Андрей Дышев

Закон волка

1

Гул усилился, тупая боль в ушах стала почти невыносимой. Мне казалось, что чьи-то мягкие, но могучие руки обхватили голову, как теннисный мячик, и начали медленно сдавливать. Двадцать-тридцать секунд я мог еще выдержать и, взмахнув одновременно обоими ластами, направил свое тело еще ниже, в плотную тень от обросшего рыжими водорослями и черными мидиями каменного исполина.

Моя жертва, не чувствуя опасности, грелась в скудных солнечных лучах, с трудом пробивавшихся сквозь толщу воды. Желтые блики плясали по его черной спине, покрытой белыми наростами, похожими на шляпки гвоздей. Я больше не делал никаких движений и просто падал на него медленно и беззвучно. От меня не было тени, я шел со стороны, противоположной солнцу, и мой паукообразный дружок ничего не подозревал, вращал своими глазками-телекамерами да лениво подносил ко рту то одну, то другую клешню.

За такие прекрасные образцы повар платил по высшему тарифу, и я настолько увлекся охотой на краба, что забыл о коварной глубине. Вода резко похолодела — я вошел в донный слой и вместе с колючим ознобом и совершенно безумной болью в ушах ощутил страх, который вдруг окатил меня волной. Дыхание уже металось в груди, легкие судорожно сжимались и разжимались, имитируя вдох и выдох, а я все еще скользил вниз, и краб стремительно увеличивался в размерах, напоминая темно-зеленый камень, обросший от старости ракушками. Оптический обман сбил меня с толку, и я плохо рассчитал свои силы. Глубина оказалась слишком большой, но в такой близости от цели я уже не мог остановиться. Азарт оказался сильнее страха и здравого разума. Когда обе мои руки нависли над широким, в две ладони, панцирем, краб неожиданно подогнул задние лапки, присел и выставил вверх свои огромные клешни. «Ах ты, таракан морской! — мысленно выругался я. — Ты еще предлагаешь мне подраться?»

Я держался уже только одним усилием воли. Дыхательная трубка давно наполнилась водой, и теперь она просачивалась сквозь крепко сжатые зубы, будто кто-то пытался насосом закачать ее в мой рот, и я чувствовал языком холод и соль. Маска под давлением прижалась к моему лицу с такой силой, будто она боялась, что я сниму и выброшу ее здесь, на глубине; она растянула мне кожу, сделала узкими глаза, и теперь я, должно быть, здорово напоминал китайца.

Я сделал то, что делал уже не одну сотню раз: стараясь не попасться в капкан широко раскрытых клешней, средним и указательным пальцами левой руки я придавил краба ко дну, а затем перехватил правой, накрыв ладонью панцирь.

Внезапно меня словно током ударило: краем глаза я заметил движущийся левее и глубже продолговатый предмет. Он был слишком велик для черноморской рыбы, но от дельфинов, которых вокруг было великое множество, отличался узкой формой и странной манерой движения… Пока я щурил свои китайские глаза, тень, оставляя за собой пузыри, растворилась среди обросших водорослями камней, а краб, воспользовавшись моим замешательством, вцепился мне в большой палец. Я дернулся от боли, с опозданием понимая, что совершил непростительную ошибку, а краб одномоментно разжал клешню, мягко опустился на дно и бочком рванул в узкую щель под камнем.

Я не стал провожать его взглядом, изо всех сил оттолкнулся ногами от дна и взмыл вверх. Два сильных взмаха руками, затем частый перебор ногами, снова руками… Я как пробка вылетел на поверхность воды, срывая с лица маску с трубкой, сразу же лег на спину и, не открывая ослепленных солнцем глаз, с хрипом и стоном втягивал в себя воздух. «Таракан, паук пучеглазый, клоп просоленный!» — ругал я то ли краба, то ли себя за неразумный риск. Голова гудела, перед глазами плыли красные круги. Легкие горели, словно я дышал раскаленным в сауне воздухом. «Что же это было? — думал я, вспоминая движущуюся над самым дном тень. — Может быть, померещилось от кислородного голодания?»

Чайка, выйдя прямо над моим лицом из стремительного пике, со свистом ушла вверх, вспарывая пронзительную синеву. Я почувствовал на лице ветер от ее крыльев. «На мешок нацелилась», — понял я, притягивая ближе к себе плавающий рядом брезентовый мешок с крабами, подвязанный веревкой к поясному ремню. Намокший, он казался тяжелым, но я знал, что в нем сегодня всего десяток членистоногих особей, причем половина из них — совсем дети, и в ресторане «Парус» у меня их возьмут лишь по доллару пара. Эх, если бы того красавца-великана удалось вытащить!

Я перевернулся, лег на грудь лицом к солнцу и увидел, что течением меня отнесло от Дикого острова довольно далеко, и вечный шум волн, разбивающихся об его отвесные скалы, уже едва доносится до меня.

Я поплыл к острову, где осталась моя лодка, делая неторопливые, но сильные гребки, нацеливаясь на каменную арку, похожую на букву Л. Это творение природы служило мне маяком. Если плыть к острову, ориентируясь на арку, то течение обязательно снесет влево, к северному краю Дикого острова, к тому единственному месту, где можно выбраться на берег, не рискуя переломать себе руки и ноги.

Мешок с крабами немного мешал плыть, тормозил, как плавучий якорь, и я довольно долго боролся с волнами и прибоем, пока наконец не выбрался на горячие камни.

Остров — собственно, сказано громко. По сути это всего лишь скала, изрезанная трещинами и промоинами, расщепленная на две части, покрытая белой коркой засохшего птичьего помета, содрогающаяся от грохота накатывающих волн и истошного крика и хохота чаек, обосновавшихся здесь всерьез и надолго. Дикий остров стоит в шести километрах от берега, в пасмурную погоду его трудно увидеть, а в солнечную он напоминает гигантский акулий плавник. Его очень редко посещают люди. Лично я за весь сезон всего лишь дважды встречал туристов, добиравшихся сюда на резиновых лодках. Воды на острове, естественно, нет, жечь костры ночью нельзя — пограничники сразу накроют. Потому и не пользуется остров слишком большой популярностью у любителей экзотики. Мне же приходится плавать сюда едва ли не каждый летний день — обязывает договор с рестораном.

Пошатываясь, я стащил с себя ласты, кинул их сушиться на солнышке и поднялся по камням выше, к тропе, над которой нависали карликовые крымские сосенки с кручеными, червеобразными стволами. От них почти не было тени, но этим жалким укрытием от полуденного солнца туристы все же не раз пользовались: у самого подножия скалы темнели пятна от костров; из гладких, отшлифованных морем булыжников были сложены стулья и стол.

Я не любил это место. Туристы, кем бы они ни были и какой бы любовью к природе ни пылали, все же относились к острову варварски. Консервные банки, бутылки, битое стекло, старую одежду и прочий мусор, который они оставляли здесь, увозить приходилось мне, а вот идиотские надписи о любви к рок-группам на плоском камне (не поленились, засранцы, банку краски с собой прихватить!) мне не удалось отмыть даже скипидаром. Не хочу сказать, что я отношусь к числу рьяных фанатов-экологов или состою в партии «зеленых», но к Дикому острову, раз уж он волей природы обособлен, отодвинут от человека, у меня отношение особое.

Я отошел от туристской стоянки метров на двадцать в сторону, сел в тени скалы и принялся отвязывать веревку от поясного ремня. Мокрый ремень, пока я нырял и гонялся за крабами, сильно натер мне поясницу, и теперь каждое движение заставляло кривиться от боли. Крабы, почуяв воздух свободы, зашевелились и, когда я заглянул внутрь мешка, уставились на меня своими черными глазками, выдувая ртами пузыри.

Я вздохнул и снова затянул веревку. Мне всегда было жалко этих несуразных обитателей моря, которые с моей помощью превращались в деликатес и попадали на стол ресторана. «Такова жизнь!» — мысленно изрек я затасканную фразу, не обозначающую ровным счетом ничего и все же смягчающую чувство вины за мой негуманный промысел.

Время летело стремительно. При такой волне я смогу добраться до берега не раньше чем через два часа, а солнце уже перевалило зенит и скатывалось к горизонту. В «Парусе» я должен быть в шесть ноль-ноль, ни минутой позже. Опоздание сразу скажется на моем заработке. В шесть заканчивается перерыв, столики начинают занимать посетители и поступают первые заказы на фирменное блюдо — крабы, фаршированные шампиньонами, под винным соусом. Это лакомство идет нарасхват, несмотря на то что маленькая порция стоит три бакса, большая — пять. Я же за весь сегодняшний улов вряд ли получу больше десяти долларов.

Этой ерундой — ловлей крабов — мне пришлось заняться после того, как окончательно лопнуло мое частное сыскное агентство. Косвенно виноват в этом был Валера Нефедов, мой бывший сослуживец по Афгану, работающий в Москве, в ФСБ. Я здорово укрепил его карьеру, когда раскрутил дело о наркотиках, поставляемых из миротворческих частей Таджикистана в цинковых гробах. В благодарность Валера предложил мне неплохую должность в его отделе, но я отказался. Я не умею беспрекословно подчиняться и тем более делать то, что противоречит моим правилам и привычкам. В свою очередь я попросил у Нефедова содействия в создании частного сыскного агентства.

Он нашел деньги, выписал аппаратуру, пробил разрешение на ношение оружия, помог с людьми. Осенью и зимой я здорово раскрутился. Апогеем моей деятельности стала история с бывшими проститутками, которых шантажировал некий малоприятный тип. Лет десять назад он активно пользовал девочек у себя дома, скрытой камерой снимая все подробности «досуга», затем долго следил за жрицами любви, составляя на каждую подробное досье, и наконец дождался, когда они поставили крест на своей работе, обзавелись безупречными репутациями, квартирами и респектабельными женихами. Приблизительно за неделю до свадьбы этот подлец подкидывал каждой невесте копию видеофильма с короткой запиской: что, мол, премьера этого фильма состоится на вашей свадьбе; избежать же этой маленькой неприятности можно будет в том случае, если вы переправите десять тысяч долларов по указанному адресу; угрозы, «быки» и даже наемные убийцы лишь усугубят ваше положение, потому как несколько видеокопий разосланы надежным людям с Центрального телевидения.

Этот тип, конечно, блефовал, и я взял его на довольно дешевую приманку. Полученный гонорар позволил мне еще долгое время безбедно жить, но его не хватало на содержание агентства. Заказов было много, но далеко не все клиенты могли оплатить наши расходы. Я снова обратился к Нефедову, но в то время он уже был занят чеченской войной, в поте лица разыскивал главного террориста и народного героя Ичкерии и ничем не смог мне помочь. Мои компаньоны — профессиональные сыскари — терпеливо ждали зарплаты три месяца, а потом вежливо откланялись: их перекупили наши конкуренты.

Так я переключился на крабов.

… Озноб прошел, но я все еще с содроганием смотрел на воду. Когда проводишь в море по два часа в день, очень скоро перестаешь радоваться его изумрудному свечению, белоснежной пене прибоя, солнечным бликам и прохладе брызг. Потому я немного завидовал курортникам: они ждут встречи с морем целый год, а то и несколько лет и воспринимают его как чудесное явление природы, как сказку, как источник райского удовольствия. Для меня море уже давно стало лишь источником простуд и заработка.

Я свесился с камня, опустил мешок в воду, подержал немного, чтобы мои несчастные пленники освежились и не утратили товарного вида.

Леша Малыгин в отличие от меня предпочитает ловить крабов у мыса Меганом. Ныряет он классно — на десять метров опускается без всяких проблем и на три минуты задерживает дыхание. Но все равно ему не угнаться за мной: больше десяти крабов за день он не вытаскивает. Я приглашал его на Дикий остров, но Леша ленится грести веслами.

Брюки и майка, которые я постирал перед тем, как уйти под воду, давно высохли. Они лежали на плоском белом камне, словно труп, плоть которого на солнце превратилась в труху и разлетелась по ветру, а одежда осталась. Я прыгал на одной ноге, надевая брюки. Штанины из грубой джинсовой ткани обжигали кожу на ляжках. Это было приятно — тело требовало тепла. Кажется, я сегодня перекупался. Надо постараться согреться за веслами.

Лодку, если даже штормило слегка, я обычно затаскивал на сушу с восточной стороны острова. Сделанная из пластика, она была легкой, но недостаточно прочной, и я не решался оставлять ее на плаву, где любая шаловливая волна могла швырнуть ее на скалу и разломить пополам. Балансируя на острых углах, я размахивал мешком и прыгал с камня на камень, преодолевая природный хаос. «Ждать ли мне Лешу?» — думал я, рассчитывая в уме время. Мы привыкли встречаться у входа в ресторан за десять минут до его открытия, делиться впечатлениями от охоты и, получив деньги, выпивать стаканчик-другой массандровского портвейна.

Я спрыгнул с камня и зашуршал ногами по черному кварцевому песку. Вскоре остановился, словно налетел на невидимое препятствие, посмотрел по сторонам, потом зачем-то наверх, затем снова вокруг себя.

Лодки не было.

2

Очередная волна накатила на камни, разбилась о них в пену, и холодные брызги прострочили мне лицо. Если бы море было живым существом, эта его выходка непременно вынудила бы меня предпринять ответные меры. Но мне оставалось лишь довольствоваться матерной тирадой в адрес Посейдона и прочих морских богов и гадов да сильным плевком в сторону волн.

Я обошел место, где лежала лодка, рассматривая собственные следы, отпечатавшиеся на песке. Здесь было сухо, несмотря на то, что прибой разыгрался и отдельные капли долетали до меня. Значит, волной унести лодку не могло. Оставалось единственное объяснение — это чья-то дурацкая шутка, в ответ на которую обязательно следует бить по роже.

Я опустил мешок в воду и, чтобы его не унесло, привязал веревку к увесистому булыжнику. Со свободными руками легче было взобраться на «акулий плавник». Кроссовки отлично «липли» к наждачной поверхности скалы, и я взбежал наверх на четвереньках, как муха по стене. Когда выпрямился, то сразу увидел свою лодку. Ее уносило течением в открытое море, и уже сейчас до нее было не меньше полутора километров. Прикрывая глаза ладонью от нестерпимо яркого света, отраженного поверхностью моря, я несколько минут всматривался в темную черточку на зеркальной поверхности, покрытой рябью волн. Мне показалось, что оба весла аккуратно сложены на дне лодки. Я же, перед тем как уйти под воду, оставил их на песке.

Трудно передать мое состояние. Хрустнув костяшками пальцев, я еще раз посмотрел на медленно удаляющуюся лодку, как Робинзон — на уходящий корабль. Не знаю, шутка ли это, злой умысел или попросту чья-то неосторожность, но беспорядочные ругательства срывались с моих губ неудержимым потоком.

Я повернулся в другую сторону — скорее неосознанно, испытывая потребность в любом движении и желание куда-то идти, бежать, крушить, ломать все на своем пути, как вдруг замер, не сводя глаз с маленькой бухты, огражденной грудами каменного мусора, среди которых, словно гейзеры, время от времени взлетали вверх фонтаны брызг. В центре бухты покачивалась на волнах небольшая моторная яхта с белоснежной надстройкой капитанской рубки, увенчанной никелированным шпилем с выцветшим флажком, с кормовой палубой, обведенной веревочной плетенкой, с квадратными окошками кают-компании и сверкающими кругами трюмных иллюминаторов. На носу голубой краской было выведено: «АССОЛЬ».

Два часа назад, когда я начал ловлю крабов, ее здесь еще не было. Яхта, видимо, подошла к острову со стороны мыса Ай-Фока, потому я и не заметил ее и не услышал гула мотора.

Необъяснимый побег лодки можно было увязать только с появлением у острова яхты. Я не видел людей ни на яхте, ни на берегу, не знал, кто они и понравится ли им моя брань, которую я уже приготовил, но не мог ни остановиться, ни приглушить в себе эмоции. «Шутники хреновы!» — мысленно ругался я, съезжая на заднице по испещренной солеными брызгами поверхности камня. Сейчас поплывем за лодкой. Заведем мотор и пойдем в открытое море. Больше некому было столкнуть ее в воду.

Пологий, выбеленный пометом чаек контрфорс, который словно поддерживал скалу и не давал ей рухнуть в пучину, стеной опускался в воду, и берега как такового подо мной не было. Можно было обойти скалу вокруг, но этот путь показался мне слишком долгим. Я был сверх меры рассержен на хозяев яхты, к тому же солнце стремительно падало за горизонт, и я мог опоздать к назначенному часу. Не раздумывая, я прыгнул в воду, вонзился в волны, и меня неприятно обожгло холодом. «Перекупался», — снова подумал я, выплыл на поверхность и, стараясь побыстрее выйти из воды, начал изо всех сил бороться с волнами. Серая стена медленно проплывала мимо. Встревоженная стая чаек взметнулась в воздух, и белые птицы принялись кружить надо мной, горланя дурными голосами.

Конечно, я напрасно прыгнул в воду в одежде. Даже на теплом ветру в мокрой одежде можно замерзнуть до посинения. Когда я вышел на берег, меня колотила крупная дрожь, а подбородок трясся так сильно, что клацали зубы. Кроссовки издавали какой-то отвратительный чавкающий звук и при каждом шаге во все стороны плевались водой.

Проклиная хозяев яхты с удвоенной силой, потому как и в этом вынужденном купании они тоже были косвенно виноваты, я трусцой бежал по узкой тропе, скользящей между валунами, с каждым мгновением приближаясь к яхте. Я уже видел ее мерно раскачивающуюся никелированную стеньгу, уже слышал, как скрипит якорный трос, отшлифовывая округлые края клюза, как вдруг нога потеряла опору, соскользнула с камня, и я, потеряв равновесие, полетел на гальку. Я непременно разбил бы себе голову, если бы вовремя не выставил обе руки вперед.

Удар был чувствительным — падать на остроугольные камни самое неблагодарное занятие. Чертыхнувшись, я подтянул колени и сел, с удивлением глядя на свои руки. Они были не просто оцарапаны. Они были выпачканы в липкой темно-вишневой крови до локтей.

Первая мысль, что я сотворил со своими руками нечто ужасное, мгновенно сменилась другой: боли нет, ран не видно, значит, это не моя кровь, а чужая. Это был тот редкий случай, когда человек испытывает радость, увидев под собой лужу крови.

Я с ужасом отскочил в сторону — облегчение сменилось отвращением. Я поскользнулся на камне, залитом кровью. Точнее — не просто залитом. Этот большой плоский камень, похожий на наковальню, был покрыт слоем бурой студенистой массы, в которой переплелись пучки волос и омерзительные бесформенные комки, словно на камень вывалили ведро вишневых медуз.

С перекошенным лицом я поднялся на ноги, быстро подошел к воде и стал отмывать руки и кроссовки. Если бы я не был голоден, меня бы обязательно стошнило. «Что за гадость! — думал я. — Кого здесь освежевали? Дельфина? Чайку?.. Вообще-то, чтобы выпустить столько кровищи, надо как минимум двадцать чаек распотрошить».

Руки отмылись, только под ногтями еще остались коричневые полоски. Без щетки с ними ничего не поделаешь. И джинсы на правом бедре были вымазаны в гадкой слизи.

Стараясь не подходить близко к окровавленным камням, я некоторое время наблюдал за тяжелыми мухами с перламутровыми спинками, которые лениво ползали по бурым комочкам, увязая в тягучей слизи. Особенно много их было на пучке волос, свернутом кольцом. «Это произошло недавно, — думал я, невольно озираясь по сторонам. — Час назад от силы. Дельфин или чайки?.. »

Я скрипнул зубами от злости на себя самого. «Кирилл, — сказал я сам себе, — не надо валять дурака! Неужели тебе мало Афгана и Таджикистана, чтобы с уверенностью сказать: это не дельфин и не птица. Это часть человека. Его кровь и мозги».

Я задрал вверх голову. Можно предположить, что кто-то сорвался с «акульего плавника». Судя по жуткому следу, оставленному несчастным, он вряд ли смог встать на ноги и уйти отсюда самостоятельно. Значит, он был не один. Пострадавшего — живого или мертвого — отсюда кто-то унес.

По спине прошелся холодок, словно морской ветер насквозь продул мокрую майку. Я снова посмотрел вокруг и уже медленно побрел к яхте, внимательно глядя себе под ноги. Если истекающего кровью человека несли на яхту, то на гальке должен был остаться кровяной след. Должен был, но не остался.

«А при чем здесь моя лодка? — думал я. — Ею хотели воспользоваться, чтобы перевезти несчастного на берег? Но почему на лодке, а не на яхте, что было бы намного быстрее? Может быть, у них внезапно закончился бензин? Может быть, разбился именно тот, кто в отличие от других умел управлять яхтой?»

Вопросы сыпались один за другим. Я не был готов к тому, что мне пришлось увидеть. Чужие проблемы сейчас меня не волновали, я не хотел вникать в них и ввязываться в чужую беду. «Всему свое время, — думал я. — Сейчас я устал, продрог, я хочу на берег, а мою лодку, как назло, унесло в открытое море. Я сам нуждаюсь в помощи и сочувствии».

Но я себя обманывал. Честное слово, я лучше, чем могу показаться. Никогда, ни при каких обстоятельствах не скажу вслух того, о чем сейчас думал. Вроде бы подготовился к тому, что покажу кукиш навстречу любой просьбе о помощи, но на самом деле я сразу же забуду и про своих крабов, и о встрече с Лешей, и про мокрую одежду и стану, если надо, перебинтовывать, делать искусственное дыхание, закрытый массаж сердца, отправлюсь вплавь до берега, чтобы отыскать врача, посадить его на моторку и привезти сюда, — буду делать все, что умею, до тех пор, пока кто-либо будет нуждаться в моей помощи. Это уже привычка, образ жизни, и я воспринимал это с покорностью обреченного.

Я вышел на маленький пляж, казавшийся серым и холодным оттого, что «акулий плавник» кидал на него огромную тень и она на глазах увеличивалась, захватывая пока освещенные солнцем камни. Яхта покачивалась напротив меня и по-прежнему казалась безлюдной. Натянутый, как струна, якорный трос удерживал ее носом к берегу. Я хотел свистнуть, привлекая к себе внимание, но вспомнил о крови на пальцах, которые намеревался вложить в рот, и с содроганием отдернул руку от лица.

— Есть кто живой?! — крикнул я, но шум прибоя заглушил мои слова.

Я стоял, сунув руки в мокрые карманы, и смотрел на яхту. Настроение у меня испортилось окончательно. Крик обезумевшей чайки, которая с остервенением пикировала на меня, едва не задевая крыльями лица, бил по нервам, и я почувствовал, как на меня накатывает волна холодного страха.

— Пошла вон! — крикнул я, нагибаясь за галькой размером с кулак, чтобы запустить ею в птицу, и тут увидел коричневый предмет. Поднял его и поднес к глазам, не сразу догадавшись о его предназначении.

Это была «фенечка» — крохотная, чуть больше пачки сигарет, сумочка из замшевой кожи на пеньковом шнурке, украшенная полированным деревянным шариком и кожаной бахромой. Я спрятал находку в карман и снова посмотрел на яхту.

— Ну тебя к черту! — тихо произнес я, но не шелохнулся, словно яхта гипнотизировала меня, подавляя волю. — Не нравится мне все это, — добавил я, сожалея о том, что рядом сейчас нет Леши или на крайний случай Анны.

Потом склонился, снял кроссовки и машинально, не думая, стал подворачивать брюки до колен, вошел в воду, не спуская с яхты глаз. Вода дошла мне до груди, пока я дотянулся рукой до якорного троса. Огромный форштевень раскачивался прямо перед моим носом, норовя обрушиться мне на голову всем своим весом. Когда яхта приподнялась на очередной волне, я подтянулся на тросе, а когда пошла вниз — ухватился за край клюза, оперся о него ногой и, выпрямившись, перевалился на бак.

— Есть кто-нибудь на яхте? — снова повторил я и удивился тому, как неестественно прозвучал мой голос.

В больших прямоугольных иллюминаторах отражалось солнце, и я не мог разглядеть, есть ли кто в рубке. Придерживаясь рукой за снасть, я спустился с бака к двери и потянул на себя ручку.

Дверь открылась беззвучно и необычайно легко, словно кто-то очень постарался ее смазать, чтобы на моем пути не возникло препятствий, но зайти в рубку сразу я не решился. Пригнув голову, ослепленный солнцем, минуту я всматривался в приборный щиток, небольшой штурвал из красного дерева с рукоятками, украшенными медными кольцами, в переборку и ступени, ведущие в кают-компанию.

— Эй! — уже совсем негромко позвал я. — Кто-нибудь нуждается в помощи?

Я вздрогнул от крика чайки, которая, сев на короткий бушприт и глядя на меня одним глазом, неистово захохотала, показывая червеобразный, загнутый кверху язычок.

— Тьфу, дура! — прикрикнул я на нее. — Пошла вон, и без тебя нервы на пределе!

Чайка замолчала, но слетать с бушприта не стала, продолжая наблюдать за мной. Чтобы войти в рубку, мне пришлось немного пригнуться, и я увидел свое отражение в зеркале, висящем напротив. «Ну и рожа, — подумал я, не удержавшись от сарказма в собственный адрес. — Глаза как у суслика, которого переезжает машина. Чего испугался, Кирюша?»

Рубка ничем особенным меня не привлекла, и я медленно спустился в кают-компанию. Два дивана у боковых переборок, ковровая дорожка с огромным мокрым пятном посредине. На журнальном столике, привинченном к полу, торчали деревянные футляры для бутылок — чтобы во время сильной качки не опрокинулись. Из футляров выглядывали бутылочные горлышки новосветского коллекционного шампанского; пепельница, стоящая на столе, была пустой, без окурков, но не вымытая. Бокалов не видно.

Из кают-компании я попал на камбуз. Стараясь ни к чему не прикасаться, посмотрел на газовую плиту, чайник, подвешенный на крюке, старательно обошел смазанные лужи на линолеуме. Тут либо кто-то намеревался вымыть полы, да почему-то не довел дело до конца, либо яхта недавно попала в сильный шторм и морская вода залила кубрик и кают-компанию.

Через заднюю дверь я вышел на кормовую палубу. Здесь также не было никого, и ничего любопытного я не заметил, кроме мокрой снасти, лежащей кольцом на палубе. Один ее конец был привязан ко кнехту, а второй связан большой петлей.

Я вернулся на бак и, придерживаясь за рычаг якорной лебедки, минуту рассматривал остров в надежде увидеть живую душу.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал я и вернулся в рубку.

Жизнь научила меня в подобных ситуациях придерживаться строгих правил. Одно из них гласило: ни к чему не прикасаться, не оставлять после себя следов, и все-таки я с трудом подавил в себе желание взяться руками за штурвал, запустить мотор, двинуть вперед рычаг подачи топлива, сняться с якоря и отчалить от этого мрачного острова.

Я глянул на часы. Мои непромокаемые японские «Casio», снабженные прибором для измерения подводной глубины, почему-то запотели, и стекло покрылось изнутри мелкими капельками. Такое с ними случилось впервые.

Тряхнув головой, словно отталкивая невидимую помеху в сторону, сдерживающую мою решительность, я выскочил на бак и уже поднял над головой обе руки, чтобы прыгнуть в воду, сразу и навсегда распрощавшись с мрачным молчанием Дикого острова, но тут же застыл с поднятыми руками. Это была какая-то мистическая подсказка: я вдруг вспомнил штурвал, приборную панель и небольшой предмет, лежащий на ней. Зайдя в рубку, я почти не обратил на него внимания, но предмет запомнился. И сейчас интуиция сигналила: это главное!

Я медленно вернулся в рубку, все еще прислушиваясь к своим ощущениям. Открыл дверь, скользнул взглядом по приборной панели. Вот эта штука — дюралевая трубка, изогнутая буквой Г. Взял ее, изменяя своим правилам, повертел в руке, рассматривая со всех сторон. Обыкновенный накидной ключ, каким пользуются проводники в поездах, только диаметром несколько побольше. Лежит явно не на своем месте, словно нарочно, чтобы попасться мне на глаза.

Я машинально пробежал взглядом по рубке, прикидывая, куда этот ключ можно воткнуть и какую дверь открыть. Потом вспомнил: когда-то у меня была яхта «Арго» — двумя классами ниже этой, но многие детали и снасти на ней были идентичны. Подобным ключом треугольной конфигурации я открывал трюмные лючки.

Я снова спустился в кают-компанию, понимая, что намереваюсь совершить непростительную ошибку. Откинул ногой ковровую дорожку, встал на колени перед квадратной крышкой люка, вставил ключ в гнездо. Замок открылся легко, с тихим щелчком. Вынул утопленное в пазах кольцо и потянул за него. Крышка приподнялась.

Еще не видя трюма и того, что в нем, — мешала крышка, — я опустил ее на пол, переступил через черный квадрат и склонился над проемом. В нос ударил тошнотворный запах свежей крови, и я немного отпрянул от люка, будто боялся опять выпачкаться. Луч света через боковой иллюминатор упал на дно трюма. Я увидел женщину, лежащую ничком, раскинув в стороны руки, словно она пыталась противостоять качке и удержаться на рифленом полу. Почти каждый палец ее был украшен перстнем. На ногах тускло блестели лаковые туфли. Черная юбка была слегка задрана, белело смуглое бедро. Черный пиджак расстегнут, и его борта с золочеными пуговицами распластаны в стороны, будто крылья.

Голова у женщины отсутствовала. То, что от нее осталось, трудно было назвать головой — лишь изуродованная часть затылочной кости с мокрыми спутавшимися волосами.

Я ногой подкинул крышку, и та с глухим хлопком закрыла люк. Несколько мгновений, оцепенев, я смотрел на свои босые мокрые ноги, на следы, которые я оставил, на скомканный край ковровой дорожки. «Что-то похожее уже когда-то было, — подумал я. — Не бывает ничего нового, все в этой жизни повторяется».

3

Не знаю, кому как, а мне, например, часто приходится менять свои планы и ближайшие цели радикально, как говорится, на сто восемьдесят, причем в кратчайшее время. Сам я люблю определенность в жизни и стремлюсь, как принято было говорить раньше, к тому, чтобы быть уверенным в завтрашнем дне. К сожалению, судьба не считается с моими интересами и крутит мной как ей вздумается. Я вечно вляпываюсь во всевозможные истории, куда нормальный человек, по моему соображению, никогда не попадет. Это мой рок. Так, наверное, было предопределено звездами, когда я появился на свет Божий. В недавнем прошлом меня несколько раз подставляли, вешая на меня убийства, махинации, теракты и прочий криминал. Конечно, в этом есть немалая доля и моей вины — стоит меня немного задеть, как я с радостью ввязываюсь в драку, в авантюры, рискую, не думая о том, чем это может для меня обернуться. А после удачного поединка с наркомафией я вообще обнаглел — открыл частное сыскное агентство и возомнил себя едва ли не агентом 007. Так я воспитан, такой у меня характер. Его долго ковали сначала детдом, потом бабуля, за которой я попутно ухаживал, потом служба в Афгане, Таджикистане… Всего не перечислишь. Но все это к тому, что моя психика настолько привыкла ко всякого рода потрясениям, что я теперь уже воспринимаю трупы, которые подкидывают мне под ноги, как тот камень, который в очередной раз сваливается с горы на голову Сизифа.

Надо быть идиотом, чтобы не понять: в том, что произошло в последние два-три часа на Диком острове, нет ничего случайного. Это был мой первый вывод, который не вызывал сомнений. Кому-то очень надо было, чтобы я или кто-либо другой зашел на яхту и оставил свои следы. Считаем, что этот «кто-то» своего добился. Я вляпался в кровяную кашу, как, извините, в дерьмо, и все еще ношу ее под своими ногтями; я оставил отпечатки пальцев на ручке двери, на ключе, на рычаге лебедки, на кольце крышки люка; я безнадежно «засветился» на острове, так как теперь мою лодчонку обязательно выловят морские пограничники, определят скорость течения, курс, снимут отпечатки пальцев с весел и легко докажут, что сегодня, ориентировочно с двенадцати до четырех часов пополудни, я был на острове. Словом, я полностью готов к употреблению, меня можно брать.

Я дал задний ход, стараясь не упустить ни одной детали. Во-первых, отпечатки пальцев. Все, к чему прикасался, я тщательно протер полотенцем, висевшим над плитой на камбузе, вышел через рубку на бак, закрыв за собой дверь. Я вытер ручку и выкинул полотенце за борт. Теперь, если только меня не засняли с острова на видеопленку, непросто будет доказать, что я поднимался на яхту. Прыгнув с бака в воду, вышел на камни, оглянулся. Яхта, этот новоявленный «Летучий голландец», свалившийся на мою голову, все так же мерно покачивалась на волнах. Я все еще не мог избавиться от чувства, что за мной следят, что все мои попытки уйти отсюда незамеченным и не оставить следов лишь вызывают ироническую усмешку у моих недоброжелателей, наблюдающих за мной в бинокль, подзорную трубу или просто сквозь черные очки. Из-за этого я все время нервно крутил головой, но ничего не видел, кроме серых скал, покрытых редкими кустами можжевельника, да истеричных чаек, которые с разноголосым криком все еще кружили надо мной.

Место расправы над женщиной я мог обойти стороной, но нарочно пошел мимо него, чтобы еще раз глянуть на ужасное пятно. «Странно все, — думал я, стоя в метре от залитого кровью камня. — Ее убили здесь, видимо, размозжили череп вот этим булыжником. Брызги крови разлетались во все стороны с большой силой — отдельные капли долетели даже до скальной стены, а это не меньше трех метров. В то же время костюм, в который была одета женщина, совершенно чист. Это я запомнил отчетливо. На пиджаке не было ни единого пятнышка. И еще: одежда ее абсолютно сухая. Не представляю, как можно было затащить труп на яхту и при этом не намочить хотя бы рукава костюма или туфли. И вообще, женщина одета явно не для морской прогулки — туфли на высоком каблуке, деловой костюм. Может быть, ее убили не здесь, а на берегу, после чего занесли на яхту и привезли сюда?»

Я покачал головой, ставя под сомнение эту версию, и пошел дальше по тропе к тому месту, где я оставил ласты и мешок с крабами. Пленникам я подарил свободу, вытряхнув их в воду. Не ожидавшие такого хеппи-энда членистоногие сначала в изумлении таращили на меня свои перископические глаза, а потом ломанулись на глубину, расталкивая и подминая друг друга под себя. Вместо крабов в мешок я положил кроссовки, опустил его в воду и, чтобы не всплывал, придавил камнем.

Шесть километров в ластах — не то чтобы пара пустяков, но задачка не из самых трудных. Я спиной вошел в воду, надвинул на лицо маску, сунул в рот резиновый загубник трубки и лег на воду. Джинсы и майка немного стесняли движения, но выкинуть одежду я не мог — надо же было в чем-то появиться в городе.

* * *

Я плыл не меньше двух часов и, приближаясь к выступающему в море мысу Алчак, уже едва двигал ногами. От напряжения страшно болели шея и спина, а поясница, натертая мокрым поясом, пылала огнем. Последние метры я преодолел на спине, сдвинув маску на лоб. Когда я почувствовал под ногами камни и встал на них, меня начало шатать из стороны в сторону, будто я крепко накачался портвейном. Солнце уже зашло, и пляж опустел, лишь несколько парочек прохаживались по полосе прибоя.

Я настолько устал, что не нашел в себе сил даже выжать одежду, и пошел по теплому еще асфальту, оставляя за собой мокрые следы. Чтобы не светиться в таком виде на набережной, которую уже шлифовали толпы отдыхающих, я пошел через территорию санатория ВВС, а оттуда — по шоссе, ведущему в Уютное.

Когда я открыл калитку дачи и ввалился во двор, Анна сидела на ступеньке деревянной лестницы и курила. Увидев меня, она медленно спустилась, близко подошла, почти касаясь меня грудью.

— Привет, — сказала она, с каким-то странным выражением рассматривая мое лицо. — Чего это ты такой мокрый? И босиком… Теперь так на свидания ходят?

Ее грудь часто поднималась и опускалась, взгляд все еще блуждал по моему лицу. Казалось, Анна усилием воли сдерживает себя.

— У тебя есть водка? — спросил я, не задумываясь о причине ее столь странного поведения.

— Водка? — эхом отозвалась она. — А зачем тебе водка?

Я понял, что она не готова выслушать меня. Она пребывала во власти своих мыслей. Пока меня не было, она думала о чем-то пустом и глупом, не имеющем ничего общего с тем, что пришлось мне пережить, и я не мог воспринимать всерьез и этого напускного холодка, который шел от нее, и ее неестественно сдержанного голоса.

Я снимал с себя мокрую одежду, стоя босыми ногами на кафельном полу душевой. Анна смотрела на меня из-за перегородки, приподнявшись на цыпочках. Меня все еще шатало, и, чтобы не растянуться на полу, я держался за резиновый шланг, свисающий с бочки.

Я поднял глаза. В ее взгляде уже что-то изменилось.

— Леша дважды заходил, — сказала Анна. — Он уже целый час ждет тебя на лодочной станции.

— Анна, скажи: кто еще, кроме Леши и тебя, знает, что я был на Диком острове? — спросил я, садясь на край большой металлической раковины, предназначенной для стирки. Брюки, снятые наполовину, спутались. У меня не было сил нагнуться, и я пытался освободиться от них без помощи рук, дергая ногами.

— На Диком острове? — медленно повторила Анна. — Разве не достаточно того, что я все знаю? — Она не думала над ответом. Она смотрела на меня. Под ее взглядом мои движения стали еще более нелепыми, и в конце концов я поскользнулся на обмылке и грохнулся на кафель, сильно ударившись о край раковины затылком.

Чертыхаясь и потирая ушибленный затылок, я с остервенением отбросил от себя брюки, поднялся на ноги, ожидая от Анны слов сочувствия, хотя ситуация, конечно, была не столь драматичной, сколь комичной, но Анны уже не было, и на том месте, где только что было ее лицо, быстро скользил по невидимой паутинке жирный паук.

Вода была теплой, и лилась она из шланга толстой тяжелой струей, но я все равно не мог согреться, и меня колотил озноб. У меня хватило терпения только на то, чтобы тщательно вычистить одежной щеткой ногти на руках. Завернувшись в махровый халат Анны, я вышел из душа и пошел на кухню. Странно, моя прекрасная леди, вопреки моему предположению, вовсе не крутилась у плиты, готовя мне ужин. Ее вообще не было на кухне. Я выглянул во дворик. Пусто. Вернулся на кухню и открыл дверь комнаты, где жила Анна.

Девушка лежала на койке лицом вниз и не шевелилась. Короткая теннисная юбка немного задралась, оголяя красивое смуглое бедро. «Как похоже она лежит! — подумал я. — Совсем как та женщина… » Недавний кошмар, который, казалось, стремительно и безвозвратно ушел в прошлое, вдруг снова нахлынул на меня. Я машинально схватил Анну за руку, едва не вскрикнул, почувствовав ее безвольную тяжесть, но Анна дернулась, освобождаясь от меня, подтянула колени к животу и прижала руки к груди, как делают во сне дети, если им холодно.

— Ну, ты лежишь… — облегченно выдохнул я, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, — как мертвая… Анюта! — Я присел на край койки. — А что все-таки случилось? Я тебя не узнаю.

Она не ответила. Каюсь, иногда нечаянно обижал ее, я не всегда слежу за своим языком, но разве сейчас сделал что-то не так? Сказал Анне грубое слово?

Я погладил ее по голове. Она не отреагировала. Я чувствовал, как во мне неудержимо вскипает гнев. Вляпался в гнусную историю, едва держусь на ногах от усталости, продрог до самых костей, но вместо помощи и сочувствия — каприз и бойкот.

— У тебя есть водка? — повторил я. Неожиданно Анна повернулась, села в постели, накрыла ноги одеялом.

— По-моему, тебе сегодня уже достаточно водки.

Это был детонатор. Я взорвался.

— Достаточно?! — вспылил я. — А кто ты такая, чтобы указывать мне меру? Ты что, из общества трезвости? Или, может быть, ты мне жена?

— Пошел вон! — спокойно ответила Анна. — Можешь возвращаться туда, где был. — Она снова легла ко мне спиной, опустила руку под койку, вытащила оттуда полиэтиленовый пакет, набитый чем-то мягким, и, не глядя, швырнула его в меня. Я не успел увернуться, и пакет шлепнул по лицу.

Ну, теперь ясно. Банальная ревность. Теперь всякое объяснение будет выглядеть как жалкое оправдание. А этого никак не вынесет мое достоинство. Будь даже мне Анна женой, не стал бы оправдываться и доказывать, что не верблюд. Атак — тем более.

Я поддал пакет ногой так, что он вылетел на кухню, вышел из комнаты и с треском захлопнул за собой дверь. Водки в холодильнике не оказалось, зато под самой морозильной камерой лежали тугая пластиковая бутыль с красным портвейном и торт в квадратной коробке. Ах да! Анна собиралась отметить со мной свои именины — двадцать пять лет назад, девятнадцатого августа, ее крестили в сельской церкви Рязанской области и нарекли Анной. Грешен — забыл об этом мероприятии. Но, если бы даже помнил, то все равно приполз бы поздно вечером, босой и мокрый с головы до ног.

«Дала бы выпить, накормила, согрела, а потом бы спрашивала, что со мной случилось», — мысленно оправдывался я за свою резкость. В маленькую алюминиевую кастрюльку я вылил стакана три портвейна, добавил туда сухой гвоздики, лимонного сока, корицы и мускатного ореха, поставил варево на огонь и стал помешивать ложкой. «Первым мириться не буду, — решил я. — Не мальчишка, чтобы терпеть ее капризы… » Грог стал закипать, я снял его с огня, налил в стакан и стал отхлебывать маленькими глотками. В желудке сразу стало тепло. Я налил снова. Меня повело, и на лбу выступили крупные капли пота.

Вместе с теплом накатила сонливость. Из моего тела словно вытащили позвоночник, и теперь я полулежал на стуле, испытывая блаженство, и не очень успешно боролся со сном. «Женщин всегда следует держать от себя на дистанции, — думал я, из-под отяжелевших век глядя на полиэтиленовый пакет, лежащий на полу. — Чуть зазеваешься, чуть притупишь бдительность — и нежные пальчики уже крепко обхватывают твое горло. „А-а, поздно пришел! Да еще и шатаешься из стороны в сторону! Значит, где-то пил без меня! А я, дура, волнуюсь, места себе не нахожу, думаю, что утонул! Получай по роже!.. “ Нет, что ни говори о любви, а женщины — это зло… Чем это, интересно, она в меня бросила?»

Я с большим усилием оторвался от стула, потянулся за пакетом, приподнял его за нижний край и вытряхнул содержимое. На пол выпала белая женская накидка из тонкой, как бумага, кожи, с большой золоченой пуговицей на воротнике. Такого претенциозного наряда у Анны не было. Чья эта одежда, интересно?

Я сложил накидку в пакет, забросил его в стенной шкаф, где хранились крупы, и снова нацелился на кастрюлю, где еще оставалось немного грога. «Шиздануть последний стаканчик или не стоит?» — лениво раздумывал я.

Тяжесть, сдавившая мне сердце словно тисками, постепенно отпускала. Все, что случилось со мной на Диком острове, уже не казалось таким драматичным. Да, пришили какую-то даму. Я случайно оказался на борту яхты и увидел труп. Ситуация неприятная, но не более того. Никто меня ни на яхте, ни на острове не видел, следов за собой я не оставил. Мафиозные разборки на побережье едва ли не каждый день громыхают. Если по каждому покойнику нервы ломать — здоровья не напасешься.

Мне на плечо легла чья-то рука. Я вздрогнул, хотя портвейн притупил реакцию.

— Это ты? — спросил я.

— Я, — ответил Леша.

— Садись, наливай из кастрюли грог. Леша беззвучно прошел вперед и сел напротив меня.

— Где ты был? — спросил он после минутного молчания.

Сразу видно — мужик. Ни истерических ноток в голосе, ни слез, ни соплей, ни нервов. Рыжая кудрявая копна волос в тусклом свете лампы горит как факел. Аккуратная бородка волной сглаживает острые скулы. Тонкий нос, слегка подрумяненный солнцем. Спокойные голубые глаза. Сильно выделяющиеся надбровные дуги с очень светлыми, едва заметными бровями. Высокий лоб. С Леши можно рисовать иконы. Таких красивых мужиков я редко встречал в своей жизни.

— Я был на острове, Леша, — ответил я и вздохнул. — Сколько крабов ты вытащил сегодня?

На вопрос он не ответил. Леша не любил говорить попусту.

— Собственно, — произнес он, не сводя с меня глаз, — я так и сказал Анне: с тобой вряд ли могло случиться что-нибудь серьезное… Или я не прав?

— Ты не прав, потому что… потому что не пьешь, а грог остывает. Сделай милость, возьми из шкафа стакан и налей сам. Я еле руками двигаю.

— Ты выпал из лодки? — спросил Леша.

— Почему ты так решил?

— Если находят лодку без гребца…

— А кто нашел лодку? — перебил я его.

— Насколько мне известно, пограничники. По номеру определили, к какому причалу она приписана, и пригнали ее к берегу.

— Не знаешь, они обо мне что-нибудь спрашивали?

— Мне рассказали, что Моргун якобы ловко соврал: будто лодку сорвало с пирса и отнесло ветром в море.

— Значит, Моргун знает, что я плавал на остров?

— Не уверен. Он спрашивал меня, куда ты плавал на лодке сегодня, но я ответил неопределенно: за крабами.

Ответы Леши меня успокоили. Похоже на то, что, кроме него и Анны, никто не знал, что я был на острове.

— Так что с тобой стряслось? — спросил Леша.

«Железное терпение у человека», — подумал я. Если я откажусь отвечать, он не обидится и легко перейдет на другую тему. Леша тем и удобен, что мало интересуется моей личной жизнью. Он, к примеру, ни разу не спрашивал, кто для меня Анна, — это тот вопрос, на который мне труднее всего ответить; он не проявлял любопытства к делам моего сыскного агентства, в то время как всякая малознакомая пьянь в поселке замучила вопросами о пойманных мной преступниках; Лешу совершенно не волновала и моя прошлая жизнь. Мы встретились с ним в Голубой бухте под водой, едва не столкнувшись лбами, когда занимались подводной охотой: я ловил крабов, а Леша, вооруженный ружьем с гарпуном, — камбал. Мне достаточно было несколько минут понаблюдать за ним под водой, чтобы понять — это ныряльщик высокого класса. Леша без труда опускался на десятиметровую глубину, задерживая дыхание на три минуты и больше, прекрасно ориентировался под водой, без боязни подныривал под огромные валуны, втискивался в узкие расщелины, и, хотя добыча его не была адекватной риску, я завидовал его тренированности.

На берегу мы познакомились ближе. Леша приехал на побережье из Симферополя, чтобы отдохнуть, как он выразился, от городской пыли и стерильности операционных. Не думаю, что он, квалифицированный врач-анестезиолог, зарабатывал так уж мало; желание заняться промыслом возникло у него скорее от потребности в риске и азарте, чем от недостатка в деньгах. Когда он узнал, что я ловлю крабов для ресторана, то сразу же предложил мне свою помощь. От помощи я вежливо отказался, так как предпочитаю работать в одиночку. Тогда Леша облюбовал мыс Меганом, где стал пропадать с утра до вечера. Его подводное плавание, как ему казалось, приобрело смысл, и он увлекся охотой, как мальчишка. У нас появились общие интересы, мы сдружились, и Леша вечерами стал приходить ко мне на дачу. Обычно мы просиживали втроем за бутылкой массандровского портвейна до глубокой ночи, трепались на всевозможные темы и резались в бридж. Но чаще он пропадал в палаточном городке, расположенном в реликтовом лесу между Уютным и Новым Светом. На вопрос, чем его так привлекают «дикари», Леша лишь улыбался. Мне кажется, что на дикий пляж его влекли те же чувства, что и мартовского кота — на крышу.

Я доверял Леше в той же степени, что и приятному попутчику в поезде, с которым случайно встретился и через недолгое время расстанусь навсегда. То есть ему можно было доверить едва ли не самое сокровенное.

4

Леша отказывался от грога до тех пор, пока я не рассказал ему о том, что увидел на Диком острове. Он молча выслушал меня, после чего не торопясь осушил кастрюлю с напитком, вытер усы тыльной стороной ладони и снова сел на стул.

Из открытой двери повеяло сыростью. Шел тихий ночной дождь. Редкие капли разбивались о листья виноградника и терялись в незрелых мелких гроздьях. Утром от этого дождя не останется следов — ни луж, ни ручьев, ни росы на траве. Леша смотрел в черный дверной проем, и мне казалось, что он думает именно об этом.

— К чему ты прикасался, когда был на яхте? — тихо спросил он, не поворачивая головы.

— К ручке двери, к ручке трюмного люка.

— Название яхты не запомнил?

— «Ассоль».

— Отпечатки хорошо стер?

— Старался.

— А ты уверен, что видел труп, а не куклу? Я от возмущения так дернулся, что пролил на пол немного грога.

— Не принимай меня за идиота.

— Скверная история, — резюмировал Леша и, подумав, спросил: — Ты считаешь, что кто-то хотел кинуть на тебя тень?

— А ты разве считаешь, что нет?

— То, что твою лодку унесло в море, еще не говорит, что это сделано человеком и со злым умыслом.

Разговор с Лешей начал меня нервировать.

— По-твоему, — энергично жестикулируя, крикнул я, — лодка сама подползла к воде, сама плюхнулась в море и отчалила от острова?! И сделала она это вовсе не для того, чтобы заставить меня подняться на яхту, а из своих узколодочных интересов?

— Не кипятись, — попытался убавить мою энергию Леша. — Все проще. Лодку могло слизнуть волной.

— Не могло, — в тон ему ответил я. — Я оттащил ее метров на пять от воды.

— Кто же тогда это сделал? — вслух подумал Леша, теребя пальцами бородку. — И кто эта женщина?.. Послушай! А ты уверен, что ее убили? Это мог быть несчастный случай. Сорвалась со скалы или выбросило волной на камни.

— И после этого несчастную скидывают в трюм вместо того, чтобы положить на диван или на крайний случай на палубу? Нет логики.

— Нет, — согласился Леша. — Похоже, что ее действительно убили. И убийце, между прочим, как и тебе, не на чем было добраться до берега.

— Он мог остаться на острове, — мрачным голосом ответил я. — Мне все время казалось, что за мной следят.

— Не переживай, — сказал Леша, поднимаясь со стула. Он подошел ко мне, опустил руку на плечо. Я молча кивнул. Я был благодарен Леше за сочувствие и стремление помочь мне. Я был для него чужим человеком, он ничем не был обязан мне, он мог уже завтра утром уехать в свой Симферополь, отгородиться стерильными стенами операционной от моих проблем и забыть обо мне навеки — и был бы прав, и никто не смог бы упрекнуть его за это. — Не переживай, — повторил он. — Сегодня ночью яхту обязательно обнаружат пограничники, обыщут, найдут труп и передадут дело в прокуратуру. А там ребята разберутся, что к чему. Будем надеяться, что на острове никто тебя не видел, своих следов ты там не оставил. Мне кажется, что дело пустяковое, не стоящее твоих нервов.

— Странно, — ответил я, глядя на донышко опустошенного стакана. — А мне как раз показалось, что дело серьезное и запутанное. Опыт у меня небольшой, и потому я могу положиться только на интуицию. А она меня еще ни разу не подводила.

— Интуиция тоже не может появиться с воздуха, — ответил Леша. — Если ты чувствуешь, что дело запутанное, значит, заметил то, что тебя насторожило.

— Ты прав, — согласился я и принялся снова готовить грог. Портвейн, корица, гвоздика… — Меня насторожило, например, что женщина была одета в совершенно сухой и чистый деловой костюм… Спички подай, пожалуйста!

Я заметил, что Леша насторожился, словно охотничий пес, почуявший дичь. Он нахмурился и принялся расхаживать по кухне — от плиты к двери комнаты Анны.

— Сухой и чистый, — как эхо повторил он. — Ну и что? А каким он должен быть? Что-то я не могу уловить твою мысль.

— Женщину валят на гальку, прижимают ее голову к камням и разбивают череп булыжником. Остается кровавое месиво диаметром почти в метр. Ты можешь отчетливо представить себе эту картинку? И как смотрится на фоне всего этого идеально чистый костюм?

Леша настолько вошел в образ, что даже покраснел от избытка впечатлений.

— И что ты этим хочешь сказать? — спросил он, не поднимая глаз, словно стыдился своей недогадливости.

— А то, что женщину убивали либо в другой одежде, либо вообще голой, а костюм надели уже на труп. Причем сделали это на яхте, потому как невозможно было перенести ее, не замочив одежду.

— Любопытный вывод. Очень любопытный, — проговорил Леша. — Только мне неясно одно: а для чего нужны были все эти манипуляции с одеждой?

— Мне это тоже неясно, — ответил я. — Можно предположить, что убийца снял выпачканную в крови одежду, чтобы случайно не оставить следов на дверях, полу или стенах каюты. Но тут же напрашивается второй вопрос: зачем тогда ему понадобилось одевать ее снова? Сбросить в трюм можно было и голый труп.

Леша шумно выдохнул и покачал головой.

— Двенадцатый час ночи, а мы с тобой говорим о таких жутких вещах.

— Тебе страшно?

Леша как-то странно взглянул на меня.

— Не старайся уличить меня в трусости. Не могу сказать, чтобы вся эта история доставляла мне удовольствие, но падать в обморок и закатывать истерики я не собираюсь… Кстати, твое пойло кипит и выливается через край.

Склонившись каждый над своим стаканом, мы пили маленькими глотками грог и некоторое время молчали.

— Вот что я предлагаю, — сказал Леша, отставляя стакан в сторону. — На несколько дней, пока здесь не утихнет шумиха, тебе лучше уехать с побережья.

Он вопросительно посмотрел на меня, но я продолжал заниматься стаканом и никак не отреагировал.

— Могу поселить тебя в своей квартире в Симферополе, — уточнил Леша.

— А еще лучше, — злоречиво добавил я, — забраться в глухой лес и пожить там годик-другой, когда дело окончательно закроют, а в поселке вообще забудут, что здесь когда-то жил Кирилл Вацура.

Леша недоуменно посмотрел на меня и пожал плечами.

— Я разве предложил тебе что-то плохое? «Грубый ты человек, — подумал я про себя. — Обидеть друга — раз плюнуть».

Я взглянул на Лешу с теплой улыбкой. Он нормальный человек, типичный представитель современного общества, где законы соблюдают лишь самые бесправные, где правосудие вершат сила и деньги, а верить в справедливость может только идиот. Чему я удивляюсь? Леша нормально отреагировал — как можно быстрее спрятаться, затаиться, а не искать защиты у власти, не добиваться правосудия. Я прекрасно его понял и все-таки спросил:

— Леша, а почему я должен прятаться, если никого не убивал?

Он посмотрел на меня как-то странно, словно вдруг сам удивился тому, что предложил мне.

— Видишь ли, — медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, произнес он. — Сейчас такие времена, такие люди. У преступников огромные возможности. И если тебя решили подставить, и продумали весь сценарий, и вложили в это дело деньги, и воспользовались связями, то так просто ты уже не выпутаешься. Ты попытаешься защититься, но только навесишь на себя новые улики.

— Если я сбегу, Леша, то это будет первой серьезной уликой, — ответил я.

— Возможно. Но ты сохранишь себе свободу и не вляпаешься в новую историю.

— Ты говоришь так, будто меня должны арестовать в самое ближайшее время. Но на основании чего? Отпечатков моих на яхте нет. Никто не видел меня на острове…

Неожиданно я поймал себя на мысли, что оправдываюсь перед Лешей, доказываю ему свою невиновность.

— Откуда ты сейчас можешь знать, какие еще улики против тебя сфабрикованы? — вкрадчиво спросил Леша. По-моему, грог крепко дал ему по мозгам, и мой рыжебородый анестезиолог стал агрессивным.

— Что значит — еще?

— Ладно! — махнул рукой Леша, уходя от ответа. — Отложим разговор до завтра. Умираю — хочу спать.

— Нет-нет! — Я взял его за локоть. — Договаривай до конца. Какие улики ты имел в виду?

— Кирилл, наш разговор теряет всякий смысл.

— И все-таки! — Я еще крепче сжал его локоть. — Раз сказал «а», то скажи и «б».

— Ты все равно меня не послушаешься.

— Но я приму к сведению твой совет.

— Ну, хорошо! — кивнул Леша. — Только отпусти мою руку. Мне больно, а наркоза с собой нет.

— Сначала ты скажи, какие улики имел в виду.

— По-моему, ты сильно пьян.

— Это тебе так кажется.

— Я имел в виду лодку.

Я разжал пальцы, тараща глаза на Лешу.

— А с чего ты взял, что лодка — это улика? Ведь Моргун, если я тебя правильно понял, объяснил пограничникам, что лодку сорвало с пирса.

— Объяснить он, конечно, объяснил, но не надо считать пограничников дураками. Когда далеко от берега находят лодку или, скажем, катер без людей — дело серьезное. Они, не афишируя, могли снять отпечатки пальцев с рукояток весел, найти под скамейками какие-нибудь вещественные доказательства… Ты не оставлял в лодке никаких вещей?

Я отрицательно покачал головой.

— Но мог случайно обронить пуговицу или расческу?

— Не мог, Леша! Не мог! — Я снова начал заводиться. — Все при мне. И пуговицы все на месте.

— Ты плыл в одежде?

— Да.

— И в обуви?

— Кроссовки я спрятал на острове.

Леша в сердцах ударил ладонью по краю стола..

— Ты же опытный человек! Директор сыскного агентства! А допускаешь такие грубые ошибки. Это же серьезная улика!

— По-твоему, я должен был плыть в кроссовках, а не в ластах? — огрызнулся я, хотя понимал, что Леша прав.

— Балда! — добавил Леша. — Где ты их спрятал?

— Утопил в холщовом мешке и придавил камнем. Даже собаки не найдут.

— Ерунда! — скривился Леша. — Чуть разыграется шторм, он твой мешок вместе с камнем выкинет на остров, как окурок.

— Черт возьми! — взревел я, вскакивая со стула, и, путаясь в полах халата, стал ходить по кухне, как несколько минут назад это делал Леша. Нечаянно задел пустой стакан, стоящий на столе. От звона Леша скривился, как от боли. — Черт возьми, Леша, этот вечный маразм, когда нормальный человек должен ломать голову в поисках доказательств того, что он не верблюд! Да я завтра же снова поплыву на этот дурацкий остров, поставлю там палатку и буду жить целый месяц, оставляя свои отпечатки пальцев и дерьмо всюду, где только возможно! И пусть только хоть одна дрянь заикнется об уликах! Нет против меня улик и быть не может, потому что нет главного — мотива. Именно с мотива я начинал раскручивать каждое преступление, за которое брался, и очень быстро выходил на след преступника. Мотив определяет смысл каждого преступления, исключая только поступки душевнобольного человека! Чем сильнее мотив, чем он ярче выражен, тем с большей жестокостью уничтожает преступник свою жертву. Это аксиома криминалистики, азбучная истина! А та несчастная баба — кто она мне? Откуда я мог ее знать? Какой смысл выслеживать ее, гнаться за яхтой на весельной лодке и в конце концов убивать?

— Ты все правильно говоришь, — ответил Леша, выслушав меня. — Дай Бог, чтобы так же думали и наши менты.

— Кстати, о ментах! — вспомнил я. — В нашем отделении работает мой приятель — Володя Кныш. Когда моя фирма процветала, он работал у меня, а как накрылась — снова ушел в отделение. Наверняка он будет в составе бригады, которой поручат это дело. Надо будет завтра рассказать ему, что со мной приключилось.

— Не торопись.

— Почему?

— Воспользуешься своими связями, когда тебе будет совсем плохо. А пока к ментам не ходи.

— Ладно, я подумаю об этом на свежую голову.

Мы вышли во двор. Дождь прекратился, на черном небе пятнами высыпали звезды.

— А где Анна? — спросил Леша.

— Спит, наверное.

Он вскользь глянул на меня.

— Случайно не поссорились?

Вместо ответа я неопределенно пожал плечами.

— И по какому поводу, если не секрет?

— Из-за этого проклятого острова все не слава Богу… Кажется, она меня приревновала. Я так устал, что меня качало как пьяного. А она подумала, что я где-то наклюкался с бабой. — Я усмехнулся и снова пожал плечами. — Никогда не поймешь, что у них на уме… Ладно, не бери в голову, это наши проблемы, разберемся.

— Только из-за того, что тебя шатало? А при чем тут баба? — удивился Леша.

— Да я откуда знаю, отчего ей эта чушь в голову взбрела! Швырнула мне в морду какой-то плащ, зарылась в подушки — и молчок!

— Что? — не понял Леша. — Чем она в тебя швырнула?

— Женским плащом или накидкой — хрен его разберет! Я не стал выяснять, что это все значит. У меня тоже нервы на пределе. И вообще я ей не муж и не обязан отчитываться, где и с кем бываю. Даже если нажрался, даже если с бабой — ей какое дело? Разве я клялся в верности и любви?..

Я заметил, что Леша не очень внимательно меня слушает. Он смотрел сквозь ограду в темные заросли палисадника.

— Что там? — спросил я, невольно вглядываясь в ту же сторону.

— Мне показалось… — неуверенным голосом произнес Леша. — Коты, что ли?

Он повернулся и протянул мне руку.

— Держи! До завтра!

— Собственно, ты можешь переночевать у меня, — предложил я, но Леша уже открыл калитку и помахал мне рукой.

Я остался один. Хмель быстро таял в голове, и я снова стал мерзнуть. Зевнул, поежился и еще раз посмотрел в палисадник. Что там увидел Леша? Что его так напугало?

Я подошел к забору, оттянул в сторону ветку вишни. На меня посыпались дождевые капли. Несколько минут, стараясь дышать тихо, я всматривался в темноту.

— Эй! — негромко позвал я, потом сплюнул, вернулся в домик и запер дверь на замок, чего не делал уже, по-моему, несколько лет.

Ощущение смутной тревоги не покидало меня. Я снова прицелился на ополовиненную бутылку, но неожиданно посчитал алкоголь слабым утешением, заткнул ее пробкой и поставил в стенной шкаф. Взгляд мой упал на пухлый полиэтиленовый пакет. Я вытащил из пакета накидку, развернул ее во всю ширину, осмотрел, зачем-то встряхнул, будто она была пропыленной, и сразу уловил тонкий запах дорогих духов. Я не любитель шарить по чужим карманам, но надо было найти хозяйку накидки или на худший случай выяснить, как эта вещь попала на мою дачу. В левом кармане не было ничего, кроме маленького засохшего полевого цветка, а в правом я нашел сложенный в несколько раз лист бумаги.

Я развернул его, посмотрел на текст, написанный крупными неровными буквами, и с изумлением узнал свой почерк.

«Эльвира!

Что касается нашей с тобой договоренности, то можешь полностью положиться на меня, и пусть гарантом моего слова станут мои чувства, которые я испытываю к тебе. Твое решение о прекращении выплат по вкладам, конечно, несколько ошеломило меня, но, смею надеяться, это ни в какой мере не будет касаться меня. Требовать не в силах — ты для меня не тот человек, °т которого я могу что-либо требовать, но лишь надеюсь на то, что мои чувства обретут взаимность и ты будешь благосклонна ко мне. Но не денег ради я стараюсь. Все мысли — только о тебе. Ты заслуживаешь большего, и это большее мне по силам дарить тебе. Считай так: ты не возвращаешь мне деньги, а лишь оказываешь мне, твоему доверенному лицу и самому надежному другу, помощь в приобретении нашего с тобой общего счастья.

Слышал, что девятнадцатого ты отправляешься на морскую прогулку по своему излюбленному маршруту. Я найду тебя там, где ты меньше всего ожидаешь меня увидеть, но, надеюсь, встреча со мной будет тебе приятна.

Твой покорный слуга Кирилл. 17. 08. 95г. »

Под письмом красным косметическим карандашом хорошо знакомым мне почерком Анны было приписано: «ПОДОНОК!!!»

5

Анна не открывала глаза до тех пор, пока я не брызнул ей в лицо воду. Сначала она посмотрела на меня совершенно безумным взглядом, потом вяло оттолкнула от себя.

— Уйди, — тихо попросила она и снова опустилась на подушку.

— Анна! — позвал я и снова приподнял ее голову, чтобы она могла рассмотреть письмо. — Что это?

— Тебе лучше знать.

— Где ты взяла эту накидку?

— Послушай, Кирилл, — устало произнесла Анна. — Не надо разыгрывать передо мной комедию.

— Где ты взяла накидку? — повторил я.

— Ее принесли с лодочной станции.

— Почему сюда? Чья она?

— О-о-о! — завыла Анна, закатывая глаза. — Имей же ты мужество красиво уйти! Ты все правильно говорил: я тебе не жена. И нечего передо мной оправдываться.

— Да пойми же ты, глупая девчонка! — крикнул я и тряхнул ее за плечи с такой силой, что ее золотистые волосы взметнулись и закрыли лицо. — Я не имею ни малейшего понятия, чья эта накидка, почему она здесь и что это за письмо. Я не писал ничего подобного. Это сфабриковано против меня!

— Ты можешь придумать что-нибудь более правдоподобное? — спросила она, не открывая глаз.

Мне показалось, что я уже близок к тому, чтобы ударить Анну.

— Чья накидка? — сквозь зубы и с угрозой в голосе повторил я.

— Ее нашли в твоей лодке пограничники и под расписку отдали Моргуну, — с кривой ухмылкой ответила Анна, и я увидел, как ее глаза стремительно наполняются слезами.

Я скрипнул зубами в бессильной ярости. Анна опустилась на подушку, закрыла глаза, и по Щекам заскользили прозрачные капли. Я понял, что сейчас бесполезно убеждать ее в чем-либо. Сейчас она была совсем в ином мире, мыслила Другими категориями и не была способна поверить мне. Надо дождаться, когда она успокоится, когда выплачет все слезы, когда боль от мнимой измены притупится, и тогда спокойно обо всем рассказать.

Я выключил свет в комнате и снова вышел во двор. «Черт возьми, — думал я, — вокруг меня снова плетут сети. Только по счастливой случайности эта накидка с письмом не попала в милицию». Эльвира… Боюсь, завтра выяснится, что это имя убитой. Эльвира… Я прислушивался к звучанию имени, но не смог его вспомнить. Читал ли письмо Дима Моргун, начальник лодочной станции? Он мой приятель, раньше много помогал мне в частном сыске, хотя напрямую связан с местными уголовными авторитетами, не скрывает этого и гордится этим. Человек делает в сезон большие деньги — катает отдыхающих на «банане», дает напрокат водные мотоциклы, акваланги, лодки, катамараны, парусные серфинга, а заодно содержит на своей территории два открытых кафе, где всегда отличный выбор спиртного и закусок да готовы к любви пяток проституток. Дима, естественно, делится прибылью с авторитетами и милицией, обеспечивая себе надежную «крышу». В итоге все вокруг довольны: милиция — оттого, что на лодочной станции всегда порядок, чистота, никто не хулиганит, не ворует, не совершает никаких противоправных действий; авторитеты — оттого, что их не трогает милиция и исправно поступает прибыль; отдыхающие — оттого, что большой выбор услуг, устойчивые цены и полная безопасность.

Дима всегда охотно делился со мной информацией о наездах на станцию, которые хоть и редко, но все же были, о «гастролерах», заезжих рэкетирах и ворах, пытавшихся снять деньги на чужой территории. Он помогал мне, а я — ему, улаживая конфликты с пограничниками, которые время от времени арестовывали плавсредства и приостанавливали прокат. На верность Димы, естественно в определенных пределах, я мог рассчитывать. Если письмо прочел только он, то можно было облегченно вздохнуть, немедленно сжечь его и навсегда забыть о нем. Пусть даже в ближайшие дни всплывет имя Эльвиры — Дима будет молчать. Но пограничники, если они читали письмо, обязательно сообщат о нем и плаще в уголовный розыск. В этом случае письмо лучше сохранить, чтобы потом экспертиза могла провести идентификацию моего почерка и поддельного, которым написано послание.

Я еще раз прочитал письмо. Мой почерк скопирован неплохо, но кое-где автора заносило и буквы «р» и «к» в разных местах были выписаны неодинаково. И вообще подделка грубая, непрофессиональная. На месте автора я бы сочинил короткую записку из нескольких слов: «Встречаемся на Диком острове девятнадцатого». И точка. Здесь же автором овладела бурная фантазия. Он зачем-то приплел сюда любовь и денежные вклады. Никаких вкладов, счетов в банках и тому подобного у меня не было, нет и вряд ли когда будет. Это легко проверить, что тем самым подтвердит мое алиби.

Я немного воспрянул духом и подумал о том, что это письмо вместе с плащом, вопреки планам злоумышленников, станет не уликой, а моим алиби. Я завтра же покажу письмо Кнышу. С поддельными документами, печатями и подписями он часто имел дело и наверняка легко распознает в этом письме фальшивку. Таким образом я предупрежу возможный удар со стороны пограничников — их сигнал, если он поступит в утро, окажется запоздавшим и пройдет мимо цели.

Мягким чешским ластиком я стер слово, дописанное Анной в конце письма, полагая, что такая формулировка не совсем справедлива и к тому же не будет иметь принципиального значения для следствия.

6

Достаточно мне было услышать первую фразу, сказанную Кнышем по телефону, как я понял: труп женщины нашли, вся милиция района поднята на ноги.

— Старичок, сейчас не до тебя, — прогундосил Кныш в трубку. — У нас тут переполох. Позвони вечером. Или лучше дня через три.

— Всего одно слово, Володя! Я знаю, о чем ты говоришь, и могу быть вам полезен.

— Ты хочешь взяться за это дело, даже не зная, что случилось?

— Мне уже многое известно. Есть вещдоки.

— Хорошо. Мы сейчас выезжаем к центральному причалу. Подходи туда, там поговорим.

Анна демонстративно не разговаривала со мной и на мое выдавленное сквозь зубы «добрутро» никак не отреагировала. Выглядела она неважно: глаза подпухли, на щеках — невралгические пятнышки. Мое сердце сдавила жалость к девушке. Я, конечно, должен был подойти к ней, обнять, успокоить, дать возможность Анне выплакать последние слезы на моей груди, но мне мешала дурацкая гордость и осознание собственной правоты. А может быть, я боялся снова приблизить ее к себе? Разрыв произошел, самое болезненное позади, и все теперь станет на свои места. Она уедет, со временем забудет меня, полюбит более достойного гражданина, чем я, и станет счастливой. «Пусть будет так», — подумал я, спокойно глядя на то, как Анна собирает свои вещи и складывает их в большую спортивную сумку.

— Ты мне ничего не хочешь сказать на прощание? — спросила она, когда собралась и закинула сумку на плечо.

— На прощание? — переспросил я и как дурак наморщил лоб, словно усиленно думал, что бы сказать ей. — А ты разве уходишь?

— Ухожу.

— Собственно, я тебя не прогоняю.

— Не хватало, чтобы ты посмел выгнать меня.

— Куда же ты в таком случае намылилась? Анна смотрела на меня, покусывая губы.

— Кирилл, — сказала она, но осеклась, передумав продолжать, круто повернулась, вышла через калитку и с грохотом захлопнула за собой металлическую дверь.

— Скатертью дорожка, — негромко произнес я, без особого сожаления глядя вслед девушке. «А вообще-то я сволочь еще та, — мысленно добавил я. — И правильно Анна сделала, что ушла. С такими говнюками, как я, вообще никаких дел иметь не стоит. Их надо всячески избегать, как сумасшедших сифилитиков».

Этого короткого сеанса самоуничижения оказалось достаточно, чтобы привести в рабочее состояние свою совесть. Через несколько минут мне позвонил Леша, и я, разговаривая с ним, быстро забыл о всех обидах, которые вольно или невольно нанес Анне.

— Зря ты все-таки это сделал, — сказал Леша, когда я сообщил ему о разговоре с Кнышем. — Возьмут они тебя на крючок — не сорвешься.

Мы условились встретиться с ним там же, у причала. Я бежал по шоссе вдоль крепостной стены, испытывая удивительное чувство легкости и силы, какое бывает, когда избавляешься от проблем, созданных самим собой. Я ценю мужиков, настоящую мужскую дружбу. В ней нет сентиментальных эмоций, чувств, слез, условностей и абстракций, называемых любовью. Зато есть поступки, которые эту дружбу и определяют. Анну я долгое время считал своим другом. Мы многое пережили с ней, последние два года нас объединяли одна судьба, одни испытания, одни цели и, естественно, общая постель. И все было бы хорошо, если бы эту дружбу не стали портить совершенно противоречивые, разнополярные цели. Анна, оказывается, хотела выйти за меня замуж. Я же в отличие от нее жениться вообще не планировал в ближайшее десятилетие, чего никогда от нее не скрывал. Тут-то и нашла коса на камень.

«Расстались так расстались, — думал я, сбегая по ступеням с Рыбачьей на Приморскую. — На все воля Господня».

Приморская улица, сколько я себя помню, всегда была руслом, щедро заполненным по утрам потоком отдыхающих, устремляющихся к морю. Спускаешься по ней вниз в разгар сезона — и не видишь моря. Лишь бронзовые спины, белые панамы, надувные матрацы, круги, подстилки да клубы пыли из-под частокола ног. И лишь только когда людской поток выносит на пятачок перед причалом, восторженно восклицаешь: «Ба-а! Да тут еще и море есть!» Теперь Приморская, как Рыбачья, Морская и другие райские улочки, почти безлюдна — будь то утро, день или вечер. На калитках сиротливо висят таблички с рисованными дельфинами, пляжными зонтиками и надписями: «Сдается комната». Предложение есть, спроса нет. Обнищал народ. Море стало не по карману.

Я вышел к причалу. Вопреки моему ожиданию, на пятачке толпилось уже достаточно народу. Там были и малочисленные отдыхающие, и местные зеваки. Посреди причала стояли машины «Скорой» и милиции. Несколько мужчин в форме усталыми голосами, усиленными мегафонами, просили людей разойтись. Женщина средних лет с выкрашенными фиолетовыми чернилами волосами ходила восьмерками среди толпы, отчаянно размахивала руками и о чем-то безостановочно вещала пронзительным голосом. Я разобрал лишь одну фразу, которую она повторяла, как лозунг на митинге: «Не дадим себя ограбить! Не дадим!» Небольшая группа старушек обступила синюю будку, в которой когда-то сидела билетерша экскурсионного бюро. Старушки тыкали пальцами в какие-то списки, наклеенные на стенку, и, перебивая друг друга, неистово спорили.

Толпа росла с каждой минутой. Я встречал знакомые лица: диспетчера автовокзала, продавщицу центрального гастронома, несколько женщин из поликлиники. Дима Моргун, держа под руку начальника райотдела УВД, прохаживался по причалу и что-то говорил ему. Смешавшись с толпой, я искал Лешу и прислушивался к разговорам. Несколько раз я услышал фамилию «Милосердова». Женщина с фиолетовыми волосами, не обращаясь конкретно ни к кому, громко говорила:

— Ну и что?! Мы тоже скорбим! Но дружба — дружбой, а табачок — врозь! Не надо усугублять нашу скорбь! Надо все по-честному решать. Неужели никто, кроме Милосердовой, не знает, где деньги? Это обман, товарищи! Надувательство чистейшей воды! Мы скорбим, но мы требуем вернуть свои деньги!

Она ходила от одного к другому и достаточно быстро заводила толпу. Кто-то уже поднял над головой лист ватмана с кривой надписью: «МИЛОСЕРДИЕ»! НЕ ГНЕВИ ДУШУ УБИЕННОЙ! ВЕРНИ БАБКИ!»

Я протиснулся к группе милиционеров и увидел Кныша. Тот был хмур, неприветлив и все время держал у щеки радиостанцию, словно компресс на флюсе. Рация шипела, трещала, что-то спрашивала сухим надтреснутым голосом, и Кныщ односложно отвечал. Он увидел меня, сдвинул фуражку на затылок и пожал плечами, словно я что-то спросил у него.

— Ты видишь, что делается? — сказал он, кивая на толпу. — Попалась одна провокаторша, и народ уже не успокоишь.

— Кто такая Милосердова, Володя?

— Ну вот, — разочарованно ответил Кныш. — Хочешь взяться за дело, а не знаешь самого главного. Это генеральный директор акционерного общества «Милосердие»… Секунду!.. Слушаю, «седьмой»! — переключился он на радиостанцию. — Да, они уже плывут сюда. Народу больно много, мы сами не справимся. Возможны беспорядки. Еще хотя бы человек пять…

«Акционерное общество „Милосердие“, — мысленно повторил я и вспомнил огромные рекламные щиты с крупной фотографией симпатичной бабушки в цветастом платочке, пьющей чай на веранде с видом на море. Самое популярное на побережье АО, обещавшее что-то около трехсот процентов годовых по частным вкладам. Наши местные пенсионеры из-за своей нищеты, кажется, совсем с ума посходили — все повально стали акционерами „Милосердия“. Я помню, как поселок регулярно обрастал легендами про каких-то счастливцев, которые всего за год баснословно разбогатели на акциях. К причалу быстро приближалась злополучная яхта, окруженная эскортом милицейских быстроходных катеров. Метров за сто она снизила ход и дала пронзительный сигнал. Народ затих, все повернулись в сторону моря. На причал пробивалась еще одна машина „Скорой помощи“, часто и нервно сигналя, заставляя людей расступиться.

— Извини, потом! — бросил мне Кныш и быстро пошел по причалу.

Яхта медленно приблизилась, коснулась амортизационных шин, и причал дрогнул, скрипнул ржавыми опорами. Швартовы принял какой-то штатский в голубой рубашке и галстуке. Стало тихо. Из обеих машин «Скорой помощи» вышли люди в белом, двое из них, схватив носилки, побежали к яхте. На судно их не пустил милиционер, принял носилки и передал кому-то в рубку. Сначала с кормы на причал спрыгнул штатский в темных очках и с короткой, под «ежик»,

прической. За ним — два милиционера. Они шли к машинам неторопливой, расслабленной походкой, не оглядываясь, не проявляя интереса к процессу выноса тела, как будто им все уже было ясно и преступник был практически уже в их руках.

Через минуту на кормовой палубе показались два милиционера с носилками. Белая простыня закрывала то, что осталось от головы, и большую часть туловища покойницы, неприкрытыми оставались лишь ноги в туфлях. Их носки раскачивались из стороны в сторону, будто убитая дразнилась и хвастала своей дорогой обувью.

Люди замерли. Какая-то бабка слева от меня стала неудержимо креститься и нашептывать молитву. Милиционеры подошли к краю борта и стали прицеливаться на причал. Яхта равномерно поднималась и опускалась на слабых волнах. Милиционеры топтались по палубе, не решаясь прыгнуть одновременно. Наконец первый шагнул на причал и едва не выронил носилки. Ему пришлось повернуться к яхте, а носилки приподнять до уровня лица. Второй сошел с борта удачней.

Меня кто-то тронул за руку. Я обернулся и увидел Лешу. Он часто дышал — наверное, ему пришлось пробежаться.

— Кто? — одними губами спросил он меня.

— Милосердова, — ответил я.

Леша вопросительно посмотрел на меня. Он, как и я, впервые слышал эту фамилию. Я посчитал, что здесь и в такой момент объяснять Леше, кто такая Милосердова, будет неэтично, и приложил палец к губам. Он кивнул и уставился на причал.

Покойницу поднесли к машине «Скорой помощи» и загнали носилки внутрь. Милицейский «уазик» завелся и дал задний ход, раскидывая вспышки света из установленной на крыше «мигалки». Люди снова расступились — на этот раз без команды и окриков милиционеров, пропуская машины. Старая женщина, которая крестилась рядом со мной, вдруг прижала руки к груди и дурным голосом завыла:

— Кормилица ты наша-а-а! Матушка-голубушка-а-а! Как же мы теперь без тебя-я-я!..

Комок встал в моем горле. Я искоса взглянул на Лешу. Он побледнел, а пальцы, которыми он нервно теребил усы, мелко дрожали.

Не успели все три машины скрыться за поворотом, как из притихшей толпы снова раздался вопль фиолетовой провокаторши:

— Кто теперь вернет наши денежки? Загубили женщину, а мы ей так верили! С кого теперь спрашивать? Где кассиры и бухгалтеры? Сюда их! На народный суд!!

Мы с Лешей поспешили отойти в сторону.

— Ну что, частный детектив, берешься за это дело? — спросил Леша, жадно затягиваясь сигаретой.

— Сам Бог велел, — ответил я. — Меня пытались здорово подставить, но, к счастью, у моих недоброжелателей произошла осечка.

— О чем ты? — не понял Леша.

Я рассказал ему о письме, найденном в кармане накидки. Леша никак не отреагировал на это сообщение. Мне показалось, что он был больше озабочен собственными мыслями. У меня вдруг мелькнуло подозрение, что Леша испугался нашей с ним дружбы. Быть рядом с человеком, на котором лежит тень подозрения в убийстве, — малоприятно. Могут затаскать на допросы в качестве свидетеля.

Я человек от природы несдержанный и обычно говорю то, что думаю.

— Вот что, — сказал я таким тоном, словно все уже было давно решено. — Тебе больше не стоит так часто общаться со мной. Мне не хочется, чтобы тебя в чем-либо заподозрили: в содействии, в соучастии. Не дай Бог!

— Что-что? — произнес Леша, и по его губам скользнула снисходительная усмешка. — Не стоит с тобой общаться?.. Да-а, низкого же ты обо мне мнения.

Я прикусил язык. Леша нахмурился. «Ну вот, обидел человека», — подумал я, прикидывая, как теперь исправить положение.

Минуту мы молчали. К нам шел Кныш, все еще прижимая рацию к щеке. Я знал, что Володя не станет разговаривать в присутствии незнакомого ему Леши, и пошел ему навстречу.

— До самого основания размозжен череп, — сказал Кныш, отводя меня в сторону открытого кафе. — Ориентировочно: вчера в полдень на Диком острове.

— А кто опознал тело?

— Ее брат. Он уже вчера вечером заявил, что сестра отправилась на остров и не вернулась. Крутился здесь только что, в черном костюме. На острове, говорят, в обморок упал, когда увидел, что от сестры осталось.

— Кто он такой?

— Москвич, кандидат наук, в недавнее время преподавал в МГУ философию, а сейчас занимается политикой, возглавляет партию радикальных мер.

— Вот как? У Милосердовой, оказывается, влиятельный родственник.

Кныш усмехнулся.

— Без влиятельных родственников она бы не открыла акционерного общества.

— Следы какие-нибудь нашли? — как бы между прочим спросил я.

— Да, на яхте следов много.

— Какие же, интересно? — Я почувствовал, как внутри меня все похолодело.

— Отпечатки пальцев. И все они идентичны отпечаткам пальцев трупа.

— И больше никаких?

Кныш отрицательно покачал головой.

— Штурвал, рычаг скоростей чисты, словно к ним вообще никто не прикасался. Наверняка убийца работал в перчатках… Что интересно — убивали ее на острове, а потом труп спрятали в трюме.

Мы дошли до столика под зонтом.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил я.

— Не могу. Я же на государственной службе, а не в твоей фирме.

— Не жалеешь, что ушел? Кныш усмехнулся.

— Так ты же не платил три месяца подряд! А детишки, между прочим, кушать хотят каждый день… Ну, ответь честно: ты в самом деле хочешь взяться за это дело? И есть заказчик?

— Заказчика нет. Причина в другом. Но об этом позже. Скажи, Володя, кто управлял яхтой? Не одна же Милосердова поплыла на остров?

Кныш крякнул с досады и почесал затылок.

— С капитаном вообще запутанное дело. Моргун утверждает, что Караев снялся вчера с якоря около одиннадцати часов утра и взял курс на Ай-Фока. А спустя часа три Дима видел капитана на берегу в пивбаре. Когда спросил у него, где «Ассоль», тот ответил то ли в шутку, то ли всерьез: «Сдал в прокат».

— Допросили Караева?

— В том-то и дело, что Караев исчез. Дома его нет, соседи говорят, что сегодня не ночевал.

— Ты его подозреваешь?

— Пока для этого нет веских оснований. Версия, что убийство совершено с целью ограбления, отпадает. На пальцах убитой остались нетронутыми кольца из золота и серебра.

— А с братом Милосердовой говорили?

— Братишка покойницы — очень немногословный тип. Сказал лишь, что никого не подозревает, что явных врагов у сестры не было, а потом добавил, что, дескать, бизнес — это всегда риск и не стоит предавать это дело громкой огласке.

Я собрался с мыслями, посмотрел Кнышу в глаза и спросил:

— Ты мне доверяешь, Володя?

Кныш терпеть не мог подобные вопросы. Все правильно, профессиональный мент не должен никому доверять. И все же мне нужен был мостик, чтобы перейти к главному.

— Короче, Кирилл! Если есть что сказать — выкладывай!

— На меня наехали. Кныш вытаращил глаза.

— Наезжать на директора сыскного агентства — себе в убыток Кто? Когда? «Гастролеры»?

— Нет, не «гастролеры». На меня пытались повесить убийство этой Милосердовой.

Кныш приоткрыл рот от удивления. Минуту он не сводил глаз с моего лица, словно пытался понять, не шучу ли я.

— Ну-ка, ну-ка, — сказал он. — Давай-ка все подряд и подробненько.

Я рассказал ему все, что случилось со мной вчера, начиная с ловли крабов у берегов острова и заканчивая белой накидкой и письмом, выполненным моим почерком.

— М— Да-а, — протянул Кныш, барабаня пальцами по столу и уже не глядя на меня. Он физически не был способен поднять глаза. Была у него такая дурная привычка, которая выдавала его недоверие с головой. — Где письмо?

— Вот! — Я вынул письмо, развернул его и положил перед Кнышем. — Обрати внимание вот на эти буквы, — торопливо сказал я, тыча пальцем в текст. — Затем на то, что касается моего вклада в «Милосердие»…

— Ладно, — перебил он меня, аккуратно складывая письмо и пряча его в сумку. — Сами разберемся. Накидка где?

— Я спрятал ее дома.

— Принесешь мне. Лично! И пока никому об этом.

— Естественно! — кивнул я и подумал о том, что Кныш врезал бы мне по балде, узнав о моей откровенности с Лешей.

— Ну ты даешь! — покачал головой Кныш. — Это же очень серьезно. Благодари Бога, что все это попало мне, а не прямиком в следственный отдел. Но рано радоваться. Вот накатают пограничники «телегу» в прокуратуру, будешь тогда отдуваться, Шерлок Холмс.

— Я надеюсь, что они не читали письмо.

— Индюк тоже надеялся… Ну, пока! Сиди дома и не вздумай исчезнуть, как Караев.

— Ну что ты!

Кныш даже не пожал мне руку, встал и быстро пошел к причалу, где еще митинговали несчастные вкладчики.

Я посмотрел в ту сторону, где я оставил Лешу. Он меня не дождался и ушел.

7

В темно-зеленом гидрокостюме Дима Моргун напоминал какого-то фантастического монстра — полурыбу-получеловека и своим видом заставлял трепетать отдыхающих, решившихся прокатиться на надувном «банане». Он привязывал его веревочным тросом к водному мотоциклу, буксировал подальше в открытое море, а затем врубал форсаж. «Банан» несся за мотоциклом по волнам со скоростью восемьдесят километров в час, и люди, сидящие на нем верхом, визжали от восторга и страха до тех пор, пока «банан» не без помощи Димы не переворачивался и пассажиры как горох с лету врезались в волны. Такой пируэт был совершенно безопасен, так как на каждом пассажире был спасательный жилет, зато здорово щекотал нервы, что обеспечивало постоянный приток клиентов. Один трехминутный заезд приносил прибыли не меньше пятнадцати долларов. За день Дима только на «банане» зарабатывал около семисот баксов.

Он встретил меня, как всегда, широкой улыбкой, от которой черные аккуратные усики начинали топорщиться и в физиономии Димы появлялось что-то кошачье. Редкой способностью отличался Моргун: пообщаешься с ним — и на душе теплеет, хотя никаких видимых причин на то не было.

— Прокатиться не желаешь? — промурлыкал Дима, поскрипывая своей резиновой кожей. В гидрокостюме, наверное, было очень неприятно ходить по пляжу — тело преет, задыхается, под мышками и в паху натирает. Но что поделаешь — это униформа, обязательный атрибут хозяина проката, отличающий его от рядового отдыхающего. По вечерам, когда пограничники запрещали выход в море плавсредствам и прокат закрывался, Дима надевал черные брюки, белую рубашку с короткими рукавами, на плечах которой сверкали погоны с золотистыми угловыми лычками, фуражку, украшенную совершенно невероятной по величине и пестроте кокардой, и с гордым видом фланировал по своей территории.

— Спасибо, — ответил я. — Я как-то с тобой уже катался. До сих пор морской водой сморкаюсь.

Улыбка Димы стала еще шире, глазки сузились. «Хитрый кот, — подумал я, — никогда не поймешь, что у него на уме». Я пытался рассмотреть, что таится в его глазках-щелочках, читал ли он письмо-подделку, но это было совершенно бесполезное занятие. В этом отношении Дима строго соблюдал этику: никогда ни о чем не спрашивал, если не был уверен, что собеседник этого хочет.

— Ты ко мне по делу или просто так? — спросил он небрежным тоном, хотя прекрасно знал, для чего я к нему пришел.

— Пообщаться надо, — ответил я.

— Понял, — кивнул Дима и свистнул своему помощнику — худому как скелет и черному от перманентно наслаивающегося загара парню: — Эй, Сережа! Покатай народ, я занят.

Мы поднялись на верхнюю палубу пирса, по которой тянулись два ржавых рельса, используемых для передвижения погрузочной тележки. Здесь нас никто не мог подслушать. Это было излюбленное место переговоров Димы, когда к нему приходили авторитеты или менты.

— Что интересует доблестного защитника прав обездоленных и сильных мира сего? — спросил он мягким голосом.

— Мне нужен Караев, — ответил я.

Не меняя выражения лица, Дима пожал плечами.

— Пропал мареман. Он сейчас многим нужен.

— Ты был последним, кто его видел вчера.

— Не думаю.

— Ты ведь сказал неправду, что видел его около двух часов в пивбаре?

— Естественно. Деду нужно алиби.

— Он ничего не говорил тебе о пассажирах, за которыми он пошел на АЙ-Фока?

— Кирюша, — с той же улыбочкой ответил

Дима, — я же не спрашиваю тебя, откуда в твоей лодке оказались вещи убитой Милосердовой.

Вот это удар! Дима даже не изменился в лице, словно сказал мне комплимент. Жуткая манера. У меня сразу пропала охота продолжать разговор.

— Еще вопросы? — любезно поинтересовался Дима.

Я дал психа:

— Ну что ты сияешь? Прочертил границу — и счастлив? Меня топят, понимаешь?

— А ты хочешь притопить с собой еще кого-нибудь?

— Да ничего я не хочу, — огрызнулся я. — Мне бы только отмазаться от этой Милосердовой.

— Так делай это аккуратно, чтобы не замазать других, — посоветовал Дима. — Может, по коньячку?

— Какой, к черту, коньячок! Ткни пальцем на пляже — с любым коньячок выпить смогу. Мне помощь от тебя нужна.

— Обижаешь, — ответил Дима. — Я тебе помог: сказал погранцам, что лодку сорвало с причала, накидочку эту беленькую с письмом от лишних глаз спрятал и с надежным человеком передал тебе. Было?

— Было.

— Чего ж ты тогда наезжаешь?

— Милиция Караева найти не может. И мне он позарез нужен.

— Естественно, что не может. Зачем деду на старости лет в сизо садиться? Он же понимает, что в убийстве первым делом заподозрят его.

— Тогда, может быть, ты скажешь, кто хозяин «Ассоли»?

— Нет, не скажу, — покачал головой Дима. — Не уполномочен.

— Я и сам это могу узнать, только времени жалко.

— Вольному воля.

— Скажи хоть, где он живет?

— Где еще могут жить хозяева таких роскошных яхт? — усмехнулся Дима. — В Москве, естественно.

— В таком случае это вообще задачка для первоклассника.

— Ну-ну, — многозначительно произнес Дима. — Давай, первоклассник, копай. Только не задень высоковольтный кабель.

— Постараюсь.

Мы откланялись друг другу.

* * *

Задачка для первоклассника отняла у меня остаток дня, вечер и полночи. Связываться по телефону с офицером службы безопасности — все равно что с какой-нибудь затерявшейся в Гималаях первобытной деревушкой, то есть теоретически это просто, а на практике убеждаешься в обратном. Рабочий телефон Валеры Нефедова не отвечал несколько часов подряд, и тогда я позвонил ему домой, хотя Валера предупреждал, что делать это следует лишь в крайних случаях, которые не терпят отлагательства. Я решил, что такой случай уже наступил, и пару минут мило беседовал с его женой, представившись Валеркиным сослуживцем по Афгану.

— Валера, к сожалению, в Чечне, — сказала его жена. — Но вы можете позвонить после двенадцати, он должен прилететь.

Пришлось мне маяться в ожидании до глубокой ночи. Зато разговор с Валерой был коротким и плодотворным.

— Давай выкладывай, без подробностей и самую суть, — сказал он мне тихим и усталым голосом.

Я настроился на обстоятельный разговор, и такое категоричное пожелание Нефедова несколько обескуражило меня.

— Видишь ли, — сказал я, думая, как бы в двух словах объяснить ему суть дела. — К феодосийскому порту приписана частная моторная яхта «Ассоль». Хозяин ее живет в Москве…

— Я понял, — прервал меня Валера. — Тебя интересует его личность.

— В общем, да.

— Позвони завтра в обед мне на работу. То есть уже сегодня.

Нефедов меня обнадежил. Я уснул с уверенностью, что рано или поздно раскручу это дело.

Разбудил меня громкий стук в дверь. Кажется, звонили и стучали уже долго, но я крепко спал и не слышал. Торопясь, я слишком сильно дернул «молнию» спального мешка, и ее заело. Я стал вылезать из мешка, словно зубная паста из тюбика, и в конце концов свалился на пол. Чертыхаясь, я выпутался из спальника и подскочил к двери.

На пороге стоял Леша, одетый в шорты, майку, за плечами — маленький рюкзак. Все ясно, собрался за крабами. Я вздохнул. Счастливый! Еще позавчера утром я был таким же счастливым и все мои мысли были заняты тем, как глубже нырнуть, дольше пробыть без воздуха и поймать краба покрупнее. Сейчас недавнее прошлое воспринималось как нечто навеки утраченное.

— Почему еще не одет? — спросил Леша, вскидывая свои белесые брови. — На выход с вещами, живо!

Такое впечатление, что Леша начисто забыл, что со мной случилось.

— Ты о крабах или о тюрьме, Леша? — поинтересовался я, затаскивая его в прихожую.

— Пока тебя не посадили, можно еще наловить сотню крабов, — нехорошо пошутил он.

— Я лучше займусь ловлей убийцы.

Леша поморщился. В его глазах мелькнула ирония.

— Дорогой друг, — сказал он, — предоставь этот неблагодарный труд милиции. Поверь мне, так будет лучше. Милиция должна разыскивать и наказывать преступников, а мы с тобой — крабов и прочих морских гадов.

Я понимал, что омрачаю Леше отпуск. Он успел привязаться ко мне, всерьез увлекся промыслом, и вдруг на пике нашей дружбы я вынужден был оставить его.

— Милицию все время надо подталкивать, ей надо помогать, — возразил я. — Потому что она не в такой степени заинтересована в поимке преступника, как я.

— Ну чем ты ей можешь помочь? — не унимался Леша. — Тебе надо залечь на дно — в прямом и переносном смысле. Чем меньше ты будешь светиться у них на глазах и путаться под ногами, тем лучше для тебя… Я вообще не понимаю, — добавил он со сдержанным возмущением, — какого черта ты вчера показал менту письмо?

— Если бы я его спрятал, это было бы уликой. А сам показал — уже алиби.

— Ах-ах, как все просто! — покачал головой Леша. — Ты думаешь, что милиция будет принимать во внимание психологию твоих поступков? Да им нужны только голые факты. Письмо — это факт. Накидка — это факт. Знаешь, где сейчас лежит твое письмецо? Думаешь, в кармане этого мента? А в таком сереньком скоросшивателе с надписью «Дело номер… » — не хочешь?

Давай— Давай, подкидывай им компромат на себя. Раньше сядешь — раньше выйдешь.

Леша испортил мне настроение. Он, конечно, в какой-то степени был прав. Но я все же надеялся на порядочность Кныша.

— Этот мент — мой друг, — не очень уверенно ответил я. — Он работал в моем сыскном агентстве. Я знаю его уже много лет.

— Мент не может быть другом, как невозможно подружить хорька с курицей… Собирайся. Даю три минуты на сборы.

Он меня уламывал, и я уже почти был готов, чтобы в самом деле наплевать на все, прихватить с собой маску и ласты и уйти на полдня в морские глубины, где тихо, чисто и нежарко и сквозь толщу воды не проникает ни одна земная проблема.

— Послушай, но в обед я должен позвонить в Москву.

— К черту Москву! — отпарировал Леша. — Позвонишь со дна морского.

— Нет, Леша, не могу. Душа не на месте.

— Да брось ты! — поморщился он и передразнил меня: — Душа не на месте! От того, что ты будешь нервничать, ситуация к лучшему не изменится. Одевайся! — жестче повторил он.

— Ты берешь меня измором. Я не хочу ловить крабов, понимаешь? Просто не хочу!

Некоторое время Леша молча ходил по комнате, машинально поднял с пола спальник, а на его место кинул свой рюкзак.

— Я не знал, что ты такой упрямый, — наконец сказал он, но уже без раздражения. — Зачем ты хочешь звонить в Москву? Что ты надумал?

— Я хочу разыскать капитана яхты.

— В Москве? — удивился Леша.

— Нет, в Москве живет ее хозяин. Он-то, пожалуй, может помочь найти Караева.

— Рано или поздно милиция обязательно выйдет на хозяина. Зачем тебе надрываться?

— Я должен сделать это раньше милиции. Я частное лицо, понимаешь? И Караев наверняка будет со мной более откровенным.

— Ну что ж, успехов тебе, — потухшим голосом сказал Леша, поднимая с пола рюкзак.

— А тебе удачной охоты, — ответил я таким тоном, словно извинялся перед ним.

Перед дверью Леша неожиданно остановился.

— Да, Кирилл, чуть не забыл. У меня к тебе один деликатный вопрос..

— Валяй!

— Что касается Анны… У тебя по отношению к ней серьезные намерения?

— Ты о чем? — удивился я столь резкой смене темы. — О каких серьезных намерениях ты спрашиваешь? Мы оба вольные птицы. Она, кстати, вчера упорхнула и сейчас, наверное, уже далеко.

— Не так уж и далеко, — ответил Леша и, предупреждая мой возможный вопрос, сказал: — Я, собственно, это и хотел узнать.

Он протянул мне руку. Я, все еще недоумевая, пожал ее, закрыл за Лешей дверь, пробормотал: «Ну и ну!» — и взглянул на свое отражение в зеркале. Мое лицо, оказывается, было деформировано какой-то жалкой улыбкой. Такая бывает в тех случаях, когда человек вдоволь посмеялся над удачной шуткой, а потом вдруг выяснил, что смеялся над самим собой.

8

Я хрипел на подъеме как загнанная лошадь, но держал прежний темп, и пот уже градом катился по моему лицу, заливая глаза. Ничто так не снимает стресс, как бег на длинные дистанции.

Мне приходилось довольно часто пользоваться этим средством, чтобы наводить порядок в мыслях, вычищать нервы от бремени эмоций и поддерживать себя в необходимой форме. Обычно я бегал по живописной трассе, соединяющей Судак с Новым Светом. Но сегодня я погнал себя намного дальше — через гору Караул-Оба, оттуда — по дикому пляжу поселка Веселое, а затем через каменный хаос — к мысу Ай-Фока.

От судакского причала до мыса Ай-Фока по прямой — километров девять-десять. Для яхты такого класса, какой была «Ассоль», это час ходу. «Значит, — думал я, — приблизительно в полдень яхта могла достичь мыса. От него до острова — не меньше двух часов. По времени все сходится — убийство Милосердовой на острове произошло приблизительно в два часа дня. Можно предположить, что Караев поплыл на мыс, чтобы там взять на борт Милосердову, а затем отвез ее на остров. Единственным пассажиром была директор АО или с ней был еще кто-то? Каким образом Караев переправился с острова на берег? Плавал ли он вообще в тот день на остров?» На эти вопросы ответить мог только капитан «Ассоли», которого я хотел найти, если, конечно, он был еще жив.

Перевалив через Караул-Обу, я спустился на песчаный пляж, бежать по которому было уже невозможно — увязали ноги. Попутно я искупался, не снимая с себя одежды, но, пока дошел до мыса, трусы и майка высохли, и на них снова проступили пятна соли.

Ай-Фока — треугольная скала, вонзающаяся острым углом в море, как раскроечный нож в ткань. Сразу за ней начиналась обширная бухта, на берегу которой раскинулся поселок Морское, Уже много лет напоминающий грандиозную новостройку — среди кипарисов, словно соперничая с ними в стройности, торчали стволы башенных кранов, бульдозеры стачивали пологие прибрежные склоны, придавая им вид ступеней, едва ли не треть пляжа была завалена бетонными опорами, стенами с дверными проемами, но все же гостиничные корпуса росли медленно, словно полярные хилые деревца, и поселок, как и много лет назад, все так же задыхался от цементной пыли, от грязи, изобилия грузовых машин, автокранов и бетономешалок.

По другую сторону мыса, откуда я пришел, сочно-зелеными пятнами выделялись виноградные плантации и контрастно царили тишина дикого пляжа и буйство красок не загаженной цивилизацией природы.

Я ходил по отшлифованным ветрами и волнами камням, отыскивая место, где яхта могла бы причалить к мысу. Со стороны дикого пляжа это сделать было невозможно — большие и мелкие подводные камни уходили от основания мыса далеко в море. Со стороны Морского я нашел единственное место, где было достаточно глубоко и где без особого риска «Ассоль» могла причалить к скале даже при небольшой волне.

«Жаль, что на воде не остается следов», — подумал я, глядя на поселок, корпуса гостиниц и причал, дрожащие в знойном мареве. У причала двигались фигурки людей, с протяжным скрипом работала лебедка, опуская на воду водные велосипеды и лодки. Я вытер вспотевшее лицо майкой, подвязал ее к поясу и пошел к причалу.

Несколько мужчин, спрятавшись от полуденного солнца, сидели в тени моторной лодки, подвешенной на тросах. Один из них черпал ложкой окрошку из литровой банки, зажатой между ног, трое играли в карты, используя вместо стола большой аккумулятор. Когда я к ним приблизился, тот, который ел, буркнул, не поднимая головы:

— У нас обеденный перерыв.

Я объяснил, что лодки и водные велосипеды меня не интересуют. Картежники приостановили игру, с любопытством глядя на меня.

— А что ж тебя интересует? — спросил тот, который ел. Он еще активнее заработал ложкой, словно опасался, что я отберу у него банку.

— Позавчера на Диком острове убили женщину, — сказал я и сделал паузу.

— Слышали, — обронил один из мужчин и стал тусовать колоду. — А ты из милиции, что ли?

— Из частного сыскного агентства.

— А-а, — протянул он. — Ну, как частный сыск работает? Нашел убийцу?

— А это смотря сколько ему заплатят, — вставил второй. — Если хорошо — за день преступление раскроет. Похуже — за неделю. А не заплатят — значит, милиция отдуваться будет… Правильно я говорю, господин частный детектив?

У мужиков было настроение потрепаться.

— Это дело я веду бесплатно, — признался я.

— Это чего ж так?

— Меня самого подозревают в убийстве. Мужики одновременно повернули головы в мою сторону. Даже тот, что махал ложкой, на мгновение замер.

— Ну, ты даешь! — искренне удивился один из сидящих за столом-аккумулятором. — Если уже сыщиков подозревают, то что о простых людях говорить?

— Как же тебя угораздило? — поинтересовался второй.

— Случайно оказался на Диком острове в тот день, — ответил я и, чтобы не вовлечь мужиков в долгие разговоры, добавил: — Теперь, значит, сам ищу свидетелей и следы преступника.

— А какие ж мы свидетели? — отозвался третий, внимательно изучая выпавшие ему карты и расставляя их в нужном порядке.

— И тем более не преступники, — добавил второй.

— Это точно… Так какой у нас козырь? Черви? А мы с десяточки пойдем!..

— Позавчера днем к этому мысу яхта причаливала. Может, кто-нибудь из вас ее видел? — спросил я без особой надежды получить ответ.

Мужики, казалось, были увлечены картами и не расслышали меня.

— Яхта — это дело, конечно, хорошее, — пробормотал один из игроков, с щелчком ударяя картой о поверхность «стола». — А мы твою десяточку валетом!

— А еще десяточка? — И снова щелчок.

— А мы ее козырной шестерочкой…

— Шестерочкой? Отлично! Есть у меня и шестерочки…

Я начинал терять терпение и уже сделал шаг в сторону, чтобы сойти с причала, как один из мужиков сказал:

— Ты погоди, парень! Видел я позавчера яхту. Без парусов, моторная, так?.. Подошла на малом ходу к мысу, постояла пяток минут, отчалила и скрылась за мысом. Больше ничего не видел.

— Ну, Гринь, теперь тебя затаскают по судам, — пошутил другой мужик, сгребая карты со «стола».

— А что мне суды? Что видел — о том и говорю.

— Может, заметили, как кто-то поднимался на борт или сходил на берег?

— Не видел. Отсюда не разглядишь— Далеко.

— В котором часу это было?

— А как сейчас, около двенадцати. Обедал я. Я спросил наудачу:

— А незадолго до того, как появилась яхта, не проходила ли здесь женщина в черном костюме и в туфлях?

— В костюме и туфлях? — переспросил мужик и усмехнулся. — Нет, браток, женщин в туфлях я тут никогда не видел. Здесь в основном в купальниках ходят.

— Иногда и без купальников, — добавил другой, кидая карту.

— А вот со стороны мыса, как и ты, дед пришел. Минут пятнадцать спустя, как яхта отвалила. Прикурил у меня трубку с таким, знаешь, мундштуком, как крючок у вешалки, и пошел в поселок.

— Дед?! — невольно воскликнул я. — В тельняшке и военных брюках?

— В тельняшке, да, — кивнул мужик. — А вот брюк не помню.

— Седой, с боцманской бородкой? Внешность такая колоритная, как у старого пирата?

— Что-то вроде того.

— Это Караев, — вслух подумал я. — Капитан той яхты.

— Как же яхта могла без капитана уйти? — с сомнением спросил мужик.

Я не ответил и, не попрощавшись, думая над тем, что услышал, побрел в поселок, на автостанцию. Выходит, Караев не плавал на Дикий остров. Яхтой управлял кто-то другой. Но не сама же Милосердова вела «Ассоль»?

Я представил себе женщину в строгом деловом костюме, туфлях-шпильках, стоящую в рулевой рубке и вращающую из стороны в сторону штурвал.

— Бред! — сказал я сам себе и сплюнул под ноги.

9

Я хотел пойти с судакского автовокзала пешком и по пути заглянуть на рынок, но на повороте меня обогнал желтый милицейский «уазик» и резко затормозил, подняв облако пыли. Я уже был готов увидеть выскакивающих из пылевого облака омоновцев в масках и бронежилетах, но все ограничилось лишь физиономией Кныша, выглянувшего из открывшейся двери.

— Подвезти? — спросил он.

— Дурной знак, — ответил я, нехотя подходя к машине.

— Сегодня пока предлагаю, — со свойственным ему черным юмором сказал Кныш, — а завтра, быть может, силой посажу.

Я без особого энтузиазма влез в машину. Володя сидел за рулем, больше никого в «уазике» не было.

— Как идет следствие? — спросил я, когда мы тронулись и понеслись по центральной улице вниз.

— Неважно, — ответил Кныш и поморщился, словно проглотил горькую пилюлю. — Допрашивали работников этой шарашкиной конторы — все только плечами пожимают. Никто не знает, где Милосердова хранила деньги вкладчиков. Такое ощущение, что она их сожрала перед смертью!

Кныш нервничал и делал слишком резкие движения, отчего машина юлила по дороге, как горнолыжник на трассе слалома. Чтобы не припечататься носом к лобовому стеклу, мне приходилось крепко держаться за сиденье обеими руками.

— Видишь, что творится? — кивнул он на перекресток и притормозил.

Толпа людей заполнила тротуар и проезжую часть улицы. Машины, осторожно протискивающиеся сквозь заслон митингующих, протяжно сигналили. Стволы деревьев и угол близлежащего дома были обклеены плакатами с грозными надписями, ругательствами и восклицательными знаками. Несколько немолодых женщин, увидев милицейскую машину, кинулись прямо под колеса. Кныш выругался, остановил машину и приоткрыл дверцу.

— Это кто там в изоляторе отдохнуть хочет? — рявкнул он.

— Верните наши деньги! — крикнула одна из женщин и стала хлопать ладонью по стеклу.

— Сейчас! Разбежались, — ответил Кныш и на всякий случай захлопнул дверцу. — Я, что ли, заставлял их вкладывать деньги в это «Милосердие»? — пожал он плечами и стал нервно стучать кулаком по кнопке сигнала, но митингующие не реагировали.

— Почему они здесь собрались? — спросил я.

— А здесь филиал «Милосердия» и пункт продажи акций, — ответил Кныш и с удивлением спросил: — А ты разве не вкладчик?

— Было бы что вкладывать…

— Да я бы тоже сюда не сунулся, — махнул рукой Кныш, — да моя дура заставила. Иди, говорит, купи акций, так все делают. Купил!

Он чертыхнулся и слегка надавил на акселератор. Машина медленно поехала через толпу.

— Здесь еще спокойно, — сказал Кныш. — А в Феодосии по всей набережной движение транспорта и поездов остановлено. В Коктебеле вообще пункт продажи разнесли вчистую. Окна выбили, переломали мебель. Милиция в воздух стреляла, чтобы толпу утихомирить.

— Не могу поверить, что только Милосердова имела доступ к деньгам, — сказал я.

— Никто в это и не верит. Потому народ и возмущается.

— Кого-нибудь из сотрудников арестовали?

— Коммерческого директора. Он в день убийства был на побережье и не смог вразумительно объяснить, чем занимался. У главбуха — железное алиби, он в Запорожье. А остальные клерки — кассиры, экспедиторы, инкассаторы — вообще не были посвящены в дела акционерного общества и саму Милосердову никогда в глаза не видели.

— Но налоговая инспекция как-то должна была контролировать прибыль «Милосердия», значит, ей известно, в каких банках находятся счета.

— Знаешь, я в этом деле не сильно волоку, — признался Кныш. — Сейчас финансисты из Симферопольского УВД с документами работают. Дождемся их вывода. — Он замолчал, выруливая на свободную от людей полосу, рванул рычаг передач и быстро набрал скорость.

Он мельком взглянул на меня, словно давал понять, что в его последней фразе скрыт намек.

— Ты дашь мне домашний адрес главбуха? — спросил я.

— Ничего ты у него не выпытаешь, — ответил Кныш. — С частным сыскарем он вообще разговаривать не станет.

— Это уже мои проблемы.

— Твои проблемы сейчас заключаются в другом, — сказал Кныш и круто повернул руль. — Ах ты, собака! — выругался он. — Так и норовит под колеса сигануть… Так ты понял, что я хочу тебе сказать?

— Не совсем, — ответил я, хотя скорее всего понял.

— Твои проблемы в том, чтобы добыть себе алиби. Ты сейчас должен не спать, не есть, не трахать женщин, не ходить на море, а только думать о том, как объяснить, что в твоей лодке была найдена накидка убитой с твоим письмом…

— Это не мое письмо! — попытался перебить я Кныша, но он не обратил на мою реплику внимания.

— … и обеспечить себе алиби. Иначе попадешь на нары. А там придумать себе алиби значительно труднее. Понял?

— Понял.

— Вот и молоток… Где тебя высадить?

— Где-нибудь подальше от милиции.

* * *

Наверное, в кабинете у Нефедова стоял телефон с определителем номера, потому как он, подняв трубку, сразу перешел к делу:

— Значит, так, слушай меня. Хозяин «Ассоли» — Артур Пиков, директор фирмы по продаже автомобилей иностранных марок, тысяча девятьсот сорок седьмого года рождения. В восемьдесят третьем сидел за валютные махинации, вышел досрочно, работал маклером, затем перегонял автомобили из Тольятти в Москву, в девяносто первом организовал фирму. Женат трижды, детей нет, постоянно проживает в Москве. Записывай адрес и телефон, но имей в виду — он вряд ли станет с тобой разговаривать.

Нефедов оказался прав. Пиков разговаривал со мной просто по-хамски:

— Кто вы такой? Какой еще Вацура? Не знаю никаких Вацур! Откуда у вас мой телефон? Не знаю ни о каком убийстве! Меня это не интересует!

— На вашей яхте обнаружен труп директора акционерного общества Милосердовой, — спокойно повторил я. — Капитан же по неясным причинам исчез. Вы можете знать, где сейчас находится Караев.

— С чего вы взяли, что я могу это знать? Если я буду думать о каждом пьянице, у меня не останется времени для решения своих вопросов.

— Я мог бы расследовать это дело без излишней огласки, — сказал я, уже понимая, что Пиков ничего полезного мне не сообщит.

— Если я сочту нужным, я сам воспользуюсь услугами частного агентства. Пока же я не нуждаюсь в вашей помощи. Желаю здравствовать. Постарайтесь не звонить мне больше.

И короткие гудки. Я опустил трубку. «Отрицательный результат — тоже результат», — подумал я, чтобы как-то утешить себя. А впрочем, кое-какие выводы можно сделать. Во-первых, Пиков переиграл. На сообщение об убийстве даже самый замшелый бюрократ отреагировал бы иначе. Пиков же слишком усердно подчеркивал свое безразличие — так может делать человек, которому известно больше, чем мне. Во-вторых, его фраза о том, что у него нет времени думать о каждом пьянице, вообще абсурдна. Речь шла не о постороннем человеке, а о капитане его собственной яхты, которому доверено содержание дорогостоящей техники. Пиков лукавил. Он не только не нуждался в услугах частного детектива. Он боялся, что к розыску убийцы подключится дополнительная следственная структура.

Я ходил по квартире, раздумывая над тем, куда теперь воткнуть свои выводы в отношении Пикова. Мне не пришлось долго ломать голову, потому как ничего другого не оставалось, как сбросить эти выводы в общую копилку фактов, которые пока не удавалось ни систематизировать, ни выстроить в логическую цепь. Чем больше я занимался делом об убийстве Милосердовой, тем более запутанным мне оно казалось.

Мне было известно, что около полудня девятнадцатого числа капитан «Ассоли» Караев на мысе Ай-Фока сошел на берег, предоставив яхту в распоряжение неизвестных пассажиров, одной из которых была Милосердова. «Ассоль» взяла курс на Дикий остров, где около четырнадцати часов директор АО была зверски убита, возможно в голом виде, после чего ее труп был одет в костюм и сброшен в трюм яхты. Убийца (или убийцы) покинул остров, предварительно подбросив накидку Милосердовой в мою лодку и столкнув последнюю в воду. Письмо-подделка, оставленное в кармане накидки, говорило мне пока лишь о том, что убийство было тщательно спланировано. Вероятно, за мной следили, выясняя, в какие часы и дни я бываю на Диком острове. Это, на мой взгляд, сделать было гораздо проще, чем добыть образцы моего почерка. Писем я никому не пишу, созданием мемуаров не увлекаюсь. Единственное, что мне в последнее время приходилось писать от руки, — так это всевозможную документацию своего сыскного агентства. Но большая часть этих бумаг хранится у меня дома, где не бывает посторонних, оставшаяся часть — в архивах отделения милиции. Как бумаги попали в руки убийцы — оставалось загадкой.

Что мне еще было известно? Что главбух и коммерческий директор «Милосердия» утверждают, что не знают, в каких банках и на каких счетах находятся деньги вкладчиков, и, таким образом, снимают с себя всякую ответственность перед многочисленными держателями акций. Диме Моргуну наверняка кое-что известно о Караеве и его последнем рейсе, но он держит язык за зубами. Владелец яхты Пиков тоже хранит какую-то тайну. Словом, эти четыре человека знают по делу убийства больше, чем говорят.

Очень условно можно предположить, что в наибольшей степени были заинтересованы в смерти Милосердовой главбух и коммерческий директор АО. Один из них сейчас сидел в следственном изоляторе, а второй пропадал где-то в Запорожье.

10

Я знал, что Леша сопереживает мне и всегда готов помочь, но о том, что он выведет меня на Караева, я даже не мог и мечтать. Он пришел ко мне вечером с мешком крабов, которых, вместо того чтобы сдать в ресторан, предложил сожрать самим, вывалил несчастных членистоногих в самую большую кастрюлю, какая была у меня, залил подсоленной водой и поставил на огонь. Пока крабы варились, перекрашиваясь в ярко-красный цвет, я сходил за пивом.

Наслаждаясь деликатесом, я подробно рассказал Леше о разговоре с хозяином яхты. Леша, разгрызая горячие клешни, из которых сочился ароматный бульон, хмыкал и качал головой.

— Этого следовало ожидать, — сказал он. — В самом деле, кто ты такой для Пикова? Почему он должен тебе доверять?

— Дело вовсе не в том, доверяет мне Пиков или нет. Для честного человека быстрое и профессиональное расследование — все равно что защита адвоката. Пиков отказался от такого рода защиты. Отсюда напрашивается вывод.

— Пиков чист, у него надежное алиби, и кто бы ни копал против него, ничего не накопает, — сказал Леша, с треском, словно орех, раскусывая панцирь.

— Верно. Но можно предположить и совершенно противоположное: у Пикова рыльце в пушку, потому-то он и не заинтересован в быстром и качественном расследовании.

— Тоже может быть, — согласился Леша, вытирая руки платком. — Пиков его фамилия, говоришь, — произнес он, вытаскивая из кармана брюк потрепанную записную книжку. — Когда-то у нас в больнице лежал с камнями в почках некий господин, который курирует частное капитальное строительство на побережье. — Леша листал книжку, проводя пальцем по страницам. — Он оставил мне свои координаты на всякий случай. Один раз я ему уже звонил: интересовался дачами «под ключ»…

— А зачем нам капитальное строительство? — не понял я.

— А ты думаешь, что твой Пиков, купив яхту, не приобрел где-нибудь неподалеку от порта приписки дом с видом на море?.. Ага, вот он. Илья Роменович Городецкий. Телефон в Симферополе: два шесть два шесть ноль девять. Отлично! Прямо сейчас и позвоним.

Я не очень верил в удачу и продолжал заниматься крабами, глядя на Лешу, который, мурлыкая под нос песенку, крутил диск телефона.

— Алло! Илья Роменович! — крикнул Леша в трубку. — Что-то совсем плохо слышно… Ага, вот уже лучше. Это Малыгин. Вспомнили такого?

Несколько минут Леша расспрашивал у Городецкого о его здоровье, передавал приветы жене и сыну, после чего сказал:

— Нужна ваша помощь, Илья Роменович! Есть фамилия, но нет адреса дома… Как вы сказали? Уверен ли я, что дом построен на побережье? Конечно, уверен! — красиво соврал Леша и подмигнул мне. — Пиков его фамилия. Артур Пиков. Постоянно проживает в Москве… Мой телефон? Секундочку!

Леша прикрыл трубку рукой и спросил у меня:

— Давай твой номер! Он перезвонит сюда сам.

Не успел Леша разобрать очередного краба и отпить из стакана пива, как телефон зазвенел.

— Слушаю вас! — крикнул Леша. — Ага, записываю… Поселок Морское, улица Энгельса… Неужели еще такие улицы бывают?.. Дом триста. Круглая цифра… Все ясно, Илья Роменович! Спасибо большое!

Он положил трубку и с победным выражением на лице посмотрел на меня.

— Ну как, Шерлок Холмс? Здорово сработано?

Я, не скрывая своего восхищения, пожал Леше руку.

— У нас есть слабая надежда, что Караев пережидает шумиху в этом особняке, — сказал Леша, глядя на адрес, который он записал на полях газеты.

— Я в этом почти уверен, — более оптимистично добавил я. — Караева видели в Морском после того, как яхта отчалила от мыса Ай-Фока. Только не совсем понятно, какой смысл Пикову прятать Караева на своей даче.

Леша махнул рукой.

— Что здесь непонятного? Зачем опытного, надежного капитана отдавать на растерзание милиции? Пиков прекрасно понимает, что в первую очередь заподозрят старика и наверняка упекут его на тридцать суток в следственный изолятор. А старый человек со страху может наговорить лишнего: кого возил на яхте, о чем говорили пассажиры. Мало ли в какие тайны был посвящен Караев!

Я в легком возбуждении вскочил из-за стола, допивая пиво из стакана.

— Ты куда? — удивился Леша.

— В Морское.

— Не лучше ли утром поехать?

— Не лучше. Время — деньги. — Я схватил со стола краба и попытался затолкать его в карман джинсов. — Съем в дороге. А ты, если хочешь, оставайся у меня. Здесь работы, — я кивнул на стол, заставленный бутылками с пивом и заваленный крабами, — непочатый край.

Леша пожал плечами и не совсем решительно взялся за свой мешок, намереваясь пойти со мной. Я мысленно извинился перед ним за то, что в очередной раз испортил человеку отдых, и выскочил из квартиры.

* * *

Второй раз за день бежать из Судака в Морское по сложнейшей трассе — это слишком, так вряд ли тренируется даже олимпийская сборная по марафону, но у меня не оставалось другого выхода. Все автобусные рейсы на Морское уже закончились, а ловить попутку на шоссе можно было до утра. К счастью, я выпил не много пива, а что касается крабов, то наесться ими до отвала можно только в том случае, если разобрать как минимум штук сто. Я не был ничем отягощен и находился в прекрасной спортивной форме. К тому же силы мне придавала вера в успех.

До Нового Света я доехал на автобусе и, распугивая отдыхающих, легкой трусцой побежал по тропе Голицына мимо живописных бухт и гротов. За час я добрался до мыса, откуда, уже не торопясь и прихрамывая, приплелся в поселок.

Дом номер триста находился достаточно далеко от моря, на горке, утыканной кипарисами, как шипами. Это был очень симпатичный двухэтажный особняк стального цвета с пористыми стенами, напоминающими срез свежего ржаного хлеба. Затемненные стекла надежно закрывали внутренность особняка от знойных солнечных лучей. Ограда из сетки-рабицы была плотно обвита виноградной лозой, отчего нельзя было рассмотреть двор и первый этаж особняка. Калитки я не нашел и постучал в большие двустворчатые ворота, предназначенные для въезда автомобилей.

Как и следовало ожидать, мне никто не открыл — дед, если он там был, не для того прятался, чтобы открывать кому попало на стук. Я дважды обошел особняк вдоль изгороди, всматриваясь в каждую дырочку, словно лис, пытающийся проникнуть в курятник, и точно выяснил только одно: сторожевой собаки нет.

У меня не было стопроцентной уверенности в том, что это в самом деле особняк Пикова. От ошибок не застрахован никто, в том числе и Илья Роменович. Проникновение в чужой дом сулило мне большие неприятности, но я привык рисковать не задумываясь и, убедившись, что за мной никто не следит, перемахнул через изгородь.

От особняка лучами расходились дорожки, выложенные цветными плитками. Между ними плотно росли цветы. Я обратил внимание на то, что земля на цветниках влажная, — значит, кто-то ее недавно поливал. Бесшумно приблизившись к входной двери, обитой черным дерматином, я нажал кнопку звонка.

Никакого результата.

Интуиция редко когда подводила меня, и я чувствовал, что кто-то стоит за дверями, смотрит на меня через глазок и прислушивается к моим шагам. Я двинул по двери кулаком и крикнул:

— Караев, открывай! Слышишь, дед? У меня важное дело к тебе! Открывай, я знаю, что ты дома.

Это сработало, как волшебное заклинание «сим-сим». Лязгнул замок, дверь приоткрылась, и показалось испуганное лицо Караева.

— Чего гремишь? — сиплым голосом спросил он, узнав меня. — Чего хулиганишь здесь? Что надо? Какое еще у тебя ко мне дело?

Я почувствовал запах спиртного: наверное, дед квасил в одиночку. Одет он был так же неряшливо, как всегда, — в застиранную тельняшку и старые военные брюки галифе. В его крепкой ладони, украшенной татуировкой фрегата, летящего под всеми парусами навстречу солнцу, дымилась трубка с тонким, сильно выгнутым мундштуком. Дед был небрит, его щеки и подбородок окутывал белый налет седой щетины.

— Я звонил твоему шефу, — с ходу придумывал я, потеснив старика и зайдя в дом. — И он сказал мне, где ты прячешься.

— С чего это я прячусь? От кого мне прятаться? — возразил Караев, придерживаясь руками за стены. — Я тут за домом приглядываю, пока хозяина нет. А какое дело у тебя? Что тебе надо?

Я мельком осмотрел прихожую. Видимо, Караев по комнатам не ходил и не поднимался на второй этаж, а жил здесь, спал на раскладушке и ел за узким кухонным столиком, заставленным десятком пустых винных бутылок и раскуроченными консервными банками.

— Я веду следствие, — сказал я, рассматривая этикетки на бутылках.

— Ну и веди себе, — спокойно отозвался Караев. — А я зачем тебе нужен?

«Караев ничего не знает о том, что произошло на его яхте, — понял я. — Может быть, это даже к лучшему. Если я расскажу ему об убийстве Милосердовой, то старика это известие может шокировать, испугать, и он ничего полезного мне не расскажет».

— Твои пассажиры в нехорошую историю вляпались, — сказал я. — Дело, конечно, пустячное, но все равно требует расследования.

— Какие еще пассажиры?

— Которых ты позавчера на Ай-Фока взял. Кто ж яхту незнакомым людям доверяет?

— Ты чего-то недоговариваешь, парень, — насторожился дед. — Угробили «Ассоль», что ли? Или наехали на кого?

Я кивнул, словно подтверждая слова деда, но сказал уклончиво:

— Об этом позже. Ты мне сначала ответь: кого ты на борт в тот день взял?

Дед вдруг проявил характер. Он сел на табурет, взял со стола пустой стакан, покрутил его и поставил на место.

— Мне хозяин не велел об этом распространяться. Ты ж не милиционер, чтобы я перед тобой отчитывался.

— Ты хочешь, чтобы я привел милиционера? Это очень просто, но милиция будет с тобой по-другому разговаривать.

— А ты меня не пугай. Я не в том возрасте, чтобы пугаться.

С Караевым надо было разговаривать как-то иначе. Я обнял его одной рукой, посмотрел в глаза.

— Дед, я тебе помогал? Жену твою в Институт онкологии устроил?

— Устроил, — кивнул Караев.

— Теперь ты мне помоги. Я многого от тебя не хочу. Расскажи: кому ты отдал «Ассоль», почему не поплыл вместе с ними, почему не идешь домой?

Дед расслабился, почесал затылок и снова взял пустой стакан.

— Тогда, может быть, ты сбегаешь за «Славянским»? Чего всухую беседовать?

— Договорились! — обрадовался я. — Рассказывай мне все подробно, и я бегу в магазин.

— К тому времени он закроется. Пятнадцать минут осталось.

Я боялся, что Караев после пары стаканов уже не будет способен внятно говорить.

— Давай так, — предложил я компромисс. — Сейчас за пять минут рассказываешь вкратце, а потом, когда я вернусь из магазина, — подробно. Идет?

Караев с тоской взглянул на стакан и произнес:

— Ну, что рассказывать?

— Кого ты посадил на мысе Ай-Фока?

— Бабу молодую.

— И все?

— Больше я никого не видел..

— Но не баба же управляла яхтой!

Караев усмехнулся и принялся набивать трубку табаком.

— Естественно, не баба. Но мужика я не видел. Баба встречала меня на мысе одна, я помог ей на корму запрыгнуть, иначе она бы точно в воду свалилась. И все время поторапливала: идите, мы сами, без вас разберемся. Или что-то в этом роде. Я точно не помню. Она вообще была странная.

— Что значит — странная?

— Ну, вроде как пьяная, но запаха не было. Глазищи огромные, взгляд плывет, и улыбка на лице какая-то клоунская.

— И ты вот так просто доверил яхту посторонним?

— Ну что ты! Разве без ведома хозяина посмел бы я отдать «Ассоль»?

— Пиков разрешил тебе сдавать яхту в прокат незнакомым людям?

— Не совсем так, — ответил Караев, подкуривая трубку и наполняя прихожую едким дымом. — Пиков дал мне телеграмму. — Он поднял лицо к потолку, прищурился, вспоминая ее текст. — «Живи на даче до моего приезда. Яхту сдай в прокат. Клиент найдет тебя сам».

— И как клиент нашел тебя?

— Да очень просто! Позвонил мне накануне домой и сказал, чтобы завтра я подогнал яхту к Ай-Фока, где меня встретит его мадам. Вот и все.

— Ты по голосу не узнал клиента? Караев отрицательно покачал головой.

— Как его узнаешь? Голос как голос. У всех такой.

— Он заплатил тебе за прокат?

— Нет. Сказал, что с Пиковым рассчитается сам… Слушай, пять минут осталось!

— Все, бегу!.. Последний вопрос: та баба была в черном костюме и туфлях?

— Чего? — удивился Караев. — В каких еще туфлях? В резиновых шлепанцах и шортах, таких, знаешь, высоко обрезанных, что задница голая сверкает, вот она в чем была.

— В шортах? — не поверил я и положил ладони себе на грудь. — А здесь?

— Здесь майчонка какая-то. В общем, не одежда, а так, одно название. Вся молодежь так по пляжу ходит… Ну, ей-богу, опоздаешь! Давай бегом! Две бутылочки прихвати, добро? И баночку консервов на закусь. Потом продолжим.

Я вышел к воротам, сдвинул в сторону засов, открыл одну створку и побежал вниз по улице к гастроному. «Что-то не то, — думал я, представляя директора акционерного общества в шлепанцах, коротких шортах и майке. — Даже если она собралась на морскую прогулку, то все равно оделась бы соответственно своему положению и возрасту. Не напутал ли чего дед? А может быть, Милосердова и мужчина поднялись на яхту позже, когда Караев уже ушел? Кто же тогда была эта баба во фривольной молодежной одежде?»

Перед дверью в гастроном я неожиданно вспомнил про «фенечку» — маленькую самодельную сумочку, какие носят на шее хиппи. Эту штуковину я нашел на острове недалеко от того места, где качалась на волнах яхта. Если во всей этой истории замешана еще одна женщина — «баба в коротких шортах и майчонке», то шейная сумочка могла принадлежать только ей.

«Две женщины и один мужчина, — думал я, заходя в торговый зал и отыскивая взглядом винную полку. — Классический любовный треугольник. Две женщины и один мужчина — самая взрывоопасная смесь, какую когда-либо знало человечество. И еще известно, что женщины убивают более жестоко, чем мужчины… »

Внезапная догадка обожгла мое сознание с такой силой, что продавщица трижды крикнула мне, прежде чем я пришел в себя:

— Закрываем, мужчина! Вы что, оглохли или деньги потеряли?

11

Я брел по улочке с двумя бутылками крепленого «Славянского» и банкой килек, не замечая никого вокруг и не ориентируясь в пространстве. Ноги сами собой вынесли меня на набережную, где на короткое время я пришел в сознание, повернул обратно и снова погрузился в мир своих мыслей.

«Для этой эмансипированной девушки в шортах дед был ненужным свидетелем, — думал я, — поэтому она старалась поскорее отправить его восвояси. Караев отметил, что она вела себя как-то странно, иными словами, она была возбуждена, о чем говорили ее расширенные зрачки и нервный смешок. Неопытные убийцы, готовя кровавую расправу, ведут себя приблизительно так же».

И еще одна фигура вызывает не меньше, а, может быть, даже больше вопросов. Кто этот «клиент», отправившийся на яхте с двумя женщинами на необитаемый остров, одна из которых — богатейшая коммерсантка побережья, а другая — скромно одетая хиппи?

Я едва не проскочил мимо дома во второй раз, вернулся к открытой створке ворот и зашел во двор.

— Эй, морской волк! — крикнул я, подходя к двери. — Есть предложение накрыть полянку во дворе. А то дома слишком душно.

Дед, должно быть, возился в шкафу с посудой и нечаянно сбросил на пол то ли миску, то ли кастрюлю. Уже смеркалось, и в полумраке немудрено было свернуть себе шею о косяк. Я остановился у входа в дом, всматриваясь в темную утробу прихожей.

— Эй! — позвал я. — Ты чего в темноте сидишь? Экономишь электроэнергию?

Дед не отозвался. Я поставил бутылки и консервы на бетонную ступеньку и зашел внутрь.

— Дедуля! — позвал я тише. — Ты что, вздумал со мной в прятки играть?

Я стоял посреди темной прихожей, всматриваясь в призрачные силуэты раскладушки, кухонного стола и лестницы, ведущей на второй этаж. Возбужденное настроение быстро сменилось недоумением и настороженностью.

— Дед! — еще раз позвал я, но уже совсем тихо.

Я стал шарить по стене в поисках выключателя. Мне показалось, что где-то в глубине дома скрипнула дверь. Ладонь легла на кнопку выключателя. Щелчок — и под потолком вспыхнула лампочка.

Щурясь от света, казавшегося нестерпимо ярким, я смотрел на ноги Караева в галифе с голубым кантом и в поношенных черных ботинках, выглядывающие из-под синего одеяла, которым он был накрыт с головой. Дед лежал на полу без движений, без храпа или сопения, которые выдали бы его сон, и я, уже предчувствуя беду, наклонился и потянул на себя край одеяла.

Из-под одеяла выпученными глазами на меня глянул мертвец с ужасным выражением на отечном лице. Его рот был приоткрыт, зубы оскалены, и между ними синел огромный, словно кляп, язык. Руки старика, напоминающие высохшие корявые ветки, лежали на шее, прикрывая проволоку, которую я не сразу заметил. Тонкая стальная нить глубоко врезалась старику в горло, поранив сморщенную кожу.

Я опустился на колено, приподнял голову старика. На затылочной части шеи проволока была перекручена при помощи небольшой палки. Чтобы придушить несчастного, убийца повернул ее вокруг оси раз пять-семь.

Что-то снова скрипнуло за дверью, которая вела в одну из комнат. Я машинально глянул по сторонам в надежде отыскать какой-нибудь тяжелый предмет, который можно было бы использовать в качестве оружия. Как назло, не было ничего подходящего, и мне пришлось взять со стола пустую бутылку и шарахнуть ею о край стола. Сжимая «розочку» в руке, я приоткрыл дверь в комнату. Там было темно, но я успел заметить, как темная фигура метнулась в оконный проем.

Стул загрохотал под моими ногами, когда я кинулся на выход, затем под ноги попалась одна из бутылок «Славянского», стоящая на ступеньке перед дверью. Она взлетела в воздух, упала на бетон и разбилась вдребезги, распространяя вокруг себя приторный запах дешевого портвейна. Человек, выскочивший из окна, сделал несколько широких шагов к изгороди, по-кошачьи прыгнул на нее, уцепившись за сетку руками и ногами, и, согнувшись пополам, ловко перемахнул на другую сторону, описав ногами петлю. Я успел разглядеть, что он был одет в спортивный костюм, а на голове — что-то вроде спортивной шапочки с прорезями для глаз, надвинутой на лицо.

Я не был уверен, что смогу догнать его, если полезу следом через забор, и побежал к воротам. Выскочив на улицу и отбросив в сторону совершенно бесполезную «розочку», я изо всех сил побежал вверх вдоль забора. Оказывается, убийца перемахнул на территорию чужого двора, а не на улицу. Выходит, я снова был отрезан от него забором — на этот раз кирпичным, с узким навесом. Ругаясь самыми страшными словами, расталкивая отдыхающих, жидким потоком поднимающихся по дороге с моря, я побежал вдоль забора, чтобы перекрыть убийце выход через ворота. В воротах стояла серая «Волга» с поднятым капотом, и два мужика в майках с умным выражением на лицах осматривали мотор.

— Никто не выбегал? — задыхаясь, спросил я. Один из мужиков поднял недоуменное лицо.

— А кто должен был выбежать?

Я не стал вдаваться в подробности и побежал дальше, намереваясь обогнуть забор по периметру. Свернув за угол, я увидел в конце улицы человека в спортивной одежде, бегущего, как мне показалось, легкой трусцой. Голова его по-прежнему была закрыта черной маской. Обернувшись на мгновение, он сделал короткий взмах рукой, словно поддразнивал меня, и исчез за очередным поворотом.

Я рванул с такой скоростью, на какую вообще был способен, хотя понимал, что убийцу потерял из виду и вряд ли уже найду. Улочка, на которую он свернул, внезапно оборвалась, разбилась на множество тропинок, часть из которых вела к набережной, а другие бежали вверх по пыльному склону, поросшему выжженной травой, заваленному строительным материалом, исполосованному траншеями под фундамент будущих домов. Я взбежал наверх, откуда мог увидеть всю набережную, но среди людей, движущихся по ней, не было похожих на человека в спортивном костюме.

Уже без всякой надежды я побродил по стройке, спугнул сторожевого пса, который, захлебываясь слюной, лаял на меня до хрипоты и тыкался мокрой мордой мне в ногу, имитируя укус.

Убийца ушел. Он сработал почти профессионально, а затем быстро и без шума покинул дом. Ни я, ни какой-нибудь случайный свидетель не видели его лица. Не думаю, что на месте преступления этот человек оставил следы. Зато там было в изобилии моих отпечатков.

Я плюнул на заходящегося в истерике пса и спустился вниз. «Счет два—ноль, — подумал я. — Меня подставили во второй раз. Должен признать при всем своем неприятии противника, что это был сильный ход. Во-первых, он убрал свидетеля, во-вторых, сделал это так, что подозрение в первую очередь ляжет на меня».

Я брел по набережной, вяло махая рукой проезжающим мимо машинам. Возвращаться на дачу и стирать свои отпечатки я посчитал глупым и бессмысленным делом — лишь в очередной раз засвечусь, а попытка убрать следы добавит мне улик. Надо немедленно рассказать Кнышу обо всем, что произошло. Чем быстрее, тем лучше.

Ведомственный автобус довез меня до пансионата львовских железнодорожников. Я пошел домой напрямик, через танцплощадку, где уже толпился народ, выплескивали пучки света прожекторы, гремела музыка и содрогались от усердия старые колонки. Какая-то сумасшедшая, потная, как регбистка, дева схватила меня за руку и попыталась увлечь в толпу танцующих.

— Ну куда вы? Ну куда вы? — скороговоркой зачастила она, когда я отцепился от ее влажной руки и кинулся в плотную тень кипарисов. Там, впрочем, уединиться не удалось, так как я налетел на двух подростков, занимающихся наполнением стакана какой-то темной жидкостью. Пришлось снова круто менять направление, и, протиснувшись сквозь хвойные заросли, я едва не выпал на аллею, освещенную фонариками. Меня тошнило от людей. Я не мог избавиться от чувства, что убийца старика ходит где-то рядом, что под мерный рев рока он прыгает вместе с толпой, заливается потом, неистово хохочет и все люди вокруг него знают, что он совершил час назад, но никто не возмущается, не осуждает его, и связанная круговой порукой немая хмельная толпа, которую свет прожектора высвечивал обрывочными фрагментами, безмолвствовала и хранила в себе страшную тайну.

По аллее чинно прогуливались парочки зрелого и юного возраста, и я, к своему величайшему изумлению, вдруг увидел фланирующую впереди меня Анну в коротком платье, едва прикрывающем неглиже, с обнаженными округлыми плечами, покрытыми белым налетом шелушащейся кожи. Она держала под руку Лешу, одетого в излишне претенциозные белые брюки и белую рубашку, оттеняющую его загорелые до черноты руки.

Я как вкопанный застыл посреди аллеи, мешая людям, и меня начали толкать со всех сторон. Подавив в себе желание догнать Анну и Лешу и выяснить у них, по какому такому праву они шляются здесь по ночам, я вовремя понял нелепость этого поступка. Незнакомое мне чувство, казалось, стремительно заполняло мою плоть, словно вода впитывалась в губку. Я судорожно сглотнул комок, вставший в горле, зачем-то провел ладонями по карманам, словно хотел убедиться, что меня не обокрали, хотя красть было нечего.

«Так вот почему Леша интересовался нашими отношениями с Анной, — подумал я. — Надо же, какой он оказался шустрый. Стоило выпустить бабу из-под крыла, как он тотчас пригрел ее под своим».

Ревность душила меня, и я, уже боясь попасть на глаза Анне и Леше, но тем не менее умирая от любопытства, снова скрылся в кустах, пошел по газону параллельно им, между освещенной аллеей и черной каймой крепостной стены, застывшей на фоне темно-синего неба. «Значит, она не уехала, — то ли вслух, то ли в уме бормотал я. — Она осталась на побережье и завела шашни с моим другом. Прекрасно! Прекрасно! Ничто так ярко не характеризует ее, как этот поступок. Господи, какой же я был наивный дурак, когда верил в искренность ее чувств ко мне, да еще и мучился от угрызений совести, что не могу ответить ей взаимностью! Анне же, оказывается, нужен был только повод, чтобы уйти от меня, разорвать затянувшийся со мной союз. И что же? Повод был замечательный, редкостный. Как же, дамская накидочка, да еще и с любовным письмецом. За такой повод держаться надо зубами, что Анна и делала, не принимая от меня ни объяснений, ни оправданий, которые могли бы свести на нет такой удачный случай».

Леша и Анна, неслышно переговариваясь, спустились по ступенькам на шоссе и свернули на улочку Морскую, где Леша снимал комнату. Асфальт кончился, под их ногами зашуршал гравий, и они стали разговаривать громче. Я, стараясь держаться в тени заборов, шел за ними на расстоянии метров тридцати и не мог расслышать все достаточно отчетливо.

— Это комплексы, — говорил Леша. — Забудь об этом… Каждый волен поступать так, как…

— Ты извини, что я… — тихо отвечала Анна. — Надо было поплакаться… Все, что угодно, я готова простить…

— Вот здесь, — ответил Леша. Они остановились под широкой темной ветвью абрикоса. — Очень уютно. Тебе понравится.

Они стали говорить тише, и я снова не мог разобрать слов. Негромкое бормотание продолжалось недолго. Кажется, Леша пытался затащить Анну к себе в комнату, но она сопротивлялась. Я, затаив дыхание, прижался к теплой каменной кладке, чувствуя нестерпимый запах свинарника. Похоже, я встал ногой в сливную лужу, но менять позицию сейчас было рискованно — они могли меня заметить.

Анна отступила на шаг, но Леша достаточно профессионально привлек ее к себе и поцеловал. «Сволочь! — подумал я. — Неужели на побережье мало девочек?»

Мне нестерпимо захотелось выйти к ним из своего укрытия с каким-нибудь идиотским вопросом вроде: «А что это вы тут делаете?» — и прервать их стремительно развивающуюся любовную игру. Интересно, а как бы на это отреагировала Анна? Захлопала бы глазками, прикинулась дурочкой и стала бы лепетать, что Леша совершенно случайно встретил ее на танцплощадке и решил проводить домой, но нечаянно получилось так, что это она проводила Лешу? А может быть, она едко процедила бы: «Шпионишь, Вацура?.. Ну что ж, хорошо, что ты уже все знаешь. Да, мы с Лешей давно любим друг друга. Он в отличие от тебя не такой зануда… »?

Я едва не застонал от боли, которая пламенем разрасталась в груди. Чувство злости к Анне и Леше дополнялось ощущением какой-то невосполнимой утраты. Мне казалось, что я не сентиментален, но почему-то вдруг на глаза накатила тяжесть и в голову совсем некстати полезли воспоминания о тех безвозвратно ушедших временах, когда мы с Анной были близки. «Что имеем — не храним, — подумал я чужой мыслью, — а теряем — горько плачем».

Если бы Леша все-таки затащил Анну к себе, то я, наверное, проторчал бы под фанерными стенами летнего флигеля до утра, а потом умер бы от ревности. Но Анна, к счастью, распрощалась с Лешей, отклонила его ненавязчивую просьбу проводить ее и быстро пошла по Морской дальше, в сторону крепостного барбакана. Леша недолго смотрел ей вслед, после чего исчез за калиткой.

Я плелся за Анной, уже не соблюдая правил конспирации. «Пусть она увидит меня, — думал я, нарочно шаркая ногами. — Я выскажу ей все, что о ней думаю, я припомню всех ее ухажеров, я устрою ей разбор полетов по всем правилам».

До разбора, однако, дело не дошло. Анна не оборачивалась на покашливание, кряхтение и вздохи, которые я издавал, и зашла в один из домов на Рыбачьей, где почти в каждом дворе сдавали комнаты.

12

Я позвонил Кнышу домой рано утром. Кажется, он, как и я, еще лежал в постели, потому как голос его был сонным и безрадостным.

— Я вышел на Караева, — сказал я.

— Это хорошо, — отозвался Кныш.

— Его убили вчера вечером, Володя.

— Это плохо.

В трубке невнятно забурчало. Наверное, Кныш прикрыл микрофон ладонью и что-то сказал жене. А может быть, выругался матом. Наверное, мне не надо было вдаваться сейчас в подробности, но я не удержался.

— Я разговаривал с дедом, потом отлучился минут на пятнадцать, а когда вернулся — тот уже был удушен. Я видел убийцу, Володя, но ему удалось уйти.

Кныш молча сопел в трубку. «Скотская у него жизнь, — мимоходом подумал я. — Только глаза утром продрал, как на голову сразу сваливаются паршивые новости».

— Ну что ты за человек! — простонал Кныш и, кажется, сплюнул. Если человек в собственной спальне плюется, то я его действительно достал. — Ты хочешь сказать, что тебя снова подставили? Надо же, какая популярная личность в криминальном мире!

Я стремительно падал в глазах Кныша.

— Ты что, не веришь мне? — зачем-то спросил я, хотя на его месте тоже не поверил бы такому сочетанию случайностей.

— Плохи твои дела, — сказал Кныш.

— Ты еще ни в чем не разобрался, а уже хоронишь меня, — ответил я с надеждой, что Кныш как-то поддержит меня или на крайний случай скажет что-то оптимистичное. — Там вчера меня видели как минимум человек пять. Продавщица винного отдела легко вспомнит, в котором часу я покупал у нее «Славянское»…

Должно быть, мой лепет сильно смахивал на оправдание. Кныш перебил меня, огорошив совсем другой новостью:

— Да я не о том. Меня сейчас убийство Милосердовой больше занимает. Здесь у нас бригада с документами работала… В общем, Кирилл, выяснилось, что ты сказал мне неправду.

Я, конечно, не святой и после такого заявления не мог тотчас ответить однозначно: «Упаси Господь, Володя! Я тебя не обманывал». Упрек Кныша заставил меня призадуматься. Он молчал. Мне в голову не приходило ни одной компрометирующей меня мысли.

— Самое интересное заключается в том, — сказал я, — что я не могу вспомнить, когда обманул тебя.

— Страдаешь провалами памяти? — усмехнулся Кныш. — Тогда напомню. Что ты мне сказал вчера насчет своего вклада в «Милосердие»?

— Что сказал? — переспросил я. — Сказал, что вкладывать, к сожалению, нечего. А разве это не так, Володя?

— Да-а-а, — протянул Кныш. — А утверждаешь, что откровенен со мной. Нехорошо.

— Да что нехорошо, черт возьми?! — вспылил я. — Что ты загадками со мной говоришь?

— Кирилл, — каким-то усталым голосом ответил Кныш, — в «Милосердии» у тебя есть валютный счет. И на том счету висит двадцать пять тысяч баксов. Плюс проценты.

— Что?! — не поверил я своим ушам и даже стал заикаться от волнения. — Какие еще двадцать пять тысяч баксов? Что ты пургу метешь? Откуда у меня такие деньги? Никогда у меня не было ни валютного, ни купонного…

— Слушай сюда! — не дал мне договорить Кныш. — Все это будешь объяснять следователю. Сам понимаешь, прикрывать я тебя больше не могу. Несколько человек, у которых на счету «Милосердия» висят крупные суммы, взяты под особый контроль.

— По той причине, что эти люди больше других могли желать смерти Милосердовой, отказавшей им в выплате? — усмехнулся я. — Железная у вас логика.

— Не мне решать, железная или деревянная. Я просто предупреждаю, что тебя в ближайшее время вызовут на допрос. И там ты расскажешь следователю, где был в час убийства девятнадцатого числа, как в твою лодку подкинули плащ убитой с письмом. А потом еще добавишь про Караева: как пытался поймать убийцу.

Кажется, Кныш зло иронизировал.

— Володя, но ты же сам понимаешь, что с такими фактами из личной жизни у меня прямая дорога в следственный изолятор. Что мне делать?

— Не знаю. Единственное, что советую, — это не пытаться сбежать.

— Но если я приду к следователю и дам показания, меня сразу же посадят.

— Возможно, — после паузы ответил Кныш. — И все-таки так будет лучше. Я найду тебе хорошего адвоката, и если ты говоришь правду, то беспокоиться тебе нечего.

— Ты меня успокоил, — огрызнулся я и швырнул трубку на аппарат.

«Черт возьми! — думал я, вылезая из спального мешка. — Кажется, вокруг меня остается все меньше и меньше людей, которые бы верили мне, как самим себе. Анна с легкостью необыкновенной променяла меня на симферопольского заезжего анестезиолога. Володя Кныш, как дешевая ЭВМ, дал сбой и перестал мне верить, как только ситуация усложнилась и стала неординарной. Остался Леша, с которым я знаком не больше месяца и с которым очень скоро мы расстанемся. Я не могу винить его в том, что он отбил у меня Анну, — я сам сказал ему, что нас с ней ничто не связывает и мы свободные люди. Но как теперь верить ему и надеяться на его помощь?»

* * *

Мне показалось удивительным то, что Анна пришла ко мне похвастать своим счастьем. Я считал, что всякая нормальная женщина в ее положении постарается быстрее исчезнуть с моих глаз, чтобы никогда больше не встречаться со мной и не подыскивать в связи с этим дурацких оправданий.

— Физкультпривет! — крикнула она, прикладывая ладонь к виску, словно отдавала честь.

Я занимался делом, которое прекрасно успокаивает нервы: сидя на верхней перекладине стремянки, собирал персики. Молча глянул на Анну, аккуратно опустил в ведро мохнатый фрукт и потянулся за очередным.

— А я выхожу замуж! — объявила Анна, отодвигая в сторону ветку и заглядывая мне в лицо.

— Поздравляю.

— Знаешь, за кого? — Ее глаза сверкнули безумным блеском.

— Догадываюсь.

— Не может быть! И что ты по этому поводу думаешь?

— Ничего не думаю, — пожал я плечами. — Мне что, не о чем больше думать, как о всякой чепухе?

Анна сорвала персик, надкусила его, извлекла косточку и, причмокнув, кинула ею в меня.

— И ты даже не ревнуешь?

— Размечталась!

Переступая через картофельные грядки, она стала ходить вокруг дерева. «Зачем она все это мне говорит? — думал я, делая вид, что увлеченно собираю персики. — Чтобы отомстить мне и удовлетворить свое ущемленное самолюбие?»

— Не топчи ботву, — сказал я.

— Ничего не сделается с твоей ботвой. — Анна остановилась, сунула руки в карманы шортов. Я интуитивно чувствовал, как в ней клокочет энергия, словно в паровом котле, где давление выросло до критической отметки. Ее слепило солнце, и Анна щурилась, отчего глаза превратились в тоненькие щелочки.

— Надеюсь, этот человек окажется намного достойнее меня, — сказал я.

— Конечно, достойнее! Можешь даже не сомневаться в этом! — воскликнула Анна. — Это замечательный человек. Он в отличие от некоторых никогда не предаст.

Все ясно. Анна решила возобновить дискуссию. Если человек по своей воле возвращается к давно закрытой теме, значит, его мучают сомнения.

— Когда свадьба? — поинтересовался я.

— Очень скоро. Я вздохнул.

— Жалко парня.

Анна достала из заднего кармана пачку сигарет и попыталась прикурить, но спичка каждый раз ломалась. Заметив мою усмешку, она кинула сигарету под ноги и втоптала ее в землю.

— Мне жалко тебя, Вацура, — сказала она. — Мечешься, лавируешь, всюду хочешь успеть, отовсюду по кусочку урвать и, где можно, столбишь территорию. И даже не оглядываешься вокруг, не интересуешься, кого походя обидел. Но учти: зло, которое ты совершил, вернется к тебе, как бумеранг. Это закон жизни. Все в ней сбалансировано. Отольются кошке мышкины слезки.

Если бы я сейчас свалился с лестницы и сломал себе шею, то Анна получила бы моральное удовлетворение. «Дудки», — подумал я и на всякий случай взялся за перекладину покрепче.

— Ты не пугай, — посоветовал я. — Лучше расскажи, как Леша тебя под акацией тискал. Как, кстати, он в постели?

— Дурак! — оценила мое остроумие Анна, быстро нагнулась, схватила ком земли и запустила им в меня. Я едва успел увернуться, и снаряд, пролетев мимо, загрохотал по жестяному козырьку.

— А ты мазила, — ответил я.

— Я не мазила, — грустно возразила Анна. — Я идиотка. Потратить лучшие годы жизни на такое ничтожество, как ты! Никогда не прощу себе этого.

— Точно! — кивнул я, подвешивая заполненное наполовину ведро на ветку. — Мои многочисленные дамы, включая Эльвиру Милосердову, так и сказали: зря, мол, Анна потратила свои лучшие годы на ничтожество.

Наша словесная дуэль могла продолжаться еще достаточно долго, если бы вдруг рядом с дачей не раздался пронзительный визг тормозов машины. Густая крона дерева не позволяла мне увидеть, кого еще там принесло, но интуиция подсказала, что ничего хорошего сейчас не произойдет. Я оттянул ветку в сторону. Внизу, у самого забора, матово отсвечивала желтая крыша милицейского «уазика».

Удивительные вещи творятся с человеком, когда он понимает, что милиция пришла за ним. Знакомые и привычные предметы, которые окружали и казались вечным, обязательным и естественным приложением к жизни, вдруг отдаляются со страшной скоростью. Вроде бы вот она, веточка персика с тяжелым темно-красным шаром, прямо перед глазами, но почему-то кажется, что она уже не та, что была мгновение назад, она уже в прошлом — далеком и недоступном, а впереди вместо веточки уже чернеет холодная сталь решетки.

Анна лишь на секунду обернулась, равнодушно посмотрела на машину, снова надкусила персик и принялась было опять сочинять убийственные фразы и выражения, но я уже отложил свою работу на неопределенный срок, спустился на землю и поставил ведро около ее ног.

— Кушай. Тебе перед свадьбой полезны витамины.

Два милиционера в рубашках, пропотевших до белых разводов, уже заходили во двор.

— Привет, ребята! А я вас уже с самого утра жду! — попытался сострить я, хотя не был уверен, что мне удалось сделать радостную физиономию.

— Вот и молодец, — ответил один из ментов. — Тогда попрошу сразу в машину!

Я оглянулся. Рассерженной фурии уже не было. Вместо нее стояла девушка, растерянно жующая персик. Ее взгляд блуждал по моему липу, а губы свело в странной улыбке, словно она хотела сказать: ну ладно, хватит меня разыгрывать, это уже не смешно.

Я подошел к ней, встал почти вплотную и тихо сказал:

— Анна, меня обвиняют в убийстве Милосердовой. Той самой Эльвиры, накидку которой принесли с причала. Передай Леше, что меня взяли. Пусть что-нибудь придумает, если сможет.

Поняла она меня или же была настолько ошарашена резкой сменой ситуации, что смысл моих слов так и не дошел до нее, — не знаю. Сержант взял меня под руку. Я думал, что на меня сейчас наденут наручники, но милиционер лишь вежливо подвел меня к машине и поддержал под локоть, когда я садился через заднюю дверь в зарешеченный фургон.

«А чем Леша мне поможет?» — подумал я, когда дверца за мной захлопнулась, машина понеслась вперед и маленький домик, утонувший в зелени, вместе с застывшей фигуркой девушки стремительно удалился в прошлое.

13

Кто-то мне рассказывал, что нет ничего хуже женщины-следователя. Потому, когда я вошел в маленькую комнату, у меня невольно вырвалось какое-то нечленораздельное словцо, означающее крайнюю степень досады. За исцарапанным письменным столом сидела немолодая мадам в каком-то странном одеянии, напоминающем индийское сари или халабуду кришнаитов. Пальцы ее были украшены стальными перстнями, похожими на маленькие ручки от дверей шкафа, на запястьях подрагивали горошинами многочисленные браслеты, с шеи на грудь свисали гирлянды полированных лепестков и конусов из черного дерева. Следователь подняла на меня свои томные глаза, окруженные коричневыми тенями, слегка тряхнула головой, отчего ее длинные волосы, низвергающиеся до локтей с прямого пробора, колыхнулись волной.

— Садись! — не совсем вежливо сказала она, оттопырив указательный палец, указывающий на стул рядом со столом, прошлась долгим взглядом по моему лицу, майке с изображением символа ливерпульского яхт-клуба, осмотрела джинсы и произвела глубокий вздох. «Эта будет копать, как могильный червь, — подумал я и стал не вовремя вспоминать, что в подобной ситуации делают умные люди. — Кажется, отказываются давать какие-либо показания и подписывать бумаги без адвоката».

Следователь словно прочла мои мысли. Прикуривая длинную тонкую сигарету, кивнула на стопку листов опроса, лежащую на краю стола, и сказала:

— Бери лист и пиши все, что видел на Диком острове девятнадцатого и вчера в Морском. Коротко и по существу.

Я потянулся за бумагой.

— Видите ли, сначала я хотел бы кое-что объяснить.

— Никаких объяснений! — оборвала следователь. — Что делал, что видел. Больше мне ничего не надо. Комментарии и личные выводы оставь при себе.

— Вы на меня давите, — сказал я честно. — Мне нужен адвокат.

Следователь даже курить перестала и посмотрела на меня так, как учитель на первоклассника, утверждающего, что дважды два— пять.

— Чего? — протянула она и от умиления даже глаза закрыла. Кажется, этой заразе я понравился, и она кокетничала передо мной изо всех своих дамских сил. — Адвокат?.. О Господи! Начитались всякой ерунды, умными стали. Не нужен тебе адвокат. Никто на тебя не давит. Пиши, что говорят, и не задавай вопросов.

Она снова тряхнула головой, пуская по волосам волну. Я взял ручку со стола и придвинул лист к себе. «Надо изложить факты так, — подумал я, глядя на белое поле, — чтобы обвинение в мой адрес по этой бумажке никак не складывалось».

Пока я трудился над сочинением, следователь курила и бесцеремонно разглядывала меня.

— На море живешь, а такой белый, — сказала она. Это был первый человек, который назвал меня белым. Должно быть, она до меня имела дело только с неграми.

— Это я побледнел от волнения, — ответил я, не поднимая головы.

— А с чего это ты такой волнительный? Меня, что ли, испугался? Так я не кусаюсь, можно сказать… Женат?

Я зачем-то соврал и кивнул.

— Дети?

— Четверо.

— Ух ты, какой активный! И все у вас тут, на море, такие активные?

— Большинство, — ответил я. — Наш район на первом месте по рождаемости на полуострове. Здесь у нас особый сорт винограда произрастает, «Конек-горбунок» называется, в просторечии — «Жеребец». Так от него и все дела.

Женщина щурилась, на коричневых губах играла усмешка. Ей нравился мой глупый юмор. Но это было мне во вред. Если следователю понравился подозреваемый — будет вести дело до тех пор, пока не надоест. Судебной практике такие случаи известны. Все это плохо кончается.

Я протянул исписанный лист женщине. Она взяла его и, отстранив подальше от глаз, стала читать. Лист, исписанный мелким почерком с двух сторон, она читала минут пять, что-то помечая карандашом в тексте, и неожиданно вернула его мне.

— Так не пойдет, — сказала она. — Ты суешь нос не в свои дела. Про деловой костюм, на котором якобы не было ни капли крови, не надо — это дело экспертизы уточнять, была кровь или нет. Затем накидка. К чему это? Ты уверен, что накидка принадлежала Милосердовой? Кто сказал, что ее нашли в твоей лодке? Да, начальнику лодочной станции показалось, что в твоей. Но в тот день лодками, в том числе и твоей, пользовалось полсотни отдыхающих. Любой из них мог нечаянно забыть накидку в лодке.

Я слушал следователя и не мог понять, куда она клонит. Выходило так, что она сама подсказывала мне алиби.

— Дальше, — продолжала она, глядя на мое сочинение, как редактор на текст заметки начинающего журналиста. — Ты пишешь про какое-то письмо. С чего ты взял, что кто-то намеревался тебя подставить? Почерк, похожий на твой? Ну и что? Да мало ли на свете почерков? Миллионы людей на земле пишут приблизительно так же, как и ты… Подписано именем Кирилл? А что, кроме тебя, такого красивого и неповторимого, больше нет Кириллов?

«Сюда бы Анну, чтобы послушала эту речь! — подумал я. — Блеск! Вот что значит профессионализм! А я, дурак, испугался того, что следователь — женщина».

— Про Караева тут ты вообще наворотил черт знает чего! — покачала головой следователь, стряхивая пепел на мой труд. — Ушел за вином, пришел с вином… Ты что, алкоголик? Зачем на полстраницы расписывать про твое вино и каких-то глупых продавщиц винного отдела? А убийца в маске? Это вообще шедевр детективного жанра! Милый мой, на курорте десятки людей с удовольствием занимаются оздоровительным бегом, и если каждого бегущего принимать за преступника, то какой же тогда беспредел начнется!

Что-то она начала гнуть не в ту сторону.

— Извините, — прервал я ее. — Но я же сам видел, как он перемахнул через забор. И на лице была маска!

— Куда он перемахнул? — усталым голосом спросила женщина. — К соседу? Так, может быть, это и был сосед, который воровал у Караева помидоры, а ты его застукал. Маска на лице? На нервной почве, хороший мой, обычную налобную повязку можно принять за маску.

— Хорошо, — сказал я, налегая грудью на стол. — Но ведь вы не станете отрицать, что Караева задушили проволокой?

— Задушили или он сам задушился? — уточнила следователь, как и я, склоняясь над столом. — А это, как говорят одесситы, две очень большие разницы. Ты не эксперт. Ты ограничился лишь беглым осмотром трупа и тут же сделал выводы. Так нельзя, сладкий ты мой! Каждое твое предположение, каждое слово нуждается в доказательстве! Караев повесился на лодочном стальном фале, привязанном к деревянному карнизу. Когда ты вернулся из магазина, карниз уже оборвался под тяжестью трупа и тело вместе с карнизом рухнуло на пол. А ты нафантазировал, что его убили, закрутили стальную проволоку на горле! Слышал, как из комнаты доносились какие-то звуки? А то, что это кошка могла прыгнуть на подоконник или на шкаф с посудой, ты не предполагаешь?

Она взяла опросный лист двумя руками и, с улыбкой глядя на меня, медленно порвала его на мелкие кусочки.

Со мной творилось что-то странное. Я испытывал огромное облегчение, словно тяжкая ноша свалилась с моих плеч. Но вместе с тем в душу закрадывалось подозрение, что меня, попросту говоря, надувают, нарочно подводят к выводу, что никакого убийства не было, что все это лишь родилось в моем воспаленном воображении.

— Значит, так, — сказала следователь волевым тоном. — Возьми чистый лист и пиши заново. И без всяких фантазий. Только то, в чем ты уверен, как говорится, на все сто, и коротко. Был на острове, видел под скалой на гальке пятно крови. Потом обнаружил труп Милосердовой в трюме яхты. Лодка пропала. Добрался до берега вплавь. Точка. Со следующего абзаца: посетил особняк, где скрывался капитан яхты «Ассоль» Караев…

— Скрывался? — удивился я.

— Ну, если не нравится это слово, то подыщи другое! — скривила губы следователь. — Напиши: «временно проживал». Обязательно про стол, заставленный бутылками, и про реакцию капитана, когда ты предложил ему поговорить о гибели Милосердовой. А потом про труп Караева, лежащий на полу со стальным фалом на шее… Все ясно, красавчик? Вперед!

— Подождите, — сказал я, массируя пальцами лоб, словно у меня началась мигрень. — Мне не ясно одно: к чему вы меня подводите? К какому выводу?

— Делать выводы, лапочка, это наша работа От тебя же, как от свидетеля, требуются только четкие и вразумительные факты.

— Так я, значит, свидетель?

— Точно так, дорогой.

— Разве свидетелей привозят в милицию силой?

— За этот сервис благодари своего приятеля — фамилии не помню, рыженький такой лейтенант. Это он попросил доставить тебя со всеми удобствами, чтобы ты по жаре в автобусе не трясся.

— Понятно, — задумчиво произнес я. — Кое-что понятно… Значит, в убийстве Милосердовой вы подозреваете Караева?

Следователь мило рассмеялась.

— Ну что ты, родненький! Милосердову скорее всего никто не убивал. Следствие приходит к выводу, что это несчастный случай. Дамочка поднялась в туфельках на скалу, чтобы полюбоваться морем, не удержалась и свалилась вниз. Караев, который был с ней в тот день, перетащил ее на яхту, а потом почему-то решил, что его наверняка обвинят в убийстве, сел на весельную лодку, отплыл от острова подальше, затем, чтобы запутать следствие, прыгнул в воду и добрался до берега уже вплавь. Может быть, он до сегодняшнего дня тихо лакал бы портвейн на даче своего хозяина, но ты смертельно напугал его своим приходом и расспросами о Милосердо вой. Когда ты пошел в магазин, он наверняка решил, что ты вернешься с нарядом милиции, и не придумал ничего более лучшего, чем повеситься… Вот так-то выглядит сермяжная правда жизни, котик. Поверь мне, опытной во всех делах женщине: частный сыск — не для тебя. В самом деле, занимайся лучше ловлей крабов. Или любовью. Это намного приятнее, чем придумывать убийц и самому же их разыскивать.

— Так, наверное, я и сделаю, — ответил я.

— Вот и умница, — кивнула женщина, опуская выпачканный в помаде окурок в глубокую пепельницу. — Можешь за мои добрые советы угостить меня шампанским. Но только вечером! На службе я не употребляю.

Она внимательно прочитала второй вариант моих показаний, кивнула, спрятала лист в папку.

— Теперь все правильно. И у тебя душа будет спокойна, что не написал глупостей, за которые потом можно долго расплачиваться, и следствие не уведешь в другую сторону… Давай повестку, я распишусь.

— У меня нет никакой повестки.

— Ах да! — вспомнила женщина. — Тебя же доставили сюда с почестями. Тогда можешь быть свободен. И насчет шампанского не забудь!

Она вытянула свои коричневые губы в трубочку, поцеловала воздух. Пот градом катился с меня, когда я вышел из кабинета в коридор. Спустился по лестнице на первый этаж. Дежурный за стеклом лишь на мгновение поднял голову и опустил ее снова. Я здесь уже никому не был нужен.

Ноги несли меня к выходу, но перед самой дверью я остановился и повернулся к дежурному.

— Послушайте! — сказал я. — Как мне найти лейтенанта Кныша?

Дежурный молча поднял трубку, сдвинул какой-то тумблер на пульте и сказал:

— Володя! Тут тобой интересуются. — Дежурный поднял глаза. — Как ваша фамилия?

— Вацура.

— Мацура, — ответил дежурный в трубку и снова мне: — Сейчас выйдет.

Кныш появился в вестибюле через минуту, увидел меня и, как показалось, неестественно улыбнулся.

— Привет, привет! Отстрелялся уже? Ну вот видишь, как все хорошо кончается!

Дежурный, глядя на нас, стал улыбаться. Я пожал Кнышу руку и потянул его к выходу.

Кныш незаметно упирался. Ему было легче разговаривать со мной при свидетеле, чем один на один.

— Я прошу тебя, давай выйдем, — сказал я настойчиво.

Кныш поморщился и посмотрел на часы.

— Старичок, у меня работы сейчас — выше головы!

— Только на минуту! — настаивал я.

Он вздохнул, будто делал мне огромное одолжение. Мне не нравилось, что он так себя вел. Мы вышли на улицу и встали в тени дерева.

— Ну что ты хочешь мне сказать? — спросил Кныш.

— Володя, объясни мне, что случилось? Кныш кряхтел, смотрел по сторонам, бил ребром ладони по стволу дерева.

— Но могут же быть в моей работе тайны! — вспылил он. — Не все же рассказывать кому попало!

— Я не кто попало, — жестко ответил я и сжал его локоть. — И ты об этом прекрасно знаешь. Я хочу знать правду.

— Ну какую, какую правду? Ну что тебе не ясно? — быстро заговорил он. — Следствие пришло к выводу, что смерть Милосердовой наступила в результате несчастного случая, а Караев повесился в состоянии депрессии — он был уверен, что его обвинят в убийстве женщины.

— Володя, я только что слышал эту чушь от следователя. Неужели ты и в самом деле веришь этому?

Кныш промолчал. Покусывая губы, он смотрел на толпящихся на автобусной остановке людей.

— Давай об этом поговорим вечером, — наконец сказал он.

— Нет, сейчас! Вечером я буду трахать твою следовательшу и слушать ее байки про то, как повесился Караев.

— Ну что ты ко мне пристал? — дернул рукой Кныш. — Ты понимаешь, что тебе повезло так, как ты даже мечтать не мог? Да с таким набором улик сидел бы ты сейчас на нарах, и оч-ч-чень долго бы сидел! Радуйся свободе и трахайся с кем хочешь!

— Ты же честный парень, Володя, — сказал я упавшим голосом. — Ты помнишь, как мы с тобой Джо брали? А как красиво раскрутили дело о шантаже проституток? Мы с тобой никого не боялись и служили только справедливости…

— Ну хватит витийствовать! — перебил меня Кныш. — Слезы вышибаешь своим красноречием.

Он сунул в рот спичку и стал с остервенением ее грызть. Не глядя мне в глаза, тихо сказал:

— Тут, бля, такое дело началось… Коммерческий директор «Милосердия», которого мы посадили, объявил через своего адвоката, что если его не выпустят из-под стражи, то он на суде сообщит совершенно потрясающие факты о вкладчиках «Милосердия»… Там, по его словам, замешаны очень высокие чины — и политики, и военные, и милиция. Оказывается, там прокручивали зарплату учителей, врачей и других бюджетников, а прибыль переводили в недвижимость за границей.

— Может быть, это всего лишь блеф?

— Он передал своему адвокату какие-то особые списки вкладчиков. Там такие фамилии, старичок, — за голову схватишься.

— Ну и что? Мою фамилию в эти списки тоже внесли, но это вовсе не значит, что я вкладывал бабки и покупал недвижимость за границей.

Кныш поморщился и искоса глянул на меня.

— Да кто ты такой! О тебе сразу забыли, когда целая команда «бугров» всплыла. А вслед за этим — короткое распоряжение из Генпрокуратуры: дело Милосердовой закрыть за отсутствием состава преступления, всех подозреваемых из-под стражи освободить. Прислали к нам эту любвеобильную даму в занавеске, которая как будто провела следствие повторно. Так что можешь поблагодарить Бога за такое везение. Я кивнул, сделал шаг в сторону.

— Хорошо, я так и сделаю. Только вот о чем я хочу тебя предупредить. Вы закрыли дело. А я — нет.

— Сумасшедший, — очень спокойно и уверенно ответил Кныш, повернулся ко мне спиной и пошел к себе.

14

Не успел я пройти и двадцати метров, как меня едва не сбил с ног Леша.

— Кирилл! — закричал он и так крепко стиснул в объятиях, что у меня свело дыхание. — Тебя выпустили? Дал подписку о невыезде? Я же предупреждал тебя, чтобы ты ничего не рассказывал своему менту!

Я брел по улице словно в тумане, думая над тем, что мне говорили следователь и Кныш, и не сразу воспринял Лешу вместе с его эмоциональным порывом.

— Да— Да, — кивал я. — Все в порядке. Меня отпустили. Теперь домой. Да здравствует свобода! Откуда ты узнал, что меня взяли?

Я совсем забыл, что сам просил Анну сказать об этом Леше. Мне надо было сообщить ему еще очень много, так много, что я не знал, с чего начать. В голову не пришло более оригинальной идеи, чем свернуть в ближайший магазин, взять бутылку массандровского хереса и спуститься в открытое кафе при ресторане «Парус», куда мы с Лешей поставляли крабов.

— Мне кажется, что это было несколько лет назад, — сказал Леша, откинувшись на спинку стула и глядя на море.

— Что — это? — спросил я, разливая вино по стаканам.

— Подводная охота, наши с тобой вечерние встречи в этом месте и традиционные двести граммов. — Он вздохнул. — Надо же, как жизнь круто повернулась!

Я посмотрел на него. Человек искренне тосковал по недавнему времени, когда со мной были связаны лишь самые приятные впечатления. Теперь вместе со мной на него навалились мрачные и опасные дела, и отпускная эйфория сразу кончилась. Я был уверен, что он немного жалел о том, что связался со мной. «Сейчас я тебе еще про деда расскажу, — подумал я злорадно, вспомнив, как Леша обнимал Анну, — и у тебя сразу пропадет охота крутить любовь с моей подругой».

Мы соединили стаканы. Я пожелал Леше вернуться домой после отдыха в наших краях с крепкими нервами, а он мне — вечной свободы и любви. Через несколько минут, когда я рассказал ему про убийство Караева и чудесное прекращение уголовного дела за отсутствием состава преступления, он уже не думал о любви и судорожным движением наливал себе второй стакан, и горлышко бутылки позвякивало о край стакана.

— Кирилл, — изменившимся голосом сказал он, вытерев следы вина с губ, — тут идет игра по-крупному. Я даже предположить такого не мог. Даже подумать… Коррумпированные слуги народа сделали ход конем! И нашим, и вашим. Состав преступления отсутствует! Превосходно! Замечательно!

— Что замечательно, Леша?

— То, что тебя отпустили, — ответил он, думая о чем-то другом. — Боже, Боже! — прошептал он, поднимая лицо вверх. — Кто мог подумать! Какие ловкачи! А этот тип — коммерческий директор — молоток, да? Голыми руками не возьмешь. Его попытались прижать, а он острые зубки показал.

Он был так возбужден, что вскочил со стула и принялся ходить вокруг стола, глядя под ноги, словно отыскивал упавшую мелочь, а потом вприпрыжку побежал к палатке, торгующей вином. Я подумал о том, что сегодня, видимо, придется напиться до бесчувствия.

Леша вел себя странно. Он так радовался моему освобождению, словно я был его родным братом.

— Имей в виду, Кирилл, — сказал он, вскрывая вторую бутылку. — Ты — свидетель. Ты знаешь то, что не должен знать никто. Эти люди, которые закрыли следствие, раздавят тебя, как мотылька, если ты не уйдешь в глубокое подполье… Давай, за удачу!.. Так вот, я снова предлагаю тебе на время уехать отсюда куда-нибудь подальше. Рвани на месяц в горы, скажем, на Кавказ. Или, если хочешь, я сделаю тебе путевку в наш профилакторий в Подмосковье. Отдохнешь, забудешь обо всем этом кошмаре, походишь по лесу. Ты когда в последний раз видел березки, морской волк?

Меня развезло. После нервного напряжения расслабуха сама по себе действовала как алкоголь. Два стакана хереса вообще затуманили мое сознание. Я кивал Леше в ответ, как китайский болванчик, и никак не мог стереть с лица глупую полуулыбку.

— Я никак не пойму, куда ты все время хочешь меня выслать?

— Как куда? Как куда? — горячо шептал мне на ухо Леша, положив мне на плечо свою тяжелую руку. — На воре шапка горит, неужели ты этого не знаешь? Милиция закрыла дело? Закрыла. Состава преступления нет? Нет. Значит, не может быть и свидетелей преступления. Ты понял или нет, чудик?

— Да понял, понял, не толкай, а то стол опрокинешь.

— Это верно, стол опрокидывать нельзя. Мы еще не все допили… Ну что, вздрогнем?

Мы снова «вздрогнули». Я смотрел на блюдце, наполовину наполненное серой солью с табачными крошками, и все никак не мог придумать первую фразу, в которой хотел сообщить Леше о своем решении. Наконец я родил:

— Ты вот что… Имей в виду: никуда я отсюда уезжать не собираюсь. Мало того, я доведу это дело до конца.

— Какое дело? — не понял Леша.

— Это, — уточнил я. — Милиция закрыла, а я снова открою.

Леша, разливая, ходил вокруг стола, а после моих слов поставил бутылку и начал сползать на стул.

— Ты что, серьезно?

— Серьезней не бывает.

— Но зачем тебе это надо?

— Меня обидели. А я не люблю, когда меня обижают и принимают за дурачка.

Леша придвинул к себе солонку и стал зачем-то слюнявить кончик пальца, макать его в соль и класть кристаллики на язык.

— Тебя же сразу убьют! — вырвалось у него.

— А я буду защищаться.

— Но это не то дело, за которое можно браться в одиночку. Ты не потянешь. У тебя просто не хватит сил и жизни.

— Одиночество иногда становится преимуществом. Кто обратит внимание на бедного ловца крабов?

— Я не понимаю, что привлекает тебя в этом деле?

— Огромные деньги, Леша. Такие деньги невозможно проесть, купить на них машину или дом. Такая сумма становится не просто платежным средством, а мощным механизмом. И этот механизм сейчас что-то где-то крутит, что-то создает или ломает. Милосердову, а затем и старика убили для того, чтобы обрубить нити, которые могут вывести следствие на эти деньги. Я фанат, можешь считать, что я болен, но с этого момента я не смогу нормально спать, есть, отдыхать, ловить крабов, пока не докопаюсь до истины.

— Ты хочешь найти убийцу Милосердовой?

— Это всего лишь первый шаг. Я хочу узнать, кто относится к людям как к баранам и время от времени их стрижет, гонит с одного края поля на другое и сжирает…

— Ты высоко берешь, Кирилл.

— А сейчас преступления такие. Убили человека — а мы смотрим лишь на наконечник копья, пронзивший жертву. А чтобы разглядеть рукоятку, за которую убийца держался, надо не только голову вверх задрать, надо до самых облаков подняться.

Леша помрачнел, отставил свой стакан и допивать не стал. Наверное, ему стало меня жалко. Я обнял его, похлопал по плечу.

— Ну ладно, ладно, — сказал я. — Ты рано меня хоронишь. Мы с тобой еще половим крабов.

— Как же, половишь с тобой, — вздохнул Леша.

— А для начала можешь потренироваться на преступниках. Собственно, это тот же процесс: плывешь, смотришь, затем ныряешь, подкрадываешься, хватаешь — так, чтобы он не успел нанести ответный удар… Ну как, присоединяешься?

Леша с обреченным видом пожал плечами.

— А что мне еще остается делать? Не могу же я тебя бросить!

— А Анну ради меня бросишь?

Леша нахмурил свои белесые брови. На лбу легли морщины. Он не ожидал такого резкого перехода с одной темы на другую. Мне показалось, что он сейчас ответит мне грубостью. Черт его знает, насколько серьезно относится он к Анне! Но Леша вздохнул и ответил:

— К сожалению, уже не смогу.

— Почему «уже»?

— Потому что она меня самого бросила.

— То есть? — спросил я, чувствуя, как сердце вдруг радостно забилось в груди, хотя, собственно, радоваться было пока нечему.

— Пришла ко мне, сказала, что тебя увезли в милицейской машине. А я как раз вздремнуть собирался, но какой тут сон! Я вскочил, рубашку на ходу напялил и ей говорю: идем, мол, вдвоем в милицию, выясним, что произошло. А она глаза опустила, плечом дернула, поправила лямку от сумки и говорит: «Никуда я не пойду. Я вас обоих видеть больше не могу. Прощай!» — или что-то в этом роде. Повернулась и пошла на остановку.

— Ты думаешь, что она уехала?

— Я уверен в этом. По пути в милицию я пробежал по Рыбачьей, заглянул в ее дворик и спросил у хозяйки, где Анна. Рассчиталась и уехала — отвечает.

— А, черт! — крикнул я и ударил кулаком по столу.

Леша стушевался. Чувствуя себя в чем-то виноватым, он осторожно положил мне ладонь на плечо.

— Послушай, Кирилл, я ведь не знал, что у вас… ну, что вы с ней… Ты ж мне говорил, что вы свободные люди.

— Говорил, говорил, — передразнил я его. — Да что ты понимаешь в свободе! Когда она ушла?

— Часа два назад.

Я посмотрел на часы. За эти два часа от станции ушли на Симферополь три автобуса. Московский поезд — около пяти вечера. Я не успею, даже если помчусь на симферопольский вокзал на такси.

— Ну вот, — произнес я таким голосом, словно мне оставалось жить минут пять. — Потерял хорошую бабу. И все по глупости. Надо было спокойно все объяснить, а я в бутылку полез, стал гордость свою демонстрировать.

— Не расстраивайся, — утешал меня Леша. — Вернется. Если любит, то вернется.

— Если любит! Ты еще сомневаешься? Да таких баб, как Анна, на свете единицы! Она всю себя до капли, до дна, до порожнего звона отдавала мне! Эхма! Не ценил я ее, Леша, не ценил. Вот за это и наказан… Ну, наливай, наливай, чего уставился на бутылку, как на краба. Хватай ее за крутые бока, переворачивай вниз головой и выжимай, выжимай до последней капли, до порожнего звона!..

Я был прав — напились мы в тот вечер до свинского состояния и едва дотащились до моей дачи. Леша всю дорогу клялся мне в вечной дружбе и обещал умереть на моих руках от бандитской пули. Потом он, не раздеваясь, уснул во дворе на раскладушке, а ко мне сон долго не приходил, и я, прислушиваясь к раскатистому храпу друга, все думал и думал об Анне.

Потерял я человека. Потерял.

15

Какие дурные и дикие глаза у мужика, который только что проснулся с тяжелого похмелья! Леша смотрел на раскачивающуюся перед его носом маленькую замшевую сумочку с таким видом, словно на его лицо опускался на крохотном парашюте зеленый чертенок.

— Что это?! — хрипло выкрикнул он, приподнимаясь и отталкивая мою руку с сумочкой от себя.

— Это «фенечка», Леша.

— Убери ее на фиг!

Он навалился всем своим весом на передний край раскладушки, отчего та перевернулась и сложилась посредине. Леша свалился на землю.

— Сон плохой, — сказал он, поднимаясь. — А тут еще ты перед мордой какой-то хренотенью размахиваешь, как поп кадилом… Послушай, а какого черта мы с тобой вчера нажрались?

Он все еще косился на «фенечку», которая покачивалась в моей руке на кожаном шнурке. Его рыжие волосы стояли дыбом, и оттого он выглядел довольно комично.

— Мы с тобой отмечали наш союз, — напомнил я.

— Ну да, союз меча и орала… Так где ты эту хренотень взял?

— А как ты думаешь?

Он пожал плечами и стал почесывать грудь.

— Не знаю.

— Я нашел ее на Диком острове девятнадцатого числа. Она лежала на камнях как раз напротив яхты.

Леша протянул руку, взял у меня «фенечку» и стал рассматривать ее.

— Пустая.

— Как ты думаешь, — спросил я, — могла эта вещица принадлежать Милосердовой?

Леша развел руками.

— А почему бы и нет?

— Ты серьезно считаешь, что банкирша носила ее на шее поверх делового костюма?

— У богатых свои причуды.

— Нет, — покачал я головой. — Я допускаю причуды, но не в отношении одежды и имиджа. Никакая уважающая себя женщина не позволит себе смешивать стили.

— Значит, эту штуковину забыли туристы.

— Минимум три недели на острове не было туристов, — отпарировал я.

— А может быть, ее забыли месяц назад.

— За месяц от соленых брызг и палящего солнца она превратилась бы в труху.

— Кто же, по-твоему, оставил ее на острове? — спросил Леша с нотками раздражения в голосе. Он, должно быть, почувствовал, что стал невольно напоминать доктора Ватсона, который ровным счетом ничего не понимает и отличается от Холмса чрезвычайной недогадливостью.

— А оставила ее некая молодая особа, одетая в шорты и маечку на бретельках.

Леша переминался с ноги на ногу. По-моему, он давно хотел в туалет.

— Погоди! — сказал он и исчез в дверях домика.

Выстраивая логическую цепочку, я бродил по двору из угла в угол. Что мы имеем? Убитую Милосердову. Девушку в шортах с «фенечкой» на шее. Убийцу Караева — человека в маске. Вот пока и все.

Я потянулся рукой к тяжелой ветке персика и стал машинально рвать листья. Леша вышел во двор уже умытым и причесанным. На его ресницах, как роса на траве, блестели капли.

— Погоди! — снова сказал он, поднимая ладонь вверх. — Я не успеваю за ходом твоих мыслей. Откуда ты взял девушку в шортах?

— Ее видел Караев. Она взошла на яхту на мысе Ай-Фока.

— Вот как? Значит, Милосердова была не единственной дамой на яхте?

— Выходит, так.

— Но не одни же они поплыли на остров?

— Я тоже думаю, что яхтой управлял мужчина.

— Выходит, что либо он, либо девушка в шортах убили Милосердову. А мотивы?

— С мотивами сложнее.

— Но что, по-твоему, могло связывать их троих? Случайное знакомство? Общий бизнес? Или, быть может, любовь?

— И это нельзя исключать. Когда мы узнаем о том, что связывало этих людей, то выясним и мотивы убийства… Ты ни разу не встречал в нашем продуктовом магазине парочку хиппи? Они почти каждое утро приходят за продуктами.

— Что-то не припомню, — ответил Леша.

— Длинноволосый парень со шнурком на лбу и подружка его — худая и бледная, как моль, в какой-то мексиканской тряпке вместо майки. Не видел? Ну, неважно. Они стоят лагерем где-то недалеко от нас.

— Ты хочешь разыскать хозяйку этой «фенечки»? Бесполезная трата времени. Я уверен, что ее давно нет на побережье.

— Хоть бы за что-то ухватиться, Леша. Знакомые, друзья, адреса, телефоны — хоть что-нибудь!

Лицо Леши поскучнело. Ему не хотелось шататься в жару по пляжам. Он еще не отошел от вчерашнего и мечтал о холодном пиве.

Мы вместе дошли до магазина. Леша купил пять бутылок пива и поплелся к себе «лечиться», а я сел на скамейке недалеко от входа и стал ждать парочку хиппи.

* * *

Когда от жары у меня стали плавиться мозги, к магазину, шаркая шлепанцами, подошли длинноволосый парень с девушкой. Я подождал, пока они накупят продуктов и снова выйдут на улицу, и встал на их пути, показывая «фенечку». Парень, должно быть, решил, что я предлагаю им купить сумочку, и отрицательно покачал головой:

— Спасибо, у нас такие есть.

— Вы меня не поняли. Я хотел спросить, не знаете ли вы, кто потерял эту штуковину?

Девушка проявила любопытство и, близоруко щурясь, взяла «фенечку» с моей ладони и недолго рассматривала ее.

— Нет, — сказала она, пожимая плечами. — Это не моя. А где вы ее нашли?

Я махнул рукой куда-то в сторону.

— Там. Это наверняка кто-то из ваших подруг потерял.

Парня «фенечка» не интересовала. Он, наверное, ревновал свою подругу, незаметно злился на нее и тянул за руку, но девушке не хватало общения, она одичала на диком пляже в среде своих флегматичных единомышленников и была не прочь поговорить со мной.

— Может, кто-то из наших, — согласилась она. — Надо поспрашивать. А денег в ней не было?

— Ни купончика, — сказал я. — Честное слово.

— Ну, это очень даже может быть, — улыбнулась девушка. — Кто с деньгами, тот не с нами. Давайте ее нам, я покажу девчонкам.

— А можно, я сам покажу?

— Кира, нас ждут, — сдержанно напомнил длинноволосый.

— Ну что вы такой нетерпеливый? — обратился я к парню. — Дайте же полюбоваться вашей Кирой!

Кира развеселилась. Ее лицо, лишенное какой бы то ни было косметики, выглядело намного симпатичнее, чем безэмоциональная маска ее ревнивого приятеля, который даже ревновал вяло и лениво.

— Ну так что, Кира? — улыбнулся я. — Как мне проникнуть в вашу общину?

— А чего в нее проникать? — пожала плечами Кира. — Идите по берегу в сторону Нового Света. Под обсерваторией — знаете, где это? — нас и найдете.

Длинноволосый, стремительно теряя влияние на свою подругу, демонстративно отошел в сторону и закурил. Я не мог оторваться от глаз Киры. Ее зрачки беспокойно бегали, словно она следила за игрой в пинг-понг сразу на нескольких столах, и в этом было что-то притягательное. «Болтушка, — подумал я о ней, — которая умирает от тоски в компании хиппи. Она мне поможет. Надо только заинтриговать ее, прикинуться влюбленным романтиком».

— Темно было, — пояснил я, прижимая «фенечку» к сердцу. — Помню, что у нее были распущены волосы — ну, точь-в-точь как у вас, — джинсовые шортики и маечка на тонких бретельках. У нас была безумная ночь!.. А утром она ушла.

— Как же так! — Кира уже начала остро переживать. — Что ж, вы даже ее имени не знаете?

Я отрицательно покачал головой.

— Мы называли друг друга ласковыми именами: я ее — Чайкой. А она меня — Айвенго.

Кира умирала от зависти. Длинноволосый, наверное, никогда не называл ее Чайкой.

— И даже не договорились о новой встрече?! — воскликнула она. — Ну как же?

— Она оставила на память о себе только вот это, — ответил я, глядя на «фенечку» и смахивая виртуальную слезу.

— Татьяны это сумочка, — вдруг подал голос длинноволосый, выдувая дым на кончик сигареты, словно пытаясь ее затушить.

— Какой Татьяны? — Кира обернулась к нему.

— Из Кемерова.

— Я не знаю такой, — пожала Кира плечами, не скрывая досады. Как же! Любовные страсти полыхают где-то рядом с ней, а она ничего не знает!

— У них тент на камнях стоял, под ним они вповалку спали. Это правее нас, на самом краю пляжа, — сказал длинноволосый.

— Это где наркоши тусовались? — упавшим голосом спросила Кира.

— Именно там.

— Постой! — Я сразу забыл о Кире и подошел к ее приятелю. — А с чего ты взял, что это сумочка Татьяны?

— Запомнил, — усмехнулся парень. — Такие сумочки мы сами шьем. Штучная работа. Двух одинаковых не бывает. Видишь, узелок у основания каждой нити? Вот я ее по этой примете и запомнил.

— Ты говоришь: тент правее вас. Это как же его найти?

Длинноволосый был заинтересован в том, чтобы я быстрее отклеился от Киры, и охотно объяснил:

— До обсерватории дойдешь, и от нее — еще метров сто к Новому Свету. Там такой синий драный тент должен стоять. В том месте и ищи свою Таню.

— А почему Кира говорит, что там наркоши тусуются?

— Сходи и узнай. Чего ты меня пытаешь?

Я повернулся к Кире. Она потеряла ко мне интерес и была разочарована и оскорблена в лучших чувствах. Таинственная незнакомка, объект моей ночной страсти, на деле оказалась наркоманкой, живущей на отшибе лагеря хиппарей.

Я скомкал в кулаке «фенечку». Удача почти невероятная! В день убийства Милосердовой с мыса Ай-Фока на яхту поднялась, а затем вышла на берег Дикого острова некая наркоманка Татьяна из Кемерова. Я почти реально почувствовал тепло от приближения к разгадке, как бывало в детстве, когда ходил с завязанными глазами по комнате, натыкаясь на стены, двери и мебель, а друзья хором кричали: «Холодно! Теплее! Горячо!!» И тогда я тоже ощущал тепло, идущее от спрятанного предмета.

— Ну что ж, — произнес я, глядя на прыщавое лицо длинноволосого с подбородком, обросшим белым пухом. — Вы мне очень помогли… Шампанского хотите?

— Мы не пьем, — поторопился отказаться парень, хотя Кира, услышав про шампанское, снова забегала глазками. «Баба с возу, — подумал я, кланяясь юным нигилистам на прощание, — кобыле легче». И поспешил на лодочную станцию.

16

Дима Моргун сидел под пляжным желтым зонтом, украшенным рекламой сигарет, глубоко увязнув в шезлонге. Белые шорты оттеняли его застарелый загар, а золотой крестик на тонкой цепочке, застрявший в ложбинке между вздутыми грудными мышцами, подчеркивал его крепкий торс. Его внешний вид прекрасно соответствовал должности начальника лодочной станции в разгар сезона. На носу Димы сидели черные непроницаемые очки, и я не мог сразу понять, дремлет он или же внимательно следит за «бананом», оседланным визжащими человечками, которые заплатили деньги, чтобы слегка прикоснуться к риску. Кому бы мне заплатить, чтобы дали отдохнуть от риска хотя бы неделю?

— А, это ты? — сонным голосом сказал Моргун, когда я нырнул в тень зонта, и вместе с рукой протянул мне металлическую баночку пепси-колы. — Какие проблемы?

— Раньше ты мне предлагал прокатиться на «Ямахе», — ответил я, с щелчком вскрывая банку и выпуская на свободу текшую пену.

— Нет проблем! Сейчас Сережа «банан» пригонит — бери «Ямаху» и катайся.

— А что, свободных уже нет?

— Разобрали, — односложно ответил Дима, щелкая золоченой зажигалкой и прикуривая сигарету. — Ты как? В какую сторону погонишь?

Я махнул в сторону Нового Света. Моргун кивнул. Сегодня он был на редкость немногословен. Наверняка ему было интересно узнать, как я справился с «задачкой для первоклассника»: нашел ли хозяина «Ассоли». Но могло быть, что он уже знал о моем звонке в Москву и разговоре с Артуром Пиковым.

— Где сейчас «Ассоль»? — спросил я, уверенный в том, что Дима в ответ лишь сузит свои кошачьи глаза. Но он почему-то ответил:

— В порту приписки. Где же ей еще быть? Он подчеркнуто отвернул лицо и уставился на море. Под зонтом клубился табачный дым, словно зонт начал тлеть от солнечных лучей.

«Хоть бы о чем-нибудь спросил, — подумал я. — Отсутствие любопытства, — бесспорно, положительное качество. Но иногда оно становится пороком. Спрашивая о чем-либо, человек как бы дает гарантию, что сам ответит на встречный вопрос. Моргун мог бы рассказать мне много интересного».

Мы молчали. «Ямаха» выла на высокой ноте, таская «банан» по волнам. Как раз напротив нас она развернулась и понеслась к берегу. Тонкая струя воды, бьющая из двигателя фонтаном вверх, напоминала антенну для радиосвязи. Встречный поток воздуха сгибал ее и дробил на брызги. Пассажиры, мокрые с ног до головы, почувствовали близость спасительного берега и осмелели. Некоторые из них принялись подскакивать на резиновой спине «банана», да так резво, что снаряд перевернулся, сбросив с себя, словно дикий мустанг, всех пассажиров; ударившись о волну, он подлетел в воздух и упал на воду брюхом кверху. Сережа продолжал гнать, но, услышав визг и крики за своей спиной, резко заглушил двигатель, и «Ямаха», сделав эффектный вираж у самого берега, толкнула на песок волну и замерла. Парень, поглаживая себя по налипшим на тело черным трусам, достающим едва ли не до колен, спрыгнул в воду, вышел на песок, после чего обернулся, чертыхнулся и сплюнул.

— Это не катание, — сказал он Диме, старательно показывая, как он устал от баловства отдыхающих, хотя в его глазах совсем нетрудно было распознать юношеский восторг, счастье и легкую зависть к тем, кто сейчас барахтался в воде. — Четыре раза переворачивались!

— Дай ему ключи, — сказал Дима, кивая на меня. — Пусть покатается.

— Так… — произнес Сережа, не совсем решительно протягивая мне ключи от «Ямахи», снабженные веревкой. — Может, подождем, пока…

— Нет! — оборвал его Дима. — Дай ключи, пусть катается! — жестче повторил он.

Сережа пожал плечами, протянул мне розовый шнурок и стал снимать с себя пробковый спас жилет. Он, как и я, чего-то не понял. Я взял ключи, свернул шнурок петлей и затянул на запястье. Если на какой-нибудь своенравной волне меня выкинет из седла, то «Ямаха» тотчас остановится — из гнезда выскочит ключ, привязанный к моей руке, и двигатель заглохнет.

Я не стал раздеваться и надел жилет на майку. Сережа отвязал веревочный фал от «Ямахи» и затащил «банан» на берег. Несколько любителей острых ощущений, сидящих на песке в ожидании своей очереди, стали вполголоса возмущаться. Дима Моргун как ни в чем не бывало опустил руку под шезлонг и достал оттуда очередную банку пепси-колы. Из-за меня он терпел убытки, но удивительно спокойно переносил это испытание. Я не знал, чем можно было объяснить его жертвенность.

— Готов? — спросил он, отпивая из банки. — Будь внимателен, на скорости близко к берегу не подходи, — проинструктировал он меня.

— Бензина достаточно?

— Тебе хватит. Валяй!

Я оседлал мотоцикл, сунул ключ в гнездо, сдвинул до щелчка тумблер запуска и резко повернул рукоятку газа. «Ямаха» рванула с места, словно была живой и я огрел ее плетью. Скорость нарастала стремительно. От упругого ветра, ударившего мне в лицо, незамедлительно выступили слезы. Несущиеся мне навстречу волны потеряли четкое очертание, словно я смотрел на них сквозь запотевшее стекло маски для подводного плавания. Но я не сбросил скорость. Ощущение полета над водой действовало как наркотик, пьянило, притупляло чувство страха. Справа от меня мелькнул черный угол пирса, я выскочил на простор и плавно повернул руль вправо, едва ли не касаясь локтем поверхности воды. Из-под днища «Ямахи» с шипением вырвался водяной веер, закрывший от меня горизонт полупрозрачной шторой.

Теперь я мчался под углом к волнам, и каждая норовила положить «Ямаху» на бок. Машина взлетала в воздух, как на трамплине. Я привстал, амортизируя ногами. Так легче было удержаться на взбесившемся мотоцикле. Справа от меня бежали скалы и пляжи, сменяя друг друга. Крепостная гора, пляж львовских железнодорожников, гора Болван, пляж ВМФ… Какой-то мореплаватель, лежа на надувном матраце и шлепая ногами по воде, заплыл далеко за буйки и оказался на моем пути. Услышав рев «Ямахи», начал активно работать руками, словно загребал халявные деньги. Он уходил с моего пути, но я принял немного в сторону, и моя машина снова понеслась прямо на него. Мореплаватель оцепенел от ужаса, прекратил трепыхаться и от отчаяния съехал в воду, изо всех сил сигналя мне руками. Я проскочил в метре от него, швырнув в него вспененную струю, напомнив тем самым о правилах поведения на воде.

Скала Черепаха, дикий пляж, обсерватория… Я приближался к лагерю хиппи, из-за мыса уже виднелись разноцветные палатки, раскиданные среди камней словно рассыпавшиеся бусинки. Я сделал глубокий вираж в открытое море, чтобы затем по большой дуге подойти перпендикулярно к берегу и не задеть днищем подводных камней.

Морская гладь, насколько хватало глаз, была чистой и ровной, и я не стал сбрасывать скорость. До холодка в груди выжимая из машины крутой вираж, выровнял «Ямаху» и плавно лег на правый борт, поднимая в воздух мириады брызг. И только сейчас краем глаза заметил быстро движущийся мне наперерез предмет.

Человеческий мозг способен просчитывать траектории движения двух и более предметов не хуже ЭВМ. Мне не нужно было проводить долгие расчеты, чтобы понять: через несколько секунд неизбежно столкновение — серебристый водный мотоцикл, каким-то чудом оказавшийся здесь, пересекал мою траекторию в той же точке, к которой я летел со скоростью сто километров в час.

Я рванул рукоятку газа на себя до боли в запястье, одновременно с этим делая вираж на левый борт. Элементарное правило для всякого водного судна — при угрозе столкновения отворачивать в противоположную сторону — водитель серебристой «Ямахи» не выполнил. Он продолжал гнать прежним курсом, сокращая расстояние между нашими машинами с каждой секундой.

— Идиот! — закричал я, хотя мой голос безнадежно утонул в реве моторов. Моя машина уже снизила скорость, и теперь ее медленное движение вперед превращалось в добровольное самоубийство. Я понял, что водитель серебристой «Ямахи» либо пьян, либо психически ненормален и не способен контролировать свои действия. Я должен был сам спасать себя.

Что нужно предпринять, я понял намного раньше, чем смог это сделать, и врубил форсаж, как мне показалось, в то мгновение, когда нас разделяло не больше трех шагов. Мотоцикл, взвыв мотором, приподнял над водой свой сверкающий пластиковый передок и буквально прыгнул вперед, как лягушка из-под колеса трактора. Я до боли в пальцах сжал руль и не мог ослабить хватку до тех пор, пока не пролетел над волнами метров сто, и только тогда сбавил скорость и оглянулся, чтобы рассмотреть «идиота» на серебристой «Ямахе».

К моему удивлению, «идиот» на «Ямахе», сделав вираж, начал преследовать меня. Его машина подвывала метрах в двухстах позади, распыляя вокруг многоцветную радугу. Я на малом ходу развернулся лицом к берегу. «Идиот» летел на меня, широко расставив локти в стороны. На его голове развевались концы черного платка, закрывающего лоб; под платком поблескивали большие зеркальные очки; нижняя часть лица тоже была закрыта платком. Это был какой-то ниндзя в плавках, придурок, камикадзе, решивший таранить меня водным мотоциклом.

Я не стал дожидаться, когда машины столкнутся, словно два куриных яйца, а снова пустил свою «Ямаху» вскачь по волнам и, когда расстояние между нами сократилось до нескольких десятков метров, резко ушел в сторону. «Идиот» сразу же лег в вираж, отсекая мне путь к берегу. Я мог бы опередить его и на полной скорости подлететь к берегу, но там было множество подводных камней, и я, не имея возможности лавировать между ними, непременно бы разбился.

Понимая, что путь к берегу мне отрезан, я не стал дожидаться, когда «идиот» замкнет кольцо, и снова лег на левый борт, пуская «Ямаху» в открытое море. Все это происходило в течение считанных секунд. У меня не было времени раздумывать, кто этот человек с лицом, замотанным плитками. Я лишь осознавал как неоспоримую истину: все это — продолжение той самой черной полосы, которая началась на Диком острове несколько дней назад. Я не знал, какую цель преследовал человек на серебристой «Ямахе» — хотел он меня убить или напугать, это в данный момент было не столь важно. На меня наезжали — в прямом и переносном смысле, и мне приходилось ретироваться.

Некоторое время мы гнали параллельно друг другу в открытое море. Держась за руль одной рукой, я выразительно постучал себя по голове кулаком. «Идиот» не отреагировал на этот понятный во всем мире знак и продолжал медленно приближаться ко мне. Я попытался выяснить его намерения и свернул в его сторону. Мой преследователь принял вызов и бросил свою машину мне навстречу. Я чудом избежал столкновения. Моя рука инстинктивно сбросила газ, и, встав на «хвост», мотоцикл описал широкий полукруг, разворачиваясь в сторону Судака.

Это, кажется, устраивало «идиота». Я мчался в обратном направлении с разной скоростью, делал пируэты на воде, останавливался, снова врубал форсаж, но серебристая «Ямаха» следовала за мной на неизменном расстоянии и незнакомец не проявлял никакой агрессии.

Я понял его — он не хотел подпускать меня к дикому пляжу, давая понять, что пойдет на таран, если я попытаюсь пристать к берегу.

Горы и пляжи, словно декорации в театре, побежали в обратном направлении: Черепаха, пляж ВМФ, гора Болван… Незнакомец конвоировал меня, предупреждая всякую мою попытку изменить курс. Я снизил скорость почти до минимума, обернулся назад и крикнул:

— Эй, парень! Ты ошибся, у меня вовсе не та сексуальная ориентация, о которой ты подумал.

Незнакомец не отреагировал. Может быть, он усмехнулся в ответ, но повязка скрыла это. «Сколько стоит такая машина? — думал я то ли всерьез, то ли в шутку. — Развернуться да подмять его днищем своей „Ямахи“, а потом заплатить Моргуну?»

Мотор тихо булькал на малых оборотах, пуская из-под воды пузыри. Руль мелко дрожал, и вибрация передавалась мне, отчего дробно стучали зубы, словно меня знобило. Покачиваясь на волнах, мотоцикл, казалось, засыпал от безделья. Ему нужна была скорость, без нее эта пластиковая машина с обтекаемыми бортами превращалась в несуразный поплавок, буй. Мой преследователь тоже снижал скорость, стараясь не приближаться ко мне. Так мы тарахтели довольно долго. Я часто оборачивался, запоминая особенности фигуры незнакомца. «Я тебя вычислю, — мысленно злопыхал я, —на берегу достану, на пляже отыщу».

Если резко взять руль на себя и одновременно с этим круто повернуть его вбок и врубить форсаж, то мотоцикл развернется на сто восемьдесят практически на месте, как волчок. Пока мой преследователь опомнится и проделает тот же трюк, я оторвусь от него метров на сто, а этого будет достаточно, чтобы затем погасить скорость и аккуратно причалить к дикому пляжу.

Мы медленно, уподобляясь траурной процессии, вошли в акваторию пляжа железнодорожников. Я незаметно «сваливался» ближе к берегу и в конце концов вошел в зону буйков. Вокруг нас торчали головы людей, похожие на лягушачьи, коими кишат заросшие тиной пруды. Маневрировать здесь на большой скорости было опасно — естественно, для пловцов, но я присмотрел для своей «Ямахи» достаточно широкий «коридор». Замотанный в платки господин инкогнито все свое внимание сосредоточил на мне и после моего разворота не сумеет быстро сориентироваться — ему придется маневрировать среди голов на малой скорости. Это давало мне еще несколько десятков метров форы.

Как раз в тот момент, когда с пляжа донесся усиленный динамиком женский голос, требующий, чтобы «водные мотоциклы удалились из зоны купания», я поднял машину на дыбы, молниеносно развернулся в обратном направлении и, обдав своего противника водой, с победным воем полетел вдоль линии буйков.

Я не оборачивался до тех пор, пока не поравнялся с диким пляжем. Там позволил себе несколько снизить скорость и повернул голову. Мой фантомас отстал безнадежно. Он мчался стоя, эффектно прыгая на волнах, и всякий раз приседал, как опытный наездник, пришпоривающий коня перед препятствием. Концы платков трепыхались на ветру, словно уши спаниеля, бегущего за зайцем, очки ослепительно сверкали, как гиперболоиды, вмонтированные в голову, но все же грозный вид и завидная целеустремленность водителя серебристой «Ямахи» совсем не соответствовали результату последнего заезда. Он проиграл и, к его чести, признал это. Пока я виртуозно объезжал подводные камни, обросшие зелеными «волосами», приближаясь к каменистому берегу, он остановился метрах в трехстах от меня, недолго следил за мной, после чего взвыл мотор, и его снаряд помчался в обратную сторону и минуту спустя скрылся за скалой.

Некоторое время я находился под впечатлением гонок. Какие-либо выводы было еще рано делать, но в том, что Дима Моргун проявил самое активное участие в их организации, можно было не сомневаться. Вполне вероятно, что он сам и был в роли фантомаса. Смуглая, хорошо сложенная коренастая фигура, крепкие руки, отличное вождение — все эти признаки клеятся к Диме без особого усилия.

Я завел мотоцикл в окруженную со всех сторон камнями тихую бухточку, где не было волны, и вышел на берег. На краю обрыва, нависающего над узкой полоской пляжа, цветными пятнами бросались в глаза крыши палаток. На самом пляже валялись несколько однотипных коричневых голых тел. Женские от мужских можно было различить лишь при внимательном рассмотрении. Одно тело, лежащее на большом белом камне, как трико, разложенное под солнцем для просушки, проявило признаки жизни, медленно приподняло голову с всклокоченными длинными волосами, напоминающими распущенную пеньковую веревку, и посмотрело на меня. Это было единственное проявление любопытства к моей персоне в лагере хиппи.

Я взобрался по пористой, как срез засохшего хлеба, поверхности валуна на его макушку и оттуда осмотрел берег.

Среди каменного хаоса, напоминающего развалины жилого квартала после землетрясения, закрепленный на кривульках-плавунах, на слабом ветру трепыхался выцветший, некогда синий навес.

17

Ни морального, ни юридического, ни какого иного права производить здесь обыск у меня не было. Слабым оправданием могло быть лишь то, что ни хозяев, ни замков, ни какой-либо, даже символической, ограды здесь не наблюдалось.

Я сел на камень под навесом, который давал весьма скудную тень, так как зиял дырами и больше напоминал маскировочную сеть. Под ногами пружинили сухие желтые иголки. Это было ложе, застеленное серыми тряпками из грубой мешковины. В каменной стене темнела неглубокая ниша, в которой стояли закопченный чайник с проволокой вместо ручки, гнутые алюминиевые тарелки, пакетики с порошковым супом и крупами. Чуть в стороне валялся треугольный дорожный знак из листовой стали, тоже закопченный, предназначенный, судя по всему, для жарки мидий. Под ним я нашел небольшую пластиковую коробочку из-под плавленого сыра. В ней перекатывались какие-то мелкие предметы. Я приподнял крышку. Одноразовые шприцы без упаковки, иглы, куски ваты, маленькие пузырьки темного стекла, коричневые палочки, похожие на грифели…

— Эй! — услышал я за своей спиной и обернулся.

Незнакомый мужик далеко не юного возраста в драных кроссовках, из которых выглядывали пальцы с желтыми кривыми ногтями, в тренировочных брюках с вытянутыми коленками и вылинявшей майке неопределенного цвета смотрел на меня из-под рваных краев соломенной шляпы. У него был очень воинственный вид, но едва я выпрямился, как он отскочил подальше и схватил попавшуюся под руку палку.

— Не подходи, огрею, — не совсем уверенно предупредил он.

Я не предпринимал ничего, что могло бы напугать обитателя синего навеса, и с любопытством рассматривал его немощную фигуру и нищенский прикид. «Классический образец отечественного наркомана», — подумал я про него, хотя еще никогда в своей жизни не встречался с наркошей.

Бродяга, почесывая давно не бритые щеки грязными ногтями, помахивал палкой перед моим лицом. Его небесно-голубые глаза глубоко ввалились, под ними, словно воск со свечи, свисали сизые складки. Во рту отважного воина не хватало нескольких передних зубов, и сквозь промежутки проглядывала утробная чернота.

— Огрею, — повторил он уже совсем слабым голосом, когда я выдернул палку из его руки и откинул ее в сторону.

— Денег хочешь? — спросил я как можно более ласково.

Он криво усмехнулся, демонстрируя желтизну редких зубов, и как-то странно пожал плечами.

— Ну тебя на фиг!.. Уй, не подходи! У меня первый разряд по боксу…

— А сейчас ты на тренерской работе? — спросил я, хватая наркошу за мосластое плечо.

Он сделал попытку увернуться и чуть не свалился с камня.

— Да что ты такой запуганный? — удивился я.

— Ну тебя на фиг! — повторил он, с опаской следя за моей рукой. Похоже, этого человека много били в жизни. — Я не на тренерской. Я тут начальник лагеря.

Я вынул из кармана совершенно размокшие купоны и протянул слипшуюся стопочку.

— На, возьми. Купишь потом себе колбасы. Или «косячок» — что больше нравится. А сейчас помоги мне разыскать Танюшу.

— Какую еще Танюшу? — просипел он.

— Не дури. Знаешь, какую.

Человек осторожно расклеивал купоны и не смотрел на меня. Когда он пересчитал сумму и снова поднял свои лазурные глаза, перед его лицом покачивалась «фенечка».

— Узнаешь?

— Кхы!.. Кхы!.. — откашлялся наркоман. — А ты кто? Мент?

— Допустим.

— Ментов не люблю, — ответил он и, наглея, покосился на мои карманы.

— У меня больше нет денег, — признался я. — А ты мне все равно ничего не сделаешь, — неожиданно сказал наркоша, словно я начал его в чем-то обвинять. — Докажи, что коробочка моя. Можешь обыскать! Карманов нема. Личных вещей тоже. Прописка тоже отсутствует…

— Послушай, — прервал я его. — Я ни в чем не собираюсь тебя обвинять. Мне всего лишь нужна Татьяна, которая приехала сюда из Кемерова. Ты знаешь, о ком я говорю. Если будешь валять дурака — посажу на месяц в сизо. А там уже не покуришь.

— А ты меня не пугай. С меня взятки гладки. Я, можно сказать, вообще некурящий. А на что тебе Танька?

У меня отлегло от сердца. Ошибки не произошло. Во всяком случае этому «начальнику лагеря» Татьяна знакома.

— Сумочку вернуть надо.

— Стал бы ты из-за сумочки ее шукать, — не поверил он. — Нету у меня морального права выдавать тебе Таньку.

Время шло, а этот бомж водил меня за нос, наглея с каждой минутой. Пришлось применить жесткие меры. Быстрым движением я схватил «начальника» за ухо, пригнул его голову книзу, заставляя опуститься на колени, и прижал щекой к камню.

— Ну как, появилось моральное право? — спросил я.

— А-а! — негромко заскулил бомж. — Лицо поцарапаешь!.. Вот такая, значит, демократия у нас? Лицом об землю?.. Не дави ж так, рубаху порвешь!..

— Где Танька? — повторил я.

— Где, где — в фанде! — выругался он. — С любовником своим откололась…

— С каким любовником?

— У-ю-юй! Ухо оторвешь, уже не слышу тебя, совсем не слышу…

Я разжал пальцы. «Начальник» сел, потирая покрасневшее ухо, глядя на меня исподлобья, как дворовый пес, которому влетело от хозяина.

— С каким-каким! — плачущим голосом ответил он. — С простым. Ты что, не знаешь, какие любовники бывают? — И стал умолять меня: —

Ты Таньку не трожь. Она хорошая. Она нам всем как сестра. Она лечит, она жалеет, она песни красивые поет…

— Да хватит тебе причитать! — оборвал я его, с удивлением замечая на щеках бомжа слезы. — Ничего плохого я ей не сделаю. Скажешь, где она, — и я уйду.

— Уйду в фанду, — пробормотал бомж, все еще потирая ухо, которое уже полыхало, как солнце на закате. — Откуда мне знать, где она гуляет. Я в личную жизнь не суюсь. У нас здесь друг за другом не следят. Нагуляется — сама вернется.

— Давно она ушла?

— Давно. Дня четыре назад. Точно не помню.

— Как выглядел любовник? —Чего?

— Ну, на кого похож?

— На кого? А хрен его знает, на кого. На тебя! И рост вроде такой же, и лицо, и все такое…

Я начинал терять терпение.

— Кажется, тебя надо снова за ухо подергать, — пригрозил я.,

— Да что ты привязался! — заскулил бомж. — Не знаю я того любовника. На кой хрен он мне сдался? Мои глаза что — фотокарточки печатают, чтоб я запоминал всякого? Я бачил его всего-то раз.

— Ну ладно, кайфолюб, — жестко сказал я. — Наш разговор только начинается. Я из тебя всю душу вытрясу. Ты у меня о «косяке» до конца своей поганой жизни мечтать будешь…

— Ну чего ты распалился?! Чего?! — почуяв угрозу в моем голосе, заволновался бомж и на всякий случай привстал. — Чего ты сразу про «косяк» гонишь? Чего к стенке припираешь?

— Слушай же, вобла сушеная, — произнес я, глядя в голубую бездну глаз бомжа. — Твоя Танька подозревается в убийстве банкирши.

Если станешь что-то скрывать и валять дурака, то пройдешь по делу как соучастник.

— Ага, соучастник-фуясник, — закивал он головой. — Я за Таньку не в ответе. Я ей не папа. Приехала — уехала, мне до нее дела нет.

— Тогда чего же ты, как червь навозный, извиваешься?

— Да я как на духу все отвечаю, а ты цепляешься, как креветка за плавки! Неделю как ушла. С мужиком. Ну, не помню я его, не помню, не дал Бог светлой памяти!

— Не только памяти. И мозгов он тебе не дал, — вздохнул я. — Этот мужик много раз бывал здесь?

— Два… Или пять. Придет, свистнет, а Танька все дни напролет в воде сидит. Он свистнет, а она голой из воды выскочит, как селедка на крючке, шорты на задницу натянет — и к нему. День или два ее нет. Ну, это ясно, чем занята, — свой кошачий хвост как можно выше задирает, то есть тащится, как молодежь нынче говорит. Придет — отсыпается под навесом. Я ее чайком отпаиваю. У нее глаза бешеные, сама как дурная, хохочет все время, и еще пару раз рвало ее сильно. Я думал, что помрет.

— Она баловалась «косячком»?

— «Косячком»? — переспросил бомж и наморщил лоб. — Упаси Господь!

Я схватил палку и шарахнул ею изо всех сил о камень. Два обломка, вращаясь, как пропеллеры, пронеслись перед самым носом бомжа.

— Не ври, дядя! Не ври! — крикнул я. Он попятился от меня, бормоча под нос:

— Да что ж ты нервный такой? Зашибешь ведь невинного! Размахался, как дирижер! Зачем мне врать? Я как на духу… Она это… кололась.

— Что она себе вводила?

— Не знаю, — покачал головой бомж. — Мамой клянусь, не знаю. Я эту штуковину, — он кивнул на пластиковую коробочку, — не признаю. Я покурить люблю, водочки выпить, а чтоб колоться — нет, никогда. Не приучен, не умею, да и страшно в свое живое тело иглу втыкать… На, гляди!

Он развернул свои руки ладонями вверх и протянул их мне. Следов уколов в самом деле не было.

— Ну ты ведь должен был видеть, как она набирает в шприц жидкость?

— Видел, да, — закивал бомж. — Из коробочки брала шприц и набирала в него жидкость.

— Откуда? Из этого пузырька? Бомж покачал головой.

— Нет. Это спирт, я его на язык пробовал. Она им ватку смачивала и руку протирала. Гигиена. Танька вообще чистая девчонка. Все любила намыливаться каждое утро. Войдет в море — и давай шампунем себя поливать. Из-под пены даже не разглядишь, что голая. Все равно что кружка пивная. Бутербродов наделает, но перед тем, как меня угостить, заставляла руки с мылом помыть…

— Да хватит про гигиену! — не дослушал я. — Чем она наполняла шприц?

— Какой-то фуевиной. Из ампулы.

Я снова взял в руки пластиковую коробочку и вывалил ее содержимое на землю.

— Где она хранила ампулы?

— Откуда я знаю, где… Да нигде! Чего их хранить? Это ж не ценные бумаги. Принесла, укололась — и пошла купаться.

— Ампулы ей давал любовник?

— Не знаю. Утверждать не стану. Может быть, и любовник.

Я стал ходить вокруг тента, внимательно глядя себе под ноги. «Начальник лагеря» следил за мной. Я поднялся выше, на небольшой каменный уступ, похожий на ступеньку. Под ногой хрустнуло стекло. Я склонился и поднял округлый кусочек ампулы.

— Это? — спросил я бомжа.

— Это, — кивнул он.

На стекле можно было разобрать всего четыре буквы: «ОПОЛ».

— Скорее всего омнопол, — предположил я. — Это наркотик, болеутоляющее.

Бомж пожал плечами.

— А мне что омнопол, что фуепол — без разницы.

Я завернул осколок в газетный обрывок и спрятал в карман.

— В какое место она колола?

— Не в зад же, конечно! В вену, — и он похлопал себя по сгибу руки.

— Приду я к тебе сегодня ночевать, синеглазенький, — сказал я наркоману. — Будем вместе Таньку встречать.

— А она не обещала сегодня вернуться, — отпарировал бомж.

Я мысленно рассчитывал время. До лодочной станции я долечу минут за пять. Сдать «Я маху» — дело одной минуты. От станции по Новосветскому шоссе до обсерватории — двадцать — двадцать пять минут бега. С Димой пока ни о чем говорить не буду, Дима от меня никуда не денется. А вот Танька может упорхнуть, если вдруг появится на диком пляже раньше меня и «начальник лагеря» расскажет ей обо мне. Но этого нельзя допустить.

— Слушай, дружище, — сказал я ему, кладя руку на худое плечо. — Я вернусь скоро. С водкой, колбасой, хлебом и солеными огурцами. Колбасу мы порежем на кружочки, а огурцы будем есть целиком — так они лучше хрустят. Ты представляешь, как вкусно заедать водку солеными огурцами?

Бомж шумно втянул слюну.

— Э-э, — боясь поверить и поселить в своей душе надежду, протянул он. — Врешь. С какой такой стати ты станешь меня водкой угощать?

— Но я же дал тебе деньги? Принесу и водки.

— Это ж сколько тебя ждать?

— Минут сорок. От силы час.

— Не, не принесешь, — отмахнулся бомж.

— Слово мента даю.

— А я что? Что я тебе буду должен? Не так же просто ты станешь водкой угощать? Так ведь?

— А ты должен будешь всего лишь задержать Таньку, если она появится, до моего прихода.

«Начальник лагеря» думал. Я поставил перед ним омерзительную по своей сложности задачку. Я был уверен, что он не станет долго уламывать свою совесть, ведь водка с солеными огурцами для него была высшей ценностью.

— Нет, — вдруг покачал он головой и сам чуть не заплакал от обиды. — Не стану я Таньку удерживать. Кто я ей — папа родной, что ли? Мы чужие люди, пусть летит вольной птицей куда хочет. Кто я ей? Встретились и разошлись, как облако с горой.

Я смотрел в голубые глаза бомжа и не испытывал ни раздражения, ни злости, ни желания оскорбить его.

— Черт с тобой! — буркнул я, понимая, что теперь только удача и мои быстрые ноги могут помочь мне, и побежал к морю, где мягко покачивалась на волнах «Ямаха».

18

Наезжать на Диму Моргуна — все равно что строгать доски для собственного гроба. Но голос здравого разума утонул в потоке моих чувств. Я даже на какое-то время забыл о том, что собрался вылавливать наркоманку Таню. Подогнав «Ямаху» к причалу, я спрыгнул на берег, посмотрел по сторонам, отыскивая Диму. Его помощник Сережа подкачивал «банан» и одновременно с этим собирал с пассажиров деньги. Я достаточно сильно — так нечаянно получилось — толкнул его в плечо.

— Где твой хозяин?

Сережа заморгал честными глазами и кивнул на бетонную коробку мастерской. Я прыгнул, подтянулся на поручнях надстройки и, оказавшись на дощатой палубе, побежал по ней к раскрытым настежь воротам.

— Моргун! — крикнул я, оказавшись в сумрачной после залитого солнцем пляжа мастерской, где стоял не выветриваемый даже морским бризом запах смазки, бензина и металла.

Мои шаги приглушал массивный бетонный пол. Я обходил моторные лодки, прогулочные катамараны, поставленные друг на друга, компрессоры для накачки баллонов аквалангов и генераторы для подзарядки аккумуляторов. Сюда, в это бомбоубежище, не проникали посторонние звуки, и тишина давила на уши, как бывает, когда ныряешь на большую глубину.

Я остановился рядом со скоростным катером на подводных крыльях, висящим на цепях, и прислушался. Мне показалось, что где-то в глубине мастерской скрипнула дверь.

— Моргун, не прячься! — не совсем уверенно сказал я и пошел на звук, но минутой позже сзади скрипнули цепи, на которых был подвешен катер. Я от злости пнул пустое ведро, попавшееся под ноги, и оно загрохотало с такой силой, словно на бетонный пол свалился целый крейсер. Кажется, надо мной издевались, а этого я не выношу. Перепрыгивая через лодки и доски серфингов, я вернулся к катеру. Он медленно покачивался, словно дрейфовал. Я присел, чтобы увидеть входные ворота сквозь штабель катамаранов. И там не было никого.

— Ничего, я тебя достану, — пробормотал я, направляясь к выходу, едва ли не явственно чувствуя затылком чужой взгляд. Спрыгнул с причала на гальку и обернулся.

Моргун стоял в воротах мастерской, широко расставив ноги, и смотрел на меня сквозь зеркальные очки.

* * *

В моем представлении алкоголики кидаются на водку, как голодные на еду, в одно мгновение выпивают все, чем они располагают, и сразу же валятся с ног. «Начальник лагеря» вел себя иначе, чем приятно удивил меня. Он подолгу грел в ладони стакан с водкой, отпивал маленькими глотками, прислушивался к ощущениям, смаковал, словно у него в стакане было не дешевое крепкое пойло, а марочное вино столетней выдержки.

Я слушал его неторопливую речь, прерываемую долгими паузами, и подкидывал сухие ветки в маленький костер. Солнце давно закатилось за каменные рога горы Караул-Оба, и в темнеющем небе растворялись последние кровавые мазки. На море был штиль, и вокруг нас царила непривычная тишина.

— Балаболка она — вот что плохо. Вся душа нараспашку, — говорил бомж, глядя на корчившееся над хворостом пламя и покачивая стакан в руке. — Ни от кого тайн не держит. Пока мы вместе были, всю свою жизнь мне пересказала… Эх, блин горелый! Все-таки девчонку жаль. Влюбилась она там, у себя в Кемерове, в какого-то художника. Тот ее все, значит, в голом виде рисовал. Но только так, знаешь, не по-нормальному, а как если бы на бабу в сильно пьяном виде смотреть. Я в искусстве не очень-то понимаю, но Танька говорила, что это такое течение в живописи. Может, и вправду есть такое течение, в котором у баб сиськи больше, чем все остальное. — Он хмыкнул, покачал головой и чуть-чуть отпил. — Мне так кажется, что тот художник сволочь порядочная, он просто Таньке голову крутил, а она — что ты! — имя его произносит шепотом, как молится Богу, фотокарточку его в паспорте носит, как иконку. И что ты думаешь? Рисовал он ее, рисовал, поселился в ее комнате — мастерскую, значит, из нее сделал, в июне сюда, в Крым, ее привез, побаловался вволю, а потом бросил. Танька это по-своему понимает. Говорит, что он нашел себе другую натурщицу, которая талантливее, и от этого у художника картины лучше получаются. А ее, значит, пинком под зад. Ну, девка и покатилась от горя. Стала по всяким подвалам шататься, к гадости этой, — он кивнул на пластиковую коробку, — приучилась. Снова сюда приехала, чтобы ходить по тем камням, по которым они с художником ходили. Эть, тошнота одна! — Он сплюнул под ноги и снова покачал головой. — Теперь, значит, нового любовника себе нашла. Как она говорит: клин клином вышибить надо. Забыться с ним хочет. Вот и забывается, да так, что иной раз меня не узнает и орет как резаная… А вообще-то она добрая девчушка. Я-то кто для нее? Так, бродяга, пьянчужка, у которого ни кола ни двора. Мною детей пугают, говорят: вон, мол, идет бабайка, сейчас тебя в мешок посадит, если мороженое просить будешь… Эх-хе-хе! А Танька на меня как на человека смотрит. Давно ко мне так хорошо не относились. Кто другой так даже на скамейку рядом со мной не сядет. Милиция бьет. Как встретит меня, так сразу по роже — хрясь! Без всяких разговоров. А я и не воровал никогда. Зарабатываю пока. Мою туалеты, вокруг киосков окурки собираю, мусор, коробки выношу — на бутылку заработать можно…

— Как же ты докатился до этого? — спросил я, и меня самого передернуло от нравоучительного тона вопроса.

— Как? — Бомж болезненно усмехнулся, дернул одним плечом. — Не знаю, как. Все у меня когда-то было — и дом, и жена. А потом как-то сразу всего и не стало.

Он судорожно сглотнул, и я заметил, что на его глазах блестят слезы.

— Ладно, — изменившимся голосом добавил он. — Чего тут говорить, сам виноват… Ну, с Богом! — И он первый раз за весь вечер выпил до дна.

… Я лежал на тряпке, подложив под голову обернутый джинсовой курткой камень, и смотрел на звезды. Где-то недалеко кряхтел, кашлял и отхаркивался в полусне бомж. «Странно все, — думал я. — Эта девушка Таня, ставшая наркоманкой из-за неразделенной любви и проникшаяся состраданием к бродяге. Этот бомж, алкоголик, потерявший все, кроме человеческих чувств, и сумевший легко и ненавязчиво убедить меня в том, что Танька не могла убить человека. Кто же она, эта загадочная Танька? Какое место отведено ей в этой запутанной истории?»

* * *

Я думал, что Леша в связи с моим исчезновением поднимет тревогу, но, оказывается, он тоже не ночевал в своем домике, а ездил на сутки в Симферополь. По его словам, главврач обнаглел уже настолько, что, кажется, намерен отозвать его из отпуска.

— Анестезиологов, видите ли, не хватает в больнице, — ворчал Леша. — И по этой причине я должен разорваться на части и безвылазно сидеть в операционной. Пришлось ему напомнить, что я тоже человек и тоже нуждаюсь в отдыхе.

Мы сидели в тени виноградника, во дворе моей дачи, и перебирали сливы в большом тазу. Леша намеревался приготовить безумно вкусную наливку по особому староверческому рецепту.

— Ты знаешь, что такое пятнадцать операций в неделю? — спросил он, заливая сливы холодной водой и опуская в таз руки. — А срочные вызовы по ночам?

— Ты сам выбрал эту работу, — ответил я. — Теперь не жалуйся.

— Ты прав, я сам ее выбрал. И я люблю свою работу, как ты, допустим, любишь нырять за крабами. Но если тебя заставить заниматься этим делом сутки подряд, то скоро только при одном упоминании о крабах у тебя будет трястись голова… Так, придерживай крышку, будем сливать воду… Во всем, старина, надо знать меру. Во всем, кроме любви.

— Вот как? А ты, оказывается, сердцеед.

— В любви себя надо отдавать до конца, — продолжал Леша, не отреагировав на мое замечание. — Будто прыгаешь с парашютом: сделал шаг — и уже весь во власти силы притяжения… Хорошо. Теперь засыпаем сахаром. На килограмм слив — полкило сахара… Понимаешь? Невозможно лететь в свободном падении немножко. Можно либо лететь, либо не лететь. Так же нелепо и смешно любить немножко. Это нонсенс. Любовь либо есть, либо ее нет.

— У тебя есть дама сердца, Леша?

Леша призадумался, словно не мог сразу вспомнить, есть ли у него любимая женщина.

— Да, — ответил он, но как-то нерешительно. — У меня есть, как ты выразился, дама сердца.

— Что ж, в таком случае ей можно позавидовать. Но почему ты здесь один? Почему без нее?

— Почему? — эхом отозвался Леша, и я понял, что сейчас он ответит не так, как думает. — Потому что есть проблемы.

Я думал, что он имеет в виду Анну.

— Она занята?

— М-м-м… В общем-то, нет. Но пока и не свободна.

— И ты любишь ее, словно паришь в свободном падении?

— Кажется, ты намекаешь мне на Анну, — разгадал он мои мысли. — Но Анна — всего лишь сиюминутное увлечение, пляжный роман. А вот женщину моего сердца я люблю безумно, люблю еще со школы. Ни одна женщина не имела надо мной такой власти, как она.

— Вы учились в одном классе?

— Да.

— И, конечно, сидели за одной партой? Леша отрицательно покачал головой.

— Увы! В то время я не нравился ей и она сидела с другим мальчиком.

— Но в один прекрасный день ты набил ему фейс, и она полюбила тебя, — выдал я и тотчас прикусил себе язык. Кажется, я едва не задел чувств Леши.

— Нет, — ответил он. — Никому я ничего не бил. И вообще я не отличался особой силой среди одноклассников. У меня были другие качества, которые она оценила.

— Интересно, что ты имеешь в виду?

— Если я ставлю перед собой цель, я иду к ней, как танк. Тогда, в школе, я поставил себе цель: добиться этой девушки во что бы то ни стало. И шел вперед, и таранил все препятствия… Хватит сахара. Теперь немножко подавим все это деревянной колотушкой. Можно чистыми руками — так даже лучше, не повредим косточки… Она сразу после школы вышла замуж. Я терпеливо ждал, когда она бросит своего мужа. Она собралась навсегда уехать за границу — я убедил ее не торопиться. Она в порыве эмоций кричала, что ненавидит меня, — я прощал ей и в ответ говорил слова любви.

— Я тебя зауважал, Леша.

Он кивнул, принимая мой комплимент.

— А во всем остальном нужна мера. В том числе и в работе. Никогда в своем деле не следует проявлять излишнее усердие. Это вредно для нервной системы.

— Кажется, ты сейчас переусердствуешь и продавишь дно таза.

— Это тебе всего лишь кажется. — Он поднял руки, выпачканные в сливовом соке, сиреневые до локтей, посмотрел на них, растопырив пальцы, и произнес: — М— Да, ужас… Полей-ка мне, пожалуйста.

Мы вышли в палисадник. Я стал лить Леше на руки. Он брызгался, растирая воду по рукам, а потом стал вычищать коричневое из-под ногтей. Мне вдруг стало не по себе. Я вспомнил, как точно так же вымывал кровь Милосердовой.

— Почему не рассказываешь: нашел хозяйку «фенечки» или нет? — спросил он, тщательно вытирая руки полотенцем.

Я вкратце поведал ему о своей встрече с бомжем.

— Значит, мадам упорхнула вместе со своим любовником? Кстати, этот алкаш не запомнил в лицо любовника?

— Говорит, похож на меня. Леша довольно странно пошутил:

— Так, может быть, ты и есть любовник той девушки?

— Да, это я и есть, — в тон Леше ответил я и достал из кармана завернутый в газетный обрывок кусочек стекла от ампулы. — Посмотри-ка на эту штучку. Тебе, как врачу, проще определить, что это.

Леша долго смотрел на кусочек стекла, лежащий у него на ладони.

— Омнопол, — словно раздумывая вслух, произнес он. — Если, конечно, я не ошибаюсь… Надо уточнить, чтобы избежать ошибки. Омнопол, старина, — лекарство строгого учета. Но надо уточнить… Я оставлю это пока у себя?

— Конечно, — кивнул я. — Можешь даже отвезти в Симферополь и показать всем своим коллегам.

— А вот всем как раз показывать не стоит. Потому что обязательно найдется какая-нибудь сволочь, которая настучит милиции. Омнопол — это сильный наркотик, и если, скажем, эта ампула была похищена со склада медикаментов, то этот случай попадает уже в область криминалистики… Мне кажется, что чем больше ты занимаешься убийством Милосердовой, тем больше возникает вопросов. Не пора ли остановиться и ответить хотя бы на некоторые из них?

— Что я могу ответить? — произнес я. — Наркоманка Танюша во всей этой истории играет явно не последнюю роль.

— Еще бы! Это деградировавшая личность — дно. Для нее не составляет никакого труда убить человека.

— Насчет деградировавшей личности ты немного преувеличил. Эту Танюшу я представляю себе несколько иначе. Это несчастный и очень ранимый человек, и она как раз совсем не похожа на убийцу.

Мой вывод Леше не понравился. Он стал давить на меня своим интеллектом.

— Ты, наверное, не сталкивался с наркоманами. А вот я, когда работал в наркологии, насмотрелся на них до блевотины. Это дно, Кирюша, ниже наркомана человек не в состоянии опуститься. За такую ампулу, — он поднес осколок к моему лицу, — они не то что тебя или меня убьют, они маму родную на веревке вздернут, ребенка своего продадут к чертовой матери. А ты говоришь: ранимый человек.

— Но как это дно, выражаясь твоим термином, могло оказаться на яхте вместе с Милосердовой? Ведь между ними должна быть бездна, пропасть, космос! Умная деловая женщина, банкир, — и деградировавшая наркоманка? Что их могло связывать?

Леша пожал плечами.

— Я могу лишь предположить.

— Предполагай!

— Татьяна могла попасть на яхту совершенно случайно.

— А на орбитальный комплекс «Мир» она не могла случайно попасть?

— Не надо иронии. Все проще, чем тебе кажется. Наркоманы — люди без логики. Сами они полагают, что действуют логично, а мы видим, что их поступки бессмысленны, жестоки и абсурдны. Допустим, что в состоянии наркотического опьянения эта девица бродила где-то в районе мыса Ай-Фока. Увидела яхту, и ноги сами понесли ее на борт. Возможно, она была со своим любовником, а я больше чем уверен, что он тоже наркоша. Капитан яхты принял их за клиентов, которым должен был сдать яхту напрокат, и спокойно сошел на берег. Через некоторое время на яхту поднялась Милосердова — естественно, с сопровождением. Дальше могло быть все, что угодно. Наркоманы могли взять их в заложники и потребовать деньги. Мужчину могли убить, труп выкинуть за борт, а Милосердову — отвезти на остров и там истязать ее, насиловать, а потом размозжить ей череп камнем. Нет, этот парень мне определенно нравится! Необузданная фантазия, свободный полет мысли!

— Молодец, — похвалил я его снисходительным тоном учителя. — Только вся твоя версия никак не ложится на некоторые факты.

— Что там не ложится? — не моргнув глазом ответил Леша. — Давай сюда свои факты, сейчас положим!

— Ну, скажем, мне не совсем ясно, к чему озверевшим наркоманам, страдающим полным отсутствием логики, совершать какие-то манипуляции с одеждой Милосердовой — переодевать ее в сухое и чистое. Или: как они смогли допереть своими затуманенными мозгами, что надо состряпать улику против меня — написать моим почерком письмо, сунуть его в карман накидки убитой и подкинуть ее в мою лодку, которую затем столкнули в воду. И самое любопытное: откуда у меня взялся счет в «Милосердии»?.. В этом деле, дружочек, присутствует тонкий расчет, который не по силам деградировавшим наркоманам.

Леша поморщился.

— Ты преувеличиваешь умственные способности убийцы. Подумаешь — поддельное письмо! Почти каждый человек в годы своей юности подделывал, например, подписи учителей, когда надо было поставить себе в дневник лишнюю пятерку. Это несложно. Как, в общем-то, и достать образец твоего почерка.

— Но все это надо было готовить заранее! — воскликнул я. — А ты же говоришь о сплошном экспромте: случайно оказались на мысе, случайно взбрело в голову подняться на яхту и так далее.

— Ну хорошо, — сдался Леша. — Экспромт отменяется. Но почему, собственно, мы не можем предположить, что два наркомана в поисках денег на омнопол или морфин спланировали захват в заложники Милосердовой? Старый Караев при жизни был весьма болтлив и любил выпить, он вполне мог сболтнуть в какой-нибудь пивной о том, что в ближайшие дни яхту возьмут в прокат богатые клиенты. Это стало известно двум наркоманам, которые и провернули свое грязное дельце.

— Но ты же только что говорил, что в действиях наркоманов напрочь отсутствует логика! — напомнил я. — А теперь утверждаешь, что они спланировали достаточно сложное дело.

— Ну говорил, говорил, — поморщился Леша. Оказывается, он не любил и не умел проигрывать. — Мало ли что я говорил! Запутался сам и меня хочешь запутать… Подумай над этой версией, не отметай ее напрочь.

— Хорошо, — согласился я. — Подумаю как-нибудь на досуге. А пока я прошу тебя составить мне компанию. Я хочу навестить господина Гурули.

— Кто такой Гурули?

— Это коммерческий директор «Милосердия».

— Ты уверен, что он станет с нами разговаривать?

— Уверен.

19

Это была бы совершенно невыполнимая задача — разыскать господина Гурули, если бы не помощь Володи Кныша. Следствие по делу об убийстве Милосердовой было приостановлено, все меры пресечения сняты, но тем не менее мудрая и многоопытная милиция ненавязчиво держала в поле зрения коммерческого директора скандально известного АО.

— Он теперь на вершине славы, — шепнул мне в коридоре Кныш, передавая листок бумаги с адресом и телефоном Гурули. — Страдалец, отсидевший несколько суток в сизо, борец с коррумпированной милицией. Куда нам с ним тягаться!

Он проводил меня до дверей, ведущих во дворик отделения. Протягивая руку, сказал напоследок:

— Иди через черный ход, не то вкладчики морду набьют… Зря ты все-таки занимаешься этим делом.

Он сделал ударение на слове «этим».

— А чем оно хуже тех, которыми мы когда-то с тобой занимались?

— Не понимаешь? — Нет.

— Тогда ты безнадежен, — резюмировал Кныш и скрылся за дверью.

Мне пришлось сделать большой круг, чтобы вновь очутиться на центральной улице. Митинг у входа в отделение милиции распалялся со скоростью пожара на картонной фабрике. Толпа людей, взявшись за руки, скандировала:

— Мен-тов в тюрь-му! День-ги лю-дям!

В глазах рябили плакаты и транспаранты: «Закрытие дела Милосердовой санкционировали воры народных денег», «Довести следствие до конца!», «Требуем отставки прокурора республики!», «Гурули, где ты закопал денежки?»

Я обошел митингующих на почтительном расстоянии, вынул из кармана лист бумаги, который дал мне Кныш, и прочитал: «Ялта. Чехова, 137. 2-19-89. Виктор Резоевич».

Ялта, конечно, не Бог весть как далеко, но этикет требует сначала позвонить. Я спускался вниз по улице как раз по направлению к междугородному переговорному пункту. Решения я привык принимать быстро и, приняв, уже особенно не задумывался над последствиями. Я включался в игру, которую мне навязали. Счет, который мне кто-то услужливо открыл в «Милосердии», естественно, предназначался для иной цели — скорее всего для того, чтобы навесить дополнительную улику против меня. Теперь же, когда дело Милосердовой было закрыто за отсутствием состава преступления, эту улику сам Бог велел мне использовать в качестве ответного удара.

Я заказал десять минут разговора с Ялтой и, не готовя заранее речи, полагаясь только на экспромт, набрал номер господина Гурули.

Достаточно долго из трубки тянулись длинные, всевозможных звуковых оттенков гудки. Затем раздался сухой щелчок, и я услышал низкий и как будто сонный голос:

— Слушаю.

— Мне нужен Виктор Резоевич.

— Кто его спрашивает?

— Моя фамилия Вацура. Недолгая пауза.

— Я вас не знаю. Кто вы?

— Вкладчик «Милосердия».

— Что вам надо?

— Я вам уже говорил.

— Виктор Резоевич вопросами вкладов в данный момент не занимается.

Опасаясь, что мой абонент сейчас положит трубку, я поторопился сказать главное:

— Видите ли, я хотел посоветоваться с господином Гурули о деле, которое затрагивает его личную безопасность.

Возникла пауза. Должно быть, я сказал достаточно витиевато, и мой абонент не сразу понял, что я имею в виду.

— Подождите, — нехотя сказал он.

В микрофоне снова что-то щелкнуло и запиликала электронная музыка.

— Да! — отозвался низкий баритон.

— Господин Гурули? — уточнил я.

— Да, слушаю вас. О чем вы хотите со мной посоветоваться?

— Мне кажется, это дело затрагивает ваши личные интересы.

— Короче, пожалуйста.

— Два дня назад ко мне обратился представитель одной малоизвестной фирмы, которая… как бы мягче это сказать… в общем, которая способствует возврату долгов своим клиентам.

— Так… И что вы хотите?

— Вашего совета. За свои услуги эта фирма просит треть от той суммы, которая лежит на счете «Милосердия»…

— Вы меня шантажируете? — усмехнулся Гурули. — А не боитесь, что я запишу ваш голос на диктофон и через полчаса передам кассету в милицию?

— Нет, не боюсь, — признался я. — Я только что был в милиции, где мне и дали ваши телефон и домашний адрес. Я прошу у вас свои деньги.

— Надо же, какой вы храбрый! А вы уверены, что деньги в самом деле ваши?

Вот теперь начался интересный разговор!

— Видите ли, я уверен в другом: что в Крыму больше нет другого Вацуры Кирилла Андреевича, проживающего в Судаке на улице Истрашкина. А коль так, значит, счет открыт на мое имя.

— Железная логика… Секундочку, я посмотрю свои бумаги… Так, Вацура… Ого! Да у вас приличная сумма.

— О чем и речь.

Гурули сдержанно рассмеялся.

— Значит, вы хотите получить свои деньги назад?

— Совершенно верно.

— К сожалению, вы не одиноки в своем желании. Десятки тысяч вкладчиков хотят того же.

— Выходит, вы мне отказываете?

— Ну погодите, не горячитесь. Надо подумать, где взять такую сумму для самого храброго нашего вкладчика. Вы же, должно быть, знаете, что Милосердова утащила все наличные деньги с собой на тот свет? Там, понимаете ли, тоже жить надо.

— Как раз именно в этом я сильно сомневаюсь.

— В чем — в этом?

Мне показалось, что я ответил достаточно ясно и не было необходимости что-либо уточнять.

— В том, что она утащила деньги с собой.

— Ну да, конечно, — снова усмехнулся Гурули. — Вы, должно быть, материалист. Отрицание загробной жизни и тому подобное.

— Вам не кажется, что наш разговор становится бессмысленным?

— Мне так не кажется. А вы, простите, торопитесь?.. Ах да! Вы ведь по междугородному звоните. Денежки бегут быстрее, чем слова… Еще минутку, даю слово, что не стану слишком разорять вас. Дайте мне два дня, чтобы определиться с вашим вкладом. — Он произнес слово «вашим» откровенно насмешливым тоном. — А потом мы с вами встретимся и, полагаю, решим все вопросы.

— Где мы встретимся?

— Скажем, в восемь часов вечера на взлете за поселком Морское. Там, знаете, когда-то памятник большевистскому десанту стоял, но после усердия вандалов остались лишь ноги матросов. Вот прямо рядом с этими ногами я и буду вас ждать. Как вы будете одеты?

— В серый костюм.

— Хорошо. А я, возможно, подъеду на авто. Вот только еще не решил, на какой именно марке… И последнее, что я хочу вам сказать: если вы на самом деле хотите получить, так сказать, свои деньги, то приходите один, без свидетелей. Мне очень бы не хотелось, чтобы еще кто-либо из наших клиентов, подражая вам, стал брать меня за горло.

И он первым оборвал связь.

* * *

Кто утверждает, что самой недоступной тайной для каждого человека является день и час его смерти, тот глубоко заблуждается. После телефонного разговора с господином Гурули я уже мог сказать совершенно определенно: если ничего не менять и отдать себя во власть судьбы, я погибну послезавтра, в восемь часов вечера, у ног морских десантников. Скорее всего меня пристрелят из окна автомобиля, а труп сбросят с обрыва в море.

Леша ждал меня в сквере у памятника бронзового Ленина. Он был готов ехать со мной к коммерческому директору, но, увидев мою кислую физиономию, понял, что наша поездка отменяется.

— Что? — спросил он, складывая на груди руки.

— Меня, кажется, приговорили к смертной казни, — ответил я и вкратце рассказал Леше о разговоре с Гурули.

— Ненормальный! — схватился Леша за голову. — Разве можно так давить на этих людей? Чего ты этим добился?

— Гурули знает, что мой вклад — фиктивный. Его намеки и иронию можно объяснить только этим.

— И какой можно сделать вывод? — задал Леша свой любимый вопрос.

— А такой, что милиция была очень права, когда арестовала его, и не права, когда отпустила.

— По-твоему, убийца — он?

— Возможно, возможно. — Я рассеянным взглядом скользнул по памятнику. — Хорошо бы устроить очную ставку и показать этого Гурули «начальнику лагеря». Я больше чем уверен, что мой бомж узнает в Гурули любовника Татьяны. И второй вопрос: имеет ли Гурули доступ к наркотикам? Если на эти вопросы мы получим положительные ответы, можно будет сказать, что круг замкнулся. Мой бродяга на сегодняшний день — единственный свидетель, если не считать пропавшей Танюши.

— Ты всерьез думаешь, что милиция снова посадит Гурули за решетку?

— Конечно, ей будет это не совсем просто сделать. А с другой стороны, угрозы Гурули обнародовать списки высокопоставленных вкладчиков из-за решетки не так уж будут и слышны. А до суда дело может и не дойти.

— Как это — не дойти?

— А так. Внезапный сердечный приступ — и коммерческого директора вынесут из сизо ногами вперед. Он это хорошо понимает и постарается сделать все, чтобы за решетку попал другой. Любопытно вот еще что: почему Гурули до сих пор не за границей? Чего он ждет, обладая гигантской суммой?

Я взглянул на Лешу и понял, что его внимание потихоньку рассеивается. Кажется, он думал уже не столько о том, почему Гурули не уехал за границу, сколько о пиве и пляже. Все верно. У человека отпуск, а я навязываю ему свои дурацкие вопросы. Убийство Милосердовой для Леши — все равно что детективный роман для курортника. Его интересно почитать, но в меру. А потом захлопнуть книгу и пойти к морю за телесными удовольствиями.

Мы расстались здесь же. Я заскочил в милицию, чтобы рассказать Кнышу о разговоре с Гурули, но Володя был занят — сидел в классе для инструктажа. Махнул мне рукой.

— Будь дома, я тебе позвоню!

Я вышел, как и зашел, — через главный вход. Митинг закончился, эмоции обманутых вкладчиков поутихли, и они разошлись по своим домам. На асфальте лежал надорванный лист бумаги: «Гурули! Где ты закопал денежки?»

Я вернулся в Уютное пешком. Если Кныш предупредил, чтобы я был дома, значит, он хотел сообщить мне нечто интересное, что не терпело отлагательства. Я почти машинально разделся в прихожей и пошел под холодный душ. Мне казалось, что голова уже распухла от изобилия информации, в которой я постепенно переставал ориентироваться. Новые факты наслаивались на старые, и те уже не казались интересными и в какой-либо мере полезными. Это говорило одновременно о двух вещах: о том, что я устал, и о том, что я так и не научился систематизировать факты, то есть из нескольких мелких делать один веский. Подсознательно мне хотелось вместе с потом смыть и всю память, нашпигованную спутавшимися и противоречивыми мыслями, выводами и предположениями, а затем, выйдя из душевой и вытеревшись полотенцем, начать работу над делом об убийстве Милосердовой заново.

Звонка от Кныша мне пришлось ждать довольно долго. Если в отделении совещаются по Два-три часа, то я глубоко сочувствую нашей доблестной милиции.

Кныш, как только я поднял трубку, сразу перешел к делу:

— Записывай: Симферополь, Ялтинское шоссе, дом сто двадцать восемь. Блинов Евгений. Отчества и телефона не знаю.

— Кто это? Зачем он мне нужен? — спросил я, едва успев записать адрес огрызком карандаша на подоконнике.

— Это патологоанатом, — негромко ответил Кныш и замолчал, полагая, что мне теперь все стало ясно. Но я все же не мог сообразить, как мне использовать этого патологоанатома. — Ну что тебе не ясно? — добавил Кныш в тишину. — Он занимался убитой и может рассказать тебе кое-что любопытное. Только на меня не ссылайся, понятно? И поезжай к нему сегодня же, сейчас же, а то он свалит в командировку в Киев.

«Интересно, — думал я, выходя на улицу, залитую липким зноем, — а как я представлюсь этому патологоанатому, если не буду ссылаться на Володю Кныша?»

Как раз в это время напротив меня остановился рейсовый новосветский автобус. На нем можно было доехать до обсерватории, откуда пешком спуститься к морю, к палаточному городку хиппи. Я еще не знал, как организую «очную ставку», как буду уговаривать моего бомжа отправиться послезавтра в Морское, к разбитому памятнику, где в восемь часов вечера наверняка прозвучат выстрелы.

20

Для меня, человека нетерпеливого, спускаться с горы намного труднее, чем подниматься. Вниз тело само летит, и кажется, что стоит только посильнее оттолкнуться ногами, как легко воспаришь над склоном, поросшим можжевеловыми кустарниками и кипарисами, а затем спланируешь на берег. Но приходилось все время притормаживать, противиться земному тяготению, мелко перебирать ногами, подобно инвалиду, бегущему за отходящим трамваем, петлять между темно-зелеными пятнами стланика, ветви которого цеплялись за ноги и царапали кожу.

У меня как будто все начинало складываться, и я боялся новых фактов, которые могли бы не вписаться в стройную схему, как неожиданный поток нестандартных фигур в игре «Тетрис», которые сыпятся сверху непрерывным потоком, и ты не знаешь, куда их воткнуть, чтобы не нарушить гармонию уже возведенного строения. Потому к встрече с патологоанатомом я относился с некоторым суеверием — как бы он не выложил мне такого, что сразу разрушит хрупкое достижение в моем частном сыске.

На тот момент, когда я, обливаясь потом, скакал на дикий пляж, как кенгуру под гору, у меня была такая версия: Гурули, как никто другой, кто вращался вокруг дела Милосердовой, был заинтересован в смерти своей начальницы. Как коммерческий директор, он, безусловно, имел доступ к наличным деньгам, а в случае внезапной смерти генерального директора мог все претензии по выплатам переадресовать покойнице. Что, в общем-то, и сделал. Готовя преступление, он нашел в лагере хиппи и бродяг девушку-наркоманку, в течение нескольких дней накачивал ее омнополом, а когда воля и разум Татьяны были совершенно подавлены, пригласил ее на борт «Ассоли», на которой должна была совершить прогулку Милосердова. Параллельно господин Гурули выяснил, что некий Вацура каждый день проводит несколько часов кряду вблизи Дикого острова, а его лодка лежит на берегу в одном и том же месте. Где он раздобыл образец моего почерка — вопрос открытый, но ничего невозможного в этом не было. Зимой я работал в Ялте по делу о шантаже, и там наши пути могли случайно пересечься. Гурули открыл фиктивный счет на мое имя, навесив на меня еще одну улику, и девятнадцатого числа в полдень поднялся с Татьяной на борт яхты.

Возможно, Гурули представил Татьяну Милосердовой как свою любовницу и, оставив двух дам в каюте, запустил мотор и погнал яхту на остров. Одурманенную наркотиками Татьяну ничего не стоило завести, вызвав в ней ревность к богатой и умной сопернице, а затем, причалив к острову, предоставить ей возможность расправиться с дамой. Гурули, «случайно» став свидетелем кровавой сцены, должно быть, сыграл растерянность или панику и вместе с девушкой перенес труп на яхту (здесь есть некоторые неувязки, но я полагал, что позже найду им объяснение).

Потом они покинули остров, возможно, при помощи моей лодки. Татьяна наверняка сразу же уехала из Крыма, а Гурули вернулся в Ялту…

Я споткнулся о лежащую на земле, похожую на окаменевшую змею ветку можжевелового стланика, и на мгновение моя мечта сбылась — я полетел по низкой глиссаде, при посадке тараня лбом ствол молодого кипариса, который, собственно, и сохранил для человечества и правосудия мои мозги. Матерясь, я некоторое время сидел на камне, растирая кровь по разбитому локтю. Еще окончательно не придя в себя после столь стремительного взлета и приземления, я посмотрел вниз, на пляж, на каменную корону, цирком опоясывающую присыпанное желтыми иглами ложе, в котором я провел минувшую ночь. Все было как и прежде. Все, кроме одного: бесследно исчез дырявый навес, служивший моему бомжу и его подруге-наркоманке крышей. От него осталась лишь одна палка-опора, сиротливо торчащая среди камней.

Прихрамывая, я спустился на пляж, обошел каменный цирк по окружности, спел себе под нос песенку о том, что «наша крыша — небо голубое, а наше счастье — жить такой судьбою», затем, прикрывая ладонью глаза от чрезмерно усердного солнца, стал осматривать прибрежную полосу. Бомжа нигде не было видно. Но не это насторожило меня. В «тайнике», где бродяга хранил коробочку с иглами Татьяны и куда я положил опустошенные вчера водочные бутылки и стаканы, теперь ничего не было, кроме высохшей крабьей клешни да пучка водорослей. Все остальное — закопченный чайник с проволокой вместо ручки, гнутые алюминиевые тарелки, пакетики с порошковым супом и крупами, дорожный знак — лежало на своих местах. Но не было главного, во всяком случае для меня, — тех предметов, к которым я прикасался.

«Ерунда, — успокаивал я себя, стараясь не принимать во внимание дурной знак. — Это просто совпадение. Бутылок нет потому, что бомж-попросту понес их сдавать, а стаканы он спрятал в более надежное место. Стакан для алкоголика — все равно что смычок для скрипача, он его должен беречь и лелеять. А что касается иголок, то на кой черт ему эти иголки, раз Татьяна уехала».

Раздумывая таким образом, я бродил по берегу, наступая на вялые волны, которые ложились мне под ноги, словно ковровая дорожка, и чуть было не прошелся по девушке, наполовину лежащей в воде. Брызги упали ей на впалый живот, она ойкнула, сняла темные очки, и я узнал Киру, которую вместе с угрюмым хиппи встретил у магазина.

— Привет, — сказал я, заходя по колено в воду, чтобы обойти девушку. — Я подумал, что это лежит большая рыбина, которую выбросило на берег штормом, и хотел стащить ее в море.

— Ну стащил бы, — ответила Кира.

— А твой вечно недовольный пацифист не станет возражать?

— Он в поселке. Как с милицией уехал, так до сих пор не вернулся.

— Разве его забрали в милицию?

Кира скривила лицо, словно наступила на медузу, и снова опустила на глаза очки.

— Нет, его не забрали. Он деда помогал наверх затаскивать.

— Какого деда? — не понял я.

— А ты разве не в курсе, что здесь произошло? — По моему лицу Кира поняла, что я «не в курсе», и пояснила: — На тех дальних камнях пьяница один обитал, так сегодня в обед он сыграл в ящик.

— На чем он сыграл? — переспросил я и кашлянул, поперхнувшись чем-то. В горле саднило, словно я подавился рыбьей костью. — Он что, умер?!

Кира кивнула.

— Я туда не ходила, мне не нравится на покойников смотреть. А ребята «Скорую» и милицию вызвали и вытащили его на шоссе.

— А что с ним случилось? Почему он умер? Он сегодня утром был жив и здоров! — воскликнул я, медленно опускаясь в воду, словно хотел сесть поверх волны.

— Ну от чего еще алкаш умереть может? Отравился денатуратом или тормозной жидкостью — словом, суррогатом каким-то. Рядом с ним бутылку и стакан нашли.

— Он что — один пил? — спросил я, с ужасом ожидая, что ответит Кира.

— Один. Я видела его утром — он песком чайник драил, а потом к нему сверху какой-то мужик спустился.

— Какой еще мужик?

— Не знаю. Мало ли кто здесь ходит! Собутыльник или бродяга. Я так думаю, что этот мужик нашему алкашу бутылку с денатуратом и продал.

— С чего ты взяла, что это он продал?

— Аон минут через пять ушел наверх, а наш алкаш тут же квасить начал. Мы еще смеялись: вот, мол, бизнес и на диком пляже процветает, опохмелятор прямо на берег доставляют. Он стакана два выпил, а потом его как поведет из стороны в сторону, он как шваркнется мордой о камни — и все, никаких признаков жизни. Ребята сбегали к нему, перевернули, а тот уже хрипит, и пульс на нуле. «Скорая» только через сорок минут приехала.

— А этот, собутыльник… — бормотал я с таким чувством, словно падал в затяжном прыжке, а у меня не сработали ни основной, ни запасной парашюты, и я пытался раскрыть хотя бы зонтик. — Ну, этот, который бутылку принес… Ты его запомнила? Опознать смогла бы?

Кира отрицательно покачала головой, мокрые каштановые пряди хлестнули ее по лицу, и она тотчас принялась отжимать их такими движениями, будто доила.

— Нет, вряд ли. Это далеко. Да и не приглядывалась я.

— А как он был одет, ты ведь могла запомнить?

— В спортивный костюм, кажется… А чего это ты так всполошился? Родственник, что ли, помер? Одинокий бомж случайно напился яду…

Я смотрел на наивное существо, лежащее в тихом прибое.

— Случайно, девочка, ничего не происходит. Особенно на этом берегу.

* * *

«Труподелы, ублюдки, — мысленно думал я, — специалисты по убийству тихих пьяниц. Они разошлись, почувствовав свою безнаказанность. А я невольно стал предвестником смерти. И все происходит по одному сценарию: сначала распиваем бутылку, затем моего собеседника развозит до откровенности, а в скором времени я узнаю о его смерти… Сухой закон! — крутил я в мыслях какую-то ахинею. — Первым делом объявляю для себя сухой закон. А вторым делом, вторым делом.. »

Я остановился на повороте. Дорога, уходящая вправо, к морю, вела к моей даче. Со дня отъезда Анны я там почти не появлялся. Ноги неожиданно сами понесли меня к морю, где на крутом обрыве стояла четырехгранная Портовая башня, увенчанная площадкой наблюдения, ручьями пересекались узкие дорожки с млеющими от тепла, запаха хвои и безделья отдыхающими и звучали мелодичные перепевы, доносящиеся почти из каждого фанерного домика, спрятанного в тени плотных зарослей.

Сердце мое наполнилось тоской, когда я открыл калитку и зашел во дворик. Всю степень своей неудачливости я прочувствовал только сейчас, когда увидел темные, наглухо закрытые окна комнаты, где жила Анна, ржавеющую от влажного морского ветра проволоку, протянутую под виноградником, на которой обычно во второй половине дня висело черное с красными розами пляжное полотенце Анны и по этому признаку я наверняка знал, вернулась она с моря или нет.

Терзая себя самоуничижением, я сел за стол, покрытый изрезанной клеенкой. «Неудачник! — еще раз пнул я себя. — Возомнил себя гениальным сыщиком и взялся за дело, которое требует более выдающихся умственных способностей, чем мои. Вслед за убийством Милосердовой последовало еще два, и мне кажется, что я все больше удаляюсь от истины. Дима Моргун играет со мной в догонялки-прятки, пугает черным платком, господин Витя Гурули откровенно смеется по поводу моего счета в „Милосердии“, милиция закрывает дело за отсутствием состава преступления. Все складывается замечательно! Плюс к этому от меня уходит Анна — сначала к моему лучшему другу, а потом вообще куда-то за пределы полуострова. Что ж, правильно сделала, что ушла. От таких самоуверенных типов вроде меня уходить нужно как можно быстрее и как можно дальше».

Да— Да, я подвержен меланхолии. Она хватает меня за горло обычно тогда, когда я не нахожу выхода из сложного положения. Ловушка или тупиковая ситуация придает силы только суперменам из американских боевиков. Я же в отличие от них нормальный человек, к тому же русский. Мне просто физически необходимо посыпать голову пеплом, взвести курок и приставить ствол к виску или просто хорошо выпить. Потом я следую совету некоего древнего мудреца и делаю нечто дерзкое, нелогичное, иду совсем не в ту сторону, куда шел раньше, или начинаю разрабатывать совершенно идиотскую гипотезу. Как ни странно, эти реанимационные мероприятия, к которым я не раз прибегал, выводят меня из кризиса в два счета.

Слабо помню, как я очутился на пляже железнодорожников и, переступая через тела, стал искать Лешу, словно потерянную вещицу. Я опознал его по рыжей шевелюре, волнами опускающейся на затылок и шею, подобрал его и, несмотря на то, что Леша оказывал вялое сопротивление, потащил к раздевалке.

— Мы срочно едем в Симферополь! — объявил я ему.

— Я не хочу в Симферополь, — ответил Леша, показываясь над перегородкой. — Это шумный и пыльный город. Он мне надоел.

— Ты кое-что понимаешь в медицине, — отпарировал я. — Будешь растолковывать мне сложные термины.

— Я ничего не понимаю в медицине, — сделал Леща неожиданное признание и вышел из раздевалки, застегивая на шортах ширинку. — Единственное, что я умею, так это сделать людям так, чтобы не было очень больно.

— Это то, что надо! — Я взял его под руку и потащил по дорожке на крутой подъем, где на асфальте крупными буквами было написано: «СТОЙ! ОДЕНЬСЯ!» — Я раздобыл адрес патологоанатома, который производил вскрытие Милосердовой и делал по этому поводу заключение. Он может рассказать нам много любопытных вещей.

Леша помрачнел. Срываться, как по тревоге, с пляжа, где плещется теплое море и вокруг визжат оголенные девушки, ехать в душном автобусе в Симферополь, а потом слушать любопытные вещи из уст патологоанатома — все равно что эпизод кошмарного сна после сильной попойки. Должно быть, сейчас Леша мысленно проклинал тот день и час, когда познакомился со мной, и трижды — тот роковой момент, когда дал согласие помогать мне в моей работе. Но я тем не менее был настроен решительно, и уже через полчаса мы, стоя (сидячих мест уже не было), тряслись в междугородном автобусе.

21

По пути случилось одно неприятное событие, которое едва не поломало все мои планы. Внезапно Леша стал закатывать глаза и оседать на пол. Я едва успел его подхватить, иначе он свалился бы под ноги пассажирам. Он мешком висел на моих руках, и, в то время как я кричал водителю, чтобы он остановил, ни один человек не уступил моему несчастному другу место.

Наверное, не надо объяснять, как сильно я перепугался. В голову полезли совершенно абсурдные мысли, что вот теперь пришла очередь Леши, что он смертельно отравлен и непременно умрет на моих руках. Я вместе с каким-то пенсионером выволок его из автобуса, положил на сухую траву и стал размахивать над безжизненным лицом друга платком.

— Воды! — кричал я неизвестно кому. — Дайте воды и нашатырь!

Водила автобуса, сволочь, предупредительно поигрался дверями, закрывая и открывая их, затем плавно тронулся с места и покатил дальше, оставив нас с Лешей помирать. Когда облако пыли рассеялось, рядом с нами, словно ангел, появилась бабуля в белом платочке с зеленой бутылкой, заткнутой пробкой из скрученной газеты. Она налила воды в свою ладонь и тряхнула рукой над лицом Леши. Тот сразу вздрогнул, вздохнул и открыл глаза.

— Ничаво! — удивительно приятным голоском сказала бабуся и рассмеялась. — В обоморок шляпнулси! Перягрелси-перякупалси! Эта бываить! У таку жару усе падають!.. Попей, попей водички!

Я придерживал Лешу под голову, а он слабыми глотками пил воду из горлышка и сопел носом.

— Что со мной? — глухим голосом спросил он. — Где мы?

— Ну, дружочек, — ответил я, хватаясь за сердце, — ты меня невротиком сделаешь. Хоть бы предупредил, что голова кружится и душно. А то без всякой подготовки — хлоп! — и готов.

Я грешным делом подумал, что… Да ладно! Что было, то прошло. Встать можешь?

Леша кивнул, ухватился за мое плечо и приподнялся с земли.

— Голова кружится, — сказал он, прижимая ладонь ко лбу.

— У тянечек надо, — посоветовала бабуля. — И голову прикрыть. Куды ета вы собрались у таку жару? Дома б сидели.

Леша промолчал. Мы отъехали от Судака немного — на любой попутке можно было бы вернуться. Но я, покусывая губы, смотрел то на часы, то на шоссе, над которым дрожал раскаленный воздух и на котором черными вязкими лужами плавился асфальт.

— Тебе совсем плохо? — спросил я, с надеждой глядя на Лешу, в уме умоляя его проявить волевые качества и продолжить путь в Симферополь. Леша неопределенно пожал плечами и ответил:

— Да так. Хреновато.

Конечно, я поступал бесчеловечно по отношению к другу, но вернуться сейчас в Судак — значило надолго потерять патологоанатома, а вместе с ним и «кое-что любопытное».

— Послушай, а может, ты сам вернешься? — спросил я, удивляясь тому, какой сволочью могу быть.

— М— Да, — вместо ответа протянул Леша, встал на ноги, сделал шаг к шоссе, качнулся и схватился за тонкостволое деревце.

— Ай-ай-ай! — покачала белой головой сердобольная бабуся. — Совсем угорел. Да ен шас под машину свалицца!

Я сплюнул, чертыхнулся, подошел к Леше и снова взял его под руку.

— Ты сегодня с утречка на грудь не принимал? — спросил я его, и мой вопрос прозвучал цинично и грубо. Я снова чертыхнулся — на этот раз из-за обиды на себя самого — и уже был готов перевести Лешу на противоположную сторону шоссе, как к нам подкатил и остановился пропыленный «газик» с табличкой «Сельхоз „Мичуринский“, из него вышли две женщины, вооруженные тяпками, помахали оставшимся пассажирам и пошли через поле к селу, крыши которого белели под горой.

— Ну что, застряли? — крикнул нам водитель, нетерпеливо газуя. — Садится будете или нет?

— А куда автобус? — спросил я.

— В Симферополь, куда еще…

Это была судьба. Стараясь не смотреть на страдальческое лицо Леши, я подхватил его под мышки, словно он был парализован, и втащил в полупустой автобус.

Оставшуюся часть пути он безотрывно смотрел в окно и не разговаривал со мной. Но в обморок больше не падал — из раскрытых форточек несся такой мощный сквозняк, что нас едва не сдувало с сидений, и мы оба даже немного замерзли.

* * *

Я даже не предполагал, что Леша может быть таким занудой. Во-первых, он серьезно страдал топографическим кретинизмом и ориентировался в Симферополе намного хуже, чем я когда-то в приамазонской сельве, отчего нам пришлось тыкаться из одного конца города в другой, пока мы нашли Ялтинское шоссе. Во-вторых, он все время жаловался мне на свое плохое самочувствие, беспрестанно лакал воду из питьевых краников, которые встречались на нашем пути, и я в уме поклялся себе, что больше никогда не буду брать Лешу с собой на серьезное дело.

Когда наконец мы доползли до дома сто двадцать восемь на Ялтинском шоссе, солнце уже почти скрылось за горизонтом. Я не думал о том, как в такой поздний час мы будем добираться до Судака — все автобусные рейсы давно закончились, — меня куда больше занимала предстоящая встреча с патологоанатомом. Если, конечно, он еще был дома.

Я поискал на двери калитки кнопку звонка, но ее не было, и мне пришлось постучать по синему почтовому ящику, который издал вполне громкий консервный звук. Ожидая увидеть на пороге дома этакого мрачного эскулапа, привыкшего иметь дело с покойниками, я был несколько удивлен, когда с крыльца к нам сошел плотненький невысокий мужчина в майке, с заметной лысиной, красными щечками, маленькими глазками и удивительно приятной улыбкой.

— Во! Сразу двое! — приветствовал он нас, расставив руки в стороны, словно мы были знакомы уже много лет. — И без бутылки! Вы ко мне, мужички, или просто так по ящику барабаните?

— Нам нужен Евгений Блинов, — сказал я.

— А это я и есть, — кивнул мужичок и стал открывать щеколду. — По какому вопросу, интересно, вы ко мне пожаловали?

Этот человек сбил меня с серьезного тона, на который я был настроен, и одномоментно снял раздражение, накрученное не без помощи Леши. Я хотел ответить ему гробовым тоном, что пожаловали мы к нему по поводу убиенной Милосердовой, но вышло совсем другое:

— Видите ли, ваш адрес дал мне Володя Кныш. Но он очень просил на него не ссылаться, что, собственно, я и делаю.

— А-а! — почему-то обрадовался Блинов, положил свои руки на наши с Лешей плечи и повел в дом. — Это тот блондинистый лейтенант с васильковыми глазками? Как он поживает? Как и прежде, распугивает своим большим пистолетом курортников на пляже?.. Вы самогонку пьете?

Из распахнутой настежь двери нам под ноги кинулась какая-то обезумевшая курица, и я просто чудом не наступил на нее. Блинов как-то смешно выругался, что-то вроде: «Чтоб щи из тебя прокисли!» Он первым зашел в дом. Мне достаточно было беглого взгляда по прихожей и комнате, чтобы определить жилище закоренелого холостяка, но все же я уточнил:

— Вы один здесь живете?

— Почему один? — немного обиженно ответил Блинов, смахивая с круглого допотопного стола несвежую скатерть и кидая ее куда-то в угол. — У меня кошка есть, псина немолодая, но умная, куры и прочая тварь… Присаживайтесь, мужички! Кто где может. — Он подошел к холодильнику, стоящему здесь же, в комнате, заваленному сверху стопками книг и толстых тетрадей, открыл его и несколько мгновений смотрел в пустую утробу, почесывая затылок. — Вот черт! — пробормотал он. — А мне казалось, что здесь еще кусок мяса завалялся. Наверное, котяра слямзила.

Он решительно хлопнул в ладони и сказал:

— Ладно! Сейчас произведем вскрытие курицы, а потом я угощу вас чахохбили. Вы когда-нибудь ели настоящий чахохбили — с кинзой и обжаренными на открытом огне потрошками?

Мы с Лешей переглянулись и, кажется, заметили на физиономиях друг друга тень отвращения. Лично я видел в лице Блинова только патологоанатома, но никак не повара.

Блинов, кажется, догадался о наших чувствах. Он замер, подозрительно глядя то на меня, то на Лешу.

— Так-с, — проговорил он. — И вы тоже.

Вот вам и ответ на вопрос, почему я живу один… — Он вышел из комнаты. — Цып-цып-цып!.. Иди сюда, идиотка!.. Видите ли, мужички! — крикнул он нам из прихожей. — Я не допускаю к плите женщин. Это мое хобби и, если хотите, принцип, унаследованный от моих предков-мусульман. Мясо должен готовить только мужчина. Большинству женщин, которых я приводил в этот дом, это очень нравилось. Но потом, когда я рассказывал им о своей работе, они брезгливо кривили свои мордашки, как только что вы, и наутро уходили, больше не возвращаясь… Удивительная впечатлительность! Я ведь не предлагаю жаркое из покойника, которого потрошил накануне!.. Эй, кто будет держать курицу за ноги?

Я толкнул Лешу локтем и показал глазами на дверь. Он снова скривился.

— Ты же анестезиолог! — пристыдил я его, призывая к мужеству.

Это подействовало, Леша вышел и через минуту я услышал удар топора и булькающие хрипы обезглавленной «идиотки».

— Заливай кипяток! — командовал Блинов. — Так, отлично. Теперь общипаем. Это я сам сделаю… Значит, вы, насколько я понял, из милиции? Или притворяетесь милиционерами? И пришли поговорить со мной, разумеется, не о живописи?.. Когда в таком случае вы намерены поговорить? Я имею в виду — до еды или, так сказать, в процессе?

— До еды! — в один голос ответили мы с

Лешей.

— Как будет угодно.

Блинов вошел в комнату, вытирая руки тряпкой.

— Ну-с, что вас интересует?.. Простите, не знаю, как величать.

Мы по очереди представились. Блинов вынул из буфета трехлитровую банку, на дне которой плескалось мутное пойло. Когда он разливал жидкость по стаканам, я некстати вспомнил какую-то дикую байку про то, как студенты мединститута украли с кафедры патологии и каких-то там аномалий заспиртованный человеческий эмбрион, уникальный экземпляр выкинули, а спирт преспокойно выпили.

— За знакомство! — предложил Блинов и одним махом вылил жидкость в рот.

Я медленно цедил самогонку, изо всех сил проталкивая ее в отчаянно сопротивляющийся желудок. Не знаю, как справился со своей порцией Леша, но Блинов смотрел на нас обоих с ухмылкой.

— Итак, — повторил Блинов. — Вы задаете вопросы, а я по возможности на них отвечаю. Только быстро! И мы нальем еще по одной.

— Нас интересует Милосердова, — сказал я.

Блинов молча склонил голову набок и поднял указательный палец вверх, словно хотел сказать, что это зона особая, затем встал с табуретки и стал ходить по комнате.

— Милосердова, Милосердова, — пробормотал он. — Случай редкий… А что конкретно вас интересует?

Леша взглянул на меня и пожал плечами, словно хотел сказать, что лично его ничего не интересует по этому вопросу.

— Ну, скажем, ваши выводы относительно орудия убийства, — сказал я.

— Орудия убийства? — переспросил Блинов и с недоумением посмотрел на меня. — А вы считаете, что Милосердова была убита?

— Я всего лишь предполагаю это, — уточнил я.

— Значит, так, вы меня к выводам не подталкивайте. Делать выводы — прерогатива следователей. Я могу лишь установить характер повреждений на трупе. А убили ее или она упала со скалы, — Блинов красноречиво развел руками и покачал головой, — мне ровным счетом наплевать. — Он повернулся в сторону двери и повел носом, принюхиваясь к запаху, шедшему из кухни. Мне показалось, что Блинов нарочно акцентирует внимание на кулинарии, рассказывая о трупах, разыгрывая своеобразную клоунаду. Может быть, таким образом он хотел больше понравиться. — Так вот, объясняю доступно и кратко: черепная коробка практически полностью отсутствовала, за исключением затылочной части. Наряду с костными крошками на внутренней и внешней части черепа найдены крошки известняка и мелких камней. Каких-либо других повреждений на теле нет — ни переломов, ни ушибов и царапин. Смерть, по всей видимости, наступила мгновенно — в результате полного разрушения черепа и головного мозга. Это все.

— Вы говорите, что на теле не было никаких повреждений. — Я пошел в наступление и стал припирать Блинова к стене. — Но разве может так быть, если человек упал со скалы?

— Повторяю, — достаточно жестко произнес Блинов, — делать выводы — не моя забота.

— Мне не надо выводов. Меня интересует всего лишь ваше мнение — мнение опытного человека, профессионала.

Вовремя польстить — очень важно. Блинов кивнул, как бы принимая мою оценку его заслуг, и снова потянулся за банкой.

— Если вас интересует мое мнение как частного лица, то я могу в некотором роде согласиться с вами. Если человек упал со скалы на голову и при этом полностью размозжил себе череп, то как минимум переломы позвоночника, ключицы и ребер ему гарантированы.

— Значит, она не упала со скалы?

Блинов вздохнул.

— Ну сколько раз можно вам повторять! Предполагайте, что хотите, но не трогайте меня!

— Понял, понял! — закивал я и посмотрел на Лешу — может, он хотел что-то уточнить. Но Леша казался безучастным и с интересом рассматривал свои ногти. Я запнулся. Этот Блинов меня разочаровал. В общем-то, ничего нового он мне не сказал, лишь еще раз косвенно подтвердил: официальная версия о несчастном случае шита белыми нитками.

— Любопытство иссякло? — улыбнулся Блинов. — Можно переходить к трапезе?

— Нет, еще несколько уточнений, — остановил я Блинова на пороге кухни. — Вы осматривали труп, простите, в голом виде?

Блинов вскинул брови, глядя на меня, как на невежу, позволившего себе произнести небывалую глупость в приличном обществе.

— А выдумали, что я исследовал ее на ощупь, через одежду?

— Кто же в таком случае исследовал одежду?

— Этим занимались другие эксперты. Я патологоанатом, приятель! — уточнил Блинов, наверное, подозревая меня в том, что я принял его за кого-то другого. — Ну что, — поторопил он, косясь на банку, — любопытство исчерпано?.. А теперь позвольте дать вам один совет. — Улыбка сошла с его губ. Глаза стали холодными, словно были высечены из мрамора. — Не лезьте в это дело. Сказано вам: несчастный случай. Значит, так оно и есть, так оно лучше.

— Для кого лучше?

— Для живых, конечно. Милосердовой ведь уже не поможешь, так? Завтра закопают ее в землицу, родственники поплачут над могилкой, и все. Точка. А вам-то зачем за покойницей увязываться?

— Вы говорите: завтра похороны?

179

— Да, завтра, в десять утра.

— А на каком кладбище?

— А вот где парковая зона на выезде в Джанкой — знаете? Вот там ее и похоронят.

Он вышел на кухню. Я посмотрел на Лешу. Тот заметно повеселел, оживился, и, судя по всему, предстоящий ужин в компании патологоанатома его уже не тяготил.

— И что интересного ты узнал? — тихо спросил он.

Я пожал плечами.

— Наверное, ничего.

— И ради этого стоило сюда ехать?

— Наверное, я не совсем правильно понял Кныша, — ответил я, чувствуя себя немного виноватым. — Черт его поймет, зачем он дал мне этот адрес!

Блинов вынес благоухающую коричневую курицу, сидящую верхом на бутылке, и водрузил ее посреди стола, порезал толстыми ломтями хлеб, грубо покрошил помидоры и огурцы на салат. Я почувствовал, что, вопреки всему, у меня разыгрался аппетит.

Блинов наполнил стаканы, сел напротив нас и, засучив рукава, принялся разламывать курицу на части.

— Кому сердце? Кто сердце любит? А желудок?

Он продолжал валять дурака, но его причуды на меня уже не действовали. Я смотрел на выпачканные в жире руки Блинова, на стакан с мутной самогонкой и думал о том, что он, конечно же, прав, тысячу раз прав — не стоило лезть в это дело.

— Да, — сказал он, будто слышал мои мысли и продолжал тему, — весь мир делится на две неравные части. Знаете, на какие?.. Первая, большая часть, — это те, кто всему или почти всему верит. А вторая часть, поменьше, — это те, кто этой верой пользуется. Сюда входят политики, религиозные деятели, цыгане, колдуны, всякие рекламодатели, акционеры, банкиры… Вот вам ногу и крылышко. Помидорчики берите, огурчики!.. А есть и совсем немногочисленная группа. Это те, кто никому не верит, кроме как самому себе, и в то же время не пытается надуть своего ближнего. У таких людей прекрасная нервная система, они живут скромно, но долго и счастливо. К ним, кстати, принадлежу и я… Ну что, кто желает сказать тост?

Мы с Лешей промолчали.

— Хорошо, — легко согласился быть тостующим Блинов. — Я скажу. К слову: а вы не относитесь к замечательной когорте вкладчиков «Милосердия»?

Мы с Лешей отрицательно покачали головами.

— Это хорошо. Тогда вы не обидитесь на меня. — Блинов с любопытством стал рассматривать содержимое своего стакана, приблизив его к глазам. — Я вот все не могу привыкнуть к тому, насколько глуп наш народ. Насколько он готов верить всяким мерзавцам. Причем чем больше эти мерзавцы лгут, тем больше им верят. Парадокс! Политик объявит, что уже завтра покончит с преступностью и до отвала накормит народ, — и ему верят намного больше, чем тому, который не обещает улучшения жизни в ближайшее время. Или взять банкиров. Какой-нибудь конченый вор и мошенник скажет, что принимает вклады под тысячу процентов годовых, — и все, как стадо баранов, кинутся сдавать ему свои жалкие гроши. Наши люди доверчивые, как куры, — стоит всего лишь сказать им: «Цып-Цып», и они побегут под нож. Почему они такие идиоты?.. Вы посмотрите: Милосердова «обула» весь Крым и юг Украины, а вкладчики по-прежнему молятся на нее и — я уверен — будут завтра рыдать над ее гробом. А знают ли они, над кем будут рыдать? — Блинов посмотрел на нас с кривой ухмылкой и добавил шепотом: — Над наркоманкой!

— Что?! — крикнул я.

— А вот то! У бабы этой все руки были исколоты, я живого места найти не мог. Печень — на грани развала, сердце, почки — как у семидесятилетней старухи.

— Этого не может быть! — прошептал я. — Вы отдаете отчет… Вы уверены, что руки покойницы были исколоты медицинской иглой, а не можжевельником?

— Я ничего не говорил! — вдруг сменил тон Блинов и наконец завершил свой тост: — За то, чтобы мы как можно меньше доверяли друг другу!

На этот раз я выпил самогонку как воду.

Мы простились с гостеприимным хозяином и сошли с крыльца, когда над головой зажглись первые звезды. Нас с Лешей шатало с такой силой, что нам стоило большого труда пройти через калитку и при этом не снести вертикальные стояки.

22

Очутившись на улице, Леша вышел на проезжую часть дороги и принялся махать рукой всем проезжающим мимо автомобилям. Несколько раз я оттаскивал его на тротуар, но моего пьяного друга с несгибаемым упрямством снова тянуло под колеса машин.

— Полчаса! — объяснял он мне, путая буквы в словах. — И мы в Судаке! За все плачу я. У меня денег — дуры не клюют. Не волнуйся.

— Что ты там бормочешь? — не понял я. — Никуда я не еду. Я остаюсь здесь. Я хочу завтра пойти на похороны.

— Завтра будет завтра! А сейчас надо ехать. Уже поздно. Уже ночь… Эй, шеф!! Шеф!! Стой, мать твою! До Судака!.. Уехал, сволочь.

Пришлось мне тряхнуть Лешу как следует, чтобы он хоть чуть-чуть стал соображать.

— Ты понимаешь, что уже одиннадцатый час и никто нас в Судак не повезет? Поехали к тебе, там переночуем, а утром сходим на похороны.

Мне было даже неудобно напрашиваться в гости, но ведь Леша сам не раз приглашал меня к себе.

— Ко мне? — переспросил он, глядя на меня так, словно не узнавал, покачнулся, тяжело вздохнул и зачем-то погрозил мне пальцем. — Ты хитрый! — Он прищурился, покачал головой и сделал еще массу бессмысленных движений и жестов. — Ну ладно… Будь по твоему. Ко мне так ко мне… Послушай, а ты не знаешь, где я живу?

Я стал смотреть по сторонам, отыскивая пруд или фонтан, где можно было бы искупать Лешу и тем самым привести его в нормальное состояние. К сожалению, ничего, кроме домов с горящими окнами, вокруг нас не было.

— Ты что, забыл, где живешь? — Я легко похлопал его ладонью по щекам, хотя по своему опыту знал, что такая процедура никогда не отрезвляет. — Даже улицы не помнишь?

Леша отрицательно покачал головой и повис на моих руках. Идиотская ситуация! Я стоял посреди незнакомой улицы, глядя по сторонам, и редкие прохожие обходили нас на почтительном расстоянии.

— Тогда переночуем на вокзале, — решил я и, прислонив друга к дереву, сам стал ловить машину.

— Давай лови! — кивнул Леша. — Я… мне надо позвонить. Секундочку!..

Пошатываясь, он побрел к телефону-автомату.

Мне удалось остановить машину намного быстрее, и через несколько минут мы уже мчались по ночному городу на железнодорожный вокзал. То ли присутствие рядом постороннего человека, то ли ощущение быстрой езды немного отрезвило Лешу. Он стал крутить головой, стараясь узнать улицы, по которым мы ехали, беспрерывно икал, морщился и неожиданно хлопнул водителя по плечу.

— Эй, шеф, сейчас сверни налево…

— На вокзал прямо, — ответил водитель.

— Налево, говорю, — упрямо повторил Леша. — На вокзал не надо. Поедем ко мне. Я вспомнил…

Мы свернули налево, затем направо.

— Стоп! — скомандовал Леша, но его реакция была замедленной, и нужный подъезд мы немного проскочили.

— Давай, шеф, немного назад! — распорядился Леша. — Так, хорошо, а теперь два метра вперед… Стоп!

Водитель терпеливо выполнял команды Леши, предпочитая не перечить двум пьяным пассажирам.

Леща вывалился наружу, а я быстро сунул водителю деньги и хлопнул его по плечу, поторапливая — мало ли какая еще идея могла взбрести в голову моему нетрезвому другу. Водитель ударил по газам и вместе с машиной стремглав растворился в ночи. Леша прицелился, стоя напротив двери подъезда, освещенного тусклой лампочкой, на удивление удачно вписался в проем, почти не задев косяка, но остановился перед лестницей, словно наткнулся на невидимое препятствие, и хлопнул себя ладонью по лбу.

— Эх, шляпа! Совсем из головы вылетело!

— Забыл ключи? — упавшим голосом спросил я.

— Хуже. Я вспомнил, что у меня дома нет ни капли спиртного.

— Ну и что? Разве мы хотим еще выпить?

— А разве не хотим? — удивился Леша и громко икнул, — Так дело не пойдет. Ты мой гость, и все должно быть чин чином.

Он сунул руку в карман, извлек оттуда горсть смятых купюр и протянул мне.

— Сделай милость, сгоняй за бутылкой. Вот за этим домом есть коммерческий киоск, работает круглосуточно.

Болтаться ночью в поисках спиртного по Незнакомому району — не самое лучшее занятие, но я не стал спорить с Лешей, понимая, что сейчас это совершенно бесполезно.

— Где потом тебя искать? — спросил я.

— Второй этаж, квартира тридцать девять. Я быстро пошел, а потом побежал через

Дворы и действительно очень скоро увидел светящийся, будто украшенный разноцветной гирляндой, киоск — вечно бодрствующий очаг культуры, вокруг которого, как ночные мотыли у источника света, крутились люди. Я купил бутылку темно-красного напитка с оптимистичным названием «Улыбка» и в прежнем темпе Устремился к дому.

Еще издали я увидел Лешу. Он стоял рядом с мусорным баком и стучал ведром по нему, вытряхивая содержимое. Увидев меня, Леша сделал странное движение, словно хотел спрятаться, но, убедившись, что я иду прямо на него, выпрямился, что-то вынул из кармана, и в его руке вспыхнула спичка. Когда я подошел к Леше, мусорный бак полыхал, как олимпийский огонь. Леша, отступив на шаг, смотрел на пламя, прикрывая ладонью лицо.

— Ты хулиганишь, — сказал я, несколько удивленный странным поведением друга, и взял его за руку. — Сейчас сюда нагрянут пожарные и обольют нас пеной.

— Пусть горит, — ответил Леша, все еще не сводя глаз с огня. Я его тянул к подъезду, но он сопротивлялся, медлил, словно хотел досмотреть, чем все это закончится. — Не вывозят вовремя, плодят крыс и всякую нечисть, — бормотал он.

Я обернулся. В окнах дома вспыхивал свет, на балконы выходили люди в майках и ночных рубашках, смотрели на нас. Запахло скандалом.

Я потащил Лешу к подъезду силой. Впрочем, он скоро перестал сопротивляться и, размахивая ведром, стал бодренько подниматься по лестнице.

— Что купил? — спросил он, не оборачиваясь, но я видел, что мой ответ ему не нужен. Леша думал о своем.

Мы зашли в квартиру. Леша разулся и понес ведро на кухню, а я зашел в комнату. Это была чистая, со вкусом обставленная нора холостяка, кажущаяся теплой и мягкой, словно внутренность сумки кенгуру. Пол и стены были обиты зеленым драпом, потолок расписан сплетением виноградной лозы; мягкий свет струился от настенных бра, похожих на свечи с зеркальным экраном; часть стены закрывали книжные полки с разноцветными блоками собраний сочинений. Перед окном, завешенным бордовыми шторами, громоздились ярусы аудиоаппаратуры, тускло отсвечивающей черным металлом. На правой стене поверх темных обоев с выпуклым орнаментом висела небольшая картина в золоченой раме. Это был портрет молодой женщины с обнаженными плечами, едва прикрытыми черным манто. Под портретом стоял журнальный столик, покрытый льняной салфеткой.

— Слушай, Леша, — громко сказал я, рассматривая корешки книг и справочников по местной и общей анестезии, — а ты неплохо обставил комнату.

— Старался, — ответил Леша, появляясь в комнате с бокалами в одной руке и тарелкой с закуской — в другой. Я повернулся лицом к картине.

— А это, надо полагать, и есть дама твоего сердца?

— Возможно, — неопределенно ответил Леша. — Послушай, ты тушенку будешь холодной есть или ее подогреть?

— Я вообще не буду есть, — ответил я. — Выпью полстакана вина и лягу спать. Глаза слипаются.

— Значит, закуску уносить?

— Да что ты все время торопишься?

«Он так торопился вынести и сжечь мусор, будто боялся, что я могу увидеть то, чего видеть был не должен», — думал я, прохаживаясь по мягкому ковру. Женщина в черном манто смотрела на меня холодным и надменным взглядом, словно читала мои мысли и презирала меня за них. «Увы, мадам, — обратился я к ней, — все это, должно быть, от усталости. Конечно же, ваш поклонник — человек аккуратный и чистоплотный, и заподозрить его можно только в нетерпении ко всякого рода нечисти».

Я подошел к картине вплотную, стараясь рассмотреть фамилию художника, но в углу картины стояла лишь неразборчивая роспись.

— Леша, ты там не умер? — крикнул я, потому как мой друг слишком долго уже был на кухне и при этом оттуда не доносилось никаких звуков.

Я вышел в коридор и, приоткрыв дверь, заглянул на кухню. Леша сидел на табурете, прислонившись спиной к стене, и, запрокинув голову вверх, спал. Рот его был открыт, и потому он тихо похрапывал. Рядом, на подоконнике, стоял пустой бокал, на дне которого засыхал красный кружок от «Улыбки». «Улыбнулся в одиночку и уснул», — подумал я, взваливая тело на себя и переправляя его в комнату. Леша пробормотал невнятное ругательство в мой адрес, но глаза не открыл. Я опустил его на диван, прикрыл пледом, а сам лег на полу — мягкий ворс пружинил подо мной, как матрац, и я не чувствовал неудобств.

Прежде чем дотянуться до выключателя бра, я еще раз взглянул на портрет. Это свойство всех портретов — зрителю кажется, что нарисованные глаза смотрят только на него, и все же мне стало немного не по себе. Я подмигнул женщине. Как ни странно, она мне не ответила.

23

Я сидел в изголовье дивана и думал, что бы еще предпринять, чтобы разбудить Лешу. Я бил его по щекам, зажимал пальцами нос, тряс за челюсть — все было тщетно, Леша лишь отсылал меня куда-то очень далеко, невнятно бормотал, что ужасно хочет спать, и натягивал плед на голову. Можно было еще вылить на него ведро воды, но тогда непременно намокнет диван, который был вовсе ни при чем. Я барабанил пальцами по высокому челу своего неопохмелившегося друга и думал. В конце концов, я мог обойтись и без него. Похороны в десять. Больше часа там делать нечего. Значит, в двенадцатом часу мы могли бы встретиться, скажем, на автостанции. Я сочинил короткую записку, которую повесил на двери туалета, выпил чашку кофе и вышел на улицу. Свернув за угол дома, я сразу же попал под водяную струю. Поливочные машины, тужась, выжимали из себя фонтаны и медленно наступали на пропыленные знойные кварталы города. Следом за ними крались легковушки и грузовики, вспенивая колесами лужи на асфальте. Мне без труда удалось остановить первую попавшуюся легковушку.

— На Джанкой, — объяснил я водителю. — В парковую зону.

— А-а! — кивнул он, сразу догадавшись, куда мне надо. — На похороны?

Я кивнул, удивляясь осведомленности пожилого водителя, и сел рядом с ним. Мы тронулись и поехали вперед со скоростью похоронной процессии. Через несколько минут я начал нервничать. Водитель, сожалея, что ничем не может помочь мне, вздохнул.

— Так и будем плестись до самого кладбища, — пообещал он. — Представляешь, сколько людей там будет сегодня?

На перекрестке поливочные машины свернули в стороны, и мы поехали несколько быстрее. Но это продолжалось недолго. У ближайшего поста ГАИ несколько милиционеров выстраивали колонну автомобилей в один ряд. Мы остановились. Все вокруг наполнилось воем сигнальных гудков. Грузовик, шедший впереди нас, начал странные маневры, пытаясь развернуться в обратном направлении. Водитель, наполовину высунувшись из кабины, громко ругался и размахивал свободной рукой, требуя, чтобы обложившие его со всех сторон легковушки отъехали на несколько метров в сторону. Никто не воспринимал его эмоции всерьез. Милиционеры в белых рубашках с короткими рукавами, не вынимая изо ртов свистков, размахивали полосатыми жезлами; машины по их командам то пятились назад, то выезжали на встречную полосу, то вплотную прижимались к обочине, но порядка как не было, так и не стало. Некоторые водители, безнадежно увязнув в пробке, глушили моторы и выходили из душных кабин на воздух. Мой водитель тихо ругался, крутил во все стороны головой, дергал рычаг скоростей, и машина медленно, сантиметр за сантиметром, проталкивалась вперед. Наверное, он горько жалел о том, что согласился подвезти меня на кладбище. Вдруг мимо нас по встречной полосе с воем пронеслись черные «Волги» — штуки три или четыре. Мой водитель быстро сообразил и, вырулив на встречную полосу, помчался вслед за ними. Гаишники если и обратили на нас внимание, то уже слишком поздно. Пристроившись в хвост черным машинам, мы мчались вдоль бесконечной вереницы автомобилей.

— Неужели они все едут на похороны Милосердовой? — не поверил я.

— А куда ж еще? Ты посмотришь, что на кладбище будет твориться. Туда с вечера три грузовика с милицией поехали. Беспорядки могут быть.

— Отчего же беспорядкам быть?

— Как отчего? Народ недоволен. Была Милосердова жива — каждый имел дополнительно к пенсии или заработку. А что, разве плохо? Я тоже с каждой пенсии десяток акций брал. Правда, долго не хранил, обычно через месяц сдавал. Выходило, знаешь, не слишком много, но кое-что мог себе позволить. А другие по сто, а то и по двести акций на руках держали. Кто на что копил. Кто на собственные похороны, кто на машину, кто на отдых. И все в одно мгновение — пшик! Наверное, целые миллиарды пропали. Кто ж поверит, что это несчастный случай?

— Не знаю, — признался я.

— Вот видишь! А дело тем не менее прикрыли, Гурули, этого жулика, выпустили. Не иначе здесь идет большая игра.

— А почему вы думаете, что Гурули — жулик?

— Да потому, что он теперь с милицией и властями заодно. Чуть припугнул их, как они лапки кверху и дверку тюрьмы нараспашку. У них, чтоб ты знал, тайный договор: ты нас не трогаешь, а мы — тебя.

— Значит, вы думаете, что деньги присвоил Гурули?

— Я думаю, что он щедро поделился с нашими, так сказать, народными избранниками. И людям, конечно, это не понравилось. Вот потому сегодня на похороны полгорода придет… Вы, кстати, тоже вкладчик?

— К сожалению, — соврал я.

— И много у вас акций, если, конечно, не секрет?

— На двадцать пять тысяч долларов. Больше он со мной не разговаривал.

У следующего поста ГАИ тот же фокус не прошел. Пропустив «Волги», милиционеры отчаянно замахали нам жезлами, словно намеревались выбить стекла в нашей машине. Водитель притормозил, свернул на свою полосу и воткнул машину в узкое пространство между другими автомобилями.

Мы опять встали и, по всей видимости, надолго.

— Далеко еще? — спросил я.

— С километр.

Я рассчитался с водителем и вышел из машины. По обочине дороги к кладбищу шел поток людей, словно паломники — к святому месту. Кладбище, напоминающее зеленый остров среди поля, уже и без того было заполнено людьми. Чем ближе я подходил к месту, тем чаще меня толкали со всех сторон, тем медленнее я шел и в конце концов уперся в толпу, стоящую перед главными воротами непреодолимой стеной. Увидеть что-либо, как и протиснуться вперед, было невозможно. Кажется, траурный митинг у могилы приближался к концу, потому что по толпе прошла волна, похожая на единовременный вздох; люди заволновались, стали привставать на цыпочки; в некоторых местах над головами взлетели транспаранты и плакаты с черными лентами. Я не видел, что на них было написано. Должно быть, то же, что я уже читал на митингах.

Сзади, подвывая мотором, сквозь толпу протискивался «Москвич» с фургоном. Он не сигналил, а буквально напирал на толпу, и люди на несколько секунд расступались перед машиной. Рядом с водителем сидел милиционер. Высунув голову из окна, он негромко повторял как заведенный:

— Дорогу! Дорогу! Дорогу!

Я оказался совсем близко от «Москвича», и его борта проскользили по моей груди. Однако машина не стала въезжать на территорию кладбища и остановилась перед входом. Водитель долго не мог открыть дверцу — ее прижали десятки тел. С трудом вытолкнув себя из кабины, он принялся изо всех сил расталкивать всех подряд локтями.

— Товарищи, ну нельзя же так! Товарищи, черт вас подери, дайте дорогу! — причитал он, но никто из «товарищей» особенно не реагировал на его слова. Наконец водитель сильным толчком в грудь оттеснил меня и, наступая на ноги, принялся раскрывать дверку фургона. Сюда же проталкивались двое молодых парней в черных костюмах. Водитель наполовину влез в фургон и вытащил оттуда венок, перевязанный черной лентой. Я успел разобрать надпись: «Эльвире Леонидовне от служащих банка „Коктебель-инк“. Венок подхватил один из парней в черном и, подняв его над головой, стал протискиваться к входу. Водитель вытащил второй и, исколов мне лицо хвойными ветками, передал его другому парню.

— Только побыстрее! — крикнул он им, хотя я не представлял, как в такой толпе можно было двигаться «побыстрее».

Тут я понял, что надо сделать. Аккуратно отодвинул в сторону гражданина в голубой рубашке, стоящего впереди меня, и, оказавшись рядом с водителем, сказал:

— Давай мне, я отнесу.

Водитель недолго колебался, мельком посмотрел на мое лицо, черную футболку, джинсы и полез за очередным венком. Он был поскромнее предыдущих, а на траурной ленте значилось: «От студентов факультета маркетинга и менеджмента». Как и мои предшественники, я поднял венок над головой и танком пошел вперед. Омоновцы, стеной стоящие на входе, пропустили меня без всякой задержки, и я облегченно вздохнул, оказавшись на территории кладбища, заполненной намного меньше, чем подступы к нему.

Я шел по присыпанной гравием дорожке с хвойным венком над головой, словно замаскированный разведчик в тыл врага. Приятный терпкий запах свежих веток напоминал мне далекое детство и наполнял душу ожиданием какого-то праздника, а не траурной церемонии.

Центр кладбища, где, подобно клюквенному полю, среди зелени кустов торчали сотни обнаженных голов, покрасневших от жары и переживаний, был окружен еще одним милицейским заслоном. Милиция здесь была настроена жестко.

— Куда вы претесь?! — шепотом проговорил майор милиции, отталкивая меня от себя. — Не видите, митинг идет.

Я опустил венок ниже, чтобы майор мог догадаться о его предназначении. Кажется, я кольнул его в лицо иголками.

— Обойдите, черт вас возьми! — жутким шепотом выругался он. — По кругу! Чтоб вашего духу здесь не было!

Я поднялся по дорожке выше, протиснулся между черными «Волгами», которые не вместились на дорожке и наехали колесами на старые могилы с покосившимися деревянными крестами. Возле машин крутились аккуратно подстриженные парни в малиновых пиджаках и с радиотелефонами.

С пригорка я смог рассмотреть четырехугольную яму, закрытый гроб с бронзовыми ручками по бокам, похожий на гигантскую шкатулку для драгоценностей, из красного полированного дерева, поставленный на складной каркас, людей в черных костюмах, провода, микрофоны, колонки, цветы, цветы, цветы…

От ноши у меня стали неметь руки, и я взял венок на манер щита. Меня пропустили, хотя придирчиво осмотрели и даже обыскали. Я пошел вниз, стараясь не задеть венком мужчин и дам. Загорелый мужчина зрелого возраста, одетый в строгий костюм, держал в руке микрофон и, опустив голову, молча скорбел. Не меньше минуты он подыскивал слова соболезнования, после чего голосом, от которого у меня побежали мурашки по коже, произнес:

— Дамы и господа! Друзья! Великое несчастье постигло нас всех. Верно говорят: смерть выбирает лучших. От нас ушла Эльвира Леонидовна Милосердова — человек, которому по душевной доброте и милосердию не было и не будет равных…

Он здорово шпарил. Дамы с черными вуалями на лицах начали подносить к глазам носовые платки. На лица мужчин легли скорбные тени.

Я едва шел, боясь своим перемещением в пространстве осквернить светлую память Эльвиры Леонидовны.

— Мы живем в такое время, когда каждый думает только о себе. Мы перестали сострадать друг другу, все реже протягиваем руку своему ближнему и уже почти не замечаем вокруг себя обездоленных, страждущих и нищих…

Я уже был не далее чем в двадцати метрах от гроба. Пожилая особа в черной блузке, стоящая впереди меня, низко склонила голову, пряча лицо в платочек. Плечи ее подрагивали, и в ее фигуре было столько неподдельного горя, что я не посмел ее потревожить и стоял за ней все то время, пока выступал оратор.

— И вполне справедливо было бы сказать, что человек окончательно отрекся от Господа своего, предал забвению царство небесное, погнался за богатством и плотскими удовольствиями, с головой окунувшись в омут лжи и бесчестия. Но для того и появилась в море людском Эльвира Милосердова, для того и посвятила себя благотворительной деятельности, чтобы возразить: нет, не зачерствело сердце человека. Пусть же земля тебе будет пухом!..

— Простите, — шепнул я женщине, — мне надо поднести венок…

Женщина обернулась, и я очень близко увидел красные, полные слез глаза.

— Да— Да, — произнесла она в нос, словно страдала от простуды, и посторонилась.

Я встал в первом ряду. Впереди меня уже никого не было — только гроб и большая фотография под стеклом, обтянутая на углу черной лентой. Мне показалось, что снимок для такого помпезного случая был не очень удачный — мутный, слабоконтрастный, переснятый явно с плохого и старого оригинала. Из-за стекла на меня смотрело совсем юное лицо красивой девушки с вьющимися пепельными волосами, одетой в школьную форму с белым фартуком. Под снимком стояла подпись: «МИЛОСЕРДОВА Эльвира Леонидовна», даты рождения и смерти. Я подсчитал. На сегодняшний день ей исполнилось двадцать девять лет. Организаторы похорон не смогли найти более подходящего снимка и воспользовались школьным альбомом?

Мужчина в костюме повесил микрофон на стойку и отошел в сторону. Возникла недолгая пауза, и на середину вышла пожилая особа, которую я просил подвинуться. Она взяла микрофон. Руки ее дрожали. Женщина долго не могла произнести ни слова.

— Мне очень трудно, — едва смогла произнести она. — Эльвирочка была моей любимой ученицей. Гордость школы, умница, отличница… — Она покачала головой, сглатывая слезы. — Я не могу поверить в то, что случилось. Это просто не укладывается в голове…

Я почувствовал, что на мои глаза тоже накатываются слезы. Некто, стоящий за спиной учительницы, поднял руку и сделал знак. К яме протиснулись четыре мужика в синих халатах и с лопатами и встали в готовности. Молодой, коротко стриженный качок тенью подошел к седовласому мужчине с крупным носом и тонкими усиками и протянул радиотелефон. «Может быть, это господин Гурули?» — подумал я.

Траурный митинг подходил к концу. Я не сводил глаз с портрета Милосердовой. Мне показалось, что это лицо мне знакомо. Оно напоминало… Кого же оно мне напоминало? Артистку? Телеведущую? Кого-то из моих старых знакомых?

Откуда-то из-за кустов заструилось тихое пение виолончели, и я вздрогнул от неожиданности. К ней присоединились флейта, скрипки. Рядом с гробом камерный оркестр играл «вживую» Вивальди. Музыка вызвала новую волну эмоций, и многие женщины стали плакать навзрыд. Мужики в синих халатах принялись за работу. Они протянули под гробом широкие брезентовые ленты, подняли его и, встав по краям, стали опускать гроб в яму. Мужчина с тонкими усиками первым наклонился, поднял горсть земли и кинул ее вниз. За ним — красноречивый оратор, затем — учительница, моложавые мужчины в строгих костюмах, а следом за ними — все остальные. Похоронная команда энергично работала лопатами, засыпая могилу. Скрипки и виолончель надрывались все сильнее, поднимаясь до самых пронзительных нот. Загорелый мужчина, который выступал первым, в сопровождении качков быстро подошел к одной из машин и сел в кабину. «Волга» беззвучно покатилась по дорожке к выходу. Милиция принялась теснить толпу.

Мужики ваяли лопатами могильный холм, утюжили его сверху, подравнивали края. У них получалось очень хорошо.

— Давай! — с хрипотцой сказал один из них, взял у меня венок и вогнал его опорные ветви в мягкий грунт. Я стал ему помогать, расправляя ленточки, чтобы было видно надпись. Пожилая учительница медленно брела по дорожке вниз. Кто-то чуть не придавил меня венком «От благодарных вкладчиков-симферопольцев». Я старался не потерять учительницу из виду. У главного входа что-то произошло. «Волга» беспрерывно сигналила и медленно откатывалась назад. Милиционеры, стоящие в заслоне, взялись за руки. Над головами толпы замельтешили руки со сжатыми кулаками.

Я увернулся от очередного венка и вышел на дорожку. Кроссовки и джинсы до колен были выпачканы в глине, но отряхивать их не было времени. Я догнал учительницу и взял ее под руку.

— Простите меня, — сказал я, встретив ее встревоженный взгляд. — Я был очень тронут вашим выступлением. Не знаю, к месту ли сейчас моя просьба, но мне очень хочется больше узнать об Эльвире.

Женщина прикрыла глаза и молча покачала головой.

— Не сейчас, — едва слышно произнесла она. — Я не могу. У меня просто нет сил.

— Но где я смогу вас найти потом?

— Вы из газеты? Я кивнул.

— Обязательно напишите об Эльвире… Вы правы, эта девочка заслуживает того, чтобы о ней знали все. Напишите о ее замечательных качествах, о ее человеколюбии. Слышите? О человеколюбии! Вы, газетчики, совсем уже не пишете на эту тему… Я учитель русского языка и литературы, меня зовут Наталья Ивановна. Вы можете найти меня в двадцать третьей школе. Но потом — когда в школе начнутся занятия.

Снизу донеслись крики, свист. Машина словно попала в бурный водоворот. Толпа обступила ее со всех сторон, многие били кулаками по бортам, стеклам и крыше. В руках милиционеров замелькали резиновые дубинки. Толпа закачалась и взорвалась криком. Вокруг милиционеров образовался вакуум. Люди кинулись во все стороны. У ворот началась давка.

Я опять взял учительницу под руку и повел ее в другую сторону.

— Там вы не выйдете, — сказал я. — Идемте через боковой вход.

«Убийцы! Убийцы!» — скандировала толпа. Милиционеры от обороны перешли в наступление. Замелькали над головами дубинки. Второй волной толпа хлынула к шоссе. Милиционеры выхватывали из толпы самых медлительных, сбивали их с ног и обрушивали на возмутителей кладбищенского спокойствия град ударов. Черная «Волга» наконец смогла вырваться из плена, вырулила на полосу и с воем сирены помчалась в город. Брызгая вспышками света, к воротам кладбища неслись несколько милицейских «уазиков». Митингующие кидали плакаты и транспаранты, толкали друг друга и бежали прочь, спасаясь от преследования. Одна милицейская машина, уже битком набитая бунтовщиками, понеслась в сторону города.

— Господи, что же они делают! — прошептала учительница, оглядываясь назад. Я старался увести ее от места побоища как можно дальше, но женщина все время останавливалась и поворачивала голову. — Посмотрите, посмотрите!.. Сначала убили девочку, а теперь избивают людей, которые так ей верили!.. Нет, я уже давно не верю нашей власти. Я никому уже не верю. Была у меня только Эльвирочка, так и ее душегубы убили.

— Вы тоже вкладывали деньги в «Милосердие»?

— А как же! Конечно, конечно. Никогда, ничего и никуда не вкладывала, а в «Милосердие» — сам Бог велел. Я знала, что Эльвирочка не обманет свою учительницу. А видите, как жестоко поступили с ней?

Омоновцы быстро расчищали подступы к главному входу, крики тающей прямо на глазах толпы становились все слабее и слабее, и над кладбищем снова поплыла музыка Вивальди. Мы с учительницей дошли до бокового выхода, с которого уже сняли оцепление, а оттуда — до автобусной остановки.

* * *

Леша, что меня приятно удивило, ровно в одиннадцать тридцать стоял под башенными часами железнодорожного вокзала — в том месте и в то время, которые я указал в записке.

— Ты исправляешься, — сказал я ему, пожимая руку.

— Ну, рассказывай! — нетерпеливо проговорил Леша. — Народ только и обсуждает похороны. Говорят, там даже было небольшое побоище?

Мы медленно шли к стеклянному «барабану» автостанции. Я думал не о побоище.

— Он тысячу раз прав, — сказал я. —Кто?

— Тот певец, который утверждал, что мы живем в стране дураков.

— Ты только что это понял? — усмехнулся Леша.

Пронзительно горланя, уличная торговка предлагала пирожки с картошкой. Я почувствовал, как в желудке засосало, но не остановился рядом с ней.

С платформы на привокзальную площадь хлынул поток приезжих. Это были белокожие люди с отпечатком настороженности на лицах. К ним, словно волки на стадо баранов, кинулись «жучки», позвякивая ключами от автомашин.

— Кому на Ялту, Алушту, Гурзуф?

— Судак, Феодосия, с ветерком!

— Десять человек беру на Ялту, Алушту. Уже отправляемся! Совсем недорого!

— Одно место на Евпаторию!..

Кое-кто шарахался от частников как от прокаженных, кто-то проявлял интерес и прикидывал цену. Те, для кого отпуск только начался, с деньгами расставались легко.

— По кружке пивка? — предложил Леша.

— С удовольствием.

На солнце наползла тучка, и сразу повеяло прохладой. Мы с Лешей окунули губы в пену. Пиво пахло морем и протухшей рыбой. Я почувствовал, что уже успел соскучиться по морю, по своей даче, по Старой крепости. По Анне.

— Ну, чего молчишь, словно пива в рот набрал? — скаламбурил Леша. — Там тебя случайно дубинкой по горбу не огрели?

— Нет, пронесло.

— Жалко людей. Особенно стариков. Копили, копили себе на старость, потом поменяли деньги на акции, стали подсчитывать прибыль, мечтать о новой одежонке, обуви, и вдруг — на тебе! Все надежды вместе с Милосердовой ушли в могилу. Представляешь, сколько в той могиле людской надежды и веры в будущее?

Мне понравилось это сравнение.

— Ты, наверное, к самой могиле не смог протиснуться? — спросил Леша.

— Смог, — ответил я.

К нам ковылял какой-то ободранный бомж с безобразным лицом. «Сейчас деньги станет просить», — понял я, вспоминая, в каком кармане у меня лежат купюры помельче.

— И фотографию Милосердовой видел? — удивился Леша.

— Да я рядом с гробом стоял! — похвастал я.

— И как, интересно, эта наркоманка выглядела при жизни?

— Нормально. Вполне симпатичная девочка… Только не Милосердова меня сейчас волнует.

— А кто же?

Я отпил глоток и, не дожидаясь, когда бомж станет вымогать деньги, протянул ему смятую купюру.

— Кто волнует? — переспросил я. — Та, кого на самом деле сегодня похоронили.

24

Конечно, я пижон. Я люблю выглядеть эффектно. Мне нравится удивлять людей, огорошивать их каким-нибудь неординарным поступком. Но в данном случае я вообще не думал о том, какое впечатление произведу на Лешу. Я сам был шокирован неожиданным выводом, к которому пришел. Так, оба пребывая в шоке, мы сидели на бордюре у «барабана» автостанции и с деланным вниманием изучали днища своих пивных кружек.

— Так, значит, что ж это получается? — наконец выдал Леша.

— Помнишь, мы перечисляли людей, которым была бы выгодна смерть Милосердовой? — спросил я. — Мы назвали несколько имен, но самого главного человека забыли. Смерть Милосердовой выгоднее всего была самой Милосердовой, потому что смерть — блестящее, ни с чем не сравнимое по убедительности алиби. Мертвому деньги не нужны, он в могилу с собой их не унесет. И Эльвира Леонидовна приговорила саму себя к высшей мере. Сегодня с почестями, музыкой Вивальди, под плач тысяч осиротевших вкладчиков она похоронила свое имя, свой образ, имидж преуспевающей бизнесменши, которая намеревалась сделать человечество богатым и счастливым.

— Ты уверен, что гроб был пустым?

Я взглянул на Лешу как на человека, который нарочно прикидывается дурачком.

— Неужели ты не догадываешься, кого в нем похоронили? — спросил я.

Леша смотрел на меня, губы его силились произнести имя, но он боялся ошибиться.

— Да— Да, — пришел я ему на помощь. — Смелее, не надо шептать по буквам. Похоронили ту самую девушку-наркоманку, Татьяну Васильеву, которую убили и обезобразили на Диком острове. А Милосердова, дружище, живет, здравствует и пересчитывает свой капитал.

— Ты говоришь страшные вещи.

— А страшные вещи уже стали нормальным атрибутом нашей жизни. Пора привыкнуть к ним и даже чувствовать дискомфорт, когда долгое время не происходит ничего страшного.

Леша пытался понять, шучу я или говорю серьезно.

— И кто, по-твоему, это сделал?

— Организатор и идейный вдохновитель преступления — Эльвира Леонидовна. Она, полагаю, щедро заплатила убийце, который растерзал ее светлый образ. В тот день, девятнадцатого августа, она, несомненно, на яхту не поднималась и скорее всего вообще была далеко от моря. Пассажирами «Ассоли» были только два человека — Татьяна и ее любовник, поставлявший ей наркотики. Они отправились на Дикий остров — место достаточно безлюдное, но рядом с которым в тот день ловил крабов один болван по имени Кирилл. Возможно, любовник предварительно накачал Татьяну омнополом, подавив ее волю, после чего на живописном берегу расколол ей булыжником череп.

Леша вскочил с бордюра и принялся ходить передо мной взад-вперед, беспрестанно плюясь, словно только что прожевал пучок полыни.

— Но кто, кто первый поднял шум, что убили Милосердову? — нервно выкрикнул он. — При чем тут вообще Милосердова, если убили совсем постороннюю девушку? Откуда всплыло имя Эльвиры?

— Слушай дальше, — как ни в чем не бывало ответил я. — Убийца раздевает труп Татьяны, нечаянно обронив на камни «фенечку», ее выпачканные в крови шорты и майку топит в море, а тело переносит на борт яхты. Он идет по грудь в воде, отмывается сам и отмывает свою несчастную жертву. На борту он надевает на тело заранее приготовленный костюм Милосердовой, в карманах которого могли быть документы, в том числе и паспорт. Белую накидку Эльвиры он подкидывает мне в лодку, которую сталкивает в воду.

— Чудовищно, — произнес Леша. — Все это выглядит очень правдоподобно. Я хорошо представляю, как все это было, и не вижу несостыковок. — Он сделал паузу. — Ты кого-нибудь подозреваешь?

— Я не только подозреваю. Я почти с уверенностью могу назвать имя убийцы.

— Блеск! — Леша восхищенно покачал головой. — Ты превзошел самого себя. Я в восторге… И ты можешь назвать мне этого человека?

Я колебался. Фамилия Моргуна ничего Леше не скажет — он не был знаком с ним и мог видеть начальника лодочной станции лишь эпизодически, случайно. Зато теперь, назови я его, Леша при любом удобном случае станет пялиться на Диму, как на экзотическое животное. А это может насторожить и даже спугнуть Моргуна.

— Пока нет. Боюсь ошибиться. Я суеверный.

— Но скажи хотя бы, кто он? Откуда? — настаивал Леша. Я распалил в нем любопытство.

— В некотором роде мой давний приятель. Леша кивнул.

— Я догадываюсь, о ком ты. Тот белобрысый мент. Володя, кажется, его зовут?

Я отмахнулся, словно прогонял от себя бешеную пчелу.

— Ты что, спятил? При чем тут Кныш? Леша усмехнулся краешком губ.

— Странно, что ты думаешь иначе. Я уверен, что не ошибаюсь.

— Глупость какая! — поморщился я. — С какой стати Кныш должен убивать эту девчонку?

— А с какой стати следственная бригада закрыла дело? Значит, милиция и Милосердова действуют заодно. Ты думаешь, что, имея такие огромные бабки, ей трудно купить с потрохами твоего лейтенанта?

— Да, ей нетрудно нанять киллера, но что ты привязался к лейтенанту?

— Подозрительный он парень, вот в чем дело, — ответил Леша.

Такой разговор мне не нравился. Мне вообще не нравился всякий разговор, который крушил во мне какие-либо устоявшиеся убеждения. В этом смысле работать в одиночку намного легче — никто не сбивает с толку.

Пока мы ехали в автобусе, я недолго думал над словами Леши и незаметно уснул. Где-то в районе Грушевки, когда мы мчались уже не по унылой степи, а среди пологих покрытых лесами гор, Леша растолкал меня и сунул мне под нос газету.

— Читай! — сказал он, тыкая пальцем в небольшую заметку.

Буквы плясали и двоились перед моими глазами, и я не столько читал, сколько рассматривал буквы и слова, не особенно вникая в смысл. Только на третьем абзаце до меня дошло, что речь шла об убийстве Милосердовой.

«ДЕНЬГИ „МИЛОСЕРДИЯ“: МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ» — так была озаглавлена заметка. «Органы правопорядка, — писал журналист, — снова блестяще продемонстрировали свою беспомощность и трусость. Закрытие дела об убийстве Эльвиры Милосердовой „за отсутствием состава преступления“ — не просто насмешка над правосудием, а настоящее издевательство над чувствами тысяч вкладчиков, которые потеряли все свои сбережения и вместе с ними надежду на то, что власти восстановят справедливость. Допустим, что следственные органы и в самом деле не нашли состава преступления, что Милосердова погибла в результате несчастного случая, однако странным представляется то, что „отсутствие состава преступления“ было выявлено только после недвусмысленного заявления Виктора Гурули о вкладах в АО некоторых членов правительства и руководителей органов правопорядка. В настоящий момент коммерческий директор АО получает естественное удовольствие от того, как ему удалось схватить за ухо правоохранительные органы, особенно если принять во внимание, что эти уши уж слишком явно и все чаще торчат из-за каждого куста, усаженного криминальными колючками. Вряд ли можно предположить, что господин Гурули испытывает какие-либо опасения, но на всякий случай хочется успокоить его: Виктор Резоевич, оформляйте загранпаспорт спокойно, вас не посадят. Зачем нашей власти в очередной раз доказывать хорошо известную истину: народ обирается с ее молчаливого согласия, ибо за это согласие хорошо платят?»

— Здорово он высек ментов, правда? — спросил Леша. — Вот тебе, кстати, еще одна версия относительно Гурули.

— Мы уже обсуждали ее, — ответил я, возвращая газету Леше. — Фиктивный счет на мое имя, конечно, открыт не без его помощи. Но не думаю, что он лично занимался убийством Васильевой.

— Если я не ошибаюсь, завтра ты встречаешься с ним?

— Ты не ошибаешься.

— Ты не должен идти туда, — твердо сказал Леша. — Выкинь это из головы. Ты не должен идти туда ни в коем случае!

Я посмотрел на Лешу, пытаясь увидеть в его глазах, насколько он интересуется нашей встречей, и вдруг почему-то стал лукавить.

— Видишь ли, мне уже самому кажется, что нет смысла в нашей встрече. Я хотел, чтобы бомж опознал в нем любовника Татьяны. Но бомжа уже нет, значит, очная ставка отменяется.

— Вот это правильно, — согласился Леша.

— Решено, — произнес я, прерывая затянувшееся молчание. — Я не пойду туда. Гурули от нас никуда не денется. Нам надо кинуть приманку для другой, более крупной рыбки.

Леша понял, кого я имел в виду.

— Ты считаешь, что Милосердова в этой истории — самая крупная фигура?

Он не спрашивал. Он скорее хотел услышать подтверждение. Но я отрицательно покачал головой.

— Ты правильно сказал — фигура. Милосердова, как и Гурули, как еще кое-кто, — всего лишь фигура. А есть еще гроссмейстер… Так когда, ты говоришь, у тебя заканчивается отпуск?

Об отпуске Леша ничего не говорил, это я нарочно сменил тему разговора. Пора было выводить Лешу из этого водоворота. Туман рассеивался, и теперь более или менее четко я видел поле предстоящих баталий и абрис позиций противника. Вокруг меня, как тень, обозначилась зона повышенной опасности, и любой человек, находящийся в этой зоне, имел все шансы попасть вместе со мной в перекрестие прицела.

— Дня три еще есть, — ответил Леша, не совсем ясно понимая, для какой цели я об этом спросил.

— Вот и хорошо! — Я опустил руку на плечо Леше и слегка сжал его. — Вот и хорошо, — повторил я. — За эти три дня ты просто обязан наловить не меньше дюжины крабов. И в прощальный вечер мы с тобой закатим пир.

Леша смотрел на меня. Глаза его были наполнены грустью, как у пса, которому предстоит разлука с хозяином. Все правильно. Человеку должно быть грустно, если он перестает вдруг быть кому-то нужным.

25

— Вашей рукой, Аркадий Федорович, только отдыхающих по вечерам пугать, — сказал я, пожимая белую, в гипсе, ладонь ваятеля, словно поздоровался с ожившей статуей.

Скульптор и художник Аркадий Демчук зимой жил в Питере, а с апреля по ноябрь находился в Судаке. Здесь у него был свой дом, доставшийся в наследство от отца. Дворик, обнесенный сеткой-рабицей, напоминал то ли музей под открытым небом, то ли площадку для съемки какого-то авангардистского фильма — он ощетинился всевозможными гипсовыми статуями, словно бор корабельными соснами. Чтобы пройти к крыльцу и не задеть какого-нибудь каменного атлета с диском, надо было ловко лавировать, уподобляясь лыжнику на трассе слалома. Насколько мне было известно, в Питере хорошо шли его морские пейзажи, а здесь Демчук работал для души, почти что бесплатно. Правда, недавно он получил крупный заказ от какого-то дома отдыха и теперь лепил декоративные вазы для парка и обнаженных Венер — для парадной лестницы.

Демчук мокрыми руками гладил еще мокрые бедра свежевылепленной Венеры, приглаживая одному ему заметные дефекты. Богини любви Демчука заметно отличались от своих двойников, выставленных, к примеру, в Эрмитаже. Аркадий Федорович ваял женщин крепких, крутобедрых и пышногрудых, от которых буквально исходила энергия любви и жажда зачатия.

— Ну что, Кирилл? — спросил Демчук, опуская свои тяжелые сильные руки в таз с водой и вновь прикладывая их к ягодицам Венеры. — Шпионов ловим? Давно не видел тебя.

Я рассматривал скульптуру. Мне показалось, что женщина слегка сутулится, и я сказал об этом Демчуку.

— Все верно, — сразу же отреагировал на мое замечание Демчук. — Это современный вариант Венеры. Ежедневная стирка, глажка, уборка квартиры, походы на рынок. Так что ей положено сутулиться.

Он ласково похлопал гипсовую женщину по спине и повернулся к мангалу, до краев засыпанному морским песком. Под мангалом тлели угли.

— Как насчет чашечки кофе? — спросил он.

Никто на побережье не готовил кофе вкуснее, чем Аркадий Федорович. Мне был известен его рецепт, но я никогда его не применял из-за лени и отсутствия времени. Сначала Демчук обжаривал зерна до появления дымка на сковородке с небольшим добавлением соевого масла, затем горячие зерна превращал в пудру на ручной кофемолке, которую он привез из Аджарии, насыпал кофе в джезву, заливал теплой ключевой водой, ставил джезву на горячий песок и, помешивая деревянной палочкой, доводил кофе до кипения. Сливал в чашку первую пенку и снова ставил в жар. Когда кофе вспучивался вторично, он доливал чашку до краев.

Пока Демчук колдовал над мангалом, я ходил между скульптурами. Мускулистая девушка с веслом в старомодном купальнике заставила меня улыбнуться.

— Чего хихикаешь? — не оборачиваясь, спросил Демчук.

— Я думаю, что вы единственный из скульпторов, кто остался верен этой толстоногой красавице.

— Ты ошибаешься, — не обидевшись, ответил Аркадий Федорович. — Этой девице остались верны миллионы. Только не все имеют мужество в этом сознаться.

— Неужели вы в самом деле думаете, что это кому-то может нравиться?

— Я уверен в этом, Кирилл! — Он стал крутить никелированную ручку кофемолки. — Только хочу немного оговориться. Нравится, может быть, не весло, не старомодные трусики и не ее грубоватые ножки в ботинках. Люди, скажем так, зрелого возраста балдеют от ассоциаций, которые вызывает эта статуя. Как старая музыка, фильмы, вкус забытой еды, которую часто ели в молодости. Ассоциативная память, дорогой мой, самая сильная и объемная — это доказано психологами. Воспоминания о прошлом почти всем доставляют удовольствие, независимо от того, много или мало в действительности было там радостных событий, — таково свойство нашей памяти. И чем больше будет предметов, «звоночков», вызывающих ответную реакцию памяти, тем лучше и комфортнее чувствует себя человек.

Я рассматривал руку девушки, сжимавшую весло. Такой рукой она запросто свалила бы меня на землю.

— И что, покупают их у вас?

— Еще как! В основном санатории, где отдыхают люди постарше. — Демчук вытряхнул молотый кофе в джезву. — Но мы, кажется, не о том говорим. Ты ко мне по делу или так, потрепаться?

— По делу, Аркадий Федорович.

— Кирилл Вацура всегда приходит по делу, — хмыкнул скульптор, высоко над мангалом поднимая джезву с бурлящей коричневой пеной. — Никогда не зайдешь ко мне просто так. Из-за этого я немного чувствую себя бездельником.

Я хотел ответить, что завидую его возможности заниматься творчеством и не думать о многочисленных проблемах, но промолчал. Мы пили кофе из крохотных керамических чашек. Демчук не торопил меня. Он был человеком сдержанным, энергичным, но не суетливым, поэтому в жизни всюду успевал.

— Вы смогли бы вылепить мою физиономию? — спросил я.

Аркадий Федорович рассмеялся. Он не ожидал такого вопроса.

— Ты хочешь установить себе при жизни памятник?

— Можно сказать, что так.

— Ты хочешь бюст или скульптуру в полный рост?

Я призадумался. Надо было как-то сформулировать свою просьбу, не рассказывая того, о чем нельзя было говорить. Это неожиданно оказалось для меня непростым делом.

— Видите ли, мне надо… — Я сделал вид, что отпиваю кофе из чашечки, хотя она была уже пуста. — В общем, мне нужен мой двойник. Такой, чтобы в вечерних сумерках за двадцать шагов нельзя было заметить, что морда у него не живая, а гипсовая.

Аркадий Федорович взглянул на меня с любопытством. Потом заглянул в чашечку, стал наклонять ее из стороны в сторону, чтобы кофейная гуща налипла на стенки.

— Я так понимаю, — сказал он после недолгой паузы, — что ты хочешь кого-то надуть?

— Вы отгадали.

— Но видишь ли, в чем проблема. Гипсовую морду невозможно принять за живое лицо. Разве что в сильном подпитии. Она ведь будет белой, как облако.

— А если ее раскрасить масляными красками?

— Раскрасить? — Демчук задумался. — А если раскрасить, то, пожалуй, можно. Но это будет что-то среднее между скульптурой и живописью… Ну хорошо. Допустим, вылеплю я твою голову, раскрашу. И что ты будешь с ней дальше делать?

— Мне нужен будет какой-нибудь каркас, на который я эту голову и прицеплю. А сверху надену костюм.

— А как придашь форму рукам и ногам? Наполнение какое у тебя будет? Без наполнения сразу будет видно, что это костюм на вешалке, а не человек.

— Наполнение? — Я пожал плечами. — Может быть, песком?

Демчук покачал головой.

— Нет, это так не делается. Ничего у тебя не выйдет. Розыгрыш не получится… Если, конечно, ты в самом деле решил разыграть, а не…

Он не договорил и стал рассматривать узоры на следах кофейной гущи. Демчук ждал от меня откровенности. Он дал мне ясно понять, что ничем не сможет помочь, если я внятно не объясню ему, для чего мне нужна такая кукла.

— Я не столько хочу разыграть кого-то, сколько спасти свою жизнь, — объяснил я. — По мне будут стрелять… Пусть лучше уж по гипсовому, чем по живому.

Демчук поднял глаза.

— Ты по-прежнему играешь в опасные игры, Кирилл?

— Увы, Аркадий Федорович.

— Не лучше ли вообще обойти опасное место, чем совать туда куклу?

— Конечно, лучше было бы обойти. Но тогда меня пристрелят в другом месте.

Демчук стал ходить среди своих безмолвных шедевров.

— И как срочно тебе нужна такая фигура?

— Завтра к восьми вечера… Я вам заплачу, сколько потребуете.

Демчук покачал головой.

— Нет, с тебя я денег не возьму. Ты мне потом отработаешь своей головой. Она у тебя светлая… Ну-ка подойди!

Он протянул руку и коснулся пальцами моего подбородка, повернул голову в одну сторону, потом в другую, изучая мой фейс.

— Хороший череп, — сказал он.

— Вы находите?

— Только стрижка коротковата. У меня таких париков нет… Да ладно, что-нибудь придумаем. Пойдем-ка в дом.

Мы вошли в комнату, которая мало чем отличалась от двора. Аркадий Федорович усадил меня в глубокое кресло, запрокинул голову назад, зачесал волосы наверх. Затем я услышал, как он наливает в таз воду.

— Не дергайся, — предупредил он. — Не у стоматолога.

Мне на лицо легла теплая влажная марля.

26

Наверное, все же не стоило отказываться от помощи Демчука, которую он мне предлагал. Время — всего седьмой час, и вряд ли человек Гурули приедет сюда с таким «ефрейторским зазором». У разбитого пьедестала сейчас было достаточно безопасно и безлюдно, и Демчук, будь он со мной, спокойно и без мата собрал бы чучело. У меня же, как назло, все получалось из рук вон плохо. Проволочный каркас, пока я нес его, погнулся, и фигура моего двойника стала какой-то дегенеративной. Пришлось расстегивать все пуговицы на костюме, снимать пиджак и брюки с каркаса и выпрямлять проволоку.

Потом, как меня научил Демчук, я брал из стопки старые газеты, разворачивал, комкал и набивал ими рукава и штанины костюма, придавая им объем. Целый час я провозился за кустарником на склоне, ведущем к морю, и когда водрузил раскрашенную гипсовую голову на стержень и осмотрел своего двойника, то мне стало так плохо, что я даже тихо застонал. Опершись о ветку, передо мной стоял какой-то урод в костюме, с распухшими руками и ногами, впалой грудью и плоским задом. Физиономия его, наполовину скрытая большими черными очками и рыжеватым чубом, зачесанным на лоб, лоснилась, словно ее намазали салом, и отсвечивала неестественным бронзовым загаром, как будто он только что вернулся из зоны испытания ядерного оружия. Если он действительно похож на меня, то мне следует поменьше бывать на людях и не пугать их своей омерзительной рожей.

Вытаскивая чучело на шоссе, я уже сильно сомневался, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное. Солнце уже скрылось за горами, и вся надежда была на сумерки, которые должны были скрыть многочисленные недостатки моего двойника.

Я приставил фигуру к постаменту, согнул ее руку в локте и прижал гипсовую щеку к рукаву — так не было заметно, что рукав пустой, без кисти. Ноги я расставил пошире, но мне показалось, что такая поза смотрится неестественно, и я скрестил их. Конец второго рукава я сунул в карман пиджака. Последним штрихом была сигарета, которую я воткнул в специальное отверстие между губами моего поганого двойника. Затем отошел на шоссе и посмотрел, как чучело смотрится со стороны. И облегченно вздохнул. Неплохо. Даже здорово! Мурашки пробежали по спине от неприятного ощущения, что фигура вот-вот оживет, шевельнется, выпустит из ноздрей струйки табачного дыма и двинется на меня.

Я взглянул на часы — четверть восьмого. Еще раз проверил, достаточно ли устойчива фигура, опалил кончик сигареты, перекрестил чучело и, подхватив рюкзак, перешел на противоположную сторону шоссе и стал подниматься по сыпучему склону вверх. Там нашел промоину, на дне которой, словно клубок змей, сплелись между собой коричневые корни крымской сосны, и стал готовить позицию.

Трофейный, отлично смазанный пистолет «ТТ» с глушителем, который достался мне в Таджикистане, я взвел, поставил на предохранитель и спрятал в нагрудный карман куртки. Наручники, одолженные у Кныша, повесил на поясной ремень. Разгребая обеими руками землю перед собой, сделал небольшой бруствер, а в нем — узкую бойницу. Эти меры предосторожности наверняка окажутся лишними, но у меня не было терпения сидеть без дела. Без четверти восемь, когда в сгущающихся сумерках начали блекнуть краски и физиономия чучела в солнцезащитных очках стала выглядеть нелепо, я замер на дне своего окопа, глядя в сторону Морского.

Я был уверен, что машина приедет именно с той стороны, потому что водителю, сидящему у левого окна, так будет намного удобнее стрелять. В момент, когда она поравняется с постаментом, мы с водителем окажемся практически на одной линии, и я буду видеть его плечи и спину. Главное — не промахнуться и нечаянно не угодить ему в затылок или позвоночник.

Я устал держать пистолет в руке и положил его на плоский камень в нише. Если машина опоздает хотя бы на полчаса, то наш совместный с Демчуком шедевр невозможно будет различить в темноте. «Но он не опоздает, скорее он вообще не приедет», — подумал я, когда мои электронные часы пропиликали двадцать ноль-ноль. Мимо, в сторону Морского, подняв клубы пыли, прогрохотал грузовик с прицепом. Как только он покатил вниз, ухая тормозами, я различил ровный гул легковой машины, идущей на подъем. Я вобрал голову в плечи, сжал в ладони рукоятку пистолета и стал всматриваться в шоссе. На подъем вылетела светлая иномарка — кажется, это была старая «Тойота», — притормозила у памятника, и на секунду я отчетливо увидел незнакомого человека за рулем, который сидел у правой дверцы, высунув локоть в открытое окошко. Рулевая колонка была с правой стороны! С такого положения невозможно было выстрелить.

Как будто согласившись с моими мыслями, водитель ударил по газам, и машина, увеличив скорость, быстро умчалась прочь. И снова стало тихо.

Я выругался в полный голос, вышел из своего укрытия и спрыгнул с обрыва на шоссе. «Тойота», подмигивая красными огоньками, катилась по спуску. «Что его насторожило? — думал я, глядя то на удаляющуюся машину, то на чучело. — Почему он был на машине с правосторонним управлением, ведь через всю кабину стрелять не только неудобно, а практически невозможно?»

Тут я, издав какой-то сдавленный звук, быстро присел и на полусогнутых побежал к постаменту. «Тойота» разворачивалась она возвращалась! Все правильно! Водитель первый раз проехал мимо, чтобы убедиться, что я один и жду его. Теперь постамент окажется от него по правую руку и выстрелить на ходу через открытое окно будет совсем несложно.

Я подскочил к своему двойнику. Надо было для большей убедительности сменить позу. Повернул куклу на полоборота, прислонил ее грудью к постаменту. Уставший от долгого ожидания человек встал бы именно в такую позу. Водитель — если он, конечно, вообще будет стрелять — наверняка станет метить в висок. Я опять перекрестил чучело — христианин, ешь твою медузу! — и кинулся вперед, на противоположную сторону постамента. Отсюда я смогу увидеть водителя через лобовое стекло. Отсюда не промахнусь.

Машина взлетела на перевал на большой скорости, но за два десятка метров до постамента снова пригасила скорость. Я видел, как водитель повернул голову вправо, глядя на чучело. Свободная рука ушла вниз, затем — резко вверх. Он выпрямил ее, высунув в окошко. Матово блеснул ствол пистолета. Один за другим прозвучали три выстрела. Я успел увидеть, как гипсовая голова разорвалась на куски, словно внутри ее сработала граната. Крошки защелкали по бетонной поверхности постамента, и рядом со мной упал отвратительный розоватый нос. «Тойота» взвыла мотором. Я сделал какой-то несуразный прыжок и упал на шоссе перед машиной, мчащейся на меня. У меня уже не оставалось времени, чтобы так же эффектно, как киллер, вытащить пистолет и, вытянув руку, направить его на цель. Рукоятка зацепилась за край карма на, а палец уже давил на спусковой крючок. Две пули ушли выше кабины в небо. Третья выбила лобовое стекло, и оно осыпалось мокрым саха ром. Завизжали тормоза. Киллер машинально рванул руль в сторону, пытаясь меня объехать. Он все еще держал в правой руке пистолет, сжимая его рукоятку вместе с рулевым колесом. Четвертый раз я смог выстрелить, хорошо прицелившись. Машина съехала на обочину и сразу же сбила оградительный столбик. Деформированное правое крыло острым клином вонзилось в колесо. Раздался скрежет, дверка раскрылась с такой силой, словно по ней изнутри ударили ногой. «Тойота» с намертво заклинившим правым колесом пробороздила метр юзом и, развернувшись боком, замерла в нескольких шагах от меня.

Я вскочил на ноги и кинулся к машине. У самой двери на земле лежал револьвер с коротким тяжелым стволом. Я откинул его ногой и заглянул в кабину. Согнувшись вдвое, на сиденье стонал и корчился молодой человек в джинсах и бордовой майке. Обе руки, выпачканные в крови, он прижимал к верхней части груди, словно что-то прятал и боялся, что я отниму это у него. Я придавил его коленом и рывком отвел окровавленную руку от груди. Киллер повернул лицо в мою сторону, и я увидел перекошенный от боли рот, маленькие темные глазки, спрятанные под тяжелыми надбровными дугами со сросшимися на переносице бровями. Темное пятно было почти незаметно на бордовом фоне. — Вылезай! — приказал я, приставляя ствол своего «ТТ» к голове убийцы.

Парень застонал, когда я, поторапливая, дернул его за руку. Он не симулировал: пуля, кажется, угодила ему под левую ключицу, и рана доставляла сильную боль. Опасаясь, как бы он сейчас не отдал концы, я выволок его наружу, положил на землю и стал сдирать с него майку.

К счастью, все оказалось намного проще, чем я предполагал. Рана, на мой неискушенный взгляд, была пустяковой, точнее — не смертельной. Над плечевым суставом чернела дырочка, и из нее тонкой струйкой сочилась кровь. Возможно, моя пуля раздробила киллеру сустав, но сострадать убийце по этому поводу я не стал. Знал мокрушник, на какое дело шел, — значит, пусть теперь выгребает по полной программе.

Я перевернул его животом вниз, встал ему на спину и завел обе руки назад. Парень заорал и, пока я не очень умело надевал ему наручники, скрипел зубами, пуская слюни на горячую пыль.

— Наелся? — спросил я, приподнимая его и оттаскивая к постаменту.

С каждой минутой тьма сгущалась, и это было мне на руку. Мимо нас, обдав горячим выхлопом, промчалась грузовая машина, и мужчина, сидящий за рулем, даже не взглянул в нашу сторону. «Тойота» в принципе не могла вызвать подозрения — мало ли для чего водителю понадобилось остановиться на обочине у бывшего памятника? А то, что у машины нет лобового стекла, в сумерках трудно было разглядеть.

Пока киллер, сидя у постамента, плевал себе под ноги и морщился, я сходил на противоположную сторону, поднял с земли несчастное обезглавленное чучело, снял с каркаса костюм, проволоку скинул с обрыва, а газетные комки, сложив в кучу, поджег. Огонь вспыхнул на минуту и быстро погас. Я переоделся в костюм, а камуфлированные брюки и куртку кинул в рюкзак. Револьвер убийцы я поднял с земли при помощи обрывка бумаги, чтобы не оставить на нем свои отпечатки, и опустил в полиэтиленовый пакет. Киллер исподлобья наблюдал за моими действиями, и его лицо становилось все более мрачным.

— Да, парень, — помог я ему с выводом. — Вляпался ты по-крупному… Ну-ка отодвинься немного от стеночки.

Я перевязал его куском ветоши, которую предусмотрительно прихватил с собой. Повязка на сгибе локтевого сустава держалась плохо, и мне пришлось перекинуть петлю через шею. Закончив с этим делом, я принялся за машину. Острый край крыла крепко вонзился в покрышку, чудом не пробив камеру. Пришлось выпрямлять его тяжелым булыжником. Несколько сильных ударов — и колесо освободилось от мертвой хватки.

— Садись, стрелец, — сказал я, шире открывая вторую дверку и приглашая киллера сесть в машину. Он не заставил меня повторять, с трудом поднялся на ноги и сел на сиденье слева от места водителя.

«Тойота» завелась не сразу, у меня даже сердце екнуло от мысли, что придется тащить этого раненого бойца на себе, но после пятой попытки мотор заурчал.

Я вырулил на шоссе. Какая-то деталь еще задевала колесо, и при этом раздавался звук рвущейся материи, но машина тем не менее резво бежала вперед и слушалась руля.

— Куда везешь? — глухим голосом спросил киллер.

— В милицию, конечно, — ответил я, счищая с приборной панели стеклянные крошки.

— Не надо к ментам. Давай договоримся. Я на это и рассчитывал.

— Давай, — охотно согласился я и притормозил.

Парень сделал движение, словно хотел освободить руки, окосив глаза, посмотрел на повязку с небольшим красным пятном. «Боится за свою жизнь, — подумал я. — Это хорошо. С таким легче разговаривать».

— Ты должен остановить кровотечение, — сказал он командным тоном. — Сделай что-нибудь, иначе я ничего тебе не скажу.

Ого! Он уже ставит мне условия. Меня это взбесило, и я дал волю чувствам. Выскочил из машины, обошел ее, раскрыл дверцу и, схватив киллера за волосы, рывком вытащил наружу. Он явно не ожидал столь бурной реакции и стал вяло сопротивляться. Мне очень хотелось, чтобы он горько пожалел о своих последних словах, и сильным толчком в спину я заставил его быстро пойти к морю.

Черные волны накатывали на берег, с грохотом разбивались о прибрежные камни, и до меня долетали холодные брызги. Отраженная луна плясала по скомканной поверхности моря, и эта бесовская пляска гармонично дополняла процесс выяснения отношений с убийцей. Я поставил его на скользкий плоский камень, который заливало водой с каждой волной, вытащил пистолет и поднес его к белому лицу киллера.

— Вот что, урод, послушай меня внимательно, — сказал я громко, чтобы меня можно было хорошо услышать. — Твоя поганая жизнь не стоит ничего, как бы ты ни пытался убедить меня в обратном. Я с наслаждением влеплю пулю в твою рожу, если ты еще раз позволишь себе разговаривать со мной таким тоном. Ты навозный червь, отработанный материал, дерьмо, и общаться с тобой — значит унижать чувство собственного достоинства. Я терплю тебя только потому, что еще не вытряс из твоих тупых мозгов нужную мне информацию. А теперь пошел в машину, труподел!

Кажется, я убедил его в том, что со мной надо разговаривать вежливо. Киллер подчинился сразу же, подчеркивая готовность выполнить любой приказ, и, спотыкаясь о булыжники, поторопился в машину.

Но я лишь с виду был таким сильным и уверенным в себе. На самом деле я понятия не имел, что буду делать с этим человеком. Какой-либо ценности для Гурули он наверняка не представлял, и использовать киллера в качестве заложника вряд ли мне удастся. Скорее всего этот начинающий мокрушник в глаза не видел Гурули, а задание и деньги получил от какого-нибудь третьего лица. Значит, доказать причастность Гурули к моему убийству практически невозможно, как, собственно, и сам факт преступления. В кого стрелял этот парень? В гипсовую куклу. А вот я стрелял в него. И попал.

К машине я подходил с таким чувством, словно не я, а киллер конвоировал меня. Хорошо, что темнота скрывала выражение моего лица. Я толкнул парня на сиденье, захлопнул за ним дверцу и сел за руль.

— Разговор наш, надеюсь, будет коротким, — сказал я, демонстративно покачивая стволом пистолета у лица киллера. — Я задаю вопрос, ты отвечаешь. А потом посмотрим, что с тобой делать. Первое: кто тебе приказал меня убить?

— Я ее не видел. Мы только раз говорили по телефону.

— Ты говоришь — ее. Это была женщина?

— Да.

— Ее зовут Эльвира?

— Не знаю, она не представлялась.

— Твоя фамилия?

— М-м-м… Лепетиха. Артем Лепетиха.

— Как она тебя нашла, Лепетиха? Парень несколько помедлил с ответом.

— Раньше я работал в Ялтинском клубе моряков, потом меня уволили, но остались связи… Три года я провел на зоне под Николаевом…

— За что сидел?

— Кража. Квартирная кража… В общем, когда вернулся, места для меня не нашлось, но я сказал своим ребятам, что ищу хорошую работу, оставил домашний телефон. Обещали помочь. Пару раз брали на разборки — выбивать долги.

Но это так, мелочь… Потом позвонила эта женщина и предложила дело. Я сразу по ее намекам понял, что от меня требуется. Твою фотографию и деньги мне передали на алуштинском автовокзале.

— Кто передал?

— Не знаю. В почтовый ящик мне подкинули жетон камеры хранения. Там выдали небольшую сумку.

— И ты сразу поехал в Морское?

— Не сразу. У меня еще оставалось полдня. Я засветился в нескольких кафе, чтобы обеспечить себе алиби.

— Ты не подумал о том, что тебя могли подставить? Звонит какая-то неизвестная баба, заказывает убийство, а ты сразу соглашаешься. Мало ли на кого она работает.

Лепетиха усмехнулся.

— Нет, здесь я ошибиться не мог, она к ментам не имеет никакого отношения. У меня телефон с определителем, и эту бабу я сразу просчитал. Таких номеров, которые начинаются с девятки, на нашей АТС всего пара десятков. Они обеспечивают дачи на Барсучьей поляне — бывшие обкомовские гнезда. Сейчас там живут авторитеты, иностранцы и предприниматели.

— Ты номер запомнил?

— А на кой черт он мне сдался? Меньше знаешь — спокойнее спишь.

— Где находится Барсучья поляна?

— В горах. Точно не знаю, я там никогда не бывал и не хочу быть.

— Ты будешь докладывать о выполнении задания?

— М-м-м… Да.

— Как? Когда?

— Сегодня в полночь мне снова позвонит эта женщина.

— Тебе домой?

— Да, в алуштинскую квартиру.

— Что ты должен ей сказать? Парень криво усмехнулся.

— Теперь уже ничего.

— А если бы ты все же продырявил мне голову?

— Тогда бы я сказал, что все в порядке.

— Вот так и скажешь. Ясно, стрелец? А теперь погнали к тебе в гости. Там я тебя и подлечу малость.

— Не довезешь, — сквозь зубы произнес Лепетиха.

— Довезу, — заверил я его, разворачиваясь в обратную сторону.

27

Конечно, будь на месте этого Лепетихи кто-либо другой, я не посмел бы демонстрировать столь непоколебимую уверенность. Двухчасовой переезд через перевалы и серпантины изрядно измучил моего мокрушника, и за несколько километров до конечной цели он начал постанывать. Я видел, что он не симулировал, и мне пришлось остановиться и при свете фар подтянуть ему повязку. Кровотечение открылось опять. Оно было слабым и не представляло серьезной угрозы для его жизни, но я опасался, что Лепетиха на нервной почве грохнется в обморок.

Мы въехали в город. Светофоры из-за позднего часа уже были переведены в дежурный режим, мигали желтым светом, и я, не снижая скорости, вылетел на перекресток у автовокзала. Напротив лестницы подземного перехода, прижавшись к бордюру, стоял желтый «уазик». Меня словно ледяной водой окатили. Опершись о капот, на проезжей части скучал милиционер и постукивал регулировочной дубинкой по кожаной перчатке. Увидев нас, он шагнул и лениво махнул дубинкой, приказывая остановиться. В моем рюкзаке, лежащем на заднем сиденье, два пистолета, в том числе и тот, которым я ранил человека, сидящего рядом со мной. Плюс к этому — отсутствие лобового стекла, помятое крыло, окровавленная повязка на плече Лепетихи. С таким «набором» даже самый ленивый гаишник вцепится мертвой хваткой. А потом последует целая череда крупных неприятностей.

Все это промелькнуло в моем сознании в одно мгновение, и решение созрело гораздо раньше, чем Лепетиха успел прохрипеть сдавленным голосом:

— Сваливай!

Я вежливо объехал милиционера и погнал во всю прыть, на которую была способна старая «Тойота». Мы с Лепетихой начали захлебываться от сильного потока встречного ветра, на мои глаза навернулись слезы, и улица, освещенная фонарями, стала терять очертания.

— Сейчас направо! — орал Лепетиха. — Теперь налево…

Я слушал его команды. Он знал город лучше меня, точнее, я не знал его вообще. Лишенный возможности за что-либо держаться, Лепетиха раскачивался на каждом вираже, приваливаясь то к стеклу дверки, то ко мне, и я отчетливо улавливал тошнотворный запах его крови и пота.

— Направо… Опять направо!

Он гонял машину по дворам и узким темным улочкам. Мне казалось, что надрывный гул мотора и визг колес разбудят полгорода и, как бы мы ни юлили, милиция по звуку все равно нас найдет, но тем не менее хвоста за нами пока не было.

— Стой! Стой! — закричал Лепетиха и стал крутить головой во все стороны. — Бросай машину к чертовой матери! Давай пешком!

Я надавил на тормоз, заглушил мотор. Мы стояли на темной улочке, круто спускающейся к освещенному фонарями бульвару. Я подхватил с заднего сиденья рюкзак, наскоро протер носовым платком руль и набалдашник рычага скоростей.

— Куда дальше? — спросил я, помогая Лепетихе выбраться из кабины. Он не меньше меня был заинтересован в том, чтобы не попасть в руки милиции, и я достаточно доверял ему. Несчастный киллер, ослабевший от потери крови и безумной езды, едва переставлял ноги, шаркая по гравию.

— Может, ты освободишь мне руки? — спросил он.

В течение нескольких минут, запутывая следы и уходя от преследования, мы с моим убийцей были единомышленниками и союзниками. Сейчас мы снова вернулись к прежним ролям, но у меня уже не было обостренного чувства ненависти к этому человеку. Я молча отстегнул наручники и прицепил их к поясному ремню. Едва сдерживая стон, Лепетиха принялся растирать запястья, а потом стал поправлять повязку. Я подумал, что он попытается воспользоваться некоторым перемирием между нами и выбить себе новые «льготы». Так оно и вышло.

— Я боюсь слежки, — сказал он, когда мы спустились на бульвар и быстро скользнули в тень огромных буков. — И не хотел бы, чтобы около дома меня увидели с тобой. Это вызовет подозрение у моих заказчиков.

— Хорошо, — после недолгой паузы согласился я. — Ты пойдешь впереди, а я метров на сто сзади. Но учти…

— Я все понял, — перебил он меня. — Не надо угроз. Я устал сегодня от них… Смотри вперед. Вон башенкой стоит девятиэтажка. У нее единственный подъезд. Я зайду первым и буду ждать тебя у лифта.

Он увидел в моих глазах недоверие.

— Да пойми ты, что я со своей раной не смогу убежать от тебя через подвалы или чердаки. Мне выгоднее решить с тобой все проблемы, чтобы ты отстал от меня.

— Это правильно, — ответил я и коротким толчком прижал его к забору, быстро обыскал и вынул из его кармана связку ключей. — Хорошо, — кивнул я. — Уболтал. Ждешь меня у лифта. А ключи пусть пока побудут у меня. Какой номер квартиры?

— Зачем тебе номер? Я буду ждать внизу.

— Ты каждый раз заставляешь меня повторять.

— Шестнадцатая. Четвертый этаж. Лепетиха повернулся и заковылял к дому.

Я подождал, когда дистанция между нами станет достаточной, и, прижимаясь к кустам, беззвучно пошел следом за ним. Он поднялся по ступеням подъезда, со скрипом открыл дверь и вошел внутрь. Я выждал минуту-другую, сделал приличный круг по соседним дворам, подошел к дому с противоположной стороны, пригибаясь, пробежал вдоль стены и запрыгнул на подиум подъезда. Вторично скрипнула дверь, и я проскочил в образовавшийся проем.

Успокоив дыхание, я стал подниматься по пахнущей кошками лестнице на площадку. В тусклом свете загаженной мухами лампочки я с трудом различил ряд исковерканных почтовых ящиков, широкую трубу мусоропровода, размашистые надписи на стенах красным и черным аэрозолями. На площадке, где находилась дверь лифта, света не было, и я, предупреждая возможный удар по голове, медленно обошел угол на расстоянии, прижимаясь спиной к почтовым ящикам.

— Лепетиха! — негромко позвал я. — Где ты там прячешься?

Никто не ответил. Я встал ближе к мусоропроводу, чтобы оказаться напротив двери лифта и в то же время подальше от нее, и почти без удивления, словно так оно и должно быть, увидел лежащего на полу человека. У меня не было с собой никакого иного источника света, кроме зажигалки. Я высек пламя. Оно отразилось в темной луже крови.

Лепетиха лежал лицом вниз, широко раскинув руки и ноги, будто летел в затяжном прыжке. Две пули вошли ему в спину, чуть ниже левой лопатки, третья пуля — в затылок. Этим выстрелом его скорее всего добили — так называемый контрольный выстрел, отличительный признак работы профессионального киллера, которым Лепетиха, к моему счастью, не являлся.

Я осторожно обошел труп, стараясь не наступить на лужу. «Отработанный материал, дерьмо», — вспомнил я свои слова, сказанные Лепетихе в порыве ярости. Так оно и вышло. Этот парень сделал свое дело, точнее, попытался сделать, и на том его роль в большом криминальном спектакле закончилась. Убийца дождался его в подъезде, убедился, что Лепетиха вернулся один, и в несколько секунд начинил свинцом. А тот, наивный, думал, что впереди у него обеспеченная и долгая жизнь, что он вернется домой, доложит о выполнении задания, помоется в душе, ляжет спать, а завтра с утра начнет проматывать гонорар с полной уверенностью, что скоро поступит новый заказ и точным выстрелом из кабины автомобиля он снова уложит кому-то неугодного человека.

Я, судорожно сглатывая, еще раз посмотрел на распростертое на полу тело. Рана от моего выстрела подсохла, и вокруг нее расползлась малиновым пятном гематома. Следователи будут долго ломать голову над ее происхождением и наверняка очень быстро закроют это дело, выдав привычное для нашего времени резюме: жертва очередной мафиозной разборки. И, в общем-то, будут правы.

Кто-то быстро привыкает к смерти. Я не могу. За прошедшую неделю рядом со мной погиб четвертый человек. Меня преследовало чувство, что я выпачкан в чужой крови с ног до головы, что за мной все время следят киллеры. Я медленно поднимался по лестнице, почти явственно ощущая, как мне в спину смотрит черный зрачок ствола. Когда же очередь дойдет до меня? Пот струйками стекал по телу и щекотал между лопаток. Я едва сдерживался, чтобы не вынуть из рюкзака «ТТ».

По колодцу с тихим воем заскользила кабина — кто-то вызвал лифт. Труп или уже обнаружили, или сейчас обнаружат. Поднимется шум, нагрянет милиция. Оперативная бригада станет осматривать подъезд, двор, прилегающую к дому улицу, задерживая подозрительных лиц. А я очень, очень подозрительное лицо.

Я замер, прижавшись к стене, и затаил дыхание. Было слышно, как на первом этаже раскрылись створки лифта, возникла недолгая пауза, затем по ступеням неторопливо зацокали каблуки. Это женщина. Сейчас она закричит, поднимет тревогу, вызовет милицию. Сколько у меня осталось времени? Минут пять от силы?

С первого этажа не доносилось ни звука. Я не слышал скрипа входной двери. Значит, женщина еще не вышла. Что она делает около трупа? Неужели рассматривает его?

Любопытство оказалось сильнее чувства предосторожности. Я начал медленно спускаться вниз. Кроссовки соприкасались с бетонными ступенями совершенно бесшумно. Придерживаясь руками за стену, я медленно приблизился к тому месту, где лежал Лепетиха, и одним глазом заглянул за угол. Рядом с трупом никого не было. Я сделал еще шаг, проскочил мимо дверей лифта и посмотрел на лестницу, ведущую к выходу. Молодая женщина в черном коротком сарафане и широкополой шляпе сделала какое-то движение рукой у почтовых ящиков, закрыла замок-«молнию» на сумочке, похожей на саквояж, повернулась на каблуках-шпильках и быстро вышла на улицу. Я мельком увидел ее бледное лицо и ярко накрашенные губы. Откуда она вышла, из какой квартиры? Куда пошла в такое позднее время? Может быть, проститутка от клиента? Очень похоже. Вот потому она вела себя так тихо — поднимать шум ей совсем некстати.

Я опять пошел наверх. Четвертый этаж. Шестнадцатая квартира. Без семи минут полночь. Я стоял перед дверью, обитой черным ледерином, сжимая во влажной ладони связку ключей, и, подавляя в себе желание побежать вниз, выскочить из этого дома в ночь и раствориться в ней, приставил ключ к замочной скважине.

Замок, как мне показалось, слишком громко клацнул. Я стиснул зубы, мысленно матеря его. Будь что будет, отступать поздно. Зашел в темную прихожую и неслышно прикрыл за собой дверь. Приложился к замочной скважине ухом. Тихо.

Через кухонное окно в коридор проникал свет уличного фонаря, и я видел очертания шкафа, дивана и телевизора в комнате. Чтобы не налететь сослепу на какой-нибудь предмет, я выставил вперед руки и зашел в комнату. Телефон я нашел сразу — он стоял на журнальном столике, и на его панели светились красные цифры: 23-57. Это встроенные часы. Система знакомая — что-то вроде «Панасоника». Верхние желтые кнопки — вызов памяти исходящих и приходящих номеров. Чтобы не оставить отпечатков, я коснулся ногтем кнопки «FIRE». Высветился телефонный номер, но не тот, который был мне нужен. Я принялся «листать память». На шестом или седьмом по счету номере я остановился. Вот он: 90-00-04.

Я возвратил индикатор в режим часов, подошел к окну и посмотрел вниз. У подъезда по-прежнему безлюдно и тихо. Время — полночь. Лепетиха верил, что в это время ему позвонит все та же незнакомая женщина и он доложит ей о выполнении задания. Нет, не позвонит по этому телефону Милосердова. Она уверена, что Лепетиха, как и я, убит. Все концы, значит, обрублены. Все следы смыты. И душа Милосердовой спокойна.

Я вернулся к телефону и, будто играясь, стал набирать: девять, ноль, ноль, еще ноль, еще… Дал сброс. Баловство. Еще не до конца утраченная детская жажда к хулиганству. Очень, конечно, хочется ей позвонить, но что я скажу? Вешайся, тварь, я тебя раскусил? И что потом? Я буду клацать зубами в трубку от бессильной злобы. Видит око, да зуб неймет. Трудно, очень трудно дотянуться до нее.

В прихожей я некоторое время стоял у двери, прислушиваясь к тишине. Потом открыл замок и, уже не оглядываясь, не прислушиваясь, не таясь, быстро вышел на площадку и побежал по ступеням вниз.

Как только я очутился на бульваре, где-то вдалеке завыла сирена. Ее звук нарастал с каждым мгновением. Пучки голубого света выхватили из темноты деревья и кусты. Я кинулся в ближайшие заросли, сел на землю, дожидаясь, когда две милицейские машины промчатся мимо меня. Значит, женщина в черном все-таки вызвала милицию.

Остаток ночи я провел на пляжном топчане.

28

Вернулся я в Судак, когда только начало светать. Улицы еще были пустынны, и от автовокзала я шел пешком, не беспокоясь, что меня случайно увидит Дима Моргун. Он наверняка был уверен, что меня уже нет в живых, и мне не хотелось разубеждать его в этом. Я хорошо понимал Эльвиру Милосердову: когда окружающие полагают, что ты отдал Богу душу, то жить при этом становится намного проще: словно стал невидимым. В самом деле, смерть — безупречное алиби. Пусть Моргун, Гурули и Милосердова считают, что Лепетиха выполнил задание и отправил меня на тот свет. В этом случае мой последующий шаг будет для них неожиданным, а внезапность, непредсказуемость — большое преимущество.

Я зашел в подъезд своего дома, вынул из почтового ящика свежую газету и, поднимаясь по лестнице, просмотрел заголовки. Вот это номер! На первой полосе — портрет мужчины с короткими седыми волосами, крупным носом и тонкими усиками. Может быть, фотообъектив немного исказил реальность, но самой заметной и крупной деталью портрета был мясистый, горбатый нос. Кажется, этого господина я видел на похоронах.

Я развернул газету и прочел заголовок. «ВИКТОР ГУРУЛИ: Я СУМЕЮ ВОЗРОДИТЬ „МИЛОСЕРДИЕ“ НА ЧЕСТНОЙ И СПРАВЕДЛИВОЙ ОСНОВЕ».

У меня едва хватило терпения на то, чтобы войти в квартиру, скинуть в прихожей кроссовки и рюкзак. Я сел в кресло и вонзил взгляд в газету.

«Дорогие крымчане, вкладчики АО „Милосердие“! Благодаря вашим усилиям, волне протеста, всколыхнувшей всю общественность, всех честных людей, с меня снято обвинение, и я на свободе. Пользуясь предоставленной мне газетной трибуной, я хочу однозначно заявить: убийство Эльвиры Милосердовой — а я по-прежнему убежден, что это заказное политическое убийство, — санкционировано нынешним руководством республики, верными ей силовыми структурами и осуществлено тесно связанными с ними мафиозными структурами. Эти, так сказать, борцы за справедливость не смогли смириться с тем, что благосостояние народа, вкладчиков АО, росло не благодаря „мудрой политике“ нынешних руководителей, а вопреки ей. Авторитет и всеобщая любовь, которые по праву заслужило „Милосердие“, стали костью в горле наших „отцов“. И они подло убили честнейшую женщину — Эльвиру Милосердову, всем смыслом жизни которой было служение своему народу.

Я заявляю, что никакие угрозы со стороны УВД республики не заставят меня сойти с пути, начатого Эльвирой, и объявляю о своем решении приступить к воссозданию акционерного общества «Милосердие». В ближайшее время я намерен взять под залог недвижимости у братских российских банков ссуду и начать выплату вкладчикам денег. В первую очередь будут обслужены ветераны Великой Отечественной войны, пенсионеры, инвалиды и многодетные семьи. Одновременно с этим АО «Милосердие» возобновляет прием вкладов от населения под высокие гарантированные проценты и продажу ценных бумаг.

Помыслы мои чисты и благородны! «Милосердие» возродится!

Генеральный директор АО «Милосердие» Виктор Гурули».

У меня даже дух перехватило от осознания масштабности надувательства и цинизма мошенников. Я расстелил газету на столе, стал резать на ней хлеб, колбасу и сыр, попутно еще раз просматривая текст. «Самое грустное заключается в том, — думал я, — что подавляющее большинство людей поверят этому Гурули и снова понесут деньги. Потом он набьет чемоданы валютой и тоже исчезнет — „утонет“, „помрет“ от пули наемного убийцы или уже без всякой маскировки помашет ручкой из-за границы. На его место встанет третий борец за благосостояние народа… Так будет продолжаться до тех пор, пока наш народ не поумнеет, не перестанет быть таким доверчивым. Но возможно ли это — перестать верить в мессию, в благотворительность, в милосердие? Если не верить, то что тогда останется? Зачем тогда жить?»

Я ходил по комнате, жуя бутерброд. Я знаю многое, знаю почти все об этих мошенниках, называющих себя акционерным обществом. Но у меня практически нет доказательств. Я знаю, что Моргун причастен к убийству на Диком острове, к «самоубийству» капитана яхты Караева, но не могу это доказать. Я знаю, что Милосердова живёт на бывшей номенклатурной даче в районе Барсучьей поляны, но не располагаю доказательствами этого. Я знаю, что Гурули и Милосердова наняли киллера, чтобы убить меня, и Лепетиха стрелял в моего гипсового двойника, но даже это также нуждается в доказательстве.

Доказывать каждую версию по отдельности можно до конца века. Я должен был найти оригинальный, непредсказуемый ход, который поставил бы Милосердову в безвыходное положение, вынудил бы ее поднять лапки кверху и раскрыть себя. Когда выяснится, что Эльвира жива-здорова, то сразу встанет вопрос: а кого в таком случае хоронили с такой помпой? Следственная группа обязательно проведет эксгумацию и начнет выяснять личность убитой. Причастность Эльвиры к этому убийству будет установлена без особых затруднений. А следом за ней потянутся и Гурули, и Моргун, и все остальные «шестерки», которые выслеживали, подставляли, убивали…

Оригинальный, непредсказуемый ход. Легко сказать — найти, но где его найдешь? Я знаю номер телефона — этого вроде бы достаточно, чтобы найти дачу, где сейчас скрывается Милосердова. А что дальше? Я никогда не видел Милосердову, разве что на фотографии школьных лет. Что я скажу молодой женщине, живущей на той даче? Здравствуйте, я знаю, что вы не умерли, вы — живая. В лучшем случае она вызовет «Скорую психиатрическую помощь». В худшем — ее телохранители закопают меня на территории дачи с дыркой в черепе.

Идея витала где-то рядом, но мне все никак не удавалось за нее ухватиться. Для начала надо выяснить адрес дачи. Я, не откладывая дела в долгий ящик, тотчас позвонил в справочную.

— Девушка! — сказал я, когда мне ответили. — Телефон есть, а вот адреса не знаю.

— Миллион двести тысяч купонов, — прогундосила телефонистка.

— Простите? — не понял я.

— Стоить это будет миллион двести! — нервно пояснила девушка.

«Хорошенькие у вас расценки», — подумал я, но все же согласился.

— Называйте номер вашего телефона и номер, по которому ищете адрес.

Я продиктовал.

— Ждите, я позвоню, — ответила девушка. Ждать пришлось недолго.

— Алло! — услышал я в трубке. — Вы заказывали адрес по телефону девяносто три ноля четыре?.. Адреса нет, этот номер закрыт и в справочнике не значится.

Я мысленно выругался.

— А счет? — зачем-то спросил я.

— Счет мы вам пришлем… И короткие гудки.

— Чтоб ты провалилась со своей платной услугой! — дал волю я своим чувствам.

Этого следовало ожидать. Телефонные номера номенклатурных дач, как и кабинетов высоких государственных чиновников, всегда шли в секретных списках и разглашению не подлежали.

— Хорошо спряталась Милосердова—Васильева, — пробормотал я. — С наскока не достанешь.

И тут меня осенило. В самом деле — Васильева! Наверняка Милосердова взяла паспорт Татьяны и живет под ее фамилией. Возраста они примерно одного, а внешность для молодой женщины — понятие относительное. При помощи макияжа, стрижки и укладки можно без особого труда добиться сходства с фотографией на паспорте. Она выбрала в качестве своей жертвы девушку, которую, как могло показаться, никто особенно разыскивать не станет. Бродяжка, наркоманка — кому она нужна? Но надо сымитировать ее розыск. Скажем, Татьяну Васильеву начал искать бывший любовник, друг или родственник. Надо припугнуть Милосердову, вынудить ее срочно отмазаться от фамилии Васильевой, как от кровавого пятна на своей одежде. А если на эту фамилию уже заказан авиабилет за границу, оформляются документы на вывоз валюты, если она уже крепко влипла с чужой фамилией?

Я даже притопнул от возбуждения и предчувствия удачной охоты. Милосердова никогда не видела меня в лицо, как, собственно, и я ее. А что, если мне самому сыграть роль родственника Татьяны Васильевой? И, встретившись с Милосердовой, сделать вид, что я признал в ней, скажем, двоюродную сестру? А чтобы это выглядело убедительно, придумать правдоподобную легенду: мол, никогда тебя, голубушка, не видел, всю жизнь мечтал встретиться, да вот выпал удобный случай — с другом приехал отдохнуть в Алушту, случайно узнал, что живешь недалеко — на Барсучьей поляне, и решил зайти. Убивать меня, тем более если я буду с Лешей, люди Милосердовой не станут — нет смысла вешать на себя лишний криминал из-за какого-то восторженного родственника. Выставить сразу же за дверь тоже не смогут — с родственником так не поступают. Им придется принять игру, которую я им буду навязывать. Рано или поздно Милосердова с головой зароется во лжи и выдаст сама себя.

Я уже хотел бежать на поиски Леши, но благоразумие взяло верх. Во-первых, я валился с ног от усталости, а во-вторых, рисковал попасться на глаза Моргуну, что намного бы осложнило воплощение в жизнь моей бредовой идеи.

29

Мне показалось, что чем громче кричишь, тем легче войти в образ и тем убедительнее получается.

— Алло! — до хрипоты в голосе кричал я. — Танюха, это ты?! Это Костик тебя беспокоит! Что значит — какой Костик? Васильев Костик, брательник твой!

Леша стоял рядом, привалившись плечом к стене, и от волнения грыз семечки, плюясь во все стороны.

Женщина, с которой я разговаривал, отвечала тихим, с придыхом голосом. Собственно, отвечала она весьма односложно — «да» и «нет», отчего мне нелегко было судить, въехала ли она в ситуацию, поняла ли, что ей на голову свалился родственник убитой Васильевой. Меня же, как писали классики, понесло, я вошел в раж и уже не мог остановиться:

— А мы здесь с дружком моим, с Лешиком, отдыхаем. А я о тебе совсем случайно узнал. С девчонкой одной из Кемерова познакомился, так она мне про тебя и рассказала. Говорит, Танька в Крым переехала, год уже там тащится. Ну, а как я твой телефон раздобыл — это вообще долгая история. Так сколько мы с тобой уже не виделись? Лет пятнадцать будет? Последний раз — это когда я после десятого класса к тетке Людке в Кемерово заезжал. Ты тогда еще в штанишки писала. Но ты меня хоть немножко помнишь? Смутно? А я тебя тоже не очень. Ну, ты как? Замуж вышла? Детишек нарожала? Еще нет?..

Милосердова понемногу раскачалась. Умная женщина и умеет собой владеть — этого у нее не отнимешь. Она стала смеяться, тонко сыграла, что наконец-таки вспомнила меня, а ее мама, то есть тетя Люда, много рассказывала ей обо мне и так далее. Я с восхищением воспринимал этот бред, удивляясь артистическому мастерству Милосердовой. А чему, в общем-то, я удивлялся? Женщина, сумевшая навесить лапшу на уши населению южной Украины, обязательно должна быть талантливой актрисой.

Леша на протяжении всего нашего милого разговора хватался за голову и делал страшные глаза. «Нервный парень, — подумал я мимоходом. — Его задача — изображать умное выражение на лице и поменьше говорить. Иначе завалит все дело».

— Так ты где живешь, сестричка? — спросил я, с трудом найдя паузу в бурном потоке ответной речи моей «сестрички». — Квартира или отдельный дом?

Я был уверен, что сейчас Милосердова начнет под любым предлогом отказывать мне во встрече, уклончиво отвечать на вопрос о месте своего жительства, но она неожиданно повела игру рискованно.

— Я живу на даче с друзьями, — ответила она. — Это, к сожалению, довольно далеко от моря, на Барсучьей поляне. Не слышал о такой?.. Но это все ерунда. Какие у тебя планы, дорогой Костик?

— Может, давай встретимся на берегу, посидим в кафе, вспомним молодость, — начал было я, но «сестричка» меня перебила.

— Все ясно, — ответила она. — Ты, как все мужчины, не оригинален. «Кафе», «посидим», «вспомним молодость», — передразнила она. — Где вы со своим Лешей остановились?

— В гостинице «Алушта», — мгновенно соврал я.

— Значит, так. Сдавайте номер, собирайте вещи и спускайтесь вниз. Через два часа за вами заедет мой шофер. Серебристого цвета «БМВ», номер — три тройки два ноля. Все очень просто. Запомнил?

— Три тройки два ноля, — весело повторил я, задним умом прикидывая, что они со мной и Лещей сделают: скинут в пропасть по дороге на Барсучью поляну или расстреляют прямо у входа в гостиницу?

Я повесил трубку и, все еще победно улыбаясь, вопросительно посмотрел на Лешу: мол, оцени мою находчивость. Но Леша не разделил моего показушного оптимизма.

— Ты сумасшедший, — сказал он с равнодушием обреченного и озвучил мои потаенные мысли: — В ближайшие три часа нас пристрелят и сбросят в пропасть.

— Точно! — кивнул я. — Именно пристрелят, а лишь потом сбросят. А я все голову ломал, что они сначала сделают.

— Пока не поздно, надо уносить ноги.

— А ты, оказывается, страшно нелюбопытен. Сейчас начнется самое интересное.

— Ну-ну, братишка, — покачал головой Леша. — Кажется, тебе надоела жизнь.

— Неужели ты меня оставишь одного? Леша вздохнул.

— Дать бы тебе по физиономии за подобные вопросы!

Я тронул его за плечо.

— Не сердись. Меньше всего мне хотелось бы рисковать тобой. Но кто знал, черт возьми, что она начнет играть по-крупному и пригласит нас к себе! Зато какие у тебя останутся впечатления от отпуска! Твои эскулапы от зависти позеленеют, когда ты им расскажешь, как раскусил саму Милосердову.

— Прежде чем они позеленеют, мой труп посинеет, — мрачным голосом ответил Леша. — Ладно, сколько той жизни! — махнул он рукой. — Давай руководи, великий комбинатор.

По пути к гостинице «Алушта» мы с Лешей договорились, как будем себя вести. Чтобы сильно не усложнять легенду, Леша представится врачом-анестезиологом, работающим в одной из московских районных больниц, а я — водителем троллейбуса. Ладони у меня мозолистые, при желании могу перейти на крутой шоферский жаргон — словом, эту роль я сыграю без особого труда.

В первом же отделении связи, которое попалось нам по пути, я отправил на домашний адрес Володи Кныша телеграмму: «28 августа, 12. 30, г. Алушта. Я и Леша едем в дачный поселок на Барсучьей поляне, где под именем Татьяны Васильевой скрывается Э. М. Ее телефон — 90-00-04. Если вечером не выйду на связь — считай меня коммунистом».

По мере нашего восхождения на эшафот нервы наши, казалось, напрягались до струнного звона. Леша сделал еще одну попытку отговорить меня от этой затеи. По его мнению, вполне достаточно было того, что мы засекли Милосердову, и теперь можно было незаметно ее пасти. Я даже не счел необходимым вступать в полемику. В ответ на мое несгибаемое упорство Леша взорвался и наговорил мне каких-то безобидных грубостей. Когда мы подошли к гостинице, он был хмур и скучен, и единственной умной инициативой его стало предложение долбарезнуть коньячка, чтобы, как он выразился, расслабиться и потрясти шарлатанов блестящим актерским мастерством и наглостью.

Мы потягивали «Белый аист» из пластиковых стаканчиков, сидя на горячих ступеньках парадного подъезда, и рассматривали людей, мельтешащих перед нашими глазами яркими цветными пятнами, как бабочки на лугу. Они очень напоминали хаотическое движение моих мыслей.

— Не приедут, — зевнув, высказал предположение Леша и стал рассматривать рыжего муравья, который ползал по стенке стаканчика и в конце концов увяз в коньячной капле.

Я промолчал. Мне не хотелось рушить и без того слабую надежду друга. Я был уверен, что Милосердова обязательно пришлет за нами машину. Телефонный звонок и мой разговор с ней не могли не насторожить ее. Умная, умеющая детально планировать и прогнозировать свои ходы, эта женщина должна была заинтересоваться мной и выяснить, насколько я опасен для нее, что я знаю, догадываюсь или нет, что под именем Татьяны Васильевой скрывается другой человек.

— Пушка у тебя есть?

— Что? — не сразу понял я. Бандитский сленг из уст мягкого и миролюбивого анестезиолога звучал неестественно и даже смешно. — Пушка? Кажется, ты собираешься дорого продать свою жизнь.

— Все веселишься, хихикаешь, — мрачным тоном заметил Леша и проглотил коньяк вместе с муравьем.

— Это нонсенс — ехать в гости к своей любимой сестричке с пистолетом.

— Ну-ну, — криво усмехнулся Леша. — Когда твоя любимая сестричка подвесит тебя к потолку за яйца и разожжет под тобой костер, тогда и поспорим, нонсенс это или нет.

Мы млели на ступеньках еще не меньше часа и вместе с тенью сдвигались все ближе к середине лестницы, пока не стали мешать отдыхающим суетиться. Когда меня кто-то задел по затылку большой дорожной сумкой, я предложил Леше перейти на лавочку в сквере, но Леша меня не услышал и, раскрыв рот, смотрел на серебристый «БМВ», который на малом ходу приближался к стоянке. Три тройки два ноля!

Леша хотел вскочить на ноги, но я схватил его за локоть.

— Сиди, не дергайся. Сам подойдет. Автомобиль остановился в тени большого бука. Водитель — худощавый мужчина средних лет с рыжими усами — некоторое время еще сидел за рулем» поглядывая по сторонам, затем вышел, сунул руки в карманы, поплевал, постучал ногой по колесу. Леша заерзал.

— Он сейчас уедет, — проявил он неожиданное беспокойство.

— Вот мы и проверим, насколько серьезно Милосердова нас восприняла.

Мы продолжали сидеть на ступеньках. Мужчина явно заметил нас, но не показывал виду, что наблюдает за нами. Он прислонился к серебристому капоту и стал курить.

— Надо подойти, — зашептал Леша.

— Сидим! — приказал я.

Водитель докурил, кинул окурок под ноги и не спеша пошел к нам.

— У вас что, от жары задницы к ступеням приварились? — спросил он.

Многообещающее начало. Мы с Лешей переглянулись.

— А почему так грубо? — поинтересовался я.

— Не надо делать вид, что меня только что заметили. Поехали!

— Никак не пойму, почему моя сестричка взяла себе такого сердитого крокодила, — сказал я Леше, поднимаясь со ступенек. — Послушай, приятель, а долго ехать?

Водитель не ответил, вразвалочку пошел к машине, вращая на указательном пальце связку ключей. Леша толкнул меня в бок и показал кулак. Я скривился, как от зубной боли, не принимая его жеста. Злость всегда помогает мне держаться уверенно в сложных ситуациях, а заискивать перед незнакомым крокодилом, который откровенно и без особых причин хамит, я не привык.

Мы с Лешей сели на заднее сиденье и буквально утонули в нем. Я не видел даже водительского затылка — он был спрятан за высокой спинкой сиденья. Машина с приглушенным гулом рванула с места. Леша на секунду потерял равновесие, хотел ухватиться за дверную ручку-подлокотник, но промахнулся и с щелчком открыл вмонтированную в дверь пепельницу.

— Попрошу не курить, — подал голос водитель.

— Послушай, — не удержался я, — а почему ты такой нервный? Может быть, тебе заплатить, чтобы ты заткнулся?

Ну все, одного врага мы уже заполучили. Водитель стал срывать злость на рычаге передач и руле, отчего машина жалобно повизгивала и дергалась из стороны в сторону. Некоторое время я сидел молча, подыскивая в уме точные сравнения и образы, которые можно было бы запустить в ответ на очередное хамство нашего извозчика. Когда мы выскочили на Ялтинское шоссе, я прилип к стеклу, чтобы запомнить дорогу, но водитель неожиданно развернулся и снова погнал в центр города. Я понял: он проверял, нет ли за нами хвоста.

Минут пятнадцать мы кружили по алуштинским улочкам, и я не преминул съязвить:

— Похоже, дружище, что ты забыл дорогу. Водитель наверняка бы ответил, если бы в этот момент не включился зуммер портативной радиостанции, лежащей на приборном щитке. Он поднес аппарат к губам:

— Слушаю!

— Ну как там? — задребезжала радиостанция женским голосом.

— Едем… Порядок.

Женщина — а это наверняка была сама Милосердова, с которой я разговаривал по телефону, — понимала, что ее разговор с водителем мы с Лешей прекрасно слышим, и добавила уже специально для нас:

— Тогда передай братишке мой воздушный поцелуй.

— Ага, — ответил водила сквозь зубы. — Сейчас. — И положил радиостанцию на щиток.

— А как же поцелуй? — напомнил я, касаясь тугого плеча водителя.

Он едва успел увернуться от встречного «КамАЗа» и так сильно скрипнул зубами, что, должно быть, рот его наполнился костной крошкой. У меня невыносимо чесались руки. Я уже вполне осознавал наше с Лешей обреченное состояние, а когда терять уже нечего, можно смело срываться с цепи — хуже не будет.

Леша, по-моему, чувствовал себя скверно. Он глубоко увяз в мягком сиденье и с напряженным лицом смотрел на свои руки, сцепленные в замок. Ему больше не о чем было думать, как о своей участи и своей роковой ошибке, когда он имел несчастье познакомиться со мной и отдал свой отпуск в жертву моим авантюрам.

Некоторую часть пути мы ехали молча. Водитель напоминал мне атомную бомбу, снятую со всех предохранителей и готовую к подрыву, и я посчитал разумным пока не прикасаться к нему. Дорога серпантином уходила вверх, и на каждом крутом вираже машина пронзительно визжала колесами. Под нами сверкала лазурная гладь моря. Кипарисы, взмывая вверх из можжевелового ковра, подпирали небо. Пейзаж вокруг нас был изумительным и действовал умиротворяюще.

— Послушай, дружище, — снова обратился я к водителю, но уже с гуманной интонацией в голосе. — А почему поляну назвали Барсучьей? Там, должно быть, повсюду барсуки пасутся?

Водитель, разумеется, продолжал молчать, как восковая фигура. Леша тоже упорно не желал поддерживать беседу. Я заскучал. В стремительном развитии событий образовался провал, и я завис в нем.

Стало сумрачно — мы въехали в лесную зону. Я обратил внимание, что навстречу нам не проехало ни одной машины. С правой стороны дороги мелькнул указательный знак: «Барсучья поляна — 7 км».

Внезапно водитель свернул с шоссе на фунтовую дорогу. Под колесами захрустел гравий.

Переваливаясь с боку на бок, «БМВ» на низкой скорости преодолевал глубокие промоины.

— Во время дождей здесь, наверное, не проедешь, — заметил я.

Я сам себе напоминал говорящую куклу. Что тут еще надо выяснять? Милосердова не такая глупая, чтобы принять нас в том же доме, куда я звонил ей из Алушты. «Ум — отличительная черта сильных мира сего, — сказал я себе. — А этим качеством, увы, я не обладаю в той мере, в какой бы мне этого хотелось. И за это буду бит… Вот только Лешку жалко. За что страдает парень? Всю жизнь посвятил тому, чтобы уменьшить страдания людей, а сам получит по балде, считай, ни за что».

Еще можно было остановить развитие событий, схватить водилу за горло, затолкать его в багажник, вернуться вниз и там заставить его рассказать все о Милосердовой. Даже если при нем была пушка, он вряд ли сумел бы ею эффективно воспользоваться. Сейчас он был занят сложной дорогой и не слишком контролировал нас с Лешей. Но в таком случае я бы испортил интереснейшую игру и скорее всего упустил бы Эльвиру. Водила уже доложил ей, что мы едем, и наше исчезновение непременно спугнуло бы ее. Я тяжко вздохнул, признавая, что надеяться теперь осталось на чудо да наши с Лешей кулаки. Даже от Кныша теперь вряд ли стоило ждать помощи — на Барсучьей поляне он нас не найдет, а когда найдет в глубине этого горного леса, уже может быть поздно.

Подозреваю, что подобные мысли начиняли сейчас мозги моего славного анестезиолога. Я невольно положил свою руку на его ладонь и легко сжал. Леша вымученно улыбнулся.

Мы еще раз свернули и выехали на какую-то допотопную дорогу, возможно, вымощенную булыжником, но засыпанную сверху толстым слоем опавших листьев. Я даже не заметил, как машина подъехала к мощной, покрытой мхом стене, сложенной из крупных камней. Такую стену в десяти шагах от себя не увидишь. Откуда здесь этот древний крепостной бастион?

Водитель посигналил. Между могучими буками, которые как будто опирались о стену, дрогнули глухие железные ворота, беззвучно распахнулись створки. Мы въехали на территорию бастиона, которая мало чем отличалась от леса, окружавшего его. Те же высокорослые деревья, полумрак, создаваемый исполинскими кронами, пружинистый ковер из опавших листьев под колесами.

Водитель остановил машину и, не приглашая следовать за собой, вышел наружу.

— А мы чего сидим? — спросил я, глядя, как он вразвалочку идет вперед, к едва заметному среди деревьев деревянному двухэтажному дому с широкой верандой и мансардой. — Пошли, расцелуемся с сестричкой.

— Тут нас и прикончат, — вслух подумал Леша.

Я чувствовал, как во мне растет напряжение, как стало учащенно биться сердце и его удары отзываются в висках. Сейчас мы встретимся с Эльвирой Милосердовой, над могильной плитой которой все еще рыдают несчастные дураки. Сейчас я поцелую женщину, которая по своей воле похоронила свое имя и, как в фильме ужасов, переселилась в душу безвинной девчонки, убитой по сценарию на Диком острове. Сейчас я начну играть сложнейшую роль из тех, которые мне когда-либо выпадали.

Легкий ветерок прошелся по верхушкам деревьев. Запахло прелыми листьями и влажным мхом. Где-то далеко заголосила кукушка, и я невольно поднес руку с часами к глазам. Как ни странно, было ровно три часа.

Леша толкнул меня в бок и показал глазами вперед. Перед верандой, на площадке, обозначенной угловатой кладкой из красного кирпича, стоял бело-голубой джип «Мицубиси». Прислонившись к нему спиной, скрестив на груди руки и кокетливо поставив каблук на широкое колесо, стояла молодая женщина, одетая в плотно облегающие кожаные джинсы, напоминающие брюки для верховой езды, и в просторную белую рубашку, слишком смело расстегнутую на груди. Ее темные волосы были аккуратно зачесаны назад и свернуты тугим клубком на затылке. На бледном, лишенном какой бы то ни было косметики лице огнем полыхали ярко-красные губы.

Я узнал ее. Это была та самая женщина, которую я видел у почтовых ящиков в подъезде, где убили Лепетиху.

30

— Наконец-то! — воскликнула Эльвира, глядя то на меня, то на Лешу, и не очень решительно остановила взгляд на мне. — Объявился мой голубчик, родственничек!

Она раскинула руки в стороны, принимая меня в свои объятия. Мы довольно тепло потискали друг друга.

— Ну, — сказала она, чуть отстранясь, — дай же тебя рассмотреть как следует.

Она здорово играла и тем самым помогала мне. Я стал забывать, что передо мной хитрая преступница, и уже почти воспринимал Эльвиру в самом деле как свою дальнюю родственницу.

— По-моему, мы с тобой похожи, — сделала вывод она, насмотревшись на меня вдоволь.

— А ты сильно изменилась.

— Надеюсь, в лучшую сторону?

— Конечно! Такая красавица! Ты была совсем другой.

Я помогал ей. Было заметно, что, несмотря на мастерство перевоплощения, Эльвира первую минуту волновалась: как я отреагирую, увидев ее? Ведь в ее понятии я действительно был неожиданно свалившимся на голову двоюродным братом Татьяны Васильевой. А вдруг сразу пойму, что передо мной чужая женщина, самозванка?

Она расслабилась, снова поцеловала меня в щеку, оставив жирный отпечаток.

— А это, — перевела она взгляд на Лешу, который тенью стоял рядом со мной, — надо понимать, твой друг Лешка?

Леша изобразил какую-то ужасную улыбку, протянул Эльвире руку и сотворил уродливый реверанс.

— А у тебя симпатичный друг, — многозначительно сказала Эльвира.

— Да я и сам ничего.

— Ну, пойдем в дом, — хлопнула она в ладони, взяла нас обоих под руки и повела к веранде. — Сейчас будем вкусно кушать и пьянствовать. Ты мартини пьешь, Костик?

Я снова оценил мастерство игры. Была бы у меня в самом деле такая сестра! Я оглянулся, чтобы посмотреть в глаза крокодилу, которому следовало бы поучиться вежливости у своей хозяйки, но того уже и след простыл.

Мы поднялись на веранду и оттуда через широкие двустворчатые двери из красного дерева вошли в просторный холл. Покрытый лаком дорогой паркет, мягкая мебель, обитая кожей, напольные вазы с цветами. На второй этаж вела деревянная лестница, перила которой поддерживали резные амурчики. У меня перехватило дух.

— Неплохо ты устроилась, — произнес я. —Это я сюда тебе звонил?

— Не совсем, — ответила Эльвира. — Ты звонил в офис на Барсучьей поляне, а в этом доме я живу.

— И далеко отсюда офис?

— Можно пройти пешком через лес, что я часто делаю. А можно и на машине по грунтовке. Полчаса езды от силы.

— А кто жил здесь до тебя?

— Есть версия, что этот дом построил для своей любовницы Чехов. Потом это была дача кого-то из советских наркомов… Слушай, Костик, ты все какой-то ерундой интересуешься. Идем наверх, я покажу вам ваши комнаты.

— Наши комнаты? — удивился я. — А для чего нам нужны комнаты?

— А вы разве ко мне только на день приехали? Поживете несколько дней, подышите горным воздухом, отдохнете от курортной жары и суеты.

Я понял, что сопротивляться было бесполезно. Мы с Лешей, стараясь мягче ступать по сверкающей лаком лестнице, стали подниматься за Эльвирой. За ней шлейфом тянулся запах дорогих духов.

— А где, кстати, ваши вещи? — спросила она, не оборачиваясь.

Леша хотел что-то вякнуть, но я опередил его:

— А какие вещи могут быть у двух бродяг? Два старых рюкзака с рыболовными снастями — так мы их в камере хранения гостиницы оставили.

— Мы ведь не знали, что вы нас у себя оставите, — наконец вставил Леша.

— Давай сразу на «ты», — предложила Эльвира Леше. — Терпеть не могу, когда меня называют на «вы» или по имени-отчеству… Сейчас налево.

Мы зашли в коридор, и Эльвира открыла первую дверь. Маленькая уютная комната со скошенным потолком, обитым мореной вагонкой, диван, два кресла, телевизор. Из распахнутого настежь окна струилась прохлада, слабо колыхалась прозрачная занавеска.

— Это комната для Леши, — сказала Эльвира.

— Как для Леши? Мы разве будем жить в разных комнатах? — спросил я.

— Конечно! Это в своей гостинице будете жить в одном номере. У меня достаточно места.

Леша поймал мой взгляд и пожал плечами: мол, ничего не попишешь, старик, нас разлучают. Такой поворот событий меня не устраивал. Поодиночке нам свернут головы намного быстрее, чем я предполагал.

Эльвира, догадавшись, что я намерен ей возразить, взяла меня под руку и решительным тоном сказала:

— Никаких протестов не принимаю. Вы мои гости и будьте добры подчиняться моим требованиям. Идем, не упирайся, не то я заподозрю тебя в склонности… В общем, не падай в моих глазах, братишка.

Мне нечем было крыть. Комната, предназначенная мне, находилась в самом конце коридора и мало чем отличалась от Лешиной.

— Оставляю тебя на полчаса, — сказала Эльвира, когда я зашел в комнату. — Душ на первом этаже в правом крыле. Мойтесь, отдыхайте, а потом спускайтесь в гостиную. — Она коснулась пальцами нательного золотого крестика. — Там и поговорим обо всем.

И закрыла за собой дверь.

Через две минуты, наскоро исследовав комнату и то, что находилось под окном, я уже был у Леши.

— Слушай, ну мы влипли! — начал было Леша, но я тотчас закрыл его рот рукой и показал пальцем на стены и потолки. Леша не сразу понял, что здесь нас могут подслушать.

— Да, действительно влипли, — ответил я, рассматривая апартаменты. — Хотели на пару часов заехать, а придется гостить на всю катушку.

Эта фраза прозвучала ужасно фальшиво, но я надеялся, что за нами еще не успели установить жесткий контроль.

Леша вопросительно глянул на меня. Я развел руками: мол, получили, что хотели. Меня, кажется, в самом деле приняли за родственника Васильевой и, надо полагать, убьют не сразу.

— Как тебе моя сестричка? — спросил я, заглядывая под диван и кресла.

— Красивая женщина, — сдержанно оценил

Эльвиру Леша.

— Не то слово… — Я выглянул в окно, посмотрел вниз, по сторонам, наверх, сел на подоконник, достал блокнот, ручку и написал: «ПОД НАШИМИ ОКНАМИ КАРНИЗ», а вслух добавил: — Она просто красавица!

Леша прочитал, тоже выглянул в окно и показал мне большой палец. Он понял: в случае необходимости мы можем перейти друг к другу по карнизу.

Продолжать разговор в такой манере было просто невыносимо, и я предложил:

— А не прогуляться ли нам по лесу перед обедом?

— Отличная идея! — поддержал Леша. Мы вышли из комнаты. Коридор был пуст.

Стараясь ступать тихо, мы вышли к лестнице, спустились по ней в холл. Никого. Лесная тишина царствовала в этом роскошном лаково-деревянном доме.

* * *

— Вот как все просто, — сказал я, направляясь через веранду к выходу, но явно поторопился обрадоваться. В дверном проеме неожиданно выросла фигура водителя. На плече, стволом кверху, он держал винтовку «гаранд», напоминающую гобой, сделанный из дорогого дерева.

— Вернитесь назад, — сказал он спокойно.

— Разве мы не можем выйти? — зачем-то уточнил я, хотя и без того было ясно, что не можем.

— Не создавайте себе лишних проблем.

— Это арест?

— Это в целях вашей личной безопасности, — ответил водитель и предупредительно качнул прикладом.

— Вопросов больше не имеем, — ответил я и дал задний ход.

Так поговорить нам толком и не удалось. Мы снова закрылись в комнате Леши. Помрачневший анестезиолог улегся на диван, а я молча ходил из утла в угол. Мы лишь обменивались взглядами. Потом я снова вырвал из блокнота лист и написал на нем: «ЗА ОБЕДОМ Я НАПЬЮСЬ». Леша равнодушно прочел записку. Боюсь, что он не понял, что я имел в виду совсем другое. Его больше волновала собственная судьба.

31

— Это Альгис, наш охранник, по совместительству — водитель. Он будет заботиться о вашей безопасности. Это Самуил, он ведет все хозяйственные дела. Это Роза. Она помогает готовить и следит за парком…

Эльвира представляла нам собравшихся за столом обитателей особняка. Крокодил Альгис, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть, лицемерно улыбнулся и протянул мне руку, когда хозяйка стола назвала его имя. Я с некоторым содроганием пожал его сухую, как несвежая горбушка хлеба, ладонь, представляя, что с подобной улыбочкой он может навести на меня прицел своего «гаранда». Чернявый, бритый наголо Самуил не произвел на меня особого впечатления. Он пожимал мне и Леше руку, не поднимая глаз, как бы походя, словно в это время был занят чем-то несоизмеримо более важным. Повариха Роза напоминала директора ресторана — она была необъятна по ширине, отягощена колоссальной грудью и золотыми цепями, сережками, кольцами и браслетами. Голова ее, увенчанная взбитой пышной прической, добросовестно склеенной лаком, казалась безобразно огромной даже в сравнении с внушительными размерами тела.

Еще две личности — плечистые, коротко стриженные молодцы сидели на краю стола, но Эльвира не посчитала необходимым представлять нам их. Они почти ничего не ели и пили только «Фанту».

— Накладывайте, — сказала мне Роза, улыбнувшись толстыми фиолетовыми губами.

— Обязательно наложу, — пообещал я.

— Самуил, налей гостям! — Эльвира провела рукой над столом. — Что будет пить мой дорогой братик?

— Водку!

— А Леша?

— Винца бы неплохо, — не совсем уверенно отозвался Леша. Должно быть, он чувствовал себя так же, как предводитель дворянства на свадьбе

Остапа. То есть с соблазном смотрел на халяву, но знал, что скоро, возможно, будут бить.

Первую рюмку я выпил до дна, с удовольствием закусил маслинкой и скривил физиономию.

— Что-нибудь не так? — деланно забеспокоилась Эльвира.

— Мне бы запить чем-нибудь…

— Роза, налей Костику боржоми.

Директор ресторана колыхнула своим невероятным бюстом, потянулась за бутылкой с минералкой и уже собралась было налить мне воды в высокий хрустальный фужер, как я накрыл его сверху ладонью.

— Нет, эта посудинка для меня маловата. Мне бы… — Я поискал глазами вокруг и увидел на сервировочном столе обычную железную кружку. — Вот это то, что мне нужно.

Простой и проверенный на практике метод имитации употребления спиртного: я вместе со всеми поднимаю очередной тост и, не проглатывая водку, подношу к губам кружку, делая вид, что запиваю. Водка, вместо того чтобы наполнять мой желудок, постепенно наполняет кружку. Проблема только в том, чтобы время от времени незаметно опорожнять посудину.

Леша совсем сник. От предчувствия экзекуции у него начисто пропал аппетит. Он вяло тыкал вилкой в тарелку, пытаясь подцепить скользкую грибную шляпку. Чтобы хоть немного привести его в чувство, пришлось наступить ему на ногу.

— У меня есть тост! — сказал я, поднимаясь из-за стола.

Я распалял себя, внушая, что в самом деле уже пьян, что мне весело и беззаботно. Внушение подействовало. Я чувствовал, как горят мои щеки и стремительно повышается настроение.

— Друзья! — сказал я, глядя почему-то на Альгиса. — Так уж получилось, что мы с Танюхой живем далеко друг от друга. Она — в Кемерове, я — в Москве. И потому мы так непростительно редко встречаемся: Последний раз это случилось, если не ошибаюсь, пятнадцать лет назад…

Я врал без запинки, с пафосом и выражением. Эльвира с легкой улыбкой смотрела в свою тарелку. Бокал с шампанским в ее руке не дрожал, не покачивался, стоял, как факел в руке статуи Свободы. Вот это выдержка! Самуил тоже вел себя вполне естественно — откинувшись на спинку стула, ковырял спичкой в зубах. Черный двубортный пиджак с шелковыми лацканами расстегнул, белую рубашку — тоже, и из-под нее выглядывала грудь, поросшая черными курчавыми волосами. Роза продолжала есть, хмыкая время от времени, словно возмущалась, что я столько лет не удостаивал сестричку своим вниманием. Бритоголовые с бесстрастными лицами рассматривали потолок и стены.

— За тебя, дорогая Танюха! — завершил я свою речь. — За то, что ты превратилась в прекрасного лебедя, уверенно идешь по жизни и не забываешь своих родных!

— Ты намекаешь на то, что раньше я была гадким утенком? — подняв глаза, спросила Эльвира.

Опасный вопрос. Эльвира пыталась выяснить, насколько хорошо я запомнил ее в школьные годы, когда, по моей легенде, мы виделись в последний раз.

— А разве не так? Тебя даже твоя мама утенком называла. Как сейчас помню.

— У шестнадцатилетних мальчиков, каким ты был тогда, извращенное понятие о красоте, — ответила Эльвира, пряча улыбку в бокале с шампанским. — Мама меня действительно называла утенком, но она вкладывала в это слово совсем иной смысл.

— А меня в детстве мама называла воробышком, — сказала Роза, хохотнула и качнула бюстом.

— А я был Робин Гуд, — с сильным акцентом произнес Самуил. — Старший брат так говорил, папа так говорил, мама так говорил, бабушка с дедушкой…

— Потому вы и стали работать с моей сестрицей, — умозаключил я.

Шутка получилась неудачной. Роза не знала, хихикать или не стоит. Эльвира сделала вид, что не поняла моих слов. Самуил же нервно дернул рукой и задел рюмку. Лицо его побагровело. Мне захотелось вылить на него холодной минералки. Крокодил Альгис посмотрел на меня и усмехнулся. Его взгляд показался мне непозволительно умным. Леша уставился взглядом побитой собаки на Эльвиру, словно мысленно просил у нее прощения за мою невоспитанность. Словом, народ реагировал правильно.

Я предложил еще один тост — банальнее не бывает — и опять сымитировал свою ненасытную жажду к водке. Леша склонился над моим ухом и прошептал:

— Старичок, притормози!

Вот чудак! Он не понял меня и, как все остальные, решил, что я кидаю рюмку за рюмкой. Я отрицательно покачал головой, похлопал его по плечу и опрокинул на скатерть бокал с боржоми. Роза тотчас сделала вывод: «Он такой заводной!» — и сгребла остатки «оливье» на свою тарелку.

— Ну, рассказывай! — сказал я Эльвире, энергично работая челюстями. — Как твоя маманя поживает? Она все еще работает акушеркой?

— Мама умерла, — спокойно ответила Эльвира.

— Правда? — Я чуть не поперхнулся. — А я не знал.

— Ты много чего еще не знаешь, — добавила Эльвира.

— И давно умерла?

— Месяц назад.

— Надо же! А мои предки неделю назад от нее письмо получили.

— Это у нас так почта работает.

— Нет, почта здесь ни при чем! — Я вытер губы салфеткой и снова потянулся к графину с водкой. Кружка, стоящая по левую руку, уже была наполнена почти до краев. — Почта здесь вовсе ни при чем, — повторил я. — Это письмо передали с проводницей поезда. Ты что-то путаешь.

— Мне жаль, — не меняя тона и выражения на лице, ответила Эльвира. — Жаль, что ты узнал правду. Я не хотела травмировать твоих предков. Мать написала это письмо три месяца назад, а я отправила его только после ее смерти.

Мы несли полную чушь, но делали это с достоинством и завидным самообладанием. Точнее, завидное самообладание проявляла только Эльвира, так как ей приходилось обороняться, мгновенно придумывать ответы и при этом не противоречить самой себе.

— Рассказали бы вы лучше о себе, — пришла на помощь хозяйке Роза.

— О себе? — переспросил я, делая вид, что мой взгляд плывет и я никак не могу навести на крупнотелую женщину резкость. — О себе нескромно. Пусть лучше Танюха обо мне расскажет.

— А что я о тебе знаю? — пожала плечами Эльвира. — За пятнадцать лет ни письма, ни открытки.

— Как это — ни письма, ни открытки?! — вспылил я. — А бандероль с конфетами «Красный Октябрь» на Новый год? А свитер ручной вязки на 8 Марта?

— Врешь ты все, — ответила Эльвира и снова пригубила бокал. — Не было ни конфет, ни свитера. У меня такое ощущение, что ты говоришь не о себе, а о ком-то другом.

Змея! Голыми руками не схватишь!

— Ну вот! — развел я руками и как бы нечаянно скинул на пол кружку и графин с водкой. Графин лопнул, как маленькая бомба, разбрасывая осколки во все стороны. Кружка жалобно звякнула и закатилась под стол. Подо мной растеклась большая лужа, и резкий запах водки повис над столом.

— Э-э-э-э! — протянул Самуил и покачал головой.

— Костик, ты пьян, — сказала Эльвира. Лицо ее изменилось. Она посчитала, что перед сильно выпившим человеком можно расслабиться и уже так бурно не играть осчастливленную приездом брата сестру. Она смотрела на меня ледяным взглядом.

Я криво ухмыльнулся и погрозил ей пальцем.

— Не сердись. У каждого есть свои пороки.

— О пороках первым начинает говорить тот, кто сам от них же и страдает. — Эльвира глянула на одного из бритоголовых и щелкнула пальцами. Тот беззвучно встал из-за стола, вышел в другую комнату. Через минуту безликая, безмолвная и тихая, как тень, девушка торопливо убирала шваброй лужу водки у моих ног.

— Господа, у меня есть тост! — заорал я, с грохотом отодвигая от себя стул и протягивая руку за графином, стоящим напротив Самуила.

— Ну-ка, ну-ка! — оживилась Роза и в свою очередь потянулась за селедкой. — Очень интересно.

— А мне кажется, что сегодня от моего братца уже ничего интересного мы не услышим, — поддела меня «сестричка».

— Ошибаешься, голубушка! — возразил я и посмотрел на Эльвиру сквозь рюмку с водкой. — Я еще много чего могу всем рассказать. Но сейчас я хочу поднять тост за юность Танюхи — те прекрасные годы, которые канули в прошлое безвозвратно…

— Ах! — вздохнула Роза, скосила глаза, посмотрев на свою грудь, и двумя пальцами вытащила кончик золотой цепочки, зажатый могучими шарами, как в кулаке. — Прямо слезу вышибает.

— Я хорошо помню, какой она была неуправляемой, взбалмошной девчонкой, — продолжал я, ритмично, как маятник, раскачиваясь над столом. — Как сходила с ума тетка Люда — царство ей небесное! — когда Танюха связалась с хиппи. Это же был вызов, самый смелый крик моды — тонкий кожаный шнурок на голове, прямые длинные волосы с прямым пробором, потертые курточки, джинсики в обтягу и всевозможные «фенечки». Я тогда так и думал, что эта тяга к вольнодумству, к романтике, к бескорыстию и свободной любви останется в твоей душе навсегда. А поэтому позволь мне подарить тебе маленький сувенир, как память о том золотом времени.

Я вышел из-за стола и нетвердой походкой пошел к Эльвире, доставая из кармана кожаную «фенечку» убитой Васильевой. Милосердова с легкой иронией следила за моими телодвижениями. Я приблизился к ней, встал у ее ног на одно колено и надел «фенечку» ей на шею.

— Подвинься, не видно, что там, — сказал Самуил.

Эльвира, опустив голову вниз, рассматривала сумочку. Вряд ли она видела раньше эту штуку.

Только убийца Васильевой мог узнать «фенечку», но среди этих людей его не было.

Я выпил — на этот раз по-настоящему. Изображая чрезмерный труд, вернулся на свое место, походя задев беспрестанно жующую Розу.

— Какой миленький ридикюльчик! — воскликнула Роза, глядя на Эльвиру.

Милосердова медленно поднялась, держа в руке бокал.

— Я очень тронута, — сказала она негромко. — Спасибо. Сумочка в самом деле просто замечательная. И совсем неважно, что я никогда не интересовалась хиппи, никогда не носила потертых джинсиков, как ты говоришь, и веревочек на лбу. Важно твое внимание.

Я, проливая мимо, наполнял свою рюмку, делая вид, что озабочен лишь водкой. То, что сейчас говорила Эльвира, не вписывалось ни в какую логику. Я не сомневался в том, что она будет изо всех сил изображать из себя Татьяну Васильеву, хватаясь за каждую соломинку, впитывая в себя каждый новый факт из ее биографии. Но что с ней случилось? Она же, по сути, топит себя!

— Наверное, у тебя что-то с памятью, — продолжала Эльвира. — Или же ты меня с кем-то спутал. Я никогда не была взбалмошной, как ты говоришь. Я была усидчивой и старательной школьницей, любила литературу и информатику.

— Правда? — Я захлопал глазами. — Что время делает с человеком!

— А чтобы ты почаще вспоминал меня, — тем же вкрадчивым голосом произнесла Эльвира, — хочу подарить тебе очень дорогую мне фотографию.

Она встала и, цокая каблуками по паркету, пошла ко мне. Я тоже встал, изобразил потерю равновесия и сел на колени Леше. Эльвира свернула губки, наклонилась ко мне и поцеловала, как покойника, в лоб.

— Сеструха! — рявкнул я, порываясь произвести ответный поцелуй, но Леша предусмотрительно схватил меня обеими руками за живот. — Да я за тебя, понимаешь, всю жизнь…

— Смотри, — перебила меня Эльвира, водя пальцем, тяжелым от золотых перстней, по снимку. — Вот это, в сарафанчике и с бантами, я. А этот толстяк — кто, не догадываешься?

Я смотрел на снимок, где совсем юная Эльвира стояла рядом с мальчиком, не в меру упитанным, подстриженным почти «под ноль», в майке, туго натянутой на животике, в стоптанных домашних тапочках и спортивных брючках, оттопыренных на коленях.

— Кто? — повторил я и пожал плечами. — Не догадываюсь.

— Это ты, мой дорогой двоюродный братик.

— Правда? — почему-то удивился я. — Надо же, какой кругленький. А сейчас худой, как сушеная вобла. Что жизнь делает с людьми!

Эльвира вернулась на свое место. Мне нужен был тайм-аут, чтобы разобраться во всей этой мешанине, от которой у меня уже мозги сдвигались набекрень. Кто кого, черт возьми, надувает? Я — Эльвиру или она — меня?

Самуил опять принялся ковырять в зубах, пристально глядя на меня. Роза, мало интересуясь снимками и родственными отношениями, уминала куриные окорочка. Альгис, подперев голову кулаком, как роденовский «Мыслитель», то ли дремал, то ли рассматривал обнаженную мадонну на тарелке, тщательно вытертой хлебной коркой.

Мне больше ничего не оставалось, как снова потянуться за графином. На этот раз мне нестерпимо захотелось по-настоящему выпить водки.

Но Леша, слабо въезжающий в ситуацию, неожиданно перехватил мою руку и ляпнул:

— Кирилл, тебе уже хватит!

Я чуть под стол не свалился. Какой, к черту, Кирилл? Я же Костик! Такая грубая ошибка не могла остаться незамеченной, но тем не менее никто не отреагировал. Эльвира, оттопырив золотоносный мизинчик, с увлечением резала соленый огурчик микроскопического размера. Крокодил скатывал хлебные крошки в шарики и лепил из них пирамидки. Робин Гуд чеченского происхождения все сверлил меня своими черными глазами и, было похоже, мучительно отыскивал повод, чтобы ко мне придраться. Роза отмахивалась от маленького волнистого попугайчика, который невесть откуда появился и спикировал на ее пышную прическу. Леша с помертвевшим лицом косился в мою сторону.

Я упал со стула и больше не вставал.

32

Боюсь показаться нескромным, но во мне, кажется, умер артист. Не думаю, что у кого-нибудь могло появиться сомнение в том, что я единолично выпил литровый графин водки и, что было вполне естественно, оказался лежащим на полу без чувств и совести.

Несколько секунд я прислушивался к восклицаниям, выражающим крайне низкую оценку моему поведению. Затем бритоголовые подхватили меня под руки и поволокли к выходу. Я думал, что они вышвырнут меня во двор, где в тенистой прохладе я должен буду приходить в чувство, но мрачные бультерьеры потащили меня по лестнице наверх так быстро, что засвистело в ушах, проволокли по коридору и, открыв моей головой дверь комнаты, внесли меня внутрь и небрежно свалили на диван.

— К утру оклемается, — сказал один.

— Тем хуже для него, — добавил второй.

Они вышли. Хлопнула дверь, клацнул замок.

Некоторое время я еще лежал, прислушиваясь к удаляющимся шагам, потом встал, подошел к двери и тихо нажал на ручку. Дверь была заперта.

Я сел на подоконник, с удовольствием вдыхая сырой воздух, напоенный запахом прелых листьев. Откуда-то доносилась приглушенная музыка, из окон первого этажа на стволы деревьев, стоящих у стен дома, падал свет, и по стволам скользили неровные тени.

Так, глядя в темноту и прислушиваясь к шуму листьев, я просидел довольно долго. Поведение Эльвиры меня озадачило. Казалось, она вовсе не пыталась выдавать себя за Татьяну. Но за кого в таком случае? Чью маску она надумала надеть? Не восставшей же из могилы покойницы, черт возьми!

Я не зажигал света, хотя комната давно погрузилась во мрак. Меня волновал Леша. Где он? До сих пор внизу? Мучительно борется со своей врожденной неспособностью лгать и, краснея, что-то бормочет о нашем отдыхе в гостинице, прелестях Алушты и чистом море? Нельзя было оставлять его одного, как невозможно было и продолжать это идиотское застолье. Мы с Лешей сыпались со скоростью лавины. Еще бы десять-пятнадцать минут беседы в прежнем русле, и валять дурака, прикидываясь братом Васильевой, было бы бессмысленно.

Я беззвучно ходил по комнате. Проигрывать я не умел. Мысли в моей голове сменяли одна другую, я не мог сосредоточиться на чем-либо одном. Это был слабый отголосок паники. «Что делать? — думал я. — Идти на помощь Леше и тем самым открыть все карты? Но у меня нет с собой даже пистолета, которым можно было бы припугнуть. Объявить, что с минуты на минуту здесь появится милиция?»

Я дождался, когда внизу стихла музыка. Сел на подоконник, свесил ноги вниз. Какая-то птица стала орать на меня дурным голосом. Пришлось взять с вазы, стоящей на столе, большое яблоко и швырнуть им в птицу. Не знаю, попал я или нет, но тишину ночи больше никто не нарушал. Прижимаясь грудью к стене, я осторожно пошел по узкому карнизу, скользкому от влаги и мха. Наши с Лешей комнаты разделяли два окна. Первое было темным, и я прошел мимо него не пригибаясь. Второе окно было приоткрыто и наполовину завешано плотными красными шторами, в нем горел светильник. Из комнаты меня вряд ли можно было увидеть, даже если бы я встал перед окном в полный рост. Но, освещенный слабым красным светом, я был виден со стороны.

Стараясь двигаться как можно быстрее, я проскочил мимо окна, снова ныряя в тень, успев заметить Розу в черном шелковом халате, сидящую перед зеркалом. Она что-то творила со своей прической, подняв полные руки над головой.

Окно Леши оказалось закрытым, и сквозь стекло я не мог рассмотреть, в комнате он или нет. Пришлось рискнуть и постучать по раме. Это не дало никакого результата. Постучал снова.

Я чувствовал, как мои кроссовки медленно съезжают с карниза. Надо было либо возвращаться в свою комнату, либо прыгать вниз, но этот трюк наверняка будет стоить мне поломанных ног. Во-первых, высоко, а во-вторых, темно.

Я пошел обратно, понимая, что возвращение в свою комнату, запертую изнутри, — это тупиковый вариант, который вряд ли окажется лучше поломанных ног, но я не мог долго стоять на месте, держась за узкий оцинкованный подоконник кончиками пальцев.

Перед окном Розы я остановился, осторожно заглянул за штору. Женщина уже лежала в постели — головой к окну — и читала книгу. Из-за спинки кровати я видел только ее черную копну волос. Маленькая настольная лампа на туалетном столике освещала маникюрные инструменты — ножницы, пилку для ногтей, кисточку. Неджентльменское отношение к женщине — это ужасно, это противоречит моим принципам, но другого выхода у меня не было. Оконная рама, когда я медленно распахнул ее, зашуршала о шторы, на женщина повернула лицо в мою сторону, когда я уже стоял у самой кровати, сжимая пилку для ногтей, как нож. Она, должно быть, читала какой-то крутой детектив, и глаза ее были полны немого ужаса.

— Тс-с-с, — сказал я ей как можно более миролюбиво, прижимая палец к губам. — Только не надо кричать. Я вовсе не намерен вас резать.

Теперь она вспомнила о своей пышной груди и кодексе женской чести и медленно натянула край одеяла до самого носа.

— Что вам надо?

— Шоколада. — Я мельком оглядел комнату, проверил, закрыта ли дверь, вынул из замочной скважины ключ и сунул его в карман. Затем снова подошел к кровати и сел в кресло напротив. — Простите, что я так бесцеремонно, но моя дверь почему-то оказалась запертой снаружи. А выйти, кроме как через вашу комнату, невозможно… Вы ведь не будете кричать, правда?

— Не буду, — согласилась женщина, глядя то мне в глаза, то на мою руку с пилкой. Я положил пилку на туалетный столик. — Но чего вы сидите? — сердито добавила она. — Идите своей дорогой. Дверь — вот она, ключ у вас в кармане.

— А мне захотелось с вами немного поболтать, раз уж я очутился у вашей постели.

— Вы наглеете.

— Это вам так кажется. Пройдет совсем немного времени, и вы поймете, что я сам жертва одной большой наглости.

— Я хочу вас предупредить, что у нас очень жестокие охранники и злые собаки, — сказала Роза и демонстративно поднесла к глазам книгу.

— Вы зачем-то все время меня пугаете. Я же сказал вам внятно: ничего плохого я не собираюсь с вами делать. Ответьте только на несколько вопросов, и я уйду.

— Почему я должна отвечать на ваши дурацкие вопросы?

— А с чего вы взяли, что мои вопросы непременно будут дурацкими?

Женщина поджала мясистые губы.

— Я вообще не желаю с вами разговаривать!

— Несколько часов назад, за столом, вы были намного привлекательнее и вежливее.

— Тогда я еще не знала, что вы аферист.

— Простите, как вы меня назвали?

— Не надо делать вид, что вы не расслышали… Предупреждаю вас еще раз: оставьте меня в покое.

— Вы вынуждаете меня совершать неблагородные поступки и хвататься за всякие режущие и колющие предметы.

— Хватайтесь хоть за пистолет, я вас все равно не боюсь.

— Черт возьми! — вспылил я. — Откуда у вас такая агрессивность? Вы можете объяснить мне, почему меня закрыли? Где моя сестра? Где мой друг?

Роза усмехнулась, не сводя глаз с книжной страницы.

— Я очень сомневаюсь, что в этом приличном доме у вас есть сестра.

— Ну что ж… — Злость стремительно распалялась во мне. — Давайте тогда называть всех своими именами. Раз здесь нет моей сестры, тогда, может быть, есть Эльвира Милосердова? Лицо Розы исказила гримаса недоумения. Я ожидал совсем иного выражения.

— Не понимаю, при чем здесь Милосердова, — сказала она. — Если не ошибаюсь, эта женщина умерла дней десять назад. — Роза повернула ко мне лицо. — Послушайте, а вы не больны? Вы случайно не маньяк? Знаете, есть такое психическое отклонение — некрофилия… Я невольно присел на край постели. Роза покосилась на мои выгоревшие на солнце брюки цвета пляжного песка. Я вблизи рассматривал ее прическу, сквозь которую просвечивала белизна подушки, ее уши с оттянутыми тяжелыми серьгами мочками, белую шею со складками, холеные щеки, лоб, подбородок, ее коротенькие пальцы, которые, как верные слуги, вершили пороки своей хозяйки.

— Вы уже не молоды, — медленно произнес я.

— Мерзавец, — в тон мне ответила Роза и снова подставила глазам роман.

— И все лжете, играете, продолжаете наполнять себя пороками, хотя уже переполнены ими через край. Сколько вам осталось жить? Двадцать лет? Тридцать? И надеетесь немощной старухой вытянуть на лжи?

— Да что ты мне тут мораль читаешь? — возмутилась Роза и даже попыталась треснуть меня романом, но промахнулась, и книга, прошелестев белыми крыльями, шлепнулась о стену и упала на туалетный столик.

— Да нет, это не мораль, это скорее соболезнование… Да ладно, я в самом деле отвлекаюсь.

Я встал. Роза напряженно ждала, когда я выйду из комнаты. Я понял, что, как только дверь за мной закроется, она тотчас вскочит и поднимет тревогу. Я, конечно, мог сесть на нее верхом, завести ее руки за спину, связать их полотенцем, в рот вставить кляп, но сама мысль, что мне придется прикасаться к этому рыхлому бледному до синевы телу, была омерзительна, и я лишь брезгливо скривился, быстро вышел в коридор и запер дверь снаружи.

Полусумрачный коридор был пуст. Я подошел к двери комнаты Леши и тихо надавил на ручку. К моему удивлению, дверь открылась. Я проскользнул внутрь, пошарил по стене в поисках выключателя и зажег свет. Комната была пуста. Постельное белье, аккуратно сложенное на тумбочке, было нетронутым.

Я выключил свет и снова вышел в коридор. Черт возьми, куда он мог подеваться?

Деревянные ступени лестницы предательски заскрипели под моими ногами. В этом доме, построенном на восемьдесят процентов из дерева, вообще нельзя было передвигаться бесшумно. На середине лестницы я это окончательно пoнял и, сунув руки в карманы, пошел так, как ecли бы спускался из своей родной квартиры. «А чего, собственно, я опасаюсь? — спросил я сам себя. — Никто пока мне не угрожал. Напротив, очень внимательно отнеслись к напившемуся в доску гражданину, подняли с пола, отнесли в комнату, уложили на диван и, дабы обеспечить поступление свежего воздуха, открыли настежь окно. И, надо отметить, цели достигли. Вот он я, свеженький, как огурчик».

Я спустился в холл, убедился, что он также пуст, и прошел в гостиную. И здесь та же картина: закончен бал, погасли свечи. Я не стал зажигать света, но и без него было видно, что со стола уже убрана посуда и стулья кверху ножками поставлены на стол.

Из окна первого этажа в отличие от второго выпрыгнуть было несложно. Я приземлился на кучу прошлогодних листьев, которые приглушили звук треснувших веток. Не выпрямляясь, посмотрел по сторонам, отряхнул со штанин высохшие травинки и пошел в сторону от ярко освещенной веранды. «Странно все это, — думал я, кидая прощальный взгляд на темнооконный особняк. — Очень странно».

Я не мог найти какой-либо тропы, поэтому продирался через кусты, которые выплывали на меня из темноты. Шума, конечно, было много — как если бы медведь ломился сквозь сухой валежник, но после лестницы я уже не обращал внимания на подобные мелочи, потому как был уверен, что через минуту-другую перелезу через каменный бастион, растворюсь в ночном лесу и с рассветом выйду на алуштинскую трассу, где поймаю попутку и не позднее обеда познакомлю Эльвиру с целым отделением милиции.

Занятый своими мыслями, я не сразу заметил пронзительно белую беседочку с полусферическим козырьком, миниатюрными колоннами и перильцами, торчащую, как гриб, между деревьями. Хотел ее обойти, чтобы не светиться на фоне белых колонн, как услышал приглушенные голоса, тогда присел на колено, спрятавшись в тени куста.

— Ты мнительный человек, — услышал я голос Эльвиры. — Оттого все твои проблемы.

«Сестричка» сидела на перилах, прислонившись спиной к колонне, боком ко мне. Одна нога была согнута в колене, руки, сцепленные в замок, лежали на ней.

— Я боюсь. Я все время боюсь… — не совсем внятно ответил ей некто мужским голосом. Мужчину я не видел. Он, должно быть, сидел на скамейке, за перилами.

— Перестань… Я устала от тебя, — произнесла Эльвира.

Минуту они молчали. У меня затекла нога, но я боялся пошевелиться.

— Если бы ты когда-нибудь в жизни любила… — начал мужчина, но Эльвира неожиданно грубо перебила его:

— Только не надо ныть о любви! И снова молчание.

— Два дня. — Мужской голос. — Только два дня. На большее моего терпения не хватит.

— Да? — усмехнулась Эльвира. — А что будет потом?

Мужчина что-то ответил, но совсем тихо, и я не расслышал. Эльвира же отреагировала весьма бурно.

— Что?! — воскликнула она. — Даже так? Она соскочила с перил и пошла к особняку.

Теперь только я увидел мужчину и чуть было не вскрикнул от неожиданности. Леша!

Я не мог поверить своим глазам. Мой друг, как побитая собака, плелся за Эльвирой. Они давно знакомы? Или же успели близко познакомиться, пока я сидел в своей комнате? Чего Леша боится? Чего будет ждать еще два дня?

Я только задавал вопросы, даже не пытаясь ответить на них: не было времени. Осторожно привстал и, не распрямляясь, как обезьяна, пошел параллельно Эльвире и Леше, чтобы расслышать продолжение разговора. Я старался не упускать их из виду и не заметил дерева на своем пути. Удар был чувствительный, в левом ухе так зазвенело, что, казалось, этот звон обязательно привлечет внимание Эльвиры и Леши.

Я выпрямился и только прислонился к стволу, чтобы заглянуть за него, как сильный удар в лицо свалил меня с ног. Мне показалось, что за мгновение до этого перед моими глазами что-то ярко вспыхнуло. Ослепленный мощным фонариком, я тряс головой, не соображая, что случилось. Не успел я встать на корточки, как новый удар опять кинул меня на землю. Рот наполнился кровью, в голове гудело, словно в трансформатор высокого напряжения. Прикрыв лицо руками, я попытался рассмотреть, кто это так старательно упражняется на мне, но новая вспышка, а за ней еще более сильный удар лишили меня всякой возможности ориентироваться в пространстве.

— Ну что, братишка, не нравится? — услышал я рядом с собой незнакомый голос.

— Я ничего не вижу, — сказал я.

— Это хорошо. Моя воля, так я бы твои зенки каблуком повыбивал.

— За что ж так жестоко?

— Вяжи его, чего ты с ним беседу завел? — сказал кто-то второй.

Я с трудом различил огни веранды. Затем чья-то тень закрыла их собой. Ударом ноги меня повалили лицом на землю, наступили на спину и туго связали руки.

Я удивился тому, что не удивлялся, когда меня били. Значит, заслужил.

33

Второй раз за сегодняшний вечер я поднимался по скрипучей лестнице на второй этаж с помощью двух крепких молодцев. Удобно и быстро. Они пыхтят, трудятся, а я словно парю над ступенями на крыльях. Правда, невыносимо болели связанные ноги и руки и голова методично задевала углы и двери.

Первый раз парни обращались со мной намного вежливее. Теперь, затащив меня в комнату, кинули на пол, еще пару раз двинули по спине и затылку, после чего вышли и заперли дверь.

Я сразу же стал извиваться, как червь на рыболовном крючке, проверяя, насколько добросовестно меня связали. После недолгих и безуспешных телодвижений я понял, что без посторонней помощи мне не удастся даже слегка ослабить ремни.

Голова все еще болела, а привкус крови во рту вызывал тошноту. И все-таки я благодарил Бога за то, что легко отделался. «Так тебе и надо, — мысленно говорил я себе. — В следующий раз, если он, конечно, наступит, не будешь расслабляться и гулять по чужой территории как по своей даче».

С большим трудом мне удалось перевернуться на спину и, выгнув шею, посмотреть на окно. По-прежнему открыто. Если бы я мог развязать руки, то уж поборолся бы за свою жизнь и свободу.

Трудно сказать, сколько времени я пролежал на полу, глядя на потолок, по которому скользили тени листьев. Судя по динамике развития событий, надеяться мне можно только на Володю Кныша, который не захочет считать меня «коммунистом» и примчится сюда со всем отделением милиции. Главное, чтобы он успел.

Когда у меня начала мучительно ныть спина и я сделал несколько попыток встать на колени, в дверном замке заскрежетал ключ, дверь распахнулась, вспыхнул свет. На пороге выросли фигуры моих носильщиков. Мне, лежащему, они показались неправдоподобно высокими.

— Не замерз? — вежливо поинтересовался один из гигантов.

— Нет, благодарю, — ответил я.

— Сейчас замерзнешь, — со скрытой угрозой пообещал второй.

Они рывком поставили меня на ноги и вытащили в коридор. Завертелась привычная карусель, но уже в обратном порядке: коридор, скрипучая лестница, холл. Носильщики свернули под лестницу и поставили меня напротив двери, обитой жестью.

Сюрпризы не закончились! Дверь перед самым моим носом распахнулась, и мне навстречу вышел Леша со связанными за спиной руками, невероятно окровавленным лицом и сизыми синяками под глазами. Идущий следом за ним Альгис толкнул несчастного анестезиолога в спину.

— Пшел, козел!

— Привет! — сказал я, силясь улыбнуться. — Давненько не виделись, да?

Леша поднял голову, глянул на меня мутными глазами, слегка разлепил губы, покрытые корочкой крови, но ничего не смог ответить. Альгис снова толкнул его в спину, а один из моих носильщиков сказал:

— Еще увидитесь. Вам по одной дорожке в одну ямку идти.

Меня втолкнули в комнату. Это была бетонная коробка без окон, без мебели, если не считать стола, за которым сидела Эльвира, и табуретки, на которую посадили меня. Очень похоже на тюремную камеру.

— Давай начистоту, братишка, — сказала Эльвира. — Это в твоих интересах. Сознаешься во всем — отпущу на волю. Нет, — она развела руками, — тогда не обижайся.

— Я сознаюсь, — с готовностью ответил я. Носильщик, стоящий слева от меня, начал щелкать суставами пальцев. Этот звук меня здорово нервировал.

— Кто приказал тебе шпионить за мной? — спросила Эльвира тоном профессиональной энкавэдэшницы. Я только сейчас мысленно отметил, что кожаные брюки ей очень идут и гармонично дополняют имидж.

— Никто. Я сам, — сознался я. Несильный удар кулаком по голове.

— На кого ты работаешь? — с большей долей угрозы спросила Эльвира.

— На Фемиду.

Второй удар, но уже более чувствительный.

— Послушай, сестричка, — сказал я. — Скажи этим динозаврам, чтобы они перестали бить меня по голове, — взмолился я, — иначе я не смогу вспомнить то, что тебя интересует.

— Да мы тебя не то что по голове будем бить, мы тебя на корм собакам пустим, — блеснул юмором другой носильщик.

— Кто тебе дал номер моего телефона? — продолжила допрос Эльвира.

Я на мгновение задумался. Если я расскажу все, то они убьют меня очень быстро, возможно, еще до рассвета. А если буду молчать или лгать, то забьют ногами здесь же, немедленно.

— Я выписал его из памяти определителя номера.

Легкая тень прошла по лицу Эльвиры.

— Я тебе не звонила, — быстро ответила она, и это было правдой, но банальной, граничащей с глупостью.

— Естественно, — усмехнулся я. — Ты звонила Лепетихе.

— Не знаю никакого Лепетихи. — Эльвира сжала губы. Лицо ее стало еще более жестоким.

— А я тебя видел в его подъезде около полуночи. В десяти шагах от трупа.

— Он бредит, — сказала Эльвира носильщикам. — Или принимает нас всех за идиотов. Вы плохо работаете, ребята.

— Плохо, — согласился один из носильщиков и вздохнул. — Будем исправляться, хозяйка. Позволь выбить ему зубы?

— Это надо было сделать до того, как вы приволокли его сюда.

Я поежился.

— Ребята, может, зубы оставим в покое? Визит к стоматологу дорого стоит.

— Тебе уже не придется идти к стоматологу, — скривил мясистые губы носильщик, стоявший справа от меня. — Потому как покойники не кушают.

— Я повторяю вопрос, — снова сказала Эльвира. — Что тебе приказали здесь выведать?

— Он ищет здесь Милосердову, хозяйка, — вместо меня ответил один из носильщиков.

— Кого? — поморщилась Эльвира.

— Генерального директора «Милосердия», — пояснил носильщик.

Эльвира неплохо играла. Она посмотрела на меня, потом на своих клерков, затем снова на меня. На ее лице застыло выражение какого-то мистического недоумения.

— Так она, насколько мне известно, вроде… — И закатила глаза наверх.

— Так точно, хозяйка. Ее похоронили в Симферополе. Газеты об этом писали.

Эльвира снова посмотрела на меня — теперь уже настороженно.

— А он не болен?

— Так мы ж не психиатры, чтобы экспертизу проводить.

— Плохо, что не психиатры, — задумчиво произнесла Эльвира. — Надо будет взять к нам хорошего специалиста. Что ж вы мне раньше не доложили, что у него… — Она постучала пальцем по виску. — Больного нехорошо бить. Больного надо лечить в соответствующем заведении. Развяжите ему руки, дайте воды!

Носильщик, подлец, грубо развязывал ремни, причиняя мне острую боль. Я сжал зубы и терпел. Когда мои руки освободились и безвольно повисли, я не сразу смог поднести их к лицу, чтобы вытереть пот со лба.

— Значит, ты принимаешь меня за Эльвиру Милосердову? — спросила Эльвира, глядя на меня с состраданием.

— В общем-то, да, — ответил я и кашлянул. — Но если посмотреть с другой стороны, то, скорее, не за Милосердову, а за Татьяну Васильеву.

Эльвира саркастически усмехнулась, глянула на клерков и развела руки в стороны: мол, что я вам говорила!

— Бред, — констатировала она. — Чистейшей воды бред… Может быть, вы сильно били его по головe?

— Да всего два разика долбанули, — прогудел надо мной носильщик.

— Наверное, этого было вполне достаточно, — тоном заботливого врача произнесла Эльвира.

Кажется, я в самом деле был похож на сумасшедшего.

— Ну, — опять обратилась ко мне она. — Что ты еще расскажешь нам про… как там ее? Тамару Владимирову?

— Татьяну Васильеву, — поправил я. — Странно, что ты переспрашиваешь. Когда я назвал тебя по телефону Татьяной, ты проглотила это и не поправила меня.

Носильщики загоготали. Эльвира улыбнулась.

— Видишь ли, мой хороший, меня в самом деле зовут Татьяной.

— Васильевой, — уточнил я.

Эльвира отрицательно покачала головой.

— Увы, ни Милосердовой, ни Васильевой.

— Это еще надо доказать, — предположил я. Носильщики снова заржали.

— Первый раз такого придурка вижу! — сказал один из них.

Я пошевелил пальцами, согнул руки в локтях — боли в отличие от терпения выносить юмор этих недоумков уже не было. В моем положении, конечно, не стоило таким образом проявлять свои эмоции, но я часто поступаю вопреки логике и здравому смыслу. Я встал с табуретки и с короткого разворота въехал кулаком под челюсть слишком остроумного носильщика. Он не ожидал от меня такой наглости и не успел увернуться. Раздался тугой звук, словно я ударил по боксерской груше. Носильщик, взмахнув руками, словно пытался ухватиться за воздух, рухнул на пол. Его коллега отреагировал быстро и двинул меня локтем в голову. Я непроизвольно сел на табурет, готовый использовать его в качестве оружия, но Эльвира, предвидя кровавую расправу надо мной, окриком остановила клерков:

— Оставьте его! По своим местам!

— Ну, бля, родственничек, — с ненавистью прошипел носильщик, на которого я вывалил свои эмоции, поднимаясь с пола. — Теперь ты уже не жилец на этом свете. Теперь можешь рыть себе могилу…

— Заткнись, Боб! — прикрикнула на него Эльвира. — Я же предупреждала, что он псих, а значит, надо быть готовым ко всяким приступам. Отведите его в комнату, дайте что-нибудь поесть и выпить. И поласковее с ним, поласковее.

Носильщики приподняли меня с табурета. Мой лютый враг воспользовался случаем и крепко защемил пальцами кожу на моем предплечье.

— Не вздумай его ударить, Боб! — предупредила Эльвира. — Он настолько нуждается в милосердии, что у него на этой почве даже мозги поехали… Я вызову врачей.

История повторялась слишком навязчиво. Меня снова выволокли в холл и потащили по лестнице вверх. Если мне суждено дожить до старости, то до конца дней своих я уже не смогу забыть эти ступени.

Кинут на пол или на диван, гадал я, когда носильщики, традиционно открыв моей головой дверь, вошли в комнату. Оказалось, ни то, ни другое. Они усадили меня в кресло и тотчас вышли, закрыв, как обычно, дверь на замок.

Я не мог поверить в удачу. Они забыли связать мне руки!

Некоторое время я рассматривал свои ладони и пальцы, словно это был случайно найденный под креслом крупнокалиберный пулемет, затем стал торопливо освобождать от ремней ноги. «Такая удача случается раз в сто лет, — думал я, пытаясь совладать с волнением и дрожью. — Эти олухи подарили мне свободу! Эти бараны преподнесли мне бесценный подарок!»

Опасаясь, что бараны могут вспомнить о своей оплошности и вернуться, я несколько нервозно заметался по комнате, выискивая, что мне может пригодиться, потом запрыгнул на подоконник и глянул вниз. На этот раз темнота и высота не пугали меня. Все в мире относительно. Прыжок со второго этажа вслепую в сравнении с перспективой попасть в психиатрическую лечебницу уже не казался опасным. Какая чепуха — второй этаж!

Свист в ушах, чувствительный удар в ноги, приземление. Я повалился на бок, смягчая удар, уперся руками в кучу влажных листьев и прислушался. Вскочил и, прихрамывая, побежал туда, где было темнее всего. Прочь, прочь от этого дома! Через кусты я старался уже не идти напролом, а осторожно отводил в сторону ветви, но тонкие и гладкие, как крысиные хвосты, прутья все равно стегали меня по лицу, заставляли морщиться от боли, закрывать глаза, словно на меня обрушился ледяной град, и я бежал почти вслепую, инстинктивно, как животное, отыскивая самый темный, самый глухой угол парка. я едва не налетел на бетонную стену, погладил ее шершавую поверхность, отыскал монтажную скобу, подтянулся и перелетел через ограду, как мяч через сетку. На другой стороне я позволил себе снять все тормоза и побежал по лесу с такой скоростью, на какую был способен. Треск веток под моими ногами будил птиц; они стаями взмывали в ночное звездное небо, поднимая оглушительный крик, и щедро поливали деревья под собой пометом. Я не останавливался и не прислушивался. Даже если по моим следам запустили стаю собак вместе с медперсоналом психушки, мне уже не на что было надеяться, кроме как на свои ноги. Несколько раз я падал, спотыкаясь о корни и валежник, летел куда-то в темноту, зажмурив глаза, молниеносно, как кошка, вскакивал и устремлялся дальше.

Я все время бежал вниз, и наклон горы был единственным ориентиром, не позволяющим мне блуждать в ночном лесу кругами. На склонах Роман-Коша или Ай-Петри заблудиться намного труднее, чем сломать себе шею. Южный склон всегда крутой. А если южный — значит, выведет на ялтинскую трассу, почти к самому морю.

О коварстве здешних склонов я вспомнил лишь тогда, когда внезапно стена деревьев оборвалась, я выскочил на балкон и, не успев остановиться, полетел вниз. Время полета было небольшим, я даже не успел проститься с жизнью, но меня немного развернуло лицом вниз, и я грохнулся на покатый склон, заваленный иголками и ветками крымской сосны, на все четыре конечности. Ветки спружинили подо мной, как старая солдатская койка, спасая мою непутевую жизнь. Несколько секунд я боялся пошевелиться, прислушиваясь к ощущениям и пытаясь сдуть с кончика носа капельку то ли пота, то ли крови. Вполголоса отчитывая себя отборным матом, я поднялся на ноги, провел ладонями по лицу, чувствуя жжение, будто протер кожу крепким одеколоном после бритья. Кажется, моя физиономия была так исцарапана, словно об нее точила когти дюжина диких котов.

Дальше я пошел спокойнее, понимая, что везение не может продолжаться бесконечно. Лес редел, и вскоре я вышел на альпийский луг, усыпанный белыми горбатыми валунами, напоминающими могильные надгробия. Внизу рассыпалась огнями Алушта, а еще дальше по черному полотну моря медленно скользили разноцветные огни судов.

Я свернул правее, где, как мне казалось, должна проходить дорога, примыкающая к ялтинской трассе, и, когда уже увидел ее серебристый отсвет в лучах полной луны, остановился как вкопанный. По спине прошла холодная волна, как бывает, когда встречаешься с врагом, лишенным разума, а потому непредсказуемым и совершенно бесстрашным. Я явственно слышал за своей спиной приглушенный лай и рычание. По моим следам неслась стая собак.

Я посмотрел по сторонам, надеясь найти в этой кромешной тьме какую-нибудь увесистую дубинку, но, как назло, луг был чистым, словно здесь недавно прошел субботник. Положение было просто идиотским. Это надо было столько бежать по ночному лесу, чудом уцелеть после падения с обрыва, почти выйти на шоссе, чтобы вдруг стать жертвой свирепых волкодавов, способных растерзать не хуже, чем это сделали бы клерки Эльвиры.

Может, разумнее было бы бежать к лесу, к спасительным деревьям, но отступать перед какими-то глупыми барбосами мне было стыдно, и я уверенным шагом направился к шоссе, стараясь всем своим видом показать псам, что не боюсь их. Рычание тем временем достигло самого злобного тембра. Псы должны были либо лопнуть от ненависти, либо кинуться мне на спину. Волкодавы выбрали второе.

Краем глаза я увидел три светлых пятна, уже безмолвно летящих мне наперерез. Пытаясь хоть как-то оттянуть схватку, я побежал к шоссе, словно там стояла команда пожарников с брандспойтами наготове. Псы, захлебываясь от усердия, нестройно загавкали, посылая мне вдогон свои собачьи проклятия. В который раз я убеждался в том, что настало время, когда оружие надо держать при себе постоянно, круглосуточно, как самую необходимую вещь: как корзину — грибнику, удочку — рыбаку и нашатырь — врачу.

Я выбежал на шоссе, и тотчас тяжелый удар в спину повалил меня на асфальт. Псы различались между собой по скоростным качествам, что в некоторой степени продлило мое сопротивление. Лидер — огромное чудовище в пышной светлой шубе — принялся рвать на мне куртку, когда два его собрата еще бежали к шоссе, высунув языки. Я вскочил на ноги и принялся изо всех сил бить ногой по мягкому телу пса, закрывая руками лицо, и все-таки волкодав несколько раз ткнулся горячей мокрой пастью мне в затылок. Его мощная челюсть смыкалась у моего лица, слюна брызгала, как кипящее масло на сковородке. В очередном прыжке зверь вцепился в ткань куртки под мышкой; рванув руку, я буквально оторвал его от земли. Первый раз я ударил слабо, и моя нога лишь скользнула по шерсти, зато второй раз попал ногой точно в мягкий розовый овал живота. Не разжимая зубов, пес взвыл, заскулил, и я бы ударил в третий раз, но в это мгновение второй волкодав вцепился мертвой хваткой в правую ногу. Этот был помельче размером, но такой же свирепый и храбрый, как и вожак. Теперь настала моя очередь взвыть от боли. Мне казалось, что моя нога попала в капкан. Не разжимая челюстей, псина все глубже вонзала зубы в мякоть ноги. Боль придала мне сил, и я, дернув плечом, словно бил молотом по наковальне, обрушил вожака, висящего под мышкой, на асфальт. Тот наконец разжал зубы, но лишь на мгновение, чтобы глотнуть воздуха; спасая свой авторитет, вожак отскочил назад для разбега, подался вперед и прыгнул вверх, намереваясь схватить меня за лицо, но промахнулся, щелкнул зубами, кусая воздух, и схлопотал обычный боксерский апперкот под нижнюю челюсть — туда, где под мягкой густой шерстью пульсировала артерия.

Вожак издал какой-то сдавленный звук, словно подавился водкой, упал на широко расставленные лапы и, мотая большой треугольной головой, стал прицеливаться на мою левую ногу. «Один уже отпрыгался», — подумал я, правда, без особого облегчения, потому что обе мои ноги по-прежнему оставались в зубах зверей. Наконец вожак схватил меня чуть ниже колена и поджал лапы, притягивая меня к земле всем своим весом. Едва я, воя дурным голосом от боли, наклонился, чтобы вогнать палец в черный глаз вожака, как один из псов освободил ногу, вскинул башку и вцепился мне в локоть.

Я проигрывал. Силы быстро покидали меня, и я уже не мог оторвать пса, вцепившегося мне в руку, от земли. Третий, самый мелкий волкодав держал меня за штанину и, пятясь назад, пытался стащить с шоссе. Уподобляясь своим врагам, я рычал, оскалив зубы, и, если бы смог достать, непременно вонзил бы их в мягкую шерсть, чтобы потом перегрызть кожу и достать до артерии.

Меня шатало из стороны в сторону. Я изо всех сил старался оставаться посредине шоссе, будто на обочине или лугу терял последние шансы на спасение. Пока еще свободная и здоровая левая рука маятником ходила по собачьим спинам и головам, но одуревшие от вкуса крови и предчувствия близкой победы псы не обращали на это внимания.

Мой крик становился все громче, и вдруг он превратился в дикий хохот. Я смеялся со слезами, смеялся от боли и обиды на абсурдность ситуации. Три пса глубокой ночью на пустынной дороге учинили расправу над человеком, которому по своему предназначению должны были служить верой и правдой.

Не в силах больше сопротивляться и терпеть боль, я упал на колени, стараясь подмять под себя вожака, но он успел выскочить и, приближая финал, прыгнул на меня, распарывая клыком кожу на затылке.

Неожиданно в глаза ударил яркий свет; мне показалось, что от моего крика и собачьего рыка на нас свалилась луна. Через мгновение я различил звук мотора и, ослепленный, догадался, что ползаю вместе с прицепленными ко мне псами у колес какого-то автомобиля. Хлопнули один за другим два выстрела, и я сразу почувствовал облегчение — острая боль в ногах и руке стремительно угасала. Мои мохнатые палачи в один голос заскулили, вожак упал на спину, задергал лапами, размазывая вишневое пятно по белой шерсти, и быстро затих. Вторая псина, припадая на переднюю лапу, поскуливая, торопилась к обочине, но на самом краю асфальтового полотна упала на бок и стала делать странные движения головой, будто следила за летающей вокруг носа пчелой.

Я ждал третьего выстрела. Не знаю почему, но я решил, что третья пуля предназначалась мне.

— Ты жив, Кирилл?! — закричал кто-то над самым ухом. — Кто на тебя натравил собак? Где они?

Наконец я различил в свете фар знакомый профиль Володи Кныша. Лейтенант пытался поднять меня на ноги. Я мог встать и без его помощи, но не сразу сообразил, зачем он просунул руки мне под мышки и дергает вверх, причиняя боль.

К притихшему вожаку подошел незнакомый мне милиционер в бронежилете и с автоматом, склонился над трупом, толкнул ногой.

— Бывают же такие чудовища, — сказал он. — Медведя шутя завалят. Но что интересно — все с ошейниками.

— Не знаю, как насчет медведей, — ответил я, рассматривая рану на локте, — но если бы вы опоздали минут на десять…

Кныш положил мне руку на спину, подвел ближе к фарам.

— Подкидываешь ты нам вводные, — проворчал он. — Где они?

— Кто? — не сразу понял я. Кныш засопел и подбоченился.

— Ты давал мне телеграмму?

— Давал, Володя, давал.

— Лезь в машину, по дороге обо всем расскажешь. До Барсучьей поляны еще километра три?

— Мы не туда поедем.

Я прихрамывал, но, слава Богу, кости были Целы и кровь уже не хлестала из ран. Кныш достал из-под сиденья аптечку, в которой, к его наигранному удивлению, не было ничего, кроме перекиси водорода.

— Ну ты ведь пока умирать не собираешься. — спросил он, не зная, что делать с перекисью.

— Не собираюсь, — ответил я. А что мне оставалось еще ответить?

«Уазик» объехал труп волкодава и помчался вверх по серпантину. Водитель-сержант выключил фары — уже светало.

— Как ты вышел на Эльвиру? — спросил Кныш, когда я вкратце рассказал ему о своих злоключениях.

Пришлось рассказывать о Лепетихе, его неудачном выстреле у останков памятника морскому десанту, о том, как я нашел его труп в подъезде алуштинского дома, и о телефоне с оп ределителем номера.

Милиционер в бронежилете был подозрительно молчалив. Я видел его впервые — возможно, он был из алуштинского отделения. Он не задавал вопросов и, казалось, вообще не peaгировал на мою информацию. Так бывает, когда человек в отношении тебя уже сделал окончательные выводы и выводы эти не в твою пользу. Кныш же покачивал головой, кашлял, кряхтел и вполголоса ругался.

— Занимаешься не своим делом, — бормотал он. — Я же предупреждал тебя… Как пацан, в самом деле…

И все время многозначительно поглядывал на меня. Кажется, мне не стоило вдаваться в такие подробности при постороннем человеке. Но зачем он тогда спрашивал при постороннем человеке?

— А где твой друг? — снова спросил Кныш.

На этот вопрос мне было труднее всего ответить. После того, как мы встретились с Лешей под лестницей, у обитых жестью дверей, я не вспоминал его ни разу, я уходил от мыслей о нем, как от крайне неприятной, но все-таки неизбежной работы.

— Друг? — переспросил я. — А друг остался там.

— Ты бежал один? — удивился Кныш.

— Это было самым разумным решением, — начал я нести какую-то пургу. — Нас заперли в разных комнатах.

«Моих мозгов на Лешу не хватает, — подумал я. — Не могу, не хочу давать какое-либо объяснение тому, что я видел. Кныш — мент, ему за это деньги платят. Пусть сам разбирается с Лешей, выясняет, как долго тот знаком с Эльвирой и что его с ней может связывать». Мы свернули на лесную дорогу.

— Я знаю эти места, — сказал незнакомый милиционер в бронежилете. — Мы едем на дачу, которую года два назад купила фирма, занимающаяся производством компьютерных программ. А офис у них на Барсучьей поляне.

— И что, часто беспокоили? — спросил Кныш.

— Это первый раз.

Этот милиционер, выходит, работал в алуштинском отделении.

Кныш, как и я, хотел обойтись без стрельбы. Он без особой охоты положил себе на колени миниатюрный, как игрушка, «Калашников», погладил его стальные бока ладонью.

— Охрана у них большая? — спросил он меня.

— По крайней мере трое.

— Оружие?

— Я видел только у одного. Самозарядная американская «гаранд».

— Эта пушка стоит на учете, — сказал мент в бронежилете. — У них есть лицензия.

— У нас нет даже косвенного повода вламываться на дачу, — проворчал Кныш. — Разве что придраться из-за собак?

— А кто сказал, что те собаки принадлежат им? — пожал плечами второй мент. — Человек шляется по ночам…

Он не договорил — запищал сигнал вызова на радиостанции.

— Слушаю, «седьмой».

— Ты где сейчас? — раздался надтреснутый голос.

— Подъезжаем к даче компьютерщиков.

— Очень кстати. Оттуда получен вызов. Милиционеры переглянулись.

— Не понял, «первый»! Откуда вызов?

— С дачи компьютерщиков. Это в лесу под Барсучьей поляной. Прием!

— Это я понял! Причина вызова?

— Попытка ограбления.

— От-ты, блин горелый! — выругался милиционер. — Ну, есть, приедем — разберемся. Через пятнадцать минут буду на связи. — Он опустил радиостанцию в футляр и вопросительно посмотрел на Кныша. Тот молча пожал плечами.

Не знаю почему, но мне показалось, что, если бы дача встретила нас оружейным огнем, я почувствовал бы себя намного спокойнее.

34

Перед самой дачей откуда-то из темноты прямо под колеса машины кинулся человек. Я без труда узнал в нем Альгиса.

— Стой! Стой! — кричал он, размахивая рукой, хотя водитель затормозил сразу, как только Альгис показался в свете фар.

Кныш приоткрыл дверцу, и Альгис тотчас просунул голову в кабину. Он еще не видел меня и скороговоркой обратился к водителю:

— Как хорошо, что вы приехали! Прошу за мной! Здесь плохая дорога, будьте осторожны!

И пошел впереди машины, постоянно оглядываясь и махая рукой.

— Ты его видел? — спросил Кныш. Я кивнул.

— Это один из охранников. Его зовут Альгис.

— Я его знаю, — отозвался алуштинский милиционер. — Он работает в службе безопасности фирмы, регистрировал у нас свою пушку и несколько газовых пистолетов.

«Лучше б тебя здесь не было», — подумал я, глядя в стянутую бронежилетом спину милиционера. Я интуитивно чувствовал в нем союзника Эльвиры.

Альгис, непрерывно размахивая рукой, словно водитель без его помощи не увидел бы дороги, вошел в распахнутые ворота. Мы въехали на территорию бастиона. Уже стало настолько светло, что даже под кронами величественных буков можно было обойтись без фар. Ни одно окно дачи не светилось.

«Уазик» остановился рядом с бело-голубым «Мицубиси». Сержант вышел первым, следом за ним — алуштинец, затем — Кныш. Я вышел последним. Увидев меня, Альгис вдруг просиял совершенно счастливой улыбкой.

— Вы его, голубчика, уже взяли? Какая радость!

— Идите в дом! — оборвал Кныш. Лицо его было мрачнее тучи.

— Мое почтение, Игорь Игоревич! — Альгис театрально поклонился и поднес ладонь к виску, приветствуя алуштинского милиционера.

Они пожали друг другу руки. Кныш сделал вид, что не заметил этой фамильярности. Он первым поднялся по ступеням на веранду. Я, пропустив вперед себя Игоря Игоревича, пошел следом за ним. Альгис попытался воткнуться между ним и мной, но я двинул его локтем в грудь, и он, кинув на меня взгляд палача, пошел последним.

— Зажгите свет! — распорядился Кныш, оглядывая холл. — Все, кто есть в доме, пусть соберутся здесь.

— Будет сделано, — вежливо ответил Альгис и повернулся к своему приятелю: — Игорь Иго-

ревич, прикажете чайку, легкий завтрак? Или, быть может, шампанского?

Милиционер, не поднимая глаз, скривил губы и едва слышно ответил:

— Но не на службе же!

— Как хотите, как хотите, — певуче произнес Альгис и торопливо, через ступени, пошел наверх.

— Сядь! — бросил мне через плечо Кныш, указывая на кресло.

Я сел и принялся рассматривать свои раны. Хорошо, если псы не были заражены бешенством. Иначе я тоже взбешусь и всех без разбору перекусаю. В первую очередь этого Игоря Игоревича.

Кныш расхаживал по холлу, рассматривая картины и макраме. На меня — ноль внимания. Я, как мог, изображал полнейшее равнодушие ко всему происходящему, хотя чувствовал себя сидящим верхом на «Буране», до старта которого осталось несколько секунд.

Игорь Игоревич тоже сел в кресло, «Калашников» кинул на диван, взял с журнального столика какую-то газету и закрыл ею лицо.

Я умирал от нетерпения. Все неправильно, все через задницу! Почему два мента, зайдя в дом аферистки, читают газетки и рассматривают картинки вместо того, чтобы быстро обыскать все комнаты, задержать Эльвиру и ее свиту? Почему они не приказали сержанту патрулировать под окнами дачи? Почему? Почему? Почему?..

Прошло немало времени — так, во всяком случае, мне показалось, — прежде чем заскрипели ступени лестницы и я увидел Эльвиру в наброшенном на плечи черном платке. Лицо ее было бледным и усталым. Она мельком взглянула на меня, потом на Кныша и остановила свой взгляд на алуштинце.

— Вот, — сказала она холодно, протягивая ему лист бумаги. Игорь Игоревич взял бумагу и только было начал читать, как Кныш, развернувшись лицом к Эльвире, исподлобья глянул на нее и спросил:

— А вы, простите, кто?

— Я хозяйка дачи, — ответила Эльвира, высокомерно взглянув на Кныша.

— У вас есть какие —нибудь документы?

— Паспорт вас, надеюсь, устроит? — вопросом на вопрос ответила Эльвира и протянула Кнышу паспорт, который держала под платком.

Тот раскрыл его, поморщился, словно все данные были написаны на малопонятном ему языке, и долго рассматривал первую страницу. Я, вытянув шею, пытался разглядеть фотографию и фамилию.

— Сысоева Татьяна Юрьевна, — вслух прочитал Кныш, кашлянул и кинул на меня молниеносный недвусмысленный взгляд. — Тэ-эк, — протянул он, пряча паспорт в карман. — Кто еще проживает в доме?

— Сотрудники моей фирмы. Прикажете всех поднять с постелей?

— Татьяна Юрьевна, — заискивающим тоном сказал Игорь Игоревич, протягивая лист Кнышу, — это в ваших же интересах. Мы должны допросить всех свидетелей.

Я следил за Кнышем. Он читал мелкий текст, которым был исписан лист, и лицо его деформировала судорога, словно ему неожиданно преподнесли стопку счетов для немедленной оплаты.

— Вы можете начать с меня, — вызывающе сказала Эльвира-Татьяна. — Остальные пусть пока отдыхают. У нас и без того была сумасшедшая ночь.

— Хорошо, — согласился Игорь Игоревич. — Тогда присядьте, пожалуйста. В ногах правды нет.

— Какое счастье, что вы наконец об этом вспомнили! — ответила Эльвира-Татьяна и села на диван.

Я не смог совладать с любопытством, поднялся с кресла и подошел к Кнышу. Тот непредвиденно резко опустил руку с листом и сквозь зубы сказал:

— Сядьте, гражданин! — И глаза в пол. Я вздохнул. Ничего не попишешь, есть у моего приятеля Володи Кныша такой грешок — он сначала милиционер, а потом мой приятель. К сожалению, не наоборот.

— Распорядитесь, чтобы принесли бинты и зеленку, — сказал Кныш Эльвире-Татьяне.

Эльвира пробежала взглядом по присутствующим, чтобы понять, кому понадобились бинты и зеленка, и, споткнувшись о мои рваные брюки, изобразила недовольную гримасу.

— Будь моя воля… — проговорила она.

— Потрудитесь все-таки выполнить просьбу, — оборвал ее Кныш.

— Альгис! Принеси бинты и зеленку для этого… жулика!

Я невольно хмыкнул. «Сестренка» начала контрнаступление по всем фронтам. То, что она по паспорту оказалась не Татьяной Васильевой, а Сысоевой, было для меня неожиданностью. Либо Эльвира усложнила игру, запутала ее, насколько это было возможно, либо… Либо я запутался и вышел не на тот след. Второй вариант означал мое полнейшее и позорнейшее фиаско.

Альгис вернулся с аптечкой первой медицинской помощи через пару минут, и за это время никто не проронил ни слова. Альгис с садистской улыбочкой склонился надо мной, открыл белый чемоданчик с красным крестом на крышке, вынул пузырек с зеленкой, откупорил крышку и, продолжая ухмыляться, вылил его содержимое мне на исцарапанные колени. Я лишь скрипнул зубами от жгучей боли, сделал движение, словно хотел привстать, чтобы крокодилу легче было перебинтовать мне раны, и как бы нечаянно двинул его локтем в челюсть. Рот Альгиса брызнул слюной, он перестал улыбаться, коснулся пальцами подбородка, будто проверял, на месте ли челюсть. Я вырвал из его рук аптечку и принялся накладывать бинт чуть выше колена, где черной коркой запеклась кровь.

— Напрасно, — пробормотал Альгис, отходя от меня. — Вряд ли тебе это поможет.

— Суть вашего заявления нам ясна, — сказал Игорь Игоревич, попутно поднося огонь зажигалки Эльвире-Татьяне. Она, прикурив тонкую коричневую сигарету, откинулась на спинку дивана, закинула ногу на ногу, покачивая черной высокой туфелькой. — Хотелось бы выяснить некоторые детали. Первое: зачем вы пригласили двух незнакомых людей к себе?

— Этот оборванец, Игорь Игоревич, по телефону представился моим двоюродным братом. А у меня в самом деле есть брат. К сожалению, я сначала поверила ему и послала к гостинице «Алушта» машину.

— Когда же вы поняли, что вас обманывают?

— Сразу, как только мы встретились. Мой братец раза в три толще этого самозванца.

— Почему же вы сразу не сказали ему, что произошла ошибка и вы — не его сестра? — вставил вопрос Кныш. Он пытался мне помочь.

— Видите ли, — усмехнулась Эльвира-Татьяна, выпуская струйку сизого дыма между ярко накрашенными губами, — мы сразу поняли, что перед нами воры и аферисты. Если бы я сказала, что произошла ошибка, то они бы спокойно ретировались. А отпускать жуликов без наказания — не в моих правилах.

— И тогда вы решили подыграть им? — подсказал Игорь Игоревич.

— Совершенно верно. Один из них — этот, — она показала пальчиком на меня, — нажрался как свинья, и его пришлось унести в комнату, а второй, забыв, что он вор, попытался крутить со мной любовь. Они выдали сами себя.

Вся ее защита, конечно, шита белыми нитками. Но мне надо это еще доказать.

— Что вы на это можете сказать? — повернулся ко мне Игорь Игоревич.

— Повторять все то, что я вам рассказал в машине? — уточнил я.

— Повторите.

Я посмотрел на «сестренку».

— Четыре дня назад ты позвонила из своего офиса молодому малоопытному киллеру и заказала убийство. Его звали Артем Лепетиха, а убить он должен был меня…

— Послушай, быдло, — прошипела «сестричка», — не обращайся ко мне на «ты».

— Не перебивайте! — попытался быть строгим Кныш.

— К твоему несчастью, — продолжал я, — Артем не смог выполнить задание. Около полуночи мы приехали вместе с ним в Алушту. Ровно в двенадцать он должен был доложить тебе, выполнено или не выполнено задание. Лепетиха зашел в подъезд своего дома первым — в целях собственной безопасности…

— Да что вы слушаете этот бред! — нервно рассмеялась «сестричка».

— У вас было с собой оружие? — кинул мне очередную палку в колеса Игорь Игоревич.

Я не был готов солгать и признался:

— Да, у меня был пистолет «ТТ».

— У вас есть разрешение на него?

— Разрешение, к несчастью, просрочено. До недавнего времени я возглавлял частную сыскную фирму.

Разговор уходил в другое русло. Кныш нервно ходил по холлу. Я увязал в трясине, и он больше не пытался мне помочь.

— А где вы раздобыли этот пистолет?

— Я взял его в качестве трофея в Таджикистане.

— В качестве трофея? — переспросил Игорь Игоревич и усмехнулся. — Это теперь так называют мародерство?

Дать бы ему по роже за такие слова!

— Мародерством в боевых условиях называется изъятие у трупов материальных ценностей в целях личной наживы, — негромким голосом пояснил Кныш. — Продолжайте!

Спасибо, Володя, хоть за это!

— Я зашел в подъезд спустя десять-пятнадцать минут после Лепетихи и рядом с дверями лифта увидел его труп с огнестрельной раной.

— Как это вам так легко удалось установить, что рана была огнестрельной? — пожал плечами Игорь Игоревич и потянулся к журнальному столику за очередной газетой. — Вы сами не стреляли в подъезде?

— Нет, не стрелял.

— Ну-ну… Есть что еще сказать?

— Есть.

— Тогда валяйте!

— Я слышал, что двигатель лифта работает. Кто-то сначала поднялся наверх, а затем сразу же начал спускаться…

— Катался в двенадцать часов ночи, — влепил какую-то глупость Игорь Игоревич.

— Я поднялся на следующую лестничную площадку, а потом спустился и посмотрел, кто вышел из кабины.

— Интересно, кто же это был? — Игорь Игоревич с любопытством рассматривал фотографию обнаженной женщины.

— Это была она, — ответил я, кивая в сторону «сестрички».

— Лжец, — покачивала головой Эльвира-Татьяна, стряхивая пепел на ковер.

— Вы были в полночь в подъезде гражданина Лепетихи? — спросил ее Игорь Игоревич, нехотя отрывая взгляд от фотографии.

— Конечно нет, — ответила «сестричка». — Я не знаю никакого Лепетиху.

— Это все? — нетерпеливо спросил Игорь Игоревич.

— Нет, не все, — продолжал я. — Я поднялся в квартиру Лепетихи…

— А чем, извините, вы открыли дверь? — спросил алуштинец.

— Ключами, конечно.

— Вы обыскивали труп?

— Нет, я взял ключи у Лепетихи еще до того, как он вошел в подъезд.

Эльвира-Татьяна и Игорь Игоревич одновременно усмехнулись. Кныш тяжело вздохнул и надолго застрял у окна.

— И что вы делали в квартире убитого?

— Я просмотрел память приходящих номеров на тот день, когда Лепетиха получил заказ на убийство, и нашел телефон заказчика: девяносто — три ноля — четыре.

— Скажите, свидетели вашего разговора с Лепетихой были? — Игорь Игоревич перевернул страницу газеты и зевнул.

— Hе было и быть не могло.

— Плохо. Плохо… Тогда я вам вот что скажу, я знакомился с документами по делу об убийстве Лепетихи. Его квартиру, как положено, обыскали, составили опись вещей. Никакого телефона с определителем там не значится. Был всего лишь обычный аппарат с цифровым диском.

Я смог лишь молча развести руки в стороны.

— И что дальше? — напомнил мне Игорь Игоревич.

У меня уже пропала охота говорить. Но неожиданно за меня досказала «сестричка»:

— Он, Игорь Игоревич, принял меня за покойную Эльвиру Милосердову.

— Что?! — удивленно вскинул брови милиционер и опустил газету. — За Милосердову?.. Какая чушь!..

Я почувствовал на себе взгляд Кныша, повернул голову в сторону окна и увидел его большие, полные сострадания глаза. Он поднял руку и незаметно постучал себя по виску. Мне надо было хоть чем-то отпарировать, вставить этой аферистке хоть крохотную шпильку!

— Володя! — обратился Игорь Игоревич к Кнышу. — В этом вопросе можешь не сомневаться. Татьяну Юрьевну я знаю уже лет пять…

— Семь, — поправила «сестричка».

— Правильно, семь. Мы познакомились, когда я помогал Татьяне Юрьевне регистрировать кооператив «Информатика». В общем, это порядочная деловая женщина, и претензий к ней у нас нет.

«Вот ты и по горло в дерьме, Кирюша, — сказал я себе. — Причем без лопаты».

Снова заскрипели ступени лестницы. Мы все как по команде подняли головы вверх. В холл спускались Роза в каком-то вульгарном малиновом пеньюаре и Самуил — в спортивном костюме. Мне показалось, что глаза Розы заплаканы, а щеки Самуила неправдоподобно черны от Щетины, словно он нарочно вымазал лицо в саже.

— Присядьте, — сказала им новоявленная Татьяна Юрьевна. Похоже, что теперь она командовала парадом. — У вас есть вопросы к моим сотрудникам? — обратилась она к Игорю Игоревичу.

— Лично мне все ясно, — не поднимая головы, ответил милиционер.

— У меня вопрос, — неожиданно для меня проявил признаки жизни Кныш. — Скажите, — обратился он к Розе, — что в этом доме делал этот человек? — И он кивнул в мою сторону.

— Этот человек? — рассеянно переспросила Роза, оглядывая всех присутствующих и теребя края пеньюара на груди. — Он представился братом Татьяны Юрьевны, но мы все понимали, что он обманывает.

— А как вы думаете, для чего он вас обманывал?

Роза пожала плечами.

— Думаю, что он хотел что-нибудь украсть.

— И потому напился, как мне сказали, до бесчувственного состояния?

Роза усмехнулась.

— Насчет бесчувственного состояния, конечно, сильно преувеличили. Вечером он беспардонно влез через окно в мою комнату, и я не могу сказать, что этот гражданин был сильно пьян. Точнее, он вообще был трезв.

Лучше бы Кныш ничего не спрашивал!

— Он притворялся пьяным, — устало сказала Татьяна Юрьевна. — Дешевый трюк: все думают, что человек невменяем, а тот тем временем чистит карманы и шкафы.

— Вы обнаружили пропажу каких-либо вещей?

— Я еще не проверяла свои вещи.

— Где его сообщник?

Татьяна Юрьевна кивнула Самуилу. Тот нырнул под лестницу, клацнул замком, и в холл вышел Леша. Я не смог сдержать улыбки: на лице моего друга не осталось и следа от недавних побоев. Везет же некоторым! Все зажило за несколько часов, как в сказке!

— Что касается этого гражданина, — сказала Татьяна Юрьевна, показывая кончиком сигареты на Лешу, — то могу сказать, что он в отличие от своего коллеги вел себя не агрессивно и, насколько я поняла, представился своим собственным именем. Лично я не вижу в его поступках какого-либо криминала.

— Разберемся, — многообещающе ответил Игорь Игоревич и перевел сонные глаза на меня и Лешу. — В машину, оба!

— Его-то за что? — спросил я, поднимаясь с кресла. — Сказали же ясно: криминала нет.

Леша густо покраснел. Игорь Игоревич неожиданно зло рявкнул:

— Молчать!

Татьяна Юрьевна кивнула мне напоследок и певуче произнесла:

— Чао, братишка!

«Может быть, это вовсе не она была в подъезде Лепетихи?» — подумал я, выходя из холла на веранду.

Если начал сомневаться — дело труба.

«Нет-нет! — поспешил исправиться я. — Не может быть! Ошибка исключена. У меня отличная зрительная память. И номер телефона — самая веская улика. Лепетиха сказал мне: начинается на „девяносто“. В памяти определителя другого такого телефона не было. Значит, кем бы ни была эта женщина — Эльвирой или Татьяной, с ее офисного телефона кто-то звонил Лепетихе и заказывал убить меня. И это есть истина… »

С такими мыслями я вышел из особняка, с наслаждением вдыхая свежий утренний воздух. Кныш на секунду поровнялся со мной и едва слышно произнес:

— Ну и дурак же ты, батенька.

Я с чистым сердцем пожал ему руку.

35

Нас с Лешей посадили рядом на заднее сиденье, и я не преминул посмаковать ситуацию.

— Слушай, дружище, а тебя били намного аккуратнее, чем меня!

— Да ну, перестань, — стушевавшись, ответил Леша и тронул себя за скулы. — Все болит.

— Нет-нет, расскажи, как ты сумел так быстро залечить раны?

— Разговорчики! — не оборачиваясь, проворчал с переднего сиденья Игорь Игоревич.

— Гарик, что будешь докладывать? — через минуту спросил Кныш.

Тот не сразу ответил, повернулся, посмотрел в лицо Кныша, потом тронул сержанта за плечо.

— Останови-ка, браток, на минутку.

Кныш и Игорь Игоревич вышли из машины. Я не слышал, о чем они разговаривали. Леша толкнул меня в бок.

— Ты что, не веришь мне?

— Бог с тобой, старичок! Да как самому себе!

Леша внимательно рассматривал мои глаза, словно хотел узнать о моих сокровенных мыслях.

— Понимаешь, — медленно произнес он, — я хотел эту Эльвиру трахнуть между делом.

— Да какой разговор, дружище! Я тебя понимаю. Отпуск, длительное воздержание, отличная кормежка…

— Нет, ты мне не веришь. Милиционеры вернулись в машину.

— Поехали! — сказал Игорь Игоревич.

Я понял, что они говорили о нашей судьбе. Если действовать по закону, то, конечно, за этот проклятый «ТТ» меня следовало задержать и привезти в отделение. Но если посмотреть с другой стороны, никто этот «ТТ» у меня не видел и даже в случае обыска никогда не найдет — спрятан более чем надежно. От своих слов я могу отказаться. Какой пистолет? Да Бог с вами! Никогда в руках не держал и на что нажимать — не знаю! Выдал себя за брата этой женщины? И здесь криминал не ахти какой. Частный детектив, запутался в собственных домыслах: хотел как лучше, а получилось как всегда. Единственная серьезная зацепка — убийство Лепетихи. В этом деле я свидетель номер один. Почему сразу не доложил в милицию, когда обнаружил труп? На каком основании заходил в квартиру убитого? Только за это мне уже могут надавать по шее.

Машина выехала на асфальт, и через несколько минут водитель аккуратно объехал труп собаки. Я проводил его взглядом. Сейчас события минувшей ночи казались сном. Но то, что меня ожидало впереди, вообще представлялось плодом больного воображения.

На кругу перед алуштинским автовокзалом машина остановилась, Игорь Игоревич вышел наружу и молча пожал Кнышу руку.

— Довезешь их до Судака и сразу назад. А мне дочь из школы забирать надо, — сказал он сержанту и захлопнул дверь.

Я очень кстати вспомнил о школе. Сегодня первое сентября — начало занятий.

— Фу-ты, ну-ты! Володя, а интересная у нас была ночка, да?

Кныш не ответил мне, демонстративно отвернулся и с деланным интересом стал смотреть в окно.

— Да чего ты такой безрадостный? — спросил я его, хлопая по плечу. — Отделались легким испугом. Так ведь?

— Мне твои легкие испуги, — сквозь зубы ответил Кныш, — слишком дорого обходятся.

Учти, в последний раз я вытаскиваю тебя из дерьма.

— Не зарекайся! — безапелляционно ответил я и наклонился над щекой сержанта. — Послушай, братан, тормозни-ка у троллейбусной остановки.

— Куда тебя еще понесло? — устало спросил

Кныш.

— Мне с вами не по пути. — Я открыл дверцу и помахал на прощание Леще. Тот как-то жалостливо глянул на меня, словно я оставлял его на тонущем корабле.

— Может, я пойду с тобой? — без всякой надежды спросил он.

— Увы, мой друг! К любимой женщине вдвоем не ходят.

«Эх, Леша, Леша, — подумал я, глядя вслед „уазику“, — что ж ты натворил!»

* * *

Троллейбусы на Симферополь отправлялись каждые пятнадцать минут, и мне не долго пришлось томиться от предгрозовой духоты. В троллейбусе, продуваемом сквозняком словно на палубе несущегося по морю катера, я уснул, привалившись к окну, и открыл глаза, когда мы уже выруливали на площадь железнодорожного вокзала.

Отыскать в малознакомом городе среднюю школу номер двадцать три оказалось делом более сложным, чем мне представлялось сначала. Подростки школьного возраста на мой вопрос пялили на меня глаза так, словно я спрашивал про двадцать третий публичный дом. Люди постарше пожимали плечами, и все как один утверждали, что они не здешние. У меня сложилось впечатление, что в Симферополе в сезон практически невозможно найти коренного жителя.

Через час утомительных поисков я вошел в прохладный школьный вестибюль, поднялся по лестнице на второй этаж и заглянул в учительскую.

— Что вы хотите? — спросил меня молодой мужчина в легкомысленной футболке — преподаватель физкультуры, наверное.

— Я ищу Наталью Ивановну.

— Наталью Ивановну, Наталью Ивановну, — забормотал физкультурник, подходя к стенду с расписанием. — А у нее сейчас урок.

— И скоро он закончится?

— Он только начался, — усмехнулся учитель. — Присаживайтесь, подождите.

Я глянул на часы, хотя времени у меня было хоть отбавляй. Просто я от природы крайне нетерпелив. Нет для меня страшнее пытки, чем чего-либо ждать. Учитель заметил мой жест.

— Собственно, вы можете заглянуть к ней в класс, если у вас срочное дело.

— Очень срочное, — подтвердил я.

— Десятый «Б». Это на третьем этаже, по центральному коридору.

Я поблагодарил физкультурника, поднялся наверх и приоткрыл дверь с табличкой «10-й „Б“.

Пожилая женщина, сидя за столом и подперев щеку рукой, устало говорила классу:

— Что вы понимаете в любви? Любовь — это вовсе не чувство. Это не порыв, не страсть, если хотите…

Она обратила внимание, что все ученики с любопытством смотрят куда-то в сторону — на мою побитую физиономию и перевязанное бинтом колено, и тоже повернула голову.

— Вам что?

Я подумал, что она не узнала меня.

— Извините, Наталья Ивановна. У меня

очень срочное дело к вам. Мы с вами недавно встречались…

— Да, я отлично вас помню! — перебила она меня. — Вы же из газеты, я права? Зайдите, не стойте в дверях, а то меня продует сквозняком.

Класс затаил дыхание, предчувствуя смену обстановки. Он не хотел слушать о любви и страсти. Его куда больше интересовали мои зияющие дырами брюки и перебинтованное колено.

Мне пришлось зайти, хотя я бы предпочел, чтобы учительница вышла в коридор.

— Вы очень торопитесь? — спросила она и, не дав мне ответить, добавила: — Сядьте за последний стол и послушайте. Мы говорим о нравственных ценностях, о любви к ближнему и сострадании. Считайте, что это будет преамбулой к нашей с вами беседе.

Я сел рядом с полусонным юношей, который, низко пригибая голову, грыз кончик ручки.

— Из какой газеты? — прошептал он.

— «Криминальный вестник», — не задумываясь ответил я.

— А вы что, с разборок или как? — спросил он, с любопытством оглядывая мой вид.

Я едва досидел до конца урока. И как я раньше мог просиживать за партой по шесть часов в день?

Когда грохочущая лавина учеников очистила класс и после них остались лишь запахи духов и табака, Наталья Ивановна протянула мне полиэтиленовый пакет, набитый тетрадями.

— Поухаживайте… Для учителя литературы и языка самое трудное — разбирать почерк и носить домой сочинения. Потому у меня плохое зрение и хронический остеохондроз. Как, простите, вас величать?.. Ну что ж, Кирилл Андреевич, идемте ко мне, будем пить чай и говорить об Эльвирочке.

Мы спустились вниз. С крыши подъезда ручьями стекала дождевая вода, тяжелые капли с шелестом стегали асфальт, и на нем суетились, словно мячики для пинг-понга, серые пузыри.

— Ну вот, как некстати! — сказал я. Учительница посмотрела на меня едва ли не с возмущением.

— Что значит некстати? Очень даже кстати! Вы не любите грозу?

— Я люблю смотреть на дождь из окна квартиры.

— Правда? — Мой ответ ей не понравился. — А вы производите впечатление отважного рыцаря… Ну, ничего, не сахарный.

С этими словами она решительно пошла под струи. Мне ничего не оставалось, как поднять воротник куртки и последовать за ней.

— Дождь, голубчик, — это естественная природная среда, — говорила она мне. — Тетрадочки возьмите под мышку, чтобы не намочить. Лет десять назад все повально писали шариковыми ручками. А шарики влаги не боятся. Теперь же пошла мода на перьевые. «Паркеры», «Пилоты», еще какие-то — всего не запомнишь. Особенно мальчики любят ручками друг перед другом хвастать… Сейчас налево…

«Неплохое начало, — подумал я. — Если ее как следует разговорить, то потом и не остановишь».

— Вы сами из Симферополя? Из Судака? Что вы говорите! О! — покачала она головой. — Это моя несбывшаяся мечта — жить на побережье. Если бы это произошло, я купалась бы в море круглый год.

— Вообще-то от Симферополя до моря не так уж и далеко.

— Нет, голубчик. До моря далеко. Меня хватает только на то, чтобы четыре раза в год подниматься на плато Чатыр— Даг. Вы знаете, где находится плато Чатыр— Даг?

— Что-то не припомню.

— Это по дороге на Алушту, как раз напротив перевала. Высота — тысяча двести сорок пять метров над уровнем моря. Эти восхождения — мой особый ритуал. Один раз весной, один раз летом, потом — осенью и зимой.

— Даже зимой?

— Да, — кивнула она. — Представьте, даже зимой. Пока меня на это хватает. Я сшила себе бахилы с влагоотталкивающей пропиткой, купила две лыжные палки и замечательную штормовку — придем, покажу. Рано утром доезжаю до перевала — и вперед! Вечером, когда возвращаюсь домой, еле переставляю ноги. Но зато какое великолепное чувство испытываю при этом!.. Вы еще молоды, и вам не понять нас, стариков.

— Ну почему же…

— Не надо спорить со мной!.. Заходите в этот подъезд. Да что вы голову в плечах утопили? Ну-ка, покажите мне косую сажень, грудь — вперед, подбородок — вверх. Ваши куртка и брюки просохнут за пять минут. Кстати, а что это с вашими брюками? Кто это вас так пощипал?

— Меня покусали собаки, — признался я.

— Что вы говорите! И молчали! Надо немедленно обработать раны!.. Считайте, что вам повезло. У меня есть целебная мазь собственного приготовления.

Перед дверью квартиры Наталья Ивановна нагнулась, откинула половичок и подняла с пола ключи. Это удивило меня куда больше, чем сезонные восхождения на плато немолодой учительницы.

— А вы не боитесь?.. — начал было я. Но Наталья Ивановна перебила меня:

— Не боюсь. У меня ровным счетом нечего красть. А ключи я могу по рассеянности потерять или забыть в школе… Проходите! Только не надо так старательно вытирать ноги, все равно вы нанесете мне столько грязи, что придется мыть пол.

Когда я вошел в прихожую и оттуда осмотрел единственную комнату, то понял, что у Натальи Ивановны в самом деле красть было нечего. Старенький диван, какой-то допотопный буфет, заставленный рюмками и разнокалиберными чашками, большой сундук и круглый стол на одной ноге. Вот и вся мебель.

— Присаживайтесь, — сказала она, кивая на сундук. — На нем очень удобно. Это когда-то смастерил мой дед.

Она скрылась на кухне. Я рассматривал многочисленные — старые и новые — фотографии в рамках, висящие на стенах. Их было так много, что они закрыли обои.

— Это мои ученики, пятьдесят восьмой год, — сказала Наталья Ивановна, зайдя в комнату и проследив за моим взглядом. Она стала расставлять на столе чашки, сахарницу, маленькие вазочки для варенья, тарелку с пряниками. — А вот это, правее, мой класс на практике. Сборка черешни в деревне Дрофино… А вот чуть повыше — этакая сборная солянка. Все медалисты, которых я выпустила.

Я рассматривал лица, глаза, прически, кофточки, пиджаки. На меня смотрела целая эпоха.

— И все-таки, — произнес я, не отрывая взгляда от фотографий, — скажите, почему любовь — это не чувство, не порыв и не страсть?

Учительница усмехнулась.

— Запомнили?.. Это, голубчик, можно понять только с возрастом. То, что молодежь сейчас называет любовью, — всего лишь реакция нервной системы на внешний раздражитель. Обостренный половой инстинкт плюс яркая, привлекательная внешность — вот все, что необходимо для той любви, о которой молодые говорят. К сожалению, она проходит столь же быстро и внезапно, как и начинается… Снимайте свой бинт, он мокрый и грязный.

— Что ж тогда, по-вашему, настоящая любовь?

— А настоящая любовь, голубчик, — это образ жизни, это посвящение себя кому-то или чему-то другому. Она никогда не проходит. Она все равно что принятие веры, все равно что постриг в монахи…

Учительница замолчала, подошла к стене и сняла групповой снимок в рамке, провела по нему пальцем, словно стирала пыль.

— Вот она, Эльвира. Перед выпускным балом. Красивая, юная…

Наталья Ивановна судорожно сглотнула, сдерживая слезы, покачала головой. Я взял из ее рук снимок. В кругу одноклассников Эльвира выглядела не по годам взрослой девушкой. Ровный овал лица, слегка обозначенные скулы, выделяющиеся губы, спокойный, какой-то умиротворенный взгляд. На шее цепочка с крестиком. Для того времени это был вызов, провоцирование скандала. Прическа пышная, украшенная живой или искусственной розой.

Нет, Эльвиру Милосердову, даже если она с годами изменилась, я никогда не видел.

— Сколько у нее было любовных драм! Сколько слез! Сколько порывов свести счеты с жизнью! Но одни увлечения сменялись другими, и она с необыкновенной легкостью забывала своих прежних возлюбленных. Я ей говорила: нет, девочка, это не любовь. Но она снова и снова рыдала на моей груди и клялась, что наконец встретила своего единственного, неповторимого, уникального… Только порыв, только эмоции, словно огонь, в который плеснули кружку бензина.

— Но разве это так плохо?

— Никто не говорит, что плохо. Но все вещи надо называть своими именами: любовь — любовью, эмоциональный порыв — порывом. Тогда люди смогут лучше понимать друг друга и не будет столько разочарованных в жизни.

— Жаль, что вы не были моей учительницей.

— Спасибо, голубчик, спасибо за комплимент. Давайте пить чай, не то остынет… Чего вы там еще увидели?

Мой взгляд вдруг словно приклеился к фотографии, которую я держал в руках. Рядом с Эльвирой в белой рубашке, ворот которой был отложен поверх пиджака, с каким-то легкомысленным бантиком, пристроенным на лацкане, улыбался во весь рот Леша.

— Кто это? — спросил я.

Наталья Ивановна взяла фотографию, отвела ее подальше от глаз.

— Это Алеша Малыгин. Тоже, кстати, один из ее поклонников. Бедный мальчик, совершенно сходил по Эльвирочке с ума! А сколько раз ему драться за нее пришлось! И что? Где он? Как исчез после выпускного бала, так больше я его ни разу и не видела. Кажется, поехал учиться в Москву. Даже на похороны не приехал… Садитесь же, Кирилл Андреевич! Вы словно указку проглотили.

«Нет, милая Наталья Ивановна, — подумал я, опускаясь на сундук. — Это очень хорошо, что вы не были моей учительницей. Потому что в настоящей любви вы ровным счетом ничего не понимаете. Как, собственно, и я».

36

Смею предположить, что Лев Толстой, завершив работу над «Войной и миром», испытывал нечто похожее. Букет чувств переполнял меня, когда я возвращался полуденным рейсом в Судак. Самые сильные из них — усталость, легкая эйфория от того, что довел большое и сложное дело до конца, и горечь от той мысли, что предательство и двуличие — вечные пороки людей. «Я считал Лешу другом? — думал я, прижимаясь лбом к прохладному стеклу и провожая взглядом осыпанные пылью, смазанной дождем, деревья. — Я слишком много доверял ему? Мне больно его терять? Нет, нет, нет. Почему же тогда мне так грустно? Почему я не хочу поверить тому, что уже ясно как день?»

С автовокзала я пошел пешком. На рынке встретил Володю Кныша. Он был зол на невыносимую жару и оттого с особым усердием гонял валютных менял, которые с честными лицами топтали пятачок при входе в торговые ряды. Он встретил меня с какой-то изуверской гримасой и, беспрестанно вытирая платком красное лицо, сказал что-то невыразительное:

— Нет, я от тебя шизею! Ну, накрутил-наворотил! Ну, бля, Мегрэ, Конан Дойл прибабахнутый…

— Конан Дойл никогда не был сыщиком, — блеснул я своим интеллектом, но Володя лишь махнул рукой.

— Домой иди! — сказал он властным тоном. — Иди домой! И готовь ведро шампанского!

Мне очень хотелось надвинуть козырек фуражки ему на глаза, но нельзя было фамильярничать с представителем власти на глазах у менял.

Как раз к остановке подпылил автобус, но я, обманывая сам себя, вдруг вспомнил, что дома у меня нет ни крошки хлеба, и пошел обходить все попутные магазины.

«Чего ты мучаешься? — спрашивал я себя, становясь в конец длинной очереди за хлебом. — Ты не знаешь, что делать дальше с этим знанием истины? Ты раскрутил преступление, нашел преступника, но не знаешь, в какой фантик завернуть свой труд и кому его преподнести? Милиции он не нужен, она давно закрыла это дело, а Володя Кныш уже не поверит мне, даже если я приведу ему неопровержимые факты. Он до конца дней своих будет шарахаться от меня, как черт от ладана. Мне — тем более не нужен. Дело Милосердовой было для меня чем-то вроде кроссворда. Решил его, скомкал газетку — и в урну. А что, прикажете обрамить и на стенку повесить? Вот только как мне поступить с Лешей? Как к нему относиться?»

Мне надоело стоять за каким-то скандальным гипертоником, который безостановочно ворчал по поводу медленного продвижения очереди и хватался за сердце.

— Черт возьми! — вслух выругался я. Меня начинала раздражать собственная нерешительность. Точно сказал кто-то из великих философов: движение — все, конечная цель — ничто. Это надо было мне почти три недели кряду носиться как угорелому по следу преступника, недосыпать, недоедать, рисковать башкой, чтобы, достигнув цели, в нерешительности остановиться между булочной и автобусной остановкой.

Берег моря притягивал, а моя квартира с вечной горой засохших грязных тарелок в раковине, с альпинистскими веревками, крюками, карабинами, подводными очками, ластами всех цветов и размеров, пневматическими ружьями — исправными и поломанными, которые валялись на диване и под книжным шкафом, — отталкивала; моя несчастная бесхозная квартира представлялась мне сейчас камерой смертников, где мне суждено было тыкаться в стены без всякого смысла, в каком-то полубредовом состоянии, в котором не проглядывалось ни будущего, ни прошлого.

«Да что я мучаюсь, голову ломаю!» — подумал я, стряхивая с себя эту липкую нерешительность, как пчела со своих лап сахарный сироп, и направился к бочке с портвейном. Мадера оказалась теплой, и после второго стакана горячий асфальт поплыл под моими ногами, зато ощущение глухого тупика, в который я забрел, мгновенно рассеялось и На меня хлынул поток белозубых загорелых улыбающихся лиц. Виртуозно лавируя между изможденными морем и солнцем отдыхающими, я бодро зашагал по кипарисовой аллее на набережную, откуда дул крепкий морской бриз и обрывками доносилась музыка.

«Для начала я зайду к Аруну. Этот приветливый армянин готовит шашлык так, как никто на побережье, — думал я, не в силах совладать со зверским аппетитом, разгорающимся во мне. — Затем загляну в „Парус“. Надо будет напомнить о себе и уже с завтрашнего дня возобновить ловлю крабов. А потом, потом… »

То, что я намеревался сделать потом, я сделал в первую очередь. Фигурка человека в белых шортах, сидящего у пирса в тени полосатого шезлонга, раздражала, как соринка в глазу. Стягивая с себя по пути куртку и майку, я шел к пирсу. Недалеко от берега прыгали на волнах две «Ямахи», сверкая оранжевыми бортами. Один из водителей постоянно сваливался в воду, второй же управлял более виртуозно и удерживался в седле, даже когда его вместе с мотоциклом подкидывало в воздух. «От этого мне было бы нелегко уйти», — подумал я, вспомнив свою недавнюю гонку на водном мотоцикле.

Я напрасно разулся. Черный кварцевый песок накалился до такой степени, что, сделав всего три шага по пляжу, я подскочил, как мотоциклист на волне, и сел, задрав ноги кверху. Дима Моргун следил за мной из-под зонтика, и его тонкие усики растянулись во всю ширину лица, напоминая математическую скобку.

— Ты бы лучше не зубы скалил, — сказал я, стряхивая песок с подошв, — а залил бы это пепелище водой.

Дима ничего не ответил, снова откинул голову на спинку шезлонга, и в его зеркальных очках заплескалось море. Я сунул ноги в кроссовки и, оставляя за собой борозду, добрел до зонтика.

— Будешь кататься? — спросил он, не поворачивая головы.

— Я хотел предложить тебе бокальчик холодного шампанского.

Дима вздохнул, вытянул перед собой руки, сжал кулаки, хрустнув суставами.

— Как ты мне надоел! — сказал он, снова растягивая усами лицо.

— Неправда, — ответил я, опускаясь на песок рядом с ним. — Ты только делаешь вид, что я тебе надоел. На самом деле тебе очень хочется со мной поговорить.

— Черт с тобой! — беззлобно ответил Моргун. — Беги за шампанским.

Когда я спускался на пляж с бутылкой под мышкой, над Моргуном, изогнувшись вопросительным знаком, нависал худой, загоревший до черноты помощник. Парень держал в руках раскрытый журнал и водил по странице пальцем.

— … если пластиковую плоскодонку считать как четырехместную, то все равно одной не хватает, — говорил он Моргуну.

Дима, сняв очки и потягивая пепси из банки, косился на журнальную страницу.

— Дальше! — поторопил он мальчика.

— Компрессоры. Числятся три, а в наличии только два.

— А почему ты движок не считаешь?

— Это от «Жигулей», что ли? — захлопал парень глазами.

— Что ли! — подтвердил Моргун и, заметив меня, легко подтолкнул Сережу рукой. — Иди и с вопросами больше не подходи! Весь хлам, все запчасти возьми на учет.

Парень, почесывая затылок и все еще глядя в журнал, поплелся в мастерскую. Он спокойно ступал босыми ногами по песку и не чувствовал боли.

— Решил провести ревизию? — спросил я.

Моргун не ответил. Либо разговор об инвентаре был ему неинтересен, либо представлял собой коммерческую тайну. Он взял у меня из рук бутылку, посмотрел на этикетку и поморщился:

— Сухое! А почему Гульке не сказал, что для меня? Дала бы полусладкое.

— Сухое в жару идет лучше, — отвертелся я.

— Ну, тогда открывай!

Пробка взлетела в небо, вращая белыми боками, словно миниатюрная чайка, и, спикировав вниз, шпокнула по зонтику. Моргун пригубил бутылку. Пузырящаяся пена поползла по его подбородку, съехала на грудь и застряла на золотом кресте с распятием. Христос омылся шампанским.

Дима передал бутылку мне. Скользкая и холодная, как только что пойманная увесистая рыбина, она медленно выползала из моей ладони. Напротив нас на мелководье полная женщина пыталась оседлать прогулочный катамаран. Поплавок под ее тяжестью полностью уходил под воду, палуба наклонялась, и пассажирка соскальзывала с нее в воду.

— Ты паспорта у клиентов требуешь? — спросил я. — Вдруг утопят катамаран или, не дай Бог, «Ямаху». Как потом счет предъявить?

Моргун медленно повернул скуластое лицо. В его очках отразились две мои физиономии.

— Ну, — мученическим голосом произнес он, — давай рожай скорее! О чем ты хочешь меня спросить?

— Я уже спросил.

— Эх, Кирилл, Кирилл, — вздохнул Моргун, отобрал у меня бутылку и снова пригубил. — Но мне-то не надо лапшу вешать! Ты хочешь узнать, кто брал в прокат акваланги девятнадцатого августа.

— Да, ты прав, — признался я. — Я это хочу узнать.

— Тогда запоминай. — Моргун воткнул бутылку в раскаленный песок, глядя, как на горлышко наматывается пенящийся клубок, словно белый парик на лысую голову. — В десять часов утра — молодая женщина. Фамилия ее тебе ничего не скажет. Она поплескалась минут двадцать у пирса, собрала в пакет мидий и сдала аппарат. Около двенадцати акваланг взял молодой мужчина… — Моргун поднял глаза, закрытые зеркальной шторой, и сделал паузу, предвкушая мою реакцию. — Да, вторым был мужчина. Алексей Малыгин. — И снова пауза. — Твой знакомый, если не ошибаюсь? Он пользовался аквалангами долго, почти до четырех часов. Должно быть, далеко плавал.

Я смотрел на свои гипертрофированные лица. Я смотрел на себя глазами Моргуна. Надо признать, я держался молодцом. Как партизан на допросе в плену. Глаза не моргали, рот не кривился, подбородок не дрожал и слезы не лились по щекам.

— И еще один раз он пользовался нашими услугами, — добавил Моргун. — Он катался на серебристой «Ямахе». Причем в одно время, что и ты. Я думаю, вы с ним встретились где-нибудь в открытом море, не так ли?

— Так, — кивнул я.

— Есть еще вопросы?.. Пользуйся случаем, следопыт, сегодня я даю для тебя пресс-конференцию по полной программе.

— Ты сможешь повторить все, что сказал мне сейчас, под протокол?

Моргун минуту молчал.

— Смогу, — не совсем охотно ответил он. — Завтра утром. Но в обмен на одну маленькую услугу.

— Какую же?

— Ты дашь мне слово, что больше никогда не станешь цепляться ко мне, как банный лист к заднице.

37

Я давно заметил: мои дни делятся на удачные и неудачные, причем неудачные начинаются с того, что я поздно просыпаюсь.

Так случилось и в этот раз. Я вылез из спального мешка в двенадцатом часу, когда полуденный зной до отказа заполнил мою квартиру и я попросту начал задыхаться. Еще час ушел на холодный душ и смазывание многочисленных следов собачьих зубов чудодейственным бальзамом, который мне дала Наталья Ивановна. В итоге я вышел из дома в час полуденной сиесты и Володю Кныша на работе не застал. Дежурный сказал мне, что он на выезде и сегодня вообще не появлялся в отделении.

Надо было предупредить Моргуна, что наша беседа «под протокол» переносится на вторую половину дня, и я пошел на набережную.

Зонтик и шезлонг стояли на своем обычном месте, только вместо Моргуна в тени расслаблялся незнакомый молодой мужчина. В его толстых губах дымился влажный окурок.

— А где Моргун? — спросил я его.

— Все, — ответил мужчина и зевнул. — Моргуна больше не будет.

— Что значит — не будет?

— Уехал Моргун. — У мужчины явно не было настроения говорить, к тому же ему мешал окурок.

— Надолго?

— Навсегда.

Я выпрямился и поискал глазами Сергея. Парень подкачивал помпой «банан», а группа людей в полосатых спасжилетах сосредоточенно следила за его ногой.

— Где твой шеф? — спросил я его, подойдя вплотную.

— Здравствуйте, — узнал меня Сергей. — Вы Моргуна ищете? Так он уехал в Москву.

— По делам или как?

— Навсегда уехал, — ответил Сергей, снимая шланг с ниппеля. — Сдал все дела и технику новому начальнику, рассчитался с нами и вчера в ночь уехал.

— Почему так срочно? Как он это все объяснил?

— Никак не объяснил, — пожал плечами Сергей. — Он еще давно говорил, что его берут в одну крутую московскую фирму… этим… менеджером, что ли?

— И теперь у тебя новый шеф? — Я кивнул в сторону шезлонга.

— Да, — не совсем радостно ответил Сергей. — Теперь у меня новый шеф.

Люди в спасжилетах принялись оседлывать

«банан. Я смотрел, как они суетятся, стараясь занять место поближе к носу. Последнее седло осталось свободным.

— Ну-ка, — сказал я Сереже, — дай мне жилет.

Я скинул с себя джинсы и майку, надел мокрый жилет, а застежки на груди затянул уже тогда, когда резиновый снаряд на малом ходу вышел из зоны купания. Сережа обернулся, посмотрел на притихших в ожидании пассажиров и врубил на «Ямахе» форсаж. «Банан», с ревом пробивая волны, полетел вперед. Люди завизжали от восторга и страха. Меня стало подкидывать, словно я находился в седле необъезженного мустанга. Брызги пощечинами гуляли по моему лицу. На самой большой волне, когда «банан» подо мной круто пошел вверх, я разжал пальцы, отпуская эбонитовую ручку, и дельфином взлетел в небо, в котором дрожали, сверкая в солнечных лучах, мириады капель. Эффектно выглядело мое сальто со стороны или нет — не ручаюсь сказать, но я получил огромное удовольствие. Сделав в воздухе петлю, я вошел в воду ногами, окунулся с головой, но пробковый жилет тотчас вытолкнул меня на поверхность, и, раскинув руки в стороны, я лег спиной на волны.

Недостачу пассажиров Сережа заметил только тогда, когда на крутом повороте «банан» перевернулся, подпрыгнул, как мяч, и свалился на головы вконец осчастливленных людей. Я не стал дожидаться, когда они возьмут «банан» штурмом, а затем подберут меня, и быстро поплыл к берегу.

Все сомнения я утопил в море и вышел на песок таким, каким был прежде, — человеком, привыкшим подчиняться судьбе и крутить рулетку, которая эту судьбу определяла. Рассчитался с новым хозяином проката, сгреб одежду в охапку и, не одеваясь, пошел по тропе вдоль крепостной стены, мимо барбакана и крепостных ворот, затем вниз по выжженному склону к оазису эмвэдэшного пансионата.

Зайдя во дворик дачи, я закрыл калитку на защелку, снял развешанный на проволоке после стирки горный комбинезон и надел его. Он не облегал тело, был достаточно просторным для того, чтобы спрятать в его карманах оружие.

Потом я закрылся в душевой, приподнял ванну за края, сдвигая ее в сторону, разобрал открывшийся под ней квадрат кафельных плиток и вынул из тайника завернутые в промасленную тряпку трофейный «ТТ» и наручники, которые мне подарил на день рождения Кныш.

В восьмом часу, когда солнце свалилось за исполинскую пирамиду горы Сокол и на поселок опустилась прохлада, я вышел из дачи, поднялся по Новосветскому шоссе до улицы Морской с извечным запахом навоза и подошел к дому, во дворе которого стоял небольшой фанерный флигель.

Собака, скучающая на крыльце дома, меня узнала, резво вскочила на лапы и, виляя хвостом, подбежала ко мне. Во мне что-то сжалось, по коже побежали мурашки, словно к затылку приставили автоматный ствол. Такого раньше со мной не случалось. Похоже, во мне крепко засел страх перед псами.

Я прошелся по дворику в сопровождении приветливого кобеля, недоверчиво поглядывая на его открытую пасть и болтающийся, как тряпка, язык, послушал, как в летнем душе шумит вода, и приблизился к двери флигеля. Она была не заперта. Пригнув голову, зашел в комнату, пробежал взглядом по койке, тумбочке, журнальному столику, на котором стояла глубокая тарелка, доверху наполненная вареными креветками, и сел в старое продавленное кресло.

Ждать пришлось недолго. Дверь распахнулась, и на пороге выросла фигура Леши. Он вытирал голову махровым полотенцем и заметил меня не сразу.

— Очень кстати, — сказал он, протягивая мне руку и с каким-то настороженным вниманием глядя мне в глаза. — А я креветок купил, сейчас ужинать будем.

Он стал одеваться. Я молчал. В комнате повисла напряженная тишина.

— Ну мы и вляпались в историю с этой твоей «сестричкой», — сказал Леша, не оборачиваясь и натягивая на ноги светлые шелковые брюки. Он чувствовал мое настроение и пытался чем-то заполнить пустоту. Леша словно поторапливал меня: ну давай выкладывай, что держишь на душе.

Пистолет в кармане комбеза врезался стволом мне под ребро. Надо было достать его и положить на стол сразу, как только я вошел в комнату.

— Ты чего молчишь? — спросил Леша.

— Думаю.

— О чем?

— С чего начать.

Леша облачился в белую рубашку, причесался перед осколком зеркала и сел на койку напротив меня.

— Начинай с середины, — посоветовал он. — Чего ты морщишься?

— Пистолет мешает.

Выражение на лице Леши не изменилось. Он спокойно смотрел мне в глаза. Наши взгляды столкнулись, где-то посредине комнаты, и тишина зазвенела.

— Так вынь его и положи на стол, — произнес он.

— Ты прав, — кивнул я, проталкивая руку в карман. — Так я и сделаю.

«ТТ» ударился тяжелой рукояткой о поверхность стола. Я положил его с таким расчетом, чтобы Леша мог дотянуться до оружия так же легко, как и я.

— Заряжен? — поинтересовался Леша.

— А как же!

— Надо было все-таки взять его с собой, когда мы на Барсучью поляну полезли, — сказал Леша, разделывая креветку и поглядывая на меня: как я отреагирую на его слова. — Тогда бы эти жулики разговаривали с нами иным тоном.

Тут уж я не сдержался и хлопнул ладонью по колену.

— Ну ладно, хватит! Я все знаю.

— Все? — после недолгой паузы уточнил Леша и потянулся за следующей креветкой. Я невольно проследил за его рукой. Взять вместо креветки пистолет ему ничего не стоило. Леша, похоже, догадался о моих мыслях и, демонстрируя благородство, придвинул тарелку ближе к себе, подальше от пистолета.

— Да, я знаю все, — повторил я.

— Смелое заявление.

— Сам понимаешь, я долго шел к тому, чтобы сказать это.

— Мы долго шли, — поправил Леша, делая ударение на первом слове.

— Не мы, а я. К сожалению, наши пути оказались разными.

— Ну, это еще вопрос спорный… Да ладно! Я готов тебя выслушать. Валяй, к какому умозаключению ты пришел? — Он перестал есть, вытер руки полотенцем, взбил подушку, сунул ее за спину и скрестил руки на груди. — Я весь внимание!

Если бы я не располагал двумя последними фактами, то, глядя на самоуверенного и спокойного Лешу, отрекся бы от своей версии. Он нравился мне даже сейчас — своим умом, талантом перевоплощения, своей артистической многолихостью и обаянием.

— Самое грустное в этой истории заключается в том, что я потерял друга, — сказал я. — Ты сыграл роль прекрасного человека, романтика, искателя приключений, который одновременно мог быть и верным другом, и авантюристом. Такого мне всегда не хватало в жизни. Я привязался к твоему герою. Он был нужен мне… Но спектакль закончился. И вместо Леши передо мной сейчас сидит артист, которому по своим качествам никогда не подняться до уровня своего героя… Такое, наверное, случается у артистов.

Леша слушал меня спокойно. Даже у человека, которого он играл, не было столько самообладания. Я же разволновался и все порывался встать с кресла, но комната была настолько мала, что по ней невозможно было бы расхаживать.

— Конечно, все можно списать на твою безумную любовь к бывшей однокласснице, — продолжал я. — Но это пусть делает кто-нибудь другой. Я человек примитивных старых взглядов на чувства мужчины к женщине. Я считаю, что любовь побуждает мужчину на сильные и благородные поступки, а не превращает его в труподеда, мокрушника…

Леша по-прежнему владел собой, но все-таки я заметил, что его лицо едва уловимо расслабилось, будто он услышал от меня что-то утешительное и окончательно успокоился.

— По-твоему, \я кого-то… э-э-э… убил? — осторожно поинтересовался он. Леша снова торопил меня. Мое вступление слишком затянулось. Он хотел знать, насколько я владею информацией, насколько я для него опасен.

Я постарался взять себя в руки. Меня, как киношного обвинителя из суда присяжных, стало заносить на пафос. Не надо было лишних слов, эмоций, даже если они переполняли меня, как слезы. Надо коротко и ясно обрисовать ему всю картину преступления.

Я сделал глубокий выдох и уже спокойно сказал:

— С Эльвирой Милосердовой вы учились в одном классе. Должно быть, у тебя были к ней сильные чувства. Я думаю, что Эльвира, зная об этом, держала тебя на коротком поводке и навязывала свою волю. Не по годам умная и хитрая, она предложила тебе совершить вместе с ней дьявольскую аферу.

Я уже успокоился настолько, что был способен есть креветки, чем попутно и занялся.

— Эльвира создала акционерное общество, — продолжал я, — пообещала вкладчикам высокие проценты, раскрутилась, открыла несколько филиалов. Деньги потекли на счета «Милосердия» рекой, а когда пришло время массовых выплат по процентам, она придумала, как красиво выйти из игры.

— А в чем же заключалась моя роль? — спросил Леша. Мне показалось, что в его голосе прозвучала ирония.

— А ты тем временем крепил со мной дружеские отношения, готовясь подставить меня, — жестко ответил я. — Ты знал, что каждый день по несколько часов я нахожусь рядом с Диким островом. Лучшей кандидатуры, на которую можно было бы свалить убийство, трудно было найти. Вы открыли на мое имя фиктивный валютный счет, чтобы потом можно было обосновать мотивы убийства банкирши, состряпали поддельное письмо, которое якобы я написал Эльвире, договорились с Караевым о прокате яхты, а между делом активно сажали на иглу свою жертву — Татьяну Васильеву из лагеря хиппарей, благо что тебе, как анестезиологу, несложно было достать наркотик…

Я говорил «вы», щадя Лешу, хотя был уверен, что эти дела совершил он сам, без помощи Эльвиры.

— Девятнадцатого августа, ближе к полудню, когда я нырял за крабами у берегов Дикого острова, ты взял напрокат у Моргуна комплект аквалангов и пригласил Татьяну на морскую прогулку. Думаю, что она была в состоянии глубокой эйфории и полностью подчинялась твоей воле. Ты взял курс на остров, поставил «Ассоль» на якорь недалеко от берега…

Я снова начал волноваться. События, о которых я сейчас говорил, стояли перед моими глазами как наяву.

— Затем вы с Татьяной вышли на берег. Ты стал раздевать ее. Не думаю, что она сопротивлялась. Повалил на гальку, прижал ее голову к большому плоскому камню, похожему на наковальню. Потом тяжелым булыжником размозжил ей череп…

Леша немного побледнел и стал покусывать губы.

— Продолжать? — спросил я.

— Да, — глухо ответил он.

— Ты утопил ее одежду — это, собственно, лишь короткие шорты да майка на тонких бретельках. Но, видимо, впопыхах обронил «фенечку», которую несколько часов спустя я нашел. Перенес труп на яхту, надел на него заранее приготовленный деловой костюм Эльвиры и сбросил тело в трюм. Затем отнес в мою лодку акваланг и кожаную накидку Эльвиры с вложенным в нее письмом, отогнал лодку подальше в море и в акваланге нырнул в воду. Должно быть, ты не совсем точно рассчитал свой маршрут к берегу и едва не столкнулся под водой со мной. В принципе вы все неплохо рассчитали: я оказался на безлюдном острове один на один с убитой, ее накидка с письмом в моей лодке и крупный валютный счет превращались в серьезные улики.

Но, видимо, не учли, что Моргун сумеет уладить конфликт с пограничниками и прикроет меня… Тогда вы решили подставить меня еще раз. У тебя было заметное преимущество: ты без напряжения контролировал ход моих мыслей и знал обо всех моих ближайших планах. Когда я пошел в Морское к Караеву, вам стало ясно, что старик с легкостью выдаст тебя. Ты пошел дом за мной и убил капитана в тот момент, когда я покупал вино в магазине.

На лбу у Леши выступили крупные крупные капли пота. Он потянулся за полотенцем и провел им по лицу. Он уже не пытался прервать меня и вставить реплику. По нему я ориентировался, насколько точно пересказываю события.

— Оставался последний свидетель, который видел тебя рядом с Васильевой, —бомж, тусующийся на пляже хиппарей. Вы не трогали его до того момента, пока я им не заинтересовался. Ты старался не подпустить меня к пляжу хиппарей в тот день, когда там болтался этот несчастный алкаш, гонялся за мной как чумной на «Ямахе» в платке и черных очках. А я даже намеком подумать не мог, что это ты, все грехи сваливая на Моргуна. Когда в своем расследовании я зашел слишком далеко, догадавшись, кто именно похоронен вместо Эльвиры, вы решили поставить на мне точку. Но жадность наказуема, дорогой Леша. Сэкономив на опытном киллере, вы крупно обломились с этим жалким Лепетихой. Я сумел узнать номер телефона, с которого звонила киллеру Эльвира, и засек сообщницу Милосердовой Сысоеву, которая скорее всего и убила Лепетиху.

Я взял с тарелки горсть креветок и принялся рвать их в клочья, переводя дух. Леша терпеливо ждал, когда я заговорю снова.

— У меня не было бы никаких шансов вернуться живым из особняка «сестрички», если бы я на твоих глазах не отправил телеграмму Кнышу, — продолжал я, сплевывая шелуху в газетный кулек. — Ты успел предупредить банду об опасности; Эльвира, а она наверняка была гдето рядом, резко ретировалась и cпряталась в более надежном месте, а оставшиеся сотрудники так называемой компьютерной фирмы договорились, что разыграют спектакль по обезвреживанию двух аферистов. Я прикинулся мертвецки пьяным, чего ты почему —то не понял, а потому слишком и не старался соблюдать конспирацию: я пьян в доску— чего корячиться. Ночью я выбрался из особняка и подслушал твой разговор с Сысоевой. Скорее всего вы говорили с ней об Эльвире. Ты настаивал, чтобы она позволила тебе с ней встретиться, угрожал, ставил условия, что будешь ждать еще два дня. Мне кажется, ты начал понимать, что Эльвира и тебя тоже стала водить за нос. Женщина с бешеным состоянием несколько иначе смотрит на школьную любовь, чем мы с тобой…

Я чуть не добавил «дружище». Леша догадался, какое слово повисло у меня на языке, и по его лицу впервые за последние четверть часа пробежала судорога боли.

— Да, произнес Леша после долгого молчания. — Ты действительно знаешь многое. Но странно то, что любовь стоит в основе поступков этих людей.

— Да какая любовь! — усмехнулся я. — Банальная жадность и кощунство, не знающее границ. Молодая женщина похоронила свое имя, чтобы спокойно присвоить деньги обворованных ею старух. А ты, Леша, лапоть. И мне тебя жалко.

Он сглотнул, словно мое оскорбление попало ему на язык.

— Почему тебе меня жалко?

— Потому что Эльвира не любит тебя. Ты напрасно надрывался и пачкал руки в крови.

— Ты в этом уверен?

— Да, Леша. Я в этом уверен. Это истина.

— Жаль, что все это случилось в Крыму, — негромко сказал Леша, глядя на пистолет. — Крым дорог мне. Этот берег, остров… Не хочется, чтобы на все это лилась грязь…

— Крым вы задели лишь походя. Это чисто украинское преступление.

— Почему чисто украинское? — Леша вскинул свои белесые брови.

— Потому что Украина — единственное в мире цивилизованное государство, где можно открыть анонимный валютный счет. В другой стране вы бы не смогли утаить такую сумму денег.

— Ты так думаешь? Разве, к примеру, в России нельзя утаить несколько миллионов долларов?

— Их можно закопать в землю. Но нельзя вложить в банк и получать с них проценты.

— А почему ты говоришь только про банк? Разве нет других областей, куда можно выгодно вложить деньги?

— В любом случае эти деньга рано или поздно всплывут. А как потом отчитаться за них?

— Их можно отмыть.

— Отмыть в России? Это ненадежно.

— Именно в России есть область, где деньги отмываются, одновременно принося колоссальную прибыль и, самое главное, власть.

Наш разговор перешел в странное русло. Мы будто забыли о той черте, которая стояла между нами, и миролюбиво спорили на какую-то случайную тему.

— И что это, интересно знать, за область? Леша ответил вопросом:

Знаешь такую поговорку: победителей не судят?

Кажется, я не понял, к чему это он сказал.

— Ты считаешь себя победителем?

— Нет, — вздохнул Леша. — Себя пока не считаю.

Мы молчали. Я должен был подвести итог всему сказанному. «Господи, Господи! — произносил я в уме молитву. — Ты ли дал мне на это право? Ты ли меня на это надоумил?»

Он мне помог.

— Ну и что ты думаешь делать дальше?

Я все еще молчал. Я составлял в уме слова, чтобы они прозвучали естественней и понятней, хотя мне хотелось не говорить, а мычать, стонать от боли и страшной тяжести на душе.

— Надеюсь. — с трудом произнес я, не в силах поднять глаза, — ты понимаешь, что между нами уже не будет тех отношений, что были прежде… Но я не могу, не в моих правилах, не по моему нутру помахать тебе ручкой, уйти, чтобы потом просто избегать встреч с тобой. На тебе слишком много крови. Даже за каплю пролитой невинной крови человек должен отвечать. Ты умертвил троих… Четвертой, по твоей наводке, была расстреляна гипсовая фигура, напоминающая меня… Собственно, тебе приговор выносит покойник от имени троих убитых…

Леша словно окаменел. Он не сводил с меня глаз — я чувствовал его взгляд на своем лице, которое полыхало, словно его облили бензином и подожгли.

— И мне очень бы не хотелось силой тащить тебя в милицию. Это было бы смешно… словно провинившегося мальчишку… Ты сам знаешь, что заслужил. Я даю тебе шанс самому… — Я показал глазами на пистолет. — Возьми.

Нет не Леша, а я был сейчас похож на мальчишку со своим глупым жестом дать человеку возможность учинить над собой суд. Леша покосился на пистолет, потом посмотрел на меня.

— А если я не возьму? — медленно проговорил он.

Тогда придется тащить тебя в милицию силой.

— И у тебя есть на это право? — вкрадчиво спросил Леша.

— У меня есть безумное желание сделать это.

— Но это всего лишь твое желание.

— Это закон справедливости.

— Интересно, а чем узаконено твое право определять, что справедливо, а что нет?

Леша начинал меня злить. Это было кстати, потому как в возбужденном состоянии мне всегда легче принять сложное решение.

А мне плевать на твои поиски права! — Я чувствовал, как мышцы напряглись во всем теле.

А мне плевать на твои обвинения и приговор.

— Ты убийца! — выкрикнул я.

— Это надо еще доказать, — отпарировал

Леша. — Ты за руку меня не хватал.

Мы одновременно начали привставать со своих мест. Меня переполняло нестерпимое желание дать ему чем-нибудь тяжелым по лбу. Леша оперся о стол, и его руки оказались рядом с пистолетом. Я чувствовал, что всего несколько мгновений отделяют нас от крутой развязки. Если он схватит оружие и выстрелит, я вряд ли успею увернуться. Но первым браться за пистолет не буду, пусть даже история учит, что игры в благородство всегда плохо кончаются.

Несколько секунд, едва не соприкасаясь лбами, мы нависали над столом. У меня начали неметь пальцы — с такой силой я сжал кулаки. Я понял, что, если Леша сделает слишком резкое движение, оно будет равносильно для меня выстрелу стартового пистолета и тогда я отпущу тормоза, держать которые становилось уже просто невыносимо.

Вдруг Леша медленно убрал руки со стола, затем отошел на шаг назад и опустился на койку.

— Давай не будем сходить с ума, — произнес он, откидываясь на подушку. — Не хватало нам еще открыть здесь стрельбу. Спрячь свой дурацкий пистолет.

Я, облегченно вздохнув, тоже сел в кресло, но к пистолету, словно он мог взорваться от малейшего прикосновения, не притронулся.

— Я тебя внимательно слушал? — спросил

Леша.

— Да. Теперь ты, кажется, хочешь мне что-то сказать?

— Естественно! — И он впервые с начала нашего тяжелого разговора улыбнулся.

— Я ничего не имел против того, чтобы ты мне возражал, — сказал я, понимая, что был излишне категоричен, не желая даже выслушать объяснения Леши. — Но ты молчал. А молчание, как известно, знак согласия.

— Нет, никакого согласия тут не могло быть Просто я так воспитан: если кому-то очень хочется высказаться, я не порчу обедню.

Нет, все-таки нравится мне этот сукин сын!

— Что ж мы в таком случае чуть не начистили друг другу рожи?

Леша посмотрел по сторонам, словно потерял что-то очень важное, и сказал мне то, о чем я давно подсознательно мечтал:

— Может быть, нам для начала выпить по стаканчику?

— С удовольствием. Горло начисто пересохло! — признался я.

Мы энергично, словно только что обменялись любезностями, встали из-за стола. Леша протер тряпкой стол, смахивая с него шелуху от креветок. При этом он задел тряпкой пистолет, но с таким видом, словно это была пепельница.

Я взял его и сунул в карман комбеза, при этом неестественно откашливаясь.

Мы вышли во двор. Леша запер флигель на ржавый висячий замок и пошел вперед, показывая, что доверяет мне и не опасается быть ко мне спиной. Но я не захотел исполнять роль конвоира и, мы вышли на улицу, поравнялся с ним.

38

Ближайшее к нам кафе «Встреча» располагало всего тремя круглыми столиками, но в это время там редко когда было много народу. На этот раз оно вообще пустовало. Леша застрял у запотевшей витрины, разглядывая пирожные и напитки в бутылках, а я, раз он взял инициативу в свои руки, сел за ближайший к выхода столик. Отсюда, из полусумрачного помещения, дверной проем казался охваченным пламенем; из него тянуло доменным жаром, и смотреть в ту сторону, не щурясь, было невозможно.

Я не думал над тем, что готовится сказать мне Леша, потому как не ждал никакой сенсации. Трудно было даже предположить нечто такое, что кардинально изменило бы всю составленную мной схему преступления. Скорее всего сейчас Леша пытается выдумать себе какое-нибудь алиби. Именно для этой цели он тянет время, неторопливо стоит у витрины, делая вид, что рассматривает ценники, а сам же — я голову даю на отсечение, что это именно так, — напряженно думает, как бы выкрутиться.

Черная худая кошка, пошатываясь, зашла на порог кафе. Ее маленький розовый язычок по-собачьи торчал между зубов, будто кошка доедала и никак не могла доесть ломтик ветчины. «Родиться в черной шерсти на Южном, берегу Крыма — страшное невезение», — подумал я. Две молодые женщины в шортах и широкополых соломенных шляпках, лузгая семечки шли от остановки автобуса в сторону кафе. Сейчас сядут рядом с нами, закажут по чашке кофе и будут трепаться не меньше часа. При таком со седстве особенно не поговоришь. Придется держать себя в руках и на резкие ноты не скатываться.

На миг опережая пылевое облако, рядом с кафе остановился новосветский автобус. Через передние двери по одному стали выходить пассажиры, расплачиваясь с водителем. «Сейчас перетекут сюда», — подумал я, глядя на бронзовеликих людей.

И тут произошло событие, которого я даже предположить не мог. Леша как-то боком наехал на столик, опрокидывая его вместе со мной на пат, а затем молниеносно выскочил на улицу, сбивая по пути женщин. Те одновременно вскрикнули, повалились друг на дружку и не сразу разразились ругательствами. Пока я выбирался из-под стола, Леша в несколько прыжков достиг автобуса и за мгновение до того, как закрылись дверцы, нырнул внутрь. Автобус будто только этого и ждал, он резко сорвался с места и погнал в Новый Свет.

На пороге я споткнулся и, с трудом удержавшись на ногах, вывалился на улицу; тяжело дыша, постоял посреди дороги, провожая взглядом пылевое облако, потом сплюнул и выматерился.

— Ну ладно, — произнес я сквозь зубы, задыхаясь от бешенства. — Я тебя достану… Я выслушаю тебя в сизо! Я посмотрю, как ты еще будешь со мной шутить…

Сотрясать словами воздух — самое глупое занятие, особенно в моем положении, после того как я по собственной вине упустит Лешу.

Не снижая темпа, я дошел до барбакана. Мои шаги отзывались гулким эхом в проеме ворот, где царствовала прохлада и тянуло легким сквозняком. Билетерша не остановила меня — она знала в лицо всех местных, которым можно было посещать крепость бесплатно. Ветеран, черт возьми! Заслужил право проходить через ворота, а не перелезать через забор, как делали почти все курортники.

На привратной площади, где аляповато, как инородное тело, громоздилась сколоченная по случаю фестиваля итальянской культуры сцена, я наконец остановился. Пологий склон, покрытый выжженной на солнце травой, когда-то держал на себе дома, склады и казармы древней Сугдеи. Сейчас он больше напоминал пастбище, и одинокие туристы бродили по нему в самом Деле как измученные жарой и однообразной пищей овцы. За годы жизни в Судаке я поднимался по тропам и гладким, отшлифованным ступеням, вырубленным в камне, до Девичьей башки десятки раз; все здесь было мне привычно и знакомо, как во дворе собственной дачи. Но сейчас я смотрел на гигантскую пирамиду с любопытством и даже восторгом. В лучах заходящего солнца корона Девичьей башни казалась кроваво-красной, будто наклеенной на неправдоподобно синее полотно неба, в него врезалась изумительно четкая гребенка стены второго яруса; отсюда, из ворот, крепостная гора выглядела совершенно неприступной и напоминала плечистого Атланта, стоящего спи-пой к морю и спокойно созерцающего человеческую суету.

Мое настроение стремительно улучшалось. Давно на душе не было так светло и чисто, как сейчас. Мне хотелось петь, но Бог не наделил меня музыкальным слухом, и я попросту заорал во всю силу. Оглушая, под сводом арки заметалось эхо. Билетерша, подбоченившись, тотчас появилась в поле моего зрения.

— Ты чего разорался? — спросила она.

— Эхо проверяю, — ответил я и пошел вдоль стены к траншеям и котлованам археологов — там как-то я видел двух симпатичных девчонок с огромными лопатами, которые, как шахтеры, ковырялись в земле на глубине двух десятков метров. Любопытнейшее зрелище!

Себя не обманешь. Я был счастлив, что мне не пришлось защелкивать на запястьях Леши наручники и смотреть ему в глаза, после того как между нами навсегда опустится решетка. Я искатель, я археолог, я следопыт, но не конвоир и не палач.

* * *

Я думал, что этот сумасшедший день закончится вполне миролюбиво и мне не придется больше хвататься за пистолет или стакан, а две в меру навязчивые любительницы выкапывать тайны истории сгладят дурные впечатления. Но мне пришлось еще раз убедиться в том, что моя жизнь полна неожиданных сюрпризов. Девчонки, раскрутив меня на три бутылки шампанского, проводили меня до самого дома, а когда им стало ясно, что продолжения банкета не будет, что я уже едва держусь на ногах от усталости и счастья, пообещали прийти завтра вечером, после того как выполнят норму и углубят котлован на три метра. Если бы я пригласил их к себе, то события, возможно, не разворачивались бы столь стремительно. И, кто знает, может быть, вообще повернулись иной стороной. Чувство естественного любопытства у меня приупилось настолько, что я не обратил внимания на темную иномарку, стоящую рядом с моим домом. Но как только я вошел в подъезд, за моей спиной хлопнула автомобильная дверца.

Лампочек на лестнице, естественно, не было, и я не рискнул сразу идти в темноту, остановился у почтовых ящиков, будто хотел достать почту, хотя, кроме районки, газет я не выписывал и писем не получал уже года три и по этой причине редко заглядывал в ящик. Высокий человек в светлой рубашке остановился на входе, как мне показалось, тоже не решаясь зайти в темный подъезд. Он кашлянул и спросил:

— Простите, что беспокою. Вы случайно не Кирилл Андреевич Вацура?

Ненавижу подобные вопросы! Почему Кириллом Вацурой я должен быть случайно? Очень даже закономерно! К тому же зачем спрашивать, если этот человек прекрасно знает, кто я такой.

Незнакомец не дождался ответа:

— Что-то я не расслышал…

— А я вам, собственно, ничего и не говорил, — ответил я, пытаясь открыть ящик ключом от квартиры.

— Но почему же?

— Потому что задаете ненужные вопросы.

— Почему вы так считаете?

Я выпрямился. Незнакомец уже не вызывал у меня опасений. Если бы он хотел что-нибудь сотворить со мной, то сделал бы это без лишних разговоров.

— Кто вы такой? — спросил я его. — Я никак не могу вас узнать.

— В этом нет ничего странного — здесь совершенно темно, — усмехнулся незнакомец. —

Кроме того, мы ни разу не встречались, хотя… Хотя однажды говорили по телефону.

— Секундочку! — сказал я, бесцеремонно взял незнакомца под локоть и вывел на улицу, чтобы увидеть его лицо в свете фонарей. — Так и есть! Вам повезло, я вас узнал. Ведь вы Виктор Резоевич Гурули? Так сказать, генеральный директор АО «Доброе сердце», или как там — «Сердечная забота»?

Гурули не мог не уловить крепкий запах спиртного, который струился от меня, как выхлоп из автомобиля, и не понять, что я издеваюсь над ним, но ответил очень даже доброжелательно:

— Почему вы говорите «как будто»? Я действительно генеральный директор акционерного общества. Только называется оно «Милосердие». Странно, однако, то, что вы меня узнали. Где вы могли меня видеть?

— На похоронах вашей чрезмерно умной предшественницы.

— Как? И вы там были?

— А чему вы так удивляетесь? Ведь я был страстным поклонником ее коммерческого таланта, одним из ее лучших клиентов. Разве вам надо об этом напоминать?

— Да— Да, — кивнул Гурули, кинул взгляд на автомобиль, затем поднял руку и щелкнул пальцами. — Именно потому я и разыскивал вас сегодня весь день. Я должен…

Молодой человек, вышедший из автомобиля, подошел к нам и протянул Гурули кейс.

— Так вот, — продолжил коммерческий директор, — я должен принести вам свои извинения… — Я чуть было не уточнил: «За то, что вы чуть не ухлопали меня у памятника морскому десанту?» — Может быть, поднимемся к вам?

— Может быть, — ответил я тоном, которым посылают ко всем чертям, и пошел по лестнице вверх. Я сейчас был не в форме, не в том настроении, чтобы заниматься Гурули и решать те ребусы, которые он намеревался мне подкинуть.

Гурули шел за мной совершенно бесшумно.

Любопытные у него были ботиночки — каблуки не стучали по бетонной лестнице, по которой, кажется, стучат даже лапы кошек. Что у него в кейсе? Для чего его «шестерка» передал чемоданчик столь демонстративно?

У своей квартиры я несколько помедлил, затем протянул руку к соседней двери и позвонил. Из Славика, конечно, свидетель тух получится, но выбора не было. Сосед долго не открывал, зато невнятно прокричал из-за двери: «Щас! Не ломись, как жаба в колодец, иду уже!» Появился он на пороге в своем обычном виде: рваная тельняшка, спортивное трико с отвислыми коленями, недельная небритость, глаза ушли в глубь черепа, словно улитка в свою валторну, волосы на голове склеились в многочисленные рожки. Все ясно: человек серьезно посвятил себя любимому занятию. Утром его можно будет пытать, но он не вспомнит, что накануне вечером я потревожил его и что рядом со мной стоял высокий мужчина с тонкой ниточкой усов и серебристым налетом седины на длинных бакенбардах. К счастью, Гурули не был осведомлен о свойствах памяти Славика.

— Это ты звонил мне сегодня утром? — спросил я первое, что пришло мне в голову.

— Я? — переспросил Славик и качнулся назад, словно приготовился к тому, что вслед за моим вопросом последует удар в нос. — Куда звонил? К тебе? Не, не звонил! Это не я. Зачем мне звонить? Ты мне ничего не должен, чтоб я по утрам тебе звонил.

— Да? Странно. Кто ж это звонил? А я подумал, что это ты.

— Не, не я. Зачем мне звонить? Если б был должен…

Гурули, не скрывая, смотрел на меня с насмешкой. Я провернул ключ в замке и зашел в прихожую. Славик прикрыл свою дверь, но не до конца, и следил за нами через щель.

— Прошу, —сказал я коммерческому директору, кивая на диван в комнате, а сам пошел на кухню и, пристроившись у крана, залпом выпил три стакана холодной воды.

Под ногами Гурули поскрипывали половицы. Он ходил по комнате. Я встал в дверях и, прислонившись к косяку, стал сопровождать его взглядом. Генеральный директор с любопытством рассматривал книги в шкафу, фотографии девушек и маленькие этюды, нарисованные Демчуком, которые прикрывали стену, словно марки на почтовом конверте.

— А у вас, оказывается, довольно разносторонние интересы, — сделал он мне комплимент.

— С чего вы взяли?

— Я сужу по книгам и, — он кивнул на стену, — по живописи.

— Картины рисовал не я, книги тоже не я писал.

— Ах, вот в чем дело! Тогда приношу свои соболезнования.

Ничего, чувством юмора этот Гурули не обделен.

— Давайте ближе к делу, — поторопил я его. —Правильно! — кивнул Гурули. — Время клиента надо беречь, как свое собственное. Секундочку!

Он расстегнул пуговицы темного двубортного пиджака, запустил пальцы в маленький карманчик на боку жилетки и достал изящные золотые часики на цепочке.

— Сейчас двадцать два семнадцать… Я отниму у вас от силы десять минут.

Гурули сел на диван, положил кейс себе на колени и щелкнул замками. Я не видел, что внутри, — мешала крышка.

— Для начала распишитесь в ведомости. — Он достал лист, надел очки. — Три миллиарда восемьсот семьдесят миллионов плюс семьсот миллионов от процентов. Сумма, разумеется, указана в купонах, но это всего лишь для проформы. Я выдам вам долларами… Что вы на меня так смотрите? Что-нибудь не так?

Началось! Что-то давненько никто не пытался втянуть меня в очередную грязную историю.

— Значит, вы хотите вернуть мне деньги по вкладу? — спросил я, опускаясь на стул напротив Гурули.

— По вкладу и процентам, — уточнил он.

— Вот как! Даже по процентам! Дайте-ка взглянуть на вашу бумажку.

Я взял ведомость. Заполнена единственная графа: «Вацура Кирилл Андреевич». Напротив ФИО — «4 570 000 000». Ниже: «Получил… Дата… Подпись».

— Вы хотите, чтобы я подписал эту ведомость? — спросил я.

— Так положено, ~ пожат плечами Гурули.

— Если положено, то почему «Милосердие» не выдало мне какой-нибудь бумажки, подтверждающей, что я внес деньги?

— Не выдало? — Гурули неплохо сыграл удивление. — Что вы говорите! Но этого быть не может!

— Может. Ни квитанции, ни расчетной книжки, никаких других документов.

— Безобразие! — покачал головой генеральный директор, снял очки, положил их в кейс и тише добавил: — Я вам вот что скажу. Конечно, о покойниках не принято говорить плохо, но Эльвира в последние месяцы жизни совсем запустила работу с вкладчиками. Одних финансовых нарушений было не меньше десятка. В то же время она совершенно не воспринимала критику в свой адрес. Я был не в силах повлиять на нее. Но, поверьте, больше этого не повторится. «Милосердие» вернет себе былую славу и доброе имя.

Наша страна — страна талантливых артистов. Я смотрел на Гурули с благоговением. Вдохновенно, образно врет!

— Вы решили рассчитаться со всеми вкладчиками?

Гурули посмотрел на меня так, словно я сказал какую-то протухшую банальность.

— А как же иначе, голубчик? Я играю с открытыми картами. Многим вкладчикам мы уже вернули деньги. Сегодня дошла очередь и до вас. Пожалуйста, пожалуйста! Не желаете расписываться в ведомости — не надо! У нас все строится на доверии к клиентам… В каждой пачке по пять тысяч долларов. Раз, два, три…

Он принялся доставать из кейса и класть на диван аккуратные пачки стодолларовых купюр, перетянутые резинкой. Я следил за его смуглой и тонкой в запястье рукой и никак не мог сообразить, к чему все это приведет.

— Послушайте, Гурули…

— Секундочку! — прервал он меня. — Это пять, это шесть. Тридцать тысяч. Все верно? Пересчитайте на всякий случай, хотя я лично трижды пересчитывал… Простите, я вас перебил. Что вы хотите сказать?

— Я никак не могу понять, зачем вы притворяетесь передо мной? Вы многое знаете обо мне, а я — о вас. Не лучше ли нам объясниться открыто?

Гурули защелкнул кейс, поставил его между ног и поднял голову.

— Простите, я не совсем понял вас.

Когда спектакль закончен, а артист продолжает играть — это моветон. Я смотрел в черные глаза Гурули и думал, чем бы его вывести из себя.

— Скажите, а почему вы не приехали на встречу, которую сами назначили мне? —спросил я.

— Очень, очень виноват перед вами, — вздохнул Гурули. — Но именно в тот день я срочно вылетел в Москву. Министерство финансов России, знаете ли, привыкло, что люди вроде меня к ним являются по первому вызову, и повторно встреч не предлагает. Это была грандиозная а, Кирилл Андреевич! Но, надеюсь, вы получили мою телеграмму?

— Телеграмму? Какую телеграмму?—не понял я.

— Ну вот! — с досадой сказал Гурули и хлопнул ладонью по крышке кейса. — Безответственность какого-то почтового клерка может стать причиной конфликта между добропорядочными партнерами.

— Гурули! — едва сдерживаясь, сказал я. — О какой телеграмме вы говорите? Не надоело вам напрягаться и демонстрировать передо мной ваше умение лгать?

Гурули зачем-то снова полез за очками, словно вспышка моего раздражения ослепила его и он перестал хорошо видеть. Надел их, поправил золотую седловинку на переносице.

— Будьте добры, еще разок. Что-то я не поспеваю за ходом ваших мыслей.

— Хорошо, — уже не вполне внятно ответил я; как это часто случалось со мной, в порыве злости судорога сводила мне челюсти, будто организм готовился к мордобою. — Хорошо. Я буду говорить медленнее. Вместо вас к месту нашей встречи подъехал наемный убийца. Он стрелял по мне из окна автомобиля и разнес мне голову на крохотные кусочки. Никто, кроме вас, Гурули, не знал, где я буду находиться а тот день в восемь часов вечера.

Гурули неточным движением снова поправил очки на носу.

Кирилл Андреевич, — шепотом произнес он, — вы говорите страшные вещи. Вас хотели убить? В вас стреляли? Но… Простите, я не все понимаю…

Прекратите же, Гурули! — вскрикнул я и поднялся на ноги. — Хочу вас предупредить, что у меня здорово чешутся руки и даже ваш узколобый «бычок», который сидит в машине, вряд ли сможет помешать мне.

Я с недоумением смотрел на лицо Гурули. Оно стремительно покрывалось розовыми нами. Так бывает у невротиков. Не уверен, что эту реакцию организма на раздражение можно сыграть.

— Что вы себе позволяете? — неуверенно сказал Гурули. — Разве я давал вам повод так разговаривать со мной? Да, я уведомил вас телеграммой, что наша встреча отменяется, но я не сделал ничего, что… что причинило бы вам зло.

— Гурули, кого вы похоронили на симферопольском кладбище?

— Что?!

— Сидите, не надо вскакивать, я все равно вам не верю.

— Ну, знаете ли, я уже сомневаюсь, в своем ли вы уме.

— Странное совпадение, — усмехнулся я. — За эту пару дней меня уже второй раз подозревают в умопомешательстве.

— Должно быть, на это имеются причины, — проворчал Гурули, протирая очки цветастым платочком. — Должен заметить, что своим поведением вы здорово навредили самому себе.

— Как же это, интересно, навредил самому себе?

— У меня уже нет желания говорить вам то, что я собирался.

— Значит, вы искали встречи со мной не только ради того, чтобы отдать мне деньги?

— Именно так.

— Это почти невероятно, но вы начинаете вызывать во мне любопытство.

— Боюсь, что ваше любопытство проявилось слишком поздно. — Гурули встал. — Будьте здоровы! Имею честь откланяться.

Я встал перед ним, заслонив собой дверь.

— Заберите деньги.

Он вскинул вверх кустистые брови.

— Я вас опять не понимаю.

— А я устал от вашего притворства, Гурули! Вы же прекрасно знаете, что счет на мое имя фиктивный!

Он покачал головой.

— Я так не думаю. Все документы в порядке, и у меня нет оснований считать их фиктивными.. У вас, голубчик, семь пятниц на неделе. Совсем недавно вы звонили мне и говорили совсем другое. Вы требовали немедленно вернуть деньги, угрожали, ругались. Было это?

Он испытующе посмотрел мне в глаза.

— Ну хорошо, — усмехнулся я. — Уболтали. Пусть будет так. Я требовал, угрожал и ругался. И вы вынуждены были принять игру, которую я вам навязал. Почему вы пытались меня убить — легко объяснимо. Но для чего вы принесли мне эти деньги — не пойму. Я не прикоснусь к ним, потому что они украдены, и вы, Гурули, вор.

— Они не украдены, — жестко ответил Гурули. — Это добровольные взносы вкладчиков. И с каждым из них я рассчитаюсь в ближайшее время.

Что вы говорите? Никогда бы не подумал!

— Напрасно. К вам, между прочим, я шел с интересным и выгодным для вас предложением.

— Ну-ка, ну-ка, озвучьте!

— Не надо паясничать, Вацура. Если вы считаете себя защитником интересов вкладчиков, то я советовал бы вам серьезнее отнестись к моему предложению.

— Тогда, может быть, снова сядем? Гурули не заставил себя долго упрашивать.

Он опустился на диван, снова раскрыл кейс и стал один за другим протягивать мне какие-то договора, гарантийные письма, отношения и обращения с размашистыми резолюциями.

— Мне удалось получить крупный кредит на социальные нужды в одном российском коммерческом банке под личную недвижимость и недвижимость акционерного общества. Это миллионы наличной валюты. Денег этих вполне достаточно для того, чтобы полностью рассчитаться с вкладчиками.

Я недоверчиво смотрел на Гурули.

— А вам-то это зачем надо? Вы решили заняться благотворительной деятельностью?

Щека генерального директора нервно дернулась. Он вообще быт какой-то нервный.

— Нет, — сквозь зубы процедил он. — Благотворительностью пусть занимаются другие. А я бизнесмен. Но бизнесмен честный.

— Неужели есть и такие?

— С вами просто невыносимо разговаривать, — сдержанно ответил Гурули. — Если вы не прекратите, я немедленно встану и уйду.

— Молчу, молчу, молчу!

— Моя цель — возродить «Милосердие». Без лицемерия скажу — от этого выиграют все: и новые вкладчики, и, разумеется, я. Не вижу в этом ничего аморального.

— Очень благородная цель, — не преминул заметить я. — И в чем же заключается ваше предложение ко мне?

— Вы мой клиент. Нас с вами связывают хоть и несколько странные, но не самые худшие отношения. Я прав?

Молоток Гурули! Ничем его не прошибешь. — Безусловно! Я, можно сказать, все сильнее и сильнее проникаюсь к вам чувством глубочайшей симпатии.

— Я прошу вас оказать мне одну небольшую услугу, — продолжал генеральный директор. — За хорошее вознаграждение, разумеется.

Я кивнул головой: мол, против хорошего вознаграждения ничего не имею против.

— Вы сами должны понимать, что транспортировка большой суммы денег — мероприятие непростое и в какой-то степени рискованное. Я решил перевезти валюту не традиционным путем, а по морю. — Он сделал паузу и добавил: — На яхте «Ассоль».

Кажется, я догадался, что он хотел от меня.

— Вам должно быть известно, — продолжал Гурули, — что бывший капитан этой яхты недавно покончил с собой. Его место пока никем не занято. Вы живете на побережье, общаетесь с моряками, рыбаками, знаете, кто на что способен. — Гурули зачем-то кивнул на стену, за которой уже неделю трудился мой сосед Славик. — Словом, я прошу вас подобрать на места капитана и двух матросов надежных парней.

Очень интересный поворот!

— Еще раз повторяю: дело это очень ответственное и в некоторой степени опасное. Я вас не тороплю. Подумайте хорошенько.

Я все понял; Гурули предлагал место капитана мне.

— Хорошо, я подумаю.

— Дату мероприятия, по понятным причинам, я вам пока сообщить не могу. Если подберете кандидатов, время для них определите так: в течение ближайшего месяца, но не исключено, что и через несколько дней.

— Конечно. Так и скажу, — ответил я. — О'кей! Все будет хорошо. Я немедленно начну думать. Можно сказать, я уже думаю.

— Очень хорошо. — Гурули улыбнулся краешком губ. — На такой ноте намного лучше заканчивать беседу. — Он снова извлек из кармашка часики. — А-я-яй! Я занял у вас почти двадцать минут.

— Что ж, в таком случае вы мой должник.

— Я давно ваш должник, — с каким-то скрытым смыслом ответил Гурули. — Будьте здоровы! Через несколько дней я вас сам найду.

Он откланялся и вышел в прихожую. Я открыл дверь и проводил Гурули почти до самой машины. Водитель завел мотор. Генеральный директор помахал мне на прощание своей узкой ладонью пианиста.

Войдя в подъезд, я остановился у почтовых ящиков и чиркнул спичкой. В моей ячейке, оказывается, лежали газеты, они были видны через отверстия в крышке. Пришлось ковыряться ключом в ржавом замке.

Стопку бесплатных рекламных газет я просмотрел при скудном свете фонаря и уже хотел было отнести их в мусорный бак, как из них выпал сложенный вдвое лист бумаги. Я поднял его и развернул.

«КИРИЛЛ АНДРЕЕВИЧ ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ НАША ВСТРЕЧА НЕ СОСТОИТСЯ СРОЧНО ВЫЛЕТАЮ В МОСКВУ ПО ВОЗВРАЩЕНИИ НЕМЕДЛЕННО ДАМ ЗНАТЬ О СЕБЕ ВИКТОР ГУРУЛИ».

На телеграмме была обозначена дата — отправлена из Ялты за день до того, как Лепетиха расстрелял моего гипсового двойника у останков революционного памятника.

39

Предложение Гурули подвалило очень кстати. Мозгу надо было отдохнуть, переключиться на иное направление. Как сменить наскучившую пластинку или устроить себе на недельку вегетарианскую диету. Леша и Эльвира, эти

Ромео и Джульетта современного криминального мира, исчезли, растворились в знойной эйфории бархатного сезона, и я почувствовал приблизительно такое же облегчение, какое испытывает цепной пес. на время освобожденный от ошейника. Они оба мне надоели. Со своей непредсказуемостью и множественными масками —фантомасками.

Успокаивая себя подобными доводами, я кое-как вернул себе ровное настроение и некоторую уверенность. Хотя, положа руку на сердтакого крупного провала я не знал за все время своего частного сыска.

Влюбленные аферисты, исчезнув из поля моего зрения, не оставили за собой ни одной нити, которая могла бы вывести на них. Но даже не это главное. У меня не было заказчика. Я раскручивал это преступление из-за какого-то известного только мне принципа. Я его раскрутил, и теперь эта раскрутка вентилятором била меня по пальцам. Моя функция закончилась, теперь в дело должны были включиться органы власти.

Да уж, должны. После облома на даче Татьяны Сысоевой Кныш стал шарахаться от меня, как от психически больного, и не хотел даже выслушать. Инстанции повыше местного отделения милиции дело о Милосердовой прикрыли за отсутствием состава преступления и потому выпроводят меня за дверь тотчас, как только я произнесу имя Эльвиры. Я раскопал булыжник, который вытащить мне одному не но силам, а помощников не было и не предвиделось.

Но вот странные телодвижения Гурули рядом со мной начались очень кстати. Гурули — отросток от тандема Эльвира— Леша, значение которого для всей группировки мошенников мне еще предстояло выяснить. И вот этот отросток неожиданно для меня стал функционировать. Роль обычного убийцы на Гурули не клеилась — это человек иного ранга, да и какой смысл ему убивать меня? Это можно было сделать много раз при минимальном риске и затратах. А здесь что-то иное. Тридцать тысяч долларов, предложение занять должность капитана злосчастной «Ассоли» — это пока лишь прелюдия перед началом серьезной игры. Меня покупают? Предлагают сотрудничестве? Или затыкают рот?

«Нет, — думал я, скрипя половицами в своей комнате, — рот затыкают пулей, она стоит намного дешевле тридцати тысяч баксов. А если покупают, то с какой целью? Разве я представляю для мошенников ценность? Но вот сотрудничество они вполне могут предложить. Я владею информацией, у меня есть неплохие связи, я могу быть хитрым и мобильным».

Я представил, как в каком-нибудь неожиданном месте встречусь с Лешей и он, похлопывая меня по плечу, скажет: «Очень хорошо, что мы снова вместе. Ты мне сразу понравился, и я понял, что ты наш человек». Затем появится смуглолицый Гурули с кейсом, протянет мне платежную ведомость, в которой будет стоять астрономическая цифра, и, пригладив тонкие усики, даст мне пухлую пачку стодолларовых купюр. С другой стороны ко мне начнет ластиться Танюша Сысоева вместе с пышногрудой Розой, а завершится встреча старых друзей появлением самой Эльвиры Милосердовой-Васильевой. Она появится в кругу мафиози как озарение, как вспышка сверхновой звезды — ослепительно красивая, осыпанная бриллиантами, помолодевшая после пластической операции, плавно, словно по воздуху, спустится ко мне с мраморной лестницы, всколыхнет воздух своим белым платьем, усладит его ароматом духов и, улыбнувшись ледниковой белизной зубов, скажет: «Ну вот, милый, мы и встретились. Как долго я ждала этой минуты!». А я, очарованный ее сатанинской красотой, осторожно, словно хрупкое творение Фаберже, возьму ее ладони и аккуратно защелкну на запястьях подаренные мне Кнышем наручники.

Мне стало смешно, и я пошел под ледяной душ, чтобы жизнь не казалась мне сплошным развлечением. Затем надел огненно-красные трусы, кроссовки, вставил в уши «таблетки» от плейера и побежал сжигать на новосветской трассе лишние калории.

Я побежал трусцой по серпантину вверх. Когда подъем закончился и я, увеличив темп, побежал под стеной горы Сокол, меня обогнал милицейский «уазик», прижался к обочине, испортив пылью воздух, и остановился. Володя Кныш, поочередно двигая плечами, словно снимал с себя автомобиль, вышел наружу и, глядя себе под ноги, вразвалочку пошел мне навстречу.

— Привет блюстителям порядка! — на ходу крикнул я, намереваясь не останавливаться, но Володя умудрился подставить мне ногу.

— В тюремном дворике будешь бегать, — со свойственным ему юмором промолвил он. — Мне сказали, ты меня искал вчера.

Оттягивая с ответом, я задрал майку вверх и стал вытирать ею вспотевшее лицо.

— Так ведь ты на эту тему со мной не разговариваешь.

— Ну ладно! — проворчал Кныш. — Не шлифуй мне мозги. Что надо было?

— Хотел сообщить тебе интересную новость.

— Валяй, я слушаю.

— Леша Малыгин, которого ты вчера подвез до Судака, учился с Милосердовой в одном классе. Кроме того, был к ней неравнодушен.

— Откуда узнал?

— Я встречался с бывшим классным руководителем Милосердовой. Учительница показала мне школьные снимки, и на одном из них я узнал Малыгина.

— Это все?

— Моргун рассказал, что девятнадцатого числа, когда на Диком острове убили девушку, Леша брал напрокат акваланги и плавал с одиннадцати до шестнадцати.

Кныш достал из кармана спичку и принялся грызть ее кончик. Его взгляд словно приварился к горячему асфальту.

— Ты что, поссорился с этим Лешей? — едва разжимая зубы, спросил он.

Мне этот вопрос не понравился.

— Естественно, поссорился. Из-за стакана портвейна. Он, падла, задолжал и возвращать не хочет. Так я сразу улики против него накопал. Давай засадим засранца?

— Ну хватит! — прикрикнул Кныш. — Где он, этот твой друг херов?

— Сбежал.

— Куда?

— На кудыкину гору. Вчера вечером я рассказал ему все, что мне стало известно. Он молча выслушал, а затем неожиданно дал деру.

— Ну, ты и шляпа! — покачал головой Кныш, выплевывая спичку. — Кто ж так делает?

— Пардон, школу МВД не заканчивал, а на мои сигналы и предупреждения отделение милиции не реагировало.

— Остряк, мать твою! За твои сигналы я до сих пор с алуштинцами расплачиваюсь.

— На твоем месте я бы не расплачивался, а хорошенько копнул бы эту компьютерную фирму на Барсучьей поляне.

— Копнул бы! — передразнил меня Кныш. — А на каком основании? Если я там ничего не выкопаю, кто будет возмещать их гребаные моральные убытки? Я? Или ты? — Он пнул ко. ком ботинка маленький камешек. — Начнем с Моргуна.

— Нет, с Моргуна ты не начнешь. Моргун сдал все дела и уехал в Москву.

Кныш сплюнул и невнятно выругался. — Когда уехал?

— Вчера.

— Ну, ты даешь, парень! — Он снял фуражку, вытер платком лоб и первый раз за время нашего разговора поднял голову, глядя на бледно-синее полотно моря. — А впрочем, черт с ним! И ты можешь бежать дальше. Мне это надо? — спросил он себя. — Мне, с моей получкой, это надо?

— Интересная мысль, — заключил я. — Есть простор для размышлений.

На том мы и расстались. Кныш покатил в Новый Свет, а я сумел осилить лишь половину трассы, так как духота стояла невыносимая и мне казалось, что воздух, как тесто, не проталкивается в мои легкие.

Назад я уже не бежал, а шел. У перекрестка был готов свернуть к своему дому, как вдруг стоящая в тени абрикосового дерева у автобусной остановки белая иномарка тронулась с места и беззвучно подкатила ко мне. Через затемненные стекла я не увидел, кто сидит внутри, но догадался, что это Виктор Резоевич торопит события.

— Здравствуйте, Кирилл Андреевич! — приветливо крикнул он, высунувшись из окна. — Вас подвезти?

Предложение было несуразным — дом стоял в пятидесяти шагах от меня.

— Что вы, что вы! — ответил я. — Не хочу вас утруждать.

— А холодненькой кока-колы?

Я понял, что в машину придется-таки сесть.

Сейчас он спросит, нашел ли я подходящую кандидатуру, а я отвечу, что готов сам исполнить роль капитана «Ассоли». «А стоит ли соглашаться? — думал я, медленно приближаясь к гладко выбритому лицу Гурули. — А стоит ли?»

И снова, как очень часто случалось, во мне начали бороться два человека — один разумный, спокойный, привыкший тщательно продумывать каждый поступок, и авантюрист, который делает все наоборот и вечно лезет туда, где нормальные люди стараются не появляться. И, как всегда, авантюрист легко одержал верх.

В машине было прохладно — замаскированный в обшивке кондиционер незаметно творил свой микроклимат. Сиденье подо мной было настолько мягким, что я, как мне показалось, без труда мог коснуться ягодицами земли. Гурули повернулся ко мне с переднего сиденья и показал на большой пластиковый термос, стоящий слева от меня.

— Поднимите крышку и возьмите, что вам нравится. Если желаете, можно выпить чего-нибудь покрепче.

Я отрицательно покачал головой и выудил из термоса банку «Миринды».

— Вы занимались спортом?

Я кивнул и с щелчком выдернул кольцо.

— И как вы можете бегать в такой душный день?

Я пожал плечами.

— Гроза будет, — предположил Гурули и без перехода: — Вы подумали над моим предложением?

Я оторвался от баночки, потряс ее, чтобы выгнать пузыри, по вкусу напоминающие стекольную крошку.

— Подумал, конечно.

— Надеюсь, вы меня обрадуете?

— И я надеюсь.

— Кого-нибудь нашли?

— «Ассоль» я поведу сам.

— Вы? Сами? — На этот раз Гурули сыграл удивление безобразно плохо. Я не перенес такой откровенной фальши.

— Виктор Резоевич, ну давайте наконец говорить друг с другом откровенно: разве вы хотели видеть в этом качестве кого-нибудь другого?

Гурули принял мой вопрос-упрек достойно. Он пригладил пальцем седую щетинку под носом, кивнул, властным движением положил свою тонкую ладонь на спинку водительского сиденья.

— Хорошо. Давайте будем откровенны. Да, я хочу, чтобы капитаном «Ассоли» стали именно вы. Другой кандидатуры на это место я не вижу.

— Только на один рейс, — уточнил я.

— Честно говоря, я желал бы видеть вас у штурвала яхты более продолжительное время.

— Это ваше желание или Артура Пикова? Гурули ответил не сразу.

— Я не знал, что вам известно имя Пикова.

— Неужели вы думали, что я встану за штурвал яхты, не поинтересовавшись, кто ее истинный владелец?

— Все права по найму экипажа доверены мне.

— И с вами я буду заключать договор?

— Безусловно.

— У вас есть доверенность или какой-либо Другой документ, подтверждающий, что Пиков поручил вам сформировать экипаж?

— Есть, — кивнул Гурули.

— Мне нужна его копия.

— Никаких проблем! — тотчас ответил Гурули. — Какие еще требования, условия, пожелания?

— Помимо договора, мы с вами оформим доверенность на яхту на мое имя…

— Это обязательно.

— … и заверим ее в нашем отделении милиции.

— Как скажете. Я поручу своему референту подготовить все эти документы.

— Я должен знать о дате рейса не позднее чем за три дня.

Гурули выпятил губы, словно подкуривал сигарету, посмотрел на свои высохшие пальцы, побарабанил ими по велюру.

— К сожалению, Кирилл Андреевич, это условие я не смогу выполнить. В целях вашей личной безопасности дату рейса и маршрут я сообщу вам непосредственно перед погрузкой денег на «Ассоль».

— Вы не можете сказать даже, откуда и куда я должен буду перевезти деньги?

Снова небольшая пауза.

— Ориентировочно — из Краснодарского края на Южный берег Крыма. Протяженность маршрута — не более двухсот пятидесяти километров.

— Какая крейсерская скорость у яхты?

— Семнадцать узлов.

— С пограничниками вопрос решен?

— Обязательно.

— Досмотр будет?

— Только при погрузке и в конечном пункте.

— Охрана?

— Ориентировочно — три катера на подводных крыльях с профессиональными охранниками.

Я сжал в ладони пустую баночку, с жестяным шелестом деформируя ее бока.

— Больше вопросов не имею. Гурули с улыбкой покачал головой.

— Вы забыли спросить о самом главном.

— О самом главном? О чем же, интересно, я забыл спросить?

— О сумме денежного вознаграждения.

— Этот вопрос меня не интересует, — ответил я, открывая дверцу. Тяжелый, влажный, как в прачечной, воздух хлынул внутрь машины. Я выплыл наружу.

— Кирилл Андреевич! — позвал Гурули, выглядывая из-за двери. — Я прошу вас в ближайшие дни надолго не отлучаться из дома.

40

Колоссальный поршень, покрытый черной дымящейся смазкой, падал вниз, словно обломок извергающегося вулкана, издавая при этом низкий гул. Я стоял в самом центре подошвы пресса, стальная громада приближалась с каждым мгновением, но у меня не было сил убежать; тело словно залипло в горячем воздухе с сильным запахом разогретого металла, и я лишь медленно оседал, как догорающая свеча, с ужасом ожидая того мгновения, когда поршень без Дрожи, без сопротивления опустится на меня, займет все пространство, в котором я еще жил, превратив меня в смазку, в пар, с воем начнет Двигаться вверх, размазывая меня по стенам цилиндра, — это чудовище, этот стальной урод, этот могучий дебил валился на меня с неудержимой тупостью безграничной силы, и я, уже не в состоянии выносить нарастающий, слабеющий и снова усиливающийся вой и звон, прижал ладони к ушам и закричал…

Наверное, такие сны дают человеку приблизительное понятие о том, что такое смерть. Я открыл глаза, очнувшись от собственного крика, сел, машинально сдергивая с себя мокрый от пота спальник. Телефон звенел, как аварийная сирена, и я, падая с дивана, рванулся к нему, чтобы заткнуть его навеки, чтобы раздавить ударом кулака, как прессом.

Из темноты проступали детали мебели, освещенные мертвенным светом, идущим с улицы. Белая штора корчилась в затянувшейся агонии на сильном ветру, хлестала подолом по столу и телевизору; балконная дверь, распахнутая настежь, скрипела на петлях, двигалась из стороны в сторону, словно в комнату беспрестанно входили и выходили невидимые толпы. На улице грохотал гром, трепыхались, мерцая, на ветру листья тополей, верхушки деревьев изгибались, как удочки с тяжелой добычей на крючке.

Я схватил трубку, прижал ее к уху. Мне показалось, что на связь со мной вышла сама стихия, потому что в эту же секунду где-то над балконом ослепительно сверкнула молния.

— Подождите! — хрипло выкрикнул я. — Ничего не слышно.

Штора, словно чувствуя приближение своего конца, заметалась с удвоенной энергией, но я схватил ее за подол, как юродивую за косу, приподнял и после этого закрыл балконную дверь. Только когда я включил бра над журнальным столиком и мягкий свет смыл черноту с комнаты, я понял, что светопреставления не произошло, что я еще не сошел с ума, просто какой-то недоумок позвонил мне в первом часу ночи, а за окном разгулялся шторм.

— Слушаю! — сказал я, вкладывая в голос интонацию, крепко насыщенную раздражением и недоброжелательством.

— Кирилл Андреевич, прошу прощения, что в такое позднее время. — Я узнал голос Гурули. — Немедленно одевайтесь и выходите из дома. Машина уже у вашего подъезда.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось. Просто мы начинаем работу.

— А более удобное время вы не могли выбрать для этого?

Гурули понимал, что разговаривать с человеком, которого посреди ночи выдернули из постели и заставляют идти на улицу, где бушует непогода, надо вежливо и ласково, как с больным ребенком.

— Поторопитесь, Кирилл! Через два часа самолет.

— Странно, что вы не разбудили меня вообще за полчаса до вылета. Куда летим?

— Вы узнаете об этом в аэропорту.

Чтобы не обругать Гурули, я опустил трубку на аппарат. Если бы я знал, что сегодня ночью мне предстоит куда-то лететь, то не ложился бы вообще и с вечера собрал бы все необходимые вещи. Теперь же приходится с дикими глазами бродить по комнате и соображать, что мне может пригодиться.

Погода была отвратительной. С моря дул сильный ветер, он строчил дождевыми каплями с равномерностью автоматной очереди и после постельного тепла был особенно неприятен. Я таки закинул на плечо большую дорожную сумку, в которой, помимо двух банок тушенки, буханки хлеба и бутылки коньяка, не было ничего, и я сам не знал, зачем мне такая большая сумка. Сила привычки — в дорогу отправляться с багажом.

Как только я вышел из подъезда, в меня плеснул луч света: стоящая рядом с домом машина зажгла фары. Спектакль начался. Занавес раздвинулся, и сцену залил яркий свет юпитеров.

Действие первое началось с внезапного осознания своей беспомощности. Я хотел заскочить на дачу, чтобы прихватить с собой пистолет, но вдруг вспомнил, что оружие не смогу пронести на борг самолета через спецконтроль. Подошел к уже знакомой мне машине, открыл дверцу, кинул на заднее сиденье сумку и сел рядом с водителем. Когда не противишься судьбе и полностью отдаешь себя в ее руки, наступает облегчение. Это, наверное, оттого, что лень заложена в человеке на генетическом уровне. Когда нет смысла дергаться и думать о том, как решить проблемы, становишься почти счастливым.

* * *

В симферопольском аэропорту Гурули оставался все таким же немногословным, и даже когда рейс из-за погодных условий задержали на час, мы практически молча простояли до начала регистрации в буфете, склонившись над кофейными чашечками.

— Летим в Анапу, — только и сказал Гурули, хотя я узнал об этом сразу же, как только вошел в здание аэропорта и посмотрел на электронное табло с расписанием.

В самолете спустя минут пятнадцать после взлета, когда мы были уже достаточно высоко и я не мог спуститься вниз и выдать всему миру тайну о денежном караване, Гурули извлек из своего кейса и положил себе, на колени кожаную папку. Надел очки, открыл «молнию» и стал по одному доставать документы.

— Доверенность на яхту. Разрешение на переход через погранзону. Лоция. Штурманская карта… Маршрут, как видите, уже обозначен и просчитан: Анапа — Алушта, его пятьдесят миль. Отход от причала Анапы — восемь ноль-ноль, прибытие в Алушту — восемнадцать ноль-ноль. Там я вас встречу. Средняя скорость соответственно двенадцать-тринадцать узлов плюс поправка на шторм и боковой ветер. Идти будете в относительной близости от берега, так что проблем с ориентированием у вас быть не должно. Извещение мореплавателям от десятого июня сего года. Договор. Приложение к договору с указанием суммы вашего гонорара…

Я взял приложение, поднял его выше — к лампочке локального освещения.

— Десять тысяч долларов? — удивился я.

— Что, мало? — вроде как забеспокоился Гурули.

— Вы щедрый заказчик, Виктор Резоевич. Только я не понял: эти деньги предназначены мне или же на всю команду?

— На команду? — переспросил Гурули и снял очки. — Разве вы подобрали себе команду?

Я подобрал? Кажется, о матросах должны были позаботиться вы.

Мы с Гурули смотрели друг на друга; он, как и я, старался демонстрировать крайнее недоумение.

— Ну вот, — недовольно пробурчал Гурули, собирая документы. — Перед самым отплытием выясняется, что вы не подобрали себе команду. Я как вам говорил? Мне нужен капитан и матросы. Капитана в своем лице вы мне представили. А матросы где?

Кажется, он был прав, но я вспылил: — Если бы вы не темнили относительно даты отплытия, то я успел бы найти матросов. Но у вас же все покрыто мраком тайны! У вас же конспирация, черт возьми!

— Я вас предупреждал, что отплытие состоится на днях.

— На днях? А из какого словаря мне узнать точное толкование этой фразы? — Меня понесло. Я дал волю эмоциям, причем настолько полную, что вокруг нас стали просыпаться пассажиры, а стюардесса стала наблюдать за нами из-за занавески, отделяющей тамбур от радона.

— Не кипятитесь, Кирилл Андреевич! Любой нормальный человек вполне понимает, что означает «на днях».

А я ненормальный. Я педант и привык, чтобы люди говорили со мной открытым текстом, а не полунамеками с призрачными сроками. Почему вы написали в договоре: «Десять тысяч долларов США»? Могли же обозначить так: «Достаточно крупная сумма».

— Не передергивайте. Деньги и сроки — разные вещи.

— Для вас разные, Виктор Резоевич. Для меня это совершенно однотипные понятия, и ваши «ближайшие дни» в моем понимании — абстрактное понятие. Скажу откровенно, что вы чудом застали меня сегодня дома. Я намеревался провести эту ночь у подруги.

— Ничего страшного. Мы нашли бы вас и у подруги, — тотчас ответил Гурули.

— Вот как? Значит, вы за мной следили?

— Не следили, а старались не потерять вас из виду в связи с предстоящей ответственной работой.

Наша перебранка постепенно становилась все более вялой, но все же несколько скрасила утомительный ночной полет, хоть он был и недолгим. Когда стюардесса поднесла нам прохладительные напитки в чашечках, мы с Гурули взяли сразу по нескольку порций.

— В конце концов, мне кажется, что вы сами вполне справитесь с яхтой, — сказал Гурули, пригубливая стаканчик. Это прозвучало как тост.

— Естественно, — ответил я. — Это мне было ясно с самого начала. Вся проблема лишь в доверии друг к другу.

Мы не сговариваясь чокнулись чашечками с минералкой. Я посмотрел в иллюминатор. На черном стекле дрожало лишь мое отражение.

41

Серый и тяжелый от влаги рассвет медленно накатывал на побережье. С моря толчками, словно с боем пробиваясь в глубь берега, дул ветер. Грязные низкие тучи обесцветили и сделали отталкивающими небо и особенно море. Было похоже, что в кем долго полоскали гигантскую половую тряпку и мыли ею грешную землю. Я ничего не сказал Гурули по поводу погоды, чтобы не показаться излишне осторожным, каким я бываю крайне редко. Если он не сумасшедший и ему хоть немного жалко денег, то он сам должен подумать о судьбе «Ассоли».

Генеральный директор тем не менее находился в приподнятом настроении, и когда мы подкатили к причалу на машине, встретившей аэропорту, Гурули возбужденно потер руки, вышел и принял от путающегося под ногами референта зонтик. Черный купол, едва раскрывшись, тотчас вывернулся наизнанку от сильного порыва ветра, и Гурули, чертыхаясь, попытался снова сложить зонтик. Я не стал дожидаться его и пошел под навес, где на сером фоне моря застыли фигуры людей.

«Ассоль», пришвартованная к причалу, пропускала иод собой волны, поочередно поднимая и опуская корму и нос. Ее борта ударялись об амортизационные покрышки, привязанные к причалу, те стонали, словно чувствовали боль; из щели между судном и опорами взмывали вверх плоские струи раздавленной воды, ветер тотчас срезал их вспененную верхушку, сгибал, словно слабое дерево, и они раз за разом обрушивались на бетонную поверхность причала. Из лодочного гаража по рельсам выкатывался двухмоторный катер. Человек с пультом, идущий рядом, остановил платформу в десятке метров от полосы прибоя, повернулся в сторону гаража и что-то крикнул. Не было слышно, что ему ответили; мужчина пожал плечами и снова нажал кнопку на пульте. Платформа покатилась дальше.

Гурули догнал меня, когда я уже зашел под навес. Зонтик он так и не починил, отдал его свое му клерку и, перекрикивая шум волн, представил меня:

— Господа! Это Кирилл Вацура, который поведет сегодня яхту в Крым.

Господа стали молча протягивать мне руки. Четверо из них, одетые в короткие кожанки, крупнотелые, квадратно головые, с тяжелыми челюстями и надбровными дугами, подчеркивающими приверженность к физической работе, видимо, были представителями, так сказать, охранных структур. Двое немолодых, лысеющих и полнеющих мужчин, одетых в костюмы —тройки, протянули мне руки с таким видом, словно давали деньги взаймы. Три человека а милицейской форме были заняты курением и ограничились кивком. К остальным мужчинам разных возрастов, которые в это время спорили о высоте волны, обращение «господа», похоже, не относилось.

Гурули отвел меня в сторону.

— Сейчас должно приехать телевидение. Если у вас будут брать интервью, постарайтесь бенно не распространяться про маршрут следования. И не говорите, что вы будете на яхте один.

— Вы бы мне еще текст речи приготовили, — ответил я, следуя той манере общения с Гурули, которая сложилась как-то сама по себе.

Телевидение запаздывало. Двое суетливых юношей вынесли из микроавтобуса и разложили под навесом небольшой дачный столик из белого пластика и стали расставлять на нем бутылки, стаканчики, нарезанные ломтиками ветчину, сыр, пиццу в герметичной упаковке, термосы. Гурули пригласил меня к столу. Юноша эффектно, с хлопком, вскрыл шампанское. Пробка, оставляя за собой пенный хвост, улетела в прибой.

— Зато, чтобы все закончилось благополучно, — сказал Гурули, протягивая мне пластиковый стаканчик с шампанским.

— Мне кажется, что в вашем голосе излишне много оптимизма, — заметил я.

Гурули вскинул вверх брови и вытер пальцем пенку с усиков.

— Что это на вас нашло, Кирилл Андреевич? Я вас не узнаю. Мне представлялось, что у вас начисто отсутствует чувство страха и неуверенности.

— Чувство страха, может быть, действительно отсутствует. Но чувство здравого смысла присутствует. Видите ли, в отличие от этой яхты я непотопляем, особенно если учесть, что буду одет в пробковый жилет.

— Прекратите! — деланно рассмеялся Гурули и погрозил мне пальцем. — У «Ассоли» прекрасные ходовые качества. Она обладает удивительной остойчивостью. Даже если она ляжет на борт, то не перевернется.

— Деньги ваши, — пожал я плечами, — а жизнь моя.

— Все будет хорошо, — заверил Гурули, пододвигая ко мне тарелочку с гамбургером. — Вы ешьте, не стесняйтесь. Я распорядился, чтобы на борт загрузили достаточное количество харчей и выпивки. На команду из четырех человек, между прочим. Так что вам некогда будет скучать.

Вспенивая лужи, к причалу на большой скорости подлетел «рафик», развернулся и задом въехал под навес. Из машины вышел мужчина в джинсовом костюме и, ни на кого не обращая внимания, стал устанавливать рядом со столиком треногу со светильником. Следом за ним из машины вышли девушка в светлом свитере и оператор с камерой, которую он нес за ручку, как чемодан.

— Дай звук, — сказал оператор девушке.

— Раз, два, три, — сказала девушка в микрофон.

— Подальше от лица и погромче. Прибой заглушает, — сказал оператор и прицелился на девушку. — Работай, я готов.

Охранники расступились, пропуская корреспондента к Гурули. Должно быть, она знала его в лицо, потому что без всяких уточнений и лишних вопросов подсунула к губам генерального директора микрофон. Вспыхнул юпитер. На мокрый асфальт упали длинные тени. На камере загорелась красная лампочка. Девушка словно по команде растянула большой рот в улыбке.

— Виктор Резоевич, финансисты в отличие от политиков не стремятся попасть на экраны телевизоров. Вы — исключение. Это замаскированный рекламный трюк?

Гурули неплохо держался перед камерой. Я так не умел.

— Мы же с вами договорились по телефону, что ни слова не скажем о рекламе, — ответил

Гурули и отпил глоток шампанского. — Все проще. Я считаю, что настоящий бизнес, как и политика, должен быть открытым для миллионов людей. В отличие от своей предшественницы я не боюсь открыто выступать перед вкладчиками..

— Вы начинаете свою деятельность с того, что возвращаете долги…

— Я продолжаю свою деятельность, —уточнил Гурули. — И не стал бы говорить о возвращении долгов. «Милосердие» и вкладчики — партнеры. Идет нормальный процесс взаимодействия.

— Вкладчики — в подавляющем большинстве граждане Украины. Кредит, который вы взяли, предоставлен российским банком. Воссоединение двух независимых государств начнется с области финансового бизнеса и сотрудничества?

— Я полагаю, что так.

— Когда вы намерены приступить к выплатам денег вкладчикам?

— Как только обменяю достаточную часть валюты на купоны. Это будет не позднее завтрашнего дня.

Я чуть не подавился гамбургером.

— Но на море разыгрался шторм, а путь до Крыма далекий. — Объектив камеры нацелился на волны, разбивающиеся о борт «Ассоли». Пошел наплыв. — Вас не настораживают возможные сюрпризы погоды?

— Нет, не настораживают. Я нашел прекрасного капитана, для которого этот шторм — всего лишь детская забава. Кирилл Андреевич Вацура… Будьте добры, покажите капитана крупным планом…

— Стоп! — сказала корреспондент и опустила микрофон. Красная лампочка на камере ногасла. Оператор оторвал глаз от прицела. — Капитана не надо. Это самореклама.

— Как же так! — попытался убедить девушку Гурули. — Такого человека и не показать?

— Все равно редактор вырежет этот эпизод.

— Может быть, не вырежет?

— Виктор Резоевич, — вздохнула девушка, — я с ним работаю уже семь лет… Отключай! — скомандовала она осветителю.

Стало так темно, что некоторое время я не видел вокруг ничего. Глаза медленно привыкали к естественному свету. Телевизионщики сматывали кабель и разбирали треногу.

— Давайте я заплачу вашему редактору, — с удивительной настойчивостью продолжал Гурули и просунул руку в нагрудный карман пиджака. — Неужели вам не симпатичен мой капитан?

— Виктор Резоевич, миленький! — взмолилась девушка, пряча микрофон в кожаный футляр. — Мне очень симпатичен ваш капитан, и в другой обстановке я, может быть, с удовольствием провела бы с ним вечер, но я не могу его показать в эфире.

— Куда дальше? — спросил оператор, закуривая.

— На таможню. Погнали, опаздываем!

За корреспондентом и оператором хлопнули двери. «Рафик» с ходу набрал скорость и скрылся за веером брызг.

Гурули повернулся ко мне и пожал плечами.

— Нехорошо получилось, — сказал он. — Девчонка ужасно упрямая попалась.

— Вы напрасно переживаете, — ответил я. — Мне эта съемка совсем ни к чему.

Гурули покачал головой.

— А вот это вы зря, Кирилл, — сказал он. — Девушка права, я хотел сделать вам рекламу. Нельзя ведь жить только сегодняшним днем.

Чем больше о вас узнает людей, тем лучше. Завтра, может быть, вам предложат еще более выгодную сделку или, скажем, постоянное место в какой-нибудь фирме.

— Вы так заботитесь обо мне, —усмехнулся я, — будто в самом деле желаете мне добра.

Я затронул запретную тему, которую мы с Гурули старательно обходили. Он поднял на меня глаза, но вслед за этим поднес к губам пластиковый стаканчик с шампанским и спрятался за ним. Я пошел по причалу, стараясь не угодить под водяной обвал. Один моторный катер уже был спущен на воду. Его кидало на волнах, как пробку в водосточной канаве. Человек, сидящий в катере, энергично работал веслом. Отогнав суденышко подальше от ржавых опор причала, он запустил мотор и, лихо прыгая по волнам, помчался в открытое море, потом резко сбавил газ, сделал крутой вираж и на малом ходу вернулся обратно.

Я обернулся на звук сирены. К причалу приближалась вереница автомобилей: стреляющий синим лучом милицейский «уазик», инкассаторский «броневик», два «жигуленка» и длинная, как лимузин, иномарка. Все машины, кроме инкассаторской, остановились у навеса. «Броневик» на малом ходу поехал по пирсу, обогнал меня и остановился рядом с яхтой. К машине Уже торопился Гурули. Придерживая над ним зонтик, следом семенил референт. Милиционеры, накинув на плечи серые дождевики, встали цепью у входа на причал. Из «броневика» вышли два молодых человека в тренировочных костюмах с капюшонами, подпоясанные широкими ремнями, на которых висели кобуры, они посмотрели на «Ассоль», напоминающую качели какого-то дикого аттракциона, недолго посовещались, после чего вытащили из машины три металлических ящика, каждый размером с микроволновую печь, и поставили на асфальт.

— Приступаем! — крикнул им Гурули.

Один из парней что-то ответил ему. Не знаю, что именно, но на его месте я послал бы генерального директора подальше.

Гурули подошел к ящикам, склонился над ними, проверил пломбы и печати на замках и махнул рукой в сторону яхты. Инкассаторы без особого энтузиазма проследили за его движением, затем посмотрели на ящики, затем — на Гурули. Я еще никогда в жизни не видел, как топят в море ящики с валютой, и стал с любопытством наблюдать за происходящим.

Генеральный директор приподнял одну сторону ящика за ручку, оценивая его вес, опустил и стал что-то быстро говорить, энергично жестикулируя. Парни стояли истуканами напротив него, скрестив на груди руки. Похоже, они хотели дополнительного денежного вознаграждения за риск. Переговоры длились недолго, Гурули жестом показал, как бы он на их месте закинул ящики на яхту, и, ободряя, похлопал парней по спинам.

Дальше пошла сплошная эквилибристика, но ловкости парней можно было только позавидовать. Один из них, пятясь спиной, отошел от края причала на несколько шагов и, как только яхта своим бортом выдавила очередной фонтан, разбежался и прыгнул на корму. Как раз в это мгновение яхта пошла вниз, и полет инкассатора оказался более длительным, чем он предполагал. На мокрой палубе он не удержался на ногах, упал на спину и, заскользив по инерции вперед, припечатался к переборке.

Я думал, что он больше не встанет. Гурули нервно прохаживался в стороне, искоса поглядывая на инкассаторов. Обслуживающий персонал, стоя под навесом, кажется, получал огромное удовольствие от зрелища и втайне желал, чтобы хотя бы один ящик свалился в воду. Но такой номер не состоялся. Инкассатор, стоящий на причале, поднял первый ящик и, улучив момент, передал его в руки своего товарища. Второй и третий попали на борт яхты столь же благополучно. Куда они затем перенесли ящики, я не увидел. Гурули подошел ко мне и крепко сжал руку выше локтя.

— Ну что, Кирилл? Вам пора. Побеспокойтесь о том, чтобы вовремя прибыть в Алушту. И постарайтесь не нарушить целостность печатей.

Он махнул кому-то стоящему под навесом, и спустя минуту на малом ходу в море вышли четыре моторки. Волны подкидывали их, заливали передки, разбивались о лобовые стекла, но маленькие суда держались неплохо. В каждом — по два человека, плотно упакованные в непромокаемые штормовки. Значит, восемь человек будут сопровождать меня до конечной точки.

Гурули порывисто обнял меня и вроде бы поцеловал. Это напомнило мне эпизод из знаменитой кинокомедии, где герой Анатолия Папанова провожает на теплоход неудачливого контрабандиста, и меня неожиданно стал душить смех. Гурули не понял, чем вызвана такая странная реакция на проявление его душевных качеств, и с удивлением заглянул мне в глаза. Я же, войдя в роль, отстранил его от себя, закрыл ладонью глаза и произнес прощальное:

— Не надо…

На яхту мне не удалось попасть красиво и эффектно, как это сделал бы Джеймс Бонд. Сначала меня окатило водой, и из-за этого я потерял долю секунды. Когда я уже был готов приземлиться на палубу, «Ассоль» пошла вверх. Получилось так, что мы с ней врезались друг в друга. Удар был чувствительный, и я тотчас растянулся на мокром лакированном дереве, выронив кожаную папку с лоциями, картами и документами. Ее чудом не слизнуло волной, и я пополз за ней, а затем, не поднимаясь на ноги, ввалился в камбуз.

Чайник, подвешенный над плитой, раскачивался и бился о переборку, как колокол, издавая утробный звон. По полу из стороны в сторону, словно танцуя, перетекали ручьи. Мокрые следы на линолеуме вели в кают-компанию — значит, ящики с деньгами инкассаторы отнесли туда.

Балансируя, я прошел в кают-компанию и на пороге ненадолго задержался. Диваны, ковровая дорожка, журнальный столик с футлярами для бутылок, навесные шкафы. Все, как в тот роковой день, когда я поднялся на эту яхту и обнаружил в трюме обезглавленный труп девушки. Железных ящиков я не нашел ни в кают-компании, ни в рубке, куда заглянул с лестницы. Опять спустился к диванам и, горько усмехнувшись, откинул ногой ковровую дорожку. Все люди мыслят стандартно. Или же действуют по привычке.

Я поднял крышку трюмного люка. Ящики стояли как раз на том же месте, где две недели назад лежало тело Васильевой. «Жуткое совпадение», — подумал я, опуская крышку на место и поправляя дорожку.

С причала мне кричали и размахивали руками два охранника. Они были готовы отдать швартовы. Я поднялся в рубку, встал у штурвала, посмотрел на качающуюся серую набережную с машинами и людьми. «И мне это надо? — подумал я словами Кныша. — За десять тысяч долларов мне это надо?»

Посмотрел на часы — восемь ноль девять. Прошептал молитву: «Господи, прости меня, неразумного!» — и кивнул охранникам. Они сняли с кнехтов канатные петли и кинули их на палубу. «Ассоль», оттолкнувшись от покрышек-амортизаторов, стала бочком отходить от причала. Я запустил двигатель и дал задний ход. Яхта на малой скорости попятилась в открытое море, содрогаясь под ударами волн. Когда она отдалилась от причала на достаточное расстояние, я двинул рукоятку подачи топлива вперед до упора и стал вращать штурвал. Накренившись, яхта описала полукруг, быстро набрала скорость и, яростно разрезая узким носом волны, устремилась в беспросветную серую мглу.

42

По-моему, Гурули сильно лукавил, когда говорил мне, что прогноз погоды на ближайшие дни благоприятный. «Ассоль», несмотря на свои прекрасные ходовые качества, болталась из стороны в сторону и вверх-вниз с такой силой, что я не мог устоять на ногах, не держась за что-либо, причем мне казалось, что болтанка усиливается с каждой минутой. Я давно не ходил в море, и очень скоро катание на волнах перестало быть приятным. Хорошо, что я не стал плотно завтракать на причале.

Охранникам же, которые сопровождали меня слева и справа по борту, вообще можно было остро посочувствовать. Один из катеров, который замыкал караван, видимо, сильно залило — сидящий на открытой корме человек безостановочно вычерпывал ведром воду.

Закрепив штурвал, я спустился в кают-компанию, сел, а точнее, упал на диван, раскрыл папку и достал штурманскую карту. Собственно, ни карта, ни лоции не были мне нужны. Я шел в трех-четырех километрах от берега, где достаточная для яхты глубина тянулась до конечного пункта, и я мог ориентироваться но берегу без риска сесть на мель или задеть какой-нибудь донный кабель. Доверенность на яхту была заверена в судакском отделении милиции, договор подписан Артуром Пиковым, и на нем стояла печать акционерного общества закрытого типа «PIC-AVTO». Я, как «новый русский» из популярного анекдота, долго рассматривал документы, перечитывал их и не мог понять, где тут подвох. Документы были в порядке.

Из-за мокрого комбинезона меня стало знобить, и я не без труда перебрался на камбуз. Газовая двухконфорочная плитка была подвешена, как качели, на перекладине и сохраняла относительно ровное положение. Я наполнил чайник водой и поставил его на плиту.

Вода выплескивалась из чайника намного быстрее, чем подогревалась, но все же несколько глотков кипятка мне удалось добыть. Чтобы не проливать драгоценный кофе, я заварил его прямо в чайнике и пил, обжигаясь, из носика.

Яхта неплохо придерживалась курса, но волнами ее постоянно сносило к берегу, и через каждые четверть часа мне приходилось выравнивать движение. Эти маневры не очень нравились моему эскорту. Экипажи катеров, наверное, терялись в догадках, что означают крутые виражи яхты в сторону открытого моря, сменяющиеся поворотом к берегу, и, предупреждая возможное бегство, приближались к «Ассоли» рискованно близко и демонстративно выставляли напоказ «Калашниковы».

От скуки я стал играть с ними: неожиданно увеличивал скорость и брал курс в открытое море. Более быстроходные и маневренные катера начинали пчелами кружить вокруг яхты, проскальзывать перед самым носом, охранники поднимали крик, который заглушал рев моря. Мне было весело, а когда нервы у одного из конвоиров не выдержали и он дал длинную очередь из автомата по тучам, я высунул голову в окошко и выразительно постучал кулаком по голове.

На яхте не было никаких средств связи. Вообще-то радиостанция и навигационное оборудование когда-то занимали свое место под приборной панелью рубки, но кто-то предусмотрительно снял их с крепежных планок, оставив лишь голые провода да севшие аккумуляторы. Наверное, Гурули посчитал, что меня лучше лишить возможности связаться с внешним миром до того, как я пришвартуюсь к причалу Алушты.

В последующие три часа ничего примечательного не случилось, лишь один раз конвоиры, выстроив из катеров что-то вроде заслона на моем пути, вынудили меня сбавить ход, а затем остановиться. В течение десяти минут они заливали в баки бензин и передавали с борта на борт бутылки.

К одиннадцати часам, когда я уже перестал замечать болтанку и реагировать на нее, у меня разыгрался аппетит. Полусидя на диване и упираясь ногами в переборку, чтобы не свалиться на пол, я вскрыл картонную коробку с продуктами. Если говорить о запасах продовольствия, то Гурули здорово приукрасил действительность. Запас продуктов на команду из четырех человек заботами генерального директора составил два черствых гамбургера, несколько пакетиков чая и бутылку дешевого молдавского коньяка. Я, не веря в такую унизительную скупость, перерыл все навесные ящики в камбузе и кают-компании, но ничего больше не нашел.

Пришлось довольствоваться тем, что было. Я быстро справился с гамбургерами, выпил полбутылки коньяка и в очередной раз приготовил кофе. «Ложь или забывчивость? — думал я, так и не почувствовав сытости и уже без всякой надежды заглядывая в пустые шкафчики. — Или кто-то из клерков по рассеянности не загрузил на яхту продукты?»

Отсутствие «харчей», обещанных Гурули, — мелочь, пустяк, эпизодическая неувязка, но в этой неувязке было что-то настораживающее. Забыть о такой прозаической вещи, как потребность в пище, можно только по отношению к человеку обреченному, отработавшему свое, вычеркнутому из списка живых.

Я посмотрел в иллюминатор, покрытый, словно волдырями, крупными каплями. Катера надрывались метрах в пятидесяти от борта яхты, прыгали с волны на волну, с хлопком ударялись днищем о воду, выбивая из-под себя плоские струи, похожие на прозрачные крылья. Чего можно ожидать от этих людей? Какую задачу им поставили? Только ли обеспечить сохранность груза, упакованного в железные ящики?

Неожиданно в тучах образовалось окно, и солнечный луч, как колоссальный стеклянный столб, под углом упал на берег. Желтая песчаная полоса становилась все тоньше и тоньше, пока окончательно не исчезла. Вокруг меня до самого горизонта плескалось море. Яхта поравнялась с Керченским проливом.

Я уже не отходил от штурвала, маневрируя среди судов, то ли дрейфующих, то ли стоящих на якоре. Мой конвой немного отстал — я видел лишь одну моторку, идущую параллельным курсом. Два черных, как киты, сухогруза медленно шли друг на друга. Я не сразу обратил на них внимание, а когда приблизился к ним настолько, что мог прочесть название каждого, просвет между ними был уже слишком узок, чтобы пренебречь им. Суда образовали заслон, подобный Великой китайской стене. Можно было пропустить их, но для этого надо было сбавить скорость почти до нуля и ждать не меньше десяти минут. Можно было обойти один из них со стороны кормы, но в этом случае я рисковал угодить под встречный сухогруз. А лучше всего было проверить моих спутников на бдительность.

В подобные мгновения я всегда красиво ругаюсь и совершаю эффектные глупости. Рука как будто сама потянулась к рычагу скорости и сдвинула его до максимума. «Ассоль» завыла на высокой ноте, с бойцовским азартом разбила вдребезги накатившую на нее волну и рванула вперед. Просвет между судами сужался, словно створки механических ворот. Один из сухогрузов издал какой-то жуткий вой, от которого у меня по спине побежали мурашки.

То, что я вытворял, противоречило всем правилам вождения морских судов, но это был поступок, который точно характеризовал мою сущность. Врожденная потребность в авантюрах и готовность в любой удобный или неудобный момент рисковать очертя голову распоряжались мной намного чаще, нежели здравый разум и трезвый расчет. Мои конвоиры, к сожалению, об этом не знали. За мгновение до того, как пройти перед самым носом первого сухогруза, я бросил взгляд в окно. Справа и слева катеров не было.

Смертельного номера не получилось, «Ассоль» спокойно пересекла курс судна на вполне безопасном от него расстоянии, и я подумал, что в случае крупного пари успел бы развернуться и проделать этот трюк еще раз. Но второй сухогруз уже перерезал мне путь, и, избегая столкновения с ним, я стал изо всех сил вращать штурвал, одновременно с этим гася скорость реверсом. Какой-то мужик в дождевике, стоя на краю борта, размахивал руками, будто его сигналы были более заметны, чем сам сухогруз. Судно черной горой проплыло перед моими глазами, и «Ассоль», еще двигаясь по инерции, вышла на гладкую полоску воды, разровненную морским великаном. Только сейчас я почувствовал, что мои руки мелко дрожат, а на лбу выступила испарина. Я вышел на бак. Катера эскорта, естественно, не успели за мной, и теперь нас разделял сухогруз. «Как просто! — подумал я, втайне сожалея о том, что не родился гангстером или на крайний случай жуликом. — Уйти от этих олухов с тремя ящиками долларов оказалось совсем простым делом».

Справа от меня в мутной дымке начинался крымский берег. Он уходил вдаль, теряясь за дождевыми шторами. Собственно, ничего вокруг меня не изменилось — та же вода, то же серое небо, те же черные вспененные волны, но я уже чувствовал себя дома, в своей стихии, и ощущение скрытой опасности, идущей от конвоиров, бесследно ушло. Что они посмеют сделать со мной здесь, в сотне километров от моего дома, в двух километрах от берега, на котором живут смуглые жизнерадостные люди, говорящие с заметным южнорусским акцентом, потомки скифов, греков, генуэзцев, мореплавателей, искателей золотого руна и виноторговцев?

«Ассоль» снова закачалась на волнах, на меня плеснул холодный душ, и я поспешил вернуться в рубку. Сухогрузы разминулись, створки «ворот» разбегались все дальше и дальше, пока не перестали быть створками. Яхту развернуло носом в обратную сторону. Она болталась в гордом одиночестве среди бушующей стихии. Я протер глаза и на всякий случай поднялся по белой лесенке на крышу рубки.

Катера исчезли. Их не было в том месте, откуда я пошел в отрыв. Их не было ни по левому борту от меня, ни по правому. Их не было видно вообще нигде, словно они попали под киль сухогруза, раскрошились в щепки и стремительно затонули вместе со своими экипажами.

Чтобы не спровоцировать ненужный скандал или, что еще хуже, стрельбу, я не торопился продолжать путь, хотя болтаться в дрейфе в непосредственной близости от молодой границы было нежелательно. Сидя на крыше рубки и крепко держась за мачту, я смотрел по сторонам. Повсюду, насколько хватало глаз, были раскиданы стоящие в рейде корабли — словно фишки на игровом поле. Узкий просвет в тучах, который я принял за признак улучшения погоды, снова затянуло, и берег почти слился с морем и небом. С запада шел мощный атмосферный фронт. Ветер, заметно ослабевший за последние полчаса, снова стал крепчать, и «Ассоль», как и при отходе из Анапы, вновь начала содрогаться от ожесточенных ударов волн.

Я просидел на крыше полчаса, затем спрыгнул на палубу, вошел в рубку и сдвинул рычаг газа вперед до упора.

«Ассоль» шла на предельной скорости в пятистах метрах от берега. Подойти ближе к берегу было небезопасно из-за надвигающегося шторма, а уходить далеко в море мне не советовала интуиция. Не помню точно, когда в Черном море в последний раз хулиганили пираты — кажется, в семнадцатом веке, — но их появление рядом с яхтой в ближайшие часы мне представлялось очень даже вероятным. Перед тем, как надолго прилипнуть к штурвалу, я спустился на камбуз и крепко задраил кормовую дверь, а также люки в кают-компании. Усиливающийся ветер раскачивал «Ассоль» до такой степени, что она временами почти ложилась бортом на воду, и волны пустили бы ее ко дну в считанные минуты, если бы иллюминаторы и дверь остались открытыми.

А потом мне трудно было сказать определенно, кто кем управляет: яхта мной или я ею. Взлеты на волны и провалы, от которых в животе становилось пусто, как в барабане, и ноги отрывались от пола, чередовались с угрожающим постоянством. Я обеими руками держался за рукоятки штурвала и, шарахаясь из стороны в сторону, невольно вращал штурвал не в ту сторону, куда следовало бы. Чувствительная к малейшему движению, яхта безукоризненно выполняла волю злого рока и галсировала змейкой, словно скатывалась но трассе слалома или маневрировала среди плавучих мин. Ко всему этому стало необычайно темно, как поздним вечером, и, хотя я с закрытыми глазами мог бы провести яхту вдоль ЮБК, где мне были знакомы каждый мыс, скала и бухта, часто приходилось снижать скорость и всматриваться в темный силуэт берега, высунув голову в окошко. Дождь заливал лобовое стекло с такой силой, что оно покрылось тонкой пузырящейся пленкой, сквозь которую не было видно ровным счетом ничего. Стеклоочиститель, естественно, не работал, даже самые элементарные приборы навигации отсутствовали, и я продвигался вдоль родного берега вроде как на ощупь. Гигантские каменные шипы Кара-Дага я увидел справа по боргу в четвертом часу, хотя по расчетам должен был пройти потухший вулкан и Коктебель час назад.

«Если все закончится хорошо, — думал я, сжимая горячие от моих ладоней, сверкающие начищенной медью рукоятки, — то в Алуште я буду не позднее восьми вечера. Два часа опоздания при такой погоде — нормальное дело, и Гурули, надеюсь, не станет поднимать раньше времени панику».

У меня страшно ныла спина, и я, уже вдоволь нахлебавшись мореплавательской романгики, мечтал о сухой одежде, твердой опоре под ногами, бутылке разогретого марочного портвейна и чистой постели. Заплыв приближался к финишу, и теперь я выжимал из яхты все, на что она была способна.

За Кара-Дагом берег круто пошел в сторону, отдаляясь от меня, вычерчивая обширный залив, подпираемый с запада рыжей ящерицей мыса Меганом. Если Крым я считал своим домом, то мыс Меганом — квартирой. «Лучше бы Гурули встречал меня на судакском причале, — мечтал я. — Под Крепостной горой при западном ветре никогда не бывает сильной волны. Там легко и удобно пришвартоваться. Старый причал двигается на ржавых, обросших мидиями опорах, скрипит, как калека костылями. Набережная блестит, черный кварцевый песок от дождя стал еще темнее, и если смотреть с моря, то кажется, что пляж заасфальтирован. И над всем этим нависает исполинская пирамида Крепостной горы, увенчанная Девичьей башней, от которой по узкой грани опускается частокол стены, словно коса крупного плетения по плечу девушки… »

При монотонной и тяжелой работе всегда лучше думать о чем-нибудь приятном или мысленно воссоздавать в деталях те места, где был счастлив. Время летит быстро и забываешь про усталость.

43

При ясной погоде или хотя бы при штиле такого со мной никогда бы не случилось. Энергия шторма и обремененных влагой туч давит на психику так, как не сделает этого самый лучший экстрасенс. К тому же я не стожильный и не могу похвастаться особой выносливостью. Практически не спал ночь, почти десять часов за штурвалом — и вот едва ли не осязаемо почувствовал, где предел моих нервных ресурсов. Бабка моя была жутко суеверной. Она верила во все приметы и на протяжении всего моего розового детства пугала меня рассказами о покойниках, вышедших из могил, о бродящих по ночному пляжу душах утопленников и прочей гадости. Был маленький — верил этому. Повзрослел — поумнел и понял, что с душой утопленника общаться намного безопаснее, чем с наемным убийцей, намеревающимся из тебя сделать утопленника. И все же, и все же…

Когда из серой мглы на меня наплыл Дикий остров, я шарахнулся от него в сторону, как конь от волчьей пасти, и едва не положил яхту на борт. Нас разделяло больше километра, но мне и этого расстояния было достаточно, чтобы почувствовать неприятный холодок во всем теле. Я никогда не был вблизи Дикого острова и тем более на его берегу в штормовую погоду. Лодки при большой волне в море не выпускают, да и никакой здравомыслящий человек в такую погоду не сядет за весла. Потому эта бесцветная мрачная скала, торчащая из воды, словно сжатый в агонии кулак, показалась мне жуткой фантасмагорией, приютом для уродов, кровопийц и мертвецов. Я крутил штурвал, разворачиваясь к острову кормой и подставляя левый борт волне. Это был опасный маневр. «Ассоль> уже не могла выйти из крена и, зарываясь в волны и припадая на бок, словно была тяжело ранена, медленно уходила от острова.

Я бросил штурвал и, скользя по мокрому линолеуму, вломился в кают-компанию, вытащил из футляра, ополовиненную бутылку коньяка и с ней вернулся в рубку.

— Морская гвардия не тонет! — крикнул я и, выворачивая яхту на прежний курс, пригубил бутылку. Приближалось состояние, схожее с маразмом.

Именно в момент заглатывания коньяка я увидел такое, отчего бутылка непроизвольно выскользнула из моей руки и, расплескивая крепкую жидкость, поскакала по ступеням в кают-компанию. Наперерез мне, прыгая, как теннисный мячик, мчался водный мотоцикл. Наездник, стоя на полусогнутых ногах, каким-то чудом удерживал руль и, не пытаясь маневрировать среди волн, просто пробивался сквозь них. Расстояние между нами быстро сокращалось, и я уже мог различить, что этот самоубийца одет в джинсовый костюм, разумеется, вымокший насквозь, а на его голове развевается что-то вроде черного платка. На всякий случай я отвернул яхту в сторону, показывая, что вижу «Ямаху» и стараюсь не допустить столкновения, но человек на водном мотоцикле сделал крутой вираж и снова полетел на «Ассоль» — влобовую.

Страшным было не то, что он мог причинить яхте вред — это было исключено. Страшным было то, что на водном мотоцикле сидел безумец, намеревающийся покончить с собой в дикую погоду рядом с Диким островом.

Я снова сменил курс, высунулся наполовину из окна и стал размахивать рукой. Наездник не снизил скорость и, тараня волны, продолжал мчаться на яхту. Я таращил глаза, всматриваясь в то, что снарядом летело на меня, и чувствовал, как начинает неметь спина, а под сердцем образовался какой-то горячий комок, словно я проглотил разогретую на солнце гальку. «Опять этот идиот хочет меня таранить, — подумал я. —Чертовщина какая-то!»

Когда я сделал последнюю отчаянную попытку разойтись с этим оранжевым болидом и расстояние между нами сократилось до пятидесяти метров, я разглядел на голове самоубийцы длинные смоляные волосы, развевающиеся на ветру, тонкие черты бледного лица. У меня уже не было сомнений в том, что навстречу мне по волнам летела девушка. Она подняла одну руку вверх и стала махать мне, показывая, чтобы я остановился. Достаточно было всего секунды, чтобы она потеряла управление, не удержав руль в одной руке. «Ямаха» ударилась о волну, мгновенно развернулась к ней боком и, подлетев вместе с сумасшедшей наездницей вверх, рухнула в воду. Я тотчас дал задний ход, чтобы быстро остановить движение яхты, закрепил штурвал и выскочил на бак. Брюнетку накрыло волной с головой, и на пенной поверхности моря черным цветком распустились ее волосы. «Ямаху>, лежащую на боку, уносило куда-то в сторону, и волны играли ею, как кошка придушенной мышью. Прикрывая рукой лицо от беспощадного дождя, я принялся срывать принайтовленный к борту пробковый круг. Мокрый узел никак не поддавался, и тогда я упал перед кругом на колени и вцепился в веревку зубами.

Я уже не надеялся вытащить ее из воды живой и вообще не надеялся вытащить. Когда я выпрямился с кругом в руке и замахнулся, чтобы кинуть его, то на несколько секунд потерял незнакомку из виду. Волна по левому борту вдруг выплеснула, подкинула вверх что-то темное, и, к своему ужасу, я узнал шапку черных волос. Парик мочалкой кружился в пене, распластывая во все стороны свои тонкие щупальца и собирая их вновь, будто был живым существом и пытался плыть. Я крутил головой в поисках оставшейся части безумной девушки и неожиданно увидел ее по правому борту — она пыталась ухватиться рукой за свисающую снасть.

— Держи! — крикнул я, кидая в воду круг.

Кажется, пробковое кольцо хлопнуло девушку по балде, но я не думал об этом, изо всех сил налегая на веревку. Кроссовки скользили по мокрым доскам, и мне никак не удавалось дотянуться рукой до леера. Девушка обессилела. Она не могла развернуться лицом к яхте и, просунув руку в круг, просто висела на нем.

Я, поняв, что не смогу вытащить ее за веревку, намотал несколько петель на кнехт и, опустившись на колени, ухватил девушку за плечо, сжимая в кулаке грубую ткань куртки. У нее не было сил даже немного помочь мне, хотя бы отпустить круг и ухватиться руками за край палубы.

— Отпусти круг! — крикнул я и изо всех сил потянул ее вверх. Она не реагировала. Рискуя свалиться за борт, я ухватился за джинсовку другой рукой и, откидывая корпус назад, сантиметр за сантиметром начал вытаскивать девушку из воды. Она все еще крепко прижимала к себе спасательный круг.

— Да брось ты его! — крикнул я, скрипя зубами с такой силой, будто у меня во рту был гвоздь и я намеревался его перегрызть. Вместе с кругом девушка не протиснулась бы под леером. Она либо не слышала меня, либо не понимала, о чем я говорю. Чувствуя, что долго не смогу продержать ее на весу, я принялся выбивать круг ногой. Как раз в этот момент яхта сильно накренилась, девушка ушла с головой под воду, и мощная волна накатила на палубу. Нас обоих едва не утащило в море. Не дожидаясь, когда край палубы поднимется над водой, я со страшным криком рванул девушку на себя; волна помогла мне, и утопленница, как свежепойманная рыбка, скользнула на палубу.

Несколько мгновений мы лежали рядом, с хрипом втягивая в себя воздух, и я еще не мог поверить, что все обошлось. Палуба качалась под нами, дождь и брызги волн хлестали по нас, словно мы попали под струи поливомоечной машины, но все это уже было ерундой. Я привстал, опираясь на руку, и посмотрел на девушку. Она лежала лицом вниз, и мокрые спутавшиеся волосы цвета спелой пшеницы налипли к доскам палубы.

Я схватил ее за плечо и рывком повернул лицом к себе. Это была Анна.

— Ты?! — воскликнул я, не веря своим глазам, и, как это случается в подобных ситуациях, задал сразу несколько идиотских вопросов: — Как ты сюда попала? Откуда? Что ты здесь делаешь, черт тебя возьми?!

Анна села, поджала ноги, обняла колени. Ее трясло, но тем не менее она попыталась улыбнуться.

— А неплохо мы искупались, да? — с трудом произнесла она.

Я поднял ее на ноги. Она опиралась на мое плечо. Шатаясь, словно были безобразно пьяны, мы не без труда дотащились до рубки. Я плотно прикрыл за нами дверь. Анна пыталась спуститься по лестнице в кают-компанию, но «Ассоль» дала очередной крен, и девушка, не удержавшись на ногах, села на ступени.

Я взял ее на руки и перенес на диван. В бутылке, валяющейся на полу, каким-то чудом сохранился глоток коньяка. Анна отпила, поморщилась, прижала руки к груди, ноги подобрала под себя, ее била крупная дрожь, подбородок трясся так, что она не могла говорить.

— Раздевайся! — сказал я. — Ты мокрая насквозь.

Она отрицательно покачала головой.

— В-в-все р-р-равно не в-в-во что переодеться…

Она была права, и тогда я вынул из шкафа все одеяла, которые там были, и накрыл ее.

— Ты меня просто шокировала, — признался я. — Я сразу не узнал тебя. Зачем ты за мной следила? Для чего тебе понадобился этот дурацкий маскарад с париком?

Анна, может быть, и хотела ответить, но сил ее хватило только на то, чтобы отрицательно покачать головой и произнести:

— Долго… рассказывать.

Я понимал, что воля Анны сломлена и пытаться сейчас что-нибудь у нее выяснить — безнадежное дело. Надо было принимать экстренные меры, так как переохлаждение могло привести к тяжелым последствиям.

Я поднялся в рубку, дал малый ход и стал осторожно выходить на прежний курс. Пока я боролся с волнами и вытаскивал Анну, «Ассоль» отнесло почти к самому берегу Дикого острова. Я крутил головой и смотрел во все стороны, отыскивая снаряд, на котором Анна примчалась сюда. У меня не было иллюзий на тот счет, что я смогу в одиночку затащить «Ямаху» на борт яхты. Но водный мотоцикл вполне можно было привязать к корме и буксировать куда угодно. Однако «Ямахи» нигде не было видно: В принципе она была непотопляема, но это невесомое для шторма суденышко могло выкинуть на камни острова и разбить вдребезги.

— Кирилл! — позвала меня Анна слабым голосом, и я не сразу услышал се. — Кирилл, куда ты плывешь?

— К берегу! — ответил я, пригибаясь и заглядывая в кают-компанию. — Я высажу тебя в Судаке. Пойдешь ко мне домой, будешь лечиться и ждать меня. Я вернусь — обо всем поговорим… Ты «Ямаху» взяла напрокат?

— Какой там прокат… Я ее угнала. — Она дорого стоит.

— Это все чепуха. Мы не о том говорим, Кирилл.

— Сейчас я наберу скорость, качать будет поменьше, и тогда мы вскипятим кофе, — сказал я, возвращаясь к штурвалу.

Мы действительно говорили о разном.

— Кирилл, ты знаешь, что везешь?

— Знаю. —Что?

— Деньги.

— Не то, Кирилл! — громче сказала Анна. — Да брось же ты свой штурвал! Подойди ко мне!

Я нацелил яхту на Крепостную гору, расплывчатым пятном виднеющуюся на горизонте, и спустился в кают-компанию.

— Анна, — сказал я, поправляя на ней одеяло, — потерпи немного. Ты очень устала. У тебя измотаны нервы. Скоро я высажу тебя на берег.

Она выпростала из-под одеяла руку и схватила меня за предплечье.

— На яхте нет никаких денег!

По ее лицу расплывался лихорадочный румянец, глаза светились нездоровым блеском.

— Анна, — как можно ласковее, словно с больным ребенком, говорил я, отрывая ее руку от себя, — у меня нет времени. Я сильно опаздываю. Ляг, чтобы тебе было удобнее. Дать вторую подушку?

— К черту подушку! — вдруг крикнула Анна и сорвала с себя одеяло. — Где эти деньги? Где сейфы или мешки? Где?

Я попытался удержать ее силой, но Анна оттолкнула меня от себя. Она в самом деле напоминала сумасшедшую.

— Ты можешь включить мозги?! — крикнула она. — У нас нет времени! Я многое знаю. Тебя снова подставили. Никаких денег на яхте нет! Ты везешь воздух!

— Анна! — Я старался ее перекричать. — Не сходи с ума! Мы обо всем поговорим потом. Ты согреешься, отоспишься, и все будет хорошо.

— Маленький! — Анна вдруг прижала руки к груди и посмотрела на меня, как юродивая на икону. — Я не хочу, чтобы тебя убили! Народ ждет денег, а ты везешь воздух.

— Мне плевать, что я везу! — Я тоже перешел на крик. — В трюме стоят три опечатанных ящика. В Алуште я вручу их Гурули, и на том моя миссия закончится. Ты понимаешь, что я тебе говорю? Ты меня способна спокойно выслушать? Главное — довезти эти ящики до Алушты!

Анна отрицательно крутила головой, мокрые волосы хлестали меня по рукам. Она устала бороться со мной, отстранила меня, встала, держась за край стола. Одеяло соскользнуло с ее плеч и упало к ногам.

— Где? Показывай! — чужим голосом произнесла она.

— Что показывать, Анюта? — с трудом сдерживая раздражение, уточнил я.

— Где твои опечатанные ящики?

— Зачем они тебе?

Анна повернула перекошенное судорогой лицо.

— Если ты не перестанешь задавать свои глупые вопросы, я убью тебя, — спокойно произнесла она.

Я развел руками.

— Раз вопрос поставлен так категорично, мне не остается больше ничего, как связать тебя…

Анна с короткого замаха дала мне пощечину. В ухе у меня зазвенело, словно я прижался щекой к церковному колоколу.

— Что-то я никак не пойму, кто кого приводит в чувство, — пробормотал я, притрагиваясь к горячей, как сковорода, щеке. — Скажи, тебя послал Леша?

Не сводя с меня глаз, Анна протянула руку к столу и вытащила из футляра кухонный тесак.

— Еще одно слово…

Меня стал разбирать смех. Эта девчонка, которая еще десять минут назад беспомощно трепыхалась в воде, угрожала мне! Анна медленно поднесла лезвие к моему горлу. Яхта вздрогнула от удара волны, и кончик тесака, кажется, слегка оцарапал мне кожу.

— Ну!

Я тяжко вздохнул.

— Придется подчиниться… А ловко вы с Лещиком окрутили мне мозги!

— Молчать!

Я повернулся к ней спиной и, откинув ногой ковровую дорожку, склонился над трюмным люком. Конечно, я не воспринимал угрозы Анны всерьез. С этой излишне самоуверенной и немного чокнутой девицей, вооруженной кухонным ножом, я мог бы справиться с легкостью необыкновенной. Достаточно было элементарного приема на заламывание руки. Но я не торопился поставить на место молодую пиратку. Мне было интересно — чего она добивается?

— Открывай! — приказала она. Я поднял крьшку люка.

— Спускайся вниз.

Я подчинился, спрыгнул в трюм и, чтобы не стоять согнувшись, сел на один из ящиков.

— Вытаскивай!

— Что, все сразу? Анна сжала губы.

— По очереди, умник!

Она направляла на меня лезвие тесака, словно это был пистолет. Мне становилось веселее с каждой минутой.

— Пожалуйста, — ответил я, ухватился за ручки ближайшего ящика, поднял и поставил его у ног Анны. Пиратка отодвинула его ногой подальше от люка.

— Аккуратнее, пожалуйста! — сказал я. — Там пластилиновые печати, их желательно не размазать.

В последующее мгновение я понял, что недооценил Анну как противника. Она вдруг резким движением ноги захлопнула крышку люка над моей головой. Не успел я упереться в нее обеими руками и головой, как она встала на крышку.

Я оказался в ловушке.

— Эй, мадам! — закричал я и несколько раз ударил кулаком над головой. — Это уже не смешно.

— А мне показалось, что ты слишком развеселился, — отозвалась сверху Анна.

«Господи, — подумал я, садясь на ящик и всматриваясь в темноту трюма, — какой же я идиот!»

Я слышал, как Анна протащила ящик по полу, затем стала чем-то скрести по нему.

— Как человека прошу! — крикнул я. — Не повреди печать!

На некоторое время стало тихо, и до меня доносились лишь удары волн в борта. Под моими ногами, переливаясь из стороны в сторону, журчала вода. «Она не сумеет справиться с управлением, — не очень уверенно подумал я. — И яхта очень скоро врежется в Крепостную гору. Если, конечно, в ближайшее время на борту не появится Леша или какой-либо другой мужчина».

До меня донесся короткий хруст. Звякнув, что-то упало на пол. Кажется, она сорвала с ящика замок.

— Послушай! — переполненный злостью, крикнул я и снова двинул кулаком по крышке. — Ты еще хоть немного соображаешь?

К моему удивлению, она приподняла крышку. Ее лицо в квадратном проеме напоминало обрамленный портрет мокрой незнакомки.

— Выходи, — каким-то странным тоном произнесла она, взяла тесак двумя пальцами за ручку, прицелилась и отпустила его. Тяжелое лезвие вонзилось в пол.

Я выскочил наверх и подошел к открытому ящику. Он был доверху заполнен стопками газет.

44

Анна сидела на диване и молча смотрела на меня. Я поднял недоуменный взгляд.

— Что это?

— Это деньги, которые ты везешь.

— Не может быть…

— Ты такой честный, — усмехнулась Анна, — что даже не удосужился проверить, что везешь. Потому именно тебя и наняли для этого дела.

Я присел рядом с ящиком и стал вываливать газеты на пол. Когда я добрался до дна ящика, то встал и в ярости пнул газеты ногой.

— Бред! Бред! Но я не вижу смысла во всем этом!

Я спрыгнул в трюм и один за другим вытащил наверх оставшиеся два ящика.

— Чем ты сорвала замок?

Анна кивнула на металлический рычаг от якорной лебедки, валяющийся на полу. Я поднял его и сорвал оба замка.

Второй ящик тоже был набит газетами.

— Может быть, — пробормотал я, — меня запустили с «куклой», чтобы я отвлекал внимание? А валюту тем временем повезли по суше?

Анна отрицательно покачала головой.

— Почему ты веришь в порядочность Гурули? — спросила она.

— Ну хоть кому-то надо же верить!

— Поверь мне.

Я поддел ногой крышку третьего ящика. Там оказалось вовсе не то, что я ожидал. Анна привстала, глядя в ящик из-за моего плеча.

— Что это?

— Понятия не имею.

Я склонился над ящиком, половину которого занимали цилиндровые баллоны из белого металла, перевязанные между собой прозрачным скотчем и проволокой. Провода тянулись к пластиковой коробке с тумблерами и кнопками.

— Кирилл, — прошептала Анна, и от ее голоса мне стало не по себе, — ты когда должен был прибыть в Алушту?

— Ровно в шесть.

— А сейчас сколько?

— Без десяти шесть.

Она сжала мою руку до боли.

— Пошли… Быстрее!

Я оттолкнул ее от себя, наклонился над коробочкой и, не прикасаясь к ней, внимательно осмотрел ее со всех сторон. Это были электронные часы. Индикатор, ритмично мигая, освещал дно ящика призрачным зеленоватым светом. И вдруг, словно запеленговав меня, на боковой стенке корпуса часов загорелась маленькая красная лампочка и часто-часто запульсировала.

— Бомба, — как о чем-то обыденном сказал я. — Кажется, сейчас рванет.

Анна, догадавшаяся об этом мгновением раньше, толкнула меня в спину. Мы вылетели на палубу, едва не выломав дверь кормы.

— За борт!!! — заорал я.

Анна колебалась всего мгновение, перелезла через леер и, зачем-то зажав пальцами нос, прыгнула в воду ногами вперед. Я полетел следом за ней, вонзился в волны, ушел в воду с головой, но тотчас вынырнул.

— Анна! — крикнул я, поднимаясь и опускаясь на волнах.

Она барахталась рядом, ударяя по воде руками, словно отбивалась от какого-то фантастического жидкотелого существа. Я подплыл к ней.

— Держись за меня!

— Уйди!.. Это уже… не имеет смысла. Вода попала ей в рот, и она закашлялась.

Нас кидало из стороны в сторону, вверх и вниз, вспененные гребешки волн перекатывались через наши головы. Мы никуда не плыли, а лишь держались на поверхности, провожая взглядами яхту. «Ассоль», зарываясь носом в волны, продолжала плыть в сторону Крепостной горы, с каждым мгновением удаляясь от нас все дальше и дальше, и мной в какой-то момент овладело чувство безысходности и непоправимой ошибки, которую мы сгоряча допустили. Но это продолжалось недолго. От мощного взрыва, казалось, содрогнулось море. Огненный шар мгновенно окутал яхту, и из него, словно иглы ежа из мешка, выскочили обломки, за которыми тянулся дымовой шлейф; темнея, шар поднимался вверх, вытягивался по ветру, и под ним оголилась корма яхты — только корма, чудовищный, уродливый обломок некогда красивой яхты. Все остальное будто срезало ножом, будто черное облако взрыва откусило бак, надстройку, мачту и заглотило в свою утробу; недоеденный огрызок стал запрокидываться, показался киль, матово сверкнуло литое слово «Ассоль», и последний останок стремительно провалился в морскую бездну.

Анна завыла, как собака на могиле хозяина, и подняла лицо, глядя на низкое грязное небо.

— Будь все проклято! — крикнула она. — Я ненавижу… весь этот поганый мир!.. Я не хочу его видеть!.. Я не хочу…

— Анна! — кричал я, подплывая к ней ближе, готовый подхватить ее под мышки или намотать на руку ее налипшие на лицо волосы, — Не ори так громко… Успокойся! Рядом остров. Мы доплывем.

Она вдруг начала смеяться. Это было опасно: девушка могла захлебнугься. Мне пришлось несильно ударить ее ладонью по щеке. Анна замолчала, легла на спину, и ее тут же накрыло волной.

— Я не смогу… Плыви один! — выплевывая воду, крикнула она.

— Рот закрой, а то кишки намочишь! — Я схватил ее за ворот куртки. — Держись за меня. Всего сто метров… Вперед! Руками… как языком…

— Отцепись же!.. Я тебя ненавижу!..

— Будешь орать — получишь!

— Из-за твоей тупости мы здесь…

Мое терпение лопнуло. Я схватил Анну за плечи и окунул с головой. Посчитал до пяти и поднял ее на поверхность. Хватая ртом воздух и не открывая глаз, Анна попыталась дать мне по роже, но я увернулся и снова притопил ее. Отличное радикальное средство против истерики. После третьего сеанса терапии Анна успокоилась и послушно поплыла в сторону острова, к которому, к счастью, нас довольно быстро тащило течением.

Я плыл за Анной, готовый в любую минуту помочь ей справиться с волнами. Мы словно катались с водяной горки: вверх — вниз, вверх — вниз. Разогнавшись на морских просторах, волны на большой скорости обрушивались всей своей массой на черные камни острова, словно штурмовали бастион. Чем ближе подплывали мы к острову, тем отчетливее мы слышали грохот атаки и гул тяжелых камней, содрогающихся под ударами. Остров надвигался на нас, как несущийся на всех парах тепловоз. Анна, интуитивно почувствовав опасность несоизмеримо большую, чем представляли из себя волны, вольно пасущиеся вдалеке от берега, стала часто оглядываться, будто спрашивала: правильно ли мы делаем, что плывем туда? Я не отвечал на этот немой вопрос, потому что ответа не было и быть не могло. Нам не приходилось выбирать. Даже при полном штиле, даже при ясной погоде Анна вряд ли смогла бы доплыть до крымского берега. Нельзя было надеяться и на то, что нас заметит какое-то судно, случайно оказавшееся в этом месте, и поднимет из воды на борт. Потому нам суждено было либо погибнуть, разбившись о камни Дикого острова, либо каким-то чудом выйти на спасительный берег.

Мы уже чувствовали откат волн, проверивших прочность островного бастиона. Ударив по скалам, они отходили назад, словно прицеливаясь для новой атаки, и нас, как солдат, безупречно выполняющих приказ полководца, кидало то вперед, то назад, и с каждым разом мы оказывались все ближе и ближе к серой, покрытой порами, словно срез свежего хлеба, скале. Она стояла на мелководье и принимала на себя самые сокрушительные удары стихии. Разбившиеся волны пеной стекали с тела скалы и, разделившись на два рукава, стремительным потоком устремлялись дальше.

Я обогнал Анну, крикнул ей, чтобы она не отставала ни на метр, и уже не сводил глаз со скалы. Надо было точно попасть в узкую щель между камней, куда после каждого удара устремлялся поток воды. Когда до скалы оставалось всего несколько десятков метров, море перестало считаться с моим намерением и, играясь, приподняло нас метра на три вверх, а затем с нарастающей скоростью понесло прямо на скалу.

Я услышал за своей спиной короткий крик Анны и успел подумать, что именно вот так это случается с людьми, когда они гибнут в прибое. Прекратив бесполезное трепыхание, я машинально выставил вперед ноги, чтобы принять на них чудовищный удар, будто это могло меня спасти, и непроизвольно закрыл глаза. Меня накрыло волной с головой, плавно развернуло, как птицу, встречным потоком, и на скорости, с которой сплавляются с горных рек байдарочники, я проскочил в метре от скалы.

Не веря в чудесное спасение, я выплыл на поверхность и стал крутить головой во все стороны, отыскивая Анну. Животный восторг в связи с собственным спасением быстро сменился страхом за судьбу Анны. Меня медленно несло слабым течением по обширной ванне, огороженной со всех сторон каменным рядом. Я попытался достать ногами дно, и, как ни странно, мне это удалось.

Анна! — крикнул я, но мой голос тотчас утонул в реве прибоя.

Пятясь спиной, я выходил на берег. Анны нигде не было видно. Шатаясь, едва держась на ногах, я снова пошел в воду, упал лицом вниз и поплыл к скале. Я сумел добраться лишь до середины ванны — мощный поток, хлынувший навстречу, оттащил меня на каменную гряду. Держась за скользкий камень, заросший острыми, битые стекла, ракушками, я смотрел пустым взглядом на дикую пляску волн, покрытых пузырями от дождевых капель; раскрыв рот и по-собачьи высунув язык, я глотал воду, стекающую по моему лицу, потом сжал кулаки, застонал и принялся бить море, это ненасытное жестокое чудовище, этого аморфного людоеда без глаз, без головы, без сердца. Я с криком вонзал кулаки в волны, с бешенством одержимого месил воду до тех пор, пока вдруг не услышал совсем рядом тихий стон, замер на мгновение и, помогая руками, полез через каменную гряду на противоположную сторону.

Анна полувисела, ухватившись за каменный выступ, и покачивалась на волнах, как буй. Она морщилась, глядя под себя, словно видела свое отражение и оно ей очень не нравилось.

Я поскользнулся на камне и упал в воду рядом с ней. Глубины не было, я сразу нащупал ногами неровное дно, выпрямился и попытался приподнять Анну, чтобы она смогла лечь на камень, но девушка вырвалась из моих рук.

— Да подожди ты! — сквозь зубы произнесла она.

— Почему ты молчала, когда я тебя звал?

— Я ударилась коленкой… Понаставили здесь камней, ноги переломаешь, пока до берега дойдешь!

Она все еще боролась с болью в коленке, но у меня уже не было терпения стоять по пояс в воде в нескольких шагах от вожделенного берега, и, подняв Анну на руки, я стал выбираться из подводных каменных завалов. Море напоследок поддало волной мне в спину, будто не могло простить себе поражения в схватке с двумя потенциальными утопленниками. Вместе с Анной я рухнул на мокрый песок.

— Все, — пробормотал я, не в силах оторвать лица от блаженной тверди. — Приплыли. Выкарабкались…

Анна молчала. Она вонзила пальцы в песок, словно держалась за остров, боясь, что новая волна стянет ее в пучину и вновь станет кидать из стороны в сторону, пока не зароет навсегда в воду.

— Никогда не думала, что это может случиться, — произнесла Анна. — Конец двадцатого века, Южный берег Крыма, а мы потерпели кораблекрушение и нас вынесло на необитаемый остров.

Она приподнялась и встала на колени.

— Господи, спасибо тебе, что вовремя подсунул этот благословенный кусочек суши под наши бренные тела!..

— Погоди его благодарить, — ответил я, тоже поднимаясь. — Это еще только начало.

— Начало чего? — уточнила Анна, но я не ответил и помог ей встать на ноги.

Мы побрели по тропинке на противоположную часть острова, где была убита Татьяна Васильева. Там не было ветра, и в расщелине, поделившей скалу пополам, можно было переждать непогоду. По пути я собирал хворост. Ветки и пучки водорослей были мокрыми, но я надеялся подсушить их, а зятем поджечь.

— Т-т-ты хочешь разжечь к-к-костер? — спросила Анна. Ее знобило так сильно, что она с трудом могла говорить. — У т-т-тебя есть спички?

— У меня есть зажигалка.

— Сомневаюсь, что она способна з-з-зажи-гать.

Зажигалка, конечно, не работала, но газ при нажатии из клапана шел. Подсохнув, кремень должен был дать искру.

Мы прошли то место, где раньше я оставлял лодку. Я вспомнил время, когда беззаботно занимался ловлей крабов, и тоска хлынула в душу. Ведь это было совсем недавно, а кажется, что прошла целая вечность. Круто изменилась моя жизнь после того, как я поднялся на борт злополучной «Ассоли» с обезглавленным трупом в трюме.

Анне передалось мое настроение.

— Не молчи, — попросила она. — Скажи что-нибудь, не то я сойду с ума.

— Ты прекрасно выглядишь.

Анна скептически посмотрела на меня.

— Издеваешься, сукин кот?

— Раньше не слышал от тебя такого экзотического ругательства.

— Ты еще и не такое услышишь, — пообещала Анна.

Я остановился напротив расщелины, протиснулся между камней и, присев, подлез под каменный козырек. В этой берлоге не было ветра. Сухой песочек, надежное прикрытие над головой и со всех сторон. Мечта!

Анна на четвереньках заползла в наше жилище, осмотрела его и, вздохнув, сказала:

— Что ж, это все же лучше, чем мокрые камни и брызги в лицо… Нам надо выжать шмотки.

Она принялась раздеваться. Я отвернулся. На песок упали мокрые комки одежды.

— Помоги, — попросила она.

Я повернулся, потупив глаза, взялся за край куртки и стал его выкручивать. Анна усмехнулась.

— Да что ты под ноги пялишься, будто больше смотреть не на что! Мы с тобой когда-то даже любовью занимались.

— Разве любовью можно заниматься? — спросил я.

— Не придирайся к словам. А как еще назвать это?.. Послушай, а давай ты меня разотрешь своей майкой.

Она повернулась ко мне спиной и оперлась руками о каменную стену. Я стащил с себя майку и прикрыл ею плечи Анны. Она напряглась, ее кожа покрылась пупырышками озноба. Мокрая майка не грела.

— Ты думаешь, это поможет? — не совсем уверенно спросил я.

— Уже сомневаюсь… А ты знаешь, как медсестры на войне возвращали к жизни замерзших солдат?

Я прикоснулся голой грудью к ее спине.

— Правильно, — прошептала Анна. — А руки надо сюда.

Она взяла мои ладони и прижала их к своей груди.

— Крепче, — попросила она. — Обними крепче… Теперь хорошо…

Вдруг она повернулась и стала бить меня кулаками в грудь.

— Иуда! Предатель! — кричала она. — Как

ты мог?! Как ты посмел отдать меня этому рыжему шакалу?..

— Да погоди ты! — пытался я остановить ее.

— На твоих глазах он вился вокруг меня, а ты даже не набил ему морду!.. Как же ты мог так спокойно отдать меня другому?..

Я схватил Анну в охапку и прижал к себе так, что она не могла уже даже пошевелить руками.

— Удивляюсь твоему умению все поставить с ног на голову! У тебя провалы в памяти.

— Не надо мне говорить о провалах! — глядя на меня с презрением, ответила Анна. — Я все отлично помню.

— Значит, помнишь, как приревновала меня к кожаной накидке? А потом демонстративно стала клеиться к Леше?

— Ревность — это нормальное явление, — отпарировала Анна. — А ты с радостью воспользовался случаем и даже не сделал попытки объяснить мне все.

— Но ты не захотела меня выслушать!

— Не надо оправдываться! Тебе нужен был удобный повод, чтобы распрощаться со мной. И ты его нашел!

— Анна, это не так! У тебя повышенная маниакальность!

— А ты толстокожий бегемот! Уходи, я не хочу видеть тебя!

— Куда же я отсюда уйду?

— Иди поищи себе другой остров! — Она попыталась вырваться, каким-то образом освободила руку и заехала мне по щеке. Тогда я завел ее руки за спину и прижал хулиганку к стене.

— Если будешь буянить, я надену на тебя смирительную рубашку, — пригрозил я.

— Вот-вот, только на беззащитной девушке и можешь упражняться…

Руки были заняты, и мне нечем было закрыть ей рот. Пришлось сделать это губами. Анна еще некоторое время безмолвно дергалась, затем, обессилев и исчерпав энергию злости, притихла и стала покусывать мои губы. Я вошел во вкус этого занятия. Анна слабела в моих руках.

— Ты забыл отжать свои джинсы, — прошептала она с закрытыми глазами.

Мы упали на песок. Какая-то одинокая чайка, неторопливо переставляя перепончатые лапки, приблизилась к каменному ложу. Склонив белую голову, она с удивлением смотрела, как два голых человека пытаются раскачать остров и негромко, сквозь зубы передразнивают стонущий ветер.

45

До того, как окончательно стемнело, я облазил весь остров и собрал все, что хотя бы теоретически могло гореть. Водоросли, щепки, пластиковые бутылочки и прочие дары моря давали не столько огня, сколько дыма, но мы с Анной, сидя рядом с нашим дикарским очагом, блаженствовали. Анна, как и подобает его хранительнице, попыталась облагородить наше жилише, развесила наши куртки по разным краям расщелины, и они не только быстро высыхали, но и в какой-то степени удерживали тепло.

Еще недавно я мысленно посылал страшные ругательства в адрес туристов, которые оставляли на острове мусор, и, как фанат из «Гринпи-са», собирал бутылки, консервные банки, пакеты и прочую тару и отвозил в лодке на «большую землю». Теперь я проклинал себя, что так неразумно распоряжался полезными для робинзонады предметами. К счастью, в своем стремлении сохранить экологию острова я был не слишком усердным, и после недолгих поисков мне удалось найти две бутылки из-под шампанского и одну ржавую консервную банку.

Бутылки я наполнил дождевой водой, скопившейся в круглой каменной ванне, а консервную банку вычистил песком и заварил в ней хвойного чая, использовав маленькие кусочки от ветки крымской сосны. Анна пила этот «чай» с нескрываемым выражением отвращения на лице, но все же осилила полную банку, а потом призналась, что согрелась настолько, что может даже искупаться в море.

Относительно купания в море у меня сложилось стойкое неприятие: я даже думать не мог о воде, волнах, брызгах и соленом привкусе во рту, но тем не менее не видел никакого иного способа возвращения на берег, кроме как по воде. Было заметно, что шторм выдыхается, ветер слабеет, а на закате, пробив плотный слой туч, засветилась тонкая малиновая полоска. Если завтра погода наладится и море пригладит штиль, то мне придется добираться до берега вплавь. Шесть километров без ласт — работа адская, но я доплыву. Анне придется лишь дождаться, когда я выползу на берег, дойду до причала, возьму лодку или «Ямаху» напрокат и вернусь за ней.

Я еще не думал о том, как встретит меня берег. Ясно было одно: для Гурули я представлял собой точно такую же бомбу, какую он подложил в трюм «Ассоли». Весть о трагедии с яхтой, которая якобы везла деньги вкладчиков, наверняка уже дошла до редакций газет и телевидения. Гурули, которого народ считал благодетелем, поменяет имидж и превратится в мученика, страдальца, ставшего жертвой террористического акта. Но не надолго. Пока я не воскресну из мертвых.

Анна лежала в метре от костра и подкидывала в него щепки. Едкий дым разъедал глаза. Анна заливалась слезами, но все же не хотела пересаживаться куда-нибудь подальше от живительного тепла, Я сидел напротив нее, прислонившись спиной к стене, и пил маленькими глотками свою порцию «чая». Мы молчали, оттягивая ту минуту, когда кому-то из нас надо будет начинать разговор о главном. Это было неосознанное стремление сохранить эти блаженные минуты покоя, иллюзию благополучия и безмятежности. Я вздохнул и отставил банку в сторону. Анна поняла меня.

— Кирилл, — сказала она, — ну почему нам с тобой так везет? Почему мы не живем как все нормальные люди?

— Ты, — поправил я ее. — Ты не живешь как все нормальные люди, потому что связалась со мной.

— Да, — согласилась она. — Это мой крест. Но я тебя не выбирала. Мне дала тебя судьба. Я не могла и не могу ничего изменить.

— Не можешь или не хочешь?

— Ты спрашиваешь об этом таким тоном, словно хирург у трусливого пациента, который никак не может решиться на операцию.

— Разве ты считаешь себя трусливым пациентом?

— Я считаю, что ты хирург и тебе не терпится взмахнуть скальпелем, чтобы сразу решить нашу проблему.

— Я стараюсь одним махом решать любые проблемы, — ответил я. — Но ты, кажется, ушла от темы.

Анна кивнула.

— Да. Каждый из нас хочет говорить на ту тему, которая его в большей степени волнует. Это нормально. Так, собственно, и должно быть.

В ее голосе было столько неподдельной грусти, столько нежности и любви, что я не выдержал, сел ближе к ней и обнял ее за плечи. Я понял: еще минута такого настроения — и она заплачет.

— Говорить надо о том, что в данный момент важнее, — сказал я, гладя ее, как ребенка, по голове. — Когда мы очутимся в тени виноградника на моей даче, сядем за стол, выпьем по стаканчику «Сурожа», тогда и поговорим о проблемах наших отношений — если проблемы, конечно, стоят того. А пока мы пьем кипяток из консервной банки на необитаемом острове, лучше поговорить о том, как отсюда поскорее выбраться.

Анна взяла мою ладонь, прижала к своим губам, затем повернула ее к свету костра и стала водить по ней пальцем.

— Линия жизни короткая, раздвоенная… Холма Венеры нет вообще — утонул в мозолях… — Она опустила мою руку себе на колено. — Ты хороший мужик, Вацура. Только в самом деле ничего не понимаешь в женщинах. И это твой самый большой недостаток. Мне не нужны твоя дача под виноградником и твой стол вместе с «Сурожем». И пусть будет этот необитаемый остров, пусть в кружке кипяток…

Она замолчала, сглотнула, покрутила головой, будто больно стало в горле.

А через минуту уже спокойным и бесцветным голосом она рассказывала о том, что ей удалось увидеть и узнать в те дни, когда, казалось, между нами уже нет и никогда не будет ничего общего.

* * *

Анна призналась: она сначала делает, потом думает и исправляет сделанное. Со мной подобное тоже иногда случается, потому я прекрасно ее понял и, естественно, не стал осуждать. Ревность стала искрой, воспламенившей в моей отчаянной подруге целое море горячих чувств. Особенно ее задело то, что я спокойно реагировал на откровенное ухаживание Леши.

Правда, эмоции отвергнутой любовницы улеглись в ней сразу, как только меня на ее глазах увезли в милицию. Она разыскала Лешу, сообщила ему эту ужасную новость и помахала ему ручкой, несмотря на то, что Леша предложил Анне немедленно поехать в отделение и добиться свидания со мной. Чтобы он не догадался о ее планах, она устроила ему что-то вроде вялотекущей истерики, сказала, что нас обоих видеть не может, хлопнула калиткой и в этот же день уехала в Симферополь, где смогла взять авиабилет лишь на двадцать пятое, и три дня вынуждена была жить в гостинице аэропорта. Но это оказалось кстати — она побывала на похоронах Эльвиры.

Анна, уверившись в том, что я загремел за решетку всерьез и надолго, не стала делать бессмысленных, на ее взгляд, попыток встретиться со мной, со следователем и, что точно соответствовало ее темпераменту и решительности, взялась за расследование самолично. В отличие от меня она в первую очередь ухватилась за фигуру, которую я вообще не принимал во внимание, — за Германа Милосердова, брата «покойной».

Впервые Анна увидела его на похоронах, где мы с ней могли запросто встретиться. Брат великой гуманистки был низкорослым пухленьким мужчинкой» с пышными кудряшками над ушами, отчего его лицо казалось неправдоподобно широким. Очки с мощными линзами совершенно деформировали его невыразительные глазки, и казалось, что они постоянно наполнены слезами. Губки Германа были влажными, оттого блестели на солнце, словно были намазаны бесцветной помадой. Вокруг него крутились охранники, и рядом с ними Милосердов напоминал упитанного и балованного мальчика, которого для развлечения привели на кладбище посмотреть на плачущих дядей и теть.

По удачному стечению обстоятельств Анна летела в Москву тем же рейсом, что и Милосердов. Некоторое время она наблюдала за ним, спрятавшись за шторкой, отделяющей салон от тамбура, где располагались туалеты. Герман с удовольствием пил шампанское, листал журналы, что-то подсчитывал на калькуляторе, а потом спал, положив голову на плечо услужливого охранника.

Во Внукове, не задерживаясь у сектора выдачи багажа, Милосердов пошел к выходу. На площади его встречала группа мужчин, одетых в плащи — погода была прохладной, шел дождь. Со многими Милосердов целовался и обнимался. Он шутил, улыбался, растягивая толстые губы во всю ширину лица, и совсем не был похож на человека, вернувшегося с похорон сестры. Именно в тот момент Анна поняла, что находится на правильном пути. Кто-то из охранников раскрыл над Милосердовым зонтик. Черный лимузин сделал круг и притормозил рядом.

Анне стало ясно, что сейчас может надолго потерять следы Германа, и, расталкивая людей, она кинулась к лимузину. Охранники, увидев бегущую к ним на каблуках-шпильках девушку, как по команде повернулись к ней, выставляя вперед замаскированные под пиджаками бронежилеты. «Герман Леонидович! — крикнула Анна, повиснув на руках охранников. — Я корреспондент газеты „Деловой мир“! Позвольте мне задать вам несколько вопросов!.. Да отпустите же вы меня!»

Герман Леонидович, с некоторой опаской понаблюдав за Анной, не сразу дал команду охранникам пропустить ее к себе. «Кто вы, из какой газеты?» — уточнил он. Анна, поправляя сбившуюся прическу и юбку, повторила. «А какие вопросы?» — спросил Милосердов. «Я веду раздел криминальной хроники», — не совсем удачно соврала Анна. «Боюсь, что не смогу быть зам полезен, — прошлепал мясистыми губами Герман. Если вы имеете в виду трагический случай с моей сестрой, — тут он деланно нахмурился, попытался постареть лицом, но смог лишь слегка покраснеть, — то никакого криминала не было. Это была ее роковая неосторожность… Так в своей газете и напишите»

Понимая, что она не знает чего-то важного, опаздывает за развитием событий и что надо срочно исправлять положение, Анна закричала: «Вы неправильно меня поняли, Герман Леонидович! Я вовсе не собираюсь писать о криминале, и о вашей сестре не собираюсь писать. Мне нужны материалы для очерка о благотворительной миссии акционерного общества, которое ваша сестра возглавляла».

Милосердов недолго размышлял, достал из нагрудного кармана бумажник, оттуда — визитку. «Эта неделя у меня занята. Позвоните мне в офис не раньше первого сентября», сказал он и, повернувшись, сел в машину. Анна проводила взглядом лимузин и следующий за ним эскорт иномарок и посмотрела на визитку. На черном глянцевом картоне серебряными буквами с завитушками и вензелями было написано: «ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ОБЩЕСТВЕННОГО КОМИТЕТА ЗАЩИТЫ ПРАВ АКЦИОНЕРОВ МИЛОСЕРДОВ ГЕРМАН ЛЕОНИДОВИЧ». А ниже —колонка номеров телефонов и факсов.

Тогда Анна еще не догадывалась и не могла догадываться, что сестра Германа не почивает в гробу, а продолжает жить и здравствовать, только под другой фамилией. Но интуиция подсказывала, что удача улыбнулась ей и она ухватила за хвост крупного зверя, косвенно или напрямую виновного в том, что меня несправедливо оклеветали и загребли в милицию.

Подобные моменты уже не раз бывали в жизни Анны, когда она включала форсаж, не позаботившись о собственной безопасности и не подготовив на всякий случай пути отхода. История называет это явление головокружением от успехов. У Анны голова не просто закружилась. Во имя моего спасения ее понесло на такие подвиги, какие я совершил бы лишь по отношению к родным или очень любимым мной людям.

46

Неделя в той ситуации — срок для Анны немыслимый. Ее хватило только на два дня ожидания. Одевшись так, как, по ее мнению, должна выглядеть корреспондент газеты, и прихватив с собой плейер вместо диктофона. Анна направилась в офис Милосердова на Садово-Кудринской.

Маленькая, кругленькая, как колобок, секретарша, словно нарочно подобранная под параметры Милосердова, с трудом оторвала замаскированные тушью глаза от экрана монитора и односложно ответила: «Германа Леонидовича нет». — «А когда он будет?» — поинтересовалась Анна. Секретарша не могла снизойти до того, чтобы ответить сразу. Она поджала свои пухлые губки, засопела носиком и с раздражением пропела: «Ну, девушка, сколько вам можно повторять, что его нет и сегодня не будет! Не отвлекайте меня своими вопросами… Господи, работать спокойно не дадут!» — «Он мне сам назначил встречу», — сдерживая себя, ответила Анна и положила на стол перед секретаршей визитку Милосердова. Не опуская головы, колобок скосила глазки, мельком взглянув на визитку. «Так вы не вкладчица?» — едва потеплевшим голосом уточнила секретарша. «Я корреспондент газеты». — «Нет, я не могу, — голосом профессиональной скандалистки проворчала секретарша, открыла ящик стола и достала оттуда сигареты и пепельницу. — Назначает встречу, сам же о ней забывает, меня не предупредил, с ума сойти можно… У него сегодня свадьба, девушка. Я не понимаю, как он мог назначить вам встречу? Вы знаете, где Суворовский бульвар? Вы вообще москвичка?.. Тогда найдете. Центральный Дом журналиста, это на пересечении бывшего Калининского и Суворовского бульвара. Там его ищите, может быть, он с вами поговорит».

Свадьба Милосердова? Два дня спустя после похорон сестры? Это было что-то из ряда вон выходящее. «Хотя… у богатых свои причуды», — думала Анна, отправляясь в Дом журналиста и скупая по дороге с прилавков всевозможные газеты.

В вестибюль Дома журналиста она прошла свободно, объяснив вахтенным, что интересуется книгами, которые продавали здесь же, но в ресторан ее не пропустили вежливые качки. Она села на диван, откуда был хорошо виден вход в ресторан, раскрыла газету и, просматривая статьи, наблюдала за людьми.

Так прошел час. За это время из банкетного зала лишь один раз вышла группа хорошо одетых мужчин и женщин. Они постояли тесным кругом в центре вестибюля, огражденные от внешнего мира живой оградой из охранников, покурили, посмеялись. Анна сразу узнала среди них Милосердова. В одной руке он держал бокал, а другой обнимал за плечи довольно симпатичную молодую женщину в ярко-красном костюме. Она мало походила на невесту, но тем не менее окружающие ее люди протягивали к ее бокалу свои и поздравляли с законным браком.

Когда группа снова скрылась за дверями банкетного зала, Анна вернулась к чтению газет и неожиданно узнала новость, которая ее ошеломила. В небольшой заметке под рубрикой «Политика» говорилось о том, что «дело о скандальном убийстве в Крыму сестры известного борца за права обманутых вкладчиков и кандидата в депутаты Госдумы Германа Милосердова закрыто в связи с отсутствием состава преступления. Все подозреваемые отпущены из-под стражи. Следствие пришло к выводу, что Эльвира Милосердова погибла в результате несчастного случая».

В первое мгновение Анна почувствовала, как гора свалилась с ее плеч. Какое счастье — я на свободе! Следом за этим — чувство досады. Зря, выходит, она торопилась уехать в Москву, зря выслеживала Милосердова и тратила на него время и нервы. Анна даже тихо рассмеялась над собой, быстро встала и вышла на улицу. Первое желание — немедленно вернуться ко мне в Судак — сменилось грустной усталостью и пустотой в душе. Хотела помочь мне — и то не получилось. «Зачем я ему там нужна? — думала Анна, идя по дорожке бульвара. — Он никак не отреагировал, даже когда я соврала ему, что выхожу за Лешу замуж».

Для Анны не было ничего мучительнее, чем отсутствие цели. Еще полчаса назад она была полна энергии, перед ней стояла трудная, но замечательная цель. И вдруг все в одночасье рухнуло.

Анна села на скамейку. Это было смешно, абсурдно, но она чуточку жалела, что дело Милосердовой прикрыли, а меня выпустили из-под стражи. Необузданное желание совершить иодвиг во имя любви ко мне заставило Анну думать и поступать, казалось бы, вопреки логике. «А этот колобок-губошлеп — подозрительная личность, — думала Анна, придираясь к образу малознакомого человека, как жандарм. — Надо же, в депутаты Госдумы метит! Председатель общественного комитета защиты прав акционеров. А сестра — генеральный директор акционерного общества. Одна обирает население, другой защищает их права. Мафия »

Нет, тут что-то не то, продолжала она размышлять, но все еще никак не могла ухватиться за какое-нибудь явное несоответствие, за серьезную логическую ошибку. Что-то не то. С сестрой произошел несчастный случай, а этот говнюк даже не отменил свою свадьбу. И в аэропорту он был весел. Такое ощущение, что он не сестру хоронил, а невесть кого.

Анна тогда еще не знала, что была совсем близка к истине, которую я откопал несколькими днями раньше.

На следующий день она заехала к своей подруге Кристине, работающей в Бирюлевском районном загсе. «Послушай, Кристинка, — сказала Анна после того, как подруги обменялись последними новостями, — есть ли у тебя доступ к информации о браках в Москве?» — «Ты собираешься замуж?» — спросила Кристина. «Нет, замуж я пока не собираюсь. Меня интересует личность молодой жены одного моего старого знакомого». — «Ну, милочка, я от тебя тащусь! Странные у тебя интересы, — ответила Кристина, с прищуром глядя на Анну и глубоко затягиваясь сигаретой. — А что именно тебя интересует?» — «Все!» — уклончиво ответила Анна.

Кристина недолго думала. «Услуга за, услугу, — сказала она. — Я поищу информацию, которая тебя интересует, а ты позвонишь моему козлу и скажешь, что с субботы на воскресенье я ночую у тебя». — «А нельзя выполнить какую-нибудь услугу, но только без вранья?» — задала наивный вопрос Анна.

Кристина усмехнулась, плавным движением поднесла к ярко накрашенным губам сигарету, словно хотела поцеловать фильтр. «Без вранья? — переспросила она, дутой выгибая тонкие брови. — Тогда может быть, ты расскажешь сказку о своем старом знакомом кому-нибудь другому?»

Анне очень хотелось послать подругу куда-нибудь далеко. Она хорошо знала мужа Кристины, и ей было неприятно звонить ему и говорить неправду. Но выхода не было.

«Хорошо, — согласилась Анна. — Я позвоню Володе и скажу ему, что ты ночуешь у меня». — «Вот и лапочка!» — улыбнулась Кристина, вынула из стола связку ключей и кивнула Анне.

Они подошли к двери соседнего кабинета, Кристина открыла ее ключом, приложила палец к губам, показывая, что надо соблюдать тишину, и зашла внутрь. Это была небольшая комната с компьютерами. «Ух, и влетит мне за это!» — сказала Кристина, подчеркивая высокую стоимость ее услуги, села перед монитором, включила тумблер и, дождавшись, когда компьютер загрузится, вошла в сеть.

«Как фамилия твоего старого знакомого?» — с нескрываемой насмешкой спросила Кристина, не отрывая глаз от экрана. Анна ответила. Кристина набрала фамилию в строке запроса и нажала на ввод. «А в каком районе регистрировался брак?» — «Не знаю», — пожала плечами Анна. «Это сложнее, — вздохнула подруга, давая понять, что стоимость услуги стремительно растет. — Придется входить в центральный банк данных… Ох, намылят мне шею за это!»

Анна видела, что Кристина нарочно входит в банк данных каким-то окольным путем, по нескольку раз проводя и отменяя одну и ту же операцию, но не показывала своего раздражения, терпеливо дожидаясь, когда компьютер выдаст информацию о регистрации брака Милосердова. Наконец экран вспыхнул салатовым цветом, и по нему побежали строки. «Милосердов Герман Леонидович, — вполголоса стала читать Кристина. — Тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения, город Москва, прописан но адресу: Усачева, дом двадцать один дробь семь, квартира семь. Русский… М-гм, надо же!.. Брак зарегистрирован Москворецким отделом загса двадцать седьмого августа сего года, о чем в книге регистрации актов… Так, это неинтересно… Вот! Брак зарегистрирован с гражданкой Васильевой Татьяной Игоревной, тысяча девятьсот семидесятого года рождения, место рождения — город Кемерово, прописана… Ну, это тоже неинтересно… » — «Вот это как раз очень интересно. — перебила ее Анна и сама дочитала до конца: — Прописана: город Кемерово, улица Чекистов, дом два, квартира шесть, комната тринадцать квадратных метров… — Должно быть, это комната в коммуналке, решила Анна. — После заключения брака присвоены фамилии: мужу — Милосердов, жене — Милосердова».

«Послушай, — сказала Кристина, отодвигаясь от экрана. — С чего бы этот твой офигенно крутой знакомый женился на какой-то курице из Кукуевска? Я тащусь от твоих знакомых, милочка!» — «Она дочь крупного угольного магната», — солгала Анна, но не удержалась от улыбки. «Ага, — кивнула Кристина, выключая компьютер. — Дочь магната, а живет в коммуналке. Об этом расскажешь психиатру».

Они распрощались. По словам Анны, у нее даже голова разболелась от полученной информации. «Конечно, конечно! — говорила она самой себе. — Это несоответствие видно невооруженным глазом. Так, к сожалению, не бывает, это только в сказке богатый принц женится на бедной провинциалке с добрым сердцем. Я выясню, кто такая эта таинственная Татьяна Игоревна Васильева, из-за которой настроение Милосердова не омрачила даже смерть родной сестры».

Мы с Анной шли разными путями, но в итоге пришли к одному выводу. Анна сделала его в Кемерове.

* * *

Отпускные деньги, предназначенные на траты в Судаке, оставались практически нетронутыми, и Анна, распрощавшись с Кристиной и выйдя из загса, в ближайшей железнодорожной кассе взяла билет на Кемерово. Утром следующего дня она выехала с Казанского вокзала, а двое суток спустя в четвертом часу по местному времени уже ехала по городу в такси на улицу Чекистов.

Коммуналки выгодно отличаются от отдельных квартир только в том отношении, что у людей, проживающих там, всегда имеется неистощимая информация на своих соседей. Анна поднялась по прогнившей, почерневшей от поломоечных тряпок деревянной лестнице на второй этаж, где стоял невыветриваемый запах кошачьей мочи, плесени и канализации, остановилась перед дверью, по обе стороны которой, словно тараканы, притаились кнопки звонков. Фамилий под кнопками не было, лишь номера комнат. Анна нажала на первую сверху.

Раньше Анне казалось, что в коммуналках живут только старушки или спившиеся мужики в рваных майках. Но ей открыл молодой мужчина с длинными волосами, перехваченными сзади шнурком, в жилетке поверх черной футболки и бежевых брюках. В мочке уха сверкали многочисленные кольца из белого металла, с шеи свисали разнокалиберные цепи. В левой руке он держал художественные кисти, похожие на горящие свечи. Мужчина вполоборота повернул голову, будто хотел рассмотреть лицо Анны с разных ракурсов, слегка наморщил высокий лоб и тихим голосом, с придыхом, что придавало ему оттенок некоей загадочности и интимности, спросил: «Вы ко мне, сударыня?»

Анна растерялась. Она вдруг подумала, что ошиблась адресом, что невнимательно переписала его с экрана компьютера и пришла совсем не туда, куда хотела. «Простите, — ответила она, — я ищу свою подругу… Кажется, я ошиблась квартирой». — «Но почему же? — красиво улыб!гулся мужчина. — Может быть, вы попали именно туда, куда хотели. Как зовут вашу подругу?» — «Татьяна. Татьяна Васильева». — «Нет. Вы не ошиблись. Татьяна живет здесь. Точнее, жила. — Он сделал шаг назад, открыл дверь шире. — Прошу!»

Анна вошла в темный и неимоверно узкий коридор, стараясь не задеть висящие на стенах велосипеды, санки, тазы, и тотчас едва не получила по лбу распахнувшейся дверью туалета, откуда вышла древняя старушка и, толкнув мосластым плечом Анну, прошаркала куда-то в темноту. Мужчина, понимая, что это зрелище может вызвать, небольшой шок, пояснил; «Да-да, не очень красиво. Но я здесь не живу. Здесь моя мастерская. Прошу!»

Он провел Анну вперед, толкнул дверь и сделал жест рукой, приглашая войти. Анна зажмурилась от яркого света. Маленькая комната, где из мебели были лишь разложенный диван, небольшой круглый столик да членистоногий этюдник с холстом на подрамнике, была насыщена запахами масляных красок и дешевых цветочных духов. На диване поверх смятой красной скатерти сидела совершенно голая девушка. Ничуть не смутившись от появления Анны, она оценивающе оглядела ее с ног до головы и остановила взгляд на лейбле ее джинсов.

«Простите, — сказал мужчина, внимательно рассматривая глаза Анны, словно угадывая се мысли, — я сейчас работаю, но могу уделить вам немного времени».

«Мне одеваться, Жорик?» — растягивая слова, певуче произнесла натурщица. «Накинь халат и приготовь кофе, — ответил Жорик и снова повернулся к Анне: — Садитесь на диван… К сожалению, стульев нет, я их вынес и оставил лишь то, что нужно для работы… Выпьете чего-нибудь?»

Анна отрицательно покачала головой. Она чувствовала себя неловко, оттого что оторвала человека от работы. Натурщица накинула халат, прошлепала босиком к двери и вышла в коридор. Художник опустил кисти в стакан, но, на мгновение замерев перед холстом, где были изображены какие-то розовые шары, взял самую тонкую кисть и поставил едва заметную точку. Отошел на шаг, склонил голову и, удовлетворившись, опустил кисточку в стакан.

«Так вы, значит, ищете свою подругу? — спросил он. — Простите, напомните мне свое имя… Анна? Прекрасное, прекрасное имя! — оценил художник и вдруг стремительно подошел к ней, коснулся пальцами ее подбородка, приподнял чуть-чуть и вернулся на прежнее место. — Вот так! Мягкая тень лессирует черты лица, детали проступают не столь заметно, и создается ощущение отдаленности, нежности, возникает иллюзия нереальности, а потому непостижимости! — Он снова подошел к Анне, осторожно, словно нечто хрупкое, взял ее под локоть. — Вы не могли бы на секундочку встать.. Повернитесь ко мне вполоборота. Спинку ровнее, грудь вперед!.. Отлично! Превосходные данные!.. Простите за нескромный вопрос: вы когда-нибудь позировали художнику?.. Нет? Странно, очень странно. Такой редкостный тип лица, такая астральная фигура!»

«Какая фигура?» — не поняла Анна. «Астральная», — повторил художник и сделал недоуменное лицо: как это, мол, она смеет не знать, что обладает астральной фигурой.

Анна вдруг подумала, что перед ней стоит больной человек, маньяк. Она отдернула локоть и на всякий случай отошла на шаг.

«Послушайте, — сказала она, — я вовсе не собираюсь вам позировать. Я пришла сюда совсем не для этого. Если вы не в состоянии объяснить мне, где Татьяна Васильева, то я лучше пройду к вашим соседям». — «Нет-нет, Бога ради! — горячо заговорил художник и спрятал руки за спину. — Не уходите. Я вам постараюсь помочь. Сейчас, сейчас… »

Он подошел к подоконнику, на котором лежала кипа газет вперемешку с книгами, и стал рыться в них. «Вот, — спустя минуту сказал он, протягивая Анне сложенный лист бумаги. — Прочитайте!»

Анна развернула листок. Это было письмо, отпечатанное на пишущей машинке: «ДОРОГИЕ СОСЕДИ! ЧТОБЫ ВЫ НЕ ВОЛНОВАЛИСЬ, ХОЧУ ВАС ИЗВЕСТИТЬ О ТОМ, ЧТО ИЗ КРЫМА Я ПОЕХАЛА В МОСКВУ К ОЧЕНЬ ХОРОШЕМУ МОЛОДОМУ ЧЕЛОВЕКУ, ЗА КОТОРОГО СКОРО ВЫЙДУ ЗАМУЖ. В СВОЮ КОМНАТКУ БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНУСЬ, ЗАЯВЛЕНИЕ НА ВЫПИСКУ ВЫШЛЮ ПОЧТОЙ. ОДНА К ВАМ ПРОСЬБА. ВЫШЛИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, НА МОСКОВСКИЙ ГЛАВПОЧТАМТ (ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ) ВСЕ МОИ ДОКУМЕНТЫ И МОИ ФОТОГРАФИИ, КОТОРЫЕ НАЙДЕТЕ В МОЕЙ КОМНАТЕ. ЦЕЛУЮ ВАС ВСЕХ. ВАША ТАТЬЯНА».

«Это она вам прислала?» — спросила Анна, дочитав письмо. «Не мне, а постоянным жильцам, — пояснил художник. — Но фотографии в Москву отправил я. Эти бабушки, как вы понимаете… — Он на некоторое время замолчал, раздумывая, откровенничать или не стоит. — Видите ли, я не знаю, насколько вы осведомлены о том, какие взаимоотношения были у Танюхи с соседями. В письме она всех целует, но это по крайней мере тонкое лицемерие великодушного человека, отпускающего всем грехи на правах счастливца».

«Я не совсем вас поняла», — сказала Анна и сделала еще шаг к двери.

«Танюха очень плохо жила с соседями. Она просто ненавидела их. Как, впрочем, и они ее. Поэтому последняя фраза в письме выглядит несколько странно. Но поскольку я знаю Танюху почти год, то могу объяснить эту странность тем обвалом счастья, под который ей повезло угодить. Замуж за москвича, причем за очень хорошего молодого человека, — художник не смог сдержать злой усмешки, — это, знаете ли, не каждый день случается. Она одним росчерком перечеркнула эту коммуналку, этих несчастных старух, всех своих друзей, включая и меня тоже».

Он вздохнул, опустил глаза.

«Она что же, была вашей натурщицей?» — спросила Анна. «Нет, не просто натурщицей. Намного больше, милая, намного». — «И теперь вы здесь обосновали свою мастерскую?» — «Как видите. И имею на это право, между прочим… А вы, значит, учились вместе с ней?» — «Нет, мы недавно познакомились», — уклончиво ответила Анна. «Трудно представить, что у вас с

Танюхой могут быть общие интересы». — «А почему, собственно говоря, нет?» — с вызовом спросила Анна. «Почему? — переспросил художник. — А потому, что Танюха весьма раскрепощенная личность, для которой смысл жизни — мотоциклы, рок-н-ролл, вольное отношение к вопросам пола, кайф… А вы… Нет, вы не такая». — «Вы тоже, по-моему, не очень хорошо разбираетесь в мотоциклах».

Художник призадумался. «Она тянулась ко мне как к духовному началу. Она очищалась в моей ауре, подпитывалась энергией, дифференцировала в себе плотское и космическое… Может быть, в том, что ее заметили и оставили в Москве, есть и моя заслуга… Впрочем, говорить об этом не совсем скромно. Я всегда предпочитаю умалчивать о своем таланте и благодетельстве».

Открыв ногой дверь, в комнату вошла натурщица с подносом в руках, на котором стояли две разновеликие чашки, причем одна — с отбитой ручкой. «Куда ложить?» — спросила она.

Художник поморщился, нахмурил брови. «Класть, Лизавета, класть, а не ложить! Сколько раз я тебе говорил об этом!»

«Забыла, Жорик! — натренированно ответила натурщица, села на диван и поджала под себя ноги. — Мне раздеваться?»

Художник покачал головой, взглянул на Анну, словно хотел извиниться за слабое астральное начало в Лизавете, и снова сделал замечание натурщице: «Не называй меня Жориком. Меня зовут Джорджем, я говорил тебе об этом сотни раз!»

Лизавета закатила вверх свои безумно накрашенные глазки, взяла в руки какой-то журнал и стала его листать.

«Вы мне отдадите это письмо?» — спросила Анна, открывая сумочку и медленно опуская лист в нее. Художник неожиданно кинулся к Анне и перехватил ее руку. «Это письмо? — прошептал он, медленно разжимая пальцы, затем повернулся и подошел к окну. — Вы просите меня о невозможном, — не оборачиваясь, произнес он. — Но пусть будет так. Забирайте. Это одно из немногого, что осталось у меня в память о Танюхе. Это письмо да несколько ее портретов… »

Анна проследила за его взглядом. На стене, противоположной окну, среди больших и малых полотен, пестреющих цветными пятнами, выделялись два портрета взрослой девушки. Один был выполнен в профиль: девушка с тонкой сигаретой в губах и в мотоциклетном шлеме касалась пальцами темного стекла-шторки. Казалось, что еще мгновение, и она закроет лицо и помчится вперед, обгоняя ветер. На втором портрете — анфас — она, чуть приподняв лицо вверх, словно смотрела на утреннее солнце, пронизывающее своими лучами окно, обеими руками зачесывала ровные пепельные волосы назад.

«Кто это?» — спросила Анна, переводя взгляд с портретов на лицо художника.

Он повернулся, и по его губам снова пробежала усмешка. «Это? — переспросил он. — Это ваша подруга — Татьяна Васильева… Странно, что вы не узнали ее». — «Это действительно странно», — пробормотала Анна, снова поворачиваясь к картинам и внимательно рассматривая их.

Она хорошо запомнила женщину в красном — молодую жену Милосердова, которая, по данным загса, проходила под именем Татьяны Васильевой, прописанной в Кемерове, я той самой комнате, где Анна сейчас находилась. Можно было поставить под сомнение талант художника, его умение точно передавать черты лица, и все-таки Анна могла сказать с полной уверенностью: на портрете была изображена совершенно незнакомая ей девушка, не имеющая ни малейшего сходства с женщиной в красном.

«А вы… не ошибаетесь?» — спросила она, снова повернувшись к Джорджу.

Лизавета хмыкнула, покачала головой, нервно перевернула страницу журнала и, не поднимая глаз, пробурчала: «Да вылитая Танька! Наверное, у вас с глазами что-то».

Джордж, с тяжелыми от старания казаться глубоко переживающим человеком глазами, подошел к Анне. «Вы бьете меня в самое больное место. Вы ставите под сомнение мои чувства к Танюхе. Без высоких чувств я не смог бы создать такие… такие выразительные портреты». — «Продайте мне один из них!» — вдруг сказала Анна.

Художник кивнул головой: мол, понимаю ваше стремление приобщиться к прекрасному и вечному, но развел руками. «Нет, не могу. Эти картины не продаются».

Анна щелкнула замками сумочки, вынула из нее две стодолларовые купюры. «Продайте!» — повторила она, протягивая художнику деньги.

Джордж колебался мгновение. Лизавета замерла на диване с раскрытым ртом, и в ее глазах застыл испуг: а вдруг не согласится? «Только, — пробормотал художник, — только ради того, чтобы приобщить вас, так сказать… » Он не договорил. В этом уже не было смысла — деньги исчезли в его кулаке.

Анна сама сняла портрет, выполненный анфас, с гвоздя. «Давайте я заверну», — засуетился художник. Лизавета, чувствуя, что Анна вот-вот уйдет, с облегчением сняла с себя халат и взяла чашку с кофе.

На пороге квартиры Джордж протянул Анне белый картонный прямоугольник. «Моя визитка», — пояснил он и глубокомысленно улыбнулся. «Очень кстати», — ответила Анна, спрятала визитную карточку в сумочку и быстро пошла по скрипучей лестнице на улицу, держа под мышкой небольшой газетный сверток размером со словарь.

Ночь ей пришлось провести на вокзале, а утренним поездом она выехала в Москву. «Пропала девчонка, — думала Анна, рассматривая портрет Татьяны. — Эта дама в красном воспользовалась ее паспортом и вышла замуж за Милосердова. Зачем это ей надо было? Может быть, она преступница, скрывающаяся от милиции? С чужим паспортом вышла замуж, затем быстро обменяла его на новый, с новой фамилией. И не стало больше ни Тани Васильевой из Кемерова, ни дамы Икс. Осталась лишь Татьяна Милосердова, жена кандидата в депутаты Госдумы, однофамилица погибшей бизнесменши Эльвиры Милосердовой… »

Анна вдруг почувствовала, как у нее занемела спина и по затылку прошла горячая волна, словно где-то сзади начался пожар. Она поднялась с дивана и, не отдавая себе отчета, прошла по проходу в тамбур. «Вам что-нибудь надо?» — спросила ее проводница. «Да, — ответила Анна. — Мы скоро приедем в Москву?» — «Еще почти двое суток», — с удивлением ответила проводница. «Как долго!» — воскликнула Анна.

Проводница внимательно смотрела в ее глаза. «Вам плохо? Дать вам воды?» Анна кивнула, хотя пить совсем не хотела, и вернулась на свое место. «Да, — с чувством странного возбуждения думала Анна, — так и есть. В фойе Дома журналиста я видела именно Эльвиру Милосердову, сестру Германа. И никто ее не убивал, никакого несчастного случая не было. Это она убила Татьяну Васильеву, а кто-то хитрый и умный пустил слух, что убили генерального директора акционерного общества. А с покойника какой спрос за деньги вкладчиков? Теперь этими деньгами наверняка занимается братишка. Запустил их, к примеру, на свою предвыборную кампанию… Ловко, ах как ловко!»

Она едва выдержала долгую дорогу. Терпения на то, чтобы доехать с вокзала до дома, ей не хватило, и с Казанского она позвонила мне домой, чтобы сообщить эту потрясающую новость. Естественно, она меня не застала. Мучилась в ожидании до вечера, позвонила снова —тот же результат. «Он у кого-нибудь в гостях, — подумала Анна. — Надо позвонить глубокой ночью или даже под утро».

Она ошиблась. Я пришел домой не так уж и поздно — около одиннадцати, но уже в половине первого вышел из дому по звонку Гурули и уехал в симферопольский аэропорт. Анна этого не знала и знать не могла. Она позвонила мне в четыре часа ночи, проснувшись, как от звонка будильника. Сердце ее колотилось, душа томилась от предчувствия какой-то беды. Трубку в моей квартире никто не брал. Тогда Анна стала листать свою записную книжку, моля Бога, чтобы в ней оказался телефон Володи Кныша, который она вроде бы записывала еще в прошлом году, отдыхая у меня в первый раз.

На этот раз ей повезло дважды: она нашла телефон лейтенанта и смогла дозвониться до него. Нельзя было сказать, что Кныш очень обрадовался ее звонку, но разговаривал с ней вполне терпеливо и спокойно.

«Это бывает, что он не ночует дома, — беспрестанно зевая, сказал Кныш. — Он в последнее время вообще с ума сошел». — «Что значит — сошел с ума?» — не поняла Анна. «Да это я так, образно. В общем, не телефонный разговор… Скорее всего на яхте плавает». — «Так у него нет яхты!» — «Не было, но на время появилась. В нашем отделении доверенность на яхту „Ассоль“ на его имя заверяли». — «На „Ассоль“? — переспросила Анна. — На ту самую яхту… » — «Да— Да, именно на нес, — подтвердил Кныш. — Не знаю, куда он собирался на ней плыть. Мне ничего не говорил». — «Володя, а кто оформил на Кирилла доверенность?» — спросила Анна.

Кныш зевнул и не сразу ответил. Было понятно, что ему очень не хотелось говорить об по телефону и вообще распространяться на эту тему. «Гурули, — ответил он. — Это довольно скандальное имя… » — «Я знаю, — перебила его Анна, упрощая лейтенанту задачу. — Спасибо тебе. До свидания!»

Анна опустила трубку, подошла к теплой постели, забралась в нее, но тотчас выскочила, словно простыни обожгли ее тело мертвецким холодом. Какой тут сон! Она налила себе рюмку коньяку и приготовила кофе. «Надо что-то делать, — думала Анна. — Предчувствие редко обманывает меня. Эта злосчастная яхта, которая фигурировала в скандально известном „несчастном случае“, вдруг снова оказалась связана с именем Кирилла. Зачем Гурули, этот сообщник Милосердовой, ее правая рука, оформил на Кирилла доверенность на „Ассоль“? Что это значит? Он взял его к себе на работу? Или это замаскирoванная взятка за молчание Кирилла?» Она не нашла бы ответа на эти вопросы, осталась бы в Москве и не вытащила бы меня с яхты за мгновение до взрыва, если бы вдруг не услышала деловые новости, которые передавали по ночному коммерческому каналу. Затаив дыхание и боясь пропустить хотя бы слово, она слушала о том, что «Краснодар-комбанк» предоАО «Милосердие» крупный кредит для погашения долгов вкладчикам и что сумма в несколько миллионов долларов будет в течение перевезена на Южный берег Крыма на яхте

«Ассоль», которую великодушно предоставил ее владелец — московский бизнесмен Артур Пиков.

«Ассоль»! Анна не могла поверить своим ушам. Так вот для какой цели Гурули оформил яхту на имя Кирилла! Она ходила по комнате в страшном возбуждении, выкуривая одну сигарету за другой. «Краснодар-комбанк», краснодарский коммерческий банк — вспоминала она. Что-то знакомое было в этом названии. Кажется, года два назад Анна составляла письмо в этот банк по поводу обналичивания крупной суммы. И получила ответ. Шеф тогда наложил на ответ короткую резолюцию, и письмо ушло в архив. Кем же оно было подписано? Почему Анну так взволновало упоминание о Краснодаре?

Она позвонила в офис. В это время там не было никого из служащих, лишь несколько охранников. Одного из них она хорошо знала и попросила его к телефону. «Василий! — сказала она охраннику. — Добрый вечер!.. Нет, ничего не случилось, я еще в отпуске. Ты можешь зайти в мой кабинет?.. Так вот, откроешь шкаф, что рядом с моим столом, там на верхней полке папки с приходящими документами. Разыщи, пожалуйста, папку за девяносто третий год и найди письмо из „Краснодар-комбанка“. Кажется, оно пришло в апреле — мае. Когда найдешь, то из моего же кабинета позвони мне. Хорошо?»

Охранник позвонил скоро — Анна не успела приготовить себе вторую чашку кофе. «Нашел? — спросила она. — Читай!.. Нет, текст не надо! Кто подписал?.. Кто?.. Сопредседатель банка Герман Милосердое?.. Спасибо, милый», — уже почти шепотом добавила Анна и опустила трубку.

«Вот так, — думала Анна, машинально кидая в дорожную сумку первые попавшиеся вещи, — Герман Милосердов вместе со своей сестрой присвоил себе деньги вкладчиков, и он же через

«Краснодар-комбанк» выдает кредит на погашение долгов этим же вкладчикам. Абсурд! Так не бывает! Это полная бессмыслица! Вор не ворует для того, чтобы спустя несколько минут вернуть деньги своей жертве. Просто Кирилла подставили. Он повезет воздух, и это ничем хорошим для него не обернется. Скорее всего его убьют или обвинят в хищении этих несуществующих миллионов».

Она была уже одета и собиралась выйти из дома, как вдруг обнаружила, что у нее осталось совсем мало денег, которых не только на самолет, но даже на самый дешевый железнодорожный билет не хватит. Не раздумывая долго, она подняла трубку и позвонила Кристине. «Нет, милая, я от тебя тащусь! — сонным голосом ответила Кристина. — Какие бабки? Откуда? У самой двадцать тысяч до получки осталось!» — «Кристинка, я никогда тебя не просила, — слабеющим голосом произнесла Анна. — Но сейчас особый случай. Попроси у мужа, дай валютой. Я тебя умоляю! Мне больше не у кого занять!» — « Да когда я тебе лапшу на уши вешала? — разозлилась Кристина. — Сказала нет — значит, нет. Муж сам у меня вчера взаймы брал. Им тоже второй месяц не платят». «Это обвал, — подумала Анна и неожиданно для себя разрыдалась. — Прости меня, Кирилл, — шептала она, — но бывают просто тупиковые ситуации! Я не знаю, что делать… »

Тут ее взгляд упал на хрустальную вазочку, в которой она хранила золотые украшения. Достала тонкое золотое кольцо с точечными бриллиантовыми вкрапинами. Подарок мамы. Дорогая шгучка. Не меньше тысячи долларов за нее можно получить.

Она спрятала кольцо в нагрудный карман джинсовой куртки и, взяв с собой только паспорт и все деньги, которые остались, вышла из дома, сразу же остановила легковую машину и поехала в сторону Таганки, в ночной клуб «Маэстро», где по ночам собиралась тусовка торговцев наркотиками, менял и сутенеров. У этих всегда были деньги.

Она не любила подобные заведения, боялась заходить в них даже ранним вечером, но сейчас завсегдатаи ночного клуба были для нее всего лишь кассирами, выдающими деньги, и, думая только о том, чтобы успеть на первый симферопольский самолет, широким жестом распахнула тяжелые двери под мигающей неоновой вывеской, сделанной в виде клавиш пианино, и стала быстро спускаться по темной лестнице в полуподвал. «Эй, киска!» — крикнул ей кто-то в спину. Не оглядываясь, Анна зашла в зал с низким потолком, казавшимся еще более низким из-за туч сигаретного дыма. Она остановилась на входе, выискивая свободное место, но на нее обратили внимание намного быстрее: молодой человек в черных кожаных джинсах привстал из-за стола и показал рукой на свое место. Без долгих колебаний Анна подошла к столу, села на предложенный стул и сразу вынула из кармана кольцо. «Купите! — предложила она, выставляя ладонь с кольцом.

Мужчины с серьгами в ушах, в черных очках, небритые и остриженные наголо, смотрели то ли на нее, то ли на кольцо — невозможно было сказать точно. Это длилось минуту. Один из мужчин, отставив бокал, протянул руку с тяжелыми от перстней пальцами: «Можно взглянуть?». Он смотрел на кольцо сквозь свои непроницаемые очки, словно на бутылочную пробку, выясняя, какого разлива водка. «Алмазики или стекляшки? — спросил он. И сколько ты хочешь за эту штучку?» — «Тысячу долларов», —отвеАнна и тотчас поняла, что запросила слишком много.

«Ого! — мотнул головой мужчина. — Неплохой аппетит». — «Тогда восемьсот», — поправила Анна. «Шестьсот в комплекте с тобой», — ответил мужчина, возвращая кольцо, Анна почувствовала, как его шишковатые от перстней пальцы обхватили ее холодную ладонь. «Я продаю только кольцо», — спокойно ответила Анна, отдергивая руку. «Шестьсот с тобой и ни цента больше», — повторил стриженый.

Анна встала. Чувство безысходности и отчаяния с новой силой охватило ее. Не видя перед собой ничего, она опрокинула стул и, расталкивая танцующих в проходе людей, пошла к выходу. «Жду тебя только час!» — крикнул ей в спину стриженый.

На лестнице ее догнал какой-то парень с пышной прической-химией, схватил за локоть. «Давай я возьму. За четыреста». — «За сколько?!» — возмутилась Анна, крепко сжимая кольцо. «Ну смотри! — ответил парень, делая шаг вниз. — Иначе придется тебе продавать его в комплекте».

Она колебалась мгновение. Какое-то жалкое колечко становилось преградой на пути ко мне. Анна, уже боясь, что этот тип нырнет в прокуренный мрак бара и исчезнет там, протянула ему кольцо: «Хорошо, я согласна».

Он взял кольцо, нацепил на мизинец, сумев продвинуть его лишь до второй фаланги, и, сунув руку в карман, вытащил пачку долларов. Он считал, как показалось Анне, очень долго, сбивался, пересчитывал, а потом, подняв глаза, виновато пожал плечами. «Послушай, тут всего триста шестьдесят. Я думал, у меня больше. Хочешь, я тебя угощу виски? Посидим, помурлыкаем?»

«Пошел вон!» — с усталой ненавистью ответила Анна, вырывая деньги, повернулась и быстро пошла на выход. «Конечно, я дурочка, — думала она, голосуя проезжающим мимо машинам. — Этот кудрявый из той же компании. Но мне очень нужны деньги. Они это поняли и попросту кинули меня. Хорошо, если доллары окажутся не фальшивыми».

Доллары, к счастью, оказались настоящими. Анна благополучно поменяла их в пункте обмена во Внукове и в начале восьмого утра, после небольшой задержки из-за погодных условий в аэропорту прибытия, вылетела в Симферополь.

К полудню она добралась до Судака. Погода была ужасной. Порывистый ветер срывал верхушки волн, с силой кидал их на бетонные пирсы. На непривычно пустынной набережной стоял непрекращающийся грохот прибоя. Горизонт просматривался плохо, но то, что море пустынно, можно было сказать однозначно.

После нескольких безуспешных попыток достучаться в железные двери лодочного гаража Анна нашла рубильник управления подвесной системой, поднимающей и опускающей плавсредства на воду, и, быстро освоив нехитрую систему, подвела к краю причала и опустила водный мотоцикл настолько, чтобы взбесившиеся волны едва могли достать до днища «Ямахи», сама села под козырьком второго яруса и стала смотреть в море, ожидая появления на горизонте «Ассоли».

Что случилось потом, мне было известно…

47

У меня онемела рука, но я еще долго лежал, не меняя положения, чтобы не разбудить Анну. Она тихо спала, уткнувшись носом мне в шею. По ее щеке, подрагивая, скользил солнечный луч. Невидимая из-под козырька скалы, где-то над нами парила чайка; она стонала, хохотала, ее крик то удалялся, то приближался. Моря не было слышно совсем. Казалось, мои барабанные перепонки не выдержали грохота волн и я оглох.

Анна повернулась на другой бок. Я высвободил руку, тихо привстал и накрыл девушку своей курткой. Затем, стараясь не шуршать по гальке, вышел из нашего убежища на волю.

В первое мгновение я ничего не увидел: меня ослепило солнце, которое, казалось, растеклось по всему небу, залило море, остров и скалы. Пронзительная синева неба сливалась на горизонте с лазурью моря; тихое, остекленевшее, оно совсем не было похоже на то чудовище, которое бесилось вчера, сотрясая своими ударами остров. Не осталось никаких следов от вчерашнего шторма, словно разгул стихии был всего лишь плодом моего воображения. Я шел по мокрым пружинистым водорослям, выброшенным на берег прибоем, щурился от солнечных бликов, танцующих по зеркальной поверхности воды, испытывая блаженное чувство единства с первозданной чистотой природы.

Вода была прохладная, но я медленно, смакуя удовольствие, зашел в ее упругую, кристально чистую плоть, окунулся с головой, проплыл над самым дном, касаясь грудью бархатистых водорослей, потом лег на спину и долго лежал тихо покачиваясь, словно в гамаке, глядя на кувыркающихся в солнечных лучах чаек.

Было еще очень рано — около шести часов, но мне хотелось разбудить Анну, чтобы она успела застать этот хрупкий момент, это тихое таинство природы, которая накануне выплеснула всю энергию ярости и теперь, словно прогулявшая до рассвета дочь, тихо, на цыпочках, входила в новый день.

Я вышел из воды — чистый, голый, озябший, чувствуя ни с чем не сравнимое удовольствие, поднялся на самую верхушку скалы, откуда весь берег просматривался довольно четко, и, почти готовый уподобиться чайке и воспарить, набрал в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть от восторга, как вдруг краем глаза заметил какое-то движение у кромки берега.

Романтическое настроение обвалилось во допадом куда-то к ногам и мгновенно впиталось в холодный жесткий камень. Я упал, прижима ясь к его наждачной поверхности, спрятал голову за каменный выступ и, затаив дыхание, стал следить за двумя моторными лодками, на малом ходу, почти беззвучно причалившими к прибрежным камням острова. В каждой было по три человека, на задних сиденьях желтели баллоны аквалангов. Почти все были одеты в джинсы и черные майки, у одного на голове черным шелком блестел платок. Человек, стоящий у руля первой лодки, спрыгнул в воду, потянул на себя швартовочную веревку, закрепил ее на остром каменном выступе, затем подвел к берегу и вторую лодку. Заплескалась вода. Люди, прыгая через борта в воду, выходили на берег. У большинства из них я без труда заметил пистолеты, один нес английский пистолет-пулемет «пэтчет» с боковым магазином.

Аккуратно подстриженный коренастый мужчина в голубой рубашке, не произнося ни слова, стал жестикулировать руками. Двое в черных майках и с пистолетами за поясами как по команде опустили на рукоятки ладони и, озираясь по сторонам, пошли по западному берегу острова. Вторая пара вместе с командиром в голубой рубашке запрыгала по камням восточного берега. У моторных лодок остался один человек, который сел на лодочный передок, надвинул на глаза кепи и стал пристально смотреть на небольшую серую коробочку, держа ее, как книгу, обеими руками. Я не сразу догадался, что это была электронная игра «Тетрис».

Никаких сомнений в отношении намерений этих людей у меня не было.

Ползком, словно ящерица, царапая грудь и нога о пористую поверхность камня, я стал спускаться вниз. «Зря я не надел джинсы, — думал я, — очень зря».

В расщелину, где еще спала Анна, я спустился по вертикальному камину, упираясь в одну стену спиной, а в другую — ногами. Это была настоящая пытка. Я «отшкурил» спину до крови. Метров с трех пришлось прыгать. Песок смягчил удар и приглушил звук. Пот уже градом лился с меня.

Я подполз на четвереньках к девушке, которая все так же крепко спала, накрывшись моей курткой с головой. Чтобы она не вскрикнула, я крепко прижался губами к ее губам. Она тотчас проснулась и, приняв мой жест за проявление нежности, стала вяло, но с каждой секундой сильнее покусывать мои губы. Я тихо замычал, попытался отстраниться, но Анна все более включалась в любовную игру. Ей даже в голову не могло прийти, что голый мужчина, лежащий сверху нес и крепко, почти до боли, целующий ее губы, может преследовать совсем иные цели.

Бороться с женщиной в такой ситуации — дело почти безнадежное, и я уже приготовился красиво умереть от пистолетной пули в объятиях Анны, как она провела руками по моей спине, почувствовала кровь и только после этого позволила мне привстать над ней. Я тотчас закрыл ей рот ладонью и знаком показал, чтобы она молчала.

Анна смотрела на свои ладони, выпачканные в моей крови, и в ее глазах медленно разбухал ужас.

— На острове чужие, — на ухо шепнул я ей. — С оружием.

Убедившись, что Анна нормально усвоила эту новость и не собирается кричать, охать или чрезмерно громко вздыхать, я отнял руку, потом вытащил зарытую наполовину бутылку с дождевой водой и жадно выпил половину. Анна сделала всего глоток и поморщилась. Я знаком спросил ее, будет ли она пить еще. Анна отрицательно покачала головой, и я вылил остатки воды. Теперь в моей руке было оружие.

Медленно, шаг за шагом мы прошли по расщелине на западный берег острова. Я выглянул из нашего убежища. Черномаечников пока не было видно. Я схватил Анну за руку и, ничего не объясняя, побежал с ней к воде. Мы присели среди камней.

— Ты когда-нибудь била человека бутылкой по голове? — шепотом спросил я ее, глядя во все стороны.

Глаза Анны расширялись, как цветочные бутоны на рассвете.

— Понимаю, — кивнул я. — Это страшно. Но не в такой степени, когда умираешь сам. Возьми бутылку… Нет, за горлышко, как гранату. Помнишь фильм про Штирлица, как он шарахнул бутылкой коньяка по голове немца?.. Ну, молодец, вижу, что понимаешь меня… Сядь за камнем, чтобы тебя не было видно. И ничего не бойся.

— А ты?

— Я буду играть роль разлагающегося трупа, выкинутого штормом на камни.

Я опустился в воду по шею и стал следить за берегом. Не прошло и минуты, как показались незнакомцы. Балансируя, они прыгали с камня на камень, останавливались, смотрели по сторонам, о чем-то переговаривались и шли дальше.

Когда нас разделяло всего метров двадцать, я опустил руку поглубже, нащупал гальку размером с кулак и с короткого замаха кинул ее в скалу. Полет моего снаряда убийцы не заметили, но на звук обернулись. Несколько мгновений они смотрели в ту сторону, откуда только что пришли.

— Что это? — спросил один.

— Не знаю. Похоже, упал камень… Сходи посмотри, — ответил второй.

Его напарник вытащил из-за пояса миниатюрный «бульдог» с крохотным, словно сточившимся от долгого пользования стволом и, подражая крутым героям американских боевиков, взял его двумя руками, спрятал за ним свой нос и медленно пошел обратно. Второй не шелохнулся, наблюдая за ним до тех пор, пока тот не осмотрел отвесную стену.

— Ничего. Птица, должно быть, камень скинула. Так и по балде недолго получить…

Он стал возвращаться. Первый, не дожидаясь, пошел в нашу сторону.

Я лег на дно лицом вверх, слегка приоткрыл глаза, раскинул руки в стороны. Легкая волна покачивала меня, словно пыталась вытолкнуть на камень. Три минуты я мог не дышать.

Я видел лишь игру бликов на поверхности воды да темное пятно камня и почти ничего не слышал. Расслабился, ушел в себя. Стал мысленно считать. Дошел до ста — ничего.

Слабая волна в очередной раз толкнула меня, и я почувствовал, как острые края мидий полоснули по плечу, потом еще раз и еще… Из порезанного плеча, должно быть, пошла кровь. Если этот мужик не дурак, то догадается, что я притворился. Из трупа кровь не идет.

Вся надежда на дураков и умную, мужественную Анну.

Я услышал негромкий крик — под водой он казался гулким, отдаленным. Затем вдруг как-то сразу погасли блики, и надо мной выросла фигура человека. Я терпел из последних сил. Организм подавал сигналы бедствия, легкие судорожно сжимались и разжимались, но я не мог даже закрыть рот и сжать зубы. Человек коснулся ногой моего лба, слегка притапливая. Бандит брезговал взять меня за голову рукой. У меня в висках тяжелыми толчками отдавались удары сердца. Еще двадцать, десять секунд от силы…

Человек встал на колено, пригнулся, рассматривая мое лицо. О том, что это был очень удобный момент, я подумал мгновением позже после того, как на голову бандита обрушилась тяжелая бутылка из-под шампанского. Черномаечник стал быстро таять, валиться на меня, и я, поднявшись из воды, как покойник из могилы, обеими руками вцепился ему в горло, повалил в воду, выхватил «Макаров» и наступил коленом на послушное тело.

Анна сидела рядом по грудь в воде. Она пыталась убрать мокрые волосы с лица. Она все еще не могла прийти в себя, но уже ждала похвалы, заглядывая мне в лицо.

— Молодец, — прошептал я, хотя до раздачи орденов было еще далеко.

— Мак! — кричал напарник утопленника. Мы еще не видели его, но по голосу было ясно, что он быстро приближается. — Мак, что ты там нашел?

— Утопленника! — не сдержавшись, ответил я.

Стало тихо. Анна с испугом взглянула на меня. Я замерз и мечтал выйти из воды.

Парень в черной майке медленно прошел в метре от нас, не заметив две головы среди камней, похожие, должно быть, либо на буи, либо на морские мины. Он все еще прятал свой нос за короткоствольным «бульдогом».

— Ку-ку! — сказал я ему.

Парень вздрогнул и резко повернулся в нашу сторону. Я выстрелил. Пуля сложила его пополам, словно он пытался полезть следом за ней к себе в живот. Револьвер выпал из ослабевших рук в воду, и Анна не успела его поймать. Подняв тучу брызг, бандит свалился в воду.

— Оставь, — прошептал я Анне, которая шарила по донным камням в поисках «бульдога». —

Пусть трудятся криминалисты. Выходим… Я уже окоченел.

— Это потому, что ты голый. Она позволяла себе шутить!

— На той стороне еще трое, — сказал я, ползком выбираясь на берег. — Но они нам не по зубам. Перестрелку устраивать не будем.

— А ты не знаешь, кто они? — спросила Анна. Ее зубы выбивали дробь.

— В первый раз вижу.

— Они могли услышать звук выстрела?

— Вряд ли. Ветер дует в нашу сторону.

— Кто им сказал, что мы здесь?

— Да черт их знает!.. Ах, зараза, из-за этих ракушек шагу спокойно ступить нельзя!.. Может быть, люди Гурули засекли вчера с берега, как мы с тобой с яхты прыгали. Словом, нас не должно быть. Мы не входим в их планы… Тихо! За мной, быстро!

Пригибаясь, я добежал до стены, посмотрел по сторонам и, убедившись, что нас никто не видел, кивнул Анне.

— Там, — махнул я пистолетом в ту сторону, откуда пришли те двое, — стоят моторные лодки. Их пасет один дятел… Ты моторку сама завести сможешь?

— Не знаю. Не пробовала… Хочешь надеть мою майку?

— Без штанов, но в майке — это вообще будет цирк. Пусть лучше так… Прости за этот вид, оскорбляющий общественную нравственность.

Прижимаясь к стене, мы пошли к моторным лодкам. Я с опозданием подумал, что было бы неплохо надеть на себя джинсы и черную майку одного из бандитов, но на это не было времени — вторая пара боевиков, которую вел мужчина в голубой рубашке, могла к этому времени обойти остров через северную оконечность и с минуты на минуту выйти на нас.

Скоро мы увидели «часового» — сидя спиной к морю, он продолжал складывать электронные кубики и время от времени поглядывал по сторонам. Я отдал «Макаров» Анне, знаком показал ей, чтобы она оставалась здесь и хорошенько думала, прежде чем нажать на спусковой крючок, а сам ползком добрался до воды, держась за камни, бесшумно опустился в нее и тихо поплыл к лодкам.

Среди камней, кочками торчащих из воды, было мелководье, и я не столько плыл, сколько полз по дну, стараясь не высовывать плечи. От последнего камня, за которым я мог спрятаться, до ближайшей моторки было метров двадцать, и я проплыл их под водой, скользя над самым дном, коснулся руками лодочного киля и медленно поднял голову. Затем, держась за борт, я приблизился к лодочному передку. Тихая волна подтолкнула меня вперед, и я всем телом лег на песок.

До спицы «часового» я мог дотянуться рукой, но с лежачего положения трудно было ударить его наверняка. Пришлось, подогнув локти, встать на колени…

Услышал он что-либо или почувствовал опасность интуитивно — не знаю, но «часовой» неожиданно вскочил на ноги и круто повернулся ко мне, направив в меня длинный и тонкий ствол какого-то странного допотопного пистолета, похожего на «парабеллум». Мне ничего не оставалось, как поднять руки вверх, — одно неверное движение, и этот тип всадил бы мне в грудь пулю.

«Не все коту масленица», — подумал я про себя.

— Не стреляй, — по-дружески попросил я. — Я сам пришел сдаться…

— Заткнись! Жопой ко мне! — неожиданно громко и грубо закричат парень, размахивая стволом пистолета перед самым моим носом. Его указательный палец дрожал на спусковом крючке. Я сразу же выполнил то, что он приказывал: слишком нервный, может нечаянно пальнуть. — Руки на камень! Ноги шире!

Я только помолился за Анну, как за моей спиной громыхнул выстрел. Ничуть не сомневаясь в том, кто его автор, я повернулся и увидел, как нервный любитель «Тетриса» оседает на песок. Анна, как блошка, скакала по камням и так неосторожно размахивала рукой с «Макаровым», что я на всякий случай приготовился ко второму выстрелу.

— Быстрей! — кричала она. — Они бегут сюда! Заводи мотор!

Я уже сам видел: метрах в ста от нас перебегали от камня к камню люди в черном. Щелкнул пистолетный выстрел, и пуля с воем срикошетила от камня, рядом с которым я только что стоял.

— Пригнись! — сказал я и, не дожидаясь, когда Анна сообразит, толкнул ее на камни. Вторая пуля просвистела над нашими головами. — В лодку, живо! — приказал я.

Анна, не вставая на ноги, перевалилась через борт. Я дернул за швартовочную веревку. Увязая коленями в песке, оттолкнул моторку от берега и запрыгнул на сиденье. Со звуком лопнувшего надувного шарика ветровое стекло покрылось сеткой трещинок, лицо кольнули осколки. Не поднимая головы, я посмотрел на приборную панель и похолодел: в замке зажигания не было ключа.

— Хреновы наши дела, Анюта, — пробормотал я.

— Что?! — не поняла она.

Лодка, двигаясь кормой вперед, медленно заплыла за большой валун. Несколько десятков секунд мы были вне досягаемости огня бандитов.

— Посмотри, нет ли там весел! — крикнул я, зачем-то вращая руль, будто от этого мотор мог вдруг завестись.

Приподнявшись с сиденья, Анна растерянно посмотрела по сторонам.

— Весел нет. Только эти… акваланги.

— Что?! — не поверил я в удачу. — Милая, ласточка, солнышко, это же наше спасение!

Несколько выстрелов, и звонкие удары пуль о борта лодки заставили нас снова упасть на сиденья. Мы вышли из «мертвой» зоны. Бандиты, уже не таясь, бежали ко второй лодке и на ходу стреляли в нас. Не целясь, я добил обойму до конца, выкинул пистолет в воду и ужом скольз нул следом за ним.

— Ныряй сюда! — крикнул я Анне, держась за край борта.

— А акваланги?

— Ныряй! — рявкнул я.

От короткой очереди, выпущенной из «пэтчета», ветровое стекло окончательно рассыпалось. Спинка сиденья, покрытая коричневой кожей, задрожала, принимая в себя пули, сквозь рваные дыры показалась поролоновая начинка. Анна свесилась через борт, будто ей было плохо, затем над кормой мелькнули ее туго обтянутая джинсами попочка, ноги, и она благополучно ушла в воду.

На берегу затарахтел лодочный мотор. Я схватил за лямку первый попавшийся акваланг с притороченной к нему маской, стащил его в воду и стал надевать на спину Анне.

— Загубник! — орал я.

— Чего? — отчаянно ударяя руками по воде, переспросила Анна.

— Загубник засунь в рот!

— А как я тогда буду говорить?

Бандиты спешно садились в моторку. Один уже сталкивал ее на воду.

Анна поймала конец гофрированного шланга и схватила загубник зубами, словно голодный шницель, но через мгновение вырвала его и стала плеваться.

— Что такое?!—уже сорванным голосом прохрипел я.

— Совсем не дышится в твоем дурацком акваланге.

У меня не было свободной руки: одной я держался за борт лодки, а другой стаскивал в воду еще один акваланг.

— Господи!Редуктор отвинти! Какая же ты…

— Сам дурак!—ответила Анна, не без труда дотягиваясь до вентиля редуктора.

Пули градом сыпались вокруг. Если бы нас не закрывала своим полузатопленным корпусом лодка, то мы давно были бы покойниками. Чтобы закинуть лямки на плечи, мне пришлось сделать глубокий вдох и уйти с аквалангом под воду. Когда я вынырнул и стал отвинчивать редуктор, Анна боролась с маской. Моторная лодка с тремя убийцами, нацелившими на нас оружие, делала широкий вираж.

— Бы-бе-оо бе биббо! — пробубнила мне Анна с загубником во рту.

— Чего ты бормочешь! Под воду! Немедленно вниз!

Но она снова вырвала загубник и повторила:

— Ничего не видно в этой маске! Запотела!

— Да что там тебе рассматривать! Пошла! И, как только Анна начала дышать через трубку, я взял ее за плечи и окунул в воду — точно так же, как вчера, когда у нее началась истерика.

Свой загубник я закусил уже под водой.

48

Шторм поднял на поверхность донный слой воды, смешал его с прогретым, и теперь сентябрьское море, в котором обычно можно купать даже младенцев, стало обжигающе холодным. Я почувствовал это сразу, как только принялся энергично раздвигать обеими руками воду, направляя себя в глубину. По всему телу прокатилась волна озноба, сердце на мгновение притаилось в груди и застучало с удвоенной силой. Пальцы ног и рук окоченели сразу же.

Анна перебирала руками чуть правее меня. Майка на ней вздулась, и моя подруга выглядела толстой и неуклюжей. Белое облако пузырьков обволакивало ее тело, напоминая рой каких-то настырных кровососущих насекомых.

Без ластов мы двигались слишком медленно и слишком много затрачивали усилий. Наивно было полагать, что мы сумеем добраться до берега за полтора часа — на столько должно было хватить воздуха в баллонах, если, конечно, они были заправлены под завязку. На полпути к берегу, если мы не околеем от холода, опустошенные баллоны придется утопить и продолжать плыть уже на поверхности, что потребует еще больше сил.

Но об этой дальней перспективе я не очень-то задумывался. Мы чудом остались живы, но за жизнь, кажется, еще надо было побороться.

По донным камням, покрытым колышущимися водорослями, пробежала тень Мы с Анной одновременно подняли головы. Над нами, метрах в пяти, пронеслась моторка. Ее темное днище и винт вспенили поверхность воды. Анна схватила меня за руку, показывая вверх. Кажется, она хотела что-то крикнуть, выдохнула носом воздух, и из-под маски выскочили пузыри.

Моторка на большой скорости умчалась куда-то, исчезла из виду, но через минуту снова пронеслась над нами, словно истребитель на бреющем полете. Она резко остановилась, будто налетела на какое-то препятствие. Мотор затих.

Я схватил Анну за руку, опустил ноги вниз. Мы, не делая никаких движений, медленно опускались на глубину. Шлейф пузырьков двумя столбами поднимался к поверхности.

И тут я услышал приглушенные хлопки выстрелов. Анна вздрогнула, стала крутить головой, и ее волосы, как солнечные лучи, расползлись во все стороны. Не думаю, что нас заметили. Вода была не слишком прозрачной, нас от моторки отделяла толща в несколько десятков метров. Скорее бандиты, чувствуя, что мы где-то рядом, открыли беспорядочную стрельбу по воде.

Мы коснулись ногами «шерстяной» поверхности камня. Он остановил наше погружение на глубину, но опускаться еще ниже было уже не по силам ни мне, ни Анне. Боль в ушах и холод становились почти невыносимыми. Оттолкнувшись от камня, мы поплыли прочь от моторки, все время оглядываясь. Выстрелы затихли, бандиты, должно быть, вместе с обоймами разрядили и нервное напряжение.

Прошло минут десять. Дно постепенно уходило все ниже и ниже, пока мы не перестали различать камни и водоросли. Казалось, что мы с Анной — летающие существа и, постепенно набирая высоту, вошли в плотные облачные слои, окончательно потеряв из виду землю.

Под водой ориентироваться не по чему. Пока мы старались как можно дальше уйти от моторной лодки, не думая о направлении движения. Вполне возможно, что сейчас мы плыли параллельно берегу или под большим углом к нему. Но подняться наверх и скорректировать движение можно было только тогда, когда убийцы окончательно потеряют надежду отыскать нас и уберутся восвояси.

Анна снова схватила меня за руку и стала показывать назад. Я обернулся, поднял голову. Темное пятно медленно двигалось по поверхности воды за нами, словно мы оставляли за собой следы и убийцы заметили их. Мы с Анной временно повернули в сторону и ускорили движение. Лодка прошла на малой скорости в каких-нибудь десяти метрах от нас. Застыв, как каменные статуи затонувшей Aтлантиды, мы следили за ней. Сбоку от борта резал воду какой-то круглый блестящий предмет. Я не сразу понял, что это была голова одного из убийц. Надев маску, он выискивал нас.

Проплыв еще немного, моторка снова остановилась. Мы с Анной изо всех сил проталкивали себя сквозь толщу воды. Если даже нас не заметят через маску, то могут увидеть пузыри на поверхности воды. Под нами снова поплыли смутные контуры донных камней. Либо это был участок относительного мелководья, либо мы приближались к острову. Темное, облепленное ракушками тело колоссального подводного столба надвигалось на нас. Я заметил его метров за двадцать или даже меньше того: вода, как увеличительное стекло, приближает предметы. Мы, словно сговорившись, направились к нему. Подсознательное стремление видеть и чувствовать рядом с собой предметы, к чему привык человек земли, диктовало свою волю. За каменным исполином можно было спрятаться, за него можно было подержаться, почувствовать привычную опору, отдохнуть.

Анна первой и не без опасений прикоснулась к каменной стене, словно к какому-то мохнатому чудовищу. Это было тело огромной скалы, и ее обрамленная пеной верхушка, что было хорошо заметно, едва выступала над поверх тью моря. Словно истосковавшись по ласке, чудовище тотчас обволокло наши руки пушистой бахромой водорослей. Из-под ладоней, напуганные неожиданным визитом, выбежали мелкие рачки и снова глубоко зарылись в пористое тело скалы.

Анна испуганно отдернула руку, поднесла ее к маске. Я подумал, что ее цапнул клешней краб, но не успел взять ее ладонь в свою и рассмотреть. Поверхность воды недалеко от нас всколыхнулась, белое облако пузырей смерчем устремилось в глубину, сопровождая фигуру нырнувшего с катера подводника. Я сильно толкнул Анну в спину, заставляя ее заплыть за скалу. Следом за первым нырнул и второй подводник. Мы с Анной прижались к скале, боясь дышать и выдать себя пузырями. Подводники, как две гигантские жабы, некоторое время кружились на месте, помахивая длинными ластами и глядя во все стороны, затем глянули друг на друга и, сверкнув лезвиями ножей в руках, медленно поплыли в нашу сторону.

Кажется, пришло время достойно умереть.

Анна в каком-то отчаянном порыве схватила меня за плечи и стала крутить головой. Она едва не выпустила загубник — ей хотелось что-то крикнуть мне. Пузыри выбивались из уголка губ, из-под маски; на меня смотрели расширенные от ужаса глаза. Вранье, что человеку без разницы, как и где умереть. Здесь, под водой, где движения, как во сне, были заторможены, где не было привычной опоры под ногами, где не было воздуха, кроме струящихся пузырей, где обволакивал тело мертвецкий холод, — здесь умирать было намного страшнее, чем на земле.

Я не мог оторвать Анну от себя. Она обезумела, тыкалась своей маской в мою, пытаясь поцеловать меня, словно мы неслись в стремительном пике в самолете и она хотела уйти из жизни с прощальным поцелуем. Подводники нас еще не видели, но вряд ли сомневались в том, где мы прячемся. Без ластов, без какого-либо оружия у нас не было шансов, уйти от них. Анна это поняла. Она уже обрекла нас на скорую погибель. Не отпуская меня, она вырвала изо рта свой загубник. Воздух белым дымом заклубился между нами, защекотал пузырьками шею и щеки. Она хотела покончить с собой до того, как подводники приблизятся к нам, и предлагала мне поступить таким же образом.

Ну нет! Я так не привык и был готов драться до последнего, даже если мое поражение предопределено. Я вернул загубник Анны на свое место. Это движение чем-то напоминало зуботычину. «Прости меня, милая, — мысленно извинился я перед девушкой, — в последнее время тебе часто достается от меня. Но отказываться по своей воле от жизни и хлебать соленую воду — нехорошо, не по-христиански».

Она все еще сопротивлялась. Оказывается, заставить человека жить так же трудно, как и убедить покончить с собой. Я заламывал ей руки, не позволяя Анне снова выхватить загубник или сорвать с себя маску. От нашей борьбы, казалось, загудела скала. В поисках опоры мы хватались за водоросли, гроздья ракушек, били по мохнатому телу ногами, и вокруг нас расплывалось рыжее облако мельчайшей взвеси, словно подняли пыль дерущиеся на завалинке петухи.

Через несколько секунд мы перестали друг друга видеть.

И тут я понял, что это — наш единственный шанс. Фантазия моя отличается однообразием, особенно в критические моменты жизни. Я не смог придумать ничего нового, похожий трюк я уже проделал полчаса назад на западном берегу острова. С усилием оторвав от себя Анну, я выразительно постучал себя кулаком по голове и стал изо всех сил расчесывать «шкуру» подводного чудовиша. «Пылевое» облако разрасталось, подобно пожару на картонной фабрике. Анна не сразу поняла, зачем я это делаю, затем, опустившись ниже, принялась мне помогать. Подводников я уже не мог увидеть, но чувствовал, что они совсем близко. Вытолкнув Анну из «пылевого» облака, я принялся стаскивать с себя акваланг. В последний момент, сделав глубокий вдох, вытащил загубник и завинтил редуктор, оставшись лишь в одной маске.

Лямки акваланга были слишком широкими, и я никак не мог зацепить их за какой-нибудь выступ. Наконец мне это удалось. Два баллона желтыми пятнами налипли на тело скалы. На расстоянии протянутой руки уже невозможно было разглядеть, что это всего лишь баллоны, а не человек в акваланге. Я же, худой, голый, с ровным бронзовым загаром, прекрасно маскировался в рыжих водорослях, крепко прижавшись к камню.

Анна опустилась ниже. Я уже ее не видел и даже не чувствовал пузырьков от ее дыхания. Может быть, она, как и я, перестала дышать, чтобы не выдать себя раньше времени.

Я почувствовал движение воды. Водоросли вокруг меня заколыхались, переплетаясь с моими волосами. Я не сводил глаз с двух желтых пятен. Лишь бы лямки не сорвались с выступа, молил я Бога, иначе это будет началом моего конца.

В мутном облаке началось движение теней. Сначала я увидел красный в белых полосах ласт подводника. Он качнулся рыбьим плавником перед самым моим лицом, всколыхнул «пыль» и исчез. Затем я увидел тень подводника в полный рост: кажется, он скользил вдоль скалы головой вниз, отыскивая нас с Анной, и прошел всего в каких-нибудь двух метрах от акваланга.

«Пыль» заклубилась вокруг меня, как слои коктейля в миксере. Водоросли, подчиняясь единому ритму, начали плясать из стороны в сторону. Почувствовав близость добычи, подводники ускорили поиски. Я уже крепко сжимал зубы, сдерживая все усиливающиеся судороги легких, жаждущих сделать вдох. Спасительные баллоны были совсем рядом — я мог дотянуться до них, отвинтить редуктор, схватить зубами резиновый загубник и втягивать в себя, жрать огромными порциями вкусный, приятный, не сравнимый ни с какой едой или питьем воздух.

Началось худшее — мысли стали путаться в голове. Я уже не мог думать ни о чем другом, как о воздухе, уже был готов выдать себя, схватить этот проклятый загубник, засунуть его вместе со шлангом себе в горло — как можно глубже — и пустить такую подачу воздуха, чтобы меня раздуло, как футбольный мяч, чтобы воздух мелкими пузырьками стал просачиваться через глаза, уши…

Желтые пятна баллонов вдруг заслонила собой широкая спина подводника. Убийца, заметив акваланг, отвел правую руку с ножом в сторону, чтобы можно было сильнее замахнуться. Стараясь не вспугнуть свою жертву раньше времени, он, затаив дыхание, медленно приближался к баллонам. Клюнул, мокрушник, на приманку!

Когда подводник нанес первый удар ножом по коричневому облаку, целясь чуть выше редуктора, где, по его предположению, находилась моя шея, я бешеной акулой выскользнул из своей засады, обхватил ногами его бедра, словно резвого скакуна, жестоко, раздирая ногтями лицо, сорвал с него маску и загубник. Убийца, ослепший, шокированный неожиданным нападением со спины, инстинктивно рванул вверх, отчаянно перебирая ногами; он забыл про нож и без сопротивления отдал его мне, растопырив пальцы, чтобы легче загребать воду. Я, все еще сидя на нем верхом, полоснул лезвием по колючему от щетины горлу. Подводник судорожно дернулся и стал мотать головой; бурый «дым» окутал нас обоих. Я отцепился от него. Подводник, уже не двигая широко расставленными ногами, стал с ускорением кружиться вокруг оси, будто на коньках исполнял на льду какой-то танец. Воздух, вырывающийся из шланга, реактивной силой вращал труп.

Я недолго смотрел на эту подводную агонию. Сходя с ума от нетерпения, я шарил руками по бархатной стене, отыскивая свой акваланг, и не мог его найти — к «пыли» примешалось кровавое облако, и большая часть скальной стены исчезла из виду. С беззвучным воплем, выдыхая давно отработанный вдох, я устремился вниз, вдогонку за уходящим в глубину трупом, пробивая головой шуршащий рой воздушных пузырьков, поймал шланг, который кружился змеей, выпуская серебристый закручивающийся спиралью шлейф, схватил его, едва ли не перекусывая, зубами и, давясь воздухом и водой, стал дышать,. Труп тащил меня за собой в глубину, во мрак, в холод, и после первых вдохов, от которых в голове зазвенело, я ощутил, а точнее — вспомнил о боли в ушах; давление нарастало с каждой секундой, и я уже рисковал погибнуть от глубины, а не от удушья, но не было воли оторваться от живительного шланга, и я опускался все глубже и глубже, и перед моими глазами уже поплыли радужные круги…

С сильным рывком загубник выскочил из моего рта. Я едва не хлебнул воды. Надо мной на фоне далекой поверхности воды, напоминающей серебристые облака, танцевала Анна. Одной рукой она крепко держала меня за волосы, а второй гнала под себя воду, пытаясь поднять меня наверх. Я не сразу заметил, что на ее плече висит мой акваланг.

Я успокоился, прекратил вырываться, давая Анне понять, что вполне пришел в себя и мои волосы можно оставить в покое. Она сняла с плеча акваланг. В его лямки я просто влетел, поймал ртом загубник, и Анна отвинтила редуктор.

Потом только я стал нормально соображать и, вращаясь на месте, как это делал труп подводника, смотрел во все стороны, воинственно полосуя ножом воду. Никого поблизости от нас не было видно. Анна что-то хотела мне объяснить, крутила головой и показывала в сторону. Я привлек ее к себе свободной рукой. Чувство безумной радости, огромного, катастрофического счастья вдруг нахлынуло на меня. Это была нервная, психическая эйфория. Я едва не сорвал с себя маску, чтобы, обуреваемый восторгом, не начать размахивать ею.

Мы остались живы. Судя по поведению Анны, она тоже не пострадала. Я отправил ко дну одного подводника, а второй, судя по всему, вернулся на катер. Небывалое везение, фантастика, Божья воля — не знаю, как объяснить налгу чудесную победу. Четверых из шести вооруженных людей мы прикончили, не имея никакого оружия, кроме бутылки из-под шампанского да собственных рук.

49

Я рассчитывал, что воздуха в аквалангах нам хватит по крайней мере на половину пути, но расстаться с опустевшими баллонами пришлось гораздо раньше. Анна снова тонула, кричала, билась в моих объятиях, отказываясь бороться за жизнь, и я снова проводил жесткую терапию, топил, дергал ее за волосы, успокаивал, убеждал… Мы провели в воде почти весь день, и только ближе к вечеру наше жалкое трепыхание в километре от берега заметили с вышки спасательной станции и выслали за нами моторную лодку. После пережитых событий у меня возникла стойкая аллергия на моторки, и я не сразу поднялся на ее борт. Один из спасателей что-то кричал мне, протягивал руку, но я с опаской смотрел на него красными, воспалившимися глазами и бил его по руке. Анну спасатели просто втащили в лодку — она почти не подавала признаков жизни.

Ребята попались на редкость добросовестные. Я давно не видел, чтобы кто-нибудь так самоотверженно трудился задарма. С Анны они быстро стащили джинсы и майку и стали в четыре руки растирать ее. Когда лодка на малом ходу причалила к уже безлюдному пляжу, моя подруга была способна самостоятельно выйти и добрести до медпункта. Мне дали большое сухое полотенце. Я завернулся в него и пошел вслед за Анной. Один спасатель последовал за нами, а второй погнал лодку к гаражам.

Мы сидели с Анной на топчане, покрытом простыней и прозрачной клеенкой, и хором дрожали. Организм вырабатывал тепло, и все мышцы наших истощенных тел трудились, как поршни двигателя.

— Ну, вы даете ! — все время восхищался спасатель, который привел нас в медпункт. — Как вы умудрились так далеко заплыть?

— Уснули на надувном матраце, — ответил я. — Течением отнесло…

— Что, оба уснули на одном матраце? — усмехнулся спасатель и налил нам по стакану водки.

Я стал приходить в себя и ориентироваться в обстановке. Те парни в черных майках не для того положили на Диком острове четверых своих бойцов, чтобы дать нам спокойно уйти. Я вскочил на ноги, подошел к дверному проему, отвел марлевую шторку в сторону, посмотрел на окутанный сумерками пустынный пляж.

— Вы не могли бы одолжить мне это полотенце до завтра? — спросил я у спасателя. — Моя одежда затонула…

Наверное, у меня был настолько несчастный и испуганный вид, что спасатель поспешил помочь.

— Я вам дам шорты и майку! Почти новые! — Он кинулся в подсобку и добавил оттуда: — Я их недавно стирал. И можете не возвращать, ходите, сколько надо, а потом выкиньте!

Он вынес мне одежду. Я быстро облачился в белые трусы и бордовую майку.

— А обувь… — произнес спасатель, глядя на мои босые ноги и покусывая губы. — Может быть, найду шлепанцы. Знаете, отдыхающие часто оставляют тапочки на пляже, мы их подбираем и ждем, когда хозяин отыщется.

Я отрицательно покачал головой, снова кинул взгляд на пляж и тронул Анну за плечо.

— Пойдем, Анюта.

Ее все еще колотила крупная дрожь. Анна отрицательно покачала головой и с трудом произнесла:

— Е-е-еще водки… пож-ж-ж-жалуйста… От предчувствия беды мне стало даже жарко.

Я схватил Анну за руку и потянул ее к выходу силой. Она взвизгнула, высвободила из-под одеяла руку и ударила меня.

— Уйди-и-и! Не пойду никуда-а-а!..

— В самом деле, — вмешался спасатель. — Посидите еще. Ваша девушка сильно переохладилась. Ее следовало бы растереть спиртом или скипидарной мазью.

Я не слушал его. Снова взял Анну за руку и сжал ее до боли.

— Анна, мы должны идти!

Она крутила головой, морщилась, хныкала, а когда я заставил ее подняться с топчана, снова пронзительно закричала:

— Куда ты меня тянешь?! Я не хочу больше в море! Отпусти меня, я хочу остаться здесь! Мне холодно!

— Послушайте! — крикнул спасатель, пытаясь отгородить от меня Анну. — Оставьте ее в покое! У вас нервное переутомление!

Мне показалось, что я услышал, как со стороны набережной раздался тихий скрип тормозов автомобиля. Оттолкнув спасателя, я схватил Анну в охапку. Она закричала с такой силой, что у меня заложило ухо. Спасатель неожиданно двинул меня кулаком в челюсть — не сильно, словно предупреждая, что следующий удар будет более убедительным. Анна тотчас добавила с другой стороны. Она ничего не соображала, не понимала, что мы были на волоске от смерти, а спасатель ничего не знал. «Он простит меня, когда узнает все», — подумал я и, резко развернувшись корпусом, крепко въехал ему кулаком в подбородок. Спасатель оказался крепким парнем и устоял на ногах. Если бы я в этот момент опустил руки, он быстро бы привел меня в горизонтальное положение. Я ударил его еще раз — по левому уху и завершил наш спор прямым ударом тыльной стороной ладони по переносице. Несчастный спасатель, вытащивший нас из воды, сбивая табуреты, стулья и вешалку, грохнулся на пол.

Я взял мокрые джинсы Анны, обвязал их вокруг пояса, присел перед девушкой, смотревшей на меня совершенно безумными глазами, обхватил ее за ноги, оторвал от пола и закинул девушку на плечо, как это делают джигиты, воруя невест. Выбежал на пляж, кинулся, увязая в остывшем песке, в сторону, к напоминающим гробы лодкам, лежащим на металлических опорах днищем кверху, упал на колени перед первой попавшейся и стал заталкивать под нее Анну. Она тихо поскуливала, вяло сопротивлялась, кидала мне в лицо песок, и все же мы оба благополучно скрылись под надежной крышей. А главное — вовремя.

Я закрыл ладонью рот Анне, слегка приподнял ее голову, чтобы она могла все увидеть своими глазами. С парапета на пляж спрыгнул человек в курточке и темных брюках. Руки его были опущены в карманы. Не торопясь, глядя по сторонам, он подошел к двери медпункта, сдвинул марлю, вытянул руку с пистолетом вперед и дважды выстрелил. От каждого выстрела Анна вздрагивала, словно кто-то невидимый толкал ее в спину. Так же спокойно и неторопливо убийца спрятал пистолет в карман, повернулся лицом к морю, сплюнул под ноги, посмотрел в сторону Крепостной горы, затем — в нашу. Кажется, взгляд его остановился на лодках. Мы с Анной перестали дышать. Человек, снова опустив руки в карманы, медленно пошел в нашу сторону. Он понял, что вместо меня убил случайного человека? Он заметил нас? Я почувствовал, как напряглась шея Анны. Похоже, я невольно сдавил ее своими пальцами.

Не было уже никаких сомнений — убийца шел прямо на нас. Я очень медленно опустил руку на песок и сжал в кулаке полную горсть. «Какая глупость! — подумал я. — Это не поможет. Я даже не докину песок до его лица. Теперь ясно, почему лодки напомнили мне гробы».

Человек, не дойдя до нас шагов десяти, остановился, посмотрел по сторонам. Зачем он тянет? Свидетелей не будет — у него пистолет с глушителем, можно хоть всю обойму разрядить в нас — на набережной, где из каждого кафе несется музыка, никто не услышит. Мои нервы дошли до предела. Сейчас я очень хорошо понимал тех киногероев, которые рвали на груди рубахи и орали: «Стреляй, гад!»

Человек сплюнул — должно быть, это был такой ритуал — и пошел прямо на нас. Через несколько секунд его ноги в коричневых туфлях «инспектор» мелькнули перед нашими перекошенными лицами, и каблуки застучали по днищу лодки. Нам на головы посыпался песок. Еще два удара, затем металлическая опора, на которой стояла лодка, закачалась, тихо заскрипела, и все затихло.

Анна повернула ко мне лицо. К счастью, в темноте я не видел, какое у нее было выражение.

— Ушел? — одними губами спросила она.

Я беззвучно, по-пластунски вылез из-под лодки, посмотрел наверх, по сторонам. По набережной, удаляясь, плыли красные огоньки автомобильных габаритных фар.

— Ну что? — спросил я. — Уже согрелась? Больше не хочешь водки?

— Хочу, — прошептала Анна. — Зачем… зачем он выстрелил в него?

— Молчи, не спрашивай… Выть хочется… Вставай, надо уходить отсюда. Кнышу позвоним с «Горки». Там есть телефон. У убийцы много примет: ботинки, брюки, автомобиль. Его высчитают в полчаса…

Я не верил в то, что говорил.

Мы шли по темному пляжу молча. Анну шатало от усталости и водки. У нее не было сил даже плакать, и она время от времени лишь негромко всхлипывала. Я не мог разжать кулаки. Судорога скрутила их, превратив в булыжники. У меня перед глазами стояло лицо убитого спасателя с застывшим на нем выражением недоумения, будто он хотел спросить: ребята, за что?

— Я достану его… — бормотал я. — Я достану этого Лешика вместе с его Эльвиркой. Я раздавлю этих клопов. Я отрежу Малыгину уши и затолкаю их в рот Милосердовой. А потом отрежу ей голову и пришью к плечу Лешика. И этого сиамского близнеца мы похороним на том же симферопольском кладбище, под той же могильной плитой…

Да простит меня Господь за такие слова и мысли!

* * *

— Читай вслух! — попросил я, удобнее устраиваясь в автобусном кресле.

— А ты разве не спишь? — удивилась Анна.

— Нет, только делаю вид.

Ночь мы провели у Аркадия Демчука. Раскладушки он постелил нам в саду, среди безмолвных Венер и девушек с веслами, под широкой ветвью абрикосового дерева, сквозь которую просвечивали крупные звезды, похожие на спелые виноградины. Его сторожевой пес Билл слишком добросовестно нес службу и лаял до самого утра, почти не переставая, в связи с чем крепкого и глубокого сна у нас с Анной не получилось. В перерывах между метаниями в Билла очередного комка земли я впадал в дремоту, и меня терзали разноцветные кошмарики, по сюжету связанные с дорогим моему сердцу морем. Рано утром мы сели на автобус, следующий рейсом из Феодосии в Ялту, предварительно купив в станционном киоске свежие газеты. Анна принялась просматривать заголовки, но уже буквально через полминуты ахнула:

— Послушай, тут только про тебя и пишут! Я полулежал в кресле с закрытыми глазами, Анна читала вслух заметки с пометками «Срочно в номер!», «Сенсация недели», «По слухам и авторитетно», а я никак не мог поверить, что речь в самом деле идет обо мне.

— «Кому это выгодно?» Автор — какой-то Фисменович, — читала Анна. — «Вывод экспертной комиссии о том, что взрыв на яхте „Ассоль“ произошел в результате воспламенения электропроводки в непосредственной близости от баков с бензином, можно было поставить под безусловное сомнение только потому, что этой версии отчаянно придерживается официальный Симферополь. Я же склонен принять эту версию лишь по той причине, что комиссию создал и возглавил Виктор Гурули — человек, который в наибольшей степени был заинтересован в целостности и сохранности денег, предназначенных для выплат вкладчикам»… Вот гад, а? Врет и не краснеет!.. Ты еще не спишь? Слушай дальше…

— Это неинтересно, — перебил я. — Поищи что-нибудь про меня.

— Про тебя, про тебя, — забормотала Анна, перебирая газеты. — Вот про твоего друга. Обращение генерального директора АО «Милосердие» Виктора Гурули ко всем вкладчикам. «Дорогие акционеры! Счет жертвам нашего акционерного общества растет. Кому-то очень хочется, чтобы вы и в первую очередь свободолюбивый и гордый народ Крыма по-прежнему стоял у разбитого корыта. Кому-то очень выгодно, чтобы ваши кошельки были пусты, чтобы вы мечтали досыта наесться хлеба и чтобы свыклись с мыслью, что вы — быдло. Не надо напрягаться, чтобы отгадать эту нехитрую задачку. Это выгодно тем, кто сегодня стоит у власти. Они прекрасно знают: бедными зависимыми людьми управлять гораздо проще, нежели богатыми и свободными… » Сволочь! Вор!

— Что, там так и написано?

— Нет, это я от себя добавила. Дальше читать?

— Я же просил поискать что-нибудь про меня.

— А он и про тебя вспоминает. Вот: «Погиб мой друг — капитан яхты „Ассоль“ Кирилл Андреевич Вацура».

Я хмыкнул и покрутил головой.

— В самом деле сволочь. Валяй дальше!

— «Эта смерть останется на совести убийц, взорвавших яхту. Но лишь на очень короткое время. Считаю необходимым открыто объявить о том, что, не будучи уверенным в порядочности наших органов правопорядка и объективности следствия, которое, насколько мне известно, вряд ли будет начато, я своими силами создал специальную следственную группу из числа высококвалифицированных профессионалов и частных детективов. Эта группа уже работает… » Да-а, мы с тобой вчера на острове близко познакомились с этой группой. «Каждый час я получаю информацию о ходе следствия. Могу сообщить, что на след преступников мы уже вышли. И ведут эти следы в высокие государственные инстанции… » Послушай, Кирилл, за этот поклеп его же милиция со свету сживет!

— Кто конкретно? Честный и светлый, как солнышко, Володя Кныш?

— Нет, конечно. У Кныша силенок не хватит. Кто-нибудь повыше.

— А те, кто повыше, с Гурули за одним столом сидят и, прости, одних девок пользуют… Ну, чем этот соловей закончил?

— «Призываю всех акционеров „Милосердия“ теснее сплотить свои ряды. Не дадим себя ограбить! Не дадим себя обмануть! Построим свой дом, свою судьбу, свое счастье своими руками!» И факсимильная подпись.

— Послушай, Анюта, — сказал я, повернув голову, — в какой стране мы живем?

— Ты о России или Украине?

— Я о нашей бывшей советской стране.

— Тогда ответь мне: ты за коммунистов или Демократов?

— Анюта, разве можно делить людей по такой узкой классификации? Разве нельзя быть просто честным человеком? Ты посмотри, что происходит вокруг! Это же вся страна — Дикий Остров! Кучка подонков держит нас всех за баранов. Мы для них — стадо, тупое, покорное стадо. И вот один подонок вещает со страниц этой поганенькой газетенки про милосердие, про необходимость сплотить ряды, а бараны в своем большинстве верят ему, покорно идут под ножницы. С них стригут шерсть, а они благодарно блеют… А может быть, мы заслуживаем этого? Раз нет мозгов, то будем баранами…

— Я так понимаю, что вы тоже вкладчик? — отозвался какой-то словоохотливый гражданин в белой кепке с заднего сиденья. — Значит, наш человек? Правильно говорите? Всех их, гадов, утопить в море надо!

— Вы о ком, дяденька? — спросил я, повернув голову.

— Как о ком? О демократах, конечно!

— А я о вас. К сожалению…

Анна, пряча улыбку, отвернулась к окну. Ненавижу политиков. Ненавижу дураков. От них все беды на земле.

* * *

Она доставала из кармана джинсов и разглаживала на ладони долларовые купюры.

— Двести десять, двести тридцать, двести восемьдесят… Какая хорошая бумага! Сутки мокли в кармане, и ничего! Прогладить бы их утюжком.

— Тогда мы точно их не обменяем… Это, насколько я понял, все, что осталось от твоего алмазного колечка?

— Увы, — вздохнула Анна.

На многолюдном алуштинском автовокзале мы чувствовали себя вполне безопасно. Как выяснилось, на Барсучью поляну рейсовые автобусы не ходили, а частники отказывали нам по той причине, что въезд в дачную зону для посторонних был закрыт.

Анна все заглядывала мне в глаза.

— Кирилл, может быть, не поедем туда? Я отрицательно покачал головой.

— Пришло время возвращать долги. Я не успокоюсь, пока не разворошу тот муравейник.

— Тебя мало травили собаками?

— К черту собак! У меня не выходит из головы тот парень.

Анна поняла, что я имел в виду спасателя. В его смерти мы косвенно, а вернее сказать, напрямую были виноваты. Я мог смириться с жестокостью игры, в которую мы с Анной включились. Мое порочное сознание уже нормально воспринимало и попытку Лепетихи убить меня, и его труп на лестничной площадке, и агрессивный блеф «компьютерной компании» с Барсучьей поляны, и охоту вооруженной банды на Диком острове — все это выглядело вполне допустимыми ходами, соответствующими масштабу, динамике и высоким ставкам игры. Но вчерашнее убийство спасателя мой мозг не мог воспринять. По своей наивности я все еще верил в некий «кодекс чести», которому неукоснительно должен следовать даже самый опытный, с большим «стажем» киллер, и главный пункт этого кодекса гласил: не убивай всуе, а точнее, если можешь — не убивай. Подонок в новеньких туфлях «инспектор» убил спасателя просто так, от злости, что упустил нас с Анной; он стрелял в собственную ошибку, задевшую его самолюбие.

Анна понимала меня, но сейчас смотрела на вещи более реально.

— Хорошо, доберешься ты до Барсучьей поляны. — Она старалась говорить со мной терпеливо и спокойно. — А что потом?

— Я сожгу их двухэтажный сарай!

— Не успеешь. Тебя сожрут собаки. А сунешься в офис — нарвешься на пулю охранника. Частная собственность. Кроме эмоций, у тебя нет ничего — ни прав, ни оружия, ни цели… К тому же я не уверена, что Леша живет на той лесной даче. Скорее он крутится где-то рядом с Гурули или Милосердовым.

Она придерживала меня за руку, а я все вырывался, все норовил куда-то идти. Если бы ее не было, я бы уже натворил столько ошибок!

Наконец я выругался, сел на скамейку и покрыл голову носовым платком.

— Хочешь пепси-колы? — спросила Анна.

— Мне стыдно, — ответил я. — Никогда я еще не чувствовал себя таким беспомощным.

— Стыдно должно быть тем, кто по долгу службы обязан бороться с организованной преступностью.

Некоторое время мы с Анной молчали. Я смотрел себе под ноги, где валялось неисчислимое множество окурков, и думал о том, как же удавалось Шерлоку Холмсу выходить на след преступника, изучая подобный мусор. Анна, почувствовав, что я слишком увлекся самоуничижением, стала потихоньку выводить мой полет из пике.

— Ты рассказывал, что они выдают себя за производителей компьютерных программ?

— Ну? — буркнул я, не поднимая головы.

— Может быть, мне самой зайти к ним в офис, показать документы представителя московской торговой фирмы…

— Конечно, конечно! — перебил я Анну. — И еще черный парик надень! У тебя шпионофилия, милая! Если там все же окажется Леша и ты случайно попадешься ему на глаза, то тебя похоронят на Барсучьей поляне без гроба и могильной плиты.

Покусывая губы, Анна посмотрела на меня.

— Послушай, а зачем ты накрыл голову этим дурацким платком?

— Другого моя голова не заслуживает… Ба-а, какая встреча! — Не делая резких движений, я обнял Анну за плечи, прижал ее к себе, исподлобья глядя на дорожный перекресток.

— Что ты там увидел?

— Не крути головой! — ответил я. — Серебристый «БМВ». М— Да, у дурного ловца и зверь глупеет… Разворачивается…

— Ты мне можешь объяснить…

— Крокодил Альгис собственной персоной!

— Тот самый, кто вас отвозил на дачу?

— Тот самый… Интересно бы знать, это случайность, что он оказался здесь в это время, или нам закинули приманку?

Машина на малом ходу проехала мимо автовокзала. Альгис не крутил головой, смотрел только вперед, притормозил перед пешеходной «зеброй», пропуская людей, затем вырулил на улочку, ведущую на набережную, и «БМВ» вскоре исчез из виду.

— Может, за покупками. Или встретить кого-нибудь. Мало ли, — сказала Анна.

— Должно быть, так оно и есть, — произнес я, глядя в ту сторону, куда уехала машина. — За покупками. Молочко, творог, фрукты — программистам полезно. Они у компьютеров подолгу просиживают… Идем!

Анна шла за мной, не задавая вопросов. На ее смуглом от загара лице проступили тени — будто она наскоро и неумело наложила под глазами макияж. Раньше я этого не замечал.

На попутке мы добрались до Ялтинского шоссе. Дальше — по серпантину, ведущему в сторону Барсучьей поляны, пошли пешком. Анна скоро отстала. Она плелась посреди дороги, останавливаясь и отдыхая каждую минуту. Тот резерв, из которого она черпала силы на подвиги, иссяк. Я не торопил ее. Спешить, собственно, было некуда. Мы поднялись настолько, что одним взглядом могли окинуть пространство, разделяющее северный склон Аю— Дага и Алушту. Ялтинское шоссе серой нитью протянулось под нами. Каждая машина была хорошо видна, и даже слышен звук моторов. Отсюда мы могли заметить «БМВ» Крокодила, когда он будет еще в самом начале подъема.

Анна не просто села передохнуть — она упала в тень кипариса, в пружинистую желтую траву, лицом вниз, и в этом жесте не было ни демонстрации, ни стремления вызвать жалость. Я не стал ждать, когда она снова встанет, повернулся и побрел к ней.

Солнце прицепилось к верхушке кипариса. Я попытался его стряхнуть, но сверху посыпались лишь высохшие хвойные крестики. Они попали мне за ворот, прицепились к майке на груди и запутались в волосах Анны.

50

— Кирилл, а это затягивает, да?

— Ты о чем?

— О том, чем мы с тобой занимаемся.

— Нет, не затягивает. Просто хочется довести дело до конца. Правда, конца не видно.

— Ни конца, ни моря, ни гор… А может, плюнем на все и пойдем вниз?

— Рано, — ответил я, хотя солнце уже давно скрылось за волнистой каймой Роман-Коша, и черное небо во многих местах прогрызли маленькие звезды. Когда придет время пойти вниз, я не уточнил.

За весь день вверх по серпантину не поднялось ни одной машины. Мы бы умерли в своей засаде под кипарисом, если бы Анна не нашла неподалеку родник. Но после захода солнца мы стали умирать от голода.

— Твой Крокодил решил заночевать в городе, — сказала Анна. Она лежала на спине и смотрела на звезды. — А может быть, вообще уехал навеки… Что интересно — мы можем с тобой только строить предположения относительно этой «барсучьей» команды. Ничего конкретного мы о них не знаем… Ой, звезда упала!

— Надо было загадать желание.

— А я загадала.

— Сбудется, — уверенно ответил я.

— Правда?

— Сто процентов.

— Тогда я согласна еще часик поскучать здесь, раз мое счастливое будущее уже предопределено…

— Тихо! — перебил я ее и вышел на середину дороги, откуда хорошо просматривались освещенное фонарями шоссе и огни Алушты. За весь день я несколько раз делал подобные жесты, но всякий раз тревога оказывалась ложной, Анна уже привыкла к этому. Она продолжала лежать, мечтательно глядя на звезды, а я смотрел на два желтых светящихся пятнышка, прыгающих по серпантину. Наверх шла машина.

— Эй, кукушка! — крикнул я ей. — Бегом ко мне!

Анна не верила, что это едет серебристый «БМВ». Жалуясь на ноющие ножки, она медленно подошла ко мне.

— Занимай исходную позицию! — сказал я ей. — Только не надо стоять в такой позе, словно ты отработала смену на шпалопропиточном заводе.

— Лучше бы я отработала смену и пошла домой, — вздохнула Анна.

— Заправь майку в джинсы! — командовал я. — У тебя должен быть сексуальный вид.

— Для того чтобы у меня был сексуальный вид, мне как минимум надо раздеться. Но тогда он точно не остановится.

Я спустился с обочины в глубокий кювет и залег, чтобы меня не было видно с дороги.

По верхушке кипариса скользнул луч, и вслед за этим словно из-под земли на Анну выскочил «БМВ», разбрызгивая впереди себя свет, как поливомоечная машина воду. Мне показалось, что скорость у машины слишком велика, водитель не успеет затормозить и собьет Анну, если она не сойдет в сторону, но раздался пронзительный визг тормозов и вслед за этим — словесная тирада на естественном шоферском жаргоне:

— Какого черта ты стоишь посреди дороги? Если надоела жизнь, то иди лучше утопись!

— Прости, — ответила Анна. Она стояла в нескольких шагах от машины в свете фар, словно на сцене, потом сунула руки в карманы джинсов и достаточно вульгарной походкой пошла к Крокодилу. Я уже встал во весь рост и следил за ними из-за кипариса. Крокодил стоял ко мне боком, и я пока не мог незаметно подойти к машине.

— Откуда ты здесь взялась, кошка? — более ласковым голосом спросил Альгис. Он облокотился о крышу машины, вытащил из заднего кармана сигареты.

— Меня бросили, — растягивая слова, ответила Анна. — Угости сигареткой!

Она подошла к Крокодилу, двумя пальчиками взяла из его руки пачку.

— Кто ж это такую красотку бросил? — спросил Альгис, на всякий случай посмотрел вокруг и поднес к лицу Анны зажигалку.

— Мой дружок, — ответила Анна, раскуривая сигарету. — Мы с ним поцапались, и он прямо здесь высадил меня. И я не знаю, куда мне идти. Умираю — хочу чего-нибудь выпить… Послушай, у тебя случайно нет выпить?

Анна стряхнула пепел, вытянув руку с сигаретой в сторону, и совершенно непристойным движением застегнула верхнюю пуговицу рубашки на груди Альгиса. Меня даже передернуло. Где это она научилась таким манерам?

Альгис начал таять. Выпуская дым, как заводская труба, вверх, он с интересом рассматривал Анну, медленно ощупывая ее взглядом с ног до головы.

— А ведь ты не из робких, кошка? — спросил он. — Я прав? — И протянул руку к ее лицу.

Анна не успела ответить — Крокодил рухнул на капот «БМВ» от моего удара кулаком в голову. Я бил с хорошего положения и сделал довольно сильный замах, но Крокодил успел расставить руки в стороны и схватиться за дверцу, чем смягчил падение; я попытался вцепиться в его шею руками, но Альгис откинул меня ногами, спрыгнул с капота, молниеносно вытащил из-за спины пистолет и направил его в меня. Он оказался более ловким, чем я предполагал, и если бы сразу выстрелил, то все бы закончилось очень плачевно для нас с Анной. Но моя подруга, не ведающая страха, вовремя пришла на помощь. Она прыгнула на Альгиса, обхватила его руку с пистолетом, как мангуста — кобру, и рука Альгиса дугой пошла вниз. Прогремел выстрел, пуля взбила фонтанчик пыли у самых моих ног. Не дожидаясь, когда Крокодил прострелит почти новые кроссовки, одолженные мне Демчуком, я прыгнул на него и на этот раз достал до его шеи. Голова Альгиса гулко ударилась о крышку капота, по-моему, даже оставила там вмятину. Не позволяя Альгису оторвать затылок от крышки, я несколько раз впечатал кулак в его лицо.

Анна подобрала с асфальта пистолет. Она была возбуждена и желала продолжения расправы над врагом.

— Отойди! — крикнула она мне, нацеливая пистолет в голову Крокодила. — Сейчас он мне все расскажет!

Безграничной властью особенно неумело распоряжаются женщины.

Я рывком поднял Альгиса на ноги, выкрутил ему руку и снова опустил на крышку капота—на этот раз лицом вниз.

— Убери пистолет, — сказал я Анне, вытирая свободной рукой пот со лба, — И посмотри, не едет ли кто сюда.

— Считай, что ты уже покойник, — произнес Альгис, сплевывая красную слюну.

— Я уже давно так считаю, все не дождусь.

— Дождешься, — заверил Альгис.

Он знал меня и наглел: я побывал в его руках и потому не внушал страха. Мнение, которое сложилось у Альгиса обо мне, надо было менять радикально.

— Сейчас поедем в офис, — сказал я спокойно, но готовый добиваться выполнения своего приказа любой ценой. Крокодил этой интонации не заметил.

— Ничего у тебя не выйдет, — развязно ответил он. — Офис охраняется надежнее, чем зона. Обломаешь зубы. Это во-первых, а во-вторых, если я опоздаю на дачу хотя бы на три минуты, сюда нагрянут мои ребята. И они сделают тебе и твоей бабе больно.

Да простит меня Господь, я не сдержался. Развернул Крокодила физиономией к себе, схватил его, как свинью перед забоем, за уши и опустил несколько раз его лицо на свое колено.

Анна отвернулась, потом крикнула:

— Хватит, я не могу это видеть!

Я оттолкнул от себя слабеющее тело. Альгис повалился в пыль, прижал ладонь к расквашенному носу и губам.

— Это тебе за твое гостеприимство! — сказал я, сплевывая. — Но я даю тебе шанс исправиться. Сейчас поедем в офис.

— Я не должен был сегодня заезжать на поляну, — невнятно и ненамного вежливее ответил Альгис. — Я выезжал за продуктами, пойми ты это своими мозгами!

Он отнял ладонь от лица, рассматривая кровь. Я не узнавал себя. Раньше я был намного терпимее к таким людям и такой манере разговора. Я взял Альгиса за грудки, кинул его на машину.

Он ударился головой о лобовое стекло, но не разбил его, лишь вымазал в крови. Еще несколько раз я ударил его головой по крышке капота.

— А это тебе за собак!

Анна схватила меня сзади за воротник и принялась оттаскивать от Альгиса.

— Прекрати, ты убьешь его!

Но я уже иссяк, злость улеглась. Оставив Альгиса лежать на капоте, я открыл заднюю дверцу машины и стал выкидывать картонные коробки и ящики с сиденья. Там в самом деле были продукты — копченые колбасы в золотистой упаковке, головки сыра, овощи, яйца, пучки зелени, «шайбы» с селедкой. Я добрался до последней коробки и стащил ее на асфальт. Под ноги вывалились цветные мелкие коробки всевозможных размеров. На продукты это не было похоже. Анна наклонилась, рассматривая упаковки.

— Дискеты, картриджи… А это тонер для ксерокса… Вот еще дискетки — раз, два, три, четыре коробки по сто штук! Они их на зиму солят, что ли?

— Собери все эти компьютерные причиндалы и поставь коробку в машину, — сказал я Анне, затем перевел взгляд на Альгиса: — Садись за руль!

На этот раз он подчинился молча и сразу, лишь кинул взгляд на продукты, лежащие на асфальте.

Анна села на заднее сиденье рядом с коробкой. Чтобы Крокодил не слишком пялился на нее в зеркало, я разбил его булыжником. Так нам будет спокойнее и водитель будет послушнее. Я развернулся лицом к нему, оперся спиной о дверцу, ноги поставил рядом с рычагом передач.

— Погнали пчел в Одессу, мафиози! — сказал я.

Анна нежно постучала стволом пистолета по затылку Альгиса.

— Дядя, я тут, — напомнила она о себе и об оружии.

Кажется, до Крокодила дошло, что на свете есть много всяких разнополюсных сил и противодействий, помимо той, которая обитает на лесной даче Татьяны Сысоевой. И этот элементарный закон физики, судя по всему, стал для него открытием.

51

Этот поселок отличался от прочих дачных поселков тем, что здесь не было слышно лая собак. Казалось, что божественная тишина исходит от отвесных, скупо освещенных холодным лунным светом скал. Под ними, словно скальные гребни, возвышались пирамидальные крыши белокаменных домов, похожих на миниатюрные средневековые замки. Многие из них были мрачны и темны, в некоторых багровыми тонами светились узкие окошки, застекленные витражами, закованные в литые черные решетки.

Альгис сбавил газ и медленно покатил по центральной улочке, вымощенной булыжником. Он правил одной рукой, а второй прижимал платок к разбитому лицу. Анна, чувствуя себя неуютно среди скал и домов, подчеркивающих ничтожность и беззащитность человека, на всякий случай приставила ствол пистолета к затылку Альгиса. Мне же показалось, что девчонка, даже вооруженная «Макаровым», не вызовет у нашего водилы достаточно сдерживающих рефлексов, и я взял пистолет у Анны и, ни слова не говоря, сильно ткнул стволом под ребро Крокодилу. Угрозы и предупреждения в этой ситуации мало что значили. Надо было поддерживать имидж жестокого, готового на все человека — это всегда больше впечатляет.

Офис заметно отличался от соседствующих каменных замков. Это была маленькая копия лесной дачи — двухэтажный домик с белыми, выкрашенными известью стенами, деревянной лестницей, ведущей на крыльцо с козырьком, украшенным резными карнизами, с окошками, наглухо закрытыми ставнями. Совершенно нелепым элементом этой архитектурной конструкции начала века была белая тарелка спутниковой «Кросны», висящая над красной черепичной крышей словно НЛО.

Альгис остановил машину в нескольких шагах от лестницы, хотел отключить свет фар, но я перехватил его руку, продолжая рассматривать дом. Ни высокого забора, ни колючей проволоки, ни вооруженных до зубов охранников. Крокодил словно прочитал мои мысли:

— Охрана внутри.

— Сколько человек?

— М-м-м… Один.

Я с недоверием взглянул на Альгиса.

— Что ж так негусто?

— Тут дело не в количестве охранников. Перед тем как открыть нам двери, он обязательно позвонит на лесную дачу. Это сразу вызовет подозрение.

Не думаю, что Альгис в эти минуты говорил неправду.

— Разве ты не имеешь права войти сюда? — спросил я.

— В такое позднее время я сюда никогда раньше не приезжал.

— Выгрузить товар — разве это не естественная причина?

— Товар я завожу сюда с началом работы…

Если сейчас зайду в дом, это вызовет подозрение, — повторил он.

Я отключил фары. Несколько секунд мы неподвижно сидели, привыкая к темноте.

— В принципе мы можем мирно расстаться с тобой, — сказал я, — если ты будешь хорошо себя вести и ответишь на все мои вопросы.

— Я попробую, — ответил Альгис и пожал плечами.

— Где Малыгин?

— Не знаю. Я не видел его с тех пор, как вы уехали с ментами. Скорее всего он в Москве, при Милосердовой.

— Какую роль вы отвели ему? Он кто, любовник Эльвиры или киллер? А может быть, то и другое?

Альгис усмехнулся — распухшие губы шевельнулись, и это напомнило гримасу боли.

— Не знаю, любовник он или козел… Мне кажется, Милосердова использует его для самой дурной работы. А он соглашается на все. То, что он пас тебя, — это так, мелочь.

— Милосердова в последние дни не появлялась здесь?

— Нет, она в Москве.

— Естественно, вместе с деньгами?

— Насчет денег меня не информируют.

— Где Гурули?

— Не знаю. Может быть, в Ялте, может, в Симферополе. Он здесь давно не появлялся.

— За мной охотятся. Чьи это люди? Сысоевой?

— Вряд ли. Сысоева этим не занимается. Тебя рано или поздно убьют люди Гурули.

Он сказал «убьют» настолько уверенным тоном, что мне стало не по себе.

— Но Лепетихе звонила и заказывала убить меня Сысоева?

— Это был заказ Гурули. Она его просто озвучила.

— И она же потом убила Лепетиху?

— Возможно. Она больше Гурули заинтересована, чтобы на офис не упала тень.

— А чем еще занимается твоя хозяйка?

— Компьютерами… Я не вникал подробно. Тонкая материя.

— Жаль. Если бы вник, то, может быть, не было бы необходимости заходить в офис… Ну что ж, выходим!

Я отщелкнул из рукоятки пистолета магазин, убедился, что в нем достаточно патронов, и вогнал его на прежнее место. Альгис в нерешительности топтался у задней дверцы, а когда Анна вышла из машины, потянулся за коробкой, но я остановил его.

— Коробку возьмет она, — и кивнул на Анну.

Анна обратила на меня недоуменный взгляд.

— Давай, давай, милая, — ответил я. — Ты понесешь коробку, я — пистолет, а Альгис — свои грехи. У каждого свой крест.

Почувствовав, как спину гладит ствол «Макарова», Альгис опустил руки, затолкал платок в карман брюк и стал медленно подниматься по лестнице. Мы с Анной — следом за ним.

— Как зайдешь, — тихо сказал я ей, — вырони коробку у ног охранника.

Она кивнула. Мы поднялись на крыльцо к обитой железом двустворчатой двери с глазком, над которой тускло светила лампочка. На последних ступенях Альгис едва передвигал ноги и, возможно, не дошел бы до двери вообще, если бы я не двинул его кулаком по пояснице, чтобы приободрить.

— Смелей! — ласково сказал я ему. Альгис вытянул руку вверх, нащупал кнопку спрятанного за облицовочной доской звонка и надавил на нее. Из-за двери донеслось приглушенное бульканье мелодии. Звонить пришлось несколько раз, пока наконец не лязгнул замок. Но металлическая дверь не открылась — по-видимому, она была двойной. Глазок загорелся маленькой лампочкой.

— Альгис, ты? — раздался изнутри сонный мужской голос.

— Да, я, — ответил Альгис не своим голосом и покосился на меня. Он вел себя как нашпигованный шпаргалками двоечник на экзамене. Анна переступила с ноги на ногу. Она устала держать коробку.

— А чего это тебя в такое время принесло? — спросил охранник, не торопясь открыть дверь.

— Дискеты надо выгрузить, — ответил Альгис и очень неестественно кашлянул.

Заскрежетал засов, дверь приоткрылась. Немолодой охранник с помятым от сна или пьянства лицом глянул на нас.

— Кто это с тобой? — спросил он, на всякий случай закрывая собой проход.

— Приятели, — ответил Альгис. — Помогают…

«Нет, — подумал я, — он не хочет, чтобы мы с ним расстались мирно. Он не старается, он отвратительно врет, а ведь наверняка может делать это лучше».

— Я позвоню хозяйке, — ответил охранник, подозрительно глянув на нас. — Разрешит — впущу.

В одно мгновение я понял, что произойдет дальше. Охранник снова закроет дверь, позвонит на лесную дачу, скажет, что ни с того ни с сего приперся Альгис с незнакомыми мужиком и бабой. Сысоева, если не полная идиотка, сразу догадается, кто такие «мужик с бабой». О последствиях не хотелось думать.

Мне оставалось лишь кинуться на дверь с отчаянной решимостью, пробить ее своей головой, но положение спасла Анна. Не дожидаясь, когда охранник закроет дверь, она выпустила из рук коробку. Та упала у самого порога, упаковки с дискетами вывалились к ногам охранника. Закрыть дверь, не раздавив коробки, уже было невозможно.

Анна ойкнула, присела на корточки и стала торопливо подбирать товар с пола.

— Раззява! — выругался я, хотя было бы логичнее сделать это Альгису. — Руки у тебя не к тому месту пришиты!

Охранник вдруг пожалел Анну:

— Ну что вы девчонку обижаете!.. Бывает! — И наклонился, чтобы помочь.

От удара рукояткой пистолета по затылку он на секунду застыл, будто прислушивался к своим ощущениям, медленно оперся руками о пол, словно, уподобляясь гигантской жабе, хотел запрыгать, и уткнулся лицом в пол. Анна, перешагивая через него и рассыпанные коробки, первой прошла в дверь. Я подтолкнул Альгиса, который, кажется, уже плохо ориентировался в пространстве и не знал, куда ему идти.

Охраннику я немного повредил кожу на темечке, но в общем он легко отделался. Пока он не пришел в себя, я заклеил ему рот и перемотал руки, заведенные за спину, скотчем. Анна подобрала с пола оставшиеся дискеты и картриджи, закрыла входную дверь на засов, кивнула на коробку и сказала Альгису:

— Бери, теперь твоя очередь.

Крокодил, все глубже погружаясь в состояние прострации, не сразу понял, чего от него хочет Анна. Он поднял коробку с пола и, не зная, что с ней делать, поставил ее на прежнее место. В это время неожиданно загудел зуммер телефона.

Мы все замерли, глядя на телефон-трубку, закрепленный на стене.

— Кто это может быть? — спросил я у Альгиса.

— Это телефон прямой связи.

— С лесной дачей?

— Да. Охранник обязательно должен ответить.

После короткой паузы зуммер снова загудел. Альгис, кажется, повеселел, заметив наше с Анной замешательство.

Я направил на Крокодила пистолет. Телефон замолчал.

— Не думаю, что у тебя есть основания для оптимизма. Ты вряд ли очень нужен своим хозяевам, а мне тем более, — сказал я. — Если сейчас сюда нагрянут «быки», мы будем прикрываться тобой как зонтиком от брызг. Поэтому в твоих интересах, чтобы мы ушли отсюда как можно быстрее.

И все-таки Альгис снова обрел уверенность в благополучном исходе дела. Кажется, по его распухшим губам пробежала тень улыбки.

— Куда нести коробку? — спросил он.

— Где кабинет Сысоевой? — задал я встречный вопрос и посмотрел наверх.

Мы стояли в тесном коридорчике, слабо освещенном настенным бра. На второй этаж вела деревянная лестница. За ней и справа от нее находились две двери.

— Нет, — понял мой взгляд Альгис. — Наверху склад и комната для ремонта. У Сысоевой, собственно, нет кабинета. Все работают в одной комнате.

Охранник негромко промычал. Анна присела возле его головы.

— Очнулся, — сказала она.

Я показал глазами на дверь, обитую черным ледерином, и спросил Альгиса:

— Здесь?

Тот кивнул, взялся за ручку. Дверь была заперта.

— Где ключи? Альгис пожал плечами.

— Скорее всего у Сысоевой.

Он отводил взгляд. Он говорил неправду.

— И если в той комнате вдруг загорится проводка, — сказал я, подходя к нему почти вплотную и упираясь в его тугой живот стволом пистолета, — то охраннику ничего не останется, как звонить на дачу и ждать, когда Сысоева привезет ему ключи?

— Не знаю! — с вызовом выкрикнул Альгис.

— Обыщи этого несчастного, — сказал я Альгису, кивая на охранника и снова теряя самообладание. Палец, лежащий на спусковом крючке, немел от желания надавить на него.

Альгис со вздохом опустился на колено, вяло провел рукой по спине и заднице охранника.

— Ничего нет.

Я оттолкнул Альгиса в сторону. Он попятился спиной и сел на ступеньку лестницы. Не сводя с Крокодила глаз, я проверил карманы охранника и вытащил связку ключей. Чувство ненависти, как и любви, требует разрядки. Вынашивать его долгое время по силам только толстокожим флегматам. Я родился с оголенными нервами, поэтому ненавидеть и любить научился сразу.

— Не надо! — крикнула Анна, понимая, что я готов выстрелить в ухмыляющуюся физиономию Альгиса, и схватила меня за руку. — Не это сейчас самое главное!

— А ведь права, черт возьми! — произнес я, не без усилия опуская руку с пистолетом. — Ты зря тянешь время, Альгис. И очень скоро убедишься в этом.

Анна уже открывала замок черной двери.

Альгис продолжал сидеть на ступеньке с искаженным лицом, словно напоролся ягодицами на гвоздь и теперь не мог оторваться.

— Входи! — сказал я ему, когда Анна настежь отворила дверь.

Альгис зашел и, повернувшись к нам лицом, встал посреди большой комнаты. Вдоль стен буквой П тянулся ряд столов, на них матово отсвечивали серыми экранами мониторы компьютеров. В углу, приставленные друг к другу, возвышались два сервера; пучки кабеля черными змеями связывали все системные блоки в единую сеть. У единственного широкого окна, завешенного тяжелыми шторами, стоял прямоугольный аквариум с подсветкой и прибором для подачи воздуха; аквариум мелко дрожал и гудел, и заторможенные рыбки, прячущиеся среди лент салатовых водорослей, лениво помахивали плавниками, напоминая узкие листья, колышущиеся на легком ветру.

— Какая прелесть! — негромко воскликнула Анна.

Я думал, что она имеет в виду рыбок, но моя подруга испытывала профессиональный восторг, рассматривая компьютер, стоящий у самой двери.

— Лицом к стене! — приказал я Альгису и с нескрываемым удовольствием несильно двинул его кулаком в спину. Крокодил встал в угол. Он сунул руки в карманы и привалился к стене плечом, словно подчеркивая, что, вопреки моим усилиям, сохраняет достоинство.

— Где-то здесь должен быть общий рубильник, — сказала Анна. Глаза ее возбужденно блестели. Она почувствовала себя в своей стихии.

Справа от двери я нашел черную пластиковую коробку с пусковой кнопкой и надавил на нее. Анна щелкнула тумблером на боку сервера. Он утробно загудел, заурчал, и монитор, стоящий на нем, засветился голубым светом. Анна села на крутящееся офисное кресло у центрального компьютера, включив и его. Казалось, что она вмиг забыла обо мне, о Крокодиле, стоящем, как провинившийся школьник, в углу, и полностью переключилась в мир символов, цифр и букв, которые выводил экран монитора. Сейчас она напоминала мне опытного пилота, готовящего к старту огромный лайнер.

— Ну, что там? — спросил я, заглядывая через ее плечо на экран.

— Очень интересно, — ответила Анна, пробегая пальцами по клавиатуре. — Мне кажется, если, конечно, я не ошибаюсь, что здесь работает бригада очень опытных и своеобразных программистов… Встроенный модем… Выход на глобальную сеть…

Я не понимал Анну и не мог проследить за ходом ее мыслей. В области информатики я был неандертальцем и надеялся только на опыт и знания моей подруги. Подошел к окну, отдернул штору. Как и следовало ожидать, снаружи окно было закрыто решеткой. Я распахнул настежь обе оконные створки, встал на подоконник, чтобы лучше рассмотреть, как крепится решетка. Света было мало, но все же я заметил, что она схвачена по углам металлическими скобами, вбитыми прямо в оконную раму.

Я осмотрел весь компьютерный зал, шкафы и ящики столов и нашел то, что мне было нужно, — пассатижи и молоток.

— Кирилл! — крикнула Анна, не отрывая глаз от экрана. — Я так и думала! А какие, интересно, у тебя соображения по поводу деятельности этой милой компании?

— Я думаю, — ответил я, выбивая молотком первую скобу, — что они с какой-то целью тыкают пальцами в клавиши, как это сейчас делаешь ты.

— Правильно, — ответила Анна. — Они тыкают пальцами в клавиши и создают небольшие, но очень хитрые программки… Сейчас я проверю эти файлы AlDS-тecтом.

— На что проверишь?

Анна не стала тратить время на бесполезные объяснения, и ее пальцы снова побежали по клавиатуре. Я ухватил скобу пассатижами, надавил, выдергивая ее, как больной зуб.

Анна вскочила с кресла, взяла с соседнего стола лист бумаги и стала списывать с экрана цифры.

— Неужели? — произнесла она. — Это даже круче, чем я предполагала. Целый пакет программ-взломщиков! Наш программист рассказывал, что это теоретически возможно. Но чтобы обнаружить эти программы в такой дыре!..

— Выражайся, пожалуйста, яснее! — сказал я Анне, снимая вторую скобу. Теперь решетку, подобно трапу, можно было откинуть вниз и использовать, как лестницу. Я посмотрел на часы. Прошло двенадцать минут с того момента, как включился телефонный зуммер. Я мысленно пробежался по дороге, соединяющей дачу с офисом. Даже если люди Сысоевой уже выехали, то они вряд ли смогут добраться сюда быстрее чем за полчаса — грунтовка плюс ночь.

— Подожди! — ответила Анна. Мне показалось, что она уже касалась кончиком носа экрана. Альгис, повернув голову, искоса наблюдал залей. Я спрыгнул с подоконника.

— Пора закругляться, — напомнил я.

— Отстань! — сказала, как отрезала, Анна. Она увлеклась и забыла, где мы находимся.

Мне было тревожно. Из открытого окна струился прохладный ночной воздух и, словно отдаленный водопад, шелестело широкими фигурными листьями инжирное дерево. Может быть, я внушил себе, но сквозь этот шум мне послышалось, что где-то далеко надрывается на подъеме автомобиль.

— Анна, — повторил я и коснулся ее плеч, — давай прихватим с собой коробку с рабочими дискетами. Потом что-нибудь из них выудим.

— Они все заражены, — коротко ответила Анна.

— Что?! — не понял я.

— Хватай карандаш! — властно крикнула мне Анна. — Переписывай все эти реквизиты!.. Нет, ты представляешь! Несколько программ запускаются через сеть, и они взламывают все системы защиты: расшифровывают пароли, коды, и бригада получает доступ к любой секретной информации и банковским счетам.

— Подожди! — попытался я приостановить ее словоизлияния. — Вот эту ерунду на второй строке тоже переписывать?

— Все переписывать! — крикнула Анна. Сейчас она командовала парадом, и я не мог ей не подчиниться.

— Хакеры! — продолжала она, меняя окна на экране, как кинокадры. — Компьютерные воры! Причем воры высочайшей квалификации! Они снимают финансовые счета с различных банков, куда удается заслать вирусов-взломщиков, переводят деньги на счет своего банка, а потом специальными программами разрушают всю информацию о взломе. Их практически невозможно высчитать! Вот тебе и Барсучья полянка в Крымских горах!..

Когда я краем глаза заметил в дальнем углу комнаты движение, было уже поздно. Стул, описав под потолком дугу, врезался в меня, ударив ножками в спину и голову. Я успел лишь прикрыть локтем лицо, но удар был настолько сильным, что я не удержался на ногах и вместе с обломками стула, развалившегося на моих плечах, упал на Анну, сбивая и ее с кресла. Падая, я выстрелил туда, где стоял Альгис, но промахнулся. Крокодил, демонстрируя необыкновенную прыть, взвился в воздух и со сдавленным криком добавил мне ногой в голову. Будь он одет не в кроссовки с мягкой подошвой, а в тяжелые десантные сапоги со стальными набойками, башка моя треснула бы, как грецкий орех в дверной щели. Путаясь в обломках стула и мешая друг другу подняться на ноги, мы с Анной оказались в самом невыгодном положении, какое вообще можно было предположить в нашей ситуации. И Альгис неплохо им воспользовался.

Очередным ударом ноги он выбил из моей руки пистолет, кинулся следом за ним, но тотчас остановился — понял, что не успеет добежать до него и тем более выстрелить; развернулся и снова взвился вверх, намереваясь столь же эффектным каратистским приемом опять свалить меня. Но тут-то я достал его ножкой от стула, которая почему-то оказалась у меня в руках, и сильным ударом подсек обе его ноги. Крокодил упал на спину, инстинктивно выкинув руки под себя, смягчая приземление. Он не смог прикрыть лицо, и тяжелая угловатая палка с лаковой пропиткой с хрустом сломала Крокодилову переносицу. От такого удара я бы, наверное, сразу откинул ноги, но Альгис, словно в него вселилась сатанинская живучесть, легко вскочил на ноги и попытался свалить меня ударом кулака справа. После близкого знакомства моей головы с его ногой моя реакция несколько ослабла, и все же я сумел вовремя подставить локоть, отбивая летящий в меня кулак, а когда мне открылась лоснящаяся, смуглая от загара и покрытая щетинкой челюсть Альгиса, я вложил в ответный удар всю силу, на которую еще был способен.

Такого результативного удара я не видел даже в кино. Альгис пролетел спиной над Анной, которая с чумными глазами все еще сидела на полу, и с диким криком врезался головой в экран монитора. Раздался короткий хлопок, звон разбитого стекла, монитор задымил, брызгая искрами. Остатки экрана острыми зубами впились Альгису в щеки, словно его голову наполовину заглотнуло кровожадное чудовище. Ноги Альгиса стали танцевать по обломкам стула и осколкам стекла. Анна отскочила в сторону, с ужасом глядя на Крокодила, который, выгнувшись дугой назад, пытался снять с головы страшный дымящийся шлем.

— Уходим! — крикнул я, хватая Анну за руку.

Она подняла с пола пистолет и следом за мной запрыгнула на подоконник.

52

Едва мы успели спуститься по решетке вниз и, пригнувшись, нырнуть в плотную тень инжирного дерева, как услышали скрип автомобильных тормозов, хлопки дверей и топот ног. Кто-то громко постучал в дверь на крыльце, затем, кажется, добавил ногой.

Хорошо, что офис не был огорожен забором, и мы, стараясь не задевать низкие ветви фруктовых деревьев, беспрепятственно уходили в ночь, наполненную треском цикад, пока путь нам не преградила скальная стена.

Мы, насколько смогли, поднялись наверх и, лежа на холодной каменной площадке, стали наблюдать за офисом. Рядом с входной лестницей стояли две легковые машины — девяносто девятый «жигуль» и серебристый «БМВ», на котором мы приехали. Иномарку внимательно и осторожно осматривали двое мужчин, открывали дверцы, багажник и капот, заглядывали под днище, стучали ногой по колесам. Еще один человек курил, стоя перед железной дверью в свете тусклой лампочки. Четвертого я узнал по коренастой фигуре и коротким кривым ногам. Это был Самуил. Он торчал поодаль, шагах в пятидесяти от офиса, и, кажется, говорил в трубку радиотелефона.

До нас долетел знакомый лязг засова, и мы увидели, как открылась дверь офиса. Оказывается, на «жигуле» примчались пятеро. Пробираясь через сад, мы не заметили, как один из мужчин влез по решетке в окно офиса. Он и открыл дверь изнутри.

Я не видел лица Анны, но слышал рядом с собой ее частое дыхание. Она была взволнована, конечно, тем, что нам пришлось пережить и узнать за последние полчаса. Я же был больше озабочен проблемой возвращения в цивилизованный мир.

Через минуту из дома на крыльцо вышел охранник, с которым я так негуманно поступил. Должно быть, на нервной почве он все время как-то странно двигал руками, словно отдирал от них что-то невидимое, как алкоголик стряхивает с себя зеленых чертиков. Следом за ним под руки вывели Крокодила. Монитора на его голове уже не было, но лицо Альгиса, даже в слабом свете лампочки, блестело от крови.

Вскоре под нами среди деревьев вспыхнули огни фонарей. Похоже, что нас принялись искать по-настоящему. Анна нащупала в темноте мою руку и крепко сжала ее. Ей было страшно. Она устала. Этим движением она умоляла меня не испытывать больше судьбу и как можно быстрее уносить отсюда ноги.

Не выпрямляясь в полный рост, я отполз назад и стал рассматривать стену, залитую голубоватым лунным светом. При наличии трех десятков метров веревки, десятка крюков и карабинов взобраться на эту стену было бы делом элементарным даже для Анны, привыкшей передвигаться только по горизонтальной плоскости. За неимением страховки приходилось рассчитывать только на везение — Анна была спортивной девушкой, весьма отважной, но малоопытной, а этого набора качеств было вполне достаточно, чтобы быстро распрощаться с жизнью.

Я потянул ее за ногу. Пятясь, она подползла ко мне и неожиданно обняла за шею и крепко поцеловала. «Плохой признак», — подумал я. Запас ее женского мужества, извините за каламбур, иссяк. Женщина хочет любви и ласки, когда подсознательно ищет защиты.

«Плохой признак? — размышлял я над своим выводом, когда мы отыскали темный, как шахта, камин с гладким, отшлифованным весенними и дождевыми потоками дном и пошли по нему вверх. — Что ж плохого в том, что Анна, вопреки всему, остается женщиной, что способна, как прежде, по-женски чувствовать и реагировать на эту жизнь? Мне, конечно, было бы лучше, чтоб на ее месте оказался мужик, умеющий, как и я, в нужном месте и в нужное время ломать челюсти». Мне было бы лучше? — Подай мне руку, — попросила Анна. Увлекшись, я забыл о ней. Она не поспевала за мной. Мужик бы поспевал. Он, возможно, смог бы вытащить меня отсюда на себе. А вот Анна, если, к примеру, меня бы ранили, не смогла бы… Господи, о чем я?!

Я даже остановился, и Анна, не заметив этого, уперлась головой мне в поясницу. «О чем я думаю? — мысленно повторил я. — Чистейшей воды бред! Логика безнадежно больного, порочного и примитивного человека! С бабой хуже потому, что она не затащит меня на гору на себе!

Ха-ха! Я уже не могу думать о жизни иначе, как о перманентно происходящих мордобое, убийствах, стрельбе, взломах, угонах и опять мордобое, убийствах… »

— Чего ты все время хмыкаешь? — спросила Анна.

«Но ведь я сам, по своей воле не хочу расстаться с этой стороной жизни, — думал я. — Как будто не существует нормальной стороны, где царят другие законы и другие отношения между людьми. Мне как будто не хватает времени подумать о своем будущем, будто криминальный мир — это мой крест, который я почему-то должен нести на себе до скончания своего века. Кто сказал, что я должен этим заниматься? Я! Я сам втемяшил себе в голову, что это мой удел, мое призвание, моя вечная вредная привычка. Глупость! У меня есть дом, у меня есть желание ловить рыбу, копать землю, водить яхту, иметь семью, в конце концов! У меня есть женщина, которая любит меня уже много лет… »

Я остановился и повернулся к Анне.

— Ты чего? — спросила она.

Я приподнял ее под руки и поставил на маленькую ступеньку, выточенную в камне водой. Места на ней было мало, и Анна встала на цыпочки. Я обнял и поцеловал ее, как сделала она полчаса назад.

— По-моему, пора ставить точку, — сказал я.

* * *

Крохотный бронзовый жучок, словно оживший и сбежавший с брошки, пытался по хвойной игле добраться до неба. Оно было низким, даже гребня Роман-Коша не было видно из-за облаков, но все равно бесконечно недостижимым для красивой нелетающей букашки, весь смысл жизни которой сводился к безнадежным попыткам подняться выше всех…

Я смахнул жука в траву, чтобы он вследствие особого усердия не свалился на лицо спящей Анны. Было около шести утра, точнее, мои часы показывали 5. 47. Но времени суток и вообще времени здесь как бы не существовало. Под балконом, на котором мы спали, должно было ослепительно сверкать гигантским зеркалом море, а лес на склонах горы — напоминать мягкий ворсистый ковер, по которому нестерпимо хотелось бы пройтись босиком, а по прибрежным холмам должны быть раскиданы белые кубики домов Алушты, и каждое окно, словно крохотный кристалл, — лучезарить отраженным светом. Но всего этого не было. Сразу под нами — казалось, можно дотянуться рукой, — покачиваясь, киселем сползая со склонов, беззвучно дышало матовое море облаков. Оно отрезало от нас весь мир, оставив нам небольшой клочок альпийского луга с давно высохшей травой и белыми угловатыми камнями, торчащими, словно зубы древних ящеров. И на этом бесцветном, лишенном звуков и какого-либо движения диком острове мы были втроем: Анна, я и бронзовый жук, спрятавшийся где-то рядом.

Я выдернул травинку и провел ею по щеке Анны. Она, не открывая глаз, тихо спросила:

— Где мы?

— На Роман-Коше.

— Не хочу Роман-Коша, — ответила Анна, поворачиваясь на бок и поджимая ноги, как делают во сне дети. — Расскажи лучше про точку.

— Про какую точку? — не понял я.

— Про ту, о какой ты вчера начал говорить. Я провел по ее лицу ладонью. Она прижала ее сверху своей.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Анна дышала тихо, ровно и глубоко. Казалось, она опять уснула.

— И прошу тебя стать моей женой… Теперь-то Анна открыла глаза, внимательно посмотрела на меня и отрицательно покачала головой. В ее волосы вплелись несколько травинок и похожие на блестки короткие иголки можжевельника.

— Нет. Дудки! Мне нужен нормальный муж, а не частный детектив, на которого охотится весь преступный мир Крыма.

— Но я же сам сказал, что пора ставить точку, — начал оправдываться я.

— Большую-пребольшую? — не поверила Анна, встала, потянулась и зажмурилась, как сытая и выспавшаяся кошка, хотя мы были голодны и тем более не выспались.

— Да.

— Жирную-прежирную?.. Надо подумать.

— Даю минуту, — сказал я и засек время по часам.

— Минуту?! — воскликнула Анна. — Я несколько лет ждала, когда ты насытишься своими психическими приключениями, а сам даешь мне всего минуту? Даже и не мечтай!

— Ну что ж, — сказал я со скрытой угрозой в голосе и негромко зарычал. — Тогда я вырву у тебя согласие силой!

Анна не успела позвать на помощь мамочку, как я повалил ее в траву и накрыл сверху собой. Анна дралась как дьявол. Она здорово исцарапала мне руки до локтей, искусала губы и изрядно оттянула правое ухо.

— Ну что? — сказал я, когда немного отдышался. — Сдаешься?

— Ни за что! — мужественно ответила Анна из-под меня, сдувая со лба челку.

— Ну ладно! — пригрозил я, и мы снова покатились по траве. В эту минуту неожиданно грянул гром, и на нас низверглись потоки воды. Дождь быстро охладил наши разгоряченные тела, мы отпустили друг друга, раскинули руки, глядя в молочную бесконечность, и стали ловить капли ртами. Одежда моментально потемнела от влаги, тяжелые капли с треском разбивались о грудь, словно о сырой бетон. Вокруг нас зашумели ручьи, устремляясь между камней вниз.

Дождь закончился столь же внезапно, как и начался. Слой облаков над нами быстро прохудился, из образовавшегося окна брызнул солнечный свет. Через считанные минуты от нашей одежды повалил пар.

Мы босиком и в обнимку шли по альпийскому лугу неизвестно куда. Размягченная от влаги трава пружинила под нашими ногами, словно мы шли по огромному батуту.

— Я только найду Лешика, — говорил я Анне, — и на этом ставлю точку.

Анна вздыхала и отвечала:

— Так я и знала. Нет, ты никогда не поставишь точку. Ты найдешь Лешика, потом тебе понадобится разыскать какого-нибудь Вошика, потом Дерьмошика, потом еще кого-нибудь… Так будет продолжаться до бесконечности. А кончится все тем, что тебя убьют в собственном подъезде и я останусь вдовой.

Я обнимал ее за плечи и ласково шептал на ухо:

— Нет, этого не будет! Я везучий, у меня очень влиятельный ангел-хранитель. Он с Господом Богом на «ты». Он не допустит…

— Болтун, — тем же грустным тоном отвечала Анна.

Так мы брели до обеда, спустились на северный склон Роман-Коша и по нему дошли почти до Ангарского перевала. Едва Анна подняла руку, первый встречный троллейбус, идущий в Симферополь, остановился рядом с нами. Мы с наслаждением развалились на заднем сиденье, вытянув гудящие ноги, и опять вернулись к трудной теме. Анна первой начала этот разговор:

— Эти «барсуки» загребают деньги всеми доступными способами. Сначала Милосердова распространяла свои дурацкие акции, а потом вместе с деньгами свалила к брату в Москву. Затем Гурули с твоей помощью начал оживлять «Милосердие», чтобы снять с идиотов второй урожай. А бригада хакеров тем временем чистила чужие счета по компьютерной сети, взламывая системы защиты вирусами. Мне кажется, что все деньги стекаются в карман Германа Милосердова.

— Ты думаешь, что он главная фигура?

— Он политик, Кирилл. Кандидат в Госдуму. А вкладывать деньги в перспективного политика — самое выгодное дело. Когда он станет обладать депутатской неприкосновенностью и властью, то все трудовые пчелки, собиравшие деньги на его предвыборную кампанию, получат немыслимые привилегии в бизнесе. — Она помолчала и добавила: — Эта мафия — самая сильная и опасная из тех, с которыми ты когда-либо сталкивался. Они крутят целой страной.

Я понял, к чему она подводит.

— Ты пойми, Анюта, что этих счетов, которые мы списали у «барсуков», и даже очень подробного рассказа будет недостаточно для того, чтобы ФСБ взялась за это дело. Я хочу, чтобы для начала Леша вляпался в милицию. Когда его начнут допрашивать и сопоставлять факты, которые я предоставлю, вся картина преступления начнет вырисовываться, как на фотобумаге, когда ее опускаешь в проявитель.

— И где ты думаешь его искать? — спросила Анна, глядя в окно.

— Я знаю, где его симферопольская квартира.

— Конечно! — усмехнулась Анна. — Он сидит в этой квартире и ждет тебя.

— Главное — выйти на его след.

— Можешь не сомневаться, что его следы кольцами вьются вокруг Германа.

— И все-таки я бы начал с квартиры.

— А потом?

— Потом по счетам будем искать банк.

— А чего его искать? Открывай справочник и выписывай все данные.

— Что ж, значит, петля на шее мафии затягивается все туже. Я благословлю тот день, когда она задрыгает ножками, станет упираться и мотать головушкой, но мы все равно дотащим ее на веревочке к клетке с большим замком… Чего ты дуешься?

— Боюсь, что ты сейчас очень наивен, Кирилл. У меня плохое предчувствие.

— Ерунда, — сказал я, пряча лицо в ее волосах. — Все ерунда на этом свете. Самое главное — это ты.

53

— Улица? Номер дома?

Водитель такси, пригнув голову, смотрел на нас с Анной и нервно барабанил пальцами по рулевому колесу.

— Видишь ли, приятель, я зрительно помню, где это, — ответил я.

— Э-э! — взмахнул рукой с растопыренными пальцами водитель. — Зрительно я с тобой по всему Симферополю гонять буду?

— Это недалеко от вокзала.

— Сколько дашь? — Задавая этот вопрос, все водители почему-то отводят глаза и смотрят в лобовое стекло.

Тут меня оттеснила в сторону кредитоспособная Анна, вытащила из кармана стопку долларов и протянула водителю десятку. Водитель молча выстрелил рукой, скомкал деньги, испуганно посмотрел по сторонам и открыл заднюю дверцу.

— Садитесь! Бегом! — сказал он почему-то шепотом.

Мы сели «бегом» на заднее сиденье и уже через десять минут остановились у пятиэтажной кирпичной «хрущевки», куда поздно вечером пьяный вдрызг Леша привез меня. Мы зашли в подъезд. Прежде чем подняться на второй этаж, мне пришлось выслушать подробный инструктаж.

— Во-первых, вытащи руку из кармана, — негромко, но тоном строгой учительницы сказала Анна. — Леша сразу поймет, что у тебя там пистолет, и может выстрелить первым. Во-вторых, не кипятись, не провоцируй его на кровавую стычку. Будь хитрее. Скажи, что дом оцеплен милицией и добровольное признание будет смягчающим обстоятельством…

Я коснулся пальцем губ Анны. Сверху кто-то спускался. Мы повернулись к почтовым ящикам, делая вид, что выясняем расположение квартир. Скрипнула дверь, и с нами поравнялась пожилая женщина в белом платке, повязанном на голове.

— Извините, — сказал я, — вы не подскажете, где здесь живет Малыгин?

— Малыгин? — переспросила женщина, наморщила лоб и беззвучно пошевелила губами. — На пятом, я знаю, Сидоренковы, Белкин, на четвертом — Кайдак, Ермаков…

— Он врач, анестезиолог, — уточнил я.

— Да! Есть у нас бывший врач! — обрадовалась женщина. — Правильно вы сказали, Малыгин его фамилия. Но он на пенсии давно. На втором этаже живет. В тридцать девятой, если не ошибаюсь.

Анна взглянула на меня: мол, совпали ли данные? Я пожал плечами — почему пенсионер? — и пошел наверх. Когда я остановился перед дверью тридцать девятой квартиры, то почувствовал, что слишком взволнован. Снова я испытывал двоякое чувство. Как будто жалел этого человека, с которым когда-то было интересно и легко, как будто хотел помочь ему выпутаться из скверной истории, и в то же время в душе все клокотало только при одной мысли, что этот оборотень, мокрушник, «шестерка» так ловко обвел меня вокруг пальца, легко доказав, что я глуп и наивен.

Я крепко вдавил кнопку звонка, а когда за дверью раздалось шарканье тапочек, оттолкнул Анну подальше от двери.

Неожиданно открыл дверь приятной наружности пожилой мужчина с шапкой седых волос и седой аккуратно подбритой бородкой, глянул на меня поверх очков с двойными линзами, чуть подался вперед и перевел взгляд на спрятавшуюся за углом Анну.

— Чем обязан? — спросил он и по-доброму улыбнулся.

Все слова, которые уже стояли на старте, застряли в моем горле. Я поднял глаза, посмотрел на число «39», откашлялся и сказал что-то невероятно глупое:

— Э-э… Разве это тридцать девятая? Мужчина тоже взглянул на номер своей квартиры и подтвердил:

— Во всяком случае в данный момент — да. А вас, смею спросить, это не устраивает?

Анна незаметно стукнула меня кулаком по спине.

— Мы, должно быть, ошиблись, — вмешалась она.

— Жаль! — развел руками мужчина. — Такая красивая пара — и, к сожалению, не ко мне.

Не знаю, красивая ли мы с Анной пара, но то, что он красиво лукавил, — факт. Я сделал шаг вперед и на всякий случай уперся рукой в дверь.

— Мне нужен Малыгин, — сказал я. — Он проживает в этой квартире.

— В таком случае, — оживился мужчина, — вы пришли по адресу. Малыгин — это я. И в самом деле проживаю в этой квартире.

— Не то, — сквозь зубы произнес я. — Вы, батя, путаете. Здесь жил человек помоложе вас, по профессии анестезиолог.

— Так я и есть анестезиолог! — воскликнул мужчина и снял очки. — Бывший анестезиолог из двенадцатой горбольницы! А что касается молодости, то… — Он почесал затылок. — Возраст ведь определяется не по годам, а по состоянию духа и тела, так ведь, девушка?

И подмигнул Анне.

— Хватит разыгрывать перед нами комедию! — почти крикнул я, хотя где-то в глубине души зародилось подозрение, в здравом ли я уме. — В тот день, когда похоронили Милосердову, в этой квартире ночевал опасный преступник.

— Вы говорите, днем ночевал преступник? — переспросил мужчина.

Он просто смеялся надо мной. Мне пришлось потратить немало сил на то, чтобы успокоить себя. Анна старательно гладила меня по спине.

— Разрешите войти? — спросил я.

— Конечно! — охотно согласился седобородый и отошел в сторону, освобождая проход. — Сейчас я накормлю вас обедом!

Из прихожей я вошел в комнату. Ошибки быть не могло. Именно эта комната с тяжелыми шторами, книжными полками и картиной в дорогой раме на стене. Я повернулся к мужчине.

— Не надо никаких обедов! Ответьте только на один вопрос: кому вы давали ключи от этой квартиры?

— Никому.

— Но это же неправда!

— А вы, молодой человек, точно знаете, что такое правда? Или, быть может, ваша девушка знает?

— Покажите паспорт! — с последней надеждой попросил я.

— Конечно, конечно, — ответил седобородый, открыл дверцу встроенного шкафа, вынул оттуда коробку, а из нее — паспорт. — Прошу!

Я открыл паспорт на первой странице. Потом посмотрел на прописку. Сомнений быть не могло. Передо мной стоял законный хозяин квартиры.

— Ты знаешь, как Лешу по отчеству? — спросила Анна, когда мы вышли на улицу.

— Нет, — рассеянно ответил я. — А почему ты спрашиваешь?

— Это его отец, — уверенно сказала Анна. Московский поезд отправлялся в пять часов с минутами. У нас оставалось еще немного времени, и мы с Анной ходили по магазинам. Я стоял у больших зеркал галантерейного отдела универмага. Меня толкали, я всем мешал, но, думая о своем бывшем друге, не замечал ни толпы, ни прилавков, ни тем более Анны, которая не сводила глаз с белых подвенечных платьев и никак не могла решить, какое же ей больше подойдет.

54

Я впервые был дома у Анны. Это уютное гнездышко прекрасно характеризовало хозяйку. Первое, что бросалось в глаза с порога, это широкая двуспальная кровать, которая, вопреки общепринятым нормам, стояла у большого, едва ли не на всю стену, окна.

— Я люблю свет, — пояснила Анна. — Люблю просыпаться от того, что солнце светит в глаза, и засыпать, когда еще светло.

Кроме света, Анна любила цветы — живые и бутафорные, любила высохшие колючие ветки, выгнутые в замысловатую форму стволы можжевельника, которые, если сбрызнуть их водой, источали чудесный запах, любила ракушки, красивые камни с вкрапинами мрамора, шторы из бамбуковых палочек, картины современных экспрессионистов и реалистов, свечи в фигурных подсвечниках и старые музыкальные инструменты — гитару, скрипку и арфу без струн. Всем этим милым хламом была заполнена ее огромная комната, где при желании можно было провести бал на пятьдесят персон.

— Интересно, — произнес я, медленно двигаясь по скрипучему паркетному полу, словно по залу музея, — сколько здесь побывало мужчин до меня?

— Сколько побывало — не помню. Но один и сейчас живет. — И она взяла с плоского системного блока компьютера непомерно толстого серого кота, который млел без признаков жизни и напоминал воротник от шубы. — Вот, знакомься, его зовут Варфоломей.

Кот лениво ударил меня мягкой лапой по уху, но я не стал с ним конфликтовать. Я смотрел на небольшую картину в темно-коричневой рамке, написанную маслом. Девушка зачесывала пышные пепельные волосы, слегка приподняв подбородок вверх, словно подставляла лицо солнечным лучам.

— Это она? — спросил я.

— Да, она. Подойди ближе, на раме внизу есть подпись: «Портрет Т. Васильевой».

— А где письмо, которое она якобы прислала в Кемерово из Москвы?

— Все здесь. В том числе и визитка художника… Сейчас покажу.

Она сняла с книжной полки томик словаря Даля, раскрыла его и протянула мне белый картонный квадратик.

— «Виртуозов Григорий Робертович, художник-авангардист», — прочел я. — Телефоны, адрес… Очень хорошо.

Анна заметила, что я погрустнел.

— Не знаю, насколько талантлив этот Виртуозов, — добавил я, — но мне кажется, что характер Васильевой он передал точно… Глупая мечтательница с чистой душой и порочным телом. Любовь для нее была единственным источником света, к которому она шла без оглядки всю свою короткую жизнь. А хитрые и умные дяди использовали ее в своих корыстных целях, а потом в довершение всего еще и убили…

— Не надо! — вдруг прервала меня Анна каким-то странным голосом.

Я повернулся к ней. Анна смотрела как будто сквозь меня. Глаза ее были широко раскрыты, руки нервно теребили белый подбородок Варфоломея. Я почувствовал, что Анну неудержимо тянет ко мне, и принял ее вместе с котом в свои объятия.

— Что с тобой?! — испугавшись, спросил я. Ее плечи дрожали. Она прижималась ко мне с такой силой, словно хотела пройти сквозь запертую дверь.

— Мне показалось… мне показалось, что ты говоришь не о Васильевой.

— А о ком же?

— Обо мне.

* * *

Нефедов, когда я напрашивался на встречу с ним, обычно принимал меня в своем кабинете, а в худшем случае — где-нибудь на улице, в районе Лубянки. На этот раз, когда я позвонил ему на службу, он поинтересовался, откуда я звоню, уточнил адрес и пообещал заехать в течение дня.

Он появился на пороге квартиры в седьмом часу вечера с букетом белых гвоздик для Анны и литровой бутылкой «Абсолюта». Выглядел Валера, как всегда, прекрасно: безукоризненно причесан, гладко выбрит, в дорогом темно-синем костюме. Правда, заметно поправился. В сравнении со мной он выглядел как ходячий двустворчатый шкаф.

Пока Анна накрывала «поляну», Валера, как это я делал несколькими часами раньше, прохаживался по комнате, рассматривая экспонаты. У портрета Васильевой он задержался несколько дольше, чем у других картин, но ни о чем не спросил. И все-таки мне показалось, что ее лицо ему знакомо.

Мы сели за стол. Валера предложил тост за братство всех ветеранов афганской войны, с явным удовольствием выпил и принялся за салат из помидоров. Пока я думал над тем, как перейти к главному разговору, Валера налил по второй и предложил тост за прекрасных дам. Мы выпили стоя.

— Валера, мы с Анной хотим серьезно с тобой поговорить, — начал было я.

Но Нефедов, энергично жуя, помахал пальцем и налил по третьей.

— Не греши, братан! Третий тост! Третий тост — традиционный, за погибших в Афгане ребят. Его мы тоже выпили стоя. Анна совсем некстати подложила в тарелку Валеры кальмаров с майонезом, и он еще активнее стал работать вилкой. Я снова раскрыл рот, чтобы начать рассказ о преступлении Милосердовой, но Валера, наливая в очередной раз, стал вспоминать наших сослуживцев.

Я понял, что он просто избегает какого-либо разговора о мафии. Меня это задело. Получалось так, что Валера затыкал мне рот, игнорировал мои чувства и мою сумасшедшую работу, проделанную за три последние недели.

— Вздрогнем! — сказал Валера, поднимая рюмку. — За нашу дружбу!

Я демонстративно скрестил на груди руки и откинулся на спинку стула.

— Ты чего? — удивился Валера. — За дружбу отказываешься пить?

— Я не буду пить, пока ты не выслушаешь меня.

Валера протяжно, со стоном, вздохнул, опустил рюмку и посмотрел на Анну.

— Ты посмотри, до чего нормальный мужик докатился! Настолько бредит мафией, что даже пить отказывается… Ну что с ним делать, Аннушка?

— Выслушать.

— И ты о том же!

Я не узнавал Валеру. Казалось, что ему все надоело — служба в органах ФСБ, разговоры о мафии, о преступлениях, чужие проблемы, — и он круто разворачивал судьбу в ту сторону, где среди богатой закуски журчала водка и не было проблемы важнее, чем придумать оригинальный тост.

— Хорошо, — подумав, согласился он. — Я тебя выслушаю. На все десять минут. А потом до глубокого вечера будем говорить только о твоем Крыме, о море и женщинах. Согласен?

— Согласен.

— Но сначала выпьем!

Пришлось уступить. Даже не закусив, я перешел к делу:

— Девятнадцатого августа на Диком острове была убита молодая женщина. Московский начинающий политик Герман Милосердое опознал в убитой свою сестру — генерального директора акционерного общества «Милосердие» Эльвиру Леонидовну. По подозрению в убийстве взяли под стражу коммерческого директора Виктора Гурули, но очень скоро его выпустили, закрыв дело за отсутствием состава преступления…

Ватера слушал меня, уставившись в тарелку с солеными огурцами. Потянулся за ними, взял парочку, с хрустом надкусил, затем встал со стула и стал ходить по комнате, рассматривая картины и макраме.

Я замолчал. Валера повернулся, держа огурец у рта, как микрофон.

— Патологоанатом пришел к выводу, что похороненная женщина была наркоманкой, — повторил он мои последние слова. — Так, и что дальше?

— Мне показалось, что ты невнимательно слушаешь меня, — признался я.

— Нет, я очень внимательно слушаю тебя. Как Штирлиц, — ответил Валера. — Только… А огурцы, должен признать, просто потрясающие! Неужели из урожая этого года?

— Прошлого, — ответила Анна.

— Так что «только»? — теряя терпение, напомнил я.

Ответ Нефедова прогремел, как гром среди ясного неба:

— Только все, о чем ты говоришь, мне давно известно.

Мы с Анной переглянулись и в один голос воскликнули:

— Как известно?!

Валера не торопился с ответом. Вернулся на свое место, снова взялся за бутылку и разлил водку по рюмкам. Я испугался, что он сейчас начнет говорить какой-нибудь пространный тост, и одним махом выпил. Водка не брала.

— Видишь ли, дружище, мы ведь тоже иногда раскрываем преступления, — сказал Валера.

— Как же? — произнес я с таким чувством, словно меня обокрали на крупную сумму. — Вы что же, Милосердову уже взяли и доказали ее вину?

— Пока нет. Но скоро возьмем.

— И ее брата?

— И брата тоже. Хотя его взять будет труднее. Он возглавил Партию радикальных мер, так называемую ПРМ. А эту партию поддерживают некоторые влиятельные лица из окружения президента. Поэтому нам нужен веский повод, чтобы взять Милосердова.

— Валера, ты хочешь сказать, что вам известны все тонкости и детали этого дела? — не мог поверить я.

— Мне не хочется тебя расстраивать, друг мой, но это так.

— И вы знаете, кто убил эту девчонку? — Я кивнул на портрет Васильевой. — Вам известно, что это сделал Малыгин?

Валера вскинул брови и принялся намазывать маслом кусочек белого хлеба.

— Малыгин? — переспросил он. — Какой такой Малыгин?

— Ну вот! — облегченно воскликнул я и хлопнул кулаком по ладони. — Ты не знаешь убийцу Васильевой, а говоришь, что въехал во все тонкости.

Валера вздохнул, отложил бутерброд и в упор посмотрел на меня. В его взгляде что-то изменилось.

— Кирилл, — сказал он голосом, в котором уже не было оттенка насмешки и иронии, — на протяжении достаточно длительного времени ты постоянно путался у нас под ногами, затрудняя работу следственной бригады. Мало того, ты каким-то чудом умудрялся одновременно мешать мафии, милиции и ФСБ. Я несколько раз просил тебя перенацелить свою энергию на какое-нибудь другое дело. Теперь же я просто требую — и как твой друг, и как представитель органов безопасности, — чтобы ты прекратил какие-либо действия в отношении Милосердова, его сестры и всех остальных людей, замешанных в этом деле. Ты понял меня? Я требую!

Вот теперь я узнал прежнего Валеру Нефедова, бывшего начальника особого отдела дивизии, три с половиной года провоевавшего в Афганистане, у которого каждое слово напоминало артиллерийский залп.

— Фу-ты ну-ты! — произнес я. — Напугал! Так заикой сделаешь меня когда-нибудь. А на каком основании ты требуешь, Валера?

— На том основании, — ответил он, аккуратно пристраивая красную икру поверх масла, — что я в отличие от тебя обладаю правом навязывать свою волю другим людям. Я могу даже арестовать тебя.

— Ты это серьезно говоришь?

— Вполне. И по той причине, что ты балуешься, а я работаю.

— Какое же это баловство! — вмешалась Анна, бросившись мне на помощь. — А ты знаешь, сколько раз он жизнью рисковал, ходил по краю пропасти?! Сколько раз его пытались подставить, убить и только чудо спасало?!

— Знаю, — ответил Валера. — Я все знаю. А вот ты не знаешь, сколько раз я клялся набить Кириллу физиономию за эти игры.

Что Валера хорошо умел, так это говорить спокойным, будничным тоном о том, о чем я бы на его месте мог только кричать.

— Кирилл был всего лишь нашей тенью, — продолжал Нефедов, обращаясь к Анне, словно меня не было рядом. — Где-то он шел по нашим следам, где-то мы — по его, но в отличие от нас он действовал грубее, лез напролом, как бык на красную тряпку.

— Тем не менее, — напомнил я о своем существовании, — я и Анна до сих пор живы, а преступление раскрыто.

— Я не ставлю под сомнение талант, ум и храбрость, которыми ты не обделен, — повернулся ко мне Нефедов. — Но у тебя нет главного.

— Чего же?

— Права определять вину людей и наказывать их. И ты сам это понял и потому позвонил мне. Твоя миссия закончена. Ты раскрыл преступление, поставил об этом в известность органы безопасности. Все, спасибо. Жму руку. С меня ценный подарок… А почему мы не пьем?

Представляю, какое было бы выражение лица у Колумба, если бы он после долгих месяцев трудного плавания высадился на «терра инкогнита» и увидел, что испанцы давно открыли и обжили эту землю. Подобный шок, наверное, испытал английский полярник Роберт Скотт, когда добрел до Южного полюса и увидел там норвежский флаг, водруженный экспедицией соперников месяцем раньше. Я не знал что ответить и маргинально поднял рюмку. Валера сочувствующе подмигнул мне. Анна, поддерживая Нефедова, протянула к его рюмке свой фужер с вином. Тонко зазвенел хрусталь.

Я, как сказал бы программист, «завис». Мои пальцы занемели от ледяной водки. Анна и Не федов тоже замерли с протянутыми ко мне руками. Они сейчас были похожи на скульптуру «Рабочий и крестьянка».

— Ну!. — поторопил меня Нефедов.

Когда столкновение наших рюмок, казалось, было уже неизбежно, я поставил свою на стол.

— Нет, я так не могу!

— Ну вот! — произнесла Анна и тоже поставила бокал. — Так всегда. Я уже привыкла.

— Не могу, — повторил я и, чтобы не обидеть компанию, с ходу сочинил версию: — Моим далеким предком был грузин. Во мне плещется горячая кровь. Потому я никогда не прощаю тому, кто меня хоть раз обманул или унизил. — Кажется, у меня появился грузинский акцент. — Я найду Лешку, прижму его к стене, чтобы он задрыгал лапками, да вразумительно объясню ему, кто из нас мужчина, а кто шакал. А потом возьму за ухо и отведу к тому, у кого, как говорит Валера, есть право наказывать.

— Может, его в самом деле арестовать? — спросил Нефедов у Анны.

— Арестуй, — согласилась она.

— Валяй! — кивнул я, в одиночку выпивая водку и закусывая зеленым луком. — Доставай наручники, вызывай наряд.

Нефедов сунул руку в нагрудный карман пиджака.

— Что там у тебя? — спросил я. — Пистолет?

— Ты меня уболтал, — ответил Валера, доставая небольшой сложенный квадратом розовый листок. — Я дам тебе возможность прижать твоего Лешку к стене. Я даже постараюсь помочь тебе это сделать. Но только после десятого сентября, то есть послезавтра. Одиннадцатого я жду тебя, мы оба раскроем карты, обменяемся опытом и заключим долгосрочный союз. Договорилась?

— Почему именно после десятого?

— Потому что завтра у меня будет очень много работы.

— Это связано с делом Милосердовой?

— В какой-то степени. Во всяком случае таких агрессивных типов вроде тебя к нашим объектам нельзя допускать даже на пушечный выстрел… Держи!

Я взял протянутый мне листок и развернул его. Это были театральные билеты.

— Мы что, будем брать Большой театр? Валера от души рассмеялся.

— Чтобы ты не мучился от безделья и не искал на свою голову приключений, сходи-ка с Анютой на «Евгения Онегина». Послушай прекраснее пение, попей в буфете коньячку. Места, между прочим, рядом с президентской ложей.

— Ура! — воскликнула Анна. — Я сто лет не была на опере в Большом. Наконец-то я надену свое новое платье!

Я посмотрел на фиолетовый штамп с обозначенной на нем ценой.

— Ты что ж, специально для нас их покупал?

Валера сделал неопределенное движение рукой.

— На работе распространяли. Я хотел с женой сходить, но вышла накладка. Именно в этот день и этот час. М— Да…

Я опять посмотрел на билеты.

— Десятое сентября, девятнадцать ноль-ноль… А что должно произойти в этот день и час?

— Как что? — улыбнулся Валера. — Погаснет свет, поднимется занавес, публика зааплодирует.

— Решено! — сказала Анна и взяла у меня билеты. — Мы идем на «Евгения Онегина». Кажется, такая традиция была у Шерлока Холмса и Ватсона: раскрыв преступление, они отправ-

лялись в оперу.

— Значит, договорились? — подытожил Нефедов, поднимаясь из-за стола. — Одиннадцатого утром я жду твоего звонка.

— Договорились, — рассеянно ответил я. — Одиннадцатого утром…

Валера отказался от испеченного Анной «Наполеона» с вишневым ликером и, поцеловав хозяйке руку, вышел из квартиры.

Анна села напротив меня, рассматривая мое лицо.

— Ну, что ты еще надумал?

— Ты знаешь, что произойдет завтра в девятнадцать ноль-ноль?

— Погаснет свет, — произнесла Анна, не сводя с меня глаз. — Опустятся шторы. Откинется одеяло.

— Это может произойти и сегодня.

— Я надеюсь.

— А завтра в это время они будут брать Милосердова с сестрой. Мы с тобой раскрутили всю эту мафию, а они сами, без нашего участия, будут ее брать. Снимут сливки. Пожнут лавры!

Я встал из-за стола и стал ходить по комнате, благо она была большой и я не слишком часто мелькал перед глазами Анны.

— Мы с тобой — никто! — громко говорил я. — Тень службы безопасности, которая путается под ногами. А они — боги! Супермены! Профессионалы! Правда, понятия не имели, что вместо денег я вез на яхте ящик тротила, и если бы не ты, то остался бы я в памяти народной вечным борцом за социальные права обманутых. И, должно быть, до сих пор не знают, что умные ребята с Барсучьей поляны чистят по компьютерной сети банковские счета. Ты думаешь, убийство Караева, Лепетихи, бомжа с дикого пляжа они как-то связали с делом Милосердовой? И не сомневайся — нет! А фамилию Малыгина наш друг Валера вообще услышал сегодня первый раз в жизни.

Я перевел дух и посмотрел на Анну, чтобы убедиться: она понимает меня.

— У них иные масштабы мышления! Они мыслят как политики, они смотрят на мир глазами орлов, парящих высоко в небесах. Для них преступление — это социальное, политическое и еще черт знает какое явление, а не трупик с продырявленной грудью, валяющийся где-нибудь в подъезде. Отсюда такое отношение к нам с тобой. Мы засоряем красивую игру ферзей и королей пешечной возней. Валера готовится к значительному событию, из-за которого жертвует «Евгением Онегиным» и ложей, соседствующей с президентской. ФСБ делает заключительный ход и ставит мат. «Е-два, е-четыре» — прочие ходы и жертвы, которые подготовили эту победу, не принимаются во внимание, ибо умаляют значение завершающего хода.

Я замолчал и, когда наступила тишина, понял, как громко, долго и банально говорил.

Анна смяла в руке билеты, кинула бумажный Цюрих в пепельницу и поднесла к нему зажженную спичку.

55

— Еще раз, — сказала Анна. — Первые три цифры.

Она сидела перед экраном компьютера, возила перед носом индифферентного Варфоломея «мышью» и искала по электронному справочнику адрес банка по номеру счета, который я ей диктовал. Это был тот самый счет, на который хакерами переводились деньги с Барсучьей поляны.

— Триста десять, — диктовал я, — пятнадцать… семьдесят четыре…

— Индекс?

— «Р» два ноля ВБС.

— Есть, — ответила Анна. — Кажется, ухватила. «Москва. Восточный филиал „Униксоцбанка“. Улица Саранская, дом тридцать, корпус четыре». — Она повернулась ко мне вместе с черным офисным креслом. — Ты счастлив?

— Я удовлетворен.

— Как? Уже? А разве твое уязвленное самолюбие не требует припереть Лешика к стенке?

Я пожал плечами.

— Собственно, уже нет. Перегорело.

— Да брось ты! — не поверила Анна. — А у меня как раз разыгрался аппетит. Сейчас я позвоню на работу, договорюсь о машине.

— Мне кажется, что нам с тобой будет достаточно лишь понаблюдать за кульминацией со стороны.

— Или изнутри. В общем, там будет видно. Как говорил кто-то из великих, главное — ввязаться в драку. Это будет наш с тобой дембельский аккорд, как говорят в армии.

— За этот аккорд Нефедов потом со мной водку пить не будет.

— А чем мы ему навредим? Кто может запретить нам гулять по улицам?

— Никто, — ответил я и посмотрел в окно. Шел дождь. Улица блестела мокрым асфальтом. Над сливными решетками набухали комки желтой пены. На всех машинах качались стеклоочистители. Пешеходы, распустив зонтики, прыгали через лужи, как лягушки по кочкам.

— А я люблю осень, — сказала Анна и, глядя в окно, прижалась к моему плечу. — Когда за окном идет вот такой дождь, дома с любимым человеком становится очень уютно. Жизнь как бы сужается до размеров этого самого уюта, и ее смыслом становятся эти стены, теплая тишина, скрипучий паркет, запах кофе, музыка. И на душе от этого так спокойно…

— Послушай, — тихо сказал я, целуя Анну в висок. — Никуда мы не поедем. Мы зашторим окно, сварим кофе, включим музыку и несколько дней не будем отсюда выходить.

— Поедем, — ответила Анна. — И поставим точку. Иначе нам никогда не начать новой жизни.

* * *

Наверное, лучшее качество водителей служебных машин, не считая мастерского вождения, — это умение вести себя так, чтобы пассажиры забывали о твоем существовании. Водителя «РАФа», в котором мы ехали на улицу Саранская, можно было бы принять за глухонемого, если бы он в точности не выполнял приказов Анны. Звали его, кажется, Василий, работал он в той же фирме, что и Анна, и, думаю, его особенно ценили за умение молчать.

Четвертый корпус тридцатого дома со скромной вывеской «Униксоцбанк» водитель нашел быстро, но Анна в целях конспирации велела Василию сделать еще несколько кругов по ближайшим кварталам, а затем припарковаться недалеко от центрального входа.

Было четверть седьмого. Как и накануне, безостановочно шел моросящий дождь, серые низкие тучи обложили небо, и оттого было сумрачно. У входа в банк, упаковавшись с головой в черный плащ, напоминающий рясу, стоял охранник. Сквозь опущенные жалюзи из окон первого и второго этажей едва пробивался свет. Довольно часто прохожие, взглянув на вывеску с обменным курсом валют, открывали тяжелую дверь банка с темным стеклом и заходили внутрь. В этот час, в такую погоду и с непримечательным обменным курсом посетителей было бы намного меньше, если бы не воскресный день, когда все банки и обменные пункты обычно закрыты.

Мы следили за входом из-за шторок. От дыхания запотевало стекло, и его время от времени приходилось протирать рукавом плаща. Анна пользовалась платком.

Умница-водитель, не оборачиваясь, спросил:

— Я пока не нужен?

— Пока нет, — ответила Анна.

— Пойду покурю.

Он вышел, протер лобовое стекло тряпкой, поправил стеклоочистители и, прикуривая, стал прогуливаться по тротуару.

Половина седьмого. Анна устала подглядывать, откинулась на спинку, вытянула ноги и, казалось, задремала. В сумраке я не видел ее глаз. Минувшей ночью мы почти не спали. Когда человек не высыпается, ему быстро надоедает жизнь.

Рядом с банком по-прежнему ничего интересного не происходило. С шумом наезжая на лужу, мимо проносились машины. Ни одна из них даже не притормозила.

Кажется, мы приехали не туда. Ворованные счета, может быть, и стекались на этот адрес, но Милосердова и его компанию скорее всего следовало искать в офисах возглавляемых им партии или общественного Комитета. Я все никак не мог решиться сказать об этом вслух. Храбрости хватило лишь на предложение:

— Через пятнадцать минут уезжаем.

— Через полчаса, — поправила Анна.

— Почему через полчаса?

— В семь банк закроется.

Хорошо, что Анна не стала меня упрекать, Я дышал на стекло и рисовал на нем профиль Анны. Разноцветные отблески неоновой рекламы заполнили портрет причудливыми: красками. Художник-авангардист Виртуозов рисовал, должно быть, что-то подобное. Вот только Татьяну Васильеву он изобразил такой, какая она была на самом деле. Может быть, потому, что Татьяна была слишком земной.

Кто-то склонился у лобового стекла, постучал в него и махнул рукой.

— Машина занята! — громко сказала Анна. Человек развел руками, кивнул и исчез в серой мгле.

Водитель Василий появился перед машиной, прошелся перед окошками, у которых мы сидели, постучал ногой по колесам. Он ненавязчиво выяснял, нужен ли нам. Мы не отреагировали на его появление, и он опять пошел вдоль магазинов и жилых подъездов, подняв воротник кожаной куртки.

— Нет, — сказал я, — мне это не нравится.

— Что — это?

— Сентябрь только начался, а в твоей Москве уже глубокая осень. Сыро, холодно, серо. Мы переедем ко мне и до середины ноября будем купаться в море.

— Нет, мы будем приезжать к тебе на лето. Остальное время будем жить у меня. Я устрою тебя менеджером в нашу фирму. Будешь консультантом по рыбным товарам, а когда фирма купит яхту, назначим тебя капитаном.

— Мне лучше бы начальником охраны.

— Никаких охран! — категорически отказала Анна. — Выкинь эту идею из головы раз и навсегда. И можешь не переживать: приключений на твой век еще хватит… Между прочим, к банку подкатила машина, а ты не смотришь.

Я прилип к окошку, глядя из-за шторки одним глазом. «Мерседес» цвета белой ночи, вспыхнув красными габаритными огнями, остановился напротив входа, освещенного неоновой вывески. Кто-то вышел, хлопнув дверцей, но я не видел человека, пока машина не тронулась с места. Невысокая полная женщина в ярко-красном легком плаще, с копной черных волос на голове, не прикрываясь зонтиком, быстро подошла к главному входу банка. Охранник кинулся открывать перед ней дверь.

— Началось! — Я хлопнул ладонью по сиденью. — Явилась первая мадам!

— Кто это?

— Роза. Фамилии не знаю. Я видел ее на лесной даче. Который час?

— Без четверти.

— Сейчас повалят. Должно быть, они слетаются к закрытию банка. Что у них тут будет? «Малина», сходка, партийный съезд?..

— Ну что, пошли? — спросила Анна и кивнула на пластиковый пакет, лежащий на сиденье.

— Пошли, — ответил я и, прихватив пакет, выбрался из машины.

Анна взяла меня под руку, и мы направились к входу в банк. Охранник молча скользнул по нашим лицам взглядом и, не найдя в нас ничего привлекательного, повернулся к нам спиной.

Узкий и длинный зал с мягкой мебелью, пальмами и фикусами в кашпо причудливых форм был почти пуст, лишь у кассового окна валютных операций стояло человек десять. Мы с Анной пристроились в конец очереди. Девушка-кассир, заметив нас, предупредила:

— Господа, мы работаем до девятнадцати часов!

Пряча лица, мы с Анной косились на входную дверь. Скрипнули тормоза. К банку подъехала очередная машина, и через несколько секунд в зал вошли двое незнакомых мужчин. О чем-то разговаривая, они прошли в торец и скрылись за дверью из красного дерева.

Анна взяла у меня из рук пакет, неторопливо прошла в конец зала и села в кресло рядом с красной дверью. Никто не обратил на нее внимания. Она опустила пакет на колени, кинула быстрые взгляды на входную дверь, на кассовое окошко, вытащила из пакета портрет Васильевой и поставила его на журнальный столик, прислонив к стене так, чтобы он сразу бросался в глаза всякому, кто подходил к красной двери. Медленно устала с кресла и, стараясь не стучать каблуками по мраморному полу, вернулась ко мне.

Победный флаг был вывешен. Оставалось дождаться тoro, кто перед портретом, перед этим мистическим знаком неминуемо признает свое поражение, — убийцу Васильевой Лешу Малыгина.

Снова раскрылись двери, зашел беспрерывно дергающийся парень с плейерными наушниками-таблетками в ушах, посмотрел на электронное табло с обменным курсом и встал за нами. Не тот!

— Работаем до семи! — снова предупредила кассир.

Парень глянул на часы и пробормотал:

— Успеем.

Анна нервничала и незаметно царапала ногтями мою ладонь. Через дверное стекло было видно, как охранник снова кинулся открывать перед кем-то дверь.

— Бомонд! Цвет нации! — шепнул я Анне и опустил голову, чтобы не светить своей восторженной физиономией.

В зал вошли Гурули и Сысоева. Виктор пропустил даму вперед. Он был весел, возбужден и негромко бормотал Татьяне Юрьевне на ухо. Черное кожаное пальто и такая же кепка генерального директора блестели от влаги, словно Гурули пришел пешком. Моя «сестричка» в отличие от него была без плаща, в сером деловом костюме, будто пришла не с улицы, где шел дождь, а из смежного помещения. Не обратив внимания на портрет, они скрылись за красной дверью.

Мы уже не сводили глаз с входной двери. Через полминуты к дверям банка подкатила скромная «шестерка» несвежего голубого цвета, припарковалась, наехав передними колесами на тротуар.

— Какие люди! — не сдержал я возгласа. — Солнышко мое ясное!

В дешевой китайской куртке цвета застиранных джинсов из машины вышел Леша Малыгин. Он закрыл дверцу «жигуля» на ключ и надавил пальцем на брелок. Машина пискнула сигнализацией и подмигнула фарами. Леша посмотрел по сторонам и, сунув руки в карманы куртки, зашел в зал. Играя ключами, он щелкнул пальцами, привлекая внимание кассирши, улыбнулся ей и вразвалочку пошел в торец зала. Мы с Анной буквально окаменели, исподлобья наблюдая за ним. Леша прошелся взглядом по портрету, ни на мгновение не задержался на нем, вялым движением зеваки глянул на шторы, цветы в кашпо, на свои кроссовки и толкнул пятерней красную дверь.

Мы с Анной переглянулись.

— Ну и выдержка! — Прошептала она. — Он даже…

Но я уже не слушал ее и незаметно толкал в плечо. В моих глазах, должно быть, было столько изумления, что Анна осеклась на полуслове и немедленно скосила глаза в сторону двери. Незаметно, словно таясь, в зал Проскользнул невысокий коренастый человек с лицом, которое, как говорится, было до боли знакомо. Этого человека мы меньше всего ожидали здесь увидеть. Дима Моргун!

Бывший начальник суданского проката беззвучно пошел по залу, едва не касаясь плечом стволов пальм, но не так самоуверенно, как Гурули, и не развязно, как Леша, а какой-то пружинистой, наполненной скрытой силой походкой, какой пума идет по следам своей жертвы. Взгляд его был устремлен вперед, на дверь. Когда до нее оставалось не больше десятка метров, Моргун стал замедлять шаг, словно из двери подул невероятной силы сквозняк. Перед портретом Моргун остановился. Несколько мгновений он не сводил с него глаз, затем медленно повернулся в сторону окна, посмотрел на то, что отражалось в стекле, нервным движением пригладил волосы и немедля скрылся за дверями.

Я почувствовал, как Анна прижалась ко мне.

— Давай уйдем отсюда, — поднимая головы, прошептала она.

В это трудно было поверить. Моргун не мог знать Васильеву в лицо! Если, конечно, не был ее убийцей.

56

Я взял Анну под руку и повел к двери. Парень, стоявший за нами, спросил вдогон:

— Вы совсем уходите?

— Совсем, — не оборачиваясь, ответил я.

Я взялся за ручку, но выход на улицу был занят. Невысокий, мне по плечо, молодой мужчина в спортивной куртке сделал какое-то движение рукой перед лицом охранника, будто хотел схватить его за нос, да в последний момент передумал, сильно распахнул первую дверь и маленьким танком попер на нас. Он был плохо воспитан и не пропустил Анну, вынуждая ее попятиться назад.

— Секундочку! — коротко сказал он, напряженно улыбаясь. — Вернитесь на свое место!

Он стоял спиной к двери, широко расставив свои короткие ножки, и быстро двигал зрачками влево-вправо.

Я, насколько это можно было сделать вежливо, попытался оттолкнуть его от двери, но мужчина, как и охраннику, молниеносным движением сунул мне под нос красную «корочку».

— Федеральная служба безопасности, — сквозь зубы произнес он. — Вернитесь на свое место.

«Дождались», — подумал я. Люди, стоящие в очереди, еще ничего не успели понять, и все, кроме женщины, которая стояла у кассового окна и пересчитывала доллары, испуганно посмотрели на нас. Необычное поведение людей в непосредственной близости от денежных сейфов всегда пугает, как курение на бензоколонке.

Я отвел Анну к ближайшей пальме и на всякий случай закрыл ее собой.

— Не волнуйся, — шепнул я ей. — Сейчас сюда вломится Нефедов, и нас выпустят на улицу.

Анна кивнула. Ей хотелось этому веригь. Девушка-кассирша перестала отсчитывать Деньги, привстала со стула, глядя на человека в спортивной куртке, и, кажется, незаметно нажала кнопку вызова. Через щель между лепестками жалюзи я увидел, как напротив входа в банк остановился автобус. Окна его были завешены, в салоне — темно. Распахнулись обе двери. На одном окне шторка колыхнулась, и мне показалось, что за ней мелькнула голова в каске и черной маске, закрывающей все, кроме глаз.

Из красной двери вышел Моргун. Он был уже без куртки, в пиджаке, в одной руке нес кожаную папку, а другой что-то доставал из нагрудного кармана.

— В чем дело? Я администратор банка! Кто вы такой? — громко говорил он, приближаясь к маленькому мужчине.

— Ничего страшного! — ответил ему человек из службы безопасности. — Маленькая формальность…

То, что произошло потом, трудно было расставить в последовательности. Кажется, сначала в зале погас свет, затем раздался пистолетный выстрел, а следом за этим — оглушительный визг женщин, стоящих в очереди.

Я схватил Анну в охапку и вместе с ней упал на кожаный диван.

— Стоять! — раздался чей-то крик, кажется, это был голос Моргуна. — Всем оставаться на своих местах.

Топот ног, короткие выкрики:

— Дверь на засов!

— Они пошли! Готовь первую голову!..

— Не подниматься на ноги!

— Заткнись!

Где-то рядом с жутким звоном разбилось большое витринное стекло.

— Пожалуйста! Пожалуйста!.. — нечеловеческим голосом визжала какая-то женщина. Левее главного входа прозвучала короткая автоматная очередь, визг оборвался, и на мгновение стало тихо.

Я приподнял голову. По сумрачному залу, пробиваясь сквозь жалюзи, бегали полосатые световые пятна. По углам, на полу, за пальмами замерли фигуры людей. Те, кто минуту назад стоял в очереди у кассового окна, сейчас сидели на корточках, сбившись в кучу, словно стадо овец. С улицы доносился душераздирающий вой сирены. Несколько легковых машин с зажженными фарами стояли напротив окон банка, разбрызгивая «мигалками> красные и синие снопы света. Присев на одно колено, по всей длине тротуара выстроилась цепочка омоновцев в бронежилетах, касках и масках на лицах. Омоновцы смотрели в окна банка через автоматные прицелы.

Кто-то, низко пригибаясь, пробежал мимо дивана, на котором мы лежали, схватил за волосы парня, что стоял за нами в очереди, и рывком поднял его на ноги.

— Иди-ка сюда, тинэйджер! На всех окнах опусти шторы! Быстро, все делать быстро! И чтоб не было щелей!

Парня ударили прикладом в спину. Оцепенев, он медленно брел по залу, не зная, с какого окна начать и с какой стороны его прошьет автоматная очередь. Один наушник у него вывалился и болтался на груди, как амулет. Едва слышно пищала ритмичная музыка. Парень подошел на слабых ногах к центральному окну, внешнее стекло которого было выбито омоновцами, потянул за веревку, опуская объемные французские шторы.

— Быстрей! — орал из темноты его палач. Медленно, чтобы не привлечь внимания, я сел на диван. Анна стала поправлять волосы. Этого лучше было не делать. Мы еще не до конца поняли, что произошло.

— Руки! — закричал ей из-за кассовой стойки человек с квадратной фигурой. — Не двигаться!

С треском распахнулась короткая дверца стойки, и к нам подлетело что-то темное, тяжело дьшащее, пахнущее потом. Я попытался вскочить на ноги, но сильный удар прикладом в лицо свалил меня опять на диван. Перед глазами словно разорвалась световая бомба. Ослепленный болью, я yичего не видел. В голове шумело, будто я опустился под воду.

Когдй я отнял ладони от лица, они были липкие от крови. За моей спиной возился со шторами парень, закрывая последнее окно.

— Врубай! — крикнул кто-то из глубины зала.

Вспыхнул свет. Мне стало больно, будто меня удалили снова. Щурясь и вытирая с разбитой брови кровь, я стал искать глазами Анну.

У выхода лицом вниз в темно-вишневой луже лежал маленький мужчина, который представился сотрудником службы безопасности. В нескольких шагах от него, у самого окна — женщину в синем плаще. Глаза ее были открыты, правая рука с сумочкой прикрывала рот, будто женщина боялась закричать. В левой руке, откинутой в сторону, она все еще сжимала несколько долларовых купюр, которые так и не успела пересчитать.

Все окна в зале уже были закрыты белыми волнистыми шторами. На противоположной стороне кассовой стойки, рассредоточившись на всю длину зала, стояли боевики с автоматами. Анна была в группе заложников. Крупнотелый парень, ударивший меня прикладом, стоял перед ними, широко расставив ноги, и водил из стороны в сторону стволом автомата.

— Руки всем опустить! — визгливо кричал он. — Не двигаться! А то, бля, всех сейчас на пол положу! Кому жизнь, к ебеням собачьим, надоела, спрашиваю?!

Анна стояла, опершись о стойку, и спокойно смотрела на меня. Опустила голову, раскрыла сумочку, вынула из нее платок и, отстранив стоящего впереди себя мужчину, пошла ко мне. Крупнотелый и я отреагировали на это одновременно и почти одинаково — оба кинулись к Акке.

— Стоять, сука! — завизжал он Анне, замахиваясь на нее прикладом.

Я прыгнул на крупнотелого, обрушился на него, отталкивая в сторону, замахнулся кулаком, но ударить не успел — тот въехал коленкой мне в живот. Я согнулся пополам, сдерживая стон и ожидая выстрела в голову, но кто-то властно остановил крупнотелого:

— Отставить, Секач! Не распускай руки!

Я почувствовал близость Анны. Она пыталась поднять меня.

— Ты можешь встать? — спросила она. — Обопрись о мое плечо.

Я тяжело выдохнул, с трудом распрямился и схватился руками о стойку.

— А-а, иуда! — произнесла Анна.

Я поднял голову. Перед нами стоял Леша. Он смотрел на нас из-под тяжелых надбровных дуг. Глаза были глубоко спрятаны, я их не видел.

— Вы сами виноваты, — сказал он.

— Жаль, что я не пристрелил тебя в Судаке, — сказал я, прижимая платок к глазу.

— Чем тише вы себя будете вести, тем лучше, — негромко произнес Леша.

— Пошел в зад, советчик, — вздохнула Анна и отвернулась.

Леша перевел взгляд на Секача.

— Этих двоих — в дальний угол, — приказал он. — Остальных поставь вдоль окна лицом к стеклу… Господа! — обратился он ко всем заложникам. — Мы не причиним вам вреда, если вы будете выполнять наши требования. А с ОМОНом мы договоримся.

— Хлопцы, родненькие! — неожиданно громко завыла молодая дебелая женщина в спортивных брюках с лампасами, в босоножках и кожаной куртке. — Договоритесь с ними, пожалуйста! Не губите нас, Бога ради! У меня в Жмеринке трое детей!

— Молчать! — огрызнулся Секач и повел стволом. — Щас будем проводить занятие по строевой подготовке. У окна в одну шеренгу ста-а-ановись!.. Вот бараны!..

Дебелая, расталкивая остальных, первой кинулась к окну, встала лицом к нему и вдруг начала проявлять активность.

— Да побыстрее, господа! Сказано, в одну шеренгу — значит, в одну. Растягивайтесь, — махала она руками, — растягивайтесь! По одному, по одному!

Мы с Анной продолжали стоять у кассового окошка. Секач взглянул на нас и скривился:

— А вам что, особое приглашение требуется? В угол, бегом!

— Пойдем, — сказала Анна и взяла меня под руку. — А то этот невротик выстрелит — обидно молодой умереть.

Секач услышал, приоткрыл рот, полный стальных зубов, подвалил к нам.

— Чиво мне послышалось? Это кого ты назвала невротиком, курица облезлая? Тебя что, никогда не насиловали? Или, наоборот, — слишком много раз и потому такая храбрая? А? Не слышу ответа!

Я потащил Анну за собой. Она упиралась, ей хотелось достойно ответить Секачу, она действительно не боялась его, но отсутствие страха было сейчас опаснее всего.

Мы встали в углу лицом в зал. Шеренга из заложников уже выстроилась перед шторами, растянувшись от нашего угла до красной двери. Секач, прохаживаясь за их спинами, кривлялся, как дебил.

— Кто будет шевелиться, чесаться, ковырять в носу, тот будет немножко расстрелян и чуть-чуть умрет…

Из красной двери вышел Моргун, на мгновение остановился у портрета Васильевой, усмехнулся, взял его и, с улыбкой рассматривая, подошел к нам. Глаза его превратились в тонкие щелочки, усики, похожие на мохнатую гусеницу, растянулись в стороны.

— Ну, здравствуй, дружочек. Значит, вычислил меня? — спросил он, глядя кошачьими глазами то на меня, то на портрет. — Напрасно. А ведь я предупреждал тебя, чтобы не совал нос в чужие дела. А ты не внял умному совету.

Он сел на диван.

— Надо же, — произнес он, глядя на портрет, лежащий у него на коленях. — И кто-то же такую дрянь рисовал, холст, краски переводил.

Моргун поднял голову.

— А ведь ты все время думал, что это Лешка ее замочил, так ведь? Правильно делал, что так думал. Лешка у нас козлом отпущения работает. Мы на него всех собак вешаем, и он за это деньги получает… Э-эх! — вздохнул Моргун. — И чего, спрашивается, тебе не хватало в жизни? И бабу себе хорошую завел, и хата на побережье есть, и деньги имел. Острых впечатлений захотелось?.. Что ж, получишь.

Моргун перевернул картину и надавил пальцем на холст. Ткань с хрустом прорвалась. Он показал нам изуродованный портрет. Изо рта Васильевой торчал палец Моргуна, словно длинный язык.

— Смешно, правда? — спросил он, ударил рамку о колено и кинул обломки нам под ноги.

К Моргуну подошел Леша, что-то шепнул ему на ухо.

— Все они там полковники! — ответил Моргун. — Надо еще разобраться, кто его уполномочил. А как он связался с Германом?

— Позвонил ему в кабинет.

— Герман передал ему условия?

— Нет, шеф хочет поговорить с ним с глазу на глаз.

— Что ж, запускай этого парламентера, посмотрим, что за птица. Два ствола направить ему в лоб, остальные — в затылок заложникам… Включая и этих молодоженов, — добавил он, кивнув на нас с Анной. — Обыскать его, поставить вровень с остальными у шторы. А потом будем разговаривать.

Леша кинул на нас с Анной быстрый взгляд и отошел.

— Дима, — сказал я, — ты казался мне умным человеком.

— Уже не кажусь? А что так?

— Неужели ты еще надеешься, что вам удастся уйти?

— Надеюсь? Я? — переспросил он и задумался. — Я не люблю это слово. Надежда — это тупая вера в чудо. А я знаю, что чудес не бывает. Есть законы, есть расчет, есть умные ходы. И мы будем эти ходы делать. Все остальное будет зависеть от того, насколько наше любимое государство ценит ваши жалкие жизни. К сожалению, на этот товар цена нынче стремительно падает. Так что даже не знаю, не знаю…

Он задумался, достал платок, высморкался.

— Да, — продолжал он. — Брать в заложники надо людей влиятельных. Желательно членов правительства. А еще лучше — президента. — Моргун рассмеялся. — А вы кто? Мелочевка, расходный материал. В Чечне такие, как вы, сотнями под артобстрелом гибнут. И ничего. А горстка этих жалких людишек, — он кивнул на заложников, стоящих перед окном, — кому нужна? Мамам да нам. Больше никому. Потому-то, дружочек, нет никакой надежды.

— Пойдете ва-банк? — спросил я.

— А что нам, злодеям, остается делать? Воровская разборка, от нее не уйдешь. Кодекс чести! — И он развел руками.

— О чем ты говоришь? — не понял я. — При чем тут воровская разборка?

Моргун снова растянул губы в улыбке и прищурил глазки.

— Эх, Кирюша! Взгляд твой чист, как у младенца или кретина. Ты думаешь, что те бравые ребята с закрытыми лицами, —он кивнул на окно, — готовятся восстановить справедливость и наказать зло? Нет. Они всего лишь устраняют конкурентов. Герман, если бы пришел к власти, раздавил бы нынешних правителей, как клубок дождевых червей. А народ бы при этом кричал «браво» и рукоплескал. Они, —он снова кивнул на окно, — такие же честные, благородные, как и мы. Эта мафия ухватила самую лакомую сферу влияния — сферу власти— и не хочет передела. Это ее право —держать власть. А наше— отбирать ее. Все в порядке вещей.

— Ты говоришь: «Если бы Герман пришел к власти». Неужели ты считаешь, что вы столь могущественны? Да вся ваша афера едва не треснула по швам еще три недели назад, когда ты плыл с Дикого острова на берег и под водой чуть не наткнулся на меня. Всего на метр ближе— и я узнал бы тебя.

Моргун усмехнулся.

— Я, между прочим, так и решил, что ты меня узнал. И потому быстренько придумал фокус с белой накидкой и запиской в кармане.

— Постой! — не понял я. — Ты придумал этот фокус до того, как мы едва не столкнулись под водой, или после?

— После, дружок, после!

— Но ты ведь привез на остров накидку заранее и заранее подкинул ее в мою лодку!

Моргун отрицательно покачал головой. рюша. Накидки в ней никогда не было. Этот белый кожаный плащик хранился в моей мастерской. Там же я и сочинил записку.

— Как же тебе удалось подделать мой почерк?

— Любопытствуешь? А правда занимательная штука — узнавать правду из первых уст? К слову: а тебе не страшно узнать все?

— Разве в моем положении можно еще чего-нибудь бояться?

— Это ты верно заметил, — ответил Моргун. — Так вот, по поводу записки. Каждый день, дружок, перед тем, как отчалить к острову, ты собственной рукой писал в моем учетном журнале: «Трехместную лодку с парой весел и спасательным кругом, все в исправном состоянии, взял напрокат до восемнадцати часов». И расписывался. Было это?.. Было! С этого образца мне не стоило больших усилий скопировать твой почерк.

— Но такой шикарный компромат логичнее было бы отправить в милицию, а не мне в руки, — пожал я плечами.

— Нет! — Моргун покрутил головой, чиркнул зажигалкой и прикурил. — Не логичнее. Профессиональные эксперты могли бы быстро раскусить, что почерк подделан. К тому же они обязательно бы связались с пограничниками и выяснили, что те никаких вещей в лодке не находили. А ты, получив накидку с запиской, становился, во-первых, моим должником и сразу исключал меня из числа подозреваемых, коль я сам тебя выручил, а во-вторых, переключал свой острый ум на поиск собственного алиби, а не преступника. Словом, я тебе рот закрыл и поубавил твою сыскную энергию. Ты мог откровенно говорить только с Лешкой, который ко всему прочему был нашим человеком. Отпала необходимость тебя убивать — ты был совершенно безопасен для нас, и мы знали о каждом твоем шаге.

— Чем тебе Караев помешал? — спросил я, глядя на короткие сильные пальцы Моргуна, в которых была зажата сигарета. — Зачем старика убил?

— Караева? — переспросил Моргун, глубоко затягиваясь. — А в этом, дружок, ты был косвенно виноват. В один прекрасный вечер мне из Симферополя позвонил Илья Городецкий, клерк, контролирующий частное строительство в Крыму, и сказал, что отец Малыгина — бывший анестезиолог, когда-то лечивший его, почему-то заинтересовался дачей Пикова, и дал мне номер телефона, по которому Малыгин просил перезвонить. Я сразу узнал твой номер. И тогда мне стало ясно, что это ты звонил Городецкому от имени Малыгина-старшего и, видимо, намеревался найти капитана на даче Пикова в Морском. Караев вряд ли видел, что я поднимался на борт яхты с мыса Ай-Фока, но он разговаривал с наркоманкой, мог заметить что-то подозрительное и проболтаться тебе. Короче, этого свидетеля пришлось убрать…

Моргун замолчал, раздавил окурок и поднялся с дивана. В зал в сопровождении двух охранников вошел невысокий толстеющий пухлогубый мужчина в костюме. Когда Моргун почти вприпрыжку пошел к нему, Анна сказала мне:

— Это Герман Милосердое.

— Господи, а плюгавый-то какой! — вырвалось у меня. — Плюнуть не на что, а возглавил партию.

Милосердов не стал подходить к двери, где все еще лежал труп мужчины в спортивной куртке, а дождался, когда Моргун подойдет к нему, что-то сказал ему, показал рукой на автоматчиков за кассовой стойкой и на дверь, повернулся и семенящей походкой покатился обратно к красной двери. Моргун отдал какое-то распоряжение Леше и Секачу и вернулся к нам.

— Что касается бомжа с пляжа хиппарей, — сказал он так, словно никуда не отлучался, опять опускаясь на диван и закуривая, — то и здесь ты подставил старика. Он видел меня пару раз, когда я таскался по пляжу с Танькой-наркоманкой, и, хотя у алкашей память никудышная, мог запомнить кое-какие приметы. Я не трогал бы его, если бы ты не надумал плыть на «Ямахе» на тот пляж. Так совпало, что в это время, когда ты пришел ко мне за «Ямахой», где-то за пляжем железнодорожников гонял на водном мотоцикле Леша. Я понадеялся, что он тормознет тебя на полпути под каким-нибудь предлогом, но Леша скоро вернулся и сказал, что не смог тебя задержать и ты благополучно причалил к пляжу хиппарей… Собственно, грех мой невелик: алкоголики и так пьют всякую дрянь — то денатурат, то тормозную жидкость. А я напоил его отборным метиловым спиртом с небольшим добавлением бензина.

— Меня от него тошнит, — сказала мне Анна.

— А это оттого, девушка, — спокойно ответил Моргун, — что вы чувствуете мою правоту. Baшегo друга предупреждали не раз: не суйся в это дело. Не полез бы — не было бы такого количества невинно убиенных.

— Если ты говоришь, что я не представлял для вас опасности, то зачем вы приказали Лепетихе убить меня? — спросил я.

— Лепетиха — это тот зеленый, начинающий мокрушник с вечно глупым выражением на лице? — уточнил Моргун. — Я не имел к нему никакого отношения. Это уже инициатива Витька Гурули. Ты попытался припереть его к стене со своим счетом в двадцать пять тысяч баксов, а Витек настолько жаден, что убьет человека за один доллар. Из-за своей жадности он и самого дешевого киллера где-то откопал. К тому же он трус — побоялся звонить киллеру из своего ялтинского дома и попросил сделать это Татьяну Сысоеву. Татьяна, дура, согласилась и чуть было не засыпала наш филиал. К счастью, ты ошибся, когда принял Сысоеву за Милосердову и выдал себя за ее брата. Сысоева, мне рассказывали, ловко подыграла, а потом сдала тебя ментам… Если говорить о Гурули, то он вечная гиена, потому что всегда питался объедками. Я, как и ты, его на дух не переношу. Но у него мощный козырь — он знает фамилии шишек из числа крымского руководства, которые прокручивали в «Милосердии» бюджетные бабки и имели с них бешеный навар. Менты потому не могут упрятать его за решетку. И тебя, собственно, тоже потому выпустили, что дело прикрыли.

— Ты говоришь, что Гурули жадный. Но он, между прочим, выплатил мне все баксы по фиктивному счету.

Моргун рассмеялся.

— Эх, дружок, наивный ты человек! Все тридцать тысяч — фальшивые. Но Гурули понадеялся, что поздно вечером и в пьяном виде ты этого не заметишь. Так оно и вышло. Кроме того, эта гиена без согласования с Пиковым взорвала «Ассоль», чтобы убрать тебя и сделать себе имидж мученика и борца за права вкладчиков. Но возмещать ущерб Пикову пока не собирается. Все надеется снять с новых вкладчиков богатый урожай… Ни хрена у него не выйдет. Жаль яхту!

— Эта гиена, между прочим, в одной компании с тобой, — напомнил я.

— Увы увы! — развел Моргун руками.

Он встал, улыбнулся своей улыбкой, когда глаза превращаются в щелочки, а усы растягиваются во всю ширину лица, и уже другим, грустным и усталым, голосом добавил:

— Договорить нам, наверное, уже не удастся. Хотя скорее всего договорим на том свете.

Он повернулся и пошел к выходу. Два боевика, стоящие рядом с дверью, взяли автоматы. на изготовку. Дверь открылась, и в зал вошел Нефедов.

57

— Стоять! — сказал ему Моргун. — Руки за голову!

Он подошел к Нефедову вплотную и стал ощупывать его с ног до головы. Нефедов поворачивался по его команде то спиной, то боком, пока наконец не увидел нас. Он ничего не сказал, но в его взгляде было достаточно крепких выражений в мой адрес.

— Можете опустить руки, —сказал Моргун, закончив обыск и просматривая удостоверение личности, которое он нашел в кармане плаща Нефедова.

В зал выкатился Милосердов. Он, должно быть, очень хотел казаться целенаправленной и решительной личностью. Быстро подошел к Нефедову, остановился в трех шагах от него.

— Значит, так, — сказал Милосердов. —Разговор наш будет коротким и, надеюсь, плодотворным. Два миллиона долларов наличными, автобус с пятью полными канистрами бензина и средствами связи и готовый к вылету самолет с экипажем в аэропорту Внуково.

— Доллары мы сумеем доставить вам уже к утру, а автобус… — начал Нефедов.

Но Милосердое не дал ему договорить:

— Не к утру, а немедленно, в течение часа! И не надо говорить мне, что в Москве все банки ночью закрыты.

— Хорошо, — ответил Нефедов. — С долларами я постараюсь решить вопрос как можно быстрее. Сложнее будет с самолетом. Проблема в том, что сейчас нелетная погода.

— Меня это не останавливает. Я разрешаю экипажу взять с собой парашюты. Если самолет из-за дождя начнет падать, я позволю летчикам покинуть борт.

— Но вы должны понимать, что подготовка самолета к вылету потребует некоторого времени.

— Я это понимаю. Экипаж будет готовиться к вылету, сидя в своих креслах, а техники должны все подготовить до нашего прибытия. Снимайте с рейса любой готовый к вылету самолет… Господин Нефедов! Давайте заканчивать излишне затянувшийся разговор. Жизнь этих людей, — он кивнул на строй, — зависит только от того, насколько точно вы выполните наши требования. Не советую вам идти напролом и проливать кровь невинных людей. История не простит вам грубости. Будьте умнее, отпустите нас вместе с самолетом восвояси!.. Все! — подытожил Милосердое. — Мы с вами прощаемся. Все остальные разговоры — только по телефону, а потом — по рации.

— Секундочку! — поднял руку Нефедов. — Чтобы сдвинуть с мертвой точки ситуацию, я предлагаю вам сделать первый шаг.

— Я должен сделать первый шаг? Я ставлю условия и должен делать первый шаг?

— Но я не могу прямо сейчас, сию же минуту выложить перед вами деньги! Чтобы банк выдал нам такую сумму, банкиры должны видеть, что имеют дело не с сумасшедшими фанатиками. Отпустите хотя бы половину заложников, и я обещаю вам, что через час вы получите два миллиона долларов.

— Что?! Половину? Вы наивный человек, Нефедов! С вами невозможно вести переговоры. Я требую, чтобы к нам пришел более влиятельный и деловой человек, чем вы.

Он повернулся и пошел к красной двери, боевики наставили в грудь Нефедову стволы автоматов. Нефедов вдруг крикнул:

— Милосердое! Я согласен сделать первый шаг.

Тот обернулся, но не подошел.

— Конкретнее.

— Я немедленно передаю вам один миллион долларов взамен двух заложников.

Я понял, кого имел в виду Нефедов. Анна взглянула на меня, я — на нее.

Милосердое сделал шаг к Нефедову,

— Сначала деньги, потом заложники.

— Но…

— Никаких «но»! Или вы принимаете мои условия, или нет.

— Я принимаю ваши условия.

— Мы никогда с ним не расплатимся за эту милость, — шепнул я Анне.

— Пригласим его на нашу свадьбу, — ответила Анна, — и он простит нам этот долг.

— Нам еще за утопленную «Ямаху» как-то рассчитаться надо, — некстати вспомнил я.

— Несите деньги, — сказал Милосердое таким тоном, словно речь шла о какой-нибудь сотне рублей. — Перед входом в банк остановитесь, вытряхнете содержимое мешка или чемодана — не знаю, какая у вас будет тара, — на асфальт. Потом я скажу, что делать.

— Хорошо, — ответил Нефедов.

Как он сейчас был непохож на того сильного и уверенного в себе Валеру Нефедова, с которым мы вчера пили водку за одним столом!

Нефедов вышел и вернулся к дверям банка спустя всего минут пять или семь. Боевики снова встали по обе стороны от дверей, взяв автоматы на изготовку.

— Свет! — крикнул Милосердое.

В зале стало темно. Моргун взял за ворот куртки парня-заложника и подтолкнул к окну:

— Сдвигай штору!

Парень взялся за ткань. Милосердое, стараясь не попадать в луч света, из-под его руки стал всматриваться через щель жалюзи.

— Скажи, пусть вываливает деньги на асфальт. Да только на сухое место!

— Высыпай! — крикнул Моргун, подойдя к двери, но не выглядывая из-за нее.

Милосердое приседал, наклонял голову вправо, влево, чтобы было лучше видно.

— Скажи, пусть все соберет, возьмет мешок в зубы и зайдет с поднятыми руками.

— Эй! Полковник! — позвал Моргун. — Мешок в зубы, руки вверх и дуй сюда!

Вспыхнул свет. Секач раскрыл перед Нефедовым дверь. Тот вошел, разжал зубы. Мешок упал у его ног. Моргун поднял его, улыбаясь и не сводя глаз с Нефедова, раскрыл, заглянул внутрь и подошел к Милосердову.

— Порядок, шеф!

— Пересчитай! — приказал Милосердое и пробежал взглядом по строю заложников. — Эй, кучерявый! — позвал он парня, который все еще стоял у окна и держал штору. — Иди ко мне, сынок! Твой будущий президент дарит тебе свободу.

Он снова повел глазами и остановился на толстушке в спортивных брюках.

— Нет, — сказал Нефедов. — Так не пойдет. Я сам выберу людей, которые выйдут отсюда первыми.

— Ну как же так! — вдруг громко заголосил парень, в глазах которого только что полыхало пламя неописуемого счастья. Прижимая руки к груди, он пошел на Нефедова: — Как же так, дяденька! Меня же первого выбрали! Заберите меня, пожалуйста! Очень вас прошу! Меня друзья заждались уже! Мне очень надо!

— Возьмите меня! — подключилась толстушка, каким-то чутьем уловившая взгляд Милосердова. — Ой, заберите, Христом Богом молю! Трое детей в Жмеринке остались! И на что я, дура такая, сунулась сюда эти доллары проклятые менять! Заберите всех святых ради!..

— Молчать! — закричал Секач на толстушку и толкнул парня прикладом в грудь. — На место, я сказал! Морды повернуть к окну! Не шевелиться!

Толстушка, отличающаяся повышенной исполнительностью, мигом вернулась на свое место. Парень, приседая, словно ноги перестали его держать, начал всхлипывать, сжал кулаки и вдруг сильно ударил себя по лицу.

— Меня же первым выбрали! — плача, кричал он. — Меня первым должны отпустить… Сволочи! И здесь кто-то без очереди лезет! Везде номенклатура поганая!

Он сидел на корточках, плечи его вздрагивали. Все смотрели на него.

— Ну, что будем делать? — растягивая пухлые губки в улыбке, спросил Милосердое у Нефедова. — Юноша требует справедливости.

— Я выполнил ваше требование и принес деньги? — спросил Нефедов.

— Безусловно!

— Значит, теперь моя очередь ставить условия.

— Молодой человек! — обратился Милосердов к парню. — Бог свидетель — моя совесть чиста. Господин полковник не желает брать вас с собой на волю.

— Сволочи! — рыдал парень. — Все сволочи продажные!

— Я беру тех двоих, — сказал Нефедов и кивнул на нас с Анной.

Милосердое поднял глаза, оценивающе посмотрел на меня, потом — снизу вверх — на Анну и скомандовал:

— Эй вы! На улицу — шагом марш!

Вдруг Моргун, стоявший все это время за спиной шефа, шагнул вперед и отрицательно покачал головой.

— Только бабу! Милосердое вскинул брови.

— Почему так? Есть причины?

Моргун склонился над ухом шефа и что-то ему шепнул.

— А-а-а! — протянул Милосердов. — Так это и есть тот самый частный детектив? Нет, детектива в последнюю очередь!.. Выпускаем бабу и кучерявого.

Парень, услышав про помилование, отнял руки от лица, выпрямился и кинулся к двери, распахнул ее, но на пороге споткнулся и растянулся на мраморном полу во всю длину. Секач и еще двое боевиков заржали.

— Не ушибся, спринтер?

Парень вскочил, открыл головой вторую дверь и пулей вылетел на улицу, падая на руки омоновцев.

— Эй, мадам! — позвал Секач. — Поторопитесь, а то мы передумаем.

Я опустил ей на спину руку.

— Иди, Анна!

— Без него я не пойду, — неожиданно спокойно и твердо ответила Анна.

— Только без капризов, — сквозь зубы произнес я. — Прошу тебя, не устраивай здесь сцен.

Уходи немедленно!

— Вы нарушили мое условие, — сказал Нефедов Милосердову. — Я требовал отпустить этих двоих!

— Какое условие? — заморгал глазками Милосердов. — Вы просили освободить двух человек. Одного я уже освободил, а вторая сопротивляется. Ей здесь больше нравится, наверное. А конкретные личности, полковник, мы с вами не оговаривали.

— Анна! — шептал я и подталкивал ее в спину. — Уходи отсюда к чертовой матери! Я тебя умоляю! Ради нашей любви! Ради меня — уйди отсюда!

— Мы выйдем отсюда вдвоем! — громко сказала Анна. — Бесполезно меня уговаривать.

— Давайте я пойду вместо нее? — снова оживилась толстушка, повернув голову. — Господа, отпустите меня Христа ради!

— Может быть, вам помочь? — Секач стал приближаться к нам с шутовскими ужимками. — Или вынести на ручках?

— Пошел вон, — ответил я ему.

— Шеф! — возмутился Секач. — А они хамят!

— Вы позволите мне поговорить с ними? — спросил Нефедов у Милосердова.

— Полминуты. Леша, который все это время охранял вход в красную комнату, приблизился к Милосердову и сказал:

— Шеф, этих двоих надо отпустить. Это будет ваш сильный ход…

Нефедов подошел к нам.

— Вот что, друзья, — взволнованно прошептал он. — Влипли вы очень серьезно. Ни самолета, ни автобуса никто Милосердову не даст. Омоновцы настроены очень решительно. Сейчас начнется такая рубка, что здесь вряд ли кто живым останется. Анна, сейчас ты выйдешь со мной, а Кирилла я постараюсь обменять на наркотики. Это тоже валюта, и у террористов она хорошо идет…

— Нет, — перебила его Анна. — Без Кирилла я отсюда не выйду.

— Ну вот что! — теряя терпение, произнес я. — Хватит здесь разыгрывать партизанку! Хватит впадать в детство! Не тот случай, Анна! Прекрати этот идиотский спектакль патриотов! Выметайся, и чтобы я тебя здесь не видел!

Я кинул взгляд на Нефедова. Он понял меня: схватил Анну за руку и потянул за собой. Анна вдруг замахнулась сумочкой и ударила Нефедова по голове.

— Отцепись! Отпусти меня! Я ненавижу тебя! Не смей прикасаться ко мне!..

Она вырвалась, подбежала ко мне, сверкнула глазами, полными гнева.

— Что скрипишь зубами, предатель! — произнесла она. — На что ты меня толкаешь? А на моем месте ты поступил бы так же? Ты бы меня бросил, да?!

— Да! — закричал я. — Да! Ни видеть, ни слышать тебя не хочу! Убирайся!

Нефедов подошел к Милосердову.

— За него я принесу наркотики. Постараюсь добыть и оружие… Отпусти его, — добавил он тише, с мольбой. — Отпусти обоих, Милосердое, не бери грех на душу…

— Надо отпустить, шеф, — с другой стороны снова стал просить Леша.

— Полковник, вы не деловой человек! — хмыкнул Милосердое. — Какие наркотики? За кого вы нас принимаете? Я политик, за мной идет народ! А вы — наркотики…

— Да чо с ней церемониться! — вдруг сорвался с места Секач, быстро подошел к Анне и схватил ее за волосы. — На улицу, сука!

Он пригнул ее голову и толкнул к двери. Анна устояла на ногах, развернула левое плечо и сильно замахнулась. Мы ударили Секача почти одновременно: Анна залепила ему звонкую пощечину, а я, задней мыслью понимая, что мы подписываем себе смертный приговор, со стоном наслаждения заехал ему кулаком в подбородок. Секач рухнул на кассовую стойку, и вслед за этим события понеслись со страшной скоростью. Оглушительно застучала автоматная очередь, погас свет, раздался обвальный грохот бьющегося стекла, истошно завизжали женщины.

— На пол! — диким голосом кричал Нефедов. — Все на пол!

Рядом трещала стойка, раздавались выстрелы, короткие вспышки вырывали из темноты силуэты людей с оружием, над полом потянуло холодным сквозняком. Я лежал сверху Анны, прикрывая ее собой. Под чьей-то подошвой хрустнули осколки стекла. За стойкой страшным голосом кричал человек, ругался матом и умолял добить. Несколько человек позади нас выбивали прикладами остатки стекол в оконных рамах и срывали жалюзи. С улицы ударили мощные прожекторы, заливая зал молочно-белым светом. Я видел только полусогнутые фигуры омоновцев и лежащих на полу людей. Над ними плоскими струями покачивался дым.

Выстрелы затихли. Я оперся руками о холодный пол, усыпанный битым стеклом, дернул головой, стряхивая застрявшие в волосах осколки, провел ладонью по голове Анны.

— Нет, зря мы не пошли на «Евгения Онегина», — пробормотал я. — Президентская ложа, коньяк… Анюта, ты как?

— Дайте свет! — скомандовал кто-то.

Под потолком вспыхнули уцелевшие светильники. Я щурился, кашлял. Едкий дым сдавливал горло. У входа, прижимая коленом к полу Милосердова, стоял Леша Малыгин. Он завел обе руки Германа за спину и защелкнул на них наручники. Нефедов, морщась от боли, подошел к Малыгину, обнял одной рукой и кивнул на улицу:

— Иди, теперь без тебя разберемся.

— Анна, — позвал я. Она лежала на холодном полу лицом вниз. Я взял ее за плечи и приподнял. Волосы закрыли ей лицо. Тогда я сел на пол и положил ее голову к себе на колени. — Ну все, хватит, — сказал я. — Пошутили и хватит.

— Второй этаж блокирован? — спросил Леша у Нефедова. Тот кивнул. Правой рукой он поддерживал левую. На рукаве, выше локтя, проступило темное пятно.

— Иди, — повторил Нефедов. Леша отрицательно покачал головой.

— Нет, я останусь до конца.

Он посмотрел на нас с Анной, и лицо его помертвело.

— Анна, — шепнул я, убирая волосы с ее лица. — Анютка, милая, что с тобой случилось?

Глаза ее были открыты. В уголке губ алела капелька крови.

Леша подошел к нам. Под его ногами хрустело стекло.

— Так ты, оказывается, мент? — спросил я равнодушно.

— Что с ней?

— Не знаю, — ответил я. — Молчит.

Леща присел рядом, взял руку Анны, держал ее долго, глядя на кусочки стекла, выпачканные в чьей-то крови. Потом опустил руку на пол.

— Пульса нет, — произнес он.

— Это ерунда, — ответил я. — Пульс не всегда можно прощупать. Она дышит.

— Она умерла, — сказал Леша.

— Сам ты умер, дурак! — выкрикнул я не своим голосом, исковерканным спазмой. Что-то сдавило горло так сильно, что потемнело в глазах, и я часто сглатывал, откашливался, но вместо кашля получался стон. — Послушай, Лешик, сколько у тебя масок, кто ты вообще такой? Может, Фантомас?

Леша выпрямился. Его качнуло, и он ухватился за расщепленную стойку. Омоновцы выводили оставшихся в живых боевиков. Германа Милосердова подняли на ноги два человека в штатском и повели к машине, которая задним ходом подъезжала к разбитым дверям.

Нефедов, опустив раненую руку в карман плаща, ходил по залу и часто затягивался сигаретой. Какой-то мужчина в кожанке. подскочил к нему и, показывая на улицу, сказал:

— Там пресса, Валерий Константинович. Просят разрешения пройти в зал.

— Кто?! Пресса?!. К черту прессу! — вдруг необыкновенно зло крикнул Нефедов. — Гони их отсюда к чертовой матери!

— А телевидение?

— Всех! Даю минуту на то, чтобы очистили улицу, иначе их вышвырнет отсюда ОМОН.

— Есть. Так и передам, — ответил с поклоном человек в кожанке.

Нефедов не подходил к нам. Он даже не смотрел в нашу сторону. Я гладил Анну по голове. Ее волосы струились между моими пальцами. С прерывистым воем, словно захлебываясь от долгого бега, к оконному проему подкатила машина «Скорой помощи». Выскочили люди в белом, распахнули створки задней двери, вытащили носилки и по стеклам, по гильзам вбежали в зал.

— Мамочка, родненькая, никогда больше сюда не приеду. Никогда, прости Господи, — бормотала толстушка. Подбородок ее мелко дрожал, тушь на ресницах расплылась от слез, и половина лица была в черных пятнах.

Люди в белом опустили носилки рядом с нами. Один из них взял Анну за руку, как это делал минутой раньше Леша, а второй приподнял ей веко.

— Надо поторопиться, — сказал врач. — Можем опоздать.

Я сам перенес Анну на носилки. Хотел пройти вслед за врачами к машине «Скорой помощи», но меня оттолкнул от машины омоновец и приставил ствол автомата к моей груди. Я встал в проеме разбитого окна и, провожая взглядом белую машину с красным крестом на борту, много, очень много раз произнес имя Господа.

Привалившись к стойке, спиной ко мне стоял Леша. Он смотрел на красную дверь. Оттуда выводили людей. Гурули вели под руки двое крепких парней. Его не стали подводить к дверям и вывели через оконный проем. Мне показалось, что Гурули мельком взглянул на меня и усмехнулся.

Роза прошелестела плащом рядом с Нефедовым, остановилась на секунду и гневно сообщила ему:

— Я этого так не оставлю! У меня есть кому пожаловаться на этот беспредел!

Моргуна, накрытого простыней с головой, вынесли на носилках.

Затем по залу прошла невысокая молодая женщина в ярко-красном костюме. Казалось, что она идет сама по себе, а двое конвоиров сзади нее — всего лишь случайные прохожие. Стук ее каблуков эхом метался под высоким потолком. Она шла медленно, легко выбрасывая ноги вперед, словно гуляла по осеннему парку и поддевала туфлями опавшие листья. Это была Эльвира Милосердова. Она остановилась рядом с Лешей, подняла на него глаза, улыбнулась ему. — А-а, касатик! — ласково произнесла она. — Так ты, выходит, мент поганый? Поздравляю. Ты многого достиг. За решетку, можно считать, меня упрятал. — Она вздохнула. Лицо ее брезгливо скривилось. — А вот любви моей ты так и не добился. Не по силам оказалось. Но зато теперь отведешь душу, побалуешь больное самолюбие. Не себе — так никому, да?

Она сплюнула ему под ноги и вышла на улицу.

Я не видел лица Леши и не понял, что с ним произошло, но к нему вдруг близко подошел Нефедов и сухо сказал:

— Прекрати, майор. Возьми себя в руки! А потом я спал или, может быть, просто сидел без сознания, привалившись спиной к стойке, и мне казалось, что Анна по-прежнему лежит на моих коленях, а я глажу ее волосы; одна сережка из ее левого уха потерялась, в розовой мочке осталась лишь едва заметная дырочка. Я будто бы коснулся ее пальцем. Больно было прокалывать, думал я, но она наверняка терпела и виду не подавала. Анна умела терпеть боль…

Когда открыл глаза, никого рядом со мной не было, лишь блестели осколки на мраморном полу да чернели капли крови, похожие на засохшие лепестки карликовой розы.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Точку поставила пуля. Анна была беременна, и кусочек свинца калибра 5, 45, попавший ей в живот, убил нашего неродившегося ребенка.

Семь дней я провел под окнами реанимационного отделения клиники Склифосовского — внутрь меня не пускали. На восьмой день Анна открыла глаза и шепотом спросила у дежурного врача, жив ли Кирилл Вацура. Врач ничего не знал обо мне и пообещал выяснить этот вопрос. Анна решила, что я убит, стиснула зубы, сдерживая стон, и дернула обеими руками, вырывая из вен иглы капельниц.

После этого мне разрешили войти к ней. Анна крепко сжала мою руку и не отпускала до тех пор, пока меня не выставили за двери.

Она возвращалась к жизни очень медленно. Когда ее выписали, была настолько слаба, что не могла подниматься по лестнице, и я носил ее на руках.

В первых числах ноября, когда Москву завалило мокрым снегом, мы с Анной улетели в Крым.

Нефедову по ранению дали отпуск, и он приехал к нам. Рассказывал, что Малыгину присвоили подполковника и наградили каким-то орденом. Он просил меня ни в чем не винить Лешу. Да я, собственно, ни в чем и не винил. Но дружбы у нас с ним больше не получилось.

Перед отъездом Валера сюрпризом преподнес нам несколько документов. Через своего адвоката он выбил для нас с Анной крупные денежные компенсации за моральный, материальный и физический урон. Через две недели с арестованного счета «Милосердия» на мое имя поступила такая впечатляющая сумма, что мы с Анной тотчас принялись строить на дачном участке новый дом. Анна сама выбрала проект и доработала его с учетом своей приверженности средневековому стилю.

В конце января строительная бригада возвела стены, которые были миниатюрной копией бастионов Генуэзской крепости, и заложила фундамент дома.

Весной мы отпраздновали новоселье. Из огромного полукруглого окна нашей спальни открывается прекрасный вид на Портовую башню, мощное тело Крепостной горы и, конечно, на море, которое жестоко испытало нас и наши чувства и связало на всю жизнь.

Дикий остров из окон нашего дома не виден даже в ясную погоду.

Content

Андрей Дышев
Закон волка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

ПОСЛЕСЛОВИЕ