишься с мечом, считай, что ты научилась играть. А автоматизм достигается бесчисленными повторениями и отработкой хорошей реакции. Поупражняйся дома или когда едешь в транспорте правильно дышать, не грудью, а животом, расслабляй живот, надувай его при вдохе — туда-сюда, поднимай понемногу тяжести. Не спиной, а животом, расставив посильней ноги. Спи всегда на спине или на животе, только не на боку. Ты же физически отлично подготовлена, только у тебя комплексы оборонительные. Через недельку при правильном дыхании ты почувствуешь себя воином.

Стас потерял счет времени. В очередной раз очнувшись от сытого забытья, он обнаружил, что наступила ночь. Он замерз и чего-то испугался во сне, еще его то подташнивало, то отпускало. Завывал ветер за окном, качая деревья, некоторые ветки стучали по стеклу, иногда в стекло сыпал снег или град, словно острые и многочисленные клювы невидимых птиц просились в комнату, а потом исчезали. Стас обнаружил, что он лежит на огромной перине, как в большом гнезде, он попробовал встать, ему это удалось только с третьего раза, когда он стал в этом гнезде на четвереньки. Длинные и грубые тканые дорожки по всему дому закрывали деревянный пол, Стас шел бесшумно, предметы едва угадывались в тусклом свете маленьких свечек и лампадок у иконок в каждой комнате. Миновав несколько закрытых дверей, Стас подошел к открытой, у которой, уютно похрапывая, спал на полу на большой медвежьей шкуре человек, прижав к себе обрез. Эта комната тоже светилась из своего угла лампадкой, на огромной кровати лежали двое: Стас узнал Наталью по длинной разметавшейся косе вдоль ее тела на ночной рубашке. Наталья лежала раскрывшись, хотя было очень даже прохладно, положив руки под голову. Ноги ее были согнуты, а коса опускалась как раз между ног, укладываясь по простыне тонким хвостиком. Мужчина с ней рядом был укутан и сопел во сне.

Стас побрел дальше и нашел кухню. Здесь горел тусклый синеватый ночник, длинный стол светился оставленным на нем самоваром, несколькими блестящими ложками и двумя тонкими бокалами. Стас понюхал один, потом другой. Приглушенный сладковатый запах винограда. Стас вздохнул — он не хотел возиться с водой и мыть стакан. Открыл большой холодильник. Осмотрел бутылки в дверце: Вечером Наталья уговаривала его выпить одну маленькую рюмочку. «Я не пью», — в сотый раз говорил Стас. «Да ты не пей, кто ж ее пьет, водку, ее надо быстро глотать одним махом, и все!» Стас сдался и быстро глотнул одним махом. Наталья прилипла к его рту мягкими умелыми губами. Пока Стас в ужасе размахивал руками, задохнувшись и прослезившись, Наталья сочно облизала его рот, игриво покусывая нижнюю губу. Когда он, оттолкнув большое и белое тело, открыл рот и стал глотать воздух, ему был быстро засунут между зубами аккуратный хрусткий огурчик.

Стас достал бутылку с большим орлом на этикетке. Отвинтил пробку и глотнул как следует. Посидел в некотором оцепенении и дождался громкой отрыжки. Вытер рот тыльной стороной ладони, подумал, потом глотнул еще раз.

Огурчики стояли в другом холодильнике, где были только банки. Стас достал вилкой самый маленький и съел его, жмурясь и постанывая. Ему стало лучше, он подсел к окошку. Большой ночной двор жил своей жизнью. Быстро и красиво промчался перед окном доберман, опустив голову и принюхиваясь к чему-то. Два человека курили под деревом недалеко, маленькие угольки загорались и гасли у них в руках. За плечами висели карабины. Светила полная луна, закрываясь иногда ненастным облаком, качались деревья, и вдруг далеко, почти у самой ограды, кто-то маленький и быстрый пробежал, ведя за собой белую лошадь. Стасу показалось, что он задремал, глядя в окно, он не понял, почудилась ему лошадь или стоит подождать еще немного, вдруг ее опять проведут.

Он услышал сзади себя бульканье. Оглянувшись, увидел увешанного оружием человека. Тот наливал в один из бокалов темное вино.. Стас не слышал, ни как он вошел, ни как достал бутылку. Человек смотрел на Стаса безразлично, пустыми глазами. Стас решил на всякий случай поздороваться, он чуть наклонил голову и прошептал что-то похожее на «доброе утро».

Иди спать! — сказали ему тихо и сердито.

Стас на цыпочках прошел по коридору, стараясь не смотреть в открытую дверь, где спала Наталья, дрожа и стуча зубами, освободился от огромного махрового халата, залез в свою постель и с радостью обнаружил, что перина сохранила еще его тепло. Он замычал, прижав к себе ноги и обхватив их за коленки, накрылся с головой и нашел слово, которое соответствовало этому его состоянию в перине под большим пуховым одеялом.

Блаженство! — сказал он сам себе.

Ева Николаевна потребовала все дела отдела за последний месяц. Удивленный Волков притащил огромный ворох папок и выгрузил ей на стол, отчего оба после этого минут пять чихали.

— Будем работать, — сказала Ева Волкову. — А то что же это, жизнь проходит в безделье, пора и о себе подумать!

Сердце у Волкова трепыхнулось, почувствовав добычу.

— Значит, так, — Ева стукнула по папкам рукой, подняв еще одно облачко пыли, — всех пенсионерок и инвалидов по обмену валюты убрать. Воров-карманников убрать, по налогам убрать.

— А что останется-то?

— Все убери, что я сказала, посмотрим, что останется. Мне нужен человек богатый, который сейчас сидит в СИЗО, не очень молодой, и чтоб статья ему была посерьезней, ну посмотри нарушения с растаможней, не знаю, может, тебе что интересное попадется.

К вечеру довольный и гордый Волков положил на стол Еве пухлую папку.

— И что, никакого выбора? — спросила Ева.

— Он один такой, мужик рисковый и очень обиженный! Нет, если ты мне скажешь точно, что ты хочешь делать, я мог бы еще посмотреть чего-нибудь, но мне показалось, что это то, что нужно.

«Рисковым» Антон Фомич Курин был потому, что по делу проходил серьезному и с большим сроком. Заместитель председателя спорткомитета, он обвинялся в финансовых аферах с растаможиванием партии автомобилей из Италии, в подделках документов по провозу спиртного. Более того, некоторая часть его обязанностей по работе расценивалась как коммерческая деятельность, причем незаконная, потому что на нее не было разрешения. С небольшой фотографии, прикрепленной к делу, на Еву смотрел слегка постаревший, но все еще готовый к подвигам комсомольский мальчик. Ева обычно лояльно относилась к нарушителям закона с прошлым комсомольских вожаков, понимая, что заложенный в них партией и народом огромный потенциал не так-то просто приглушить, проще дать ему реализоваться, а там разберемся с нарушениями.

Ева «влезла» в дело, забыв про время. Через пару часов она поняла, что дело стряпалось наскоро, что Курина подставили, быстро и не раздумывая. Она откинулась на спинку стула и вытянула ноги, расслабившись. Постучала ногтем по бумаге.

— Он должен быть очень обижен. — Ева сказала это сама себе, она привыкла к собственному кабинету и немного вздрогнула, когда услышала:

— А я что говорил! — Возбужденный Волков, оказывается, наблюдал ее старания и ждал похвалы.

— А ты чего радуешься? — Ева не верила Волкову.

— Так как же! При хорошем адвокате он запросто вылезет. Если мы ему поможем.

— А почему ты хочешь ему помочь?

— Мои интересы, Ева Николаевна, всегда самые простые и шкурные. Ну посмотрите, кого посадили, самого работящего, самого молодого из комитета. Он небось землю когтями рыл, а его попользовали — и в нору! Если мы правильно раскрутим его дело, вытащим хорошего работягу, он нам будет очень благодарен.

— Ну-ну, — сказала задумчиво Ева.

— Нет, он, конечно, что-нибудь нарушил, чего-то просто недосмотрел, а чего-то не знал, или от него скрыли. Обычно как бывает: дела такого рода заводятся по наводке тех, кто подставляет работягу. И никто в них глубоко не копается, преступник вроде уже есть, закон вроде уже нарушил, а что он один такую кучу гадостей наделал, так молодой же, способный, влепим его посильней, чтоб неповадно другим было!

— Я не пойму, в чем конкретно выражаются твои шкурные интересы? Ты что, Курину назовешь цену своего профессионального рвения на его счет?

— Там посмотрим, как все получится.

— Ты, Волков, не понимаешь одной важной вещи. Ты можешь чем-то помочь Курину только в том случае, если правильно и хорошо расследуешь все обстоятельства его дела и посадишь настоящих виновных. То есть тех, кто так лихо это дело на Курина закрутил. А это уже не исполнительные бывшие комсорги, это люди посерьезней.

— Я знал, Ева Николаевна, что вы умная женщина. Вы смотрите в корень!

Ева ошарашенно смотрела на Волкова, Волков, улыбаясь, смотрел на нее.

— Ну-ка… поподробней!

— Самое главное в таких делах найти хорошие и верные доказательства. А там посмотрим, кому они больше понадобятся — Курину, чтобы выйти, или его «отцам», чтобы не сесть!

— А ты парень с фантазией!

— Сработаемся.

Ева Николаевна попросила отправленное на доследование дело Курина Антона Фомича отдать ей и провести несколько допросов в изоляторе Бутырской тюрьмы.

— Гиблое дело, — сказал со вздохом Под-стаканов. — Никаких перспектив, так и будем мурыжить, мурыжить, туда-сюда таскать. И что Курина допрашивать, нервничает он очень, как бы с собой не того. Допрашивать надо других людей. Если ты дело хорошо изучила, то знаешь каких. Половина из них неприкосновенна, половина за границей.

— Я попробую, — сказала Ева.

— Пробуй, чего не попробовать, только нервы мне с этим делом не порти, я разрешения на допрос некоторых из них, — Подстаканов постучал по папке, — пытался в начале получить, спасибочки, с меня хватит!

Ева Николаевна в тот же день и допросила Курина Антона Фомича. Она увидела перед собой человека обозленного, здоровьем слабого и горящего огнем мщения.

— На кой черт все это надо? — спросил первым делом подследственный, не давая покоя своим рукам ни на минуту.

— Ваше дело направлено на доследование, выявлены некоторые недоработки.

— Да не смешите меня, ей-богу, там вообще одни недоработки! — Курин пробежал руками по рубашке на груди, захватил большими и указательными пальцами ткань и стал ее мять, словно проверяя на прочность. — Послушайте, не тратьте свое время, это все — туфта, самое главное сейчас для меня — это выйти отсюда, ну под залог, а?

— Вы мне симпатичны, — сказала задумчиво Ева, — но такое чувство, что вы торопитесь куда-то.

— Куда я тороплюсь, куда мне торопиться. — Курин забегал глазами, руки задвигались быстрей. — Посидишь тут, одна мысль останется — сбежать любым способом. А вы действительно следователь?

— Инспектор.

— Как же вас угораздило? Хотя, может, таких и надо… Слушайте, вы же не дура, если вы хотите это дело действительно раскрыть, то мне надо отсюда выйти, мне нужно буквально пару дней, понимаете?

— Я понимаю. Вы припрятали некоторые документы и теперь попытаетесь ими цосполь-зоваться. Либо вы просто быстро и нервно сбежите за границу, а припрятаны у вас не улики, а поддельный паспорт и виза. И в том и в другом случае я в проигрыше. Допустим, вы приносите неопровержимые доказательства на людей, которых мы не можем привлечь к ответственности… Вас затаскают, а толку никакого. А если вы просто сбежите, да что тут объяснять!

— Послушайте… Я должен вам сказать, мне недавно один надзиратель сболтнул, так, по-дружески: ты, говорит, нервный стал и дерганый, срок тебе светит большой, я тебя понимаю. А вчера опять: «Что-то мне лицо твое не нравится, ты хочешь кончить с собой?» Ничего вопросики, а? Как вы не понимаете, он же это специально, ему так приказано… Он сейчас меня сюда приводил, вы только посмотрите на него! Меня хотят убить, а сделать так, что это я сам.

Ева посмотрела на часы. В комнате повисла тишина, легкий шорох пальцев Курина по своей одежде напоминал мышиную возню в грязном белье.

— Ладно, — сказала она, собирая бумаги в папку. — Я скажу вам честно, ваше дело очень трудное и бесперспективное. Оно из тех дел, которые расследуются годами, понимаете? Я приду к вам на днях еще раз, посмотрю, что можно сделать. — Ева нажала кнопку вызова.

— Зачем вы приходили? — закричал Курин, как только вошел охранник. — Вы же ничего не спросили по делу, что происходит, кто вас послал?! Почему вы женщина? — кричал Антон Фомич, вырываясь и брызгая слюной. — Зачем вы здесь? Кто из них вам нужен? Я все скажу, все!

На пропускном пункте Ева попросила прислать к ней надзирателя того этажа, где сидел Курин. Она вышла во внутренний двор и оглядывала, закинув голову, решетки на маленьких окнах.

— Звали? — Перед ней стоял довольно старый человек, лицо серое, маленькие глазки, пронзительно черные и любопытные, нос картошкой, большая лысина.

— Я хотела поговорить с вами о Курине.

— Это мальчик из спорткомитета, что ли?

— Вы знаете дела всех своих подопечных? — Ева отметила, что маленькие глазки перестали ее сверлить и забегали по сторонам.

«Еще один со шкурными интересами», — подумала она.

— Ну, как сказать, уж больно он нервный, я уже докладывал… А что надо-то?

— Я сейчас с ним говорила. — Ева говорила чуть приглушенно, она подбирала слова с трудом. Как можно было сказать быстро и внятно незнакомому человеку, что он загонит своими шкурными интересами подследственного действительно в петлю!

— Да что я, не понимаю? — вдруг горячо и тревожно зашептал надзиратель ей в лицо. — Мне до пенсии год, я своим местом дорожу, я и так докладную написал бы, вот те крест! — Он неуловимо быстро перекрестился. — Я его отговаривал, ну куда отсюда сбежишь!

— А он? — сказала Ева, понимая, что своей медлительностью напугала надзирателя: он подумал, что на допросе Курин ей что-то сообщил.

— А он — достань и достань! Я все насмехался над ним: ну будет у тебя этот план, — за такие деньги, что он обещал, можно дом купить, а не план! План — это же не побег, что с ним делать, только что рассмотреть хорошенько и понять, что дело — труба. Нет, правда, была у меня такая мысль даже, написать докладную про этот план и попросить ему этот самый план и дать, чтобы он понял, отсюда нельзя сбежать! Так ведь тоже опасно, отчается — кончит с собой!

— Вы достали этот план? — спросила Ева осторожно.

— Мне год до пенсии. Была такая мысль, была… Купил бы домик у моря, маленький, мне много не надо. Да на плане не улетишь, а кабы нашли у него — мне хана.

— Почему вообще зашел разговор на эту тему?

— А кто его знает. После суда, когда, значит, на доследование отправили, очень он заволновался. Я ему говорю, не нервничай так, тебе еще сидеть и сидеть, да и то не беда, когда-нибудь же будет приговор, а ты уже, считай, и отсидишь все в предвариловке. Ну, он и говорит, нет, мол, мне надо спешить, достань мне план тюрьмы, я тебе заплачу. Много.

Ева с облегчением вздохнула. Она не могла в разговоре спросить, какой план. Это мог быть план чего угодно.

— А допустим… Допустим, что вы бы решились на это. Где бы вы его взяли?

Надзиратель молчал. Он смотрел мимо Евы, глаза его уже не бегали, они застыли, словно выжидая.

— Я человек в этом деле посторонний. — Ева чуть тронула надзирателя за рукав. — Я могу вести его дело, но за порядки в тюрьме я не отвечаю, как и за побеги заключенных, мне просто по-человечески интересно. Давайте подружимся на пять минут, вы мне скажете, где бы взяли этот план, а я потом забуду наш разговор, мне чужих проблем не надо.

— Я работаю здесь двадцать лет, — сказал наконец после долгого молчания надзиратель, — много чего видел. Эту часть тюрьмы — во-он, где следственный изолятор и хозяйственный двор — два раза перестраивали, второй раз все меняли, и сантехнику, и отопление. Народ был в основном посторонний, но сработали плохо, что в первый раз, что во второй. Есть недоработки, то тут потечет, то там. Вызываем их, охламонов, а что толку? Прачечная вообще теперь не работает, сломалась, а на ремонт денег нет, в городскую при больнице возим.

— Спасибо, — сказала Ева неожиданно для надзирателя. Она словно потеряла всякий интерес.

В машине Ева посмотрела на часы. Пока доедет до управления, рабочий день кончится и Волкова, конечно, там не будет.

«Этот лишнего не пересидит», — подумала она и поехала к нему домой.

Дверь ей открыла небольшого роста пожилая женщина. Ева путано объясняла, зачем ей нужен Волков, женщина смотрела на нее снизу, приоткрыв рот. Потом словно очнулась, распахнула дверь и засуетилась. Еву пригласили войти, забрали у нее куртку, сказали, что разуваться не надо, подтолкнули в ванную, дали полотенце и сказали, что через пять минут будут оладьи с вареньем.

Ева ошарашенно смотрела на себя в зеркало в маленькой и захламленной ванной. Потом помыла руки и тихо вышла. Из коридора была видна кухня, маленькая женщина стояла спиной к Еве и хлопотала у плиты. Ева пошла, стараясь ступать неслышно, в комнату. Комната была вся в салфеточках, маленьких декоративных вазочках с искусственными цветами, в плетеных кашпо, отовсюду свешивались разнообразные зеленые растения, весь подоконник был уставлен кактусами в горшочках. Из комнаты вела еще одна дверь, там, вероятно, была смежная комната. И оттуда раздавались странные звуки, как будто кто-то через одинаковые промежутки времени спускал большой и хорошо надутый резиновый матрац. Ева подошла посмотреть.

Волков сидел на небольшом коврике на полу, голый по пояс, подогнув под себя ноги и положив руки на колени. Лицо его было поднято кверху, глаза закрыты. Он равномерно вдыхал и выдыхал воздух, шумно и глубоко. Потом он закрыл лицо ладонями, провел ими, словно смывая что-то с лица, и открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на Еву неподвижным взглядом. Потом взгляд его стал осмысленным и вдруг испугал Еву мгновенно появившейся ненавистью.

— Привет, — сказала Ева. — Я так подумала, что ты не задержишься на работе, а у меня важное дело и времени мало…

Волков сидел не шевелясь и не моргая. Потом мышцы на его груди и животе пришли в движение, равномерной рябью сверху вниз.

— Это действительно ты? — спросил Волков. — Или мне мерещится?

— Я только что из СИЗО. Слушай, а можно мне разуться, а то твоя мама…

Волков, не выпрямляясь, подполз по полу к Еве и взял ее ногу за щиколотку. Ева подняла ногу, он расстегнул застежку и очень осторожно снял ее ботинок на небольшом каблуке. Потом посмотрел на нее снизу с таким собачьим страданием во взгляде, что Ева быстро наклонилась и стащила второй ботинок сама. Волков встал, взял ее ботинки и вышел из комнаты. Ева оглянулась. Комната была небольшой и почти пустой. Спал Волков на узком и тощем матрасе на полу, несколько ковриков заменяли, вероятно, стулья. В углу на тумбочке стоял дорогой телевизор, а рядом отменная музыкальная техника. На стене висел плакат в полпростыни с огромными красными иероглифами на белом фоне.

Эта комната испугала Еву. У нее еще была надежда, что меркантильная дурь Волкова со временем пройдет. Но комната говорила, что перед ней человек цельный, хорошо понимающий, что ему надо в жизни. Ева поздравила сама себя с затеянной игрой в дело Курина: перед Волковым нельзя раскрываться, а если судьба его пропустит по профессиональной лестнице вверх, таким, как Ева, придется просто уйти из органов.

Ева вышла в большую комнату и с удовольствием уселась на диван у круглого стола с вышитой скатертью под большим круглым абажуром. Тикали неспешно и уютно старинные ходики. Волков принес чай.

— Я говорила только что с Куриным, дело у него, конечно, гиблое. Я думаю, надо помочь человеку.

— А я что говорил! — Волков стал есть жадно, у рта краснело варенье.

— Понимаешь, Волков… — Ева все еще не была уверена, что поступает правильно, поэтому медлила. — Дело такое…

— Ладно, ты у нас принципиальная и ответственная, давай я скажу, что надо с этим Куриным делать, а ты головой кивай, на всякий случай. Ну, например, можно раскопать много интересного частным образом на его руководителей и подоить их немного. Но это под вопросом, вдруг разнервничаются. Еще, например, можно помочь Курину выйти на волю, тут финансовая выгода сразу и наверняка, а его потом пришьют свои, и все.

— Считай, что я киваю, — сказала Ева, глядя внимательно Волкову в лицо.

— Не смотри на меня так, меня это раздражает. Значит, что делаем? Будем вести его на освобождение под залог или на побег?

— Побег, — сказала Ева чуть слышно.

— Вот и ладушки. — Волков, довольный, прижмурился по-кошачьи. — А у меня к тебе пара вопросиков назрела, так сказать, по-дружески побеседуем. Мне тут Гнатюк показал результаты обследования у психолога. Плохие результаты, скажем прямо, никудышные… Получается, что я — тип крайне неуравновешенный, с комплексами и вообще не на своем месте.

— А… это, — Ева слегка улыбнулась, — психолог сработала… Она ничего, профессионал, меня сразу раскусила. Я профессионально опасна, знаешь?

— Да я ведь к чему веду. Она использовала в своей докладной некоторые факты. Вроде как вы друзья с ней?

— Да, она мне симпатична, и что с того? Волков, спроси прямо.

— Она написала о несоответствии природы… как же там… природы моих увлечений восточными единоборствами и выбранной профессии. Вроде как получается, что, имея профессиональные навыки в одном, я не должен работать в другом. Я должен быть абсолютно неагрессивен.

— Ты не можешь сознательно применять свои навыки для нападения и вообще нападать первым, это имеется в виду?

— Да, а в силу профессиональной необходимости мне нужно иногда применять силу, потом она намекнула на отклонения… короче, она написала, что у меня должны быть в этой связи некоторые отклонения, например трупобоязнь или неоправданная жестокость. Вот я и подумал.

— Что я рассказала про морг? Нет, Волков, такие темы мы с ней на досуге не обсуждаем. У нас есть о чем еще поговорить. Просто она профессионал, поверь в это, и все.

Волков смотрел пристально, не мигая. Верхняя губа у него приподнималась, когда он забывался. Ева чувствовала, что он не верит, ищет в ее лице малейший намек на насмешку или жалость. Она вздохнула и посмотрела на него грустно-грустно.

Однажды утром, разглядывая сквозь кружевную занавеску бледный октябрьский день, Стас подумал, что умирает. У него отекли руки и ноги, дышать стало тяжело, живот раздуло.

Наталья, стоя над Стасом и откинув толстое одеяло, смотрела на него жалостливо, называла «лапушкой», обещала баньку.

Стас выполз из кровати с трудом, натянул махровый халат, посмотрел в окно, как дымит небольшой бревенчатый домик неподалеку.

— Мне плохо, — сказал он тоскливо.

Наталья велела охраннику отнести Стаса в баньку, что тот и сделал, перекинув его через плечо. Стас охал и постанывал. В баньке его положили на лавку. Закрывая глаза, Стас начинал плыть в пространстве — так у него бывало от некоторых слабых наркотиков. Он услышал, как кто-то задирает халат и проводит ласково по ягодицам.

— Не надо, — сказал Стас неуверенно, — я все равно умираю.

Большая белая лошадь пришла и стала рядом. Его продолжал гладить сзади кто-то мягкий и хороший, потом чуть подвинул ногу и пробрался рукой к интимным местам. Лошадь приподнялась над полом, Стасу показалось, что она подвешена над ним, что из угла смотрит знакомый глаз кинокамеры и кто-то входит в него, почти нечувствительно, но неудобно… Кто-то холодный.

Рыжий секретарь с изумительным голливудским профилем завтракал с Федей, перечисляя наскоро необходимые дела.

— Около девяти встреча со служивыми людьми, последнее обсуждение по поводу тюрьмы, у меня так записано, но подробностей не знаю.

— Я знаю. Дальше.

— После этого разговора мы должны найти турков, их четверо, приехали на днях, и обсудить все конкретно с ними. Они хотят в день побега и улететь. Если первая беседа пройдет плохо, мы должны бегать от турков, пока не договоримся накрепко со служивыми.

— Я договорюсь.

— Гирю с деньгами поймали в аэропорту, улетал в Германию, был Зигфридом Шенфелем. Очень натурально лепетал по-немецки и возмущался. Этот парень, которого мы наняли на Гирю, даже чуть не поверил, извиняться начал.

— Что за парень?

— Частник, ловит за десять процентов от суммы.

— Да… кстати! Что там с Королем, который сидит?

— Король. Слушание дела через пару дней. Ничего серьезного, я думаю, не будет. Макс уже подготовил ему встречу. Думаем, что его освободят с суда, Макс нанял похоронный катафалк с венками, будет встречать.

— Он мне нужен. Как только выйдет, чтоб сразу был у меня.

— Еще несколько мелочей. Киношник, который трюк устроил, от обжорства с непривычки распух. Его ваша жена потащила в баньку и делает ему клизму. Он, оказывается, ни разу за эти дни не был в нужнике по серьезному, кричал, что помирает.

Федя закашлялся и вывалил изо рта все в тарелку.

— Ее забавы меня не касаются! — заявил Федя, утеревшись, потом подумал и спросил:

— Что, нравится ей киношник?

Секретарь молчал, глядя на Федю спокойно и удивленно.

— Это я так просто, для интересу!.. Мне надо, чтобы он тут повертелся еще с недельку, есть некоторые мысли по поводу его талантов и побега. Ежели эти мысли у меня оформятся, я с ним поработаю, а не нужен будет, наградить надо и выгнать. Что ему было надо?

— Он искал своего работника, оператора. Зовут его Ангел, болен на голову и в бегах. Я уже пустил информацию по нашим каналам, его ищут.

— Ну?! — удивился Федя. — А за что в бегах?

— Макс говорит, убивает кого ни попадя колом в грудь, спасает мир от вампиров.

— И какой только погани на свете не водится! — сказал Федя и вдруг перекрестился на иконку.

Стас шел по горе вверх, все вверх и вверх, он нес на спине огромный крест, а все желающие истязали его розгами и проволокой.

— Я сын человеческий! — кричал Стас, пытаясь объяснить, что его спутали с кем-то.

Горячими волнами накатывал нестерпимый дух травы и смерти.

Наталья в мокрой, облепившей ее легкой рубашке парила Стаса сразу двумя вениками. Сначала гнала горячий воздух над распластавшимся телом, потом стегала его нещадно и от души. Распустившаяся коса тяжелым золотом лежала на ее спине, мокрые колечки взметались у потного лица.

Наконец, уставшая, она стащила рубашку и села на лавку. Покрышкин не подавал признаков жизни. Наталья облилась холодной водой из таза. Другой таз выплеснула на Стаса.

Стас взвизгнул тонко и сел, тараща глаза. В клубах пара то появлялось, то исчезало большое красивое лицо, лицо насмешливо кивало, потом выплыли невиданная женская грудь и круглое плечо.

«Это я снимаю? — в ужасе думал Стас. — Что это происходит, я умер или снимаю все это?» Он чувствовал себя невесомым и счастливым. Он только не понимал, где его угораздило найти такую натуру.

В него выплеснулся еще один таз холодной воды. Захлебнувшись, утирая рукой лицо, Стас увидел всю Наталью, она пристально смотрела на него, стоя рядом.

— Почему ты здесь… голая? — спросил он шепотом, потом опустил голову и увидел свое тело. Это тело очень не понравилось Стасу, он прикрылся, как смог, руками. — Почему я голый?

— Потому что ты наконец порадовал свою задницу и опорожнился от души, а потом я тебя помыла как следует! И такой ты теперь хорошенький, чистенький, где хочешь тебя нюхай! А то все «умираю, умираю!», сказал бы сразу, что страдаешь запором, я бы тебе травки заварила! — Наталья подняла руки, закручивая косу на голове.

— Сколько тебе лет, Наталья? — спросил Стас. Его завораживало такое огромное, неестественно белое тело.

— А сколько дашь? Я люблю после баньки босиком дойти до дома, хоть по дождю, хоть по снегу, а ты? Вставай, вот так… Сейчас, как полагается, чайку с настойкой, у меня настойка крепкая, сладкая! И в перинку, а через часик я тебя попотчую, накормлю от души!

Ева с утра приехала в ремонтно-строительное управление, она сказала Волкову, что сама разберется с сантехниками. При слове «сантехники» сердце у нее стукнуло невпопад, тоска подкатила к горлу. Быстро, как при прокрутке, мелькнули в памяти картинки старой дачи, разбитые стекла, старик и старуха у синего моря, жирная жареная утка. Не было ни лица, ни образа любимого, так, осенняя фантазия невпопад.

Ева шла из метро, дул холодный неприятный ветер. Контора РСУ была рядом с метро, но найти ее было нелегко. Проплутав в закоулках несуразного старого дома, Ева остановила старушку, та объяснила, что окна РСУ — вот они, — она показала вниз, на подвальные окна, около которых они стояли, а дверь найти нелегко, рука старушки неуверенно пыталась очертить повороты дома. Ева нашла наконец вывеску у небольшой двери и шагнула вниз и в темноту.

— Есть кто-нибудь? — С улицы она заметила только тень рядом, в темном длинном коридоре.

Кто-то обхватил ее, сильно зажав опущенные вниз руки и закрыл рот губами, влажно и больно засасывая губы.

Ева напряглась, приготовила коленку, но вдруг вспомнила этот странный запах сигарет и чего-то неуловимого, не имеющего названия, но такого родного.

— Эй! — сказала она, когда удалось увернуться от очередного поцелуя. — Так ты обращаешься с иллюзиями! А я только что тебя вспоминала.

— Я видел тебя из окна, — говорил горячо Володя, расстегивая на ней куртку и просовывая руки под свитер. — Я увидел твои ноги, и я понял, что ты не иллюзия. Я должен сейчас это сделать с тобой, а то взорвусь. Как ты меня нашла?

— Владимир Маркович! — Дребезжащий голос сзади, из открытой двери в коридор. — Вы унитаз обещали в тридцать первую квартиру до обеда сделать. Я вижу, у вас опять проблемы.

Володя отпустил Еву. Он смотрел ошалевшими глазами. Он сказал, что найдет ее, и ушел, подхватив с пола чемоданчик, а Ева не успела даже назвать адрес. Стукнула дверь сзади нее, наступила тишина, странный чопорный старик в костюме и с галстуком на белоснежной рубашке смотрел на Еву снизу из открытой двери.

— Мне, наверное, к вам, — сказала неуверенно Ева, оглядываясь на дверь.

— Бывает и такое, — ответил старик со вздохом и пропустил ее с легким поклоном в кабинет.

На подоконниках буйно жили цветы в горшках, презрев абсолютно пропыленные окна и решетки на них. Ева объяснила, что она лицо официальное и просит помощи. При этом она так удачно села на стул, так невинно распахнула глаза, что старик хмыкнул и подкрутил пегий ус.

— Я спрашивала у вашего работника. Но он не в курсе, вы же видели, там, — Ева неопределенно махнула рукой. — По нашим сведениям, именно ваше РСУ занималось ремонтом коммуникаций Бутырской тюрьмы в прошлом году.

— Жалуются? — спросил старик весело, усаживаясь за свой стол. — Я уже объяснял, что их сроки ремонта нереальны. Очень большие проблемы с доставкой оборудования, работы проводятся в невыносимых условиях, а они еще что-то хотят. Всегда так. Сначала просят быстренько устранить течь, благодарят, а потом пишут жалобы, что ремонт некачественный. А ведь устранить аварийную ситуацию и отремонтировать — это разные вещи. Вот, к примеру, что это у меня за документ от них? Накладная. Не смета на ремонт, понимаете, а накладная, а жалобу они пишут по всей форме, что не выполнен, значит, ремонт.

— Извините, — Ева успела вклиниться в паузу, когда старик что-то стал искать в столе, — но у меня есть сведения, что потом, второй раз, вы у них делали именно ремонт, были оформлены документы.

— Так ремонт же в другом месте был! И по ремонту сроки были смешные, я так и сказал, мои люди по ночам работать не будут без сверхурочных, а заказ-то государственный, во — она как!

— А документы хоть были оформлены правильно? Планы, смета?

— Сейчас все найду, у меня эта тюрьма вот где! Специально эту папку отложил, как чувствовал, что затаскают они меня по кабинетам.

А! Вот, пожалуйста, смета, вот акт приемки, как полагается.

— А план?

— План… Извините, конечно, попачканный, ребята, знаете. А это — подвал под прачечной. Вы из-за прачечной, так же, пришли? Я сразу говорил, что там все трубы надо менять, все, не латать, а менять.

— Вы знаете, мне понадобятся копии всех этих документов.

— Уже третий раз кому-то нужны копии этих документов, я в третий раз говорю: ксерокс — за углом! Обед у меня — в час! До часа бумаги вернуть. Спасибо, что вы хоть судом не пугаете.

— Пожалуйста, — сказала Ева.

Ева положила на свой стол ксерокопии, Волков сел рядом.

— Смотришь, запоминаешь, опять смотришь, опять запоминаешь, и так до тех пор, пока не впечатается. Пока не станет появляться четкой картинкой, когда закроешь глаза. — Ева выложила три листка рядом. — Это следственный изолятор, это… по-моему, выход во двор для прогулок… да, отсюда. Здесь — прачечная, здесь и здесь я карандашом нарисовала смотровые вышки.

— Какие у тебя духи? — спросил Волков.

— «Ле дэрнье бэзэн», а что это вдруг?

— Очень горький запах.

— Последний поцелуй, наверное, такой и есть. Не отвлекайся.

— Мне показалось, что и ты не в себе. Хочешь, я тебе сделаю массаж небольшой, от головной боли очень помогает.

Волков, не дождавшись ответа, встал и положил руки Еве на плечи.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — человеку очень легко свернуть голову и сломать шею. Важно здесь правильно взять голову руками и правильно приложить усилия. Если ладони уже уложены, — Волков обхватил голову Евы правой рукой у виска, левой накрыл ухо, его большой палец оказался у Евы под подбородком, — то сначала легко, без усилия, поворачиваешь голову слегка набок, а потом резким движением обеих рук в сторону и чуть вверх!

Ева вцепилась в его ладони, царапая до крови ногтями. Ей удалось расцепить руки Волкова, она отвела их в сторону и повернулась. Волков смотрел мимо нее, напряженно, застыв с поднятыми руками, как будто еще обхватывал чью-то голову.

— Волков! Волков, почему ты меня так ненавидишь?

— Трудно объяснить, но наступает такой момент, когда ты слышишь хруст, знаешь, такое бывает, когда разделываешь курицу, не ломая кости, а разрывая поворотом у соединений… А вообще, я тут подумал, — Волков очнулся, забрал стул и сел к себе за стол, — нам не обойтись без помощника изнутри. В смысле, хоть один свой охранник в тюрьме да нужен, как ни верти.

Ева смотрела на Волкова с ужасом. Она с утра была под впечатлением встречи, сердце сладко обмирало в груди и мешало работать и думать. И сейчас, отрезвляя, чувство опасности сменилось тошнотой, так бывало, когда она очень пугалась.

— Не делай так больше, Волков, — сказала Ева тихо.

— Я обещал, что ты будешь любую шею ломать, должен же я тебя обучить! А насчет ненависти… Я бы тебе сказал, да ты меня не поймешь.

— Ты что, злишься на меня за морг? Ты мне начинаешь надоедать, не испытывай мое терпение.

— Ты никогда не пробовала просто подчиниться мужчине, не думать, не размышлять, а просто делать, что он скажет?

— Я собираюсь это попробовать на днях, о результатах доложу, если тебе это интересно, но могу сказать и сейчас, что это только постельный вариант. И только его я и хочу пробовать. Остальные варианты подобной подчиненности меня не интересуют. Ты удовлетворен?

— Вполне.

— Ну тогда, если ты меня действительно понял, я хочу кое-что добавить. — Ева подошла к столу Волкова и села на него. — Ты считаешь, что мы собираемся удовлетворить свои шкурные интересы, влезая в это дело. А я считаю, что мы просто восстанавливаем справедливость, и все. Не перебивай! Потом поймешь, чуть позже. Моя совесть чиста, и если ты думаешь, что сядешь мне на шею после этого, то ты глубоко ошибаешься. Нет у меня в этом деле шкурных интересов, нет, и все!

— Не ори ты так, здесь еще нет микрофонов, я надеюсь!

— И если ты спросишь, что я тогда с тобой здесь делаю, то отвечу. Ты — тешишь себя предчувствием денег, а я — использую тебя. И попробуй после всего сказать, что я тебя обманывала!

— Ладно, ладно, я все понял, успокойся.

— Чтобы я успокоилась, попробуй с этой минуты называть меня по имени отчеству и на «вы», я все-таки твой начальник, и мне так удобней!

Волков посмотрел на часы и вдруг схватил Еву за волосы на затылке, притянул ее голову близко к себе. Он приблизил лицо к ее лицу так близко, что Ева почувствовала запах и жар его кожи, сухие губы спокойно царапнули ее рот, почти не касаясь его. Потом он отпустил волосы, встал, опять посмотрел на часы.

— Все, минута прошла. Извините, Ева Николаевна, за мое поведение, больше этого не повторится.

— А по физиономии!.. — Ева ошарашенно потирала шею.

— Как прикажете, Ева Николаевна! Можете и по физиономии, только без обид, ладно? Я еще плохо стреляю. А вы никудышний боец.

Стас Покрышкин в сытом одурении пробовал сосредоточиться на игре в карты. Наталья играла азартно, с повизгиванием и обидами. Играли вчетвером. Еще были молчаливая и неулыбчивая горничная Матрешка, как ее называла Наталья, и охранник, обтиравший быстрым движением руки небольшую бородку, когда выигрывал или когда карта шла.

Стас разглядывал пристально лица сидящих, в сотый раз жалея об отсутствии камеры. «Какая натура, нет, до чего я свою жизнь довел, вот они, лица! Это же Россия, честное слово, захочешь — не найдешь специально. Пора… Пора взяться за серьезное кино, по фестивалям поездить, или я не мастер?!»

— Не лови ворон! — кричала Наталья, они играли парами. — Проиграем, отшлепаю! У него попочка такая! Мяконькая, нежная, не мальчик, а зайчонок!

«Это ведь про мою задницу, — подумал отстраненно Стас. — А может, я умер, меня пристрелили тогда эти… двое панков, и вот я в раю, такой русский рай — или ад. Расплачиваюсь за свои грехи, за свои диеты и вегетарианство. А и грешен, чего говорить!»

Стас зевнул от души.

— Ты мой сладкий! — сказала Наталья, углядев все его зубы. — Попей кваску! Ядре-е-ный!

«А может, и не про мою… Это вполне может быть кто-то другой, не я. Или я — но в другом измерении, все люди здесь другие. Наталье пятьдесят лет. Кто это сказал? Кто-то сказал… Тогда она оборотень. В той моей жизни она была бы дряхлой горбатой старухой. Я был стареющий придурок, а здесь зайчик. Оборотень. Ангел Кумус ее бы… Или нет?»

— Ну куда ты короля козырного бросил! — кричала Наталья, разрумянившись, сердито. — Нет, ты сразу скажи, не хочешь играть — вольно тебе!

Стас побрел в кухню.

Он перестал спать ночами. Лежал, прислушиваясь к странным звукам деревянного дома, к приглушенным разговорам охраны на улице. Вчера, например, шел дождь, тихий такой, незлой. К утру, когда темнота начинала медленно рассеиваться, глаза Стаса как раз начинали слипаться, а в шесть уже приходила Матрешка на кухню, шустрая и тихонькая, как мышка. К семи подъезжала машина за хозяином, Стас ни разу его не видел. Он специально не подходил к окнам, он не хотел ничего знать об этом человеке, он очень его боялся. К десяти приезжал небольшой фургон, в дом заносили коробки с продуктами, Стас вставал. Днем он бродил по дому сонный, плохо соображая, к одиннадцати часам принимал первую стопочку водки с неизменным поцелуем Натальи, и начиналась еда.

Сегодня, например, Стас заметил, что предметы вокруг него стали другие. У них пропали конкретные очертания, незаметны стали углы. Своими краями стулья, шкафы, пузатые табуреточки, кошки над камином словно растворялись подмоченной акварелью в пространстве комнаты. Огонь больше не резал глаза, сумерки подкрадывались в окна так естественно, что граница дня и вечера исчезала. Стас не мог уже быстро и нервно повернуться на испугавший его звук. Сначала он вел глазами в ту сторону, откуда прозвучало что-то опасное или интересное, потом уговаривал голову и тело развернуться и поучаствовать.

Ева металась по квартире, перекладывая вещи с места на место. Она ждала Володю. К десяти вечера она устала ждать, облилась в ванной холодной водой, закуталась в простыню и умостилась в большом старом кресле думать. Ева шла по территории тюрьмы, представляя все, что ей может встретиться, забытые места в ее мысленном кино темнели неопределенными дырами. «Если пройти с прогулочного двора не в тот коридор, по которому разводят подследственных, а в другой, чуть налево… попадешь в маленький аппендикс, из которого лестница на второй этаж, потом выше… а потом! Сразу же лестница на чердак. Кто увидит на крыше? Предположим, я иду налево… — Ева повернулась в кресле налево. — Оттуда ближе всего к ограде внутреннего двора. Он не пойдет со мной на крышу. Ни за что. А если я скажу, что это я пришла за ним?»

В дверь позвонили.

Ева всегда подходила на поздние звонки к двери неслышно и становилась чуть сбоку.

— Кто? — спросила Ева, уже почти зная, кто это.

— Лучше не открывай, — сказал за дверью Володя, — а то я тебя съем!

Ева распахнула дверь, придерживая простыню на груди.

Перед ней стояла Далила, изрядно зареванная, за ней — Володя с огромным букетом астр.

— Ты не посмеешь! — шепотом, но очень нервно заговорила Далила. — Не трогай его, он же еще ребенок! Ты не для него, ты его погубишь, ну прошу тебя!

Ребенок бросил цветы на пол, потом на цветы бросил куртку, стащил ботинки и стал нервно, словно опаздывая, расстегивать брюки. Все это он делал не сводя глаз с Евы.

— Это он настоял. — Далила старалась вклиниться между ними и завладеть взглядом Евы, но та не отводила своих глаз от Володиного лица. — Он даже посмел сказать, что задушит меня, если я не скажу, где ты живешь! Смотри на меня! Ты ничего про него не знаешь, мы с ним очень близки, ему нельзя с такой, как ты!

Володя снял брюки вместе с трусами, потом стал расстегивать рубашку. В какой-то момент Далила оказалась стоящей прямо перед ним, она мешала ему смотреть неотрывно на Еву, визжала и топала ногами, тогда Володя взял ее на руки и вынес за дверь. После чего запер все замки, какие нашел.

— Не смей! — кричала Далила, стуча в дверь. — Не смей проделывать с ним свои штучки, слышишь, ненавижу! Не! На! Ви! Жу!

Володя забыл снять с себя только носки. Он осторожно захватил край простыни и потянул на себя, открывая Еву с заинтересованным лицом именинника, получившего подарок. Когда простыня упала, Володя подхватил Еву на руки и сказал:

— Вот это да!

Они упали на тахту.

— Только, пожалуйста, не делай резких движений, — попросила Ева плохо двигающимися губами.

— Да я вообще не могу шевелиться, я как в вате… Я плыву! А что это там говорила сестра про твои штучки?.. — спросил Володя через несколько минут, боясь пошевелиться и разрушить ощущение невесомости.

— Ложись на спину и расслабься, сейчас покажу.

Далила сидела под дверью, обхватив коленки, и все слезы теперь стекали как раз на них. Коленки промокли.

— Пустите меня к себе, — говорила она шепотом в никуда.

Через час ей стало казаться, что она никогда не сможет распрямиться, что она уже вросла в эту ненавистную дверь спиной, что уже наступило утро, что она сошла с ума и теперь ее глаза будут постоянно истекать слезами. Слезы промочат ее колени насквозь, ее кости начнут гнить, она не сможет ходить и будет уползать от этой проклятой двери на руках… по ступенькам, если, конечно, сумеет отодрать спину.

Далила дернулась и открыла глаза. Потом она поднялась, сделала несколько шагов осторожно, словно не веря, потом побежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

Федя сидел, насупившись, в маленькой прокуренной комнате и неудержимо зевал. Второй час шел трудный «обговор» побега. Федя смотрел на человека из ГРУ и в который раз поражался его неприметности, плешивости, а что уж говорить про потную руку при пожатии!..

В сущности, все было ясно. Феде неприятен был этот серый человечек, прятавший глаза и, вероятно, ненавидевший Федю люто и со всем своим профессиональным рвением. Одного Федя никак не мог уяснить: действительно ли он делает важное дело, оказывает услугу хорошим дядям из органов, или его используют по-черному и подставят в самый последний момент, чтобы доказать, что Слоник — не их человек, а вот, смотрите, кто его «бежит», бандитский авторитет!

Второй час этот плешивый не мог убедительно объяснить Феде, почему это делают не люди плешивого.

Сначала Феде неохотно рассказали, что есть такие особые задания, которые должен выполнять именно человек со стороны, но отлично подготовленный. Федя сразу по простоте душевной, чтобы время не тянуть, честно сказал, что знает, мол, Слоник — их человек, хороший киллер-профессионал, чего тут рассусоливать.

Плешивый начал сначала. Федя послушал десять минут и опять решил по-быстрому разобраться, объяснил, что он в курсе, он понимает, что иногда очень плохих дядей, занимающих в государстве большие кресла, нужно отстреливать без разборок и судов, что и делал Слоник.

Плешивый начал сначала. Тогда Федя уяснил, что если он не даст сказать плешивому все так, как тот хочет, то сидеть Феде и сидеть в этой конторе до утра. Теперь, спустя часа полтора, плешивый перешел к международной обстановке. Федя смотрел новости по телевизору редко, но помнил, что после международных событий — спорт, потом погода и…

— Мы определили день, мы определили КАК, вы должны решить, кто именно из ваших займется этим.

— Мы только не определили ЗА ЧТО.

— Не понял, — сказал плешивый без всякого выражения.

— Я сразу сказал, что сделаю это не за деньги, а за услугу. Услуг мне никаких сейчас не надо, но мало ли что может в жизни случиться. Я хочу поговорить с тем человеком, который вышел на меня по телефону и затеял все это. — Федя не удержался и опять зевнул. Конечно, к этому времени ему изрядно надоело без конца прикрывать свои отчаянные зевки ладонью, поэтому зевнул он в этот раз по-домашнему, без церемоний.

— Я не имею понятия, о чем вы говорите, но когда я буду предоставлять устный отчет, — на слове «устный» было сделано выразительное ударение, — я передам ваше пожелание. Вам позвонят. Я думаю, излишне говорить, что это произойдет только после успешно выполненной работы.

В машине Федя сказал своему секретарю все, что он думает об этом плешивом.

— Что, за два часа и кофе не предложил?

— Да ты моли Бога, чтобы они сейчас не перематывали пленки! Я, конечно, плевал на их штучки, эти конторы мне не страшны, но сам знаешь… Очень я не люблю, когда меня дурят, ну ужас как!

— Когда будем делать? — спросил секретарь.

— Будем делать, будем делать, — пропел вдруг Федя. — Чего тут делать без подсадки, сам понимаешь. С утра доложишь, будет ли подсадка в тюрьме, все конкретно и подробно.

— Так уже, считай, полночь! — удивился секретарь.

— Я тут при чем, у меня и так забот хватает, ты хочешь, чтоб я еще и шарик попридержал!

Полчаса до дома ехали молча. Но когда машина остановилась, секретарь повернулся к Феде и потрепал его, задремавшего, за коленку.

— Слышь… Федя, я не понял, какой такой шарик?

— А?! А, не бери в голову, а бери… Ладно, иди сюда. — Федя тяжело вылез из машины и обнял рыжего секретаря за плечи. — Давным-давно был такой мужик на свете, который рассматривал небо, планеты всякие. — Федя приноравливался к хромоте своего спутника, они медленно поднялись по ступенькам в дом. — Он выяснил, уж не знаю как, что наша Земля круглая, как шарик в бильярде.

— Нет, — сказал секретарь.

— Чего «нет»! Точно я тебе говорю.

— Да ты попробуй сделать бильярдный шар! Это ж какая точность! А это что? — Секретарь провел рукой от себя, приглашая Федю осмотреть это, с его точки зрения, полное несовершенство.

Федя посмотрел на двор с крыльца. Двор почти не освещался. Приглядевшись как следует, можно было заметить осторожные и почти неподвижные фигуры, а у самой ограды пробежал кто-то, прогуливая белую лошадь.

— Как ты думаешь, — задумчиво спросил Федя, — у меня есть лошадь?

— Лошадь? — Секретарь замерз на холодном ветру, поднял воротник шерстяного пальто и осмотрел двор.

— Белая лошадь, — уточнил Федя.

— Федя, — сказал секретарь, которому предстояло еще найти человека-подсадку, — у тебя есть все! Пойдем в дом, Наталью будем будить? Чай, массаж?

— Пусть спит, лебедушка.. — начал было говорить Федя и замер в дверях кухни.

Наталья, простоволосая, в ночной рубашке, вместе с киношником и открывшей рот Матрешкой, склонилась над столом у маленькой свечки. Матрешка шептала что-то непонятное и быстро-быстро, «лей, лей тихонько, не спеши!» — шептала Наталья. Втроем, касаясь друг друга головами, они отбрасывали на стену страшные мечущиеся тени, и у Феди вдруг заныло сердце, как от тяжелого предчувствия.

Он на цыпочках прошел к себе в спальню, поманил пальцем секретаря и спросил шепотом:

— Что это они делают?

— А!.. Ерунда, гадают. Положили кольцо в блюдце и льют на него расплавленный воск.

— И что это будет?

— Потом надо посмотреть, какая фигура получится. Обычно оно как бывает: кто чего хочет, то и получается.

— Черт-те что тут твориться стало. Позови Наталью, пусть разденет меня и спать! Немедля! Разболтались все, — бормотал Федя уже засыпая одетый. — Лошадей гуляют по двору… кольца плавят… вампиров клином… хлопушка в груше… не перепутать, в груше!..

Рано утром Ева осматривала голого сантехника. Она еще раз прочла внимательно надписи у него на ногах. Вздохнула. С трудом сползла на пол, потянулась, несколько раз коснулась пола руками и села на шпагат.

Потом она сварила кофе и яйца, зажарила гренки, открыла банку рыбных консервов и потерла чесночный зубчик в майонез. Страшно довольная собой, пошла в ванную, но там уже мылся Володя. Ева почувствовала странное досадное неудобство, легкое и почти незначительное, как забытый наутро неприятный сон.

Володя осмотрел ее стол, хмыкнул и заглянул в холодильник. Ева знала, что там теперь абсолютно пусто, если не считать забытого давно пакета молока.

— Консервы есть вредно! — сказал Володя и прошелся по ее шкафам. Он нашел манную крупу, взял кастрюльку и стал кипятить молоко. Молоко сбежало. Володя задумчиво осмотрел дымящийся подтек на плите, вздохнул и не стал варить кашу. — Мне кофе черный и четыре ложки сахара, — сказал он, вздохнув.

— Тебе обычно сестра готовит завтрак? — спросила Ева и тут же пожалела об этом.

— Жареное и консервы с утра — это очень плохо для желудка, да ты не огорчайся, когда мы поженимся, я буду сам готовить тебе завтрак, варить кашку и приносить в постель.

— Я не ем кашку, — сказала Ева.

— Ничего, привыкнешь. Ты потрясная женщина. Ничего, что я у тебя первый — и сразу в мужья напрашиваюсь?

— Ничего, что тут такого? ЭТО я берегла для тебя.

— Хотел спросить. Ты кем работаешь в этом управлении, ну, где Далила свои изыскания проводит? В бухгалтерии?

— Я там работаю инспектором в отделе экономических преступлений. А до этого я работала в отделе убийств. Меня оттуда выгнали, когда я в третий раз на допросе нечаянно убила подследственного. Если уж говорить о моей профессии откровенно, то я их убила не совсем нечаянно.

— Ничего себе!.. А как ты их убила?

— Выстрел в лоб с близкого расстояния и штык красноармейца в глаз.

— Красноармеец — это твой коллега?

— В какой-то мере да, он — символ.

— Это все шутка, да?

— Нет, Володя, это не шутка. Ты что-то и кофе не пьешь, подсыпь сахару. Я тебе еще кое-что скажу, я вчера в твое РСУ пришла не к тебе, я не тебя искала. Мне нужен был план тюрьмы.

— Ты всегда говоришь только правду?

— Всегда. По крайней мере, когда нельзя сказать всего, я предупреждаю.

— Ну ладно, предупреди меня.

— У меня был напарник, его убили недавно, он говорил, что у меня ни с кем не получится семейной жизни, он говорил, что я — самодостаточна.

— Это предупреждение?

— Точно.

— Спасибо за завтрак. Я все понял. Подвожу итог. Я схожу с ума по женщине, которая гейша в постели, на работе отстреливает мужиков, готовить не умеет и замуж не собирается.

— Я опаздываю на работу, — сказала Ева.

Ева Николаевна провела еще один допрос Курина Антона Фомича и сообщила ему, что у них в спорткомитете начался отстрел некоторых руководящих лиц. Не хочет ли Антон Фомич объяснить ей некоторые неясности?

Антон Фомич не хотел ничего объяснять, он требовал освобождения под залог.

Через два дня он сказал, что не хочет больше освобождаться под залог. Он как-то обмяк, опух лицом и притушил взгляд. Ева быстро выяснила, что ему вчера приносили газеты. Ева знала, что он прочел в них. Убили большого футбольного босса, застрелили за городом возле его дачи.

Ева тут же сказала Волкову, что Курин напуган убийством, бежать готов, пора отрабатывать план.

Они занимались борьбой в спортзале, Волков Еву хвалил, больше не заставлял упражняться с мечом.

— Не получится из меня воина? — спросила Ева.

Волков медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Тогда — что?..

— Давайте покажу некоторые хитрости. Возьмем захват головы. Если человек попадется физически сильный, накачанный, шея у него будет мощной, вам ладонями не справиться. Показываю захват рукой, локоть не выпячивать, усилия прилагать от плеча, движения резкие, голову обхватить, как влипнуть. Попробуйте меня. Не стесняйтесь, давите, я подниму руку, когда остановиться.

Когда они отдыхали на скамейке, Ева вытирала пот со лба футболкой, задрав ее с живота. Волков осмотрел ее живот, потом задрал свою футболку.

— Вот эта мышца, видите. Напрягите живот. Она уходит к ребрам в бок, именно ее надо напрячь, когда делаете захват через плечо.

— Ты просто… пособие по борьбе, я читала твое дело, ты из спецназа. — Ева все еще не могла отдышаться. — Но у меня есть мышца, которой у тебя нет!

Ева вытянула руку вперед, сжала кулак и чуть потянула на себя. От кулака к локтю, по внутренней стороне, уродуя красивые линии руки, образовалось вздутие. Волков потрогал. Сделал рукой так же, потрогал у себя.

— Ну то-то же! И это гирей не накачаешь, хотя, конечно, есть специальные упражнения.

— Тут у меня неувязочка, — сказал Волков. — У вас это от привыкания к оружию, для вас оно было тяжелым. Я же его почти не чувствую в руке, вот у меня прицел и скачет.

— Волков, нам действительно не обойтись без третьего человека, и этот человек должен быть из тюрьмы.

— Это очень трудно.

— Он должен быть охранником на вышке. Я все обдумала, у меня все получается, но есть один пост, одна вышка, мимо которой не пройти никак!

— Этот пост возле коридора, у выхода из прогулочного двора?

— Точно.

— Я тоже все обдумал. Предположим, мы выведем его по коридору в другую сторону от разводки, потом — куда? Я так решил — на крышу.

— Нет. В хозяйственный двор и в прачечную. Она закрыта, не работает, но белье к отправке готовят там. Сделаем так. Я ищу человека, а ты — машину из прачечной. И ты, и я должны быть в их форме. Это я тоже беру на себя. Загрузим белье, как полагается, и отвезем его в тридцать первую больницу, его там стирают. Дальше, Курин сказал, — его проблемы. Мы должны привезти его в контейнере с бельем в прачечную больницы. И все.

— Сколько это будет стоить?

— Я думаю, тебя это очень впечатлит.

— Где этот специалист по тюрьме? — спросил Федя нервно, он опаздывал на важную встречу. — И что может стоить таких денег?

Федя с секретарем сидели в квартире «подсадки».

Секретарь пожал плечами. Он нашел «подсадку». Этот человек получал свою гарантированную выплату ежемесячно, таких людей было трое, они подменяли друг друга, если нужно. И этот человек сказал, что прошел слушок о дополнительных гарантиях безопасности в тюрьме. Еще он сказал, что есть специалист по этому вопросу, специалист позвонит лично заказчику, то есть Феде, и объяснит, в чем там дело. Если действительно побег невозможен вообще, то чего, как говорится, и затевать.

Федя плевался и топал ногами, специалист не звонил, а когда позвонил, секретарь Феди пожалел об этом.

По телефону назвали сумму и спросили, может ли Федя ее заплатить за информацию.

Федю такая постановка вопроса привела в неописуемое бешенство. Он вообще не мог представить себе, что кто-то способен усомниться в его платежеспособности. Секретарь попробовал предложить такую версию: никто не сомневается в больших денежных возможностях Феди, просто человек не понимает, правильно ли он сам оценил свой товар, может, Феде этот товар и не нужен.

— Все сначала и медленно! — приказал, успокаиваясь, Федя.

— В объекте есть несколько слабых мест, в данный момент нас может интересовать прачечная. — Секретарь говорил медленно, как и просили. — Прачечная не работает, белье вывозится два раза в месяц в прачечную больницы на Преображение, маршрут, время — все выверено и подсчитано. Сажаем одного подсадного, нас интересует только этот пост. В конце прогулки Слоника выводит работник тюрьмы, он ничего не знает про побег, ему уплачено якобы за тайное свидание с женщиной в прачечной. Слоник в прачечной. Узел с бельем, машина, выезжаем.

— Как проверяются эти машины при выезде?

— В машине должно быть, кроме шофера, два охранника. Они проверяют контейнеры с бельем, шофер обычно в это время дремлет. Шофера берет на себя Макс.

Тренькнул телефон. Федя жестами показал секретарю поговорить.

Через минуту секретарь, не убирая телефона от лица, сказал, заикаясь от волнения:

— Он хоч-чет, чтобы деньги в консервной б-б-банке бросили в пруд. Завтра… Какой п-пруд, не понял? — прокричал он в телефон, потом опять удивленно посмотрел на Федю. — Б-б-орисовский.

— Дай сюда! — Федя нервно дернул телефон из руки секретаря. — Слушай, я в такой детский сад не играл с шести лет, ты с кем говоришь, придурок! Молчать! Мне пора ехать на встречу, я поеду по Мосфильмовской, на повороте на Мичуринский будешь сидеть в своей машине и мигать фарами. Я остановлюсь рядом, и ты мне все скажешь, если не хочешь, чтоб я тебе задницу надрал. Если твоя информация меня заинтересует, я тебе заплачу, сколько сочту нужным! И попробуй только дернуться, я тебя за день вычислю. А теперь быстро в машину! Как?! — Федя ошарашенно посмотрел на секретаря. — Он говорит, что у него нет машины!

Секретарь взял трубку:

— В-в-возьми такси, честное слово! — И бросил трубку на телефон.

В машине Федя обругал шофера за запах курева. Шофер курил только «Беломор», от долгого ожидания он нарушил правила и закурил в машине. Шофер честно мерз, открыв два окна, но такой запах спрятать было невозможно.

У Мичуринского, конечно, машины не было.

— Почему я всегда без оружия? — спросил Федя секретаря. — Так бы и пристрелил этого придурка, когда приедет!

— Зачем тебе оружие, Федя, ты же сам говорил, что от пули не спасешься, а для выяснения отношений у тебя есть люди.

Подъехало замызганное такси, остановилось, визжа, рядом. Из окошка на Федю смотрел закутанный в шарф человек в черных очках и низко надвинутой шляпе.

— О Господи, — вздохнул Федя и закрыл глаза.

Специалист протянул в окно машины записку. Он был еще и в перчатках.

Секретарю пришлось высунуться из окна так сильно, что он застрял, но до протянутой руки не достал. Секретарь чертыхнулся, вышел из машины и взял записку. Подал ее Феде.

Федя прочел быстро, выражение его лица не изменилось, он только внимательно посмотрел на секретаря и достал из внутреннего кармана пачку денег. Потом кивнул головой секретарю, тот тоже достал пачку. Секретарь отнес деньги закутанному специалисту, такси медленно отъехало, Федя команды двигаться не давал.

Секретарь сел в машину и взял протянутую ему записку.

«Специальная обработка газом машин типа фургон» из прачечной и труповозок на выезде. Гриф секретно». Гордость начальника тюрьмы».

— Поставить наблюдение! Как хочешь, но извернуться и поставить наблюдение! Так. До двадцать пятого прачечной не будет, может, повезет, будет выезжать какой-нибудь фургон, снять любой ценой на пленку и проверить информацию. Если фургоны действительно обрабатываются газом, как это может происходить? Для этого нужно специальное закрытое помещение. А! Все к чертям катится.

— Федя, чего нам дергаться. Правда это или нет, давай задействуем вертолет, и все. Слоник с прогулки просто пойдет на крышу, там ход один, пост тот же.

— Пойдет-то он пойдет! Да сколько он на лестнице, уцепившись, провисит? А как подстрелят! Я еду домой! — сказал Федя шоферу. — Я должен это обмыслить, и Макса ко мне.

Макс, выйдя к машине, краем глаза приметил неподвижную скорчившуюся фигурку дрожащего бомжа у подъезда. Он сидел, обхватив колени и запрятав лицо, возле дворницкой. Рядом с ним дремала собака и валялись огрызки бутербродов и банан. Макс узнал Ангела Кумуса по небольшому тощему хвостику на затылке. Он подошел поближе и пнул сидящего ногой. Ангел поднял лицо с безумным взглядом и ярким нездоровым румянцем на скулах. Он посмотрел на Макса с усталым спокойствием, потом стал искать что-то в кармане. Достал странную палку с заостренным концом, показал Максу и скривился, словно собрался плакать.

— Маленькая очень, — сказал он тихо и действительно всхлипнул. — И ни одной осины вокруг! А ты такой толстый, почему ты такой толстый!

Макс хмыкнул, поднял Ангела сзади за воротник в воздух и осмотрел, покручивая его и ощупывая на предмет оружия. Ангел висел полудохлым котенком. Он был очень слаб и явно с температурой. От него пахло мочой и рвотой. Макс немного подумал, потом вспомнил «взрыв», вздохнул, и вообще он был человек исполнительный. Ему приказано было выполнить просьбу киношника, четверо его людей бродили уже неделю по кладбищам и моргам, а этот борец с вампирами, вот он, так неужели из-за запаха… И Макс зашвырнул Ангела Кумуса на заднее сиденье, после чего обрызгал его всего освежителем воздуха.

Максу приказано было срочно приехать к Феде, поэтому он спешил и к дому Стаса подъехал, визжа тормозами и нервничая. Стоя перед хорошо укрепленной дверью, он все так же держал Ангела за шкирку на весу, а когда его спросил тонкий девичий голос: «Кто там?», совершенно честно ответил:

— Это я, Макс-людоед, открой, спешу!

Дверь открылась на ширину цепочки, и Максу пришлось толкнуть ее ногой, чтобы цепочка сломалась, но зато теперь Макс мог, просто размахнувшись, закинуть Ангела в квартиру, что он и сделал с большим удовольствием.

Ангел шмякнулся на пол грязной кучей и проскользил по гладкой и блестящей поверхности.

Макс еще подумал секунду, не помыть ли руки, но потом решил поспешить и не раздражать Федю задержками.

Добравшись наконец в сплошных заторах на дорогах за город, удивленный Макс увидел в доме Феди киношника Стаса, подозрительно опухшего и сонного, в огромном женском халате.

— О! — крикнул Макс, хлопнув Стаса по спине, отчего тот судорожно уцепился за край стола, чтобы не упасть. — А я ведь нашел твоего Ангела Кумуса, оператора, я всегда плачу по счету!

— А кто это такой… Кумус? — спросил Стас.

К полуночи Федя, его секретарь и Макс пришли наконец к такому решению.

Делать оба варианта — и прачечную, и крышу. Поскольку никакого контакта со Слоником у них не будет, пусть он сам на месте выберет себе самый «приятный» способ побега: либо, уцепившись за веревочную лестницу вертолета, провисеть до более-менее благополучной посадки, либо, надев на лицо противогаз, подвергнуться обработке газом в фургоне с грязным бельем. В их задачу входит держать наготове фургон и вертолет, подсадной человек скажет по радиотелефону, что выбрал Слоник. Он же должен запрятать в прачечной противогаз и телефон.

— Да… — протянул задумчиво Макс. — Может, не стоит ему ничего говорить, выберем сами, да вот хоть кости кинем, а? Он будет в тот момент в очень сильном напряге, он вообще не будет ничего соображать.

— Зато я хорошо соображаю. Почему это наш подопечный вдруг долбанулся о столб в полете или неудачно свалился на крышу? Потому что не захотел спокойно подремать в машине в противогазе. А почему это он задохнулся и помер в машине с бельем? Потому что не захотел спокойно улететь с крыши на вертолете.

— Федя, — спросил задумчиво секретарь, — а ты не спрашивал, случаем, в каком виде они хотели бы получить этого Слоника? Мы тут мудрим, мудрим!

— На этот счет у меня личные соображения. Если бы мне нужен был человек, сидящий в тюрьме, чтобы свести с ним счеты и прибить его, я бы очень огорчился, помри он по дороге.

— Тоже верно, — согласился секретарь.

— Собирай людей с утра, работать будем! — сказал Федя, потягиваясь. — Заночуете или по домам?

Гости решили уехать к себе. Федя провожал их, зевая. В коридоре они наткнулись на Стаса Покрышкина, неуверенно хлопающего в воздухе руками, потому что глаза у него были завязаны, а по углам прятались Матрешка, нервно хихикающая, и Наталья, грозящая ей пальцем.

Стас почти сразу поймал Макса, потому что вдвоем им в коридоре стало тесно, он ощупал огромный живот, задумчиво прошелся рукой вверх, к подбородку Макса, а дальше не достал. И сдернув с глаз повязку, пробормотал: «Извините…» — и попробовал завязать глаза опять.

— Поцелуй! Поцелуй! — закричала Наталья, хлопая в ладоши. — Договаривались, кого поймает, поцелует! Сам согласился, целуй Макса!

— Федя, — сказал Макс, — что у тебя тут за профилакторий?

— Давай все по порядку, нет, ручку убери, записей не делать. Главное, чтобы все было по минутам рассчитано. — Ева провела ладонями по абсолютно пустому столу в столовой.

Обеденный перерыв давно закончился. Ева и Волков были здесь одни, если не считать двух девушек за перегородкой, позвякивающих моющейся посудой.

— Мы должны начать с прогулки. Она начинается в одиннадцать тридцать, значит, в одиннадцать сорок ты подходишь к этой двери, и Курин должен к тебе выйти. — Волков говорил, уставившись в одну точку, и был похож на плохо выучившего урок ученика.

— Говори о себе.

— Я… должен утром найти машину, в точности совпадающую с той, в которой повезут белье в прачечную. Подъехать на ней к хозяйственному двору. Завести разговор с охранником. Показать накладную, накладную взять в прачечной больницы.

— В твоем распоряжении…

— В моем распоряжении не больше пятнадцати минут на все. От ворот до прачечной и обратно к воротам. За это время мы должны погрузить шесть контейнеров с грязным бельем, в одном из которых будет Курин… Из фургона для этого опускается трап, в моем фургоне трапа не будет, я должен иметь две доски, пятидесятки, длиной два метра.

— Итого, — сказала Ева, — в одиннадцать сорок я вышла с заключенным, в одиннадцать сорок шесть мы в прачечной, в одиннадцать пятьдесят четыре мы с тобой уже грузим контейнеры. В одиннадцать пятьдесят ты должен уже подъехать, а я — запрятать тело в белье.

— Какое тело? — спросил Волков удивленно.

— Это так, сорвалось. Пошли в кабинет — точно отработаем время.

Ева и Волков по очереди ходили туда-сюда по кабинету, засекая время и сверяя расстояние с планом.

«Он не достанет машину, он трусит, ему трудно убедить себя, не зная точно сумму, — думала Ева, меряя шагами триста двадцать метров. — Ну и черт с ней, с машиной, пусть приезжает настоящая, из прачечной, мне все равно, а Слонику и подавно будет».

«Надо собраться и сделать все правильно, деньги — да, но сейчас главное — сделать это вместе с ней, и она — моя с потрохами, что прикажу, то и будет делать», — мечтал Волков, стараясь шагать равномерно, не спеша.

— Все! — сказала Ева, проверь еще раз мысленно с движениями, как мы грузимся за шесть — восемь минут, и отдыхай, у меня деловая встреча.

В этот день судили Короля, Ева приехала к завершению представления.

Учитывая преклонный возраст подсудимого и недостаток улик, Кароль Евгений Францевич был осужден условно и освобожден из-под стражи в зале суда. Ева догнала его в коридоре, взяла под руку.

— С меня хороший обед, — сказала она.

— Хорошие обеды сейчас большая редкость, хотя я знаю одно местечко, правда, туда даму приглашать неудобно.

— Что, закрытый мужской клуб?

— Нет, это квартира одного поляка. — Король замолчал и уставился сквозь стеклянную дверь на улицу.

Сначала на лице его было недоумение, потом злость.

Ева проследила за его взглядом и увидела огромную блестящую похоронную машину-катафалк, всю украшенную искусственными цветами и лентами. Возле машины толпились зеваки.

— Вот что! — словно решившись, сказал Король и оттащил Еву от двери, — Я не успел кое-что сказать тогда, на допросе. Вы так быстро свернули наш разговор. Вы знаете, что такое «мохнатый»?

— Это кличка?

— Нет, то есть это что-то вроде клички, но универсальной. «Подсадить мохнатого»« — вам ничего это не говорит?

Ева смотрела удивленно.

— Хотя, конечно, вы молоды. Это жаргон, «подсадить мохнатого»« — значит заменить где-нибудь в нужном месте работника своим человеком. Раньше в каждой хорошо организованной банде были свои „мохнатые“, делалось это так. Допустим, надо брать банк, в банке уже есть свой человек, либо на его смену назначается ограбление, либо им подменяют „внезапно заболевшего“ работника. Потом „мохнатый“ исчезает, конечно получив свою долю. Он уезжает обычно в другой город и устраивается работать по специальности в другой банк.

— Это подсадной человек! Я так и думала, — сказала Ева задумчиво.

— А теперь мне пора. — Король надел шляпу, которую до этого прижимал к груди, вздохнул и вышел на улицу.

Из роскошного катафалка вылез огромный безобразный человек. На шее у него висел яркий похоронный венок, на черной ленте золотом было написано: «Мир и покой тебе, Король!»

Король поднял воротник пальто и стал быстро уходить. Толстяк замахал руками и закричал, потом неуверенно побежал за Королем. Через несколько метров он запыхался, развернулся и побежал к машине. Когда он разворачивал катафалк, Ева вышла на тротуар и наблюдала вместе с собравшимися зрителями это представление.

— Король! Подожди, это я! — кричал толстяк, высунувшись в окно. — Ну что ты, в натуре, это же была шутка! Садись, у меня для тебя очень удобный гроб в салоне! Ну хватит! Садись ко мне, я тебя с утра жду! Садись, а то пристрелю! — сказал толстяк, поравнявшись с Королем, когда его уже не слышали зрители.

Дождавшись полуночи, Стас встал и пробрался на кухню. Днем он опрокидывал по несколько рюмочек водки под поцелуй Натальи и по ночам стал потихоньку тешить свою дремлющую артистическую натуру прекрасным виноградным вином «Шато-Бэрле», бутылку которого он, на всякий случай, запрятал за один из холодильников.

— Держать такое вино в холодильнике! О варвары!.. — сказал Стас, устроившись поудобней у окна и наливая из бутылки в высокий тонкий, фужер.

Свет Стас не зажигал — ночь выдалась ясная. Стас терпеливо ждал, когда приведут гулять белую лошадь. Из налитого бокала ударил терпкий аромат нагретого винограда.

— Как ожидание счастья… Запах ожидания счастья, — сказал Стас, рассматривая сквозь золотую жидкость луну в окне.

Послышались шаги, и в кухню вошел большой пузатый человек, он принес с собой холод улицы и запах прелых листьев.

— Что пьешь? — спросил вошедший. Не зажигая света, он открыл холодильник, на минуту осветилось его уставшее лицо с набрякшими веками и хорошо отработанной парикмахером трехдневной щетиной.

— Пью отличное вино. Французское.

— Триста долларов бутылка, — сказал гость, подойдя поближе.

Он сел у стола. Стас повернулся к нему и поднял бокал:

— Ваше здоровье!

— А что ты тут вообще делаешь?

— Пью вино потихоньку, а то меня эта водка уже замучила. Если бы не сладкая закуска, в рот бы не брал.

— Сладкая, значит, закуска… — сказал задумчиво гость и выпил водки.

— Вам не повезло, — отметил Стас, — меня в этот момент Наталья целует взасос.

— Ну, может, это тебе не повезло.

— А скажите, вы здесь работаете? Вы никогда не видели белую лошадь, ее почему-то по ночам гуляют, а днем ее нигде нет.

— Загадка, — согласился Федя и посмотрел в окно. — Я тоже ее один раз видел, и тоже никто ничего не знает.

— Сейчас пробежит!.. — Стас уставился в окно.

Федя подошел к нему поближе и тоже наклонился к окну.

Воздух за окном сделался неподвижным, словно луна обволокла все расплавленным стеклом и заморозила. Ветки деревьев не шевелились, не было видно ни одного охранника, никого вокруг. Федя задержал дыхание и замер, когда далеко у ограды по посеребренной легким морозом траве пробежал карлик, ведя за собой лошадь.

Выдохнули Стас и Федя одновременно.

— Красота, — сказал Стас мечтательно.

— Ничего, — согласился Федя. Они выпили каждый свое.

— А ты хорошо знаешь здешнего хозяина? — спросил Стас.

— Да так… Немного.

— А я думаю, что его не существует. Я тут решил, если отсюда выберусь, сделаю фильм, настоящий. Героя привезут по приказу одного авторитета в загородный дом, он там будет жить… жить… Нет, глупо рассказывать фильм. Главное в том, что никакого авторитета не существует.

— Как это? — не понял Федя.

— А он давно помер, только его приближенные это скрывают, чтоб не было разборок. Да это не суть, понимаешь. Обстановка, лошадь в полночь, вино — вот это надо показать. Хозяйку.

— Хозяйку — да. Они с хозяином тридцать лет женаты.

— Какая разница!

— Какая! Вот будет у тебя жена тридцать лет греть постель, чесать пятки, парить в баньке, петь песни на ночь, а потом — раз! И перестанет. Тогда поймешь, какая разница.

— Да нет же, в моем фильме это отстраненный образ!

— Твоему фильму не хватает жизни, — сказал задумчиво Федя.

— Жизнь — это иллюзия, — сказал задумчиво Стас.

— Нет, без балды, не хватает острых ощущений, я тут как раз подумал… Вот если тебя, к примеру, выпороть плетьми, а?

— За что? — спросил обеспокоенно Стас.

— За что! За это самое.

— Я думаю, что меня привезли для работы, снять чего-нибудь или муляж сделать, — уговаривал себя Стас.

Федя, кряхтя, наклонился под стол и достал кусок воска. Вплавленное кольцо отковыряли, в этом месте был четкий круглый отпечаток.

— Что это получилось? — Федя вертел воск неосторожно, плоская фигурка сломалась.

— Это была Италия, — сказал Стас. — Все в этом доме странно, Италия получилась — как из карты вырезали. А может, просто сапог получился, а мы намудрили.

Наступил день побега.

Волков договорился насчет машины еще позавчера, но с утра назначенного дня начал нервно звонить в автоколонну и переспрашивать, пока рассерженная диспетчер не предложила забрать ее не в десять, как он заказал, а сразу, в восемь. И Волков решил, что лучше всего так и сделать.

Как только Волков выехал из автоколонны, он попросил остановить машину в первом же переулке, достал деньги и удостоверение. И то и другое он показал удивленному шоферу и предложил ему до обеда где-нибудь погулять, а в двенадцать встретиться здесь же и расстаться друзьями.

Шофер пристально вгляделся в маленькую фотографию Волкова, потом почесал затылок и вылез из машины в полном недоумении. Он постоял немного, опять поднялся на подножку, взял забытую куртку и спросил на всякий случай:

— Мужик! А у тебя права есть? Ты, вообще, водишь?

— Да расслабься ты и помоги органам, — ответил Волков и уехал.

Машину Волков оставил недалеко от больницы, прошел в больничный двор и нашел вход в прачечную. Еще полчаса ушло на то, чтобы найти человека, который отвечал за привоз белья.

— Тут дело такое, — охотно объяснила ему худая нервная женщина в белом халате. — Наша машина ездит, наша, мы ее нанимаем на пять дней в месяц, она и с бельем ездит, и за лекарствами, когда надо, и мебель возила, сейчас ее нет, скоро будет. А с тюрьмой была одна морока: то у них нет машины, то привезут не в тот день. Теперь как делаем: шофер как бы наш, а когда белье загрузят в тюрьме, с ним едут до нашей больницы двое ихних охранников. И чего едут, спрашивается? Шмонай у себя сколько хочешь, да? Но едут, ничего не делают, контейнеры сгрузят вот сюда, я по бумажке черкану — и до свиданья, уходят сами, а когда и эта же машина подбросит. А шофер у нас все один, Коля, длинный такой, как жердь, знаешь? Ну, счас увидишь, с ним и поговори… Только ты это… Сначала мы загрузим машину своим чистым бельем — у нас еще интернат стирает, везем туда, — а уж потом в тюрьму едем. И по документам все так, все отмечено. Прачечная, видишь, городская отказалась и от интерната, и от тюрьмы. Туберкулез. Вроде как в больнице должна дополнительная дезинфекция проводиться, да где там.

Волков попросил посмотреть накладные. Многозначительно хмыкнув, он сказал, что сам отдаст их шоферу.

Волкова не интересовала машина. Только ее номера. Он быстро несколько раз повторил про себя цифры и буквы, когда из крытого подъехавшего фургона вышел длинный, словно изломанный, худой мужик с сигаретой в углу рта.

Волков достал заготовленные пустые номера, маленький пузырек с черной краской и небольшой тонкой палочкой нарисовал то, что запомнил. Потом он отъехал к маленькому скверу у больницы и не скрываясь поменял номера. Снятые аккуратно заправил за шоферское сиденье.

Ровно в десять часов Волков, стараясь унять дрожь в руках и сосредоточиться на дороге, выехал с территории больницы.

Он не знал, что буквально минуту назад у больницы притормозили «Жигули», белые и изрядно замызганные. В «Жигулях» сидели двое Фединых мальчиков, накачанных, веселых, с большим пакетом из «Макдональдса». Они приехали заранее, как им было приказано, и приготовились ждать почти час. Как только один из них достал огромный гамбургер и открыл рот, второй ткнул его в бок локтем и ошарашенно уставился на номера выехавшего фургона.

Выразив в нескольких емких и нецензурных выражениях свое негодование, мальчики Феди все-таки сверились с часами друг у друга и повторили еще раз, что они думают по поводу такого раннего отъезда фургона из больницы.

Они вели фургон до ближайшего светофора, на красном свете припарковались к обочине и подошли к фургону. Один из них стал на подножку и постучал ногтем по стеклу.

Волков увидел усатую физиономию и камуфляжную форму на усаче, чертыхнулся и полез за удостоверением.

Усач спрыгнул на землю, Волков открыл дверцу, усач опять поднялся на подножку.

— Что, проверка на дорогах, ребята? — спросил Волков и не успел увернуться от увесистого кулака с кастетом.

Усач сел за руль, оттолкнув Волкова вниз к соседнему сиденью, его напарник залез в фургон, придерживая дверцы изнутри.

Таким образом они проехали с километр, притормозив у пустынного сквера. Вдвоем осторожно и быстро вытащили Волкова и приладили его, лежа, на скамейке. Вытащили кожаный бумажник, удивленно хмыкнули, переглянувшись. Волков лежал разбитым лицом вверх. Усач достал небольшую фляжку и облил Волкову грудь. Пахнуло крепким самогонным духом.

— Дороговатый бумажник для водилы, ты не думаешь? — спросил усач напарника.

— Трогай быстрей, я поищу накладные.

Накладные нашлись сразу, в «бардачке».

— Ну, теперь все понятно! Он еще должен был в интернат ехать! Здесь написан адрес. Так что расслабься. — И любитель гамбургеров раскрыл бумажник.

Первое, что бросилось ему в глаза, была красная книжечка — служебное удостоверение Волкова.

Федя сидел в одном из своих офисов и принимал информацию. Больше всего его беспокоил вертолет, Федя каждые пять минут звонил и требовал летчика. Прозвучавший неожиданно резкий писк телефона заставил его дернуться.

— Я слушаю только хорошие новости, — сказал Федя.

— Докладываю. Проблема с машиной. Выехала раньше времени, мы все сделали как приказано.

— Шофер?

— Положили в сквере на лавочке, облили. Только… — Говоривший дышал с присвистом.

— Говори.

— Это плохая новость.

— Говори.

— Это очень плохая новость.

— Говори, только помедленней.

— Бумажник шофера. Там оказалось удостоверение МВД на имя оперуполномоченного Волкова.

— Как? — Федя покрылся холодным потом. Он отставил радиотелефон и посмотрел на него изумленно.

— Это еще не все. Мы обшмонали машину, у нее измененные номера, но чего мы не можем понять, это что и те, снятые, не те!

— Дай трубку своему напарнику, ты начинаешь нервничать, я тебя не понимаю, — приказал Федя.

— Алло! Объясняю. В фургоне в наличии два комплекта номеров, одни грубо нарисованы, но соответствуют нужным. Другие — неизвестные нам, продиктовать?

— Не надо. Садитесь в фургон. Отвозите его туда, где бросили свою машину. Ставите аккуратно и заметно, у всех на виду. Садитесь в свою машину и наблюдаете за фургоном. Звонить сразу, а в случае полного спокойствия — через каждые пятнадцать минут.

Федя медленно спрятал антенну. Он сидел уставясь в пол перед собой. Его секретарь ждал, еще в комнате был курьер на подхвате, если надо будет срочно куда-то ехать. Он листал журнал и чавкал резинкой.

Федя не стал ничего объяснять, а набрал номер Макса.

— Ну что, Черепаха, встретил ты Короля?

— Убегал, дурак, как заяц, но я его уговорил. Теперь вот рад небось, я его не отпускаю никуда, как ты и сказал, сидим, шампанское пьем. Я ему устриц заказал на дом, хлюпает вовсю!

— Ты много выпил, Черепаха?

— Ни капли, как ты приказывал! И потом, я такое не пью, ты же знаешь.

— Принимайся за работу, Черепаха. Нам подставили машину из органов вместо прачечной, грубо так подставили, как на дураков, с удостоверением МВД. У тебя двадцать минут, чтобы узнать у Короля, кому он рассказывал разговоры, которые подслушивал в твоем доме. Повтори, что я сказал.

— Подожди, Федя!..

— У тебя девятнадцать с половиной минут. Особо не усердствуй, побереги старика, у меня есть другие мысли на этот счет, но поработать тебе придется.

После этого разговора Федя вкратце описал секретарю ситуацию. Рыжий встал и начал мерить шагами комнату из угла в угол.

— Король, ты знаешь, что я ем человечинку? — спросил задумчиво Макс, глядя на изящные движения рук Короля, управляющиеся с устрицами.

— Ну… Макс, у всех свои слабости. Навряд ли я могу представлять для тебя интерес — староват. — Король вытер руки салфеткой и выпил сухого вина.

— А ты знаешь, какое мое любимое блюдо? Я могу позволить его себе очень редко.

— Надеюсь, это не престарелые идиоты, играющие в карты? — пошутил Король, внимательно вглядевшись в лицо Макса.

— А откуда ты меня слушал, Король?

— А, это… Из института напротив. Это можно было только вечером или по выходным. Давай выпьем за твой изощренный ум и фантазию настоящего игрока, Макс! Я попался, как полный идиот.

— Король, я тебя спрошу только один раз, ты должен сказать мне правду, а то я тебя убью. Кому ты говорил про мои разговоры, которые слушал?

— Никому, — спокойно сказал Король, допивая из бокала. — Ни-ко-му.

— Ты врешь, Король! — шепотом сказал Макс и встал. На шее у него вздулись синими ветками вены, запульсировал висок. — А ведь я считал тебя своим другом!

— Ну что ты, Макс, как я могу быть твоим другом, ну ей-богу, скажешь тоже. — Король почувствовал пустоту внутри себя, как легкое прикосновение смерти. — Отличное вино и устрицы, именно так я и хотел бы позавтракать перед смертью, спасибо тебе, но насчет друга — это ты загнул, ты же дебил с диагнозом, а я человек культурный.

— Я рассказал тебе про Интернат по секрету! — зарычал Макс и стащил Короля со стула.

— Да, секреты умственного отсталого, очень смешно, я докажу тебе, что ты полный идиот, я не дам тебе меня мучить, я тебя раздразню, и ты убьешь меня быстро. — Король задыхался в кулачищах Макса.

— Заткнись!.. Ты… — Макс отбросил Короля к стене, Король ударился головой о стену. Сквозь пелену боли перед глазами он видел, что Макс взял что-то вроде щипцов.

— Бедный, недоумок, зачатый по пьянке идиотами-родителями! — закричал Король, отползая. — Несчастный ребенок-дебил, пожирающий людей, давайте попробуем его вылечить!

Макс отбросил щипцы, подошел к Королю и дернул его за ноги. Король растянулся на спине,

— Не надо жрать мою печень, я много пил! Правда, только хорошие вина!.. И мой член, мой бедный член, он старый и жесткий, потому что… служит мне верой и правдой… до сих пор!.. — Макс занес над Королем руку, Король улыбался. — До сих пор, Макс, представляешь, не то что у некоторых, а?

Макс ударил ребром ладони Королю в грудную клетку. Он вложил в этот удар всю ненависть, так умело вызванную только что криками Короля. Раздался хруст, рука Макса провалилась. На белой рубашке Короля стало расплываться красное пятно. Он был еще жив.

— А мои мозги… Не ешь их, там много… мыслей… у тебя будет… понос… несварение.. — Глаза Короля закатились, по телу прошла судорога.

Макс расстегнул рубашку и просунул руку в красный провал. Потом резко дернул на себя, выворачивая белеющие ребра. Опять засунул руку и выдернул большую мышцу в кулаке. Макс приблизил сердце Короля к уху, внимательно прислушался, вздохнул и засунул обратно. Он вытер руку салфеткой, постоял, тяжело дыша, и набрал номер телефона.

— Федя, — сказал он, — Король ничего никому не говорил.

— Ладно, ублажи его как следует и выгони. Насчет его денег… Сам реши, мне некогда сейчас.

Феде только что доложили, что с вертолетом полный порядок, а насчет фургона никто пока не интересовался.

Волков очнулся, почувствовав, что его обыскивают. Он открыл глаза и увидел двоих в милицейской форме.

— Ребята, — сказал он чуть слышно, — я из органов, меня оглушили и забрали документы. Волков, позвоните в отделение.

— Крепко выпил? — участливо спросил один из милиционеров. — Сам дойдешь до машины или подтолкнуть?

— Ребята, позвоните!..

— Сейчас до вытрезвиловки доедем, сам позвонишь, если не забудешь, каким пальцем номер надо набирать!

Они засмеялись.

Волков встал, пошатываясь. Прошел несколько шагов, огляделся. Фургона нигде не было. Он ничего не понимал. До машины осталось метров десять, когда он даже как-то лениво раскидал милиционеров по сторонам, кривясь от пульсирующей боли в переносице. Пока они стонали и катались по траве, Волков сел в их машину и поехал к тюрьме.

Еву обыскивали на первом посту в тюрьме. Для этого у них была женщина, охранник стоял рядом и разглядывал Еву в упор.

— Что это за строгости с нашим персоналом? В прошлый раз меня всю ощупали, теперь опять!

— С вашим братом, следователем, надо держать ухо востро… Был у нас в тюрьме случай — называется он теперь «большая любовь», — следователь пронесла подсудимому пистолет, влюбилась по уши, он совершил побег.

— И что с ней? — спросила Ева.

— Сидит, что с ней станется, мемуары пишет, роман.

Ева прошла второй пост и расписалась в книге прибытия неразборчиво, обозначив фамилию подследственного «Курин А. Ф.».

— Что это вы перед самой прогулкой? — спросил ее охранник.

— Ничего, я подожду. — И Ева медленно пошла к прогулочному двору.

Выход к нему был закрыт решеткой, выводили первую партию задержанных. Ева сразу увидела Слоника, он, не поднимая головы, быстро стрельнул глазами по сторонам, Ева отшатнулась к стене.

Она осмотрела пустой коридор, лестницу на второй этаж. Быстро сняла с себя брюки и куртку. Оказавшись в тюремной спецодежде для персонала, захватила волосы в хвост и надела парик. Она стала блондинкой. Засунула свою одежду в пакет и поставила его под лестницу. Когда она после этого вышла к прогулочному двору, закрытому решеткой даже сверху, все задержанные из СИЗО уже брели друг за другом понурым стадом. Ева подошла поближе. Медленно подняла голову. Сверху, с будки спецпоста, на нее смотрел удивленно охранник с автоматом. Ева продолжала так стоять, ничего не говоря, глядя снизу на охранника. Он не выдержал первый.

— Эй! — сказал он тихо. — Чего так рано? Еще, считай, полчаса до назначенного времени?

— Пора, — сказала Ева. — Действуй!

— У Феди мозги не в порядке, такую прислать! Здесь все надзирательницы наперечет, вот идиоты. — Он поднял обе руки и потер лоб.

Слоник чуть поотстал от шеренги. Охранник, оглядевшись, спустился вниз и стал ковыряться с замком решетки. Слоник смотрел застывшим взглядом на Еву, по вискам у него тек пот. Охранник чертыхался. Наконец он открыл замок. Слоник вышел, охранник закрыл замок.

Другой охранник с противоположной стороны двора видел, что заключенного вывели с прогулки и увели под конвоем.

— Вертолет или прачечная? — спросил «мохнатый» у Слоника.

Слоник смотрел, не понимая.

— Прачечная! — сказала Ева быстро. — Он вертолет не потянет.

— Тогда свободна, я веду его в прачечную, ты что так уставилась? — сказал охранник, удивившись. — Эй, ты же просто выпустила его на свидание, что тут происходит?

— Нет, Федя сказал, что все делаю я. — Ева услышала свой голос как со стороны.

— Тогда прощевайте. Пятый стиральный автомат с краю. В пакете. Я уйду с крыши. Из прачечной сразу звони Феде. — Он быстро побежал по лестнице, стараясь ступать бесшумно.

Ева развернула Слоника спиной к себе и подтолкнула. Они прошли еще два коридора, теперь надо было пересечь метров пятьдесят открытого двора. Еву охватило странное равнодушие, она видела перед собой стриженый затылок Слоника, отвисшую складками шею, чуть шевелились пальцы в наручниках. Он был маленького роста, не больше метра шестидесяти.

— Налево, — сказала она шепотом. — Теперь направо… Заходи в дверь и спускайся в подвал. Налево. Стоять.

В большом помещении прачечной стояли стиральные автоматы. Цементный пол, почти под потолком небольшие окна с решетками, но света было достаточно. У запертой двери стояли металлические решетчатые контейнеры с бельем. Белье было засунуто в сетки. Сетки завязаны узлом.

Ева открыла дверцу одного из контейнеров, достала сетку и развязала ее. Она выпотрошила оттуда серое белье. Расстелила на полу простыню. Все это время она старалась не смотреть на Слоника, боялась, что он заметит что-то в ее взгляде, что насторожит его.

Ева сжала и разжала пару раз правую ладонь, резко выдохнула и нанесла быстрый и сильный удар ребром по шее — чуть пониже уха и наискосок.

Слоник медленно опустился на колени, потом упал лицом вниз на простыню. Ева осторожно подошла сзади, достала веревку и тщательно намотала ее концы на обе руки, потом закинула веревку Слонику на горло, упершись коленом ему в спину.

— Встречай, Николаев! — Ева закусила губу до крови, в голове у нее словно помутилось. Она вспомнила, что еще хотела сказать Слонику прощальную речь. — Попрощайся со своей системой! — сказала она вместо этого, сев ему на спину и сдерживая судорожное подергивание тела. Когда Слоник обмяк, еще перестраховалась с минуту, прислушиваясь и задерживая дыхание.

Пошатываясь, Ева подошла к автоматам для стирки, отсчитала пятый с одной стороны, ют-крыла его круглый люк. Там ничего не было. Подошла к другому. В полиэтиленовом пакете лежали аккуратный маленький радиотелефон и противогаз. Еве надо было удивиться противо-, газу, но все у нее словно застыло внутри.

Она замотала Слоника в простыню вместе с телефоном и противогазом, не обращая внимания на промокшие штаны Слоника и резкий запах экскрементов, потом еще в тряпки, засунула этот тюк в сетку, сетку подтащила к контейнеру. Здесь она заметила, что у нее дрожат руки. Сцепила их с силой и закрыла глаза на несколько секунд. Перекидами забросила сетку в контейнер, завалила другими сетками. Оказавшееся лишним грязное белье рассовала в другие сетки. Закрыла контейнер. И только тогда посмотрела на часы и обнаружила, что Волков должен был приехать пять минут назад.

— Ну что, приступим? — спросил сам себя Федя и сказал секретарю:

— Начали!

В тюрьме один из надзирателей посмотрел на часы и пошел к прогулочному двору. Он постоял немного, оглядывая гуляющих, но никто не подошел к решетке. Он посмотрел на вышку, она была пуста. Он пожал плечами, подождал еще на всякий случай пять минут, еще раз посмотрел на часы и ушел. Ему заплатили за десять минут, которые один из заключенных — он должен был подойти к решетке в назначенное время — хотел провести с женщиной в прачечной. «Если этот болван передумал, тем лучше, деньги-то заплачены…» — подумал надзиратель и решил, что он не заметил пустой вышки.

Волков подъехал к пропускному пункту тюрьмы на «мигалке», выбежал оттуда и спросил заинтересованного его шумным появлением охранника, не приезжал ли фургон в прачечную. Фургон еще не приезжал. Волков чуть отогнал «мигалку» и стал смотреть то на часы, то на дорогу.

У него очень болела голова, и эта боль не давала ему паниковать и испугаться до потери соображения. Он ничего не понимал, но имел некоторую информацию, которой раньше не было.

«Все будет хорошо, — уговаривал он сам себя. — Два охранника садятся в машину уже на выезде из тюрьмы. Не будут же они просматривать все белье! Его уже просмотрели в прачечной, его уже просмотрели, они закатят контейнеры и уедут, мое присутствие и не нужно… Что же это творится в самом деле?..»

На дороге показался фургон.

Подсадной «мохнатый» поднялся на крышу, пробежал по ней согнувшись и спустился в другой люк, оказавшись в административном отсеке тюрьмы.

Ему показалось, что он услышал легкое стрекотание вертолета вверху, над крышей.

«А если краля не позвонила? — Он остановился на секунду. — Ладно, это не моя забота, — уговаривал он себя, чувствуя, что начинает нервничать. Это именно он должен был привести бегуна в прачечную. — Но ведь она сказала, что Федя…» — здесь «мохнатый» остановился еще раз, словно споткнувшись. Он вспомнил, что первый назвал ей имя Феди.

«Мохнатый» решил успокоить себя тем, что никогда не видел эту женщину в тюрьме, иначе бы запомнил. Значит, она пришла специально на побег, и что ей еще здесь делать, как не побег. И дергаться тогда нечего, а надо быстрее сматываться, в аэропорту в камере хранения его ждут вещи и билет.

Фургон проехал ворота тюрьмы и подъехал к хозяйственному двору. Он остановился, вышел раздосадованный шофер — у него пропали накладные — и стукнул как следует по покрышке ногой. Подошли двое охранников, открыли дверь прачечной. Шофер открыл двери фургона и спустил трап. Он каждый раз с интересом наблюдал, как контейнеры с бельем затаскивают снизу по трапу в машину. Он этот чертов трап таскал только из-за тюремной прачечной.

Погрузка закончилась.

За воротами тюрьмы Волков, не находящий себе места, нервно ходил у поста. Он видел, как фургон, не доезжая до ворот, вдруг свернул к большому металлическому ангару, въехал туда. Через минуту из ангара вышел шофер, закурил и присел на корточки. Шоферу уже давно объяснили, что в ангаре груз проходит спецосмотр. Охранники, которые должны были с ним ехать, стояли неподалеку. Шофер в который раз представил, как тюки с бельем протыкают острыми и длинными лезвиями или дают обнюхать страшной собаке.

Охранник у пропускника подошел к решетке и заинтересованно рассматривал разбитое лицо Волкова.

— Фургон приехал, — объяснил Волков свою нервозность, кивнув на ангар.

— Да ты так не переживай, если кого ловишь, расслабься. Никого живого в этом фургоне остаться не может. Газ! — Охранник, довольный, усмехнулся. — И быстро, и эффективно! Так что можешь ехать без проблем!

— Нет, — сказал Волков одеревеневшими губами, — я провожу.

Шофер с охранниками прошел в ангар, фургон выехал за ворота.

— Это вертолет, — сказали Феде в ухо с хрипами и сильными помехами. — Сколько мне еще тут болтаться? Чего не звоните?

Федя, застыв, еще раз посмотрел на часы.

— Крутись еще немного. А что там происходит внизу?

— Да все нормально, тихо, никакой возни. Фургон выезжает из ворот, милицейская мигалка стоит неподалеку. Одна прогулочная вышка пустая. Все нормально, непонятно только, что я тут делаю до сих пор?

— Еще пять минут, ну, четыре, — сказал Федя, уже чувствуя остро неприятности, и отложил телефон. — Фургон уехал, на крыше его тоже нет, — сказал он секретарю.

— Подожди, Федя, не суетись… Что тут может быть? Если он пошел в прачечную, должен был позвонить наш подсадной.

— Он не позвонил.

— А если не пришел надзиратель?

— Тогда подсадной не должен был спускаться с вышки! — заорал Федя, теряя спокойствие окончательно. — Либо их взяли в коридорах, либо нашли телефон и противогаз, что опять-таки обозначает, что их взяли.

— Федя, — спросил секретарь, — почему ты оставил ребят смотреть за подставной машиной и никого не послал перехватить настоящую? — Секретарь говорил тихо и медленно.

— Почему, почему! Потому! Очень умный, да?

— Нет, это я только что придумал.

— Если контора знала про машину из прачечной, что тут делать? У меня голова пухнет, я ничего не понимаю!

Пискнул телефон.

— Я сворачиваюсь! — сказал вертолет. — Все спокойно, прогулка закончена.

Федя сидел в оцепенении еще минут десять. Не двигаясь, рядом сидел его секретарь. Он первый не выдержал:

— Федя, чего мы ждем?

— Мы ждем, когда начнутся неприятности. Когда что-нибудь прояснится, сразу станет легче.

В кресле дремал, посапывая, курьер. Телефон. Движения у Феди словно в замедленном кино.

— Але! Это «мохнатый». Она позвонила?

— Кто она? — спросил Федя, сразу успокоившись.

— Ну, эта красотка, которую ты послал? Мне некогда, объявили посадку. Я сказал ей, где телефон в прачечной, она позвонила?

— Как она выглядит?

— Отпадная блондинка из «Плейбоя» в спецодежде.

Федя уставился перед собой, не мигая.

— Контора послала своего человека на побег, а меня наняла, чтобы подставить, как я и думал раньше, — сказал Федя секретарю, убирая телефон. — Позвони ребятам, пусть бросают фургон и делают отбой. Поехали домой, у меня большие планы на сегодняшний вечер.

Ева прошла спокойно и не спеша по коридору к тому месту, где она оставила пакет со своей одеждой. Он была почти уверена, что его там не окажется, но пакет был на месте. А рядом — туалет для персонала. Ева зашла в кабинку, быстро сняла форменную одежду и повесила на дверцу. Тщательно оделась, уговаривая себя не спешить.

— Не получилось с допросом? — спросили Еву на контроле при выходе. — Прогулка окончилась, а вы как раз уходите.

— Что? А, да… Да, — ответила она. На дороге подняла руку и шла так, не оглядываясь. Частник нашелся почти сразу. Ева назвала больницу. Частник стал рассказывать, как в этой больнице умерла его невестка. Ева заснула под его рассказ на несколько минут, как будто провалилась в яму.

В больнице она нашла прачечную и осмотрела доставленные контейнеры. Взгляд ее, как будто помимо сознания, безошибочно определил длинную сетку. Ева протянула руку сквозь решетку контейнера и пощупала эту сетку. Потом пошла по коридорам больницы, пока не нашла каталку.

Вокруг нее ходили люди из персонала, ей даже задали какой-то вопрос, но Ева только отмахнулась. Силы ее были на исходе. Она вытащила Слоника и с большим трудом уложила его на каталку, подтащив сначала на нее верхнюю часть туловища. Ее стало мутить, когда на каталке она отстегивала наручники, потом разрезала одежду и сдергивала эти клочья. Голого Слоника накрыла замаранной простыней и перевезла через несколько коридоров и два лифта в подвал, где был морг.

— Опять везут! — крикнула ей старая санитарка, елозившая шваброй по полу. — Уже местов тут нет, а все везут! К родным ставить или к неопознанным?

— К неопознанным, — проговорила Ева с трудом, ей показали куда.

Она постояла несколько секунд у шеренги накрытых каталок, потом сняла с чьей-то ноги бирку с номером и привязала ее Слонику на большой палец.

На улице повалил крупный снег, словно где-то вверху открыли переполошенный курятник, город за несколько минут стал белым и торжественным. Ева поехала в управление, убедив себя, что спать сейчас нельзя: надо было быстрей показаться Волкову, пока он не наделал глупостей. На остановке она бросила в мусорный контейнер пакет с кусками одежды Слоника, противогазом и телефоном.

У двери своего кабинета она чуть задержалась, а когда протянула руку, Волков распахнул дверь. Глаза у него были вытаращены, волосы торчали, рот открыт.

— Ты жива! — крикнул он первым делом на весь коридор. Оглянулись все, кто там был.

Ева толкнула его в комнату и закрыла дверь.

— Волков, — сказала она строго, — я тоже рада тебя видеть, мы не виделись со вчерашнего дня, но так орать все равно не надо. Что у тебя произошло?

— Полный маразм, понимаешь, когда я ехал в машине из прачечной, на меня напали двое в камуфляжной форме, отрубили меня и забрали документы. — Он метался по комнате, размахивая руками. — Да! Они еще облили меня спиртом! Меня хотели отвезти в вытрезвитель.

— Волков, — спросила Ева, подкрашивая губы перед маленьким зеркальцем от пудреницы, — какого черта ты делал в машине из прачечной?

— Ну как же, — забормотал Волков, всмотревшись в Еву повнимательней и почуяв неладное. — Это, конечно, была не настоящая машина из прачечной, это я ее так. Я должен был приехать. У нас сегодня побег должен быть, Ева Николаевна, помните?

— И куда мы сегодня бежим на машине из прачечной? — Теперь Ева припудривалась.

— Ева… Николаевна, Курин!.. Он сегодня должен был сбежать. — Волков вдруг побледнел, Ева испугалась, что он упадет в обморок.

— Волков, ну что за бред? Какой побег? Курин расслабился, когда убили этого… как его, футбольного босса, ждет суда спокойно в изоляторе.

— Ты не могла меня так подставить, — глухо проговорил Волков, потом схватился за виски руками. — А! Я понял! Ничего не получилось, да?

— Волков, мне надоели твои фантазии, давай работать наконец, у нас уже три дела висят просто в воздухе.

Волков, не отрываясь, смотрел на Еву. У него дрожали руки.

— Если ты вывезла Курина, — сказал он глухо, — то он труп, потому что машину из прачечной обрабатывают газом в специальном боксе.

— Я тебя уже просила говорить мне «вы». Это раз. Ты мне надоел с этим Куриным. Это два. Если тебе нужна помощь психолога, то ее зовут Далила, помнишь Далилу, красавицу? Она работает этажом ниже. Это три. Постарайся заткнуться и помолчать с полчасика, я соберу бумаги.

Волков посидел пять минут, потом, спотыкаясь, опрокинув стул, выбежал из кабинета и понесся бегом по лестнице в дежурную часть узнать происшествия по городу.

Через час по городу объявили тревогу. Из Бутырской тюрьмы сбежал особо опасный преступник, Паша Закидонский, он же Слоник. Он не вернулся после прогулки в камеру, обнаружен открытый люк на крышу тюрьмы, пропал один охранник с вышки, что предполагает организованный побег.

Ева с трудом дождалась пяти часов. Волков убежал, опрокинув стул, и больше в кабинете не появился. Ева быстро замкнула дверь и постаралась спуститься с лестницы не спотыкаясь.

На улице ее ждал Володя. Он стоял с большим букетом роз, припорошенных снегом. Над розами светилась его улыбка. На него падал снег, свисая кое-где сосульками с волос.

— Давно стоишь? — Ева не могла никак засунуть ключи от машины в дверцу.

— Часа два, — сказал Володя, отбивая дробь зубами. — Это тебе цветы! — напомнил он на всякий случай.

— Отличные цветы, — сказала Ева безо всякого выражения.

— Если ты изображаешь полное раскаяние по поводу наших близких отношений, — говорил Володя, усаживаясь, — если ты решила немедленно прекратить нашу только родившуюся любовь, — он снимал мокрый снег с головы и стряхивал это на пол, — если ты такая мрачная и злая, чтобы побыстрей и подальше меня оттолкнуть!..

— Ну хватит уже! — устало сказала Ева.

— Если ты не понимаешь, что зажгла меня огромным и неугасающим костром!..

— Прекрати, где ты нахватался этого! — Ева наконец улыбнулась.

— Подожди, я должен договорить, в конце самое интересное. Если ты! Будешь изображать из себя добродетельную женщину, которой я недостоин, то тебе надо приготовиться. Я тебя просто изнасилую, немедленно, в машине.

Ева посмотрела на непрерывные потоки машин рядом, они еле ползли. Час пик.

— Но если ты благоразумна, добра и честна так же, как и прекрасна, ты пригласишь меня к себе домой в постель, не зря же я потратил ползарплаты на розы!

— Я не могу! — сказала голая Ева. — Ты не понимаешь, я сегодня убила человека!

Володя стоял перед ней на коленях, он снимал с нее последнюю одежду — трусики с колготками и ботинки.

— Наверное, — сказал он, начав раздеваться, — это был ужасный бандит и убийца!

— Какая разница, как ты не понимаешь, я вдруг подумала… Я подумала, что он — чья-то первая любовь! — Еву трясло, она быстро достала постельное белье и завернулась в одеяло. — Я — чудовище, — сказала она шепотом в зеркало.

— Это я — чудовище! — зарычал Володя и прыгнул к ней на тахту.

Ночью, когда за окном затихли почти все звуки города, Ева шла бесшумно по цементному полу прачечной. На веревках везде висело белье, задевая ее лицо и мешая смотреть на пол. Ей показалось, что все! Она нашла! Но опять отвратительное прикосновение чужого мокрого белья к лицу! Ева закричала и резко села, прижав к груди одеяло.

Она тяжело дышала. Пошевелился рядом Володя и приподнял голову.

— Удавка!.. — сказала Ева. — Я ее потеряла там.

— Какая удавка? — спросил он сонно.

— Которой я его задушила, — сказала Ева с отчаяньем в голосе. — Я ее потеряла… Я не воин.

— Ну хватит уже, правда, сколько можно, я уже понял, что ты работаешь не в бухгалтерии, давай спать, а? Иди сюда, я тебя запрячу, тебя никто не найдет до утра.

Федя выбрался из машины у своего дома сердитый и злой. Он смерчем пробежал по двору, вызвав дружный лай двух доберманов. Увидев его в окне, перекрестилась и запряталась Матрешка.

— Жена! — крикнул он и затопал ногами. — Снять сапоги, поставить самовар!

— Каки таки сапоги, ну каки сапоги, — тоненько тренькнула из угла Матрешка. — Ботинки у тебя, а чай давно готов.

— Где она? Я так решил, если сейчас не встретит — все.

— Ну что такое — все, что — все?

— Умолкни. Найти Наталью и привести ко мне, — сказал Федя уже спокойней подбежавшей на шум охране.

— На лугу она, лошадь гостю показыват! — заверещала Матрешка громко.

— Нет у меня лошади, нету! — опять заорал Федя что есть мочи.

— А я и говорю, нету тут никакой лошади, а он говорит, покажи да покажи! С самого утра — покажи и покажи! Ну она и говорит, пошли, говорит! На луг, говорит!.. По первому снегу и покажу, — закончила Матрешка шепотом, видя перекосившуюся ненавистью физиономию хозяина.

Федя выбежал на крыльцо и приказал притащить во двор скамью. Потом сбегал, тяжело дыша, к сараю и принес две плетки, сочно стеганул себя по ногам, споткнулся и матернулся.

На улицу понемногу вышли все из дома.

Сколько раз потом ни вспоминал Стас то, что произошло дальше, столько раз покрывался гусиной кожей и цепенел. Он так и не понял, сон это был или реальность. С каждым первым снегом ему мерещилась скамья желтого дерева, еще зеленая трава в снегу и легкий парок от горячего тела Натальи, разложенной на скамье.

Наталья шла с телохранителями, улыбаясь Феде, счастливая, с румянцем во всю щеку, подметая снег длинным пальто с меховой опушкой. Федя смотрел на нее напряженно, помахивая плетками, и понемногу улыбка Натальи угасла. Стас семенил за ней, путаясь ногами в длинном халате, запрятав мерзнущие руки в длинные рукава телогрейки.

Когда Наталья подошла к Феде, все затихли.

— Ложись на скамью, — сказал Федя тихо. Наталья оглянулась.

— Это ты мне приготовил, муж? — спросила она со значением.

— Тебе, жена, — ответил Федя.

— Федя, — робко сказал стоящий рядом секретарь, — Федя, не надо, не делай этого!..

— Молчи, Никитка, — сказала Наталья и сбросила на траву, поведя плечами, расстегнутое пальто.

Она оказалась в длинной кружевной рубашке тонкого полотна. Кряхтя, легла животом вниз, обхватила скамью полными белыми руками и посмотрела на Федю веселым глазом из-под желтых кудряшек у лица.

Федя оттянул первый удар с ленцой, пробуя. Но на спине тут же лопнула и порозовела тонкая ткань. Это раззадорило Федю, он размахнулся сильней, и хлыст звонко свистнул перед ударом. Наталья взяла в зубы свою косу и зажмурилась, выдавив первые слезы. Дальше Федя стегал двумя плетками, расставив ноги и побагровев лицом. Когда на спине почти не осталось рубашки, Федя, пошатываясь и шумно захватывая воздух, отошел, ничего не видя сквозь синюю пелену.

Стас попробовал дернуться, когда Наталья легла, его оттолкнули локтем и показали близко к лицу кулак.

Потом Стас поймал себя на том, что отдал бы все за камеру… Даже, может, и на скамью бы лег, только пусть все это заснимут и отдадут ему!

Федя ушел в дом, за ним потянулись зрители — охрана, шофер, секретарь, старичок-истопник, мелко крестясь, и приехавший случайно гость с вытаращенными глазами и пьяный в стельку. Стас смотрел, замерзая ногами в домашних шлепанцах, как причитала Матрешка, оставшись одна возле хозяйки, как тяжело и медленно вставала Наталья, пряча глаза и сжав на груди рубашку.

— Зря ты это, Федя, — тихо сказал секретарь.

— Сам знаю, что зря! Зря… Зато полегчало. — Федя обливал голову в кухне холодной водой… — А этого придурка… Этого извращенца, алкоголика, этого обжору киношника — вон… Вон! Вон!!

В дом вбежал охранник и зашептал Феде на ухо,

— Прилетели, стервятники! — Федя вытерся, сел за стол и велел пропустить важных гостей.

Два черных «мерседеса» неслышно подкатили к дому.

Гости входили по одному, неспешно. Четверо одинаково одетых мужчин в черных очках. Ни один не перекрестил лоб на икону.

— Где он? — спросил наконец один из гостей после напряженного молчания.

— А где она? — спросил Федя. — Спросите у вашей крали.

Гости переглянулись.

— Вы что, ребята, совсем умом тронулись, сюда приезжать?

— Они без пушек, — сказал один из охранников Феди, стоящий в дверях.

— Это я даже не обсуждаю. Вы зачем приехали, посмеяться?

— Где он? — спросил еще раз гость с тем же спокойствием в голосе.

Федя посмотрел в окно. Его люди уносили скамью Выглянуло осторожное белесое солнце.

— Федя, — сказал другой гость, — не заставляй нас ждать, ты в эту игру один не сможешь сыграть, отдай его, Федя. Это очень серьезно.

Федя понял, что они приехали не для того, чтобы посмеяться.

— Его увела с прогулки красивая баба. Это видел мой человек. Я решил, что вы делаете свое дело, а меня прилепили дерьмом на видное место.

Четверка повернулась, как по команде, и пошла к двери. Последний из них оглянулся уже на выходе.

— Два дня тебе. Найдешь его — будешь жить.

В тюрьму приехали представители сразу трех разных организаций. Толстоватые дяди в форме милиции заинтересованно рассматривали бравых молоденьких эфэсбэшников, красавцев, как на подбор, в костюмчиках и белых рубашках из-под пальто. Между ними сновали суетливые личности странного вида из государственного управления разведки, самый неприметный и самый плешивый из них один ходил медленно и со всеми подряд здоровался, всовывая для пожатия потную хилую руку.

Через час прочесывания коридоров, крыши, подсобных помещений и служебных туалетов все они стали то и дело наталкиваться друг на друга. Поэтому когда прыткий эфэсбэшник выбежал из прачечной и стал докладывать своему старшему тихонько на ухо, вокруг них собрались толпой остальные. Милиционер предложил «не быть гадом».

— Одно дело делаем, чего шепчешь! Эфэсбэшник нашел веревку. Небольшую, с метр.

— Веревка тонкая, синтетическая, очень прочная, неизвестной выделки, — отрапортовал нашедший веревку. — Найдена в прачечной на полу!

Гуровцы сразу разошлись, кроме самого плешивого, а милиционеры решили развлечься.

— Где, говоришь, нашел? — строго спросил старший по званию.

— В прачечной, товарищ майор!

— Подозрительное место… Для веревок, я имею в виду! — Он оглянулся на своих, и те заржали, как по команде.

— Так ведь прочная, как леска!.. — оправдывался исполнительный эфэсбэшник — И короткая такая! И концы обработаны..

— Осмотри как следует места общего пользования. Если найдешь что-то подозрительное — швабру, например, туалетную бумагу, — сразу доложить!

Милиционеры хохотали. Пора было разъезжаться.

Все разбились по своим группам, только плешивый гуровец не отходил от нашедшего веревку.

Молодого эфэсбэшника звали Ковалев Сергей. Он стоял задумчиво и накручивал оба конца веревки себе на ладони. Накрутив два раза, он заметил, что посередине веревки есть место, словно окрашенное темной краской или грязное.

Плешивый тоже посмотрел на это место, потом на Ковалева. Они поняли друг друга, это было заметно по напряженному лицу Ковалева, который тут же спрятал веревку Плешивый ничего не сказал, только уважительно кивнул, уходя.

За воротами тюрьмы сновали журналисты и таскали камеры телевизионщики.

Волков ждал Еву Николаевну утром в кабинете спокойный и бодрый. Он перелопатил несколько папок с делами, ее все не было. К десяти Волков занервничал, стал мерить шагами комнату, вспомнил, как они с Евой считали шаги, и обозлился.

Пришла Ева и спросила, почему он не был сегодня на стрельбище.

— Ева Николаевна, вы, конечно, в курсе. Из тюрьмы вчера сбежал особо опасный преступник.

— Я в курсе. Все об этом говорят, проверки в аэропортах и на вокзалах.

— Я думаю, зря это. Не уедет он из Москвы, отсидится где-нибудь.

— Все может быть, — рассеянно сказала Ева, просматривая подготовленные Волковым папки. — Все может быть..

— Ева Николаевна, а где вы были вчера с десяти до двенадцати утра?

— У меня были дела, — сказала Ева спокойно. — Я хотела провести допрос Курина в тюрьме, но попала как раз на время прогулки. Подождала немного, а потом решила не тревожить его.

— Не тревожить Курина? Так-так.

— Слушай, Волков, я вижу, ты продолжаешь разыгрывать со вчерашнего дня какой-то спектакль, давай наконец его доиграем и забудем обо всем. А?

— Я только хочу понять, что вчера произошло!

— И что, по твоему мнению, произошло?

— Ты… ВЫ меня кинули как последнего… я не знаю!..

— Насчет чего я тебя кинула?

— Мы должны были провести побег Курина. Так ведь?

— Хорошо, допустим, я по каким-то непонятным для меня причинам…

— За деньги! — перебил ее Волков.

— За сколько же, интересно? — спросила Ева.

— За столько, что мало не покажется.

— Ладно. Продолжим. Я решила сделать побег Курину за деньги. Тебя взяла в сообщники. Что ты должен был делать?

— Пригнать машину к тюремной прачечной. Вы должны были провести его в прачечную, запрятать в постельное белье, его вывозят в больницу… Что вы так смотрите на меня?

— Если все было так, как ты говоришь, значит, ты привез машину для белья, а я…

— Да не привез я ее! Меня по дороге остановили, разбили физиономию. — Волков показал на пластырь у переносицы на лбу. — Я провалялся на скамейке, а потом еще оказал сопротивление милиции!..

— Хорошо. Ты не привез машину к прачечной, значит, побег не состоялся. Чего тебе надо?

— Так уехала же машина! Я видел.

— Начнем сначала? Что. Ты. Должен. Был. Делать.

— Ева Николаевна… Это вы? Слоника?

— При чем здесь Слоник?

— Не играй так со мной. Ты с самого начала!..

— Молчать! Закрой рот и напряги память. Если все так, как ты тут объяснил, то получается, что это ты меня подставил, напарничек. Хороша бы я была с Куриным в противогазе в этой прачечной! И это не первый раз! Тебе пора сменить место работы. Первый раз ты прокололся, когда не отдал записку Николаеву вовремя, теперь ты рассказываешь, как ты не выполнил очень важное поручение по побегу. Тебя, воина из спецназа, отрубили?! Ты что думаешь, я с тобой когда-нибудь пойду на важное дело или на захват? Я не самоубийца. Пошел вон.

— Ты!.. Ты только что сказала про противогаз!.. Ты там была, ты знаешь про контроль на выезде!

— Свободен, — сказала Ева.

— Я ничего не понимаю… Ева Николаевна!

— Ты злобная и обидчивая гадина, ты не простил мне морга, в который тебя тогда затащил Николаев, — как же, такого спеца, такую всестороннюю личность ткнули носом в собственные сопли! Ты решил, что, если я сделаю вместе с тобой что-то противозаконное, ты убьешь сразу двух зайцев, так? И материально, и морально выиграешь, куда я потом от тебя денусь!

— Ева… Я… Ты мне очень…

— Да, я тебе очень! Настолько очень, что ты не переспать со мной хочешь, а оттаскать меня за волосы и избить как следует, тоже сильные чувства, я понимаю! Мы не сработаемся, напарник, я написала рапорт, чтобы тебя перевели и попридержали со званием. Ты не подходишь для этой профессии.

— Не надо делать из меня врага.

— Ты сделал себя сам, я с тобой работать не буду.

— Я тоже напишу рапорт, я все подробно опишу!

— Действуй. Поподробней с доказательствами.

— Я найду противогаз! Я обыщу все мусорные контейнеры от тюрьмы до больницы! Ты вывезла Слоника из тюрьмы! Где он?

— Желаю успеха.

Стас Покрышкин видел в окно, как отъезжали черные машины. Только он вздохнул облегченно и начал креститься на икону, как двое бравых парней вошли к нему в комнату и стали снимать с него халат.

— Нет!.. — крикнул Покрышкин, упав на пол и отбиваясь ногами. — Не трогайте меня!

— Да брось ты этот халат, нужен он тебе. Возьми его покрывало и замотаем голову.

— Пощадите, — шепотом сказал Стас. — Отведите меня к хозяину, я все объясню, я все наврал тогда ночью, я не про Наталью, я не знал, что это ее муж!

Его замотали кое-как и отнесли в машину. Стас визжал тихонько и дергал ногами. Он затих, когда слышны стали звуки города, шум и гудки машин, разговоры людей, когда тормозили на светофорах. Потом Стас услышал, что машина остановилась, хлопнула рядом дверь подъезда. Стас успокоился немного и обнаружил, что намочил халат. Его подвел мочевой пузырь.

— Чего его таскать, пусть сам идет, — произнес кто-то рядом.

Стаса поставили на ноги, он услышал, как отъехала машина. С трудом содрав с головы большое покрывало — подарок индийской принцессы, — Стас обнаружил, что стоит у своего подъезда. Он не поверил, несколько раз погладил рукой дверь и набрал на домофоне номер своей квартиры, ошибаясь опять и опять.

В лифте его заинтересованно разглядывала маленькая девочка, а потом и ее собака. Стас дрожал, кутаясь в покрывало. Дверь ему открыл Ангел Кумус.

Стас не поверил сначала, ощупал Ангела двумя руками. Ангел к его появлению отнесся совершенно спокойно, как будто они только что расстались. Он что-то жевал и не отвечал на вопросы. В комнате вдоль той стены, где висел аквариум, лежали вповалку чахлые деревца и ветки. Несколько свежеструганных кольев валялись отдельной кучей, белея нежным и пахучим телом.

Стас набрал ванну, налил туда побольше пены, улегся со стоном удовольствия. Он брал в руки первые попавшиеся ему на полу видеокассеты, ломал и вытаскивал черную пленку, раскидывая ее вокруг. А как только закрыл глаза, увидел перед собой траву, припорошенную первым снегом, и парящую над ней прозрачную лошадь. Через пять минут Стас обнаружил, что плачет. Тогда он перестал сдерживаться и зарыдал громко, с подвываниями и криками.

Ковалев Сергей был очень исполнительным. Он написал начальству докладную, описал веревку и приложил к докладной результаты анализа. На веревке темные пятна были кровью. Он только не указал свои соображения по этому поводу, потому что за короткое время работы в этой организации ему успели внушить крепко и надолго, что он рассказывает только о том, что увидел и услышал, а выводы из всего этого делают старшие по званию.

Поэтому Ковалев Сергей составил список всех моргов города, расставил их в определенном порядке и попросил начальство разрешить ему походить по этим моргам и осмотреть, не делая никаких выводов, шеи у недавно умерших и, скорее всего, неопознанных трупов. Начальство разрешило.

Сначала Ковалев звонил. Но потом отказался от этой идеи. Разбив город на секторы, более-менее близкие к тюрьме, ринулся выполнять задание. Застряв на светофоре недалеко от тридцать первой больницы, которая имела большой морг, Ковалев вдруг увидел знакомую фигуру. Он нахмурился, а потом радостно улыбнулся и выскочил из машины.

Человек, которому так обрадовался Ковалев, опрокидывал все встречающиеся ему по дороге мусорные контейнеры и расшвыривал ногами содержимое. Если попадались пакеты с мусором, он и пакеты вытряхивал.

— Волков! — закричал Сергей Ковалев. — Сукин сын, ты?!

Сукин сын Волков недоуменно уставился в направлении крика. Ковалев замахал руками, чтобы его быстрей заметили, и Волков узнал своего бывшего сослуживца по армии.

Через пять минут они сидели в небольшом кафе и пили пиво. Они обсудили, кто из знакомых где работает, внешний вид друг друга и машину Ковалева. Наконец Ковалев спросил, чем это занимается его доблестный армейский дружок, а именно, что он ищет в помойках?

— Это, понимаешь, как сказать. По работе, понимаешь. Не могу точно объяснить, это служебное. А ты куда направлялся?

— Вообще-то в ближайший морг, мне еще шесть осталось. — Увидев недоумение Волкова Ковалев поспешил объяснить:

— Это по работе, служебное. Слушай! — заинтересованно начал он, что-то обдумав. — У меня такое чувство, что ты эти мусорники в свое личное время потрошишь. Есть идея. Ты сколько раскидал?

Волков достал бумажку с планом города. Его интересовали, конечно, места от тюрьмы и до больницы. Ковалев достал свою бумажку. Удивленные и обрадованные, они нашли общую зону, которая интересовала их обоих и еще не была пройдена. Идея Ковалева заключалась в том, что они поделят оставшуюся территорию и объединят усилия, чтобы вечером пораньше собраться и вспомнить службу как следует. Для этого надо было обсудить, что ищет каждый.

— Мне нужен противогаз, — сказал Волков, подумав и решив, что ничего страшного не будет в такой неполной информации.

— А мне нужен труп, чтобы у него вот тут на шее, — Ковалев показал на свое горло, — шла красная полоса. Умер, скорей всего, от удушения! Ты идешь сюда, смотришь контейнеры и вот эти морги, а я — сюда!

Волков сглотнул и отвел глаза. Он поскучнел.

— Ты что, трупов боишься? — спросил шепотом Ковалев. — Да ты не думай, он должен быть свеженький, вчерашний! Спрашиваешь сразу вчерашних, и все. И, скорей всего, неопознанных. Ну?

— Нет, — сказал Волков. — Извини, не могу. Ну не могу я! — начал он заводиться и повысил голос.

— Жаль, тогда в другой раз.

— Что в другой раз? — спросил нервно Волков.

— В другой раз соберемся и вспомним. Бывай.

Они расстались без теплоты. Волкова мутило от запахов мусорников. Они потерялись после этого в большом городе, потому что не успели дать свои координаты за разговором. И у одного, и у другого еще несколько дней возникало странное ощущение, что рядом было что-то очень важное, но потерялось, не вспомнить, как сон, про который думаешь, что был он вещий.

Федя собрал совет. Нужные ему люди приехали в гостиницу, которую выбрал Федя, был заказан хороший обед и фрукты, собравшиеся знали друг друга в лицо, но не более того. Близких отношений между ними не было, и без участия Феди они не встречались.

Федя в двух словах объяснил ситуацию. Секретарь Феди подробно описал побег, который не состоялся. Не называя имен, секретарь объяснил, что поступила угроза со стороны заказчика. Ее можно было расценивать и как реальную угрозу, и как шарканье ножкой напоследок, мол, хотели тебя попользовать и посмеяться, а ты ускользнул.

Пятеро из семи собравшихся, не считая Феди и секретаря, высказались за то, что заказ был конкретным, без подставки. Трое из них были юристы, они в двух словах набросали перед Федей такую перспективу. Нужный человек был похищен из тюрьмы специально, для выгоды, и тот, кто сделал это, знал о планах Феди и скоро даст о себе знать.

— Эта сволочь, получается, знала все про побег, пришла раньше и украла моего человека? — Федя не мог в такое поверить.

Получалась, что именно так эта сволочь и сделала, сказали Феде.

Еще двое, которые были банковскими людьми, предположили, что в дело вмешались сами турки, как и хотели с самого начала. Их обсмеяли, говоря о напряженной обстановке в городе в отношении любой мало-мальски черной морды на улице.

За обедом пили немного, хорошее грузинское вино, и говорили тосты. Федя сидел задумавшись: как ни верти, а начинать надо с женщины.

— Анекдот! — наклонился к Феде гость. — Ты знаешь, что у нас в стране проблемы с выплатой зарплат? Ну так вот, собралась братва, думали-думали и решили, ладно, уволим несколько прокуроров и депутатов! — Гость напряженно ждал смеха. Федя сидел мрачный.

— Да брось ты, в самом деле, и не такие орешки раскалывали, а в отношении угрозы этой поговорим где следует. — Другой гость дал Феде бокал. Федя взял из вежливости, но посмотрел на гостя внимательно. Все его знакомые знали, что Федя пьет только водку.

Из гостиницы Федя поехал к Максу. Он был так занят этой идеей украденного Слоника, что не сразу заметил беспокойство Макса.

Макс ходил по квартире, не останавливаясь, иногда утирая лицо ладонью.

— Ну что ты все мечешься, остынь! Макс, придется опять найти Короля, что-то у нас не клеится, я своим людям верю, он один со стороны прилепился к нам через подслушку и мог навредить.

— Король ничего не говорил.

— Да пойми ты, он мог сказать не думая, о чем говорит, без зла, а так, между прочим!

— Король ничего не говорил.

— Ты что, — спросил Федя, обративший наконец внимание на нервное состояние Макса. — Ты что его… Ты его убил?

— Король ничего не говорил, я его не убивал. Я не хотел.

— Дерьмо, — сказал задумчиво Федя. — Нет, чего тебе не хватает, а?

— Он устрицы ел, — ответил Макс. — Он сам сказал, что именно так и хотел всегда позавтракать перед смертью.

— Почему он сказал про смерть! Хотя!.. Какая теперь разница. — Федя поднялся уходить. — Ты, Черепаха, меня огорчил очень. Тебе что, жрать было нечего?

— Я не ел! — горячо заговорил Макс. — Он сам сказал, что у меня от его мозгов может быть понос!

Секретарь закрыл рот двумя руками и бросился в туалет.

— Ты думаешь, я не понимаю, что он издевался так? Чего это он блюет, это же была такая шутка у Короля! Я его любил. Он меня разозлил.

— Прими таблетки, слышишь, сразу, сейчас! У тебя скоро будет работа, я должен найти эту сволочь, которая украла Слоника из тюрьмы. Ты должен быть в норме!

— Ты это, Федя, я понимаю, у тебя неприятности, а я…

Секретарь громко выворачивался наизнанку, не успев закрыть дверь в туалет.

— Пусть он уйдет, я не люблю его запахи, — сказал Макс.

Стас Покрышкин, отоспавшись, позвонил в салон моделей и потребовал женщину с формами, в теле и блондинку. «Лет пятидесяти», — добавил он.

Заказ не приняли.

Он осмотрел внимательно свой холодильник и выбросил все упаковки «быстрой еды» иностранного производства. Еще полдня он ходил из угла в угол по большой комнате, пытался танцевать под музыку, но дышалось тяжело, и музыка не заводила.

Ангел Кумус с маниакальным упорством строгал с утра до вечера клинья, старательно их меряя по длине. Камеру брать в руки отказывался, но чай заваривал хороший.

К вечеру, когда подкравшиеся сумерки нагнали совсем уж нестерпимую тоску, Стас оделся и решил немного проехаться за город. Никакой возможности определить, где находится дом Феди, не было. Даже если бы Стас что-то и видел, от страха все равно было не запомнить.

«Что это ты делаешь?» — спросил он сам себя, неожиданно повернув от кольцевой на Минское шоссе.

Темнело. Стас остановился на шоссе через сорок минут, выключил мотор и вышел. Внизу зажигал огни небольшой поселок. Зона была охраняемая, подъезд для машин идеальный. Стас пытался рассмотреть знакомые очертания дома или хотя бы местности, но темнело быстро.

Он присел на пенек, расковырял снег и добрался до травы. Недалеко, на шоссе, проносились машины, потом накатывала тишина, иногда лаяли вдали собаки.

Вот в тишине появился новый звук, кто-то шел по дороге, стуча каблуками. Не спеша шел, спокойно, в его сторону.

Стас поднялся и пошел к машине. Он вышел на дорогу и побрел в темноте к зажженным фарам. Стук каблуков сразу прекратился. Стас остановился и медленно повернулся.

Сзади него на дороге, освещенная фарами его машины, стояла Наталья, как всегда в чем-то длинном, расшитом и с мехом. В сапогах на высоких каблуках, с непокрытой головой и небольшой сумкой-чемоданчиком в руках.

— А я как почувствовала, — сказала она, подходя и беря его, остолбеневшего, под руку. — Дай, думаю, с утра пораньше соберу кой-какие вещички, пройдусь по дороге, просто так, вдруг встречу кого…

— Кого? — спросил Стас чуть слышно.

— Ну, тут разное бывает. Бывает, друга сердечного, а то и смерть свою! И раз ты уж мне попался, не отвезешь меня отсюда?

— Куда? — Губы у Стаса шевелились с трудом.

— А куда подальше! — весело сказала Наталья. — Я, знаешь, улучила минутку и вроде как сбежала, а все думают, что в баньке парюсь. Даже Матрешка не знает.

Она сидела в машине напряженно, ухватившись руками за сиденье и выпрямив спину.

Квартиру Стаса оглядела с интересом, Ангела Кумуса погладила по голове и дала ему яблоко.

— Собрался? — спросила она Стаса через десять минут.

И Стас лихорадочно побросал в сумку документы, деньги, карточки из банка, любимую книжку и фотографии из детства. Он открыл сейф и достал пистолет. Наталья отрицательно покачала головой. Стас спрятал пистолет обратно. Огляделся у дверей.

— Лягушки, — сказал он Ангелу. — Не знаю, что и делать! Им надо специальных червей покупать. Вот ключи от квартиры и машины.

— Отлично жрут докторскую колбасу! — сказал Ангел, не отрываясь от работы. — А вчера съели замороженные крабовые палочки.

Лягушки, распластавшись, медленно пересекали пространство аквариума.

В аэропорту Наталья ушла позвонить и «по делам». Стас словно очнулся от гипноза. Он ошалело рассматривал огромный зал и не понимал, как же он сюда попал. Только смутное ощущение давки в метро и гримаса боли на лице Натальи — ее прижали спиной к двери.

Но как только Наталья вернулась, все стало на свои места. Не надо было больше думать ни о чем, надо было радоваться, что у него заграничный паспорт в порядке, что самолет будет сегодня, а не завтра — «к завтрему могут и найти!». Кого могут найти — какая разница! А куда Стас собрался лететь, он выяснил только в самолете.

— Что мы будем делать в Италии? — спросил он так, на всякий случай.

— Посмотрим… Везде люди живут!

Далила написала докладную и отнесла ее Гнатюку. Гнатюк перекладывал эту бумажку несколько раз с места на место, не зная, как к ней отнестись. Он нервничал и ходил по кабинету, потом вызвал психоаналитика к себе.

— Как я должен это понимать, что вы тут устраиваете у меня в управлении?!

— Я ничего не устраиваю, я передаю вам информацию, источник которой не могу раскрывать, а вы должны сделать выводы.

— Ева Курганова не работает больше у меня, у нее другой начальник!

— По моим сведениям, она никак не может расстаться с вашими проблемами, в другом отделении нет такого количества плохих мальчиков, как у вас! — Далила научилась громко разговаривать и иногда повышать голос. Она больше не была похожа на растрепу-неумеху, смотрела уже не заинтересованно, а смело и с вызовом. Но юбки были так же коротки, как и раньше, а волосы не поддавались заколкам.

— Я не могу дать ход этой бумаге, а вы не должны вмешиваться в профессиональные проблемы отдела, — категорично заявил Гнатюк.

— Я только передаю вам известную мне информацию. Ева Николаевна интересовалась планом тюрьмы и, возможно, опять употребила обстоятельства и свое умение для совершения ей одной понятного правосудия.

— Ну что это за бред такой! — Гнатюк начал сердиться.

— Это» был бы бред, если бы я вам доложила об этом как о факте. Я же выдвинула предположение, и, учитывая ее тяжелое состояние, я настаиваю на охране.

— Да вы сами посмотрите, что получается! Вы написали все это, я должен, как минимум, начать расследование по этим фактам, а вы заявляете в виду вышеизложенного, что ей необходима охрана. На каком основании! Почему это я ни с того ни с сего должен ее охранять?

— Порвите мою докладную, она действительно проблематична, я и написала только потому, чтобы вы обратили внимание и вызвали меня. Ей нужна охрана. По всем моим предположениям, ее захотят убить. Неважно кто. Родственники, не знаю… хозяева этого человека.

— Какого человека?

Далила посмотрела внимательно на Гнатюка. Он совершенно искренне возмущался. «Ну и тупица, — подумала Далила. — Даже уборщицы приходящие говорят только об этом побеге, а он…»

Гнатюк рассердился на ее молчание.

— Подведем итоги, — сказал он. — Вы безответственно указали на некоторые факты, которые могли почерпнуть где угодно, подслушать, например, под кроватью. Что, угадал? — Гнатюк торжествующе смотрел на залившуюся краской Далилу. — Вы приносите эти факты мне, старшему в отделении, чтобы я принял меры. И какие меры вы предлагаете? Охранять. Вывод? Вам нужен психоаналитик. Это не шутка. Вы находитесь с Кургановой в напряженных отношениях, вы написали такой отчет по ее делу, что у нас не знают, куда его запрятать. Вы не смогли просто прийти ко мне и сказать, чтобы я ее арестовал, к примеру, на основании приведенных вами фактов подслушивания, вы по-благородному предлагаете ее охранять, тем самым я должен утвердить ваш донос как вещь реальную!

Далила сдернула со стола свою докладную.

— Не сметь трогать ничего у меня на столе!

— А то что, арестуете? — Далила завелась и не могла остановиться.

— Выдеру как Сидорову козу! Если вы закончили с тестированием специалистов у нас в отделении, можете перейти к обслуживающему персоналу. Обо всех слухах докладывать лично мне, а то тут уборщица одна обещала конец света к пятнице, а я совсем был не в курсе! Все сведения подавать только в письменном виде. А я постараюсь дозвониться в этот ваш институт и похвалить вас за необычайное рвение. Свободны.

Сердитый Гнатюк выждал десять минут после ухода Далилы, сделал несколько телефонных звонков и поднялся на третий этаж.

Ева сидела с застывшим взглядом. Она была одна в кабинете. Увидев Гнатюка, вскочила и побледнела.

— Я тут решил тебя проведать, узнать, как и что. Сиди. Как у тебя с напарником? Кстати, он очень просился к тебе!

— Да неважно. Плохо даже.

— Что, неисполнительный? Ева промолчала, пряча глаза. Гнатюк был ей неприятен, она вспомнила захват Слоника.

— А это не его вы с Николаевым отвезли в морг на воспитание? Ева молча кивнула.

— Так. — Гнатюк рассмотрел кабинет, встал и потрогал листик искусственного растения. — А я к тебе по делу, и если можно, скажу по-мужски. Коротко и понятно, ты уж извини, сама выбрала такую профессию. С кем ты спишь?

— Как? — От неожиданности Ева опять встала.

Гнатюк рассердился на себя за этот ее испуг, тоже встал и пошел к двери.

— Я не могу предположить, что психолог в нашем отделении может прослушивать телефонные разговоры, к примеру, — сказал он, стоя у двери и не поворачиваясь, — или что ты обсуждаешь свои проблемы с ней самой. Поэтому говорю коротко. Тот мужик, с которым ты спишь, очень откровенен с психоаналитиком, и я уж не знаю, кто из наших это может быть! Она, конечно, дура, но навредить может. Будь осторожна.

Гнатюк ушел.

Ева медленно села на стул. В ней наступила странная тишина, она даже дыхания своего не слышала, организм затаился и дышал тихо-тихо.

Звякнул телефон. Ее вызывал Подстаканов. Она положила трубку и высидела еще пять минут, не двигаясь.

Подстаканов сообщил ей, что по распоряжению вышестоящего начальства ей полагается охранник в связи с непосредственной угрозой ее жизни и здоровью. Самый лучший специалист по борьбе в их отделе, бывший спецназовец, который так и не смог хорошо отрекомендовать себя оперуполномоченным, будет переведен от Евы Николаевны — «По твоей, кстати, просьбе!» — заметил Подстаканов — и назначен ее телохранителем.

— А больше некого, сказали срочно и немедленно. — Подстаканов был сам удивлен больше Евы. — Это какое же ты дело ведешь, что они так взвились, или это по твоим старым делам?

— А может, не надо? — просительно сказала Ева.

— Ты меня пойми! Пусть он походит за тобой дня два, а там подберем кого-нибудь из спецохраны, сказали — срочно выбрать самого умелого, а у меня, сама понимаешь, какие умельцы.

— Он стрелять не умеет! Мы с ним психологически несовместимы! Как он будет меня охранять? Если что случится, мне придется его прикрывать!

— Он на стрельбище последний раз вложил все выстрелы в восьмерку и почти в одну точку. А насчет психологии, так это я считаю бабскими штучками, сама разберешься! Ты написала в докладной, что он профессионально непригоден как оперуполномоченный. Может, это его призвание, охранять! Короче, все! Появится — пришли ко мне, я его обрадую.

— Тебя переводят на новую должность, — сказала Ева Волкову. — И почему это от тебя так воняет, что ты такое делаешь? Ты что, отлавливаешь бездомных кошек?

— Намек понял, — сказал угрюмо Волков. — Но Маргарита из вас никудышняя, если уж мы заговорили о литературе. Романтики маловато.

— Смотрите, он и Булгакова читал, ну до чего всесторонне развитый охранник!

— Это кто — охранник?

— Тебя ждет Подстаканов, а мне пора.

— Я только хотел сказать. Вы вели дело этого старика, картежника, помните? Гостиница «Мечта». Его убили, пробита грудная клетка, внутренности подвергались вытаскиванию.

— Где? — спросила Ева.

— А я почем знаю, нашли тело на стройке, а где убили…

— Где он сейчас?

— Центральный городской морг.

— Когда тебе Подстаканов объяснит про твою новую должность, ты можешь найти меня в морге. Я буду там. Место встречи, как говорится…

Через полчаса Ева смотрела на спокойное лицо Короля, ей даже показалось, что он слегка улыбается.

— Прощай, Король.

— Странное, скажу вам, убийство. Во-первых, содержимое желудка. Устрицы и вино. Оригинально, да? И это завтрак шестидесятилетнего пенсионера! Если хотите посмотреть поближе, то здесь заметна степень перевариваемости пищи, видите? Это и это вот тут. Он был убит во время еды! Если бы такое произошло в ресторане, кто-нибудь бы заметил, это же не просто тихо пристрелить, тут целое представление было. Значит…

— Заказ на дом или в гостиничный номер, — сказала Ева.

— Точно. Город у нас, конечно, большой, но не думаю, что все тут и там заказывают на дом устриц. Никаких следов борьбы, под ногтями чисто. Сердце было вырвано, его доставали, но не попортили. Засунули обратно. Знаете, в последнее время странно изменился вид убийства как такового. Создается впечатление, что кто-то пробует разные необыкновенности, балдеет, как бы это сказать… У моего коллеги из хирургии пробрались в морг, у двух трупов пришлось доставать из груди какие-то щепки! — Страшно перепачканный патологоанатом стаскивал перчатки.

— Это были колья, я думаю, — сказала задумчиво Ева. — Эти трупы были вампирами, им забили осиновые клинья.

— Как вы сказали? Вампиры? Оригинально. Допустим, вампиры. Допустим, я могу предположить кражу внутренних органов, когда вскрываю ребенка без почек и печени, их можно пересадить, но ребенок — без мозга? Кому может понадобиться вычистить из черепной коробки ребенка мозги? Это кто делает? Как он называется?

— Вы все время имеете дело с трупами. Как вам жизнь вообще кажется? Что это такое — жизнь?

— Это состояние тела, только и всего. — Патологоанатом мыл руки и улыбался.

— А душа? — спросила Ева?

— А душа — материя абстрактная, все процессы в человеке — это химические реакции, и не более того. Американцы предположили, что скоро женщины сами будут себя обслуживать даже в плане сексуальных удовольствий. Они определили, что организм женщины умеет вырабатывать вещество, вызывающее оргазм. Это же химия, не более того. А если я, к примеру, сумею это вещество выработать в лабораторных условиях, вы думаете, у меня не будет желающих женщин его опробовать?

— Какой кошмар! — запротестовала Ева. — Этого не должно быть.

— Это ваше здоровое тело подсказывает вам реплики. А меня другое беспокоит. Ребенок-то неполноценный!

— Какой ребенок?

— У которого вытащили все мозги. Он умственно отсталый, ярко выраженные признаки. Нет, вы только подумайте, кому могли понадобиться мозги умственно отсталого ребенка? Парадокс.

— Врачу, — сказала Ева. — Врачу, изучающему таких детей.

— У вас не правильное представление о медицине. Врачу для изучения такой ребенок нужен живым, вот так-то.

— Вы мне нравитесь, — сказала Ева неожиданно для себя. — Я, конечно, понимаю, что это только химическая реакция у меня внутри…

— Вы схватываете на лету! Я бы предложил вам пообедать со мной, но что-то мне подсказывает, что вы откажетесь.

Федя собрал почти всех своих исполнителей. Людей, которые во время установки прослушки имели хотя бы приблизительное отношение к Королю, было пятеро. Инспектор и оперуполномоченный, задержавшие Короля. Следователь, который приезжал на допросы в СИЗО, любимая женщина Короля Инка и подставленная Королю Мусульманка.

Через пару часов первая информация об этих людях была у Феди. Мусульманку никто не видел с того самого вечера, когда она ушла с Королем из кафе. Любимая женщина Короля Инка уже полгода лечилась в специальном санатории от алкоголизма. Король не успел ее навестить после возвращения с юга. Инспектор и оперуполномоченный составили протокол задержания. Он был передан непосредственно в отдел по экономическим преступлениям, потом этим делом и допросами занималась некто Курганова, следователь отдела. Допросов было два, один по срочному требованию самого задержанного, в воскресный день.

— Вот! — сказал Федя со значением. — В воскресенье, по срочному требованию! Нет, я не могу так представить, что Король зовет к себе следователя и ни с того ни с сего начинает что-то про меня выдавать. Это не пойдет. В воскресенье? Нет.

— И все-таки, — сказал Феде секретарь, — повести ее надо. Он не мог ничего сказать и при задержании, тоже не вяжется.

— Есть кто-то еще, кого мы не знаем. Король продал ему информацию тогда же ночью, как и услышал! Нет, тоже бред. Он был занят только игрой, и у него был чемодан денег.

— А может, Король обиделся? — предположил секретарь. — На Макса трудно не обидеться, я тебе скажу.

— Ну и обиделся, и что? Первый раз, что ли, мы его. Пусть походят пару дней за этой… Кургановой. Найти Мусульманку. Выехать в срочном порядке к «мохнатому» и получить приблизительный портрет женщины, которая увела Слоника с прогулки. Я должен отдохнуть, два дня дома не был.

— Если Слоник жив, — сказал тихо секретарь, — то его надо прятать, кормить и вообще потребовать что-то, наконец!

— Вот! И я про то же. Чего шелушиться? Пара дней ничего не даст, а с нами может кто-нибудь связаться. Едем домой, с женой мириться буду!

Мириться Федя решил не просто так, а с подарком. Он приказал шоферу ехать в зоопарк, выбрался из машины угрюмый и объяснил, что зоопарки навевают на него тоску. Но вернулся обратно через полчаса веселый, с павлином под мышкой. Павлин придушенно култыкал и норовил ущипнуть.

— Удивляюсь я на тебя, Федя, — задумчиво сказал секретарь, сняв пальто и накрыв скандального павлина. — И почему это ты не купил, к примеру, лошадь. Белую, а?

— Была такая мысль, — вздохнул Федя. — За что я тебя люблю, так это за то, что мои мысли всегда к тебе приблудятся! Но на кой ей лошадь, скажи? Этого хоть можно в курятник на зиму засунуть, а лошадь… На ней скакать надо, представь, Наталья… ой, не могу! На лошади верхом! Это ж какая должна быть лошадь!

Федя смеялся до слез, с подвываниями. Секретарь улыбался, глядя в окно.

— Кусается! — радостно сказал Федя, проталкивая его в машину. Хвост не помещался. — Осторожно! — кричал Федя ошарашенному секретарю. — Самую красоту не прищеми!

Дом встретил Федю полнейшим молчанием. Все, кто мог, попрятались где попало. Охранник у ворот прятал глаза.

Федя вытолкал павлина на снег, тот стал отряхиваться и ходить кругами. Федя хлопал ему в ладоши, поглядывая на окна.

— Подожди, Федя, — сказал секретарь и достал оружие. — Не нравится мне это, не заходи в дом. Я посмотрю все и позову тебя. — Он осторожно взошел на крыльцо.

Федя огляделся и заметил странную тишину вокруг.

— Наталья! — крикнул он. — Гляди, кого я тебе привез!

Павлин тащил свой хвост, подметая легкий снежок.

— Нет ее, — сказал секретарь, выходя. — Третий день нет, все боятся тебе показаться на глаза. А так все в порядке.

— Тьфу! — Федя сердито топнул ногой. — До чего бестолковы, небось к сестре укатила, обиделась! Спроси, кто ее увозил, делов-то!

— Никто ее не увозил. Пошла в баню париться, три часа прошло, тогда решили посмотреть, а ее нет.

— А машина?

— Не брала.

Федя озадаченно осмотрел двор, ограду. Он еще не успел испугаться или рассердиться, просто решал простую задачку: куда могла подеваться большая Наталья из бани, так что ее никто не заметил. Он вошел в дом и обошел его.

— Все осмотрели, — сказали ему. — И чердак, и подпол. Вся одежда на месте, сами гляньте, но документов нет.

— Побрякушки? — спросил Федя наконец, забеспокоившись, и суетливо открыл небольшой сейф. — На месте…

Он побродил еще минут пять по дому. Выбежавшая откуда-то Матрешка забрала с улицы замерзшего павлина.

— А эта, подружка сердечная! — закричал Федя, углядев ее на улице.

— Не знает она, ревела два дня, искала.

— Ей пореветь, знаешь! Но этого же не может быть! У меня же такая охрана.

— Ты, Федя, не злись. Разве мы когда чужого сюда пропустили хоть раз? А в тот день все разъехались, остались только свои. Мы же не могли подумать, что нужно и отсюда охранять. Да если бы она просто уехала, не было приказу ее останавливать и не пускать!

— Но она же не уехала, она исчезла! Ее сестра!..

— Звонили. Мы тебе потому и не сообщали, думали, вот-вот найдем. И сестре, и по тем телефонам, что в ее книжке записаны… Ни в парикмахерских, ни в казино ее не было. Получается, что она ушла в чем была, с маленькой сумочкой.

— Она бросила меня! — сказал удивленно Федя. — Я ее выпорол, она обиделась и бросила меня. Убью, заразу, остригу налысо! Когда найду.

— Киношник, — сказал задумчиво секретарь.

— Нет! — ужаснулся Федя и замахал на него руками. — Этот недоносок? Я не верю.

— А ты проверь.

— Ну почему я и его не выпорол! Ведь хотел, хотел!

— Потому что он был твой гость. Сколько людей послать?

— Сколько? Да не знаю я, не знаю! Я его мизинцем пришибу! Ну пошли двоих, чтобы удобней было его нести.

Ангел Кумус готовил самый большой и крепкий кол. Завтра должно было наступить полнолуние, значит, послезавтра кол уже годился к употреблению. Ангел любовно поглаживал обработанную древесину, чуть влажный ствол молодой осины издавал пронзительный и тревожный запах.

Запиликал домофон. Ангел снял трубку, но ничего не говорил. Кто-то очень сердитый у двери подъезда обозвал его придурком и потребовал открыть дверь, угрожая в противном случае повыдергивать все ноги. Ангел задумчиво осмотрел свои ноги. Через пару минут стали стучать уже в дверь. Прислушавшись, Ангел понял, что там двое. Он притащил из ванной пару ведер воды и разлил их на полу. Быстро поставил и включил несколько телевизионных ламп. Подготовил камеру. Ящик с дымовыми шашками стоял в самом захламленном углу в монтажной, пришлось повозиться, а в двери уже ковырялись отмычкой. Ангел, ступая осторожно, прошел через белое пространство комнаты к сейфу, набрал подсмотренный код и достал оружие.

Потом он включил камеру, отодвинул на двери длинный засов и медленно открыл дверь на себя.

Два бравых мальчика, постояв несколько секунд, ринулись в квартиру. Они растянулись на мокрых голубых плитках почти одновременно и проскользили еще по инерции. Выругавшись, попытались быстро встать, но продолжали падать, как в смешном кино. А из углов странной белой комнаты на них надвигался белый клубящийся дым, как в фильмах ужасов.

— Атас! — крикнул один из них. — Газы!

— Да нет, — сказал от двери Ангел. — Это дымовые шашки.

С перепугу мальчикам показалось, что низкорослый худой человечек держит у себя на плече что-то вроде небольшого дальнобойного орудия. Отмахиваясь от клубов дыма, они встали и достали оружие. Один из них не выдержал слепящего света и выстрелил в лампу. Лампа вспыхнула и взорвалась.

Ангел спокойно продолжал снимать.

— Ну ты… — неуверенно сказал стрелявший, тяжело дыша. — Что это ты делаешь тут, придурок?..

— Отойдите немного в сторону, — сказал Ангел, — вы закрываете второго актера.

Нервный мальчик поднял руку и навел на Ангела пистолет.

— Эй, — сказал второй, — нам сказали привезти его, а не… — Он убрал оружие и улыбнулся Кумусу.

— А я что, по-твоему, делаю! Брось это с плеча! — скомандовал нервный Ангелу. — Пойдешь с нами!

— Куда бросить? — изумился Ангел и перестал снимать.

— На пол, идиот!

— Вы с ума сошли, — сказал Ангел и обиделся.

Нервный выстрелил. Камеру вышибло из рук Ангела, она с грохотом упала на пол. Ангел смотрел на черное месиво у его ног с таким отчаяньем и ужасом, открыв рот, что стрелявший захохотал.

Тогда Ангел левой рукой почти ленивым движением достал из-под рубашки навыпуск свой пистолет и выстрелил в смеющееся лицо.

Второй мальчик не сразу понял, что произошло. Он попытался поднять свое оружие, но Ангел угрожающе крикнул и навел на него пистолет. Потом Кумус сделал несколько приказаний очень нехорошим тоном, продолжая угрожать пистолетом. Убитый напарник лежал в луже воды, разбросав руки. От лица почти ничего не осталось. Мальчик впервые видел смерть так близко, он недавно работал у Феди.

— Мне только приказали привезти Стаса Покрышкина, честное слово! Я не виноват, что этот… разбил вам камеру! Не надо со мной ничего делать!..

— Замотай своего парня в одеяло и отвези его.

— Куда? — спросил мальчик, цепенея.

— Куда хочешь, он не вампир, он вандал! И передай, что Стас уехал, а белые лягушки прекрасно едят вареную колбасу.

— Совершенно верно! — поспешно согласился мальчик на всякий случай.

Он замотал напарника в одеяло, с трудом взвалил его на плечо и, стараясь не упасть на мокрых плитках, очень медленно и осторожно вышел на лестницу.

Когда он дожидался лифта, сдерживая дрожь в коленках, дверь внизу открылась и старческий голос прокричал:

— Милицию вызывать, или опять фильм снимаете?

— Все в порядке! — закричал мальчик, заталкивая труп в лифт, — Снимаем фильм, не беспокойтесь!

Через час к Феде привели совершенно безумного, отбивающего дробь зубами, молоденького исполнителя.

— Голуба, — сказал удивленный Федя. — Кто это вас так?

— Не знаю… Не помню, он не говорил. Он только обозвал убитого… неприличным словом и просил передать, что белые лягушки все едят и едят… эту… вареную колбасу, а Стаса нет, он уехал. Он снимал нас камерой.

Ева задумчиво смотрела со ступенек на Володю. Еще один букет роз. Володя улыбался ей замерзшими губами и махал рукой.

— Ты разоришься, — сказала Ева, подходя к нему. — Я и так готова все тебе отдать, бесплатно. Ты мог бы зайти внутрь и подождать меня в теплом коридоре.

— Никакой романтики, — протестующе сказал Володя. — И потом, вдруг меня захотят арестовать? Смотри, как я подозрительно выгляжу.

Ева открыла дверцу своей машины. Они уселись. Ева задумчиво перебирала холодные головки роз у себя на коленях.

— Твоя сестра уже вышла?

— Не знаю. Я не видел, а что?

— Подождем ее. Будем отдыхать вместе.

— Слушай, — неуверенно сказал Володя, — может, не надо? Далила… Ей это может не понравиться, он наговорит тебе чего-нибудь.

— Ей понравится, — пообещала Ева, заводясь. — Мы ведь и так неразлучная троица, а?

На ступеньки управления вышла Далила. Она постояла немного, натягивая перчатки.

Ева просигналила несколько раз. Далила удивленно подошла к машине.

— Садись. — Ева показала рукой назад. — Семья будет в сборе, едем отдыхать и веселиться.

Далила наклонилась и внимательно посмотрела на брата. Володя открыл дверцу.

— Садись, я честно поделю букет пополам. — Ева уговаривала себя успокоиться, но красные пятна на щеках разгорались все ярче.

— Букет — тебе, — сказал Володя и захлопнул посильней дверцу возле Далилы.

Ева отъехала. Вслед за ней отъехали еще две машины и повели Еву, почти не прячась.

Ева выбрала кафе наобум, по внешнему виду, спросила нервно и громко у гардеробщика, курят ли здесь. Столик выбирала Далила. За соседним столом уселась мрачная парочка. Двое мужчин лениво заказали кофе и играли в коробок спичек. Через стол сел раздосадованный Волков, он заказал минеральную воду и два бутерброда.

Ева встретилась глазами с одним из играющих в коробок. Ее осмотрели внимательно и профессионально, запоминая. Ева удивленно посмотрела на Волкова, Волков пожал плечами. Он заметил, что Еву «ведут», сразу, только не мог понять, то ли произошла накладка в управлении и ей прислали профессиональную охрану, забыв освободить его, то ли это действительно те, от которых Еву надо охранять.

— По-моему, это твой оперуполномоченный. — Далила кивнула на Волкова.

— Охраняет. — Ева лениво разглядывала меню.

Володя скучал, рассматривая свои руки.

— Ну, родственнички, как будем дальше организовывать семью? — Ева сделала заказ и отбросила цветную бумажку.

— Я чувствую, что ты меня пригласила, чтобы устроить представление, так ведь? — Далила старалась поймать взгляд Володи.

— Нет. Я действительно хочу обсудить, как именно мы будем в дальнейшем трахаться и жить втроем.

— Девочки, — сказал Володя, — может, я выйду освежиться, а вы пока без меня подеретесь?

— Сиди, — сказала Далила, заводясь.

— Ты-то нам и нужен, — заверила его Ева.

— Не делай из меня клопа, который лезет в твою постель! — сказала Далила с чувством.

— А я не против, чего уж там, так даже будет проще! А, Володечка? Тебе тоже будет удобней, не надо будет бежать к сестре после каждого нашего свидания и докладывать ей, что и как и в какой момент я сказала!

— Я только хотел помочь, — сказал грустный Володя. — Это же ненормально — так переживать из-за работы.

— Ты, моя лапочка, хотел помочь. Сначала ты хотел научить меня правильно питаться кашкой на завтрак, а потом быстро побежал к сестре, рассказать, какие ужасы я говорю в постели. А твоя сестра — классный специалист в психоанализе, — она знаешь, куда побежала? К моему начальству, доложить: Ева Курганова в постели говорит то-то и то-то, вы уж примите меры, она не поддается лечению!

— Нет!.. — сказал Володя и посмотрел на Далилу.

— Да! — сказала Ева.

— Я только хотела, чтобы к тебе приставили охрану! Я не желаю тебе зла, а брат рассказал мне все это случайно, ты его достала описанием своих подвигов, убийств и всего такого.

— Девочки, подождите, вы что, все это — серьезно? Далила, как же так, ты же говорила, что когда человек видит во сне, как он совершает акт насилия…

— То это поддающееся лечению неуравновешенное состояние, и не более того, да? — Ева стукнула рукой по столу, печально звякнули фужеры.

— Нет, она говорила, что это скрытые сексуальные потребности, которые человек не способен реализовать.

— Заткнитесь оба! — Теперь по столу стукнула Далила.

— Да! — поддержала ее Ева. — Что подумает обо мне охранник! Он весь набит этими самыми скрытыми сексуальными потребностями!

Волков отложил бутерброд и сцепил зубы.

За соседним столом двое перестали подкидывать коробок.

— Мой брат, — продолжила Далила, приглушив голос, — поделился со мной своими страхами о тебе, не более. Я не собираюсь лезть к вам в постель, я уже говорила тебе, что не желаю с тобой больше видеться!

— А я, наоборот, предлагаю трахаться втроем, это сэкономит мое время на выяснениях, кто кому чего сказал, а твое — на воспитании младшего братишки. И потом, — Ева погладила Далилу по щеке, — я от тебя без ума с того самого момента, как увидела тебя.

Далила вскочила и быстро ушла. Толстый ковер приглушил ее возмущенные каблуки.

— Ева, — сказал неуверенно Володя, — извини, я действительно…

— Ты очень любишь свою сестричку, да? Недостаток мужского воспитания, я понимаю, тебя вообще в детстве били за болтливость?

— Да я действительно решил, что у тебя кошмары наяву, правда, а этот твой вопль про удавку, которую ты забыла! Это же любого мужика в постели испугает!

Ева откинулась на спинку высокого резного стула, выдохнула и посмотрела на Волкова. Волков невозмутимо вытирал рот салфеткой.

— Володечка, — сказала Ева и наклонилась поближе. — Ты не ори так, дорогой, а то меня пристрелят прямо здесь, за столом. Вот ты испугаешься!

Володя неуверенно усмехнулся и стал оглядываться. Волков смотрел на него злобно, в упор. Двое играющих в коробок — благожелательно и с сочувствием. Один даже подмигнул дружески, мол, «баба, что с нее взять!»

— Я не собираюсь верить во всю эту галиматью… Шпионы, слежка, убийства, планы всякие, это бред! Бред! Я ухожу. Ты добилась своего, ты испортила мне вечер.

Принесли заказ. Володя уже встал, он оглядел заполнившийся стол и радостно потиравшую руки Еву.

— Я отужинаю на славу! — сказала она, подвинув к себе сразу две тарелки. Володя засмеялся.

— Это мне принесли, — он указал на одну из тарелок.

— Поздно, — ответила Ева с набитым ртом, — я два дня толком не ела, у меня разыгрался аппетит. Я буду прописывать тебя с сестрой всем, у кого плохой аппетит.

— Давай мириться! — сказал Володя и сел.

— Не подлизывайся, все — мое!

Один из игравших в коробок вздохнул, встал и пошел к телефону. Он доложил, что ничего интересного пока не происходит, если не считать, что две очень клевые девочки в кафе битый час уговаривают одного идиота переспать с ними двумя, а тот против. Одна обиделась и ушла, а нужная им девочка теперь ест все, что заказано на троих. По этому поводу он еще поинтересовался, можно ли им с напарником хотя бы поесть в свое удовольствие, пока она так оттягивается. Ему назвали сумму, в которую они должны уложиться.

— Ладно, — сказала Ева через некоторое время, — ты можешь съесть эти пирожные.

— Почему мы не можем просто лечь в постель и расслабиться, молча? — спросил грустный Володя. — Обязательно что-то выяснять?

За соседний столик принесли еду.

— Вот видишь, люди просто пришли поесть, а ты выдумываешь Бог знает что. Я и так знаю, что ты самая-самая.

— Спорим, что если я сейчас встану, они подавятся? — Ева встала и пошла к выходу.

Сидящие рядом выругались и схватились за салфетки, вытирая руки и рот.

— Расслабьтесь, мальчики, — Ева помахала им рукой, — я просто хочу писать.

Они сели, неуверенно глядя друг на друга.

— Она смотается, иди за ней. — Один из них прихватил с тарелки большой кусок мяса, положил на хлеб и быстро вышел.

— Ребята, вы что, серьезно? — Володя, развернув стул, смотрел, как смотрят неожиданное представление, — весело, но с ухмылкой недоверия.

— Закрой пасть, — сказали ему, чуть приподняв борт пиджака и демонстрируя кобуру. — Лучше посчитай свои деньги: если она тебя кинула, ты за все платишь, импотент.

Теперь Волков решил позвонить в управление. Он стоял у телефона, стараясь не терять из виду столик, где рассчитывали Еву.

Ему сказали, что никаких распоряжений на ее счет не поступало, профессиональной охраны не приставлено. Его обещали подменить к полуночи.

Тогда Волков, прикусив губу и напряженно обдумав ситуацию, дождался, когда мимо него прошла к выходу Ева со своим ухажером, за ней, ковыряясь в зубах спичкой, прошли двое, сидевшие за соседним столиком. Волков задержал одного из них за рукав пиджака. Плотный невысокий мужчина равнодушно смотрел мимо Волкова, продолжая насиловать пломбу во рту.

— Мне нужно поговорить с твоим боссом, — быстро и тихо сказал Волков.

Его напарник, помоложе, нервничал и не спускал глаз с садившейся в машину Евы.

— Я передам твое пожелание, — ответили Волкову, так и не посмотрев ему в лицо.

Волков быстро выбежал из кафе, садясь в выделенную ему служебную машину, старался не потерять из виду уплывающий в начавшемся снеге красный хвост «Жигулей».

Все три машины остановились у дома Евы. Ева, помахав рукой Волкову, обняла Володю сзади и прошла с ним в подъезд.

Через три минуты к машине Волкова подошел плотный. Волков напрягся, заметив его издалека, и достал оружие. Ему тихо постучали в окно и показали маленький радиотелефон. Волков опустил стекло.

Несколько секунд он смотрел на телефон, не двигаясь, по его виску скатилась капля пота. Плотный не торопил, стоял, оглядывая окна дома. Волков шумно сглотнул и взял телефон.

— Да, — сказал он охрипшим голосом.

— Слушаю тебя. — Голос на том конце был густой и тягучий.

— Ваши люди… следят за Евой Николаевной. — Волков теперь сидел весь мокрый, прилипла к спине рубашка.

— Это кто? — спросили его недоуменно. — Это следователь? Ева… Николаевна?

— Да. Нет. В общем, я знаю, что вам надо. — Теперь, когда Волков сказал это, он уже не мог повернуть обратно, он успокоился и осел на сиденье расслабленно.

— И что же это такое?

— Надо встретиться.

— Зачем? — Сочный голос искренне удивился.

— Ну… это дорогая информация.

— Это мне решать, дорогая или очень дорогая, внакладе не останешься. Говори, не тяни мое время.

Такого Волков не ожидал. Он надеялся, что до встречи выяснит хотя бы приблизительно, где Ева прячет Слоника.

— Она сделала это в тюрьме. Она сделала этот побег. Она меня подставила, использовала и бросила.

— Как? — спросили на том конце.

— Ну, она все со мной обговорила, но речь шла о другом человеке, а когда я…

— Эй, я спрашиваю, как она это сделала?

— А!.. Это… Она вывезла его в фургоне с бельем. Шофер ничего не знал, произошла накладка, за рулем должен был быть я, но бежать должен был другой. Так она сказала.

— Тебя найдут, — сказали ему и прекратили разговор.

Волков заторможенно протянул телефон в окно.

Он лихорадочно перебирал в уме все, что сказал, он назвал только одно имя — ее. Потом Волков устал бояться и переживать, сделал несколько дыхательных упражнений и, открыв дверцу машины, медленно погрузился в себя, отстранившись от мокрой зимы и всего происходящего, поэтому совсем не обратил внимания на старика, сверившегося с чем-то по бумажке и вошедшего в подъезд.

Плотный с телефоном как раз подошел к своей машине и кивнул на старика молодому. Молодой выбежал быстро, не таясь, зашел за стариком в подъезд и выяснил, к кому именно старик направлялся. Старик звонил в квартиру на третьем этаже.

Ева вышла из душа и задумчиво осматривала голого, растянувшегося на тахте Володю. Когда позвонили в дверь, Ева приложила к губам указательный палец, укуталась в большое полотенце и взяла из своей сумочки пистолет «ТТ». Она подошла к двери, неслышно ступая босыми ногами, и посмотрела в глазок.

— Это я, детка. — За дверью стоял Казимир, стараясь отдышаться.

Ева удивленно распахнула дверь.

— Извини. Без приглашения и с пустыми руками. Детка, тебе надо спрятаться подальше, я случайно услышал разговор.

— Проходите же! — Ева почти силой затащила его в кухню и усадила.

— Мы все ходим под Богом, и вмешиваться в свою судьбу бессмысленно и глупо, но иногда хочется верить, что нужно только подсуетиться, куда-то прибежать, и все! Что-то изменится, кого-то спасешь… Это детское в человеке, тебе не кажется?

— Налить чаю? — спросила Ева.

В кухню зашел Володя, надев джинсы.

— Нет, радость моя. Приветствую вас, молодой человек, вы очень красивы. Да. Что я хотел сказать? Возьмем, к примеру, мою дочь. Вы, вероятно, уже знаете мою дочь, я столько о ней рассказываю. Я всем рассказываю, всем, кого кормлю. Если я спрошу, как моя дочь готовит те пирожки, кто-нибудь обязательно скажет. А ведь ее нет, моей дочери нет уже давно. Она умерла, ее нет.

Ева показала жестами Володе уйти.

— Она умерла, а в моих рассказах выходит замуж, ругается с мужем, рожает детей, разводится. Это так все странно. Если бы она жила на свете, наверное, все так бы и было, навряд ли бы мы жили вместе. Она была бы далеко, выходила замуж, рожала. Я бы ее не видел, а просто знал о ней, так какая же разница, спрошу я вас? Какая разница для меня? Никакой. Что я хотел сказать? А, да. Некоторые люди, которых я кормлю… Они не очень хорошие люди, но кормить, как и лечить, надо всех, правда? И потом, когда я вот так оживляю свою дочь, я уже Не понимаю толком, что хорошо здесь вокруг, а что плохо. Ты очень красива, моя дочь не так красива, она растолстела с годами. Да. Тебе хотят причинить зло, а ты самая красивая из всех женщин, которых я когда-либо видел. Поэтому я и решил сказать тебе об этом. Я принес тебе адрес. Это адрес моей дочери. Правда, все это странно? Дочери нет, а адрес есть. Так вот. Это в Польше, возьми, уезжай сразу. Вот тебе деньги, у меня много денег, зачем они мне. Я представляю, как через несколько лет вдруг решу приехать на родину… к дочери, а там ты с детишками, поляки настоящие очень красивы! Вот и получится, что я изменю своими фантазиями мир, а?

Ева стала на колени возле Казимира и обхватила его ноги руками.

— Ну-ну! — погрозил он ей пальцем, освобождаясь и вставая. — Ты очень красива и очень раздета, и ты совсем не моя дочь, а? Раз ты не в Польше и без детишек? Я лучше пойду, а то твой молодой человек набьет мне лицо.

— Как ты могла? — спросил повышенным голосом Володя, когда Ева закрыла дверь и устало села у стены на пол. — Ты взяла деньги у сумасшедшего старика, ты ходила перед ним в одном полотенце! И что это за прыжки с пистолетом, хватит на меня давить!

— Действительно, хватит! Снимай штаны, займемся делом!

— Нет, — отбивался Володя, начав дрожать от ее прикосновений.

— Да у нас с тобой ничего другого так хорошо не получается.

Володя отнес Еву в комнату, положил ее очень осторожно на ковер и провел руками от груди вниз, к бедрам, снимая полотенце.

В дверь позвонили. Володя заметил почти неосознанное движение Евы к оружию: не открывая глаз, она протягивала руку к своему пистолету на стуле. Володя раздраженно схватил его первым и зашвырнул подальше. Потом он лег на Еву, прижимая ее своим телом и не давая ей пошевелиться, сцепив свои пальцы с ее и расставив далеко в стороны руки.

Выбившие дверь люди Макса — их было трое — ворвались в квартиру и уставились на голую парочку на полу. Один из них хотел пройти в комнату, но его остановили.

— Не мешай, — сказали ему. — Видишь, люди трахаются!

Володя повернул разгоряченное лицо и собрался выругаться от души, когда беспокойный исполнитель подбежал и ударил его по голове. Володя обмяк, успев совершенно искренне удивиться, что и отразилось на его лице перед тем, как он дернулся расслабленно и затих на Еве. Ева сбросила его с себя осторожно, села, обняв колени руками, и быстро оглядела комнату, ища пистолет.

— Вам кого, мальчики? — спросила она, вздохнув.

— Нам бы Еву Курганову. — Мальчики совершенно заторможенно смотрели на Еву, только ударивший Володю ощупывал одежду, валявшуюся на полу.

— Это я. Я вам нужна голая или одетая?

Мальчики неопределенно хмыкнули и переглянулись. Ева отыскала взглядом пистолет и поняла, что не достанет его в два переката по полу. Старший из исполнителей еще раз внимательно осмотрел Еву, потом возбужденных покрасневших мальчиков и отрицательно покачал головой. Мальчики грустно вздохнули и сняли со стула одежду Евы. Ощупывая каждый предмет, они бросали ей по очереди маленькие трусики, колготки, невесомую блузку, свитер и шерстяные брюки.

Когда Ева оделась, старший потребовал показать ему удостоверение или паспорт. Ева протянула руку к сумочке медленно, один из мальчиков успел проявить рвение и схватил сумочку первый.

— Ничего, — сказал он, быстро пошарив в ней и доставая документы.

— Она, — удовлетворенно сказал старший, посмотрев паспорт. Он снял в коридоре с вешалки куртку, ощупал ее и подождал, пока Ева обуется.

Ева присела, завязывая шнурки. Посмотрев осторожно через плечо назад, Ева отметила, что все мальчики стоят профессионально, достаточно далеко от нее. Одним броском не достать.

Спускались по лестнице не спеша, Ева шла второй, никто из мальчиков так и не нарушил дистанцию.

Выходя из подъезда, Ева задержалась, с удовольствием вдыхая холодный мокрый воздух. Она огляделась и увидела машину Волкова, недалеко от нее другую, которая вела ее от управления, но еще стояли черная «Волга» и новенький блестящий джип. Из «Волги» вышел мужчина и шел к машине Волкова. Он уставился на Еву в окружении мальчиков, неуверенно остановился и оглянулся на свою машину. Из нее вышел еще один и стоял, разглядывая группу у подъезда.

— Эй, — крикнул он неуверенно. — Это что тут такое? — Он приехал с напарником сменить Волкова, только что съел полкило горячих пончиков и предполагал вполне спокойно их ночью переварить, сидя в машине у подъезда.

Старший из исполнителей быстро затащил Еву в подъезд и прикрыл ее собой, наставив на нее оружие — короткоствольный автомат, приказав не двигаться. А двое других открыли огонь по машине и по любителю пончиков.

Волков судорожно завел свою машину и успел развернуться до того, как его стали поливать из автомата. Ему изрядно попортили бампер, но он успел вырваться из двора, сшибая по пути лавочки и мусорные баки.

Еву провели к джипу и быстро затолкали на заднее сиденье.

Выглянувшие в окна любопытные жильцы увидели у подъезда черную «Волгу» и двоих валяющихся на земле мужчин. Они громко и возмущенно стали переговариваться, ругая распоясавшуюся мафию, наиболее смелые спустились во двор. Приехавший по вызову патруль определил по документам убитых, что они работали в специальном охранном агентстве МВД.

Еву отвезли недалеко, в центр города. Открыв металлические ворота, джип въехал в большое складское помещение. Ярко светили лампы дневного света, заливая голубым свечением штабели коробок и две машины в глубине длинного ангара. Еву осторожно и крепко взяли за руку чуть повыше локтя, обозначив болезненным толчком в бок дуло автомата. Подвели к металлической двери, набрали код. Старший из группы поднял голову к небольшому глазку видеокамеры. Дверь щелкнула и открылась.

Ева увидела огромную комнату с множеством уютных уголков, образующих самостоятельные места отдыха, с набором диванчиков, кресел, со своим освещением, небольшими столиками и телевизорами. Таких мест было пять. Почти в середине комнаты стоял огромный стул, на нем сидел огромный человек, задумчиво грызя спичку. Возле него словно заблудился крошечный столик на колесиках с бутылками, стаканами и ведерком со льдом. Сзади странного толстяка стоял другой стол, большой, с металлической столешницей, внутри которой была дыра. На столе лежали инструменты, назначение которых Еве было совершенно непонятно, но они пугали своей схожестью с хирургическими.

— Птичка прилетела, — сказал задумчиво Макс, разглядывая Еву. — Проблемы были?

— Да как сказать. Она была не одна и только-только устроилась потрахаться.

— Какая все-таки неожиданная штука — жизнь, — обдумав полученный ответ, заметил Макс.

Исполнители неуверенно топтались, Макс предложил им выпить и уехать «баиньки». Через три минуты Ева услышала слабый щелчок двери за ними. Она напрягала глаза, стараясь разглядеть, нет ли в этих кучках расставленной мебели кого-нибудь.

— Мы с тобой одни, — заметил Макс ее внимание. — Будем ужинать, я не люблю есть один. Для этого нужно сначала познакомиться. Привет, как поживаешь?

Ева смотрела в опухшее лицо. Маленькие, близко посаженные глазки черными бусинами выглядывали из-под узкого осевшего лба. Она оглядела складки подбородка, лежащие на груди, подмокшую под мышками футболку, из коротких рукавов которой выпирали вздувшиеся мышцы, словно огромную резиновую куклу надули, забыв отключить регулятор. Необъятные и бесформенные штаны Макса натягивались на ляжках, собираясь треснуть. Из-под штанин вдруг неожиданно, даже стыдливо, выглядывали голые и странно маленькие ступни.

— Вашими молитвами, — сказала Ева, вздохнув.

Она еще не успела испугаться, только подлая усталость давала о себе знать. Ева закрыла глаза и раздраженно подумала, что жизнь наказывает ее именно теми кошмарами, которыми она мучила себя сама. Она вспомнила психолога, который просил ее описать образ мужчины, вызывающий отвращение. Даже тогда, представив этого условного мужчину, она не смогла так безобразно его раздуть, обрить и наградить запахами, которые сейчас навязчиво потянулись к ней от толстяка.

— Называй меня Макс и говори «ты», а то мне хочется оглянуться, когда меня множат. Ты потеешь, — заметил задумчиво Макс, потянув носом.

— Ты тоже. — Еве стало смешно.

— Ну, это я еще не ужинал. Давай по-быстрому решим нашу проблему, поедим и расстанемся друзьями.

— Давай, — согласилась Ева и огляделась.

— Возьми вон там стул и садись поближе. И добро пожаловать в мир мужчин!

Ева проследила за толстой сарделькой пальца, показывающей в глубь комнаты, принесла стул и с облегчением села, сжав коленки руками.

— Ты увезла Слоника из тюрьмы. Где он и чего ты хочешь?

— Он мой, — сказала Ева категорично.

— Слушай, я хочу ужинать в приятной компании, разговаривать и дружить. Утром придут другие люди, они будут разбираться с тобой по-своему. Тебе может это не понравиться, потому что они не станут с тобой есть, у них к женщинам другое отношение.

— Я же не отбираю у тебя твои игрушки, — тихо сказала Ева. — Я поймала Слоника, он мой.

— Ты влезла в подготовленный побег, потому что тебе сказал об этом Король.

— А ты убил Короля? За ужином, да?

— За завтраком, — уточнил Макс.

— Устрицы, — грустно сказала Ева.

— И отличное вино, имей в виду.

— Значит, ты уже получил свое.

— Не путай меня, ничего я не получил. Я не собирался его убивать, он меня довел, он меня дразнил… Не заставляй меня ошибиться и с тобой. Не хочешь сразу говорить, где Слоник, скажи тогда сначала, чего тебе надо.

— У меня политические требования.

— Чего? — удивленно спросил Макс.

— Это значит, что я хочу влезть в систему.

— Я тебя не понимаю, а когда я не понимаю чего-нибудь, я злюсь, а когда я злюсь…

— Ладно, рассказываю. Я хочу вернуться в отдел по расследованию убийств. — Ева загнула мизинец. — Второе, я хочу знать имя человека из органов, а еще лучше его файл и код, который вытащил милиционера Слоника из провинции и послал на дело первый раз. И третье, соответственно, имя человека, который заказал побег.

— Все? — ошарашенно спросил Макс.

— Пока все.

Макс запыхтел и достал откуда-то из-под себя маленький магнитофон, уложил его между ляжками. Потом покопался в кармане огромных штанов и осторожно поднес к уху телефон, нажав ногтем кнопки.

Ничего не говоря, он взял магнитофон и приставил его к мембране телефона. Через несколько секунд в трубке возмущенно забулькало, Макс послушал, уставился на магнитофон и перемотал пленку. Опять приставил его к телефону. Выждал несколько минут. Послушал телефон. Отложил ненавистные хрупкие предметы и одобрительно посмотрел на Еву.

— Ты получишь, что хочешь, но насчет информации о заказчике, это под вопросом. Это зависит от того, в каком виде мы получим Слоника. Ну, где он?

— Сначала вы выполните мои требования, и в течение суток Слоник будет у вас, или я назову место, где он находится.

Макс удивился и рассердился одновременно.

— Это ты зря, — хмуро сказал он. — Скажи, где он, и я, так и быть, не буду с тобой ужинать.

— Сначала моя должность и информация. Звони.

— Чего мне звонить, я на этот счет уже получил все инструкции. Будешь говорить?

Ева молчала, разглядывая приборы на металлическом столе.

Макс вздохнул, встал со стула и подошел к столу. Одна часть стола откидывалась, как крышка у парты, а потом и вовсе снималась с петель. Макс привычно отставил ее в сторону, а под дырку поставил на пол пластмассовый поднос. Аккуратно сложил инструменты, принес две тарелки и две серебряные ложки с очень длинными ручками в виде тонко переплетенной проволоки. Поставил со столика на колесах два тонких стакана, налил желтое вино и довольный оглядел стол.

— Готово, — сказал он Еве, кивая на стол. — Присаживайся поближе, сейчас приведу ужин.

Ева, не понимая, смотрела, как очень большой Макс прошел к устроенному углу и вывел оттуда за руку небольшого ребенка, плохо справляющегося со своими ногами. Ребенок смотрел перед собой бессмысленно, открыв рот и пуская слюну. Ужас холодными лягушачьими лапками провел у Евы по спине.

— Ты! Ты же говорил, что мы одни! — Ева не могла отвести глаз от лица ребенка, ребенок услышал ее голос, нашел глазами лицо Евы и уставился в него так же бессмысленно.

— Так это же ужин! — Макс подвел ребенка к столу, примерил его и стал подкручивать ножки у стола, поднимая его до уровня шеи ребенка.

Потом Макс невесомо поднял ребенка и поставил его на поднос. Прикрепил снятую часть стола, голова ребенка теперь находилась как раз в вырезе. Ребенок переступал ногами, треща пластмассой.

— Я советую приступить побыстрей, по опыту знаю, что они начинают пугаться и портят весь ужин. — Макс поднес поближе свой стул и показал жестом радушного хозяина на место напротив себя.

«Это сон, — сказала себе Ева. — Не надо бояться, я не боюсь, это только сон…»

— Что будем есть? — спросила она, как во сне.

— Мозги, — ответил Макс, любуясь головой в столе. — Только сначала надо немного побрить… Иногда я ем и так, но этот уж очень спокоен, успею побрить.

— Ты людоед? — спросила Ева плохо двигающимися губами.

— Какая разница, — сказал Макс, ласково обривая опасной бритвой верх головы мальчика. Мальчик водил глазами по кругу и трогал столешницу руками снизу. — Я такое в кино видел, только там обезьяну ели, но в ресторане! Понимают люди толк в еде. Надо есть все, когда оно еще живое, через полчаса это уже мертвечина, ее есть нельзя… Вот так… Еще чуть-чуть, теперь уберем все. — Макс аккуратно щеткой сметал волосы со стола, любуясь своей работой. — Опять же поднос… Тоже необходим… Когда это… умирает, кое-что вытекает, а я человек чистоплотный… Я санитар даже в каком-то смысле, ведь это не человек, понимаешь? Ты садись, сейчас приступим.

— Нет, — сказала Ева, схватив себя за волосы на висках. — Не делай этого, я все скажу… Я клянусь. — Она упала на колени и поползла. — Как только ты отпустишь его… Как только ты его отпустишь… Клянусь, честное слово, отпусти!!

— Нет, так не пойдет. Я должен поужинать.

— Тогда жри, подавись! Но я ничего не скажу.

Макс задумчиво осмотрел обритую голову, вздохнул и стал откреплять крышки стола.

Ребенок выполз на четвереньках из-под стола и разглядывал Еву завороженно, пуская слюну.

— Говори. — Макс обиженно сопел.

— Пусть он выйдет.

— Говори. Я же тебе верю. Если я его отпустил, сегодня я его не съем, так и быть.

— Пусть он выйдет! — Ева подползла совсем близко к Максу и смотрела снизу на огромную гору, расплывшуюся над ней на стуле.

Макс с досадой достал пульт и нажал кнопки. Он вывел ребенка за руку в темный ангар и оглянулся на Еву:

— Заберешь его, когда все скажешь. Говори.

— Я убила Слоника. Он в больничном морге, больница тридцать один. Все.

Она, все еще сидя на полу, смотрела, как Макс усаживается на стул и наливает себе вина. Ее тошнило и трясло.

— Все, значит. — Макс вертел тонкий бокал в огромной руке.

Ева осторожно встала и подошла к нему сзади.

— Я его задушила, — сказала Ева почти шепотом. — Ты не поверишь, он почти не сопротивлялся.

— Так бывает! — согласился Макс, не поворачиваясь. — Человек иногда чует свой конец и не противится. Вот так. А ты думала, я тебя пытать буду, бить, да? Я очень мирный человек, видишь, я тебя пальцем не тронул. Выключи магнитофон. — Макс показал рукой в сторону угла, из которого привел ребенка, и повернул голову.

Тогда Ева сильно и даже ласково обхватила его голову правой рукой, помогая левой продолжить поворот. Она почувствовала внутренним сгибом руки потную кожу на лбу Макса.

Макс сначала ухмыльнулся, потом почувствовал, как ее пальцы больно захватили его ухо. Он отбросил бокал, судорожно дернув рукой.

Ева напряглась вся, задрожали ноги, изогнулась назад спина. Она выдохнула и резким движением дернула голову Макса еще дальше в сторону и одновременно на себя, назад. Пальцы левой руки почувствовали странные мягкие складки чуть ниже затылка, Ева растопырила их как можно шире и сделала последний резкий рывок вправо и назад. Она успела вспомнить твердую голову Волкова на тренировках и увидела выпученные красные глаза задохнувшегося Макса, прежде чем стало тихо-тихо.

Макс расплылся в большом резном стуле с подлокотниками огромной тушей, из открытого рта на подбородок потекла слюна.

Ева заставила себя быстро подойти к креслу и грохнуть магнитофоном об пол. Только потом она судорожно, со всхлипыванием, вздохнула и завыла, плача и зажимая рот рукой.

Взяв первую попавшуюся бутылку, она выпила из горлышка, закашлялась и пошла к двери.

Дверь была закрыта. Ева подергала ее, с ужасом разглядывая пластинку с кнопками-цифрами. Можно будет просидеть не один день, подбирая код.

«Всё, соберись, ты его уничтожила. Нет, посмотри, иди и посмотри! Может быть, он в обмороке? Не может! — Ева разговаривала сама с собой вслух. — Не может, ты слышала хруст! Но ведь он не человек. Иди и проверь. Потому что он тебя сожрет, если еще жив».

Ева подошла сзади и потрогала артерию на шее. И сразу же вспомнила, как он только что открыл дверь.

Она с отвращением залезла в карман Макса и вытащила пульт.

Стала нажимать кнопки лихорадочно, выключая и включая свет, музыку, телевизоры, кондиционер. Наконец щелкнула дверь.

— Я свободна! — сказала она и только тут почувствовала себя, все еще напряженную спину, странно сжатые ноги, и поняла, что ей надо немедленно в туалет. — Машины… там стояли машины. Вывести ребенка. Куда же я его дену, Господи! Где у этого придурка туалет? Работает ли пульт на вторую дверь, из ангара? Если нет — пробьет ли ее машина? Да где же этот туалет, черт его побери!

И Ева, быстро расстегнув брюки, присела возле одного из кресел в уютном уголке.

Она вышла в плохо освещенный ангар. Дрожь не проходила.

— Эй! — позвала она неуверенно. — Эй, мальчик, ты где?

Тишина, а потом она разглядела слабое шевеление в одной из машин. Она радостно подошла к машине и увидела наставленное на нее дуло пистолета. На заднем сиденье сидели двое очень южных мужчин уже немолодого возраста. Они плохо говорили по-русски, потом оказалось, что они были турками, а не чеченцами, как подумала Ева в первый момент. Она села в машину, один из турок, улыбаясь, разглядывал ее удивленно и восхищенно, наставив пистолет, а второй сходил в «комнату отдыха». Там он нашел разбитый магнитофон и забрал оттуда пленку.

В машине они поговорили по-своему, завели мотор и на практике выяснили, пробьет ли такой дорогой и хороший джип металлические ворота.

Джип оказался что надо. Со страшным грохотом он прорвал ворота и вылетел на ночную улицу. При таране Еву подбросило вверх, и она ударилась головой. Прежде чем Ева потеряла сознание, она увидела желтый раскаленный поток московских огней, ворвавшийся в нее.

Через несколько минут в проеме разгромленных ворот показалась маленькая фигурка мальчика со странно обритой головой.

Он смотрел на освещенную улицу и сосредоточенно выковыривал что-то из носа.

Федя поговорил с «мохнатым» уже после того, как его исполнители нашли Еву. Этот разговор был короткий, «мохнатый» орал в телефон громко, Федя морщился. Получалось, что самая красивая баба города зачем-то сделала большую гадость Феде и украла Слоника. Федя вздохнул. Он вспомнил Наталью, ее необыкновенно белое тело, длинный разрез глаз в пушистых ресницах. Утреннюю прорубь недалеко от бани, и как он сам стоит, поеживаясь, а Наталья скидывает шубу и прыгает в ночной рубахе, звеня тонким ледком, в мутную темень воды… А вдруг она чего с собой сделала? Федя вскочил было, потом плюнул в сердцах и сел. «Паспорта-то нет… На кой ей нырять в прорубь с паспортом?!»

Федя посмотрел на часы. Следователя уже привезли к Максу. А этот ее напарник хорош, что и говорить… Федя достал телефон.

— Это я, — сказал он тягучим голосом. — Нашли чего по этому шустренькому?

Феде отвечали долго, он кивал головой. Открыл ящик старинного столика, достал красивый, тонкой работы кинжал и залюбовался на отблеск света на длинном лезвии.

— Ты вот что, — сказал он, уколовшись острым концом кинжала и пососав палец. — Ты этого мальчика отблагодари. Завтра утром поедешь в его управление и отблагодаришь как следует, ну, ты меня понял.

Федю спросили, не воспитать ли шустренького оперуполномоченного до хорошего исполнителя в органах, раз уж он сам к ним попросился. На этот счет у Феди была твердая установка: во избежание дальнейших неприятностей напросившихся к нему либо устранять, либо благодарить и забывать. Своих людей Федя всегда выбирал сам.

Сантехник Володя, пошатываясь и сшибая стулья, нашел выключатель, зажег свет и осмотрелся. Очень болела голова сзади. Пощупав огромную шишку, Володя рассмотрел на ладони кровь.

— Ева!.. — позвал он, почти плача, потом сел на пол и увидел пистолет.

Его одежда валялась кучей на полу. Опрокинутый стул и сдвинутый в сторону стол, никакого разорения, нет следов борьбы. Все ушли и выключили свет. Володя быстро оделся, подошел к двери, потом решил все-таки осмотреть квартиру. В кухне открылась форточка, небольшой сквозняк шелестел зелеными долларами, засыпавшими пол.

Володя вспомнил старика, который приходил предупредить Еву. Его надо было срочно найти, старик должен был знать того человека, который это сделал. А где живет старик, должна знать Далила! Она как-то рассказывала про потрясный ужин в квартире старого поляка.

Володя обрадовался, что можно что-то делать, заспешил, по лестнице сбежал через две ступеньки и налетел на двух милиционеров, поднимавшихся в квартиру Евы Кургановой. Володя рванулся, расталкивая их, и был задержан до выяснения обстоятельств.

Обстоятельства выяснялись почти три часа. Сначала Володя кричал и требовал, потом просил, чуть не плача. В пятый раз рассказывал очередному чину, как видел Еву в последний раз, в пятый раз показывал шишку на затылке и стучал отчаянно кулаками по столу. Для себя он определил, что про поляка говорить нельзя. Он вдруг как-то сразу понял, насколько это все серьезно, и прокусил губу, вспоминая свои насмешки над Евой.

Потом он дал подписку о невыезде и вырвался на ночную улицу почти невменяемый.

Доехав на такси к дому Далилы, Володя уговорил себя успокоиться, но Далила, открыв дверь в ночной рубашке, сразу с ужасом уставилась в его безумное лицо.

— Еву увезли, когда мы были вместе, когда мы… это самое… Меня ударили по голове, я зашвырнул ее пистолет, он мне действовал на нервы, ты должна немедленно вспомнить, где ты ела с Евой у старика-поляка, — выпалил Володя, схватив Далилу за плечи и тряся.

— Сядь! — сказала Далила, начав дрожать всем телом.

Она освободилась от рук брата и закрыла дверь. Потом стала подталкивать его к кухне, закрыв дверь комнаты, где спал сын.

Володя набрал стакан воды из-под крана ч выпил с жадностью. Он рассказал Далиле, как провел три часа в милиции, как именно он лежал на Еве, когда получил по голове, и потребовал, чтобы она быстро вспомнила, где живет поляк, раз уж она, Далила, во всем виновата.

— Почему это я виновата? — шепотом спросила Далила, быстро заплетая пушистую желтую косу. — Ты хочешь вляпаться еще во что-то, зачем тебе этот поляк? Пойми, ты ничем ей не поможешь! Это не твои игры!

— Я запрятал ее пистолет в одном месте! — тоже шепотом сказал Володя, шипя Далиле в лицо. — Ты хоть понимаешь, что этого бы не произошло, если бы не твои идиотские объяснения, твоя долбаная психология! Я был бы начеку! Я бы хоть пистолет ее не забросил, как… как последний!.. Господи, это все из-за меня! И из-за тебя. — Он опять схватил Далилу и потряс. — Ты ни черта не смыслишь в людях, а я-то считал тебя специалистом!

— Брось меня! — Далила извернулась и укусила Володю за руку, он отпустил ее, взмахивая кистью руки. — Это ты ничего не понимаешь!

— А-а!! Ты сделала это специально! Ты специально несла всякую чушь про ее комплексы, у тебя выходило, что она просто хочет привлечь мое внимание, привязать меня, этакая фантазерка с вывертом!

— Противный глупый мальчишка, застрявший между пятнадцатилетием и старостью! Тебе нужен кто-то, кто виноват? Так посмотри на эту рожу! — Далила сунула близко к самому лицу Володи небольшое зеркальце, приплюснув ему нос.

Володя вышиб зеркальце из ее руки и надавал ей пощечин, Далила наклонилась и протаранила его живот головой, после чего они свалились на пол и сцепились, выдергивая друг другу волосы и кусаясь. Они катались по полу, насколько это позволяло пространство небольшой кухни, стараясь не шуметь, только иногда кто-нибудь из них громко вскрикивал.

Устав и обессилев, они затихли, все еще сцепившись, и заплакали. Сначала Далила, всхлипывая и дергая носом, а потом и Володя, молча вытирая несколько щекотных дорожек слез на висках.

Рано утром, около семи часов, сын Далилы обнаружил мамину кровать пустой, сонно заглянул в ванную, а потом прошел на кухню.

Потирая глаза и зевая, мальчик спокойно рассмотрел спящих на полу Далилу и Володю. У Далилы под глазом сочно темнел синяк, у Володи запеклась кровь на длинных царапинах на щеке, но они лежали крепко обнявшись, и лица их были спокойными.

Мальчик переступил через спящих и стал наливать чайник.

Гнатюка вызвали на место происшествия ночью. Он в полном недоумении осмотрел квартиру Евы Кургановой, кухню, засыпанную долларами, и поинтересовался, не нашли ли ее оружие. На улице ему быстро показали, расстегнув черные мешки, лица двух охранников. Он приказал своим сотрудникам проехать с ним к Волкову, и через полчаса испуганный, но принявший душ и переодевшийся Волков подробно рассказывал, как он испугался, как стреляли по приехавшей охране, как затолкали Еву в машину, номер которой он не видел, зато хорошо запомнил номер первой машины, которая «пасла» Курганову от работы до дома.

Гнатюк не сказал ни слова. Он молча смотрел в лицо Волкова, приглаживающего постоянно во время своей исповеди мокрые волосы со лба назад, к затылку. Потом Гнатюк сделал то, о чем еще долго будут изумленно вспоминать сопровождающие его сотрудники. Он прошел в ванную комнату Волкова, одежда кучей валялась на полу. Гнатюк отбросил лежащую сверху рубашку, майку, взял в руки джинсы и вытащил из них трусы, темнеющие довольно большим коричневым пятном. Гнатюк поднял эти трусы вверх, разглядывая, и слегка потянул носом, хотя запах был слышен даже стоящим в коридоре.

Лицо Волкова пошло красными пятнами, Гнатюк протянул ему трусы и только тут заговорил.

— Если бы не эти обделанные трусы, которые действительно доказывают, что ты испугался, я бы тебя арестовал немедленно — за соучастие в похищении. Твое счастье, что ты не успел их постирать, — сказал он и уехал.

В машине Гнатюку сообщили о вызове в один из складов в центре, из которой вырвалась большая заграничная машина, пробив ворота. Прибывшая милиция обнаружила внутри склада жилой павильон и в нем мужчину неопределенного возраста с большим деревянным клином в груди. При обыске в ангаре обнаружены: автомобиль иностранного производства, большая партия комплектов для алмазообрабатывающих машин и мужчина среднего возраста, прятавшийся среди коробок и отказывающийся отвечать на вопросы. Владельцу ангара позвонили, он едет.

Гнатюк подъехал к ангару одновременно с Федей.

Федя показал документы и прошел в ангар вместе с работниками управления. Он осмотрел стол, внимательно склонился над Максом, обошел павильон, заметив на полу разбитый магнитофон. Ему закричали грубо и предупредили об отпечатках пальцев.

— Кто это сделал? — спросил Федя, проведя ласково рукой по бритой голове Макса.

— Это я сделал! Я! — закричал незамеченный Федей в темном углу небольшой всклокоченный человечек в наручниках. — Это я убил Макса-людоеда, я, Ангел Кумус!

Федя с таким недоумением уставился на Ангела, что Гнатюк вздохнул. Он надеялся, что хозяин склада хоть что-то понимает в этой чертовщине.

Приехавший врач сказал, что по предварительному осмотру смерть Макса наступила от сильного смещения либо перелома шейных позвонков. Федя опять уставился на Кумуса, вытерев ладонью пот с лица.

— Это я сделал! — кричал Ангел, прикованный наручниками к стулу и топавший в исступлении ногами. — Он ел детей!

Федя сообщил, что ничего, кроме джипа, не пропало, подписал протокол и вышел из ангара к своей машине, в которой его ждал секретарь.

— Она там? — спросил секретарь.

— Нет. Там какой-то хлюпик орет, что это он сломал шею Максу, а потом заколотил ему клин в сердце, это все ненормально, так не может… Так не должно быть!!

— Да это Ангел Кумус, он безобиден, — сказал секретарь.

— Макс собирался ужинать, — сообщил Федя тихо.

— Это проблема, — согласился секретарь. — Но ведь у него справка была, откуда ты мог знать, что именно едят на ужин твои работники.

— Нет кассеты из магнитофона.

— А вот это самое плохое. Кто взял, как думаешь?

— Я не могу думать, я первый раз в таком дерьме: Максу ломают шею, баба сбежала на джипе, потом пришел этот идиот с клином!.. Так бывает только в кино… я не знаю, так не бывает! Сломать Максу шею!

— Ну ты же знаешь, Макс такой беззащитный, когда ест.

— Либо он не успел поесть, либо съел на этот раз все вместе с одеждой, — задумчиво предположил секретарь.

Ева Курганова очнулась в машине, когда турок, сидевший с ней на заднем сиденье, отложив пистолет, двумя руками расстегивал на ней брюки, сопя и убежденно лопоча что-то в лицо. Его напарник за рулем иногда возбужденно оглядывался, стараясь не пропустить самое интересное. Ева зажмуривалась от боли в голове, лицо турка расплывалось и множилось черными усами. Она уговорила себя собраться, взяла турка за волосы сзади, откинула его голову, внимательно посмотрела в глаза и улыбнулась лукаво, проведя медленно указательным пальцем по улыбке, чуть раздвигая губы.

Турки быстро посовещались и остановились, въехав в подворотню. Пока шофер выбирался из машины, чтобы сесть третьим сзади, Ева очень удивила возбужденного турка, наставив на него его же пистолет. Турок неуверенно улыбнулся и протянул руку к оружию медленно и удивленно. Ева сразу выстрелила, и шофер, уже открывший заднюю дверцу, полез к кобуре, отпрыгивая. Потом он увидел наставленное на него дуло и побежал, подпрыгивая на ходу и вскрикивая, потому что Ева стреляла по ногам, иногда зажмуривая глаза от сильной боли в голове. Турок забежал во двор и спрятался. Когда джип отъехал, он осторожно вышел к подворотне и обнаружил своего напарника раненого, лежащего на мокром асфальте.

Ева бросила машину почти сразу, нашла телефонную будку и застыла в ней, прижав к себе трубку телефона. Под унылый гудок она вдруг поняла, что есть только одни человек, которому надо звонить, и набрала номер телефона Хорватого.

— Это Ева. Помоги по старой дружбе. У меня, наверное, сотрясение мозга. Я сделала побег Слонику из тюрьмы, меня пытаются выкрасть — сначала наши, теперь, похоже, турки. Тихвинский переулок, я на улице.

Хорватый прижал трубку своего телефона к груди, закрыл глаза и застыл на несколько секунд. Потом он осторожно оглянулся на спящую жену — она была беременна, плохо спала и раздражалась по малейшему поводу.

— Я приеду к тебе, — сказал наконец Хорватый тихо. — Что там у тебя рядом, магазин, аптека?

— У меня тут небольшая церквушка, да, и аптека есть.

— Подойди к аптеке, присядь где-нибудь, я помигаю фарами.

Хорватый быстро одевался, мучительно раздумывая. Одевшись, он решительно вздохнул и набрал номер телефона. Он сначала не поверил Еве насчет этого побега, но, быстро сопоставив некоторые факты, понял, что все это не бред.

По телефону Хорватый говорил короткими фразами, стоя по стойке «смирно». Его пожурили за нервозность и посоветовали не ездить на встречу и не мешать разобраться с этим делом Главному разведывательному управлению.

— Она это все сделала по глупости! — повысил голос Хорватый.

— Не мечи икру и не создавай панику. Разберемся, — ответили ему и положили трубку.

Хорватый сел, окаменев. Он вспомнил, как Ева пришла к нему домой и задавала странные вопросы. Он знал, как там разбираются. Почему она позвонила ему? Она назовет его. Большие неприятности. Глупость в государственном масштабе. Прощай, звездочка.

— Не мечи икру. Не мечи икру, — повторял он, как заведенный.

Хорватый проверил свое оружие и осторожно щелкнул дверью, выходя. Он все повторял и повторял про икру, в машине двигался автоматически, через полчаса он заметил, что небо стало светлеть. Он вздохнул глубоко, перестал бормотать и понял, что едет убить Еву.

Хорватый приехал первый. Въезжая медленно и почти бесшумно в узкий переулок, он наткнулся взглядом на небольшие, чуть подсвеченные холодным рассветом купола церкви.

Сигнал тревоги поступил на пульт управления в шесть тридцать утра, через семь минут группа захвата была у Тихвинского переулка.

Гнатюк узнал о происшедшем в семь двадцать, его попросили приехать к аптеке в Тихвинском и поговорить со свидетелем. Наметился след Евы Кургановой.

Свидетелем оказалась невысокая полная женщина. Мария Игоревна работала этой ночью, дежурила в аптеке. Моргая белесыми ресницами и постоянно вытирая рот рукой, она выслушивала вопрос, внимательно склонив голову набок. Потом повторяла последние слова, опять думала и начинала отвечать с вопроса.

— Когда я ее заметила?.. А как не заметить? Фонари хорошо горят, она медленно подошла и села вот тут, скрючившись, — женщина показала сквозь стеклянную витрину аптеки на улицу, — тут ниша такая. Она и села. Мне ее с краю видно было, сидит, дрожит. А когда пистолет она достала, я сразу подумала — все! Наркоманка, будет грабить аптеку. Я пошла звонить. Куда я звонила… А куда я могла звонить? В милицию звонила, ноль-два! Они мне и говорят, посмотри, говорят, внимательно, может, это и не пистолет. А я что, пистолетов много видела, да еще и ночью. Может, говорю, и не пистолет. Тогда, говорят, тетка, звони, когда начнет стрелять, вот так! Я пошла смотреть, чего она делает. Она вот так скрючилась, холодно ведь! Сидит, дрожит. Я стою здесь, у окна, смотрю. Я вот так присела за витриной, меня не видно, а она сидит. Тут машина тихо так едет, вон оттуда. Какая машина?.. А я по чем знаю, какая она? Машина и машина, едет тихо. Эта сидит, не встает, вжалась в стену. Я смотрю. Машина давай фарами мигать. Она сидит. Я подумала, может, померла. У нас в прошлом месяце так один бомж и помер, прям вот тут, у двери, но не в мое дежурство. Потом смотрю — не померла. Тихо так распрямляется, встает. Только она встала, а с той стороны еще две машины. Вот этот, который представительный лежит, — Мария Игоревна показала на улицу пальцем, — ну, который приехал первый, он тоже заметил машины, вышел и стоит. Она, бедняжка, от стены отошла, один шажочек сделала, а тут еще две машины! Вон оттуда! Да громко, с визгом, на полном ходу! Я думала, в аптеку врежутся. Этот, первый, закричал: «Ева! Ева!» — я уже говорила вашим, я хорошо это слышала, у меня хороший слух! Она и побеги к нему! А он и выстрелил! В нее! Она упала, за бок схватилась. Тут все стали стрелять. Которые приехали вторые, верно, чеченцы. Черные, страшные и орут не по-нашему. Которые последними прибыли, вон та машина стоит, справа, так в специальной форме были и в шлемах, у них, получается, только одного и ранили. У чеченцев сразу упали двое, а этого, представительного, я не знаю, как убили, потому что не выдержала и побежала в коридор звонить. Я, значит, опять — ноль-два, и кричу, все, мол, уже стреляют и уже точно из пистолетов и автоматов! Куда женщина делась?.. Куда она могла раненая деться? Ее чеченцы в машину затащили, считай на ходу втаскивали, у нее ноги еще волоклись по дороге, а потом затащили… Эти, в шлемах, стреляют, стреляют, а все мимо. Ну, потом все тихо стало, мне, значит, стучат в дверь и спрашивают: «Это вы вызывали?» Я открыла, говорю, два раза вызывала, если бы вы, охламоны, приехали сразу, когда она только пришла! А они спрашивают: «Ну и что тут у вас случилось?» Так и спросили. Я говорю, ничего не случилось, постреляли маленько, а так все в порядке, аптека цела, можете уезжать. Потом приехали другие, а потом еще вы, я уже третий раз рассказываю, запишите меня на магнитофон, устала.

Гнатюк вышел в холодное утро. Хорватый лежал, раскинув руки, у своей машины. Гнатюк задумчиво постоял над ним и пошел посмотреть на других убитых. Раненого спецназовца увезла «скорая». Гнатюк чудовищно устал и ничего не понимал.

На утренней оперативке в управлении Гнатюк сообщил, что на магнитофоне со склада, на стуле с убитым и на металлической двери есть отпечатки Евы Кургановой. Описав вкратце происшествие в Тихвинском переулке, Гнатюк предложил такую версию:

— Ева Курганова после похищения ее из квартиры пыталась сбежать из склада. Ничего не скажу про убийство охранника склада, ему свернули шею, но была ли это Ева — вопрос. Дальше она звонит человеку, которому доверяет, и называет место, где будет ждать его. В это место приезжают одновременно: представитель управления Хорватый — один, на личной машине, две специальные машины по захвату из отдела по борьбе с терроризмом и две машины с турецкими боевиками. В ходе перестрелки Хорватый погибает, двое турок убиты, спецназовец ранен.

— Пока неясно, — сказал он в напряженной тишине, — с какой целью турки затащили раненую Курганову в машину и увезли. По сводкам на этот час, среди убитых она не обнаружена. Получается тут неувязочка, склад принадлежит одному воротиле, а лет пять назад просто бандиту Федьке-Самосвалу. И турки здесь никаким боком не лепятся.

Весь отдел по особо опасным сидел затаившись. Ни звука, люди старались даже дышать тише. В этой странной и совсем нерабочей тишине открылась дверь.

— Разрешите обратиться? — Молоденький дежурный стоял у двери вытянувшись, он немного оробел от устремленных на него глаз.

Гнатюк изумленно округлил глаза, хотя давно уже отучился чему-либо удивляться: дежурный прижимал к себе пачку долларов в банковской упаковке.

— Докладывай, — сказал Гнатюк.

— Человек, представившийся курьером, просил передать это оперуполномоченному Волкову за вчерашнюю информацию. Прибыл на мотоцикле, номер записан! Разрешите передать?

Гнатюк открыл рот, но сказать ничего не смог. Он шумно сглотнул и уставился, как и все в кабинете, на Волкова.

Волков поднял голову — с начала оперативки он сидел понурившись — и изумленно уставился на пачку долларов. Потом лицо его залила краска.

— Передайте, — очень тихо, почти шепотом, сказал Гнатюк.

Дежурный подошел к Волкову и протянул пачку. Волков не шевелился. Дежурный озадаченно оглянулся и положил пачку Волкову на колени.

— Разрешите идти?

Гнатюк неопределенно махнул рукой, он постарел мгновенно и уродливо, лицо его словно онемело.

— Ну, дела, — протянул Демидов. — Родная мафия к нам на оперативку скоро будет присылать цветы и шампанское. Будем дружить, так сказать, отделами!

— Встать! — крикнул Гнатюк Волкову. Волков медленно и неохотно поднялся. Пачка долларов упала на пол.

— Твои? — спросил Гнатюк. Волков посмотрел удивленно.

— Я спрашиваю, ты заработал эти деньги? Почему тебе их доставляют на рабочее место, догадываешься?

— Меня подставили, — сказал Волков и ухмыльнулся. — Это же и дураку понятно, я видел их, они хотят меня убрать, — добавил он неуверенно. — Да если бы я это заработал, как вы говорите, на кой им сюда деньги тащить и меня выставлять?!

— А что я должен думать? Ты охраняешь Еву Курганову, пропускаешь к ней в квартиру бандитов, даешь ее увезти, сам сматываешься, а на другой день получаешь вознаграждение! Слишком много собирается в одном месте неувязочек для простой подставки. — Гнатюк достал платок и вытер лицо. — Оформи протоколом, — он показал пальцем на деньги, — и вместе со своим объяснением принесешь через полчаса в мой кабинет. Свободен.

Гнатюк ждал Волкова, положив на стол крепко сжатые кулаки. Волков не опоздал, пришел ровно через двадцать девять минут. Гнатюк стал читать объяснительную, потирая висок и морщась.

— Тебе есть что сказать? — спросил он, дочитав.

— Есть, товарищ полковник. Насчет убийства этого… Максима..

— Короче.

— Мне кажется, это сделала Ева Николаевна.

Гнатюк удивленно поднял бровь:

— С чего ты взял? Ты видел эту тушу?

— Нет, но мне говорили… Понимаете, она со мной занималась, я учил ее правильному захвату при сворачивании шеи.

Волков замолчал, опустив глаза. Гнатюк смотрел на него спокойно, хорошенько рассмотрел, во что Волков одет. Ладная и стройная фигура Волкова словно расстроила Гнатюка, он вздохнул и опять потер висок: голова болела отчаянно.

— Вот что, Волков… Я тут подумал… Лучше тебе, Волков, сменить место работы, если ты меня хорошо понимаешь.

— Никак нет.

— Значит, никак и нет. Ладно. Сделаем так. Ты у нас человек новый, должен присмотреться к суровым будням, у нас работа, знаешь, не сахар… Ты в каком отделе? Финансовые преступления… Будешь переведен в отдел по розыску пропавших, у меня там хороший человечек работает, исполнительный, пойдешь к нему. И поскольку у него работы невпроворот, все морги — твои.

— Не понял.

— Ну что тут непонятного. Поступает заявление об исчезновении, невозвращении домой, побеге, первым делом смотришь сводки и едешь в морг, осматриваешь всех неопознанных, приметы, то-се… А я лично прослежу, чтобы ты каждый день тщательно выполнял свои обязанности. Опять же все «подснежники», все «поплавки», все «ежики» и «шкварки» — все твое! Ты будешь их смотреть первым. Я вижу, ты удивлен, почему это я именно тебе поручаю такое важное дело? Или ты не понимаешь, что такое «шкварка»? «Шкварка» — это сильно обгоревший труп, а «подснежник» — это оттаявший весной, а «поплавок» — понятное дело, это когда человек в воде уже вздулся и всплыл.

— Разрешите!..

— Подожди, еще «ежики» есть — эти особо интересные, эти бывают без головы, без пальцев, короче, изуродованные до неузнаваемости. Да что я тут тебя уговариваю, тебе все объяснят в отделе, потихоньку втянешься.

Через десять минут Волков принес своему начальнику рапорт об увольнении.

Феде удалось заснуть только на рассвете. Он успел добежать до большой и очень нежной белой лошади, почти прикоснулся к ней рукой, но тут его потряс за плечо секретарь. Федя бессмысленно смотрел несколько секунд в красивое бело-розовое, как у всех рыжих, лицо, потер глаза и сел, зевая.

Уже было утро, холодное и серое, — настойчивое напоминание о скорой зиме. Старые ходики показывали почти девять.

— Есть информация, — сказал секретарь, протягивая Феде чашку кофе.

Федя с отвращением отвел рукой чашку, плеснув горячую коричневую жидкость на одеяло. Он встал, еще раз широко зевнул, длинная ночная рубаха упала до пола. Федя задумчиво смотрел на икону в углу. Секретарь подумал, не собирается ли Федя перекреститься. Но Федя только нахмурился: все эти иконы, часы-ходики, половики и горшки с цветами, на которые постоянно натыкался его взгляд, мучили его напоминанием о пропавшей Наталье.

Федя прошлепал босыми ногами на кухню, вынырнувшая вдруг Матрешка прошмыгнула к столу и стала наизготовку.

— Ну ты, чучело. Умеешь с миксером обращаться? — Федя выложил на стол все, что надо было перемешать.

Матрешка взбила три яйца, стакан томатного сока, добавила соли, осмотрела еще два зеленых плода, похожих на обросшие нежной щетинкой яйца. Подумала и очистила мерзкую мохнатую кожицу, прежде чем затолкать и их в миксер.

Рассмотрев это месиво на свет, сплюнула, налила два тонких стакана и исчезла бесшумно в одном из углов.

Федя перестал почесываться и рассматривать холодное утро за окном. Он с удовольствием выпил все из стаканов, потянулся и приготовился к неприятностям.

Секретарь начал с того, что в восемь утра позвонил человек из разведуправления, заказавший побег Слоника. Он рассказал о перестрелке рано утром в одном из маленьких переулков.

— Турки! — закричал Федя и стукнул кулаком по столу.

— Такие вот дела, — подвел итог секретарь. — Давай прикинем, что имеем.

— Она украла Слоника для турок! Да она… Турецкий агент! Красивая баба в милиции, это, знаешь, не так просто!

— Я собрал материал по ней быстренько, мало верится, что она — турецкий агент. Она вообще в это время находилась под домашним арестом в связи с убийством на допросе подсудимого.

— Нет, ну что за женщина, а? А я так и не увидел ее ни разу!

— Это третье убийство на допросах за месяц, — остудил пыл Феди секретарь.

— Она что, того? — Федя покрутил пальцем у виска.

— Ты помнишь, что она потребовала в обмен на Слоника?

— А? Да. Очередной борец за справедливость, так, что ли? Ну что за жизнь, что за. Как же так, турки! Это просто щелчок мне по носу, и все! — Федя тяжело зашагал по комнате, потирая слева грудь. — Тошно мне! Я должен ее найти, я хочу ее увидеть и поговорить с ней.

— Она может быть уже мертвой, была сильная перестрелка.

— Хамид! — крикнул Федя громко и радостно. — Хамид, ну! Хамид, — орал он исступленно, раздражаясь изумлением секретаря.

— Хамид-паша, — задумчиво сказал секретарь. — Но при чем здесь он, он ведь в Стамбуле?

— У него самый дорогой и самый лучший публичный дом из русских девочек. Но он единственный турок, которого я знаю, да и то он не турок, а таджик!

— Но ведь он в Турции, я не понимаю…

— Ай, какая разница! Слушай сюда. Позвонить Хамиду, рассказать про красавицу, которую таскают по Москве турки. Позвонить заказчику и узнать, закончена ли вся эта возня со Слоником, или его еще надо искать. Узнать, куда денут эту… как мы ее назовем?

— Это проблема, трудно сказать, — протянул секретарь.

— Проблема так Проблема! Узнать, куда денут эту Проблему красивую. Если оставят в живых и бросят, я ее хочу! Я хочу ее! — орал Федя исступленно. — Если увезут с собой, я хочу ее найти! Я хочу ее любую — изуродованную, наркоманку — любую! Я хочу с ней поговорить, — сказал он, немного успокоившись.

Тревожно звякнул разбитый с перепугу Матрешкой стакан где-то на кухне.

— Федя, — неуверенно прошептал секретарь, — может, водочки?

Исполнительный эфэсбэшник Сергей Ковалев в одной из больниц нашел невостребованный труп, чудом успев осмотреть его до захоронения в общей могиле. Затаив дыхание, Ковалев склонился над мертвым Слоником и долго рассматривал темную полосу у него на шее. Потом он достал фотографию Слоника и задумчиво сравнил.

Через час полный рапорт Сергея Ковалева лежал у его начальства. Начальство задумалось и приказало все проверить еще раз. Другие исполнительные мальчики быстро поехали в морг и сняли у трупа отпечатки пальцев. Начальник Сергея Ковалева дал сам себе полдня на обдумывание этого странного события. Все в его организации были уверены в том, что Слоник сбежал, и не без помощи определенных лиц. Начальник Сергея Ковалева позволил себе позвонить одному из этих лиц и поинтересоваться, как бы это высокопоставленное лицо назвало человека, который украл Слоника, убил его и честно положил труп в морг.

После продолжительного молчания в трубке прозвучало гнусное, но задорное ругательство, и начальник Ковалева так и не понял, относилось ли это ругательство к убившему Слоника или к нему…

После этого странного разговора труп Слоника быстро увезли из морга больницы. Упакованный специальным образом, Слоник должен был улететь в Стамбул и там неожиданно найтись, когда это понадобится. Федю обозвали плохим словом по телефону. Сергея Ковалева повысили в звании и перевели в другой отдел, и он решил отпраздновать это событие, пригласив армейских дружков. Волков первый раз в жизни жестоко напился на этом празднике, расслаб и рассказал громко, за столом, историю неудачного побега «большого киллера» из тюрьмы, ругая последними словами женское коварство и красоту. Обалдевший Ковалев не поверил ни одному слову, но Волкова обнимал, обещал пристроить его в хорошее место или самому бросить все и открыть с ним на пару частное детективное агентство.

Потерявшую сознание Еву привезли в маленькую двухкомнатную квартирку в пятиэтажном доме. Закутанная в черное женщина умело обмыла рану в боку и туго перебинтовала Еву. В тесной кухне двое мужчин спорили, размахивая руками. Женщина убрала окровавленные тряпки и сказала, что нужен врач — вытащить пулю. Мужчины опять заспорили. С улицы пришел худенький черноволосый мальчик, он снял ранец, вытер рукой под носом и сел возле Евы, разглядывая ее. Ева на несколько секунд открыла глаза и увидела красивое детское лицо. Она хотела закричать мальчику, чтобы он спасался, а то его съест большой и страшный Макс, приподнялась для крика и опять потеряла сознание. Мальчик провел рукой у нее по лбу и вытер руку о рубашку. Потом он быстро оглянулся на голоса в кухне и потрогал пальцем, очень осторожно, запекшиеся красные губы. Ева замотала головой, что-то шепча.

Трое взрослых, продолжая спорить, вошли в комнату, и мальчик сел в угол, положив голову на колени и продолжая наблюдать за Евой. Он внимательно рассмотрел, как ее раздели наголо. Женщине не очень нравилось все это, она раздраженно отдавала приказания. На Еву одели красное весьма откровенное белье, пояс и черные чулки. Потом кое-как вдели руки в кружевные рукава атласного халата и положили опять на кровать.

Мужчина позвонил по телефону и на плохом русском языке поговорил со знакомым доктором. Он просительно улыбался, словно его собеседник был рядом, чуть кланялся и кивал головой.

Мальчик проскользнул в ванную, заперся там, прижимая свою руку ко рту, сдерживая звук. Он закрыл глаза, тяжело дыша, а потом едва успел помыться — женщина, его мать, стала стучать и ругаться. Ей надо было выстирать все после перевязки.

Доктор приехал скоро, раздраженно бросил пальто в руки встретившего его турка. Последний раз его сюда приглашали для избитой до полусмерти проститутки. Доктор чуть остановился в дверях комнаты, заметив красное белье и кружева. Но к его удивлению, женщина была очень красива, ухожена и в хорошей спортивной форме. Он осмотрел ее бок и раздраженно стал объяснять, что такие вещи оперируют в больнице, что надо было предупредить заранее, что нужны инструменты, что это все — черт знает что!..

Женщина с сыном заперлись. Мужчина ласково взял доктора за рукав.

— Нельзя говорить, — сказал он, глядя доктору в глаза огромными и словно удивленными глазами. — Все нельзя по телефону, да? Она хорошая девочка, хорошая, как это, очень дорогая, да? Случайно стреляли, задели, очень случайно.

— А-а-а! Черт с вами. — И доктор пошел звонить.

Ему привезли большой черный чемоданчик. Подготавливая все к операции, он быстро перебирал в уме знакомых врачей в больнице.

— Я еще ничего не знаю, ничего! — Он замахал руками в перчатках. — Я не знаю, где пуля! Я попробую это сделать и буду сидеть здесь часа два. Но если станет хуже, я отвезу ее в больницу.

Мужчины переглянулись и подумали, что жалко будет пристрелить такого хорошего доктора.

Доктор подумал и удивился сам себе, почему его так волнует эта женщина? Подумаешь, еще одна проститутка, стоит ли из-за нее идти на конфликт и терять такой хороший приработок?

Ева подумала, что спасена, — она очнулась, открыла глаза и увидела доктора в халате и со шприцем в руке.

— Доктор, — прошептала она с трудом, — помогите мне.

— А куда я денусь, — ответил ей доктор и ободряюще улыбнулся.

Через полтора часа и доктор, и мужчины, и Ева спали. Осторожно вышла из комнаты женщина, наклонилась над Евой и лицом почувствовала, что та уже не пышет жаром. Женщина улыбнулась и засмотрелась на Еву тем странным отсутствующим взглядом, каким иногда глядят на воду или на спокойное пламя.

Ева проснулась поздно вечером из-за сильной жажды. Она попробовала пошевелиться, в боку было больно, кружилась голова. Приподняв голову, Ева увидела, что у кровати сидит маленький и смешной турок, в рабочей одежде и берете. Ева профессионально скользнула взглядом по его рукам и испугалась. Это были очень ухоженные и слабые руки с безупречным маникюром. Турок смотрел на нее задумчиво, как на редкое насекомое, с налетом изумления и брезгливости. Черты лица у него были не правильными, как у хорошего комика.

— Я хочу пить, — сказала Ева. — Кто здесь главный?

Слабый намек на улыбку на смешном лице.

— Чего тебе надо?

Турок молча и удивленно продолжал смотреть на Еву. Ему только что сообщили, что заказанный побег исполнен, что все в порядке и Слоник благополучно отбыл в Турцию. Турок спросил, правда ли, что дело сделала женщина. После долгого молчания большой и дорогой чин из ГРУ сказал, что не обсуждает своих специальных агентов с заказчиками. Теперь турок пытался понять, что за игру с ним ведут, и с удовольствием разглядывал «специального агента».

— Где Паша Закидонский? — спросил турок тонким и противным голосом и показал Еве кассету. — Какая такая больница?

— Опять сначала. — Ева вздохнула. — Мне это надоело, я буду говорить только с вашим главным.

— Здесь я главный.

— С таким-то тенорком? — Ева откинулась на подушку и с тоской посмотрела на стол. Там слабо светился длинный и тонкий стакан.

— Ты сказала этому… большому человеку, что убила Пашу.

— Слушай, если при тебе начнут жрать ребенка, ты и не то скажешь! Дай мне попить, я тебе объясню, почему хочу говорить только с твоим хозяином.

Смешной человек задумался. Потом согласно кивнул и налил Еве полный стакан воды.

Ева с удовольствием дождалась, открыв рот, пока скатится последняя капля.

— Я в детстве, — сказала она, отдышавшись, — когда очень хотела пить, представляла, что иду по пустыне. Жара, песок, а там, далеко, в горячем воздухе стоят пальмы, течет ручей. Надо только иметь терпение и дойти. — Ева поняла, что нельзя говорить о смерти Слоника либо надо тянуть время. Должны же ее в конце концов найти! — О чем я говорила?.. А, почему я хочу только с хозяином… Ну, сам посуди. Меня вытащили из квартиры практически голую. Привезли не к хозяину, а к больному идиоту, который стал при мне жрать… Нет, не могу. Как только он подавился, появились твои соотечественники, стрельба, то-се. У тебя нет такого чувства, что это еще не все? — Ева устала говорить, но испуг изобразила хорошо — турок быстро оглянулся. — Вот увидишь. Меня захотят выкрасть еще какие-нибудь исполнители. И так будет продолжаться до бесконечности. Да! Выход один: поговорить сразу с твоим хозяином. Твой хозяин скажет другому, хозяину другого места… — «У меня бред», — подумала Ева. — Чтобы ты лучше все понял, мне кажется, что, как только я поговорю хоть с одним хозяином чего-нибудь в этой прибабахнутой стране, меня сразу оставят в покое. Потому что все хозяева, они заодно, понимаешь. Они — в системе! Они друг другом существуют.

Турок задумчиво смотрел на затихшую Еву. Потом он позвонил, чтобы посоветоваться. И ему сказали, какие, мол, проблемы, в самом деле! Хочет говорить с хозяином, так в чем дело, отвези ее к хозяину, тем более что Паша действительно может быть в Турции. А давить, сказали, не надо. Она слишком слаба, окочурится, а вдруг она и правда специальный агент! Не трогать, не злить, накачать ее как следует, хозяин разберется.

Ева почувствовала, что ее одевают. Потом ей профессионально сделали укол в руку, и она заметила, что мир резко изменился. Женщина красила Еве губы и одевала ее как куклу, а Ева полюбила эту женщину всей душой. Но не все вызывало у нее припадки любви. Рассмотрев себя в зеркале, одетую и раскрашенную очень оригинально, Ева сказала, указывая пальцем:

— Гнуснятина! Мне не идет такое красное! Гнуснятина, но вы все такие хорошие. Сделаете меня наркоманкой — пристрелю!.. — Ее держали под руки двое мужчин, и она погрозила им пальцем. — А вон там сидит тролль! — Ева нашла в зеркале отражение сжавшегося в углу мальчишки. — Ах ты проказник!

И смешной турок переоделся. В строгом костюме с галстуком он был нелеп и страшен.

— Будешь вести себя тихо, делать все, что скажем, через пару дней привезу тебя к хозяину. Называй меня Коля.

— Не пойдет! — замотала головой Ева. — Вот если ты выбьешь себе один глаз… правый!.. Нет, левый! Да! Вставишь металлические передние зубы и сделаешься китайцем, тогда — да!

Через два часа Ева стояла, пошатываясь, у регистрационной стойки в аэропорту. Молоденький милиционер с жалостью и отвращением смотрел на разукрашенную проститутку рядом с маленьким, увешанным золотом богачом. Богач отдавал приказания своему слуге или шоферу, тот держал нелепо одетую женщину под руку и иногда заботливо вытирал ей лоб платком. Маленький богач заметил внимание милиционера, заискивающе улыбнулся и кивнул на женщину:

— Перебрала немного… Бывает.

Богач был гражданином Турции, а говорил по-русски чисто. Женщина была русской, по паспорту Екатериной. Она летела с богачом в южный город. Милиционер смотрел на длинные стройные ноги из-под очень короткого кожаного плаща с меховой опушкой. Лиловые панталоны с кружевами до колен, черные чулки, туфли на высоких каблуках, красные перчатки, расшитый золотыми фигурами невесомый длинный шарф… Чего-то не хватало… Сумочки с косметикой? Багажа было мало. «Оттянутся пару дней в каком-нибудь дорогом пансионате — называется, отвезет девочку на юг»«, — подумал милиционер и попросил открыть большой саквояж.

— Вы летите практически в другую республику, вы это знаете? Это уже заграница. У вас есть украинские визы?

Богач кивал головой, напряженно следя за руками милиционера.

Странно, но и в дорожной сумке тоже не было ни одной женской тряпки.

Богач отошел к стойке и стал собирать документы и билеты. Женщина вдруг сказала тихо, но отчетливо:

— Лейтенант, передай в милицию, что меня увозят.

Державший ее под руку шофер богача улыбнулся и прижал к себе женщину посильней. Она прикусила губу. Теперь у нее еще и ноги стали подворачиваться, шофер почти что держал ее на весу.

— Скатертью дорожка! Москва чище будет. — Лейтенант вдруг рассердился неизвестно на что — женщина, что ли, уж очень хороша… если отмыть?

Он постучал по стойке, подзывая следующих пассажиров. Но через минуту что-то заставило его оглянуться. Женщина заходила в стеклянные двери на посадку, она тоже оглянулась. По ее подбородку стекала струйка крови из прокушенной губы.

Лейтенант чертыхнулся и пошел звонить.

— Слушай… Не знаю, как объяснить, но что-то мне не нравится. Турок один уезжает к морю с пьяной проституткой. Да нет, багажа мало и женских вещей нет, а так все в порядке. Осмотрел. Хорошо осмотрел. Она почему-то сказала, чтобы я позвонил в милицию и сказал, что ее увозят. А я откуда знаю, что дальше?! — закричал милиционер. — Совершеннолетняя, — он немного успокоился и разозлился на себя, — паспорт обычный, чего тут разговаривать, ты запиши, кому надо — разберется! Нет, не испугана, она пьяная была! Нет, не плакала, улыбалась как идиотка. Нет, не красивая, а очень красивая! — Лейтенант зло грохнул трубкой.

Он закончит дежурство и пойдет пить пиво в бар в аэропорту. Потом его подвезут домой, и он заснет в машине, привалившись неудобно к окошку и отлежав щеку. А дома не станет раздеваться, ляжет одетый на диван и провалится в сон, совершенно забыв про женщину в аэропорту, пока в восемь тридцать утра его не разбудит звонок телефона. Еще плохо соображая, он приедет в обшарпанное здание районного УВД и там с ужасом уставится на фотографию Евы Кургановой в милицейской форме, и в сердцах стукнет кулаком по столу, и опрокинет нечаянно пластмассовый стакан с карандашами и ручками. Эти рассыпанные карандаши на старом линолеуме возле начищенных до блеска чьих-то сапог… Это именно они станут магическим знаком страха и отчаянья. Лейтенант сделается отличным сыскарем, но всякий раз, когда он, уже капитан… майор… будет бессилен перед опасностью, на грязный линолеум будут сыпаться карандаши.

Далила долго сидела возле кабинета Гнатюка. Гнатюк ее видел, но не приглашал. Через два часа она устала сидеть, подошла к нему, запиравшему кабинет.

— Простите, я занят. — Гнатюк прятал глаза.

— Не закрывайте, я все равно с вами поговорю, лучше это сделать в кабинете, а не в коридоре. И имейте в виду, у нас очень мало времени.

Гнатюк посмотрел внимательно в лицо Далиле и заметил, что она в темных очках. Он показал жестом, чтобы сняла. Далила помедлила, вздохнула и показала отменный синяк. Тогда Гнатюк хмыкнул и открыл дверь.

— Кто это у нас так не любит современную психологию, а? Неужели нашелся нормальный человек и не позволил залезть к нему внутрь! Имейте в виду, я с удовольствием приму вашу жалобу на рассмотрение. Рассматривать я ее буду очень долго и досконально.

— Чтобы вам уж совсем поднять настроение, я скажу, что это сделал тот самый человек, который и рассказывал мне о Еве Николаевне.

— Молодец, мужик!

— Я передам ему вашу похвалу, он удивится, я всегда называла его мальчиком. Может, потому, что он младше меня. — Далила закинула ногу на ногу и спокойно выдержала округлившийся взгляд Гнатюка. — Я вообще к вам по делу, а не просто пришла показать синяк и поднять вам настроение. Я знаю, почему Еву выкрали и что от нее хотят.

— Это вы так… информацию так добывали? — Гнатюк осторожно прикоснулся к своему глазу.

— Нет. Это родственное. Я просто сложила вместе некоторые факты, и получилась законченная картинка.

— Валяйте… Я вас понимаю, работать в таком учреждении и не раскрыть страшного и запутанного дела, это просто было бы…

— Не насмехайтесь. Давайте разберемся вместе и посмотрим, что получается. Ева Курганова идет в контору, занимающуюся сантехническими работами, и просит там план коммуникаций тюрьмы. Несколько дней спустя в газетах и по телевидению сообщается о побеге очень важного преступника и исчезновении во время этого побега охранника. Ева взвинчена, нервы ее напряжены до предела, она случайно проговаривается ночующему с ней мужчине о том, что убила человека и потеряла при этом веревку, которой его убила. Она понимает, что за ней следят, в ночь ее похищения к ней приходит знакомый, который приносит деньги и просит ее скрыться, потому что она влезла в очень серьезное дело и испортила его. Она не успевает скрыться. Это то, что собрала вместе я. Впечатляет?

— Деньги у нее на кухне, это?..

— Да, это тот самый знакомый, о котором я сказала.

— Кто он? Откуда он узнал?

— А где она?

Гнатюк внимательно посмотрел на упрямо поджавшую губы Далилу.

— Слушай, девочка… Я понимаю, приятно ощущать себя умной и способной, но объясни, зачем тебе это надо?

— Вы мне не верите.

— Ты сказала много интересного, чтобы я просто так взял и не поверил. Сначала я позвоню кое-куда. Конкретно мне ничего не скажут, но слухи передадут. И вот если эти слухи хоть в малейшей степени подтвердят то, что ты сказала, я буду с тобой говорить. Но зачем тебе это надо, ты скажешь сейчас.

— Я вытащу ее, если она еще жива.

— Зачем тебе это? Она же очень опасна профессионально, если я правильно тебя цитирую.

— Это надо не столько мне, сколько… Давайте так. Я выйду в коридор, вы посплетничаете по телефону, а я подожду. Позовите меня, если я права, или прогоните, если это у меня фантазии.

— Что вот так, запросто, поехать черт-те куда и спасать противную девочку с профессиональными проблемами? А семья?

— Ну… Как бы это объяснить. Я вдруг поняла, что совершенно не могу воспитывать мужчин. Они у меня вырастают не мужчинами. Я им противопоказана, это ужасно, но факт.

— О Господи! — Гнатюк тяжело вздохнул, снял трубку с телефона и показал Далиле на дверь.

Через полчаса Гнатюк открыл дверь в коридор, посмотрел на Далилу тяжелым взглядом и кивнул, приглашая ее войти.

Они сидели напротив друг друга и молчали. Далила зажала ладони между коленками и покусывала полные губы. Гнатюк осматривал ее с недоумением и растерянностью. Несколько секунд он просто ненавидел ее, люто и бессильно.

— Ну? — спросил он наконец. Далила облегченно вздохнула и улыбнулась.

— Если вы так спрашиваете, значит, я все правильно предположила, да? Ну попробуйте мне просто поверить! Скажите, где она, я ее вытащу! Вы меня не знаете, я очень приспосабливаюсь, понимаете. Я проныра, подлая, но умная проныра, я куда хочешь пролезу! И потом, я же почти в девяноста случаях из ста могу просто по лицу человека определить, что он задумал, через пять минут беседы! Вы еще не знаете, какая я дрянь! Но в жизни бывают такие моменты, когда только такая и может что-то сделать, понимаете?

Гнатюк смотрел ошарашенно. Далила раскраснелась, расхваливая себя. Размахивая руками и мотая головой, чтобы получше объяснить всю гнусность своей восхитительной натуры, она растрепала волосы и каким-то немыслимым образом расстегнулась еще на две пуговицы. Она была очень хороша.

— Ладно, — сказал задумчиво Гнатюк, — будем надеяться, что ты просто дура-дурой, а таким обычно везет. Не знаю, чем ты можешь ей помочь, но скажу все, что у меня есть. Итак. Во вчерашней перестрелке участвовали турки. Именно они и увезли Еву в своей машине. Сегодня утром наметился маленький след. Ее видели в аэропорту, она улетала с турком, причем принудительно, в Одессу. Вижу твое изумление, я уже это обдумал. У Евы не было загранпаспорта, да, не было. Я знаю, потому что пару месяцев назад была путевка в Болгарию, надо было за два дня уехать, она мне говорила, что нет паспорта. Может, этим людям ничего не стоит сделать паспорт, а уезжали они в Одессу, боясь строгого контроля и постов в международном аэропорту. Объясняю. Из Одессы запросто, без всяких виз и проблем, красивую женщину спрячут и увезут в трюме торгового или даже грузового судна. На море они хозяева.

— Вы думаете, что ее везут в Турцию? Но зачем?

— А! Вот тут очень интересно получается. Это что касается слухов. А если этот важный арестант жив и его переправили в Турцию после побега? Тогда Еве самое время поехать туда и получить медаль за хорошо выполненную работу.

— Ну, вы даете… — Далила опешила, но смотрела на Гнатюка восхищенно.

— Я живу на свете давно, хоть это и звучит банально, но кое-чему научился. Я научился не удивляться еще в молодости, когда хороший друг и сосед по комнате в общежитии вдруг оказывался работником одного весьма серьезного ведомства и писал доносы. Вербовали почти всех, но странно — завербованными оказывались самые непредсказуемые, самые принципиальные, тихие, обеспеченные! Вашему поколению этого почти не удалось попробовать, для вас это бред.

— Ладно, я поняла вашу мысль. Я в это не верю, но все может быть, согласна. Давайте сделаем так. Я должна ее найти, а там уж соображу, что дальше делать — пить за ее успехи или вытаскивать ее из дерьма. Мне все равно, чьи приказания она выполняла. Очень плохо для нее самой, если ничьи. Это значит, что моя теория о профессиональной ненормальности подтвердится и ее маниакальная жажда правосудия победила в ней элементарное желание жить. Турция так Турция! — Далила закинула руки за голову и изогнулась, потягиваясь. — Очень даже удачно, есть такие круизы по профессиям, знаете? Ну, куча специалистов по изучению маркетинга или медиков-психологов, к примеру, садится на теплоход и слушает лекции, проводит семинары, иногда вылезая на берег и посещая интересные города. Пара недель сплошного морского удовольствия. Поможете? У меня есть загранпаспорт.

— Я не знаю, как там по профессиям… Сомневаюсь, что на таком теплоходе соберут медиков, но просто вылететь в Турцию я мог бы помочь хорошему специалисту-психологу. Позвоните мне к вечеру. Тем более… — добавил задумчиво Гнатюк, — что-то вы у нас задержались с исследованиями профессиональных отклонений и проблем контактности в коллективе.

— Если поможете, я обещаю, что докторскую не буду у вас писать!

— Ну спасибо! Кстати, если хотите, я с удовольствием рекомендую вас в то самое ведомство, будете добывать сведения официально. Ну как, а?

— Смешно получится, если это самое ведомство и организовывало побег арестанта, а Ева пришла первой и прикончила его. Вот мне обрадуются, а?

— Интересная мысль. — Гнатюк уставился на Далилу тяжелым взглядом. Он никак не мог поверить, что какая-то выскочка-психолог вот так запросто оформила словами все, что тяжело и больно лежало у него внутри.

— Раз мы уже почти подружились, хотите профессиональный совет? — Далила хитро улыбнулась.

— Что, мне? Нет!

— Я это и хотела сказать. Не нарушайте свою раковину. Вы держитесь изо всех сил только на своей замкнутости, тем и неуязвимы. У вас хорошая житейская закалка и отменная советская твердолобость. Прибавим сюда честность и исполнительность и законсервируем хорошенько. Тогда вы непобедимы. Не поддавайтесь ни на какие новшества, не верьте умным молодым специалистам, ни в коем случае не читайте новых разработок. Как только вы хоть в чем-нибудь засомневаетесь, вы потеряете интуицию.

— Ты… Вы…

— Вы хотите сказать, что меня надо выдрать как следует?

— Нет. Я хотел сказать, что вы не такая уж и дура, какой хотите казаться внешне. Но хорошего специалиста из вас не получится. Очень азартны.

— Ладно. Мы обменялись профессиональными наблюдениями, а теперь пожелайте мне удачи.

— Кто этот человек, который приходил предупредить Еву?

— А кто вам сказал, что сбежавший арестант жив?

— Что это вы себе позволяете!

— Я только хотела напомнить о профессиональных тайнах. Не прощаюсь.

Гнатюк несколько раз прошелся туда-сюда по кабинету. Он думал о мелочности важных государственных тайн перед некоторыми судьбами. Ему захотелось вернуть эту «финтифлюшку» и рассказать ей все подробно, с сомнениями и догадками. Она, наверное, считается очень красивой, но у Гнатюка ощущение восторга и трепета вызывали только миниатюрные темноволосые женщины, на всю жизнь оставшиеся подростками, неразвитые и хрупкие, с тонкими крошечными пальцами и кукольными личиками. А большую растрепанную Далилу ему хотелось только обругать за короткую юбку и тонкие чулки в такую холодную погоду.

Казимир обошел напоследок свою небольшую и уставленную дорогими ему вещами квартирку. Кухня была подозрительно голой без зеленых растений — они будут ждать его у соседки. Странным пустым ртом смотрел на него огромный холодильник. Казимир сел на дорожку и посмотрел на фотографии на стене. Множество людей жило раньше рядом, они улыбались поблекшими лицами со стены, напряженно таращились, почти позабытые и чужие. Две фотографии белобрысой девочки со щенком висели в центре, Казимир усмехнулся им. Он еще раз мысленно перебирал в памяти содержимое небольшого чемодана. Вроде все, что надо, есть… Казимир очень устал и чувствовал себя старым.

Два дня он мотался по Москве на старом автомобиле. С того самого момента, когда вышел из дома Евы, он проследил почти весь путь ее приключений. Когда ее привезли на склад, Казимир отчаялся, хотел уехать, но остался только потому, что заметил странного крадущегося человека с большой палкой. Этот человек старательно осматривал ворота, прячась от проезжавших машин. Когда из металлических ворот вырвалась большая и дорогая машина, Казимир поехал за ней, а что случилось с тем странным человеком с палкой? Искал ли он Еву?

Казимир хотел подобрать Еву у аптеки, но увидел, как она звонит. Кому она могла звонить? Только другу. Казимир видел, как приехавший к ней мужчина выстрелил первым. Потом она в него. Потом стреляли долго и много. Он не любил боевиков, предпочитал мелодрамы. Но даже в скудном запасе фильмов, виденных им, имелись какие-то стандартные выходы из определенных ситуаций. Например, Казимир был уверен, что за машиной, в которую затащили Еву, должна была быть погоня. А ее не было. Приехавший на звонок друг должен был забрать себе Еву, Казимир тогда поехал бы спать. А тот стал стрелять в нее. Почему?

Казимир дождался врача, приехавшего к пятиэтажке на маленькой улице возле Ленинского проспекта, и поспал часок в машине.

Казимир стоял недалеко от отъезжавшей Евы в аэропорту. Он узнал, что ее увозят турки в портовый город. Он заснул мертвым сном в зале ожидания, чтобы не отключиться за рулем. У него украли карманные часы и сняли золотые запонки с рукавов.

Казимир добрался домой опустошенный и грустный, но постепенно, стоя у плиты и занимаясь едой, он вдруг понял, что жизнь подходит к концу. И вероятно, этой жизни чего-то недоставало, раз он вот так просто, как глупый мальчишка, кинулся в непривычную и опасную ситуацию, не объясняя себе ничего и ничего хорошего не ожидая.

Казимир внимательно рассмотрел себя в большом зеркале.

Потом он обзвонил несколько туристических фирм и заказал билет на самолет.

— Мне нужен билет до Стамбула на сегодня. — Федя смотрел на секретаря набычившись. Он так смотрел, когда понимал бессмысленность своих поступков, но ничего не мог поделать с непреодолимым желанием их совершать.

— Федя, — сказал секретарь, — я все видел, живя с тобой, но скажи, Федя, откуда этот романтизм?

Федя обдумывал непонятное слово.

— Я вот что подумал. Я богат? Богат. А могу я делать что хочу? Это вопрос. Хочу сделать самому себе приятное! Это романтизм?

— Да.

— Дурацкое слово. Тебе видней, ты у меня начитанный. Тогда вопрос. Хочешь попробовать этого моего романтизма или отдохнешь от меня пару дней?

— Федя, ты же не знаешь ни одного языка, куда ты без меня.

— Я тебе просто скажу. Телохранителя, как и секретаря, даже очень хорошего, в нужник и в постель с бабой с собой не возьмешь — стыдно и неудобно. Я сам себе уже пять раз сказал, что лечу по делу, а не получается. Что-то со мной не в порядке. Ты ее видел?

Секретарь стал листать папку, ища фотографию.

— Не надо! Не надо мне снимков, я хочу попробовать сам узнать ее. Бывает у тебя так, что видишь человека и страшно становится, что ты не с ним. Да я не про баб. Я вообще. Какая-то тяга, сразу понимаешь — это человек твой, твоя судьба.

— Много лет назад много человек одновременно увидели своего человека-судьбу. Потом они его убили на кресте.

— Никита, — сказал Федя задумчиво, — а вот скажи, старый я?

— Ты, Федя, с детства старый, наверное, с интерната. А Макс был всегда молодой. Он как-то не старел.

— Он был мне очень нужен. Всегда. С того самого момента, когда съел нашего учителя физкультуры. У меня не осталось даже его фотографии, он не любил фотографироваться.

— Ты тоже не фотографируешься.

— Верно. Я никак скоро помру, ну что за тоска такая! У меня вся душа растеклась лужей… Бери фотоаппарат.

Секретарь сделал несколько фотографий «поляроидом».

— И что, я там целый? Или меня только половина? — Федя зверем метался по дому. — Собирай вещи.

В международном аэропорту объявили посадку на рейс «Москва — Стамбул».

В салоне самолета приторно пахло дезинфекцией и освежителем воздуха. Федя вздохнул, усаживаясь. С ним ехали двое телохранителей. Секретарь настоял. Федя долго его убеждал, что у него просто отпуск на пару дней. Незачем ему секретарь в отпуске.

Салон самолета был полупустой. Простые русские граждане предпочитали дорогу подешевле, морем. Или чартерными рейсами. Но одна группа туристов все-таки была. Не очень шумная и не очень богатая. Федю тронули за плечо, он, сопя, оглянулся. Телохранитель, сидевший с ним рядом, встал и сунул руку в пиджак. Федя тронул его за локоть. Сидевший сзади возбужденный и потный мужчина в отличном костюме и совершенно идиотской рубашке на мексиканский манер показывал Феде бутылку коньяка и два пластмассовых стаканчика.

— Мужик, — сказал он, — дернем, а? Не нужен нам берег турецкий, а?

Федя вздохнул и покачал головой, закрыв глаза:

— Извини, я только водку.

— Какие проблемы? — Сидевший сзади, страшно довольный собой, покопался в сумке у ног и достал бутылку водки.

Охранник Феди категорично покачал головой. Федя пожал плечами и отвернулся. Охранник сел, убедившись, что пассажир затих.

Через минуту Федю опять тронули за плечо.

— Эй, ты псих или арестованный? Я, в смысле, тебя так везут. — Пассажир с опаской ткнул пальцем в охранника.

Охранник встал. Федя вздохнул. Надо было заказать отдельный самолет. Но для этого следовало чуть пораньше подсуетиться.

По проходу шла обалденная женщина. Большая, мягкая и очень вкусная. Пассажир сзади потерял к Феде всякий интерес, когда она попросила пропустить ее к иллюминатору.

Охранник Феди занервничал и вышел в проход. Он дождался, когда уберут трап, осмотрел свободные сиденья впереди, заглянул под них. Федя вздохнул и пересел. Красотка как раз с удовольствием рассказывала любителю выпить, в каком агентстве моделей она работает и как страшно устала.

Федя устроился поудобней и только хотел привалиться головой и задремать, как почувствовал быстрый и внимательный взгляд. Через проход сидел старик и делал вид, что Федя ему совсем не интересен.

Федя уставился перед собой, соображая. Через пару минут он вспомнил старика и удивился. Повернул голову и посмотрел на старика в упор.

Старик взгляда не отвел, но и не выразил желания поздороваться.

«Может, он и не помнит всех, кого кормит… — Федя откинул голову и закрыл глаза. — Всю жизнь жарить, варить. Это же просто кошмар. Но эта рыба с вишнями у него — объеденье. Самому, что ли, подойти… позже…»

Идиотский смех фотомодели отозвался у него в голове пронзительным колокольчиком. Оглянулся старик. Он быстро и резко отвернулся, но Далила успела его заметить.

Самолет взлетел.

В южном мокром и ветреном городке у Евы поднялась температура. Ее сопровождающие, посовещавшись, решили планов не менять. Еву легко взял на руки высокий и худой турок, она открыла глаза. Небо то уменьшалось до размера воздушного шарика, то взлетало серым полотном, трепеща и хлопая. Потом небо превратилось в парус — это парус хлопал на ветру. Запахло морем и мазутом. Еву укутали в дорогую меховую шубу, но ее все равно трясло. Худой турок спускался вниз по ступенькам осторожно. В трюме пахло вкусной едой и духами. Еву положили на койку, она захватила рубашку в кулак у худого турка. Он молча, не удивившись, стал осторожно отдирать ее пальцы.

— Еще один укол, — прошептала она в близкое темное лицо с пористой кожей, — я сама себя убью!

Турок неуверенно улыбался, отдирая ее руку.

— А больше и не потребуется, сейчас отплываем, Наташка! — Веселый и молодой женский голос удивил Еву. Она быстро повернула на него голову:

— Я не Наташка.

— Мы тут все Наташки, так что — с отплытием тебя.

В трюме, кроме нее, были еще четыре девушки. Ухоженная и очень худая брюнетка с капризным, опущенным уголками ртом и огромными светло-серыми глазами. Веселая с пышными формами хохлушечка, это она приветствовала Еву. Еще две девушки сидели, прижавшись друг к другу и настороженно следя за происходящим раскосыми глазами на круглых скуластых лицах.

— Чукчи! — весело сообщила хохлушка, заметив интерес Евы. — Умереть — не встать! Через всю страну везут двух чукчей, ты только представь себе турка, которому они понадобились?!

Худая брюнетка брезгливо дернула плечиком и закурила длинную тонкую сигарету.

Ева пробежала языком по воспаленным губам.

— Проблемная? — спросила вдруг брюнетка низким красивым голосом. Ева смотрела не понимая.

— Ну, тебя притащили на руках, орешь, грозишься и боишься уколов.

— А вы что, сами сюда пришли?

— Мы с Маринкой — да. — Она кивнула на хохлушку. — Решили подзаработать, надоело по кабакам выступать. А этих первобытных, похоже, силой привезли. Но на руках не несли. Ты откуда?

— Я? Из Москвы.

— Работать едешь? — Маринка подошла поближе и села возле койки Евы. На виске у нее была татуировка — маленькая рыбка. Вдоль рыбки пульсировала тонкая синяя жилка.

— Я сейчас потеряю сознание, — предупредила Ева, закрывая глаза.

— Счастливая, — заметила флегматично брюнетка с сигаретой. — На халяву ширяется.

— Может, позвать кого? — неуверенно спросила Маринка.

— Ага. Дяденьку добренького позови. Он поможет.

Ночью Маринка не выдержала, прислушалась к Еве и испугалась смерти.

— Эй! — кричала она, стуча кулаками в дверь. — Откройте, она умирает, вынесите ее, люди добрые! На воздух ее, под небо, помо-жи-и-те!

Ева услышала странные запахи, холодный и мокрый ветер сдул с лица волосы, она открыла глаза, и все звезды уставились на нее. Ева вскрикнула, таращась в черное небо, пробитое пулями всех умерших на свете от пуль. Там, за этим огромным пробитым пологом, светилась другая жизнь, там было ярко и тепло, сквозь тонкие отверстия этот свет звал к себе. Ева подняла руку вверх, чтобы хоть приблизительно нащупать это странное расстояние до покоя. Турок, стоящий рядом, взял ее руку в свою и запрятал под шубу. Он оцарапал ее грубой и шероховатой ладонью. Ева дернулась от этого прикосновения и не стала умирать.

Content

Нина Васина
Женщина— апельсин

Часть первая ДВЕ НЕДЕЛИ ИЗ ЖИЗНИ ЕВЫ КУРГАНОВОЙ, ИЛИ БОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ ОТДЕЛА ПО РАССЛЕДОВАНИЮ УБИЙСТВ

Вторник, 15 сентября, утро

Вторник, 15 сентября, вечер

Среда, 16 сентября, утро

Четверг, 17 сентября, утро

Четверг, 17 сентября, вечер

Пятница, 18 сентября, утро

Пятница, 18 сентября, вечер

Понедельник, 21 сентября, утро

Понедельник, 21 сентября, вечер

Вторник, 22 сентября, утро

Вторник, 22 сентября, вечер

Среда, 23 сентября, утро

Среда, 23 сентября, вечер

Четверг, 24 сентября, утро

Четверг, 24 сентября, вечер

Пятница, 25 сентября, утро

Пятница, 25 сентября, вечер

Понедельник, 28 сентября, утро

Понедельник, 28 сентября, вечер

Часть вторая ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МИР МУЖЧИН, ИЛИ ИНФАНТИЛЬНЫЕ ИГРЫ

Октябрь